«ИСКАТЕЛЬ» — советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах — литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года — независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах — ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
1.0 — создание файла — mefysto, 2026 г.,
создано из файла PDF/DJVu
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
Соответствует бумажной книге
© «Книги «Искателя»
ВЫСШАЯ МЕРА
КОНСУЛ И КАРМА
ОЗЕРО ГОЛУБЫХ УНИТАЗОВ
— …Рассмотрев все материалы данного дела, чрезвычайная коллегия Право-суда Федерации постановила: признать подсудимого Яна Марию Горовитца виновным по следующим статьям Единого кодекса — 217-й, «незаконное вторжение в частную собственность», 349-й, «создание угрозы жизни гражданину Федерации», и 352-й, «покушение на убийство первой степени». Подсудимый приговаривается…
Эффектная пауза.
Напряжение в зале суда достигло предела. Время застыло вместе с молотком секретаря. Ни единого движения и почти полная тишина, словно все одновременно затаили дыхание. Лишь чуть слышно гудят кондиционеры.
— …к высшей мере наказания! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Управлению наказаний привести приговор в исполнение в течение девяноста шести часов.
Бум!
— Дело закрыто.
Молоток все-таки упал, заставив вздрогнуть почти всех. И вместе с ним рухнул на скамью осужденный — теперь уже не подсудимый, а осужденный, — закрыл лицо руками и что-то невнятно забормотал. Многим в зале показалось — молился…
— Ну и что же вам от меня нужно?
— О, господин директор, ничего такого сверх… вы меня понимаете? Уже пять лет, как введен Единый кодекс, в свое время он подавался как самый гуманный. С тех пор к высшей мере приговаривали… дайте-ка посмотреть… — репортер сверился с записями, — девятнадцать раз. Дальнейшая судьба осужденных никому не известна: где они, что с ними, как выглядит место исполнения приговора? Этот ваш Изолятор… Граждане Федерации имеют право знать, вы не находите, господин директор? Зрители нашего канала будут удовлетворены, если вы просто…
— У вас, головизионщиков, все просто. Запаянные карточки «пресса», осветители, камеры, рыскающие из стороны в сторону… а потом в эфир выходит такой материал, что наверху за голову хватаются…
— Мы все понимаем, господин директор! И ни в коем случае не собираемся выпускать сырой материал, без вашего одобрения. Зато — представьте! — какой это будет наглядный пример для тех, кто уже сейчас готовится совершить подобное преступление! В случае с Горовитцем жертва выжила, а если в следующий раз реанимационная бригада просто не успеет? Что тогда? Подумайте, сколько жизней мы с вами можем спасти одной только получасовой передачей!
— Если вы мне скажете, что и слово «рейтинг» для вас и всего канала «Ай-Джи-Ви» ничего не значит, я тут же расплачусь от умиления! — Неприкрытый сарказм в голосе директора на мгновение сбил репортера с толку.
— Не буду спорить, — смущенно ответил он. — Это тоже немаловажно. Выходит, что интерес есть у всех — и у нашего канала, и у вас лично, и у всей системы правосудия Федерации.
— Ладно, я организую вашей команде просмотр… два-три человека, не больше. Вы сами, оператор, осветитель… Хватит? Или кто-то еще нужен?
Щедрое предложение воодушевило репортера. Он раз-улыбался:
— Что вы, троих более чем достаточно! Я вам так благодарен! И нам что, разрешат снимать прямо в Изоляторе? Это было бы просто великолепно!
— Нет. Изолятор потому так и называется: он
— Спасибо, господин директор. Спасибо. Даже не знаю, как вас благодарить!
— Будьте готовы дня через три. С вами свяжутся из моего секретариата. А сейчас — не смею больше задерживать. Рад был познакомиться.
В первые мгновения после того, как за спиной захлопнулся люк Изолятора и приглушенно зашипели с ТОЙ стороны сварочные иглы, Яном овладела апатия. Он бессильно сполз по стене на пол, потряс головой, словно пытаясь отогнать наваждение.
Ян все никак не мог заставить себя поверить: неужели — правда? Все оставшиеся двадцать, тридцать, сорок лет — сколько там ему отмерено? — предстоит провести вот в этих четырех стенах? В недоступном никому и ничему бункере глубоко под землей. Еще в камере Яну выдали, как того требует Кодекс, ознакомительный буклет — глубина залегания, общая площадь, жилая площадь, продуктивность воздухоочистительной системы в кубометрах — но он не вчитывался… Не до того было.
Щель за спиной в последний раз брызнула снопом синеватых искр и погасла. Все. Теперь он точно один. Он сам, осужденный Ян Горовитц, да роботы обслуги — вот и все обитатели Изолятора на многие годы вперед.
И зачем только он согласился! Сучий подонок Шифу подловил Яна в тот момент, когда у него начал ощущаться серьезный недостаток в деньгах, и предложил неплохо подзаработать. Да, Шифу многое знал о прошлом Яна. О членстве в Лиге частных эвтанаторов, о кое-каких очень конфиденциальных и не совсем законных уколах по просьбе пациентов, об этом проклятом увольнении, когда начбез клиники сопоставил график дежурств Яна и список неожиданно ушедших из жизни неизлечимо больных.
Работу Ян потерял, вылетел с «волчьим билетом» и к моменту появления Шифу готов был, в общем, на все. На том и попался. Наверняка люди Шифу специально выискивали такого, как Ян, теперь-то он понимал, но тогда ему польстило, что сам Тамаоки снизошел для беседы с простым кардиологом. Шифу бил без промаха. Ян согласился рискнуть и… пора уже признаться себе — проиграл. Впрочем, это как посмотреть. Пять-шесть лет назад за подобные дела можно было на все сто гарантировать газовый колпак с миндально-горьким запахом цианида. Сейчас ему, по крайней мере, оставили жизнь.
— Твою мать! — выкрикнул Ян в полный голос, вскочил на ноги. — Если из вас, скотов, сейчас за мной кто-нибудь смотрит — знайте: я убил эту провонявшую мочой мумию и убил бы его снова, ничуть не сожалея. И всех вас еще кинул! Вместо газовой камеры я получил эту бесплатную квартирку, жратву на всю жизнь и целую ораву суетящейся вокруг электронной падали! А? Что молчите? Как я вас обманул, а? Вас всех! Думаете, я скис? Да никогда!
Упреки канули в тишину. Никто не отозвался. Ян, набычившись, стоял посреди центральной комнаты.
— Имел я вашу Федерацию! — снова проорал Ян, задрав голову к потолку, где, по его мнению, находились скрытые микрофоны. — Подавитесь! А я пойду любоваться своей новой жилплощадью!
Ян неторопливо обошел Изолятор, пиная по пути снующих из паза в паз юрких уборщиков. Попасть, правда, ни разу не удалось, но на душе полегчало.
Жилых комнат две. Кабинет с уютным креслом, в которое так и хочется завалиться с книгой, спальня, большую часть которой занимает гигантская кровать-аэродром, небольшая кухонька — едва хватило места для двух шкафов — сушильного с посудой и второго, доверху заставленного баночками всех цветов и размеров. В центре кухни — столик на одного, справа в нише расположились СВЧ-печка и кофеварка. Нет ни холодильника, ни духовки — оно и понятно: самому готовить почти не придется. И с посудой тоже, слава Богу, никаких проблем: вот он, надраенный до нестерпимого сверкания лючок с табличкой «Мойка».
Что еще? Примыкающая к кухне кладовка, забитая всяким барахлом, комнатка с душевой кабинкой, туалет… Вот и все доступное пространство. Милая квартирка. Да еще автоматикой напичкана по уши… Не хуже стандартного номера в каком-нибудь придорожном мотеле у федеральной трассы. Только вот окон нет.
Что ж… Годик-другой здесь проторчать можно, на стенку, конечно, полезешь от скуки, но можно. А там, глядишь, и Шифу исполнит свое обещание. Если исполнит…
Та дура с «Актуал ньюс» все тыкала в него микрофоном, пытаясь выяснить, кому же он молился — Христу, Аллаху, Иегове?.. Хрен с два! Ян костерил проклятого подонка Шифу, Тамаоки-младшего. Ублюдок! Наобещал с три короба! «Я пущу в ход все свои связи, и больше трех лет кондиционного сна тебе не дадут…» Ему почему-то очень нужно было, чтобы Ян попался. Хотя понятно, конечно. Если бы нашли труп его папаши с саботированной системой поддержания жизни, то на кого подумали бы в первую очередь? Тамаоки-старший уже давно делал под себя, правая половина тела была парализована, да и левая подчинялась с трудом, но упрямый овощ все никак не хотел на тот свет, оставаясь номинальным главой «Тамаоки индастриз».
Шифу, уже тринадцать лет болтающемуся в младших партнерах, хотелось большего: ни много ни мало — подгрести под себя всю гигантскую империю Тамаоки. Давно хотелось. И наконец он решился помочь старику. Не лично, понятно. А с помощью вышедшего в тираж кардиолога.
Он был очень красноречив, пытаясь убедить Яна. От волнения сквозь вычурный йельский говор начал пробивать японский акцент:
— Йана-сан, поймите, если вас застанут около моего папаши, то все выйдет очень удачно. Поднимут вашу биографию, быстренько вытащат на свет контакты с Лигой, плюс громкое увольнение из клиники, все эти неожиданные смерти в вашем отделении… Следствие будет коротким. Вас запишут в ряды полоумных борцов с запретом на эвтаназию, решат, что вы перешли от призывов к делу и что мой драгоценный предок — лишь последнее звено в цепочке смертельных инъекций… как это называется? А! «Укол милосердия». На меня не падет и тени подозрения, а вас мы вытащим.
Много нулей в чеке и красноречие Шифу сделали свое дело: Ян поверил.
Выходит, зря? Высшую меру не хотите, мистер Горовитц? Он застонал от мысли, что Шифу сейчас там, на свободе, спокойно живет, пожимает руки, посещает светские рауты, разъезжает везде в этой своей шикарной спортивной «Ибаяси». Собака, проклятая узкоглазая собака! Купил же, как мальчишку! За пачку леденцов!
С ожесточением пнув ни в чем не повинный стол, Ян вернулся в кабинет. Плюхнулся в кресло, взял со стола какой-то глянцевый еженедельник, пролистал бездумно. Снова всплыл в памяти суд, последние мгновения перед приговором. Он тогда так перепугался, что успокоился, когда услышал вердикт суда, — отлегло. Худшие подозрения подтвердились. Но они с Шифу обдумали и этот вариант. Ян тогда спросил его: уверен ли уважаемый Шифу в своих силах? А если федералы все-таки решат одарить незаконного эвтанатора по полной программе? Чтобы запугать остальных. Что тогда? Как быть ему, Яну, если судья впаяет Изолятор?
— Изолятор? — переспросил Тамаоки-младший, на мгновение задумался. — Не стоит волноваться. Высшую меру присуждают очень редко, и у вас, Йана-сан, почти нет шансов поселиться под землей. — Шифу широко улыбнулся, приглашая разделить шутку. Ян ответил кислой гримасой. — А если такое случится… поверьте, я найду способ справиться и с этой проблемой. Когда за моей спиной будет вся мощь и деньги «Тамаоки индастриз», я смогу менять законы по своему усмотрению. Или вы думаете, что у меня не хватит средств развернуть в прессе шумиху против Единого кодекса и через год-два свалить его?
Так что Яну оставалось только надеяться. И молчать. Недвусмысленные намеки от Шифу адвокат передал ему еще при первой встрече. Держи, мол, язык за зубами, и все будет хорошо. А если проболтаешься — что ж, подсудимые, бывает, лезут в петлю за день до приговора. От страха и неопределенности. Или от раскаяния. А ему, Шифу, совсем бы этого не хотелось.
Осторожный Тамаоки, понятное дело, сам на процессе не появился — не хотел привлекать внимание. Но тюремная обслуга относилась к Яну со всем возможным почтением: кормили его отдельно, по специальному рациону и даже установили в камере головизор. За всем этим ощущалась некая незримая, но несомненно могущественная рука.
Что ж, может, она и сюда дотянется? Кто знает…
Только бы подействовал препарат. Прибывшие с федералами медики откачали старика, снова подключили к системе, не заметив изменившегося состава крови. Месяц, максимум два изношенное старое сердце еще сможет сопротивляться, не больше… Если, конечно, все правильно рассчитано…
Ян встряхнулся — от этих бесконечных причитаний и надежд свихнуться можно! Расслабься, парень! Вдохни глубже!
Не сразу и не с первых минут, но, к своему удивлению, Ян понемногу успокоился. Им овладела даже какая-то апатия.
Первый день в Изоляторе набирал обороты, и он даже находил некое извращенное удовольствие в том, чтобы подчиняться распланированной роботами программе. Он со вкусом пообедал — оладьи с манговым джемом были очень ничего, Ян даже облизал ложку, как в детстве. Потом завалился на кровать и решил посмотреть головизор, но многие программы оказались почему-то недоступны. Спорт, путешествия, научно-популярные фильмы — вот и весь выбор. Смотреть на цепочку альпинистов, с маниакальным упорством ползущих вверх по склону горы, не хотелось. Ян переключил канал, потом еще и еще.
Морской курорт, футбол, марсианские экспедиции, проповедь, снова футбол, стадо китов, вулканы… Каждый раз откуда-то изнутри его неотступно колола маленькими иголочками до дрожи отвратительная мысль: «Парень, ты же ничего из этого больше не увидишь! Никогда! Не посидишь на трибунах «Олимпик-арены», не придешь в церковь, не кинешь доску в прибой Вайкики, не купишь в киоске «Нэйшнл Джиографик», чтобы полюбоваться на тех же китов…»
Жаль до смерти, до слез… Впрочем, «Нэйшнл» есть на столе, в кабинете. Полистать? Да, наверное, у него теперь вся жизнь будет состоять из таких вот мелких выборов — сходить за книгой или лучше подремать в кресле? Поначалу остатки воли еще смогут брать вверх, а потом… Что будет потом? Не станет ли он таким же овощем, как Тамаоки-старший, и суетливые роботы будут методично обмывать его, аккуратно сдирая струпья и смазывая пролежни?
Его передернуло. Ян вскочил, чуть ли не бегом бросился в кабинет.
Толстенные журналы и кипа газет громоздились на столе живописной грудой. И опять — «Нэйшнл», «Обсервер», «Сайентификал ньюс»… Никакого «Плэйбоя», никакого «Жи-Кью», ничего. Ян вяло пролистал страницы, отложил, взял следующий. Понемногу увлекся, вчитался. Уютно тикали напольные часы, стилизованные под старинную башенку. Ян даже принялся разгадывать кроссворд в третьем по счету журнале. Ну-ка… Самец крупного парнокопытного травоядного.
Ян торопливо пошарил по столу в поисках ручки, выискивая глазами следующее слово. Им овладел азарт. Где же она, черт? Он точно помнил, как во время первого своего обхода обнаружил прозрачный гелевый цилиндрик, даже повертел его в руках. Может, машинально сунул в карман? Клептомания проснулась? Ян похлопал себя по бокам, по груди — ничего. Он отложил журнал, встал, переворошил всю стопку, обыскал ящики стола, даже сходил на кухню и посмотрел там. Ручка пропала. Что за ерунда? Ян вернулся в кресло, водрузил ноги на стол и лениво перебирал события сегодняшнего дня, пытаясь вспомнить, куда же он, дьявол разрази, запихнул эту проклятую ручку!
Он, наверное, долго бы еще ломал голову над этой проблемой, но ровно в десять мелодично пискнул звонок к ужину. Роботы успели сервировать стол до его прихода, и Яну осталось только наслаждаться изоляторской кухней. На убой его здесь кормят, что ли?
Закончив с ужином, сытый и отяжелевший, он еле доплелся до кровати и об исчезнувшей ручке больше не вспоминал.
Ночь тоже пришла по расписанию. Роботы услужливо разобрали постель, приглушили свет ровно в одиннадцать, и Ян моментально провалился в сон, даже не успев раздеться.
Утром он проснулся на удивление бодрым, разве что бок побаливал — отлежал, похоже, в неудобной позе. У кровати верным сторожевым псом уже ждал уборщик, и стоило Яну встать, как робот в один присест стянул с постели скомканное белье и куда-то поволок. Ян восхитился:
— Ну, прямо как в лучших отелях! Смена белья каждый день, а?
Отыскав в душевой все, что нужно для утреннего туалета, Ян со вкусом побрился — крем и бритва оказались выше всяких похвал, — почистил зубы, привел себя в порядок. Может, через три-четыре месяца и настанет такое время, когда он махнет на себя рукой, перестанет бриться, плюнет на нечесаные космы, но пока ему хотелось чувствовать себя нормальным человеком.
По правде говоря, подобным пренебрежением к внешнему виду он признается самому себе, что никого уже больше не ждет, что смирился с Изолятором. И уже не верит, что когда-нибудь сиреневые искры снова проварят побуревшую от времени окалину на люке и на пороге появится Шифу с этой своей вечно улыбочкой до ушей…
Нет, пока еще рано терять надежду.
Освежившись, Ян прошел на кухню — завтрак давно уже ждал на столе. И как они все успевают, эти суетливые и неуклюжие с виду механические ублюдки?
Сок, круассаны и омлет с беконом — все свежее и чрезвычайно вкусное. А на десерт — баночка фруктового йогурта. Ян не очень любил молочные продукты, но йогурт оказался весьма и весьма… Одно неудобство — куда-то задевалась вчерашняя ложечка, может, роботы надраили ее так, что стерли до основания? Ни в сушилке, ни в столе пропажа так и не отыскалась, пришлось выковыривать йогурт вилкой. Ян изрядно перемазался, проткнул хрупкий стаканчик, но сама ситуация его немало позабавила. А увидев себя в зеркале, он вообще расхохотался во весь голос.
«Рожа у меня та еще! Кра-асавец! Интересно, что подумали феды, услышав мой смех? Вот забегали-то, небось: осужденный смеется! Каково? Свихнулся, наверное, бедняга! А ведь они не в состоянии даже представить себе, что всем этим можно наслаждаться!»
— Очень вкусно! — неожиданно для самого себя завопил Ян, повинуясь какому-то внутреннему порыву. — Эй там, наверху! Спасибо! А на обед хочу фаршированных омаров!
Динамики, если они были, снова промолчали. Но Ян и не ждал ответа. Он уже почти наслаждался своим заключением. Пока еще все это в новинку. Пока… Какой бы вкусной ни была еда, но если изо дня в день завтракать, обедать и ужинать одним и тем же набором блюд, быстро начнешь морщиться и воротить нос от одного только их вида. Кто знает, сколько еще омлетов он размажет о стену, сколько приевшихся до тошноты круассанов полетят в мусорное ведро?
Само собой, пока он завтракал, роботы успели перестелить постель. Ян прихватил из кабинета пачку журналов, сел на кровать, заложил за спину подушку, повозился, устраиваясь поудобнее… В первых двух дайджестах ничего интересного не нашлось, зато февральский «Сайентификал ньюс» напечатал любопытную подборку о новом дискретном клапане. Он был меньше и удобнее прежних; кроме того, при его установке стенкам сердечной мышцы наносился минимальный вред. Ян читал с интересом — что бы там ни писали в приговоре о «недопустимом для звания врача пренебрежении клятвой Гиппократа», сам он продолжал считать себя кардиологом.
Тема подавалась со знанием дела, Ян даже отвлекся от чтения на время, мысленно представил себе операцию по замене клапана, разобрал ее шаг за шагом. Получалось на удивление изящно. Вспомнились годы ординатуры, первые самостоятельные операции. Цепочка ассоциаций потянула за собой новые — узкая кушетка во время ночных дежурств, писк контрольных аппаратов, неистребимый сигаретный дым и привкус кофе во рту.
Выполняя данную Виоле клятву, Ян бросил курить года три назад, а вот кофе… Почему бы не выпить? Наверно, в Изоляторе найдется что-нибудь получше вакуумных сублиматов, пить которые можно, только зажав нос прищепкой и прикрыв глаза, чтоб не слезились.
Он прихватил с собой журнал, побрел на кухню. И ошеломленно замер на пороге. Кофеварки в нише не было.
«Может, у меня галлюцинации?» — немного испуганно подумал Ян. Он мог бы поклясться, что вот тут, прямо рядом с печкой, каких-нибудь полчаса назад, когда он завтракал, она и стояла! Ян набросился на первого попавшегося уборщика:
— Отвечай, железная крыса, куда дели кофеварку!
Попытался поддеть робота ногой, но промахнулся. Уборщик обиженно зажужжал, прошмыгнул под ножкой стола и скрылся в какой-то незаметной щели.
Ян в сердцах саданул кулаком по столу, отбил руку и затряс ею, пытаясь унять боль.
— Да что здесь, мать вашу, происходит!
Тишина.
Обозленный, Ян методично перерыл всю кухню, вышвыривая, не церемонясь, все из ящиков и шкафов прямо на пол. Ни кофеварки, ни даже каких-либо ее частей найти так и не удалось.
В конце концов Ян смолол зерна в допотопной ручной кофемолке, что нашлась в бездонном кухонном шкафу. Варить же густое коричневое месиво пришлось в микроволновке. Ян немного не рассчитал время, и часть напитка расплескалась, заляпав поддон печки неряшливыми кляксами.
И вкус, в общем, соответствовал — болотная жижа с запахом горелой резины. Ян гневно вылил мерзость в раковину, расколотил чашку о край и долго потом полоскал рот и отплевывался.
Новая пропажа обнаружилась к вечеру, за полчаса до ужина. В маленьком «обеденном» закутке кабинета пропал стул. Было два, а теперь остался всего один. Ян помнил хорошо, что стульев было два, еще в первый день, осматривая Изолятор, он сосчитал их и невесело улыбнулся: зачем? Можно подумать, что когда-нибудь он будет принимать здесь гостей.
А теперь стула не было.
Безумным взглядом Ян обвел комнату. Остальные вещи в кабинете вроде бы на месте. Или нет? Журналы на столе… Похоже, все. Стол, кресло, часы… СТОП!
Ладные такие часы, в виде старинной башни с зубцами и контрфорсами. Красивые. Тикают. Только вот на циферблате не хватает минутной стрелки! Часовая застыла около десяти — правильно скоро ужин, — а минутной не было! Просто не было — и все. Часы ходят, за темным стеклом корпуса мелькает туда-сюда маятник, а стрелка исчезла.
Юмор ситуации ускользал от Яна. Какая-то сволочь из федов, с ведома начальства или без — не важно, — тонко измывается над ним. Ручка и ложка, действительно, могли потеряться, кофеварку уволокли роботы — отремонтировать, например, или что-то еще… но стул, стрелка! Их исчезновение уж так просто не объяснить. Здесь явно поработал человек. Но не мог же он действовать беззвучно! В Изоляторе стоит такая тишина, да и места здесь не так уж и много, Ян обязательно услышал бы шум из любого, даже самого дальнего угла…
— Поганые шутки у вас, ребята! — крикнул Ян, как и раньше, в пустоту.
Есть он не стал. Выбрал в меню бутылку эрзац-виски, заглотнул разом почти полпинты и свалился без сил у самых дверей спальни. Что было потом, Ян не помнил.
Очнулся Ян с раскалывающейся от боли головой. Бутылка валялась рядом, горлышко было аккуратно заткнуто пробкой. Он с трудом, кряхтя и пошатываясь, поднялся на ноги и, держась за стены, поплелся в душевую.
В первый раз он прошел мимо и ничего не заметил, просто не обратил внимания. Руки спокойно ощупали гладкий пластик стены, и Ян двинулся дальше. Умываясь, он никак не мог отделаться от странного ощущения. Что-то было не так, очень не так… И лишь немного очухавшись и вывалившись в коридор, Ян понял в чем дело.
— Тво-ю ма-ать… — ошеломленно произнес он по слогам, упал на колени и замолотил кулаками по стене. Удары отзывались глухим эхом, словно за стеной ничего не было, кроме многометровой толщи земли, не было и не могло быть.
Но еще вчера на этом самом месте располагалась дверь в кладовую. А теперь она пропала, исчезла без следа. Вместе с самой кладовкой. Гладкий однородный пластик покрывал всю дальнюю стену коридора и не выглядел новым: потертый, кое-где потрескавшийся от времени, он не пах краской и клеем, не пузырился под ладонью… Впечатление было такое, словно он здесь с самого первого дня.
Ян с трудом смог заставить себя позавтракать. То и дело оборачивался, проверял — хоть это и было уже верхом идиотизма, — не появилась ли дверь? Нет, ничего не изменилось. Глухая стена, запакованная в бежевый пластик, и нет даже никакого намека на дверь.
Дальше стало еще хуже. Стоило Яну вернуться в кабинет, как в коридоре что-то негромко звякнуло. Замирая от вцепившегося в душу страха, Ян выглянул и заорал от ужаса и обреченности:
— А-А-А!!!
Теперь начисто срезало душевую комнатку. И опять на месте двери только глухая стена и ничего больше.
Наверное, с Яном случилась истерика. Следующие несколько часов кто-то милосердно вырезал у него из памяти. Остались только какие-то куски, обрывки. Вот он мечется по кухне, рушит на пол шкафы, переворачивает стол, вот бьется головой о стены — действительно, потом на затылке ему удалось нащупать несколько сгустков подсохшей крови и здоровенную шишку.
Он что-то орал. Ругался, крыл федов, суд и даже, наверное, «гребаного» Тамаоки…
— Ублюдки! Скоты! Твари! А-а-а!! Что вы делаете со мной?! Отвечайте! Люди вы или нет?!
В себя он пришел не скоро. Голова болела, костяшки пальцев содраны в кровь, на щеке — свежие порезы. Ян промыл рану, нашел на полу кухни в груде мусора и обломков аптечку, от души капнул йодом. Жгучая боль окончательно вернула его к реальности.
Пытаясь себя успокоить, Ян шептал:
— Ничего, ничего… Яна Горовитца без соли не съешь…
Душ убрали?! Ничего, переживу… Вода на кухне есть, из тазика помоюсь…
Теперь уже Ян твердо решил выследить шутника. Порция пшеничного эрзаца немного привела его в себя, хотя вкус у пойла не изменился — омерзительный до судорог. В сушильном шкафу Ян отыскал заботливо вычищенный кухонный нож. Будет чем пощекотать ребра ублюдку! Против такого аргумента не попрешь, и придется этому федеральному псу выложить как на духу, что за чертовщина здесь творится.
Ян уже представлял себе его: лощеного, чисто выбритого, с высокомерным выражением на лице, которое, конечно, тут же пропадет, стоит ему только почувствовать стальное жало под сердцем.
Нет уж! Поганые феды! Ян Горовитц не из тех, кого можно взять на испуг. Посмотрим еще, кто кого.
Чтобы не заснуть, Ян колол себя ножом в ладонь, а чтобы не дрожали от страха руки — то и дело прикладывался к бутылке. Слишком часто… Даже чересчур.
Проснулся он в холодном поту, словно от толчка, разлепил веки. Зря…
Лучше бы этого не видеть.
От комнаты уже почти ничего не осталось. Небольшой пятачок вокруг кровати — и все. А дальше — глухая, непроницаемая тьма, НИЧТО.
Ян моментально пришел в себя, зрачки расширились от изумления. Он пытался что-то сказать, но голос отказывался повиноваться. Тогда Ян вытащил из кармана вечный «зиппо», чиркнул колесиком. Дрожащий огонек осветил лишь белоснежную чистоту простыней, сантиметров двадцать пола, часть прикроватной тумбочки, словно бы утонувшей в беспросветной чернильной жиже. Ян вскрикнул, зажигалка выпала из ослабевшей руки и погасла.
Тьма приблизилась.
Показалось? Или… правда. Нет, точно! Она надвигается… Все ближе, ближе… Ян закричал, захлебываясь слезами, и неудержимо обмочился. Он попытался отползти назад, прочь от надвигающейся тьмы, но тут же уперся спиной в изголовье кровати.
— А-а-а, не-е-е-т!!!
Черт, где он? Ну же! Где?
Репортер отвернулся, сглотнул слюну. Заметно было, что ему нелегко говорить:
— И часто у вас такое?
— Каждый раз.
— Не может быть! Вы что, хотите сказать — все девятнадцать осужденных покончили жизнь самоубийством?
— Да. Вы все видели сами.
— Но это же… это возвращение старых методов! Смертная казнь…
— Не перегибайте! — жестко оборвал репортера директор. — Федерация — гуманное государство и убивать своих граждан не в ее традициях, у нас тут не Третий Рейх! Так что поаккуратнее с заявлениями.
— Извините, господин директор… простите, я… наверное, это подействовало на меня сильнее, чем я думал… Но что выдать в эфир? Мы же не можем показать вот эту, — репортер судорожно кивнул на монитор, где в бесконечном повторе все резал и резал себе горло Ян Горовитц, — запись!
— Не можете. Покажите его метания первых двух дней, прокомментируйте за кадром — совесть, раскаяние, все такое… Потом — дайте крупный план тела под белой простыней, окровавленный нож, думаю, это смогут вынести даже самые слабонервные зрители. Ну, и вывод. Так, чтобы даже самому тупому обывателю все стало понятно. Преступник, мол, наедине с самим собой, со своей совестью не выдержал груза раскаяния и осудил себя. Не мне вас учить. — Директор нажал кнопку на переговорнике. — Ивар? Наш гость уходит, проводи его, пожалуйста.
Дверь за репортером захлопнулась. Директор смог наконец убрать с лица суровое выражение, чуть улыбнуться: все вышло очень даже неплохо. Он откинул панель, набрал номер и личный код.
— Лаборатория криминальной медицины? Купера, пожалуйста. Джей? Да, я. Ну, ты знаешь, зачем я звоню. Именно так. Отлично, просто отлично работает, на все сто. И очень эффектно действует на публику — этот «нюхач» с головидения ушел на негнущихся ногах. Так что передайте мое мнение: испытание образца номер двадцать три-икс дало положительный результат. Угу. Да, конечно, подпишу да еще дам самые лучшие рекомендации. Эта ваша депрессирующая добавка к воздушной смеси — идеальное решение. Подмешивать препараты в пищу, как раньше, — слишком сложно, да и всегда есть шанс, что преступник откажется от еды по тем или иным причинам. Ну, ты помнишь, как это было — один не любил сублиматы, у второго пропал аппетит и все такое… А ведь дозировки препарата были строго рассчитаны… Да, именно… Концентрация в крови должна постепенно повышаться. Капризы осужденных ломали все схемы, приходилось все менять, заново проводить расчеты. А теперь… — директор одобряюще хмыкнул. — Еще раз повторюсь — просто идеальная схема, Джей. И трех суток не прошло… Да. Хорошо. Увидимся.
Директор Управления наказаний убрал в паз панель переговорника и, прокрутив назад запись, снова пристально вгляделся в лицо Горовитца. Увеличил кадр. Осужденному оставалось жить не более минуты, черты исказил неподдельный страх, лоб покрыт испариной.
«Все это правильно, конечно. Преступник должен быть наказан. Пожизненная изоляция — гуманная мера и все такое, вот только наши умники как-то не учли, что Изолятор — штука не дешевая, да и кормить-поить десятки, а через несколько лет — дайте только срок — сотни осужденных до скончания века никому не интересно. Бюджет не выдержит, да и Изоляторов на всех не хватит. Этот вот из бывшего противоатомного убежища переделан, еще два таких же ждут своего часа, а потом… И вообще — не совсем разумно оставлять жизнь опасному преступнику. Пусть даже и в Изоляторе. Победят через четыре года на выборах социалисты да и объявят на радостях амнистию… Всякое бывает. Вот и приходится искать пути… да-а… Теперь уже можно признать: удачные… В итоге — этот «нюхач» с Ай-Джи-Ви через день-другой выдаст отличный материал: преступник покончил с собой — казнен без помощи палача!»
Кадр за кадром: вот Горовитц беззвучно закричал, заметался на скомканных простынях, обмочился, вот рука зашарила в изголовье, лихорадочно перебирая предметы. Книга, небольшой фонарик, пустая чашка, расческа… Наконец пальцы сомкнулись на рукоятке ножа…
«Интересно, что же такое он увидел перед смертью? Что его так напугало? Если б знать… Изолятор увешан биодатчиками, мы снимаем все параметры, а во сне даже и эхограмму, но так и не знаем. Депрессанты Джея отрезают мозг преступника от внешнего мира, вынуждают его достраивать реальность на основе собственных представлений, фантазий… да еще и по памяти, которая слабеет с каждой минутой… Наверное, это страшно — выдуманная реальность… продукт чистой мысли, видения огороженного со всех сторон, запрятанного в непроницаемый футляр мозга. Иначе почему все девятнадцать покончили с собой?
И все-таки: что они видят?»
Когда институт евгеники Болларда впервые объявил о достижении физического бессмертия, Конрад Лин мало интересовался новостями науки. Да и до того ли было двадцатидвухлетнему стажеру! Свежеиспеченный бакалавр юриспруденции только-только получил приглашение из секретариата местного оппозиционного политика и свой шанс упускать не собирался.
Через четыре года Конрад впервые пробовал баллотироваться сам. Независимым кандидатом. СМИ вовсю смаковали подробности успешных экспериментов с наложением ментальной матрицы, a Лин, имея за плечами не одну выигранную кампанию, легко прошел в городской совет.
Первый шаг был сделан.
Лезть дальше без поддержки не было смысла, и Конрад почти незаметно для остального мира вступил в Народно-консервативную партию. Говорят, лорд Габорио, почетный секретарь и лидер НКП, был против, но его уговорили. Партии нужна была свежая кровь, а молодой, беспринципный, но все-таки готовый к компромиссам «волк» Лин казался идеальным кандидатом.
За три дня перед вступлением в ряды НКП между Конрадом и младшим трибуном партии Малковичем состоялся следующий разговор.
— О Боги, Лин, я никогда не поверю, что вы вдруг прониклись нашей программой! Скажите уж честно, НКП — это ваш трамплин в сенат протектората.
— Я этого не скрываю.
— Конечно, вы не скрываете! Ну, хорошо. Положим, ваш напор мне нравится, и я проголосую за Грейвс, по-видимому, тоже. Лизоблюд Каталина давно уже подтирает слюни старому пню Габорио и вас не поддержит. Остается только Ваниш. Слышал, наш голубенький ангел тоже ратует за вас. Никак не могу понять, чем вы его купили. Не говорите только, что некоторыми интимными…
— Правдой, трибун.
— И лестью — да? Как меня. Младший, — Малкович выделил голосом, — трибун, Лин. Пока младший.
— Думаю, это изменится.
Малкович усмехнулся:
— Тогда старого маразматика хватит удар. Что ж, посмотрим. Надеюсь, я не ошибусь в выборе.
— Я тоже надеюсь, трибун.
Через полторы иды младший трибун Малкович по настоянию закрытого совета партийной совести сложил полномочия и вышел из НКП. Официально — за «поведение, не соответствующее высокому званию народного трибуна». Но в кулуарах говорили, что на совете фигурировала какая-то запись, где на удивление знакомый тенорок весьма нелестно высказывался в адрес руководителей партии.
Сообщения о нелепом несчастном случае, двухидовой коме и тихом уходе бывшего трибуна почти совпали по времени с первыми заседаниями этической комиссии по бессмертию.
В НКП все шло своим чередом. За короткое время Ливий Ваниш стал сначала старшим трибуном, а потом и советником, оттеснив в сторону Грейвса и Каталину. Верный клеврет Лин поддерживал босса во всех начинаниях.
Старый лорд Габорио из-за своего пуританского воспитания на дух не переносил Ваниша с его «голубыми» наклонностями, а вот молодого Конрада Лина, избавившись от некоторого первичного недоверия, даже зауважал. Тем более что помощник никому не давал безнаказанно мазать грязью своего патрона. Нестандартный, мягко скажем, образ Ваниша наносил значительный урон имиджу НКП, опиравшейся, в основном, на полноправных граждан Республики. Удивительно, но Конраду за два года удалось практически разрушить устоявшийся миф о пристрастиях Ваниша. Несколько излишне падких на «горяченькое» журналистов едва избежали серьезных сроков за клевету, отделавшись крупными штрафами.
Позже говорили, что Ливий слишком доверял своему молодому помощнику. Конрад стал бывать в доме Ваниша, познакомился с его семьей. Из-за частых отлучек советника на многочисленных акциях и партийных мероприятиях жена и младшая дочь Ваниша появлялись в сопровождении верного Лина, не успевшего еще обзавестись собственной семьей. Поначалу это вызывало определенный интерес, в кругах политической элиты протектората даже курсировали пикантные слухи, учитывая несколько игривую ориентацию самого Ваниша. Но полуофициальные запросы и «расследования» вездесущих папарацци не обнаружили ничего предрассудительного — преданный Конрад просто заменял советника там, где он не успевал засветиться, погрязнув в партийных делах.
На самом же деле связь Конрада и Инессы продолжалась уже полгода. Жена Ваниша, по утверждению многих особа импульсивная и темпераментная, чуть ли не каждый день уверяла себя, что в любой момент может отделаться от этого нагловатого выскочки. После третьего, особенно бурного разрыва и не менее бурного примирения, когда Инесса ползала перед Конрадом на коленях, умоляя простить, Лин понял: дело сделано. Даже не взглянув на распростертую на полу женщину, бросил:
— Я подумаю. Приезжай завтра в секретариат, поговорим. И не бойся, никто ни о чем не узнает. Ливий хочет на тебя благотворительный грант повесить, просил уговорить. Вот я завтра и буду уговаривать.
И уехал.
Зловещий смысл его слов Инесса поняла только следующим утром, когда Лин закрыл дверь, усадил ее в кресло, налил прохладительного и приглашающим жестом указал на большой проекционный экран:
— Смотри.
Она сразу узнала время и место — их третья встреча, в дешевом номере загородного мотеля. Соблазнительная обнаженная женщина на экране призывно двигалась в такт популярной мелодии. Потом перед объективом появился мужчина. Инесса его, конечно, знала, но посторонний зритель никогда не разглядел бы в молчаливом партнере Конрада Лина — лицо ни разу не попало в кадр. Даже фигура показалась ей чужой, хотя, казалось бы, уж она-то должна была знать тело бывшего любовника во всех подробностях. Инесса не поняла, в чем было дело — то ли в неудачном расположении ночника, то ли в искусном монтаже.
— Сволочь! <…>! Мразь! — она кричала, прекрасно сознавая, что попалась, что ничего уже нельзя доказать. И что теперь уже точно никогда не удастся вернуть Конрада, даже если она и сможет все простить.
Инесса просто избавлялась от лишних эмоций. Жена политика, она понимала, что сейчас последует некое предложение, которое нельзя будет не принять.
Конрад щелкнул пультом, кадр на экране остановился: широко расставив ноги, женщина самозабвенно мастурбировала искусственным фаллосом.
— Ну, дорогая, ты все поняла?
— Убери… — прошептала Инесса.
— Я спрашиваю: ты поняла?
— Да, да… убери, ради Богов… и скажи, что ты хочешь.
— Пусть пока останется. Тебе полезно будет иметь это, — он брезгливо ткнул рукой в экран, — перед глазами. И помни — у меня два десятка по меньшей мере столь же интересных записей. А теперь слушай, кошечка, слушай и не перебивай.
Инесса не смогла даже кивнуть.
— Вся эта затея с благотворительным фондом очень нужна нашему манерному мальчику. Зачем — не знаю. Но хочу узнать. Он просил уговорить тебя возглавить фонд — мол, его ты не послушаешь. Так вот, с этой минуты начинай считать, что я тебя уговорил. И чтоб без халтуры мне! Возьмешься за дело со всей своей неуемной энергией, ясно? И каждую неделю будешь класть передо мной отчетец о движении средств. Не официальный, понятное дело, официальный я и так получу. Истинный. Посмотрим, что там затевает Ливчик-красавчик…
Возглавляемый женой популярного политика фонд получил широкую известность в Республике. Ваниш и вся партия в целом заработали в свой актив немало новых голосов. Лорд Габорио был доволен.
Поэтому, когда пришло время выборов протектора, НКП почти не имела реальных соперников. Партии оставалось только выбрать достойнейшего из своих рядов. Старый лорд традиционно отказывался от всех постов, храня верность уставу партии, и самым реальным кандидатом все аналитики называли Ливия Ваниша. СМИ подчитывали рейтинги доверия, немногочисленные соперники едва ли не в открытую признавались в заведомом поражении.
Заявление пресс-службы НКП о выдвижении кандидатом Конрада Лина прозвучало громом среди ясного неба. Практически следом за ним последовало публичное выступление Ваниша, где он призывал избирателей отдать голоса Конраду:
— …Республика вступила в новое время — время молодых и сильных! Только они смогут продолжить освященные временем традиции народного консерватизма, только они смогут защитить интересы граждан! Лучший из них — Конрад Лин. Много лет он был моим заместителем, и теперь без лишнего пафоса я могу смело назвать его своим преемником и лучшим учеником. Как это часто бывает, ученик перерос своего учителя, только мне, в отличие от многих, хватило смелости это понять и уйти, уступая дорогу лучшему.
Граждане протектората встретили заявление восторженно. Физическое бессмертие только-только обрело реальные черты, но уже вовсю звучали гневные голоса о «старых маразматиках у власти». Относительно молодой, тридцатисемилетний кандидат воспринимался многими как «наш человек в доме престарелых». Рейтинг доверия Конрада вырос до отметки семьдесят один процент.
Примерно за неделю до этого Конрад показал записи своему патрону.
— Узнаете, Ливий?
— Сукин сын! Откуда это у тебя?!
— Ну-ну, патрон, без эмоций! Вы же политик. Спокойнее… Узнаете?
Ваниш скрипнул зубами.
— Да, узнаю. Это Инесса. Что тебе надо, ублюдок?!
— Тише, не волнуйтесь. Подумайте о том, что скажет лорд Габорио, когда увидит эту запись. Его и так постоянно корежит от вашей манерности. Особенно если эту запись одновременно с ним увидят три миллиона граждан протектората.
Падкая на сенсации пресса разнюхала, что в тот же день вечером в доме Ваниша случился грандиозный скандал. Жена политика прямо посреди ночи якобы уехала из дома, взяв с собой дочь. Вспомнили изрядно подзабытый уже слушок о нестандартной ориентации Ваниша, поглумились: вот, мол, и до жены наконец дошло.
Некоторым СМИ пришлось извиняться в прямом эфире — информация оказалась уткой: уже в выходной, на презентации новой программы благотворительного фонда, Ваниш вместе с женой лучезарно улыбались в объективы. Большинство комментаторов «желтой» прессы вынуждены были признать, что супруги Ваниш выглядели счастливыми и довольными друг другом.
Все объяснялось просто: еще утром Конрад связался с обоими и пригрозил показать запись дочери, если они намерены и дальше вредить своими разборками имиджу партии. Лин знал, куда бить, — домашнюю и немного инфантильную Кристину и Ливий, и Инесса любили без памяти.
А в первый рабочий день грянуло заявление пресс-службы НКП, и история со скандалом в доме Ванишей отошла на задний план.
Лорд Габорио увидел запись за день до выборов. Конрад лидировал с большим отрывом от конкурентов, у него были все шансы победить еще в первом туре, но все же он решил обезопасить себя от мстительного характера Ваниша. С бывшего патрона сталось бы выступить в самый последний момент с какими-нибудь громкими разоблачениями.
Старый лорд долго молчал. Когда он заговорил, в его голосе чувствовалось плохо скрываемое отвращение:
— Так вот чем вы сломали Ливия! Похвально. А что вы хотите от меня?
— Поддержки, верховный. Я прикрыл партию от нападок на некоторые странности Ваниша, прикрою и от этого. Взамен мне нужна ваша поддержка на выборах. В протекторы, и через год — в сенат Республики. И еще. Мне, да и вам тоже больше НЕ нужен Ваниш.
Лорд вздрогнул.
— Высоко метите, Лин. С вашими способностями… гм… сдается мне, вы еще что-то припрятали в рукаве. Говорите сразу! Я не люблю играть в молчанку с соратниками по партии.
— Вы правы, верховный…
— Прекратите эти древние ритуалы!
— Как скажете, лорд. — Конрад достал из нагрудного кармана диск, осторожно положил на стол, прямо перед собеседником. — Здесь динамика движения средств через счета благотворительного фонда за последние два года. Я не финансист, точно не скажу, но даже по моим скромным подсчетам за это время Ваниш прикарманил не меньше пятнадцати миллионов кредитов. Плюс некоторые сомнительные платежи из оффшорных зон, пропущенные через фонд. Друзья Ваниша отмывали деньги, лорд. На этом он тоже неплохо заработал. Думаю, вы согласитесь со мной, что в ближайшие год-два предавать гласности темные делишки фонда не выгодно мне самому — это нанесет урон имиджу партии и в конечном итоге мне. Но организовать утечку в Палату юридического надзора я вполне могу. Расследование затянется… ну, вы сами понимаете.
Следуя все тем же древним традициям, лорд Габорио специальным курьером выслал Ванишу копии записей, несколько распечаток с диска и пулевик с одним патроном в стволе.
Невразумительная предсмертная записка всколыхнула общественное мнение, но следом за выборами пошли сообщения о заседаниях сената Республики, о новых эдиктах по бессмертию и, наконец, всенародный референдум по меморандуму о Перерождении.
Лорд Габорио семь дней не дожил до официального голосования по первому претенденту — биохимику Мастерсу, открывшему принцип геномодификации вакцины, что позволило побороть огненную лихорадку, варварку и резиновый паралич. Мастерс официально стал первым Перерожденным, вторым через три года выбрали Йована Радека, композитора, но он отказался, воспользовавшись прописанным в меморандуме правом.
Лин дважды избирался протектором, пока, наконец, не принял решение баллотироваться в сенат Республики. Партия поддержала его. К этому моменту Конраду было уже сорок восемь, он перенес одно покушение (так и не выяснили, кто заказчик: Грейвс или Инесса Ваниш, к тому времени скончавшаяся от передозировки), отделавшись осколком в левую икру.
Наверное, он уже тогда все решил. Призрак приближающейся старости, ломота в раненой ноге по утрам, накапливающаяся с годами усталость — все это подтолкнуло его к окончательному выбору. Конрад Лин поклялся себе добиться Перерождения. Его нельзя было получить ни подкупом, ни шантажом — этическая комиссия сената позаботилась обо всем, оградив проект красными флажками контроля и внезапных проверок. За честную работу техники проекта тоже имели право на Перерождение. Кара за нарушение пунктов меморандума полагалась жестокая — вычеркивание из списка кандидатов. Навсегда. Единожды оступившись, техник уже не смог бы восстановиться.
В первые годы после введения меморандума многие посчитали, что смогут подкупить персонал института — теперь уже Центра — евгеники или манипулировать результатами выборов. Ни одна попытка не удалась, наглядно подтвердив: Перерождение можно только заслужить. Но политик местного значения и даже сенатор Республики вряд ли могли уповать на всенародное признание. Только будучи на вершине политической карьеры, на посту Первого консула, Конрад смог бы рассчитывать на Перерождение.
Путь Конрада Лина наверх из пологой кривой постепенно превращался в вертикальный взлет.
На посту сенатора он пробыл два срока, поднявшись до ликтора — так по традиции называли председателя комиссии по безопасности, — а потом и до главного трибуна. Он обзавелся женой и двумя пухлощекими карапузами — неприлично политику в его возрасте ходить неженатым. Впрочем, особенного внимания семье Лин не уделял, довольствуясь в редкие выходные короткими выездами на пикник или в загородную резиденцию.
Блестящий оратор и популист, Конрад пользовался значительной народной поддержкой. Мелкие противники старались не задевать его интересов, а политические тяжеловесы удивительным образом отступались, стоило им оказаться у него на пути. Двое непонятливых покончили с собой, один сошел с ума, а еще один, оппозиционный волк-одиночча, выбросился из окна при достаточно подозрительных обстоятельствах. Возможно, это бы сыграло против Конрада, но практически одновременно в прессе всплывали кое-какие темные делишки сошедших со сцены политиков, и многие, даже независимые обозреватели склонны были увязывать самоубийства именно с этим.
Пятым по счету противником Конрада в сенате стал благородный Маркус Хонгольм, чистый, как кристалл горного хрусталя. Даже отьявленнейшим профессионалам компромата не удалось накопать на северянина ничего подозрительного.
Тогда Конрад организовал утечку. В захолустье бульварных листков он отыскал беспринципного, готового на все акулу пера, пообещал золотые горы и вывалил перед ним кучу заведомо ложных фактов.
— Здесь сказано, что Хонгольм — растратчик, наркоман, педофил и носитель венерической инфекции. Выбирай! На первое время кое-какие доказательства там есть, слабенькие, конечно, любое мало-мальски серьезное расследование тут же выявит правду, но это не страшно. В крайнем случае можешь и извиниться. Сошлешься на непроверенные факты. Зато в Республике тебя будет знать каждая собака. Боги! Да я бы на твоем месте согласился, не раздумывая!
Журналист действительно колебался недолго, накропал материал и продал его — ни много ни мало! — в электронный «Пакс Републикум». Скандал поднялся неописуемый. Хонгольм рвал и метал, призывая журналиста к ответу.
Сочтя скандал достаточно накалившимся, Конрад сказал помощникам:
— Наш громкоголосый соловей должен исчезнуть до следующих ид. Пусть скандал осядет. Иначе Маркус потащит паренька в сенатскую комиссию, чего нам совершенно не нужно.
Его искали три полных иды. Сначала с некоторой долей иронии — вот, мол, набедокурил и пропал, потом уже всерьез. Каждый постовой на дорогах Республики, каждый кентурион в тетрархиях и на летных вокзалах имели фотографию пропавшего журналиста. Тщетно. Тот как сквозь воду канул. Республика заволновалась.
После второй по счету иды с начала поисков Конрад выступил по телевидению:
— Бесследно исчез молодой и талантливый журналист, верный, не побоюсь этого слова, боец истины. Древние, когда хотели найти виновного в преступлении, вопрошали сами себя: «кому выгодно?» Я ни на кого не хочу указывать, поиск похитителя или убийцы — дело профессионалов сыска, я просто призываю поднять все статьи пропавшего, написанные за последние несколько ид, внимательно изучить их. Кому из сильных мира сего мог перейти дорогу простой и честный парень, не пожалевший ничего ради ценнейшего из завоеваний нашей Республики — свободы слова?
Конечно, никто не бросился всерьез обвинять Хонгольма в убийстве. Но простые граждане, после выступления Лина уверенные в вине Маркуса, на следующих выборах отказали северянину в поддержке. Да и собственная партия от него отвернулась.
Лишь однажды на горизонте Лина обозначилась серьезная проблема. Кое-какие связи позволяли ему пользоваться неограниченным кредитом в определенных кругах, но за это всегда приходилось платить. Отрабатывая долг клану «земляного масла», Конрад вынужден был вмешаться в процесс перераспределения государственных грантов на почвенные исследования. Месторождения на западных островах сулили больший доход, но клановые боссы, скупившие по дешевке масляноносные земли в Иберии, не желали терять сверхприбыли. Субсидии ушли в нужном направлении, но протектор западных островов оказался не так прост. Сознавая свое бессилие, он все-таки смог инициировать через подставных лиц пока еще негласное расследование.
Палата юридического контроля взялась за разработку без особой охоты — ссориться с сенатом им было не с руки. Дело поручили старшему прокуратору Крочету, и так выше головы заваленному экономическими расследованиями.
Помощники Крочета копали больше года без особого успеха. И все-таки им удалось набрать несколько сомнительных фактов против главного трибуна сената, Конрада Лина. Каждый в отдельности они выглядели не слишком примечательно, но все вместе могли дать пищу для размышлений аналитикам юридической палаты. Да и Крочет в конце концов заинтересовался результатами, дал команду на проведение специального расследования. Прокуратор понял свою выгоду — он уже видел себя человеком, свалившим самого Лина.
Оставалось только получить санкцию генерального прокуратора. В первый день августовских ид Крочет попросил аудиенции. Зная, что генеральный не захочет и слушать без сколько-нибудь серьезных доказательств, он подготовился загодя.
Исполнитель позвонил ранним утром. Конрад Лин завтракал, просматривая новостные ленты и котировки бирж.
— Клиент готов. Трасса чистая до самой столицы. Два подарка заготовлены.
Конрад поморщился. Линия не прослушивалась, он знал точно, но все равно — звонить только для того, чтобы сообщить о готовности? И этого человека называют лучшим профессионалом?
— Есть сложности.
А! Все-таки сложности!
— В чем дело?
— Клиент едет с морской прогулки. Вместе с семьей.
— Ну и что?!
— Вы не поняли? С ним жена и сын.
— О Боги! Послушайте, через пять часов у него назначена аудиенция в Палате юридического надзора. Вам это что-нибудь говорит? Не морочьте мне голову, работайте. Если аудиенция состоится, ваши услуги мне больше не понадобятся. Я понятно объясняю?
Связь отключилась.
Часом позже экстренные выпуски новостей сообщили о террористическом акте на загородном шоссе. Скоростной мобиль старшего прокуратора Крочета нарвался на заложенный фугас. В машине находились три человека, водитель, сам прокуратор, — погиб, за жизнь пассажиров врачеватели сейчас борются.
Конрад выступил в сенате со сдержанной речью соболезнования, выбил из бюджетного комитета средства для пострадавших, заодно добившись повышения пенсий членам семей воинов Республиканского Легиона и сотрудников Палаты юридического надзора, погибших на боевом посту.
Авторитет Лина вырос еще больше.
Когда махинации с перераспределением грантов все же всплыли, имя Конрада Лина давно уже исчезло из документов, пострадали несколько мелких клерков и два сенатора из так называемой «топливной» партии. Других виновников найти не смогли.
В шестьдесят один год Конрад Лин впервые участвовал в консульских выборах. И победил. Пока еще, правда, он стал младшим консулом, вместе с непререкаемым Соннием, лидером партии прогрессистов. По традиции, консулами выбирали политических противников, дабы один мог сдерживать аппетиты другого.
Через пять лет Сонния сменил Джадд Купер, антиэкспансионист, печально известный законом об ограничении рождаемости. Конрад в отсутствие реальных конкурентов стал младшим консулом на второй срок. А после того как разъяренные толпы граждан потребовали смещения Купера, Лин целых два года занимал место Первого консула.
На следующих консульских выборах Конрад пошел на повышение, его соперником в борьбе за пост уже Первого консула стал опаснейший и беспринципный Публий Канн. Многие в Республике знали, что он напрямую связан с кланами перевозчиков зелья, но не многие осмеливались говорить об этом. Считалось, что Канн поднялся из самых низов, пробился наверх с помощью денег и влияния кланов. Он неоднократно клялся, призывая на помощь Богов, что отказался от своих старых покровителей, но ему мало кто верил. Из цепких лап кланов выскользнуть не удавалось никому.
Публий Канн сразу же пошел в наступление. Подвластные ему СМИ вываливали на граждан тонны компромата, не гнушаясь ни откровенной ложью, ни интимными подробностями. Конрада Лина пытались побить его же оружием.
На закрытом совещании один из помощников сказал Конраду:
— Канн — очень жесткий человек. Без пороков, без побочных связей, без пристрастий. На этом свете есть только две вещи, которые он любит самозабвенно, — власть и дочь. Ей одиннадцать лет, зовут Лидией.
— А кого из них он любит больше? — быстро спросил Конрад.
— Думаю, что все-таки дочь… — помощник не закончил фразы. Того и не требовалось. Больше между ними не было сказано ни слова. Помощник поднялся и быстрым шагом покинул комнату заседаний.
Через два года он умрет от интенсивной хемотерапии, пытаясь вылечить ошибочно определенный врачевателями рак.
На следующее утро СМИ прервали свои передачи.
— Из непроверенных источников стало известно, что сегодня в 6.45 утра неизвестными прямо с порога отчего дома похищена Лидия Канн, дочь кандидата на пост Первого консула Публия Канна. Поиски, предпринятые по горячим следам, а также специальный план «Перехват» результатов не дали. Похитители на связь пока не выходили и никаких требований не предъявляли. Ведется следствие. Генеральный прокуратор приказал возбудить дело по статье «похищение ребенка».
Республика сочувствовала Канну, в прессе появились первые намеки на возможную связь похищения с предстоящими выборами. Виновника предлагалось определить читателю. Но Конрад опередил соперника и нанес удар в самое сердце.
Он выступил по телевидению, в одной из популярнейших новостных передач. Его интервью видели три четверти граждан Республики.
— Как простой человек и отец я всячески сочувствую моему оппоненту, но все-таки коллеге Публию Канну. Как человек, обладающий определенными связями и возможностями, я клянусь Богами Небесной горы использовать их полностью, чтобы помочь в поисках. Ни я, ни моя партия не остановимся ни перед какими тратами, лишь бы вернуть дочь страдающему отцу в целости и сохранности. Но как политик, я не могу не напомнить одну очень важную истину. Все мы знаем, и Боги тому свидетели, что почтенный Публий Канн имеет или, возможно, имел связи в не очень чистоплотных кругах, которые принято называть криминальными. Несколько ид назад Канн отрекался от связей со своими покровителями. Не здесь ли стоит искать причины похищения ни в чем не повинной Лидии? И не послужит ли эта гнусная история с похищением ребенка предупреждением на будущее многим неразборчивым в средствах политикам?
Публий Канн понял намек, снял свою кандидатуру и исчез. Говорили, что последние годы он посвятил поискам сначала дочери, потом — ее непосредственных похитителей. Он мечтал отомстить.
Лин больше ни разу не вспомнил о судьбе маленькой Лидии. Да и впрочем, она никогда его особенно не интересовала.
Конрад Лин первым в истории Республики три раза подряд занимал кресло Первого консула. За прошедшие годы граждане привыкли к Перерождению, ушла в прошлое неприязнь «к старперам у горнила». В свои семьдесят девять Конрад выглядел более чем привлекательно для избирателей — седовласый чемпион политических игр с жесткими глазами того, молодого двадцатипятилетнего «волка».
Он действительно принес много пользы Республике. Не заботясь о каждом отдельном гражданине, зачастую жестко попирая его права, Лин отдавал все силы обществу в целом. За три срока он провел через сенат сто семнадцать эдиктов, и более восьмидесяти из них Республика приветствовала овациями.
А баллотироваться в четвертый раз Конрад Лин не успел. Специальный курьер Центра евгеники принес ему послание, тисненное золотом на архаичном пергаменте:
«Конрад Гай Рокадия Лин выдвигается кандидатом на Перерождение».
Снизу — приписка: «Предварительный опрос граждан Объединенной Республики. За — 88 %, против — 10 %. Просим кандидата дать согласие на проведение референдума».
Дрогнувшим от волнения голосом, Лин сказал:
— Кому?
Он адресовал вопрос скорее себе, но курьер понял, учтиво поклонился:
— Мне, Первый консул. Или вы можете позвонить в секретариат Центра и попросить к аппарату…
— Не стоит. Я согласен.
Это был миг триумфа. Конрад Лин все-таки добился своего.
Референдум и последующую подготовку к Перерождению он почти не запомнил. Все было как в тумане, в висках назойливо стучало: победил, победил, победил…
Окончательно он пришел в себя только на стенде снятия ментальной матрицы. Теплые женские руки протерли лоб влажной тряпочкой, налицо надвинулась резиновая маска, чей-то голос сказал:
— Вдохните, Первый консул. Глубже… Еще глубже… Еще ра…
Конрад послушно вдохнул, и пришла тишина.
Просыпаться не хотелось. Конраду снилось детство. Вот он, шестилетний, впервые едет с отцом на мобиле, по тем временам дорогущей и редкой игрушке. Правда, окна почему-то тонированы, да и обводы мобиля вполне современные, автоматическая коробка передач, регулятор управления подушкой… впрочем, это же сон. Во сне может быть что угодно.
Мобиль, уютно порыкивая мотором на поворотах, мчится по осеннему шоссе. За темным стеклом мелькает оранжевый хоровод деревьев. Маленький Конрад счастливо вцепился ручонками в подлокотник отцовского кресла…
Удар! Ярко-красный цветок перед глазами. Мобиль подпрыгивает, переворачивается, с хрустом валится на крышу, сминая перегородки. Что-то темное срывается с бокового кресла и, вышибая лобовое стекло, вылетает на дорогу.
Мама?
Резко пахнет разлитым топливом, горелой резиной… и — почти сразу же — больницей. Аптечный аромат лекарств, накрахмаленные халаты врачевателей, странно податливая при каждом движении кровать. На стене надпись: «Ожоговый центр». Буквы знакомы, но само слово непонятно.
Немного больно, но не очень сильно, можно терпеть…
Приглушенный голос произносит:
— С женщиной все не так плохо — переломы ног, шейки бедра, несколько ребер. Вытянет.
— А что с мужчиной?
— Боги! Ты соображаешь, о чем спрашиваешь?! Его, наверное, еще не собрали! Парнишку бы спасти… Только на уколах держится.
Перемена обстановки. Промозглые зимние тропинки, голые деревья, траурная музыка.
Крематорий.
Суровый голос нараспев произносит:
— Сегодня мы провожаем в последний путь…
На постаменте — два гроба, большой и поменьше. Цветы. Люди в черном, их немного.
Вдруг, расталкивая ряды, на украшенную венками площадку вбегает женщина, бросается сначала к большему гробу, потом к маленькому, обнимает их:
— Не-е-е-е-ет!
Конрад закричал и проснулся. Руки его дрожали, на лбу выступил холодный пот. Но вместе с тем пришло и странное, забытое с юности ощущение абсолютного здоровья. Все мышцы послушно наливались силой, нигде не ломило и не болело.
Бывший Первый консул хотел было со стариковским кряхтением спустить ноги на пол, сгорбившись, попытаться встать, опираясь на край кровати — в последние годы это не всегда удавалось с первого раза, — но, к своему удивлению, упруго вскочил. Тренированные, крепкие мускулы заиграли утренней свежестью, отдохнувшие за ночь, готовые к работе.
Лин огляделся.
Несколько аскетичная, но застеленная свежайшими простынями кровать стояла в небольшой, практически пустой, если не считать низенького столика с вазой фруктов, комнате. В широкое окно вливались солнечные лучи, на противоположной стене плясали зайчики.
Кошмарный сон отступил, Конрад с упоением привыкал к новому телу, напрягал и расслаблял бицепсы, приседал, даже нанес несколько ударов воображаемому противнику.
Мелодичная трель звонка заставила его вздрогнуть. Он огляделся. На столе лежал портативный переговорник. Лампочка вызова упоенно мигала.
— Первый консул, — голос звучал чуть приглушенно, но тембр сразу понравился Конраду. — Рад сообщить, что Перерождение завершилось! Поздравляю вас. Как тело, устраивает?
— Вполне. Вы даже себе не представляете, каково это — сбросить разом шесть десятков лет!
— Не представляю, Первый консул. Впрочем, мне и не надо. Моя задача следить за вашим психическим и физическим состоянием. Называйте меня… ну, к примеру, куратор. Как спали?
Конрад помрачнел.
— Если честно, то не очень. Кошмары какие-то…
— Ну, это бывает на новом месте, — куратор отвечал несколько напряженно, словно ждал какого-то подвоха. — Поверьте мне, все пройдет. А пока привыкайте к новому телу, осматривайте дом, устраивайтесь. Через три дня — первое обследование. А сейчас, не забудьте, пока клетки тела перестраиваются под вашу ментальную матрицу, вам необходимо больше есть и спать. Я понимаю, что очень хочется подвигаться, испытать новые ощущения, проверить себя на прочность… Подождите. Успеется. Ну хорошо, не буду вам излишне надоедать своим контролем. Все инструкции в конверте синего цвета на столе. Мой персональный номер — в базе вашего переговорника. Звоните по любому поводу, всегда рад помочь.
По старой привычке с самого утра быть в форме, Конрад принял ванну, умылся, огляделся по сторонам в поисках бритвенного прибора.
А вот он, в шкафчике, вместе со всем остальным: зубная щетка, паста, мыло и розовое масло, благовония для кожи…
Когда Лин повернулся, зеркало отразило человека за его спиной. Мертвого. Лицо его сильно перекосилось, но все-таки на мгновение Конраду показалось, что он где-то уже видел этот высокий лоб с залысинами, нос с горбинкой, родинку на правой щеке…
Конрад зажмурился, потряс головой. Наконец снова открыл глаза.
Он все еще сидел там. Прислонившись к самому краю ванной с широко распахнутым, словно в немом крике ртом. Стена и занавес ванной забрызганы кровью и кусочками мозгов. У ног самоубийцы натекла омерзительная лужица, и валялся старый армейский пулевик.
Лин знал, что в оружии больше нет патронов.
В первый миг он не узнал его, да и не удивительно — он давно и думать забыл об этом человеке. Но услужливая память на протяжении стольких лет отказывавшаяся помнить, неожиданно выбросила имя.
Ваниш. Ливий Ваниш.
Бритва выпала из руки Конрада, звякнула о край фаянсового умывальника. Звук немного отрезвил бывшего Первого консула, он взял себя в руки и обернулся.
Никого.
Брился он дрожащими руками, но станок был отличного качества, и Конрад не порезался, слава Богам. Сейчас бы он просто не вынес вида крови.
Наскоро поев — кладовая оказалась забитой мясными сублиматами и мерзкого вкуса протеиновыми коктейлями, — Конрад, следуя совету осматриваться, вышел из дома в сад.
Он все еще шарахался от каждой новой тени, ожидая каких-нибудь подвохов, вроде утреннего происшествия в ванной, но… ничего не происходило.
Конрад постепенно успокаивался, окружающая красота умиротворяюще действовала на него. Почти от самого порога начиналась тенистая дубовая роща, кое-где в ней пропадали узенькие тропки. Во дворе расположился небольшой крытый бассейн с декоративным фонтанчиком. Рядом — несколько разложенных шезлонгов, прозрачный столик для аперитивов, книжный пюпитр.
Лин блаженно вытянулся в шезлонге, сквозь полуприкрытые веки посматривал на воду. Ветер сорвал с ближайших дубов горсть желудей. Несколько штук дробью простучали по мощенной булыжником дорожке, два или три с плеском упали в бассейн.
И тут Конрада словно толкнуло изнутри.
Он с ужасом ощутил, что тонет. Легкие разрывались, требуя воздуха. Он хотел сделать несколько мощных гребков, но руки оказались связанными. В панике он заработал плечами, ногами, бедрами. Тело мучительно дергалось, сотрясаясь, словно в конвульсиях. Над водой мелькнули неясные тени, мелькнули и тут же исчезли.
Лицо оставалось сухим, он уже почти поверил, что вынырнул, но в то же мгновение вспомнил: перед тем как бросить в озеро, ему на голову надели пластиковый мешок.
Судорожные движения ртом, спазмы в легких…
И последняя, ускользающая мысль — не надо было писать ту статью!
Лин с криком метнулся в дом, отыскал в аптечке снотворное — «новейшее средство, крепкий сон, без сновидений», выпил разом три капсулы, забился на кровать.
Хотелось есть, но Конрад сейчас не смог бы заставить себя спуститься в кладовую. Это было выше его сил. Кто ждет его там? Какой еще призрак прошлого? Инесса? Канн? Малкович?
Капсулы подействовали — сон был сумбурным и бессвязным. Лин почему-то ощутил себя девочкой.
Вот он (она?) собирается в школу, служанка заплела косички, сумка готова. Она выходит на порог, и в этот момент на нее с двух сторон бросаются какие-то тени.
Треск шокера. Еще раз. Запах озона.
Немеют пальцы.
Темнота.
Потом — темный подвал, лежанка с отсыревшим покрывалом, грязная подушка.
Что-то шуршит по углам, в темноте. Тараканы? Крысы?
Она визжит, входит толстая охранница с нечесаными космами, наотмашь бьет по щеке, еще раз, еще…
Она пытается заснуть, но сон не идет, лишь под утро ей удалось забыться…
Проходит день. Другой. Третий.
Сели батарейки в часах. Она уже не знает, сколько времени сидит здесь. Нестерпимо чешется тело и очень хочется вымыться. Одежда вся грязная. Противно, мерзко. Туалет отвратительно пахнет, его уже несколько дней никто не выносил.
И еды утром не принесли.
Неужели про нее забыли? А как же папа?
Он найдет ее, обязательно найдет!
Стук. Шаги. Скрип двери…
Незнакомый человек в полумаске наводит на нее пулевик…
— Хватит!!!
Конрад вскочил на ноги, метнулся к столу. Рядом с переговорником появился еще один конверт. Какой плотный! Что это? Новые инструкции?
Лин сорвал вакуумную ленту, высыпал содержимое на стол и вскрикнул.
Перед ним россыпью лежали фотографии из его снов — обожженный сын прокуратора Крочета, застрелившийся Ваниш, утопленный журналист, мертвая дочь Канна в загаженном подвале.
Он с ненавистью схватил переговорник, набрал номер.
— Куратор!
Голос отказался служить Конраду, он мог только шипеть. Куратор все сказал сам:
— Вы хотели сказать, что нашли снимки?
— Да! — рявкнул Лин. — Нашел! Откуда вы все это знаете?!
— Ко-онсул, — насмешливо протянул куратор, — мы сняли вашу ментальную матрицу. Нам известно про вас все, даже цвет трусиков соседки, за которой вы подглядывали в двенадцатилетнем возрасте! От наших сканеров не может быть тайн!
Конрад со всей силы хватил кулаком по столу:
— Так это вы, проклятые коновалы, все это затеяли! Вы насылаете на меня эти сны?
— Нет, консул, не мы.
— А кто же?
— Вы сами. Ваша совесть.
Лин хотел было что-то сказать, но куратор непочтительно оборвал его:
— Молчите! Знаю, что вы хотите сказать. У вас, мол, никогда ее не было. По крайней мере, вы не ощущали ее присутствия. Охотно верю. Особенно в контексте всего того, что я теперь про вас знаю. Только… только все изменилось, консул. Вы внимательно читали меморандум о Перерождении? Помните на память? Если нет — подойдите к дальней стене.
В золоченой рамке, усыпанный гербами Республики, меморандум казался праздничной открыткой. Только строгий шрифт букв мешал окончательно поддаться этому ощущению. Лин начал читать:
— Государственная программа Объединенной Республики…
— Нет, не здесь. Ниже. Читайте с того места, где сказано: «Претендент, принявший дар граждан Республики…
— …по достижении возраста абсолютной нетрудоспособности, — продолжал Конрад, — будет перерожден в собственном теле с устранением всех существовавших увечий и недостатков.
— И ниже. Последний из девизов.
— Да умножатся добродетели Перерожденных и исчезнут их… — Конрад сглотнул, тряхнул головой, но все-таки закончил, — пороки! А-а-а-а! Мерзавцы! Так вот на что вы обрекаете меня! Это ваше Перерождение — это на самом деле не награда, это наказание!
— Простите, консул, — твердо сказал куратор — Это ВАШЕ Перерождение и ВАШЕ наказание. Мы здесь ни при чем. Ваша совесть и ваша память — только они судьи и палачи, больше никто. Вам предстоит научиться ладить с ними, ресурс тела как минимум шестьдесят лет. Надеюсь, вы успеете покаяться.
— Но почему? За что меня наказывать? Я столько сделал для граждан Республики!
— Верю и преклоняюсь. Только ведь граждане Республики и вас не обделили, консул. Именно они дали вам право на Перерождение. Или я не прав? У вас был шанс отказаться, он прописан в меморандуме. Но вы так хотели продлить свои дни, что даже не подумали об этом и не удосужились внимательно прочитать меморандум. Так что наказываете вы себя сами… Больше некому.
Конрада внезапно осенило. Дрожащим голосом он спросил:
— Скаж-жите, куратор, сколько претендентов до меня воспользовались правом отказаться от Перерождения?
Куратор молчал. В динамике слышалось лишь тяжелое дыхание.
— Сколько?! Все?!
— Нет. Семь из тринадцати, больше половины. Чудовища разума есть у всех. У одних больше, у других — меньше. Но у первых всегда хватало совести признать за собой грехи и отказаться от Перерождения. Вы — единственный, кто даже не соизволил задуматься. Что ж… Мы не вправе препятствовать, мы только исполняем закон. Перерождение ваше, консул. Наслаждайтесь!
Конрад медленно сполз по стене, молодые крепкие ноги внезапно показались по-стариковски дряблыми, бессильными вынести вес тела.
Прощаясь, куратор медленно и с расстановкой произнес:
— Да, кстати. Если вы вдруг решите отказаться от дара боготворящих вас граждан… Добровольно или с чьей-то помощью… Даже не пробуйте. Не советую.
Конрад знал, что он прав, но все-таки спросил:
— Почему?
— Все равно не получится. Такой уж вы человек.
Прежде чем войти в здание РУВД, капитан Палладьев взял минутную паузу: устало облокотившись на усталый «жигуленок», разглядывал проходивших девушек. Делать это без всяких оперативных целей приятно. Было бы еще приятнее, опирайся он не на усталый «жигуленок», а на полную сил молодую иномарку.
Покудахтав, мобильник закукарекал. Кто-то из знакомых, потому что деловые звонки шли на кабинетный телефон или через дежурного.
— Слушаю, — заверил Палладьев.
— Товарищ капитан, участковый Грядкин беспокоит…
— Ну, беспокой дальше.
— Возникла ситуация… Тут вроде бы скончался бомж Петров. А тело стоит…
— Чье тело? — перебил капитан.
— Петрова.
— Он же скончался.
— Да, но тело принадлежит ему, гражданину Петрову. Вот и говорю, ситуация. Не поможете, товарищ капитан?
После школы милиции лейтенант Грядкин попал в уголовный розыск, но оказался слишком нерасторопным и перешел в участковые. Палладьеву льстило, что Грядкин считал его, капитана, матерым сыскарем и обращался за советом чуть ли не еженедельно.
— Грядкин, ты где?
— На той стороне озера.
— Сейчас подъеду, — решил капитан.
Участок достался Грядкину окраинный. Город наступал, поглощая леса, болота, деревни и поселки. Узкое озеро, километра четыре в длину, когда-то звалось Щучьим. Теперь в нем плавало все, что угодно, но только не щуки. На одну сторону скалистым уступом сдвинулись многоэтажки, на другом берегу кое-где торчали дачи-развалюхи, словно выброшенные озером после шторма…
Палладьев доехал минут за двадцать. Участковый стоял на обрывистом берегу в окружении мальчишек. Он был так рад приезду капитана, что докладывал сбивчиво. Палладьев сразу приступил к делу:
— Ну, где Петров и его тело?
Участковый показал вниз, под обрыв, где уцелевшие кусты ивняка почти тонули в воде:
— Видите, товарищ капитан?
— Нет, не вижу.
— Круглое, желтеет…
— Кастрюля?
— Нет, голова.
— Предполагаешь?
— Витька нырял, товарищ капитан.
Витька подтвердил солидным кивком. Палладьев задумался. Если голова, то почему желтая? Лысая. Если голова, то есть и тело? Петрова. Тогда надо вытаскивать. Как? Звать водолазов? Засмеют. Звать МЧС? Захохочут. Пригласить каких-нибудь мужиков? Они резонно спросят: а сам-то боишься? Оперативная работа полна непредусмотренных и неожиданных положений.
— Грядкин, что опер должен иметь при себе?
— Оружие, товарищ капитан.
— Еще?
— Наручники, средство связи…
— Так.
— Фонарик…
— Еще? — не унимался Палладьев. — Грядкин, и плавки. Раздевайся.
Капитан попросил у Витьки маску и тоже начал раздеваться…
Метра три глубины. Вода оказалась довольно-таки прозрачной и холодной — озеро подпитывалось ключами. Дно завалено бытовым мусором. Но главным препятствием оказались кусты, которые не давали шагу шагнуть и держали Петрова крепче спрута. Палладьев взялся за рукав его пиджака и рванул, забыв, что действует в водной среде…
Петров вздрогнул и пошел на капитана, который из-за той же водной среды отступить не успел. Вытаращенные глаза наплывали… Обрамленные пузырьками пены губы потянулись к губам капитана, которому показалось, что в холодной воде его прошиб горячий пот. А ведь трупов повидать довелось…
Палладьев отпихнул тело к участковому. Толкая его как плавучее бревно, они отбуксировали труп от обрыва и вытащили его на пологий берег. Мальчишки разбежались. Никого кругом? Скинув трусы, опера надели брюки на голое тело.
Костюм на Петрове был настолько перепачкан и мокр, что уже не понять, хорошо он одет или плохо. Но ничего не порвано, крови нет и никаких видимых повреждений. В кармане пиджака лишь набухшая пачка сигарет да надкушенный свежий огурец.
— Бомж, — еще раз подтвердил участковый.
Палладьев достал мобильник и вызвал «Скорую помощь», чем удивил Грядкина.
— Товарищ капитан, думаете, он живой?
— Надо заключение врача.
Палладьеву не хотелось объяснять логическую цепочку. Труп из озера, причина смерти неизвестна, положено вызывать следователя прокуратуры с бригадой… Но очевидно, что смерть естественная: скорее всего, утонул. Какой смысл гнать сюда оперативно-следственную бригаду, когда достаточно обычного врача?
Капитан огляделся: неужели этого Петрова никто здесь не видел? Напротив места происшествия, этого обрыва с ивняком, был только один приличный дом, обнесенный довольно-таки плотным забором.
— Кто в нем живет? — спросил капитан.
— Варвара Артуровна Ворожейкина.
— Поговорим с ней.
На калитке из витых металлических прутьев оказался звонок. Участковый нажал пластмассовую кнопку. Сперва за оградой проскрипел песок, и как-то сразу вместо калитки оказалась женщина. Не дожидаясь их вопросов, она заговорила голосом, который показался капитану таким же металлическим и витиеватым, как и прутья ее ограды.
— В окно видела, как вы тащили утопленника. Его не знаю и ничего сказать не могу.
— Варвара Артуровна, побеседовать-то с вами можно? — Капитану показалось, что она готова захлопнуть калитку.
— О чем?
— Хотя бы об этом озере.
— Дьявольское оно.
Капитан согласно кивнул. Он до сих пор не мог согреться. Грядкин заинтересовался, поскольку озеро было на его участке:
— Почему дьявольское?
— В нем дьявол живет.
— Ну, это сплетни.
Женщина усмехнулась. Грядкин вопросы прекратил: глупые разговоры его не устраивали. Но женщина на дурочку не походила, а ее крепкая фигура в брючном костюме выглядела как-то убедительнее рядом с неказистым участковым. И капитан спросил:
— Варвара Артуровна, насчет дьявола вы серьезно?
— Дважды его видела.
— Где?
— В озере плавал вечером.
— С рогами? — засмеялся Грядкин.
— Черный, с бородой.
— Варвара Артуровна, это ротвейлер купался.
Она вновь ответила усмешкой. За ее спиной белел фасад дома, блестели застекленные теплицы, и на расстоянии пахли заросли цветов. Была какая-то несочетаемость. Добротный красивый домик — и развалюхи кругом, заросшие травой участки — и благоухающий цветник, брошенные огороды — и парники… А Варвара Артуровна? На большие черные глаза ниспадают белые до сахарного блеска волосы: ей к глазам пошли бы черные до жгучести. И капитан поинтересовался:
— Варвара Артуровна, верите в предрассудки?
— Как не верить, если вон мертвец лежит на берегу?
— Думаете, нечистая уволокла?
— Вы не в курсе здешних событий. Два года назад в озере купалась беременная девица. И родила в воде.
— Бывает, — согласился Палладьев, не уверенный, что бывает.
— А ребеночка-то не нашли, — добавила она значительно.
— Утонул?
— Он вырос и плавает в озере до сих пор.
— Фэнтези, — решил участковый и глянул на берег, где лежал труп.
Приехала «Скорая помощь». Как и предполагал капитан, повреждений на теле не было.
— Скорее всего, сердечная недостаточность, — объяснил врач.
Вызывать следователя нужды не было. «Скорая» мертвых не берет, поэтому ждать труповозку остался Грядкин. Уезжая, капитан спросил его:
— А чем занимается эта Варвара Артуровна?
— Работает лаборанткой.
— Ей бы псов разводить.
— Почему, товарищ капитан?
— В ее имени четыре буквы «р».
Утром у себя в кабинете следователь прокуратуры Рябинин одним глазом пробегал купленные по дороге газеты. Высматривал информацию о преступности. И высмотрел. Японцы сделали детектор лжи на новом принципе: не на эмоциональном — краснеет, потеет, пульс учащается, — а на интеллектуальном. На электропотенциалах мозга. Рябинину давно был известен психологический принцип: ложь требует интеллектуального напряжения, а правда не требует. Это различие детектор и подсекает. Только когда подобный прибор дойдет до прокуратуры?
В кабинет, как в свой, вошел майор Леденцов. Рябинин приветливо с ним поделился:
— Встретить рыжего утром не к добру.
— Я давно не рыжий.
— Усы-то рыжеватые.
Его голова, и верно, к сорока годам посветлела. Как и Рябинина. От годиков или от нервной работы?
— Происшествие? — недовольно предположил следователь.
— А как же.
— Ты без них не можешь.
— Народ без них не может.
Рябинин не стал расспрашивать. На какое происшествие может пригласить начальник убойной группы уголовного розыска следователя прокуратуры? Поскольку моросило, Рябинин лишь бросил походя:
— Не на улице?
— В квартире, — буркнул майор, тоже, разумеется, походя…
Место происшествия — это, как правило, двуединство тела и трупа. И если кровь сразу может быть не видна, то тело непременно лежит или висит. Они вошли в комнату…
Труп сидел, положив голову на паровую батарею. Да и труп ли это? Майор бросился к нему и попытался оттащить. Но не удалось: тот держался за батарею с нечеловеческой силой. Рябинин приблизился и увидел, что его руки пристегнуты к батарее наручниками. Судмедэкперт Дора Мироновна пощупала пульс, изучила глаза и решила:
— Скончался часа три назад.
Рябинин вгляделся в юное лицо покойного. Оно было перепачкано кровью, скорее всего, из разбитого носа и порезанной щеки. Да и кожа на суставах пальцев кровоточила.
И тут следователь увидел пожилого мужчину, сидевшего в углу безмолвно и бездвижно, словно его тоже держали наручники. Майор подошел к нему и спросил:
— Вы кто?
— Отец, — прошептал он.
— Вы его приковали?
— Да, — еще тише подтвердил отец.
Эксперт-криминалист сфотографировал труп, батарею и комнату. Рябинин не знал, что ему делать, потому что не понимал, есть ли преступление. Отец пришпилил сына к батарее… И следовать спросил:
— Почему же вы до сих пор не сняли наручники?
— Сгоряча выбросил ключ в окно.
Девятый этаж, внизу сквер, газоны… Следователь кивнул майору. Тому потребовалось минут пять, чтобы наручники разомкнулись. Труп осторожно положили на пол, и Рябинин кивнул еще раз — судмедэксперту. Дора Мироновна начала осмотр тела.
— Вы его били? — спросил Рябинин отца.
— Нет. Зачем же…
— Но у него телесные повреждения…
— Он сам.
— Ударялся, что ли?
— Бился в истерике.
Вопрос о составе преступления и виновности Рябинин оставил на потом. Надо составлять протокол осмотра. Квартира, поза трупа, одежда, которой почти не было: джинсы да майка. Описания судмедэксперта вышли длиннее: рассечения, ушибы, размер, форма… Рябинин знал, что вопроса о причине смерти эксперты до вскрытия не любят. Поэтому к этому вопросу он подходил издалека, словно крался:
— Дора Мироновна, рассечения глубокие?
— Поверхностные.
— А ушибы?
— Живой отделался бы синяком.
— Проникающих ранений нет?
— Сергей Георгиевич, неужели я бы умолчала?
— Тогда отчего он умер?
— Похоже на сердце. После вскрытия скажу, — добавила она стандартное.
Оставался вопрос к отцу. Рябинин знал, за что убивают — главным образом, за деньги и за материальные ценности вроде квартиры или автомобиля. По пьянке убивают. Ввиду доступности секса перестали убивать из-за любви. Вот и все мотивы. Но Рябинин не знал, за что подростка можно приковать к паровой батарее.
— Сколько ему лет? — спросил отца майор.
— Семнадцать.
— И за что вы его? — теперь уже спросил Рябинин.
— Чтобы не ушел на дискотеку.
Следователь с майором переглянулись: что-то новенькое в криминале. Отец вскочил, словно надумал сбежать. И заговорил с такое скоростью, что некоторое слова сливались в длинные и непонятные звуки, походившие на внезапный стон:
— А-а-алкоголик… Володька на учете… И лечился, и бомжевал… Три года борюсь. Как пойдет на дискотеку, так запой на месяц… Вот и решил не пускать. А он рвется. Пришлось наручники…
— Дикие методы воспитания, — громко прокомментировала Дора Мироновна.
— А что было делать…
Отец дрожал, как от холода. И верно: что ему делать, если с пьянством государство ничего не делает? Рябинин подумал, что ведь не за один день сын превратился в алкоголика. Нет ли в действиях отца состава преступления? В этом еще предстояло разобраться. Похоже, Дора Мироновна хотела разобраться немедленно:
— Сергей Георгиевич, вы работник прокуратуры, представитель власти… Почему государство с пьянством теперь не борется?
— Боится.
— Кого? — удивилась она.
— Пьющих.
— И поэтому не вмешивается?
— Вмешивается, — помог майор следователю. — Государство советует закусывать.
Ия собиралась на работу. Папка-портфель, часы на ремешке двойной длины, темные очки, портмоне из лакированной кожи, мобильник, зажигалка…
— Ты же не куришь, — удивился Геннадий.
— Шеф курит.
— Не пойму, что у тебя за должность…
— Секретарь, референт и чиновник по особым поручениям.
— При шефе? — уточнил Геннадий.
— Да, при Марате Семеновиче.
Геннадий смотрел на жену. К дамам в брюках он относился с неосознанным подозрением. Современным женщинам не хотелось быть женственными? Но Ию это не касалось: на ней брюки теряли свою мужественность. Одежда должна не скрывать, а приоткрывать суть женской фигуры. Сейчас пошла мода на открытые животы. Разве в них суть? У жены все при себе: талия, грудь, ноги… Но прелесть ее фигуры в другом — в движении. Она не ходила, а летала; не вставала, а взлетала.
— Гена, я ведь тоже до сих пор не пойму, что у тебя за работа.
— Психолог.
— Психологи сидят в кабинетах и принимают нервных людей.
— Это психиатры. Но я психолог особый, современный, что ли. Пожалуй, я психолог будущего.
Они сели пить кофе. Как бы ни торопились и куда бы ни спешили, утренний кофе супруги пили медленно до тягучести. Потому что расставались до вечера.
— Гена, ты предсказываешь будущее?
— Видишь ли, у китайцев есть наука фэн шуй. Отыскивание какого-то умиротворенного положения. В определенном месте надо найти сочетание сил земли, ветра, воды, металлов и так далее. Это я и делаю.
— Как?
— Не спрашивай: запутанно и сложно. Я и сам не всегда понимаю.
— Наверное, для каких-то научных учреждений?
— Отнюдь. Приглашают олигархи, чтобы я определил, где строить коттедж или даже завод.
Геннадий довольно погладил свою негустую бороду, которую жена звала бороденкой. Ия не права: бороденкой не выглядела за счет восточной черноты и впечатления, что она как бы продолжала темную густоту прически. Он поправил очки, которые просветляли этот растительный мрак белесой оправой. Похоже, он единственный мужчина в городе, у которого дамская оправа.
— Гена, неужели много желающих?
— Ты забыла про моду. Вчера меня пригласили оценить проект таунхауса. Система коттеджей. Бассейны, солярии, рестораны, бутики, двухэтажный гараж… Зимний сад. На крыше барбекю…
— И для кого же?
— В рекламе сказано: для господ.
Геннадий спохватился — о чем он говорит? Расстается с женой до вечера, скорее всего, до позднего, и бурчит про какие-то пентхаусы. Он залпом допил кофе и начал разглядывать ее лицо так, словно она не на работу уходила, а торопилась на поезд до Владивостока. И, как всегда, обнаруживал в ее лице что-то новое. Вот волосы тоже темные, но с каким-то светлым отливом и почти прозрачной опушкой. А губы? Они привлекали внимание: нет, не шевелились, а будто хотели о чем-то спросить, но сдерживались.
— Ия, а какой завтра день?
— Знаю-знаю, — рассмеялась она. — Завтра будет три года, как мы вместе.
— Может, закатимся в ресторан?
— Ген, лучше взять бутылку хорошего вида и посидеть дома.
Он кивнул, но так резко, будто хотел что-то вытряхнуть из головы. Мысль? Или вопрос, который застрял, как рыбья кость? Ия это заметила:
— Гена, что?
— Да так.
Он попробовал уткнуться в бороду, но в собственную невозможно. Ия ждала. Вопрос следовало бы задать завтра, в юбилей, но праздник нельзя омрачать даже таким простеньким любопытством.
— Ия, за три совместных года в наших отношениях что-нибудь изменилось?
— С чего ты взял?
— Ия, вчера мы поссорились…
— Господи, я даже не помню из-за чего.
— Да, из-за пустяка. Дело в другом: ты отвернулась и тут же заснула. Разве раньше ты бы стала спать, не помирившись?
От удивления ее живые губы живость утратили, на несколько секунд. Она тут же мягко его упрекнула:
— Гена, ты психолог по хаусам, а не по человеческой душе.
— Пожалуй, — сразу согласился он, довольный, что ошибся. И оттого, что ошибся, провозгласил, как лозунг бросил:
— Завтра я приготовлю особое рыбное блюдо.
— Трески нажаришь?
— Омары в коньяке.
Пока водитель накачивал резиновую лодчонку, эколог выгружал из багажника посуду, а вернее, тару. Бутыль с притертой пробкой, канистру, непонятный горбатый сосуд и несколько мелких не то колб, не то реторт… Их названий он не знал, потому что был экологом, а не химиком. Все эти емкости требовалось наполнить водой для химического анализа.
Водитель шлепнул лодку на озерную гладь, точно хлестнул мокрым полотенцем. Он помог экологу загрузить тару, дал алюминиевое веслецо и спросил:
— Когда приезжать?
— Часа через два.
Эколог огляделся. Удивила тишина: водоем практически лежал в городе, а уличный шум и звон озеро как бы экранировало. Только с того берега доносились голоса — там запоздало купались.
Хотя работы немного, все-таки выбрался он сюда поздновато. Вечерело, а парит, как днем. У эколога прорезалось желание снять комбинезон и резиновые сапоги. Он бы так и сделал, но отвлекли белые пятна на середине озера. Для чаек слишком крупные. Лебеди? Он прищурил близорукие глаза и спросил у подошедшей женщины:
— Неужели лебеди?
— Лебеди в городе? — усмехнулась она.
— Тогда что?
— Пенопласт.
Эту женщину эколог видел здесь на той неделе, и женщина отложилась в его памяти. Видимо, из-за контрастности: ярко-белые волосы и бездонной черноты глаза.
— Вы тут уже были? — поинтересовалась она.
— Да, — подтвердил эколог.
— Воду берете?
— Именно, — опять подтвердил он.
— Зачем?
— Для химического анализа.
— Никакого анализа не выйдет.
— Почему же?
— Дурное это озеро.
— Чем?
— В позапрошлое лето мужик в нем утонул.
— Ну, подобное случается в любом озере.
— Тело так и не нашли. А озеро-то мелкое, в середке метров десять глубины. Куда же делся утопленник?
— Куда же он делся?
Женщина хихикнула так, словно знала, где этот утопленник. Не ответив, она пошла к дому какого-то усадебного вида. Эколог шагнул в лодку и оттолкнулся.
Весло, похожее на лопату, не гребло, а загребало. Лодка ходила туда-сюда, и с берега, наверное, казалось, что она пустилась в пляс. Волн не было, лишь мелкие бугорки вроде крупной ряби. Сталкиваясь с ними, лодка издавала чмокающие звуки, словно чья-то рука плескала в бортик. Эколог усмехнулся: рука того ненайденного утопленника.
Из полевой сумки он достал планшет. На бумаге озеро имело форму баклажана. Пробы воды надлежало взять вдоль берега по всему этому баклажанному эллипсоиду. Да еще с разных глубин по двум поперечникам — короткому и длинному.
Эколог выплыл на середину озера, поставил на схеме крестик и, опустив канистру метров на десять, стал набирать в нее воду. Ее, канистру, сперва повело. Туда-сюда… Разве здесь есть рыба? Канистру тут же дернуло вниз с такой силой, что он еле удержал веревку. Эколог испуганно вытянул ее вместе с канистрой. Видимо, она цеплялась за какую-то корягу либо за брошенный в озеро крупный предмет.
Эколог перевязал веревку на пятилитровую бутыль, намереваясь опустить — стекло цепляться не будет. Но не успел…
Волна шарахнула в бок лодки. Он выронил бутыль за борт и сам шлепнулся на колбы и реторты. Под ним хрустнуло стекло. Десятиметровая веревка хлестко убежала вслед за наполненной бутылью…
Эколог ничего не понимал. Рыба подобную волну нагнать не могла. И собака не могла. Или в озере водятся тюлени?
Эколог попробовал встать, но дальше все произошло слитно и одновременно…
Лодка дернулась, встала на дыбы и перевернулась. Мокрые волосы какого-то существа без лица на секунду мелькнули и ушли в глубину. Но эколог уже ничего не видел, потому что начал бороться за жизнь.
Резиновые сапоги, наполнившись водой, сковали движения и потянули вниз с механической силой. Эколог терял силы от страха: ему показалось, что волосатое существо без лица схватило его за ноги. Спастись можно, только скинув сапоги и добравшись до лодки. Но сапоги прилипли к ногам, а лодка отошла метров на пять. Внизу зеленела глубина…
И тогда эколог закричал, никому, вообще — от страха утонуть посреди ясного вечера и теплого озера; от страха, что сейчас окажется в лапах волосатого и безликого. Сквозь собственный крик, сквозь собственный страх он уловил далекое, на том конце озера, тарахтенье моторной лодки…
Звонил телефон. Во время очной ставки. Рябинин снял трубку и положил ее обратно, потому что не всякий допрос можно прервать, а уж очную ставку тем более. Когда свидетель и подозреваемый ушли, телефон ожил придушенной энергией, словно вспомнил, что им пренебрегли. Как правило, эти звонки ничего хорошего следователю не сулили. Особенно если из уголовного розыска.
Рябинин снял трубку, и он, розыск, оказался легок на помине. Майор Леденцов спросил:
— Сергей, мистические преступления — чья подследственность?
— Смотря какая нечисть замешана, — поддержал Рябинин прикольчик.
— Водяной.
— Боря, какие в городе водяные?
— На озере Щучьем.
— Ну, там их полно.
— Сергей, он напал на гражданина.
— Не надо купаться в алкогольном состоянии.
— Трезвый, приличный ученый…
— Значит, зацепился за утопленный холодильник или велосипед.
— Ага, часть третья статьи двести пятидесятой. Загрязнение водоема, повлекшее смерть человека. Экологическое преступление. Посылаю его к тебе.
— Кого?
— Человека, на которого напал морж.
И майор отключился. Какая экология, если Рябинин забыл, когда вел подобные дела. Впрочем, помнил одно: из заводской трубы валил дым цвета яичного желтка. На деревьях чахла листва, гибли голуби, у людей крошились зубы… Но виновных он не нашел, потому что их было слишком много: спроектировали не так, трубу поставили не там, сырье подвезли не такое…
Рябинин посчитал, что майор с этим моржом решил следователя повеселить в порядке отдыха, но через полчаса в кабинет вошел мужчина средних лет с озабоченно сдвинутыми бровями. Опыт научил Рябинина различать оттенки озабоченности. Вошедшего не пугала предстоящая встреча — похоже, его распирала информация:
— Здравствуйте, меня прислал майор Леденцов. Я Малоземов Петр Петрович, научный сотрудник Центра экологических инициатив…
Обычно следователю не представляются, а кладут на стол паспорт и ждут вопросов. Но он был ни свидетель, ни обвиняемый.
— Садитесь и начинайте, — предложил Рябинин.
Пришедший не спросил, что начинать, а сел и начал. Сперва выразил общий тезис, что природа и человечество погибнет. Затем изложил, почему это произойдет: американский «Шаттл» за одну посадку образует девять тонн вреднейшего диоксида азота, реактивные самолеты пожирают кислород, массовое употребление пестицидов, в среду обитания введено девять миллионов различных соединений…
Эколог делал крохотные перерывы, определяя, укладывается ли информация в голове следователя. Или пробовал узнать, ждет ли он продолжения. Рябинин молчал. Значит, ждет.
— Сергей Георгиевич, знаете ли вы, что к понятию производства хлеба и стали на душу населения, прибавилось страшное понятие выброса двуокиси углерода на душу населения? Есть программа «Очистить океан от полиэтилена». А выражение «экологический беженец»? В итальянской реке По плавает нетрезвая рыба, потому что завод «Чинзано» сбрасывает отходы…
Эколог, видимо, этих фактов поднакопил. Перечислял их бесстрастно, как на лекции. У Рябинина созрел единственный и профессиональный вопрос, которым он эколога остановил:
— Петр Петрович, кто же виноват?
— Власти, заводы, предприниматели…
— Когда ищешь истину, нельзя бить в одни ворота.
— Не понял.
— Петр Петрович, в лесу бывали? Спилены деревья, свалки, кострища… Это творят заводы? Вокруг коттеджей черная земля: собственники этих коттеджей содрали весь дерн для своих участков. Лес вырубают, ягодники затаптывают, водоемы захламляют…
— Сергей Георгиевич, кто же, по-вашему, губит природу? — удивился эколог.
— Люди.
— Не уловил глубины…
— Петр Петрович, а не очень глубоко. Мода и обыватель требуют новых товаров с возрастающей скоростью. Если раньше на рынке товар жил десять-двадцать лет, то теперь через пять лет подавай новенькое.
— Хотите сказать, что природа погибнет от перенаселения.
— Нет, природа погибнет от нашей глупости, жадности и страсти к вещам, удовольствиям и комфорту.
Видимо, от недоумения сдвинутые брови эколога слегка раздвинулись. Было отчего: следователь прокуратуры усомнился в общепринятом — школьнику известно, что природу губят заводские трубы. Более того, представитель власти поднял руку на святое — на народ. Пока все эти оттенки отражались на лице эколога, Рябинин перешел к делу:
— Петр Петрович, давайте про моржа…
— Какого моржа?
— Ну, тюленя, который напал на вас в озере…
— Я не уверен, что тюлень. Кожа серая, волосатый… Огромная сила, лодку со мной поднял и перевернул. Со страху я ничего не увидел.
Рябинин гадал, с какой стати майор прислал в прокуратуру этого человека. Дело даже не в подследственности. Если начать расследование, то первым делом надо поручить уголовному розыску, то есть тому же майору, изловить водяного. Скорее всего, это какое-нибудь завуалированное хулиганство. Например, дрессированная собака. Как ни верти, дело милицейское.
— Петр Петрович, а почему делаете химический анализ воды?
— Сперва обнаружили размножение сине-зеленых водорослей, которые при отмирании выделяют токсины. А потом нашли в воде…
Эколог покопался в сумке и вынул бумажные рулончики, которые развернул. Цифры, графики, кривые…
— Сергей Георгиевич, смотрите, как много в воде кальция, извести… Серная кислота есть… Ацетон, эфир… Откуда?
— Кто-то сбрасывает, — удивился Рябинин наивности эколога: озеро-то в городе.
— Мы проверили. Никто ничего не сбрасывает, к озеру нет никаких трубопроводов, ничего не впадает и ничего не вытекает.
— А дома?
— Только на одном берегу, но они имеют свою канализацию. На втором обрывистом берегу лишь кирпичный домик. А в озере химикатов столько, будто их завод сбрасывает.
Химические соединения, напавший тюлень… Нет ни смысла, ни логической связи. И Рябинину пришла мысль отправить эколога к прокурору по общему надзору — ведь трупов нет.
— Петр Петрович, сами-то что предполагаете?
— Не знаю… Делаем анализ воды.
— Хорошо, я займусь, — пообещал Рябинин.
Потому что уловил нитевидную логическую связь: этот водяной не хотел допустить химического анализа воды.
Ия стояла перед зеркалом, стояла давно и в неопределимой позе. Лебедя или павлина? Геннадий ждал, кофе стыл… Вместо ее беглых шагов он услышал:
— Какая я красивая…
— Это ты кому? — засмеялся Геннадий.
— Зеркалу.
— Полагаешь, оно отзовется?
— Говорят, каждое утро надо встать перед зеркалом и сказать ему: «Какая я красивая».
— Лучше говори мне, я хотя бы отвечу.
— Геночка, что же ты будешь отвечать?
— Не знаешь?
Он жену не торопил, потому что эти утренние часы, всего-то два, были лучшими на дню. С восьми до десяти. Разумеется, Ия знала его ответ и все-таки спросила с чисто женским коварством:
— А ты мог бы отдать жизнь любимой женщине?
— Неужели бы взяла?
Его вопросу она удивилась молчаливо: разве не берет ежедневно? Разве любящие супруги не берут жизнь друг друга к обоюдному наслаждению?
— Ия, ты неправильно поставила вопрос. Не отдать жизнь любимой женщине, а отдать жизнь за любимую женщину.
— Ну, так мог бы? — упорно переспросила она.
— Вопрос бессмыслен.
— Почему же?
— Ия, потому что ответ не проверить.
В головах супругов пропорхнули одновременные, но не синхронные мысли. У нее сожалеющая: обидно, что нельзя подтвердить таким романтическим жестом. У него почти раздраженная: упаси бог от подобных жутких проверок. Недовольство мужа Ия засекла:
— Гена, бесчувственность ты выдаешь за сдержанность.
— Я не люблю тех, у кого чувства кипят и выплескиваются.
— Почему же?
— Значит, у них слабая воля, если не могут совладать с собственными эмоциями.
— Гена, у меня чувства кипят и расплескиваются.
— Ты — женщина.
— А женщины не люди?
Геннадий не ответил, потому что смотрел на грудь жены, которую она как бы положила на край стола. Великовата. А разве пышная грудь портит ее фигуру?
— Ну, так женщины люди или нет? Почему не отвечаешь?
— Чтобы ты не возгордилась.
— Не поняла…
— Будущее принадлежит женщинам, — бросил он как лозунг.
Она усмехнулась, поскольку лозунгам верят редко. Геннадий не стал доказывать. Долго, да и слишком серьезно. Мужчины заняты той работой, которая требует силы, выносливости, смекалки, а женщинам чуть ли не полностью перешла работа психологическая: воспитание, лечение, семья… Будущее за работой тонкой.
— Гена, забыла сказать… Я же вчера получила аванс.
— Наверное, копейки.
— Тысячу.
— Рублей?
— Долларов.
— Да? Какая же у тебя стала зарплата?
— Две с половиной тысячи долларов.
Геннадий молчал — нет, не радостно, а удивленно. Похоже, что этим удивлением Ия любовалась. Наконец свое удивление он выразилсловами:
— Ия, ты получаешь больше меня раза в три или четыре.
— Сам же сказал, что будущее за женщиной.
Геннадий допил кофе без удовольствия. Он не понимал, что его задело. Радоваться бы хорошему заработку жены… Уж не завидует ли? От этой дешевой догадки его очки словно побелели: запотевшие стекла цветом слились с белесой оправой. Он протер их и уставился на жену вопросительно. Ия ответила:
— Мой начальник часто повторяет американскую присказку: ничто так не сближает, как высокие зарплаты.
— Ия, но ведь платят за труд…
— Наша лаборатория разрабатывает новые лекарства. И ты, милый, забыл, что твоя жена закончила химический факультет университета.
Ее губы, которые всегда хотели что-то спросить и поэтому невидимо трепетали, сжались до жесткости. Геннадий спохватился: затевать мещанские разговоры о деньгах и зарплатах, да когда — в лучшие утренние минуты?
— Ия, сваришь раковый суп?
— А где раки?
— Повар из ресторана дал.
— Гена, да я их боюсь: с усами, с клешнями…
— Ладно, сам сварю.
— Ген, их же с пивом, а не суп.
— Раковый суп — любимый суп Наполеона…
Михаил подошел к окну и удивился радостно. Ясный день утопил город в солнце так, что все черное, мрачное и затененное исчезло. Металлическая крыша дома напротив сияла, как церковный купол. И в такой день сидеть на лекции? Впрочем, можно и задержаться: скажем, явиться к третьей паре. Михаил решился. Но тут же возникла проблемка: как прогулять лекции рационально, то есть использовать погоду на сто процентов. Не в парке же усесться? На бережку бы, у воды, на песочке бы и на солнышке…
Михаил задумался. Бережок с песочком был за городом, на заливе. Но туда надо ехать не на два часа, а на весь день. Была вода и ближе, за тем самым домом, который горел купольным огнем. Озеро Щучье. Цвета бутылочного стекла: говорили, что от залежей глин. От такого берега никакого удовольствия. Детский гам, песок грязный, пивная тара, полиэтиленовые мешочки… До противоположного берега, обрывистого и чистого, скоро не доберешься — надо Щучье огибать.
Ясный день не только золотил крыши, но и возбуждал мозговую деятельность. Мысль студента как бы упростилась, отчего стала рациональнее. Что ему нужно? Вода, солнце и чистое лежбище. Солнце в небе, вода в Щучьем, а лежбище на антресолях. Там лежал мешок с резиновым надувным плотиком, купленным в Финляндии. И еще насосик, которым накачать плот можно за десять минут…
Михаил вышел к озеру. Отыскал кусок суши посвободнее, снарядил свое плавательное средство и коротким веслом погреб на середину.
На плоту оказалось тесновато. Сумка с его одеждой, пакет с яблоками и пластиковый мешок, куда от брызг он поместил DVD-плеер. Вытянутые ноги свисали и бороздили озеро пятками.
На середине мути не было. Вода стала чище и зеленее — сказывалась глубина. Михаил положил под голову сумку, грести перестал и начал впадать в легкую полудрему.
Ни ветерка, ни волн, а покачивает. Зыбкая качка, солнце и тишина стали погружать его уже в полную дрему. И яблок не хотелось. Но музыка отдыху не помеха. Михаил оперся на локти и потянулся к плееру, лежавшему на краю плотика…
Его рука дрогнула и как бы застыла в недоумении. Из воды торчала коряга, которой только что не было. Вынырнула? Именно, потому что она вроде бы подплывала. Отпихнуть? Коряга странная, расщепленная на одном конце. Древесина серая, замшелая. Да это не коряга…
Рука?
Михаил сел, не зная, что делать. Покойник? Отпихнуть от плота… Чем? Насосом… Нет, веслом… Тогда тело может оказаться под плотом. Да если зацепится… Шарахнуть по этой руке с такой силой, чтобы она отлетела вместе с трупом. Михаил схватился за весло и чуть было не уронил его в воду…
Пальцы на торчащей руке дрогнули, словно захотели сложиться в кулак. И тут же взметнулись, схватили мешок с плеером и вместе с ним пропали в воде. Только булькнуло…
Михаил смотрел в воду, пробуя разглядеть уходящую под плот непрозрачную зелень. Кто же это был или что это было? Кто бы ни был, а дорогой плеер, подаренный ему на день рождения, украли. Михаил причалил к берегу, засунул плот в мешок, оделся и пошел к участковому.
Опорный пункт милиции располагался на первом этаже его дома. С участковым Грядкиным Михаил даже здоровался. Поздоровался и войдя в его кабинетик: два стола, два шкафа, два сейфа и ни одного компьютера.
Участковый его приходу не удивился, словно Михаил сюда заглядывал ежедневно. Спросив фамилию и номер квартиры, решил:
— Студент?
— Да.
— Где учишься?
— В университете сервиса и туризма.
— Официантом будешь?
— Тур-менеджером.
— Все хотят быть олигахерами, — вздохнул участковый и начал шумно выдвигать ящики стола.
Михаил ждал нетерпеливо. Он не раз слышал, что милиция работает по горячим следам. А какие горячие следы в озерной воде? Впрочем, у оперов наверняка есть какие-нибудь батискафы. Участковый зло проворчал:
— Сервис… А тут чистой бумагой снабдить не могут. Ну, рассказывай.
Михаил заговорил неуверенно: способен ли помочь сотрудник милиции, если ему даже бумаги не дают. У него, наверное, и пистолета нет. Поэтому студент обошелся без деталей типа «пальцев из воды», а сообщил только факт: украли плеер. Участковый потребовал деталей:
— Пиво с собой брал?
— Нет.
— Ни банки?
— Зачем я должен брать пиво?
— Мода. А девица с тобой была?
— Почему обязательно должна быть девица?
— Мода на сексапильность.
Заметив раздражение студента, Грядкин счел необходимым разъяснить:
— Автомобили, компьютеры, девицы и пиво — молодежные идолы.
— Забыли мобильники, — подсказал Михаил.
Участковый поморщился: жалобщику не пристало иронизировать. И чтобы поставить жалобщика на место, Грядкин прибег к официальному тону:
— Молодой человек, хотите сказать, что кто-то подплыл, схватил плеер и уплыл?
— Я никого не видел.
— Тогда хотите сказать, что в озере живет водяной?
— Да нет…
— Кто же взял вашу собственность?
— Подплывший труп, — бухнул студент, поняв, что пришел сюда зря.
Участковый не то скривился, не то улыбнулся. И Михаил увидел, что этот щуплый костистый человек непомерно устал и воззрился на чистый лист добытой бумаги с каким-то бессилием. Не версию же про покойника обдумывал? И, вздохнув, сообщил Михаилу, как приятелю:
— Плеер у тебя украли… Я вот не знаю, что мне делать с убийством.
— А что с ним надо делать?
— Разобраться, собрать первичный материал. Понимаешь ли, женщина ударила супруга колготками насмерть.
— Колготками не убьешь.
— Да, но она в колготки положила пятикилограммовую гантелину.
Михаил поднялся. Участковый его остановил:
— Напиши-ка заявление.
— Я же вора не видел…
— Водяного и не увидишь.
— Разве он тут… водится?
— В выходные дни их тут полно ныряет и матерится.
Майор заскочил в кабинет следователя, как и заскакивал при любом удобном случае. Повидаться. Они находили друг в друге отдушину, потому что от оперативно-следственной работы задыхаешься, словно в угарной комнате.
Леденцов рассказал, как утром с ребятами штурмовал бетонный гараж, в котором засел хозяин с ружьем и удерживал там своего должника. Следователь рассказал, что на обед съел в столовой котлеты и теперь разыгрался гастрит. Затем майор посетовал на пиво, которое стало вызывать изжогу…
Беседе мешали: то коллега заглянет, то секретарь бумажку принесет, то телефон… Рябинин снял трубку, поговорил и нахмурился — он не любил, когда его торопили. Да еще посторонние люди. Майор спросил:
— Прокурор?
— Нет. Эколог из Центра экологических инициатив. Интересуется, не поймали…
— Кого?
— Того, кто перевернул его лодку.
— А что ты сказал?
— Что уголовный розыск ловит.
Майор усмехнулся. Не хватало заниматься резиновыми лодками… И его мысль в порядке отдыха перескочила на детективы, на которые их разговор перескакивал частенько. Леденцов разгладил палевые усики, слегка их ощетинив, словно хотел броситься на авторов этих самых детективов:
— Солидная дама в очках выступает по телевизору… Ну, сочиняешь бредятину для баб, и сочиняй. Так она с экрана поучает оперов, как раскрывать преступления. В органах не работала, не училась… Не наглость ли?
— Скорее глупость.
— Нас, милицию, учат все кому не лень.
— Боря, нас тоже, — успокоил его Рябинин. — Адвокат подал прокурору жалобу на меня. Ты это дело знаешь: двое пьяниц утопили женщину в ванне. Адвокат заявил, что его подзащитный участия в убийстве не принимал, поскольку нес не тело потерпевшей, а только ее ногу.
Они не улыбались, потому что если улыбаться, то улыбок не хватит — подобных казусов что пивных банок на берегу озера Щучье. Наоборот, в их молчании появилась некоторая сосредоточенность. И майор ее выразил:
— Сергей, чем ты отвечаешь на глупость?
— Тоже.
— Что тоже?
— Тоже глупостью.
Разговор о глупости породился все теми же сериалами. Они задевали остро, потому что были про их работу. Правда, взгляды майора и следователя разнились: если первый считал криминальные телесериалы глупыми, то второй полагал их вредными. Они вводили людей в заблуждение, искажая способы и смысл борьбы с преступностью. Ну что это: приехали, постреляли, задержали, уехали, выпили. Если судить по сериалам, то все бандиты страны давно перебиты на много лет вперед.
Под курткой Леденцова заиграла блатная «Мурка». Он вынул мобильник и услышал петушиный голосок:
— Здравия желаю, товарищ майор. Участковый Грядкин…
— Ну?
— Считаю нужным доложить. У студента украли дорогой плеер…
— Сообщи Палладьеву.
— Товарищ майор, кража касается озера Щучьего. Поначалу студент играл в молчанку, а потом написал заявление и рассказал все как есть.
— Ну, и как оно есть?
— Он плавал на плоту, а рука схватила плеер — и в воду.
— Чья рука?
— В том-то и дело, что ничья…
Участковый попытался досказать, но Леденцов его перебил вопросом:
— На озере было жарко?
— До двадцати шести градусов.
— Грядкин, ищи плеер…
— А что вы думаете по поводу руки, товарищ майор?
— Думаю, что в пиво кладут всякую гадость.
И майор отключился. Он помолчал, решая, надо ли эту чепуху излагать следователю? Рябинин протирал очки и посылал мыслеграммы экологу, который боролся за чистоту воздуха в городе: следователь сидит в закрытом помещении, а на диоптриях стекол к концу дня оседала какая-то микросуспензия. Досмотрев эту операцию, майор спросил:
— Сергей, дело о взрыве в доме кончил?
— Да, мужик признался. Две квартиры разворотило, но без жертв.
— Почему он это сделал?
— Ни за что не догадаешься…
— Ну да, — усмехнулся майор, разгадавший за свою службу десятки замыслов. — Мстил жене или соседям.
— Нет.
— Хотел получить квартиру.
— Нет.
— Ну, по пьянке.
— Тоже нет.
— Тогда псих.
— Не угадал, — довольно сообщил Рябинин. — Помнишь, в Выборге упала стена дома?.. Администрация выделила жильцам по сто тысяч рублей. Вот и он решил сто тысяч хапнуть.
— Какая дурь, — вырвалось у майора гулко, как из выхлопной трубы.
— Боря, а ты знаешь умные преступления?
В начале работы следователем Рябинин стал вести дневник, намереваясь заносить туда загадочные преступления и тонкие замыслы. Взялся с жаром, который год от года остывал. Записи стали краткими, как афоризмы. И он пришел к выводу, что его дневник можно смело озаглавить: «История людской глупости».
Если мобильник под курткой майора пел, то настольный телефон следователя глуховато кудахтал. Рябинин снял трубку и весь погрузился в звук. Ничего не спрашивал и не говорил, а произносил бессильные слова, походившие на вздохи. «Неужели, не может быть, кто бы мог подумать…» Отцепившись от трубки, Рябинин спросил:
— Участковый Грядкин давно служит?
— Молодой, лейтенант.
— Труп бомжа на озере помнишь? Я не поехал его осматривать…
— Дора Мироновна вскрыла.
— Захлебнулся?
— Его утопили.
Леденцов поверил, допустив какой-то процент сомнения. У прокуратуры есть склонность все усложнять. В этом он расходился со следователем: жизнь надо не усложнять, а упрощать.
— Сергей, труп этого Петрова видел не только Грядкин, но и капитан Палладьев. Никаких повреждений. И Дора Мироновна подтвердила…
— Их и не было, кроме почернения в районе лодыжки.
— А что это значит?
— Его держали за ноги мертвой хваткой до тех пор, пока не захлебнулся.
Рябинин жизнь усложнил-таки. Было: утоп человек, криминала нет. Стало: человека утопили, то есть убийство, да еще «глухое». Майор вздохнул, потому что бегать уголовному розыску.
— Да, удивил нас бомж Петров.
— Разве? — с неуместным ехидством спросил Рябинин.
— А тебя? — с вполне уместным раздражением бросил майор.
— Он еще не так удивит, — Рябинин усмехнулся уже без всякого ехидства.
— Чем же?
— Во-первых, он не Петров, а Рудольф Смит; во-вторых, он не бомж, а гражданин Нидерландов…
Капитан Палладьев мчался на своем стареньком автомобиле в Бюро судебных экспертиз и думал о цепных реакциях. Следователь прокуратуры Рябинин довольно-таки сурово поговорил с майором Леденцовым, Леденцов обругал капитана Палладьева, Палладьев отматерил лейтенанта Грядкина, Грядкин дал в морду нетрезвому мужику, пристающему к девице…
В ошибке с бомжом Петровым ничего удивительного не было. Перепутал участковый… Уголовный розыск вкалывает не по чертежам. Бывает, что людские отношения сплетены в невероятные клубки. Палладьев в милиции не ветеран, но проколов накопилось. И адреса путал, и задерживал не тех, и трупы пропадали, и мертвецы оживали… Самый позорный эпизод в его биографии произошел с дамой-экстрасенсом, которая месяц водила его по окрестным лесам, отыскивая тело убитого. И нашла могилу: фермер похоронил любимую лошадь…
Капитан вошел в прозекторскую, морщась от едва уловимого запаха потустороннего мира. Впрочем, могло пахнуть и цветами, чего сознание не допускало. Судмедэксперт провела его в чаераспивочную комнату и заявила:
— Акт вскрытия еще не готов.
— Дора Мироновна, на словах…
— Все сказано Рябинину. В легких вода, захлебнулся, на ногах следы, скорее всего пальцев рук…
— Значит, его держали за ноги?
— Похоже.
Капитан приехал не за этой информацией. Он ждал, когда судмедэксперт перейдет к иностранцу, но она посматривала сквозь массивные стекла очков и своим едким взглядом как бы выталкивала из комнаты.
— Дора Мироновна, Рябинину вы сказали, что у вас был иностранец…
— Сказал, что с приятелем приехал из Амстердама, но этот приятель исчез. Вот и приходится его искать по моргам и милициям. Ну, я предъявила труп. Иностранец побледнел и тут же ушел. Видимо, опознал.
— Дора Мироновна, документа не спросили?
— Я же не опер.
— Довериться первому встречному…
— Я что, гостайну ему открыла или миллион дала? Мертвое тело показала.
— Какой он из себя?
— Капитан, я как людей делю… Живой или мертвый.
— Например, во что одет?
— Молодой человек, в тот момент я вскрывала труп, и мне было не до иностранца.
У капитана имелись к ней вопросы, но пусть их задает следовать прокуратуры. Об этой суровой седой даме ходили легенды. Будто в молодости ей сделал предложение какой-то шейх, пообещав купать в нефти. Она согласилась и решила показать свое место работы — привела в прозекторскую. Увидев вспоротый труп, шейх упал в обморок и о женитьбе больше не помышлял.
— Дора Мироновна, а где они остановились?
— Вроде бы упоминал гостиницу «Спутник».
— А имя свое не упоминал?
— Да-да, Рябинину я сказала: представился Рудольфом Смитом из Гааги…
Капитан поехал: гостиницу «Спутник» он знал. Самая простенькая в городе, где иностранцы не селились. Рудольф Смит — что за национальность?
Серое типовое здание за счет обилия рекламы казалось броским и даже модным. Неоновые буквы сообщали, что это не гостиница, а отель. Другие буквы у входа уведомляли, что номера гарантируются… Что уровень обслуживания европейский… Что шведский стол…
Палладьев независимо миновал охранника, не стал расспрашивать поэтажных дежурных и прочий мелкий персонал, а двинулся прямо в дирекцию. И попал не то к старшему менеджеру, не то к заместителю директора. Глянув в удостоверение, она поморщилась:
— Вообще-то милиции у нас делать нечего.
— Сейчас дело найдем, — заверил Палладьев. — Я ищу двух иностранцев.
— Иностранцев не селим, — сказала она, неожиданно понизив тон на конце фразы.
— А вы гляньте в регистрацию.
— Что глядеть, если я знаю наверняка.
— Придется мне обойти все номера, — капитан, наоборот, повысил тон в конце фразы.
— Без санкции прокурора не имеете права…
— Заглянуть в номер и спросить?
Солидная дама, что значит весьма полная, была загорелой до подкожного жира. И они, загар с жиром, как бы начали меняться местами — загар тускнел и даже белел. Спросила она взвинчено:
— Капитан, вы хотите пойти на экономическое преступление?
— Неужели?
— Мы открыли кабинет красоты, ресторан с японской рыбкой… Вечерами устраиваем бармен-шоу… Боремся за постояльцев. А вы их шуганете своими вопросами…
— Как вас звать?
— Алиса Федоровна.
— Алиса Федоровна, меня интересуют не гостиничные махинации, а только два иностранца. Расскажите, и до свидания.
Загар начал возвращаться на ее лицо. Она закурила, глубоко вздохнула дымом и тихо вымолвила:
— Попросились на одну ночь.
Капитан понял: левый заработок, без оформления, деньги мимо кассы. Но сейчас его интересовало другое:
— Дальше, Алиса Федоровна…
— Утром встали и ушли. Потом один вернулся, скоренько собрал вещички, убежал — и все. Их номер еще не убирался.
— Опишите внешность.
— Капитан, если мужчина мне не нравится, то я его не разглядываю.
— То-то вы на меня не смотрите, — усмехнулся Палладьев.
Допустим, взгляд женщина отводила по другой причине. У капитана были к ней десятки вопросов, но сейчас нужны главные, оперативные, что ли:
— Алиса Федоровна, как без документов вы определили в них иностранцев?
— Они без штанов.
— Нудисты, что ли? — пошутил капитан.
— Да, нудили что-то по-своему.
— А в каком смысле без штанов?
— В смысле без брюк.
— А в чем же?
— В шортах.
Капитан удивлялся: что за гостиница? Наверное, однозвездочная. Японский ресторан, бармен-шоу… А ночуют иностранцы в шортах, но без регистрации. В порядочных отелях от работников обслуги требуют знания иностранных языков.
— Капитан, вспомнила, они в номере оставили тюк.
— Какой тюк?
— Не знаю.
— Почему же не глянули?
— А вдруг бомба!
— Идемте в номер.
Они поднялись на последний этаж и долго шли по узкому и бесконечному коридору. У двери номера Алиса Федоровна отдышалась и первым впустила капитана. Он сперва бросил общий взгляд: старомодный гостиничный стандарт. Две кровати, стол, шкаф, диван… Довольно-таки мрачновато, видимо, за счет темно-зеленых обоев, темно-зеленых штор и такой же обивки дивана. Видимо, этот номер предназначался только для левых постояльцев. Его бы надо обыскать по всем правилам, но это сделает следователь.
— Алиса Федоровна, где тюк?
Она показала на стол, вернее, на подстольное пространство. Там темнела вещь, никак не походившая на тюк. Скорее куб до полуметра высотой, обтянутый крепкой прорезиненной материей. Палладьев выволок его на середину комнаты, сообразив, почему куб оставили: тяжеловат, одному человеку далеко не унести, а женщине вообще не поднять.
— Алиса Федоровна, если это и бомба, то авиационная.
Капитан составил протокол об изъятии из номера прямоугольного запакованного предмета без маркировки. Администраторша подписала, задыхаясь от волнения. Опер предупредил:
— Алиса Федоровна, вас пригласят на допрос. Вспоминайте их внешность, одежду, разговоры и прочее.
— Капитан, не хотите ли рюмку французского коньяка и чашку шведского кофе?
— Вот если бы наоборот.
— Это как?
— Чашку французского коньяка и рюмку шведского кофе…
Он выволок в коридор груз, опечатал номер и, взвалив изъятую тяжесть на плечо, пошел к своей машине.
Кабинет начальника уголовного розыска казался узким из-за обилия стульев вдоль стен. Они предназначались для совещаний, но оперативники свои скорые вопросы чаще решали стоя посреди кабинета. Несоразмерно маленький стол блестел, как прямоугольная лысина. Блестеть полировке мешал темный громоздкий куб, который на столе оказался прямоугольным.
Следователь прокуратуры Рябинин и капитан Палладьев сидели друг против друга. Майор Леденцов был за столом на своем месте. Похоже, они играли в молчанку, разглядывая принесенное капитаном. Это, принесенное, пока не трогали. Ситуация требовала некоторого осознания и обсуждения.
Рябинин вздохнул:
— Что за иностранцы, как попали, куда делись, почему один убит?..
— Может, один другого убил? — сделал первое предположение капитан.
— Почему убит в озере, почему в какой-то бомжовской одежде?.. — продолжал спрашивать Рябинин ни у кого.
— Игорь, свяжись с аэропортом, с таможенниками. Они фиксируют всех прибывающих и убывающих, — велел Леденцов капитану.
Громоздкий темный груз стоял посреди стола. Они смотрели на него с такой пристальностью, словно хотели просветить. Они и хотели, но было нечем. Вернее, хотелось распаковать. Удерживала осторожность. В прошлом месяце они расследовали дело: директор небольшого ООО получил по почте ящичек и попробовал открыть — взрыв разнес все ООО.
— Минеров не дождаться, — буркнул майор.
— Может быть, откроем? — предложил Палладьев.
— А если бомба? — больше для порядка спросил Леденцов. — И РУВД не будет.
— Товарищ майор, я нес и вез. Давно бы взорвалась.
Они глянули на следователя. От его слов зависело решение. Но у Рябинина не было их, этих слов, потому что оперативники лучше разбирались во взрывотехнике. Он подошел к делу с иной стороны.
— Ребята, почему непременно бомба? Может быть и другая гадость.
— Какая? — заинтересовался Палладьев.
— Например, расчлененка…
— Расчлененка из Амстердама? — удивился капитан.
— Труп сюда не влезет, — заметил Леденцов.
— А голова? — тянул время Рябинин.
— Сергей Георгиевич, для головы слишком тяжело, — стоял на своем капитан.
— Ну, две или три головы, — вяло уточнил следователь.
Дискуссия выдохлась. Но, затихнув, она породила молчаливое согласие — надо распаковать. Рябинин вспомнил, что изъятие в гостинице капитан произвел без понятых:
— Игорь, только давай понятых…
Капитан скоренько привел двух помятых жизнью мужиков, видимо, задержанных и ночевавших в милиции. Один хотел казаться значительным и надувал щеки: похоже, капитан настроил их на ответственное дело. У Рябинина заныло в груди: есть бомбы с замедленным действием… Их тряси не тряси, а взорвутся в нужное время. Двое оперативников, один следователь, двое понятых — пять человек.
Майор взял нож и распорол серую ткань. Под ней оказался ящик из тонких досочек. Леденцов поддел край и огляделся…
Он подумал, что если сейчас ухнет, то его тело вылетит в окно; Палладьев слегка зажмурился, допуская, что его размажет по стенке; Рябинин прижал очки к носу, поскольку стекла минус восемь стоили дорого…
Майор начал срывать дощечки, как отщелкивать и бросать их на пол. Затем осторожно убрал пухлые листы поролона…
— Да это же унитаз, — разочарованно сообщил тот понятой, который раздувал щеки.
На столе начальника уголовного розыска белел унитаз.
Поскольку он имел отношение к убийству, Рябинин составил протокол. Понятые его подписали и ушли в большом недоумении.
В кабинете улеглась тишина какая-то значительная, после которой должно произойти тоже нечто значительное. Это значительное капитан выразил значительным вопросом:
— Надеюсь, он не был в употреблении?
— Какие соображения? — угрюмо спросил Рябинин.
— Похоже на контрабанду, — еще угрюмее выдавил майор.
— Унитазы из Амстердама? — изумился капитан.
— А в них бриллианты, — добавил майор.
— Его надо отдать на экспертизу, в нем может быть золото, — решил следователь.
— Тогда бы в гостинице не оставили, — сказал Леденцов.
— Очень тяжелый, — заметил капитан, у которого ныло плечо.
— Почему золото, а не редкоземельный элемент? — возразил следователь самому себе. — Например, палладий, который тоже светлый и дороже золота.
И подумал, что с него надо бы снять отпечатки пальцев. Мысли и догадки у Рябинина сплелись, как и все в этой истории. Нападение на эколога, труп, дьявол в воде, унитаз… Но он уже чувствовал, где искать — на берегу озера Щучье.
Палладьев хохотнул:
— Унитаз… А где же сливной бачок?
По дороге домой Геннадий не мог не зайти к своему знакомому повару в ресторан «Пучина». Здесь можно было достать любую рыбу, даже самую экзотическую — разумеется, из самых пучин. Хван научил готовить рыбные блюда, само собой, экзотические. Морские гребешки, кальмары, лакедру и прочие спайс-суши…
Хван начал соблазнять любимым блюдом Степана Разина: шашлыком из астраханской осетрины с лимоном и помидорами. Но Геннадий спешил домой, чтобы к приходу Ии зажарить купленного судака, не мороженого, свежего.
Посреди зала постоял, любуясь живым ручьем с живыми карпами, мелкими, карпятами. И тут, над ручьем, впервые пришло неприятное сомнение: он рыбу любит, а Ия? Как можно не любить рыбу? Если не любит рыбу, то… И Геннадий прикупил рака, одного, для прикола. Хван упаковал его в полиэтиленовый мешочек с водой…
Ия еще не пришла. А пора бы. Он нехотя отметил, что она все чаще задерживается. То завлаб не отпустит, то от Интернета не оторваться, то с подругой проговорит, то зайдет в какой-то новый солярий, где пьют морковный сок и слушают музыку…
Могла бы позвонить.
Жарить судака уже поздно, но какой-то ужин соорудить он обязан. Что-нибудь вкусное т оригинальное. Он ринулся на кухню к полке с поваренной литературой и залистал книжки судорожно, поскольку Ия вот-вот явится…
Сделать пельмени, а где взять тесто и мясо? Свиные ребрышки: разве у свиньи есть ребрышки? Тайский суп том ям кунг из лапши и кокосового молока: лапша есть, а кокосовое молоко? Макароны по-флотски: Ия не матрос. Жареные вешалки, то есть жареные вешенки, грибы такие: где они — в лесу? Голубцы, фарш в холодильнике, а где взять капустных листьев?
В конце концов ему пришла выручающая мысль: сварить картошечки. Подсолнечное масло есть, плюс огурчики… Выручающая мысль выручила дальше: в мундирах, чтобы не чистить. А потом кофе, который умел делать только он: Ие по-сицилийски, с соком лимона, а себе по-египетски, с солью…
Но Геннадий не успел: Ия пришла, держась независимо, поскольку ждала упрека. Муж сделал его поделикатнее:
— Ия, я успел бы приготовить ужин.
— Стыдно признаться… Была с девчатами в кино. Да, фильм получил две премии. Начинается так: мужчина слезает с женщины…
— Ия, избавь.
— Лишь эпизоды. В бане моются два раза, обнажаются пять раз. Душат цепью насмерть раз, стреляют постоянно, гомиков двое, проституток не счесть…
— Тратить время на такую ерунду, — он усмехнулся едко.
— Ген, ничего дороже времени ты не знаешь?
— Знаю, жизнь.
— Разве в понятие «жизнь» женское тело не входит? — Она не могла отойти от увиденного в кино.
— Ия, в обнаженной женской фигуре ничего красивого я не нахожу.
И он принялся эту фигуру обнажать — приступил к ритуалу, помогая ей раздеться. Она садилась в кресло, вытягивала ноги, и он стягивал с нее тугие брюки. Остальное Ия снимала сама и шла в ванную принимать душ.
— Гена, все мужчины находят, а ты нет? — недоверчиво удивилась она.
— Ия, почему существует стриптиз? Казалось бы, выпусти голую бабу на сцену — и все дела. Нет, нужен процесс.
— Какой процесс?
— Чтобы девица покуражилась, полазила по шесту, по-изгибалась бы позами…
Ия настолько удивилась, что перестала раздеваться и, похоже, вознамерилась одеться. Стояла в одной колготке и смотрела на мужа, словно только что с ним познакомилась.
Ему пришлось объяснить:
— Потому, что прелесть женщины не только в обнаженности. В манерах, в прическе, в одежде, в кокетстве… В тех же чулках, в лифчике…
— О, да ты знаток.
Взгляд жены казался застывшим от неожиданного холода. Этот холод застудил ее взгляд, но ничего не мог сделать с распаленным лицом. И с этого лица слетела фраза:
— Это сколько же надо было шататься по стриптизам…
Ия смотрела на него, как на незваного и ненужного гостя, свалившегося на голову. Набухала ссора. Но они так редко ссорились, что Геннадий не знал, как не дать ей разбухнуть до отвратных размеров. Он схватил жену и не нашел ничего прагматичнее, как запечатать ей рот жестким поцелуем. Но Ия успокоилась, лишь поверив, что стриптиз он видел только в кино.
Она устало пошла в ванную. Открыв дверь, уже хотела шагнуть…
Не то крик, не то визг пронзил квартиру. Геннадий вскочил, не зная, откуда он и куда бросаться. Ия показала рукой в глубину ванной. Геннадий подбежал…
На мокром полу шевелилось студенистое существо, ни на что не похожее. Впрочем, похожее на живую медузу… Геннадий схватил полиэтиленовый мешок и швырнул в окно:
— Дорогая, это же рак.
Ия трусливой не была, но, видимо, этот рак лег на их нервный разговор.
— Раки красные, — не поверила она.
— Вареные, а так они черные.
Ия прошептала слова, которые украсили бы любой учебник по логике.
— А говоришь, что не ходишь на стриптиз…
Криминальные сериалы раздражали участкового Грядкина безмерно. Все интересно и правильно, но они про кого? В них капитаны да майоры стреляли, выпивали и ловили крупных преступников. Сюда бы этих капитанов и майоров. Грядкин зло потрепал стопку неравномерных листков-жалоб…
Гражданин Черепухин матерится в местах общего пользования коммунальной квартиры. Гражданка Кофенникова держит не то хорька, не то поросенка, отчего стоит запах и слышны хрюки. Пьяница Донышкин продолжает пить. Коллективное заявление жильцов на олигарха, который купил три квартиры на двенадцатом этаже и одну превращает в бассейн. Зубной врач Крюгерман что-то сверлит в ванной комнате…
Грядкина удивляла наивная вера людей в силу участкового. Будут продолжать материться и пить, олигарх будет делать бассейн, Крюгерман будет сверлить… Вот за поросячьи хрюки можно штрафануть.
Трубку звонившего телефона участковый взял неохотно. Голос Палладьева его взбодрил:
— Слушаю, товарищ капитан.
— Грядкин, кроме домишка Варвары Артуровны, на том берегу стоит кирпичный дом. Чей он?
— Хозяин уехал за рубеж, помещение арендует под лабораторию какая-то фирма.
— Так, я туда загляну, а ты сходи к этой Варваре Артуровне в туалет.
— Не понял, товарищ капитан…
— Скажи, живот схватило.
— Шутите?
— Это приказ, Грядкин.
— А-а, — догадался участковый, что речь идет об экологии. — Товарищ капитан, нечистоты она в озеро не сливает.
— Все-таки сходи и проверь.
— Что проверить-то?
— Унитаз: крепкий ли, работает ли и не надо ли его менять…
— Товарищ капитан, как же я проверю?
— А ты на нем посиди, — дал совет Палладьев и отключился.
— Есть на нем посидеть, — запоздало отозвался участковый.
Он не любил выполнять приказы, которые не понимал. Бывало, что из оперативных соображений суть задания не разглашалась. Но не про унитаз же.
Грядкин замкнул кабинет и пошел берегом по короткой эллипсоиде. Под обрывистыми кручами вода беспокойно хлюпала. На середине озера суетились бесшабашные утки. Какие-то белые крупные птицы молча летали над водой, отыскивая рыбку…
Но Варвары Артуровны дома не оказалось. Грядкин подергал витую калитку, постучал в забор и пошел обратно. Теперь он выбрал путь другой — длинный полукруг вокруг озера. Ходьба не утомляла, может быть, потому, что дать машину обещали уже через неделю.
На отвесном невысоком берегу сидели два подростка лет по тринадцати. У них был какой-то звуковоспроизводящий прибор, который орал довольно-таки нахально.
— Пацаны, неужели нравится?
— Кайфовая музыка, — нехотя отозвался один, у которого выгоревшие волосы были цвета яичного желтка.
— Это не музыка.
— Дядя, супергруппа «Мокрота» не музыка? — удивился второй подросток.
Грядкин сплюнул:
— Лучше бы рыбу ловили.
— Здесь, что ли? — усмехнулся желтоголовый.
— А почему бы и не здесь?
— Дядя, мы не любим приколов.
— Не клюет, что ли?
— Еще как, только я вытащил воблу.
— Разве здесь водится? — удивился Грядкин.
— Вобла-то сушеная, — хихикнул второй подросток.
— А я вытянул на крючке кусок чайной колбасы, — добавил первый.
Участковый молчал. Для сохранения авторитета взрослого человека ему следовало этому факту дать какое-то объяснение:
— Пацаны, знаете, отчего случаются такие приколы? От музыки вроде вашей «Мокроты».
Подростки хохотнули и глянули на лейтенанта как на дохлую рыбу. Грядкин пошел, зная, что сказал глупость: мальчишки-то современные, компьютерно-интернетные. Они могли и пошутить. Но участковый им поверил, потому что по озеру Щучьему ходили не волны, а миражи.
Чтобы прогулка не оказалась пустой, Грядкин решил по пути заскочить к знахарке, которая занималась врачеванием. Она вроде бы обрадовалась:
— Милости прошу, господин участковый.
— Полина Карповна, я опять по жалобе. Люди пишут, что лечишь, не имея ни специального, ни высшего, ни среднего образования.
Широким жестом она пригласила войти и как бы глянуть: лечит ли? Участковый был посажен в комнате под большую икону. Фуражку он снял, но засомневался: не надо ли перекреститься?
— Грядкин, а знаешь, чем лечу-то?
— Заговорами, приворотами…
— Клевещут, как в тридцать седьмом. Травами лечу.
— Где их берешь?
— У меня на той стороне озера домик был. Пока там не начали стройки, участок за мной.
— Травы растишь?
— А то? Наперстянка, мята, валериана, лимонник китайский…
Грядкину казалось, что всякие травницы и знахарки должны жить не в современных микрорайонах, а где-то на отшибе цивилизации, в избах. Старыми должны быть и согбенными, с крючковатыми носами. Полина Карповна была женщиной пожилой, но не старухой, и нос имела прямой и крупный. Знахарка постперестроечная.
— Полина Карповна, говорят, лечишь ваннами с какой-то особой водой?
— Не особой, а целебной, — поправила она.
— Ессентуками, что ли?
— Лейтенант, сколько же в ванну бутылок надо влить?
— Ну, а какой же? Морской?
— Да из озера.
— Как оно называется? — не мог он подумать на то, которое зеленело рядом.
— Называется Щучье.
По щекастому лицу женщины участковый видел, что она не шутит. И верно, чтобы наполнить ванну, нужна цистерна. С каких озер и морей ее привезешь?
— Полина Карповна, в Щучьем ничего, кроме грязи нет.
— Потому, что тайну про озеро не знаешь.
— Какую тайну?
— Тебе не скажу. Молодой, не поверишь, да и чин у тебя маленький.
— Кому же откроешься?
— Только большому начальнику.
— Генералу, что ли?
— Не ниже полковника, — заверила травница.
Грядкин обиделся. Он знал, какой знахарка вкладывала смысл в «маленький чин»: низкорослый и щуплый. Не американский коп. Да еще фуражка из нововведенной формы: она накрывала его, скрадывая фигуру.
Участковый прикинул. К майору с такой ерундой не сунешься, Палладьева сейчас не найти. С другой стороны, в озере нашли труп, в нем творится чертовщина, возбуждено уголовное дело… Не обратиться ли прямо к Рябинину, который ведет расследование?
В милиции есть понятие «работать на земле». Значит, внизу, на участке, с народом, на небольшой должности. Озеро Щучье лежало на земле их РУВД, и получалось, что приходится работать и на воде. У капитана Палладьева были в производстве дела покруче, чем на этом озере. Покруче, но без тайн. В сущности «кто убил?» — не тайна. Даже труп под берегом не казался загадочным, поскольку за купальный сезон всплывал не один. Правда, кое-какая несуразица просматривалась: нападение на эколога, рука из воды. Но на мистику капитан падок не был. А вот унитаз… Палладьев запоздало вспомнил, что надо узнать на таможне, не привозил ли кто унитазы. Из Нидерландов…
На своем «жигуленке» капитан проехался вдоль озера и зарулил в брошенный дачный поселок. Он объехал-обошел каждый домик — штук двадцать. Заборы повалены, участки заросли, окна забиты, звери замкнуты… Что печальнее брошенного жилища? Только кладбище. Но через два месяца тут загудят бульдозеры и самосвалы. На запущенных дорожках никто не встретился. Палладьев проехал мимо дома Варвары Артуровны и подкатил к кирпичному особняку. Впрочем, он больше походил на склад. Участковый информировал, что дом арендуется каким-то НИИ под лабораторию или под хранилище.
Дверь прорезана в металлических воротах: значит, гаражик. Капитан отыскал кнопку звонка, походившую на истертую монету. Дверь открыли…
Палладьев мог составить словесный портрет любого, но считал излишним, поскольку каждый человек характеризуется двумя-тремя внешними деталями. Открывший был молод, плечист и суров. Со второго взгляда капитан уловил, что массивным его делают не плечи и рост, а лицо; с третьего взгляда догадался, что лицо утяжеляется за счет губ — мясистых, бескровных, почти белых. Другие детали лица уже как бы не имели значения.
Поскольку открывший ничего не спрашивал, капитан представился:
— Уголовный розыск.
— И в чем дело? — глуховато и как-то напористо спросил парень.
— Ас кем имею честь?
— Игнат Артамошкин. В чем же дело?
— Ну, для начала впусти меня.
Отступил он нехотя и недалеко. Прямо была лестница, ведущая на второй этаж; слева розовел автомобиль непонятной в полутьме модели; справа в приоткрытую дверь просматривалось большое помещение с длинным стеллажом.
— И что здесь находится, гражданин Артамошкин?
— Лаборатория медицинского НИИ.
— А ты кто?
— Лаборант, охранник, водитель…
— Не ваша ли лаборатория пакостит в озеро?
— Нет, у нас опыты с лекарствами.
Напряжение с его лица — вернее, с губ — слетело. Видимо, он ждал более острых вопросов. Например, о трупе в озере под обрывом. Похоже, к разговору об экологии он привык, а о трупе спрашивать было рановато.
— Так в каком состоянии у вас канализация?
— Гляньте.
Капитан прошел в туалет, где попинал унитаз — чистенький, беленький, крепенький. Менять его не имело никакого смысла.
— Покажи-ка лабораторию.
Артамошкин переступил с ноги на ногу, но с места не сошел. Он улыбался, видимо, ехидно. Его бескровные губы не столь тяжелы, что улыбка их не раздвигает. Их раздвинула не улыбка, а усмешка:
— Предъявите сперва документы.
— Чего вдруг? — Палладьев достал удостоверение.
— С каких пор уголовный розыск интересуется туалетами?
— С тех, с каких началась глобализация, — сочинил капитан.
Удостоверившись, Артамошкин провел его в лабораторию. Капитан привык фигурантам уголовных дел давать клички: не Артамошкин это, а Крупногубый. Но лаборатория впечатлила…
Ее рассекал длиннющий стеллаж. Колбы, пробирки, штативы, муфельная печь… И центрифуга? И что-то вроде стиральной машины. Стеклянные емкости от пузырьков до бутылей. В углу белела пара холодильников: большой и маленький.
Участковый Грядкин дал номер стационарного телефона этой лаборатории. Капитан внес его в записную книжку своего мобильника. Где стоит у них аппарат, не среди же мензурок и спиртовок?
Разглядывая химпосуду, Палладьев опустил руку в карман куртки, нащупал мобильник и нажал кнопки быстрого номера. Где-то наверху, на втором этаже, зазвонило…
Тяжелогубый Артамошкин сделал порывистое движение, помедлил, глянул на капитана — мол, уголовный розыск, ничего не украдешь — и побежал наверх. Палладьев дождался, когда он схватит трубку и скажет хотя бы первое слово…
Капитан подскочил к большому холодильнику и распахнул его — там один на другом стояли два новеньких унитаза, голубеньких.
Рябинина удивлял прокурор района, требовавший работы по всем семи делам одновременно. Наверное, должность обязывала требовать, хотя наверняка знал, что при расследовании преступлений скакать от эпизода к эпизоду не годится. Выбираешь дело наиболее срочное и актуальное. Озерное дело Рябинин таковым не числил. Видимо, напрасно — ведь убийство в воде.
Неутомимый телефон звонил. Рябинин хватать трубку не торопился. Телефон звонил до тех пор, пока следователя не утомил. Голос майора Леденцова поведал довольно:
— Сергей, есть новая информация по унитазам.
— Ты вроде наших СМИ, которые только и сообщают, что дом обвалился, машины столкнулись, банкира застрелили, секс-притон обнаружили и другие гадости, и все ниже пояса.
— Я же про унитазы…
— А они что, выше пояса?
Как обычно, разминка вышла краткой и энергичной. Затем майор рассказал про визит Палладьева в кирпичный дом и про унитазы в холодильнике. По этому поводу обменялись версиями. Разными. Так не спасаются ли медики от птичьего гриппа; не торгуют ли импортными унитазами, поскольку они широки и удобны; не размешивают ли фармацевты в них лекарства; не берется ли лаборатория за ремонт, евро, с туалетом на три-четыре унитаза?.. Сошлись на том, что неплохо бы заполучить один из этих унитазов к тому, к гостиничному, из Амстердама…
В кабинет вошла пожилая женщина довольно-таки решительного вида: приглашенные повесткой так не входят. Она назвалась, и Рябинин вспомнил о звонке участкового Грядкина.
— Садитесь, Полина Карповна. Участковый сказал, что вы знаете тайну Щучьего озера.
— Знаю.
— Тогда я слушаю.
Бланк протокола допроса Рябинин не разложил, чтобы ее не настораживать. Да и придется ли писать? Скорее всего, тетя пришла с ерундой, науськанная Грядкиным.
— Щучье озеро заколдовано.
— Мне тоже показалось, — Рябинин кивнул.
У него было всего два вопроса: кто заколдовал и на какой предмет. Но, видимо, ирония расползлась по его лицу так, что женщина натянула платок чуть ли не до глаз и огляделась с выражением — зачем она здесь? Рябинин поправился:
— Полина Карповна, я имел в виду загадочные нападения на людей.
— А я имею в виду лечебные свойства озера.
— От каких же болезней лечит?
— На какие жалуются.
— От зубной боли? — рискнул пошутить Рябинин.
— К примеру, от бесплодия.
— Есть исцеленные?..
— Пять женщин уже родили.
Рябинин кивнул, но не ей, а себе. Хорошо, что не связался с протоколом допроса. «Что написано пером…» Ее слова он был бы обязан внести в протокол, узнать фамилии исцеленных, вызвать их, допросить… А если дело пошло бы в суд, то какой-нибудь адвокат увязал бы труп под обрывом с качеством воды и потребовал бы этих женщин подвергнуть медицинской экспертизе.
— Что-нибудь знаете о трупе, недавно найденном в озере? — перешел Рябинин к конкретике.
— Знаю.
— Что?
— Его утопили.
— Кто?
— Тот, кто живет в воде.
— А кто живет в воде?
— Антон Ворожейкин.
— Водяной?
— Бывший муж Варвары Ворожейкиной.
Рябинин уже хотел сказать ей «до свидания», но удержало лицо женщины. Редкие крупные морщины делали его мудрым. По крайней мере, не склонным к юмору. Да и Рябинину захотелось знать, каким образом Антону Ворожей-кину удается быть и мужем, и водяным. Рябинин вспомнил информацию капитана Палладьева: на берегу озера стояли кирпичный особняк да домик этой Ворожейкиной.
— Полина Карповна, где эта Варвара работает?
— Разве ведьмы работают?
— А она… ведьма?
— Как таковая.
— Ну да, у водяного жена должна быть ведьмой.
— Так и знала… Грядкин не поверил, и вы не верите.
— Полина Карповна, следователю нужны доказательства.
Рябинин молча удивился: чего он требует от женщины? Доказательств, что Ворожейкина ведьма? А она доказывать уже начала:
— Когда поселок еще цвел и пах… У Варвары в доме начали происходить бесовские куражи. Человек зайдет к ней прямо, а выйдет криво. Пенсионер Какаев вошел ногами, а вышел на руках. Дачник побывал и подарил ей свою автомашину. Ученый человек, доктор наук, заглянул к ней, вышел и давай петь неприличные частушки про задницу и передницу. Участковый прежний вышел от нее — и ржет, как дикая лошадь. Две отдыхающие девицы побывали у нее в гостях, вышли и скинули все до стриптизного облика…
— Вы ее посещали?
— Бывала, иду от нее домой и матерюсь ни с того ни с сего.
— Ну а муж Антон?
— Однажды разделся догола и башкой в озеро. И с концами.
— То есть?
— Его труп до сих пор не нашли.
— Вы думаете…
— Что тут думать? Антон в озере и безобразит.
За дверью уже шушукались вызванные свидетели. Рябинин спохватился… Чем он занят? Праздно любопытствует. Не дать ли официального поручения уголовного розыску: мол, прошу изловить в озере Щучье водяного по имени Антон…
— Полина Карповна, вы лечите водой — и Варвара водой. Но она от всех болезней, а вы от некоторых. Почему?
— Ей муж помогает.
— Он же утонул!
— Из озера и помогает.
Некоторые пустяки въедливы, как запах бензина. Дня через два Ия спросила:
— Ген, а из-за чего мы чуть было не поссорились?
— Из-за рака.
— Откуда же он взялся?
— Наверное, приполз от соседей, — Геннадию не хотелось признаваться.
— Сквозь стены, что ли? — не поверила она.
— Тараканы же переползают.
Геннадий почему-то воспринял этого рака, как ту птицу, которая влетает в дом и приносит беду. Жизнь состоит из пустяков, но и они должны быть разумными…
Геннадий пришел с работы и как шагнул в пустоту — Ии еще не было. Являться домой первым не очень приятно. Его охватывало чувство одиночества, которое в нем гнездилось до встречи с женой. Ретро-состояние.
Этот чертов рак обострил его восприятие. Парадокс. Набухли пустяки и стали значительными. Например, жена опять задерживается на работе?..
Из передней донесся звук, походивший на шлепок. Пришла Ия. Кого там она могла шлепнуть? На трюмо лежала ее сумка, наверное, которой зеркало и припечатала. Жена улыбалась: похоже, этот шлепок ее развеселил.
— Ия, у меня варится картошка.
— С ума сошел? — изумилась она.
— Ты же ее любишь, — удивился он ее изумлению.
— Если бы ты знал, чем меня угощали…
— А чем тебя угощали?
— Догадайся.
— Шашлыком, — назвал он модно-престижную еду.
— Бери выше.
Что выше шашлыка — он не знал. Захотелось изречь собственнопридуманный афоризм: скажи, где ты была, и я скажу, что ты ела. Но если она была в ресторане, то век не догадаешься, потому что теперь для состоятельных жарили черта в стуле. Все-таки он попробовал:
— Ты ела рыбу хе-хе?
— Гена, я не ела, а кушала, и не рыбу прихехе, а кушала ананас.
Он подумал, что в жизни все сочетается. Ананас кушают, а картошку едят. И каким же дураком выглядит муж, который варит жене картошку в то время, как она наслаждается ананасом. Чтобы разобраться в жизненной сочетаемости, Геннадий спросил:
— Кто же тебя угощал?
— Мой начальник, купил два ананаса.
— И где вкушали?
— В его кабинете.
— Вдвоем?
— Естественно.
— Нет, это неестественно! — вырвалось у него с неожиданной силой. — Начальник угощает подчиненную ни с того ни с сего…
— Гена, с того и с сего. Ананасом мы закусывали. Шампанское.
— А шампанское пили с сего, то есть с чего и с того?
Ия подошла. И пахнуло сложным запахом, осевшим на его грудь. Первый давно знакомый, ее, прилетевший из снов и полей. Второй запах новый, сладковатый, слегка алкогольный и тревожный.
Ия попыталась его успокоить:
— Гена, для шампанского был повод: Марат Семенович сделал мне подарок.
— Бриллиантовое колье? — не удержался он.
— Лучше, Гена. Он подарил мне машину.
— В смысле, машинку?
— Какую машинку? — не поняла Ия.
— Не знаю: швейную, стиральную…
— Гена, он подарил «Волгу». Не новая, но на хорошем ходу.
Она ждала его реакции. Из психологии Геннадию было известно: для восприятия новой информации нужно о ней что-то знать. На пустое место информация не ляжет. Она и не легла. Он не понимал: завлаб подарил сотруднице автомобиль? За что? Ни за что не дарят. Или все-таки за что-то?
— Ия, твой заведующий — сумасшедший?
— Какая дикость…
— Но подумай! В теперешнее время, когда из-за долларов бросают жен, друзей, родителей, родину, — тебе дарят автомобиль…
— На этой «Волге» он ездил сам, а теперь купил новую.
— А старую тебе? Ради чего?
— Гена, ради дела. Мы проверяем лекарства и работаем над новыми. Связаны со всеми медицинскими учреждениями города. Вот я и мечусь.
— А теперь сядешь за руль?
— Есть водитель, и он же телохранитель.
Говорила Ия. Ему показалось, что умолк он, как осекся. Ведь знал о работе жены и знал из рекламы, что новые лекарства появляются ежедневно. В чем же дело? Ия ответила не его немой вопрос:
— Геночка, уж не ревнуешь ли ты?
— К кому? — он неумело изобразил удивление. — К водителю-телохранителю?
— К Марату Семеновичу, — поправила Ия.
Лучше бы она этого не говорила, потому что Геннадий осознал с обидной тоской — ревнует. Но промолчал: мужчине признаться в ревности, что признаться в трусости. Ия вопрос о подаренной машине сочла исчерпанным и чмокнула мужа в щечку, как хлопнула печать на важный документ.
Палладьев доложил майору о посещении лаборатории на берегу озера. Бледно-рыжие усики начальника, казалось, придают его лицу оттенок сильно разбавленного кофе. Капитан знал, что к осени кофе в этом цвете прибудет, и лицо майора забронзовеет.
— Какой они конфигурации? — спросил Леденцов.
— Кто, товарищ майор? — не понял Палладьев.
— Эти дьявольские унитазы…
— Нормальной.
— Похожи на тот, который мы изъяли в гостинице и отправили эксперту?
— Унитазы все одинаковы.
Кроме этих унитазов в рассказе подчиненного майор ничем не заинтересовался. Даже описанием губастого лаборанта.
— Игорь, бывают фигуристые. У них же Сити, — объяснил майор непохожесть унитазов.
Таким образом он насмехался не столько над Западом, сколько над отечественным попугайством. И уж если зашла речь о «ситях», Леденцов этим воспользовался:
— Игорь, спрашиваю вчера бритоголового, кем работает… Я, говорит, занимаюсь космическим маркетингом. Это чем же? Ракетами торгует?
— Наверное, не космическим, а косметическим.
— Девица на тонких ногах, четырех каблуках сообщила, что ее сумочка из кожи луизианского аллигатора, а сапоги из псевдопитона. Какова?
— При чем тут унитазы?
— Знаешь, какие за рубежом есть ванны? Едешь домой и посылаешь команду. Ванна наполняется, определенная температура, шампунь… И получаешь сообщение, что ванна ждет тебя с нетерпением.
— И что?
— Для таких ванн и унитазы, видимо, другие. На колесиках…
Разговор шел пустой. Капитан знал, что за этой беседой наверняка последует конкретное задание, на которое потом не будет хватать времени, того самого, которое утекает в кабинете начальника уголовного розыска. Чтобы вернуться к делу, Палладьев извлек из памяти вид лаборатории с ее унитазами:
— Товарищ майор, они вроде бы поуже…
— Может, это какие-нибудь химические сосуды?
— Вряд ли.
— Игорь, а если унитазы узенькие, то и зады у них узенькие?
— У кого? — не смог переключиться капитан.
— У европейцев.
— Не знаю, товарищ майор, в бане с ними не парился.
Капитан заподозрил, что начальник выпил пивка. Видимо, не одну бутылку. Эту догадку подтверждало то обстоятельство, что отцепиться от темы Леденцов не мог:
— Игорь, с этими задницами выходит неувязка.
— Не понял, товарищ майор.
— Ведь не самая красивая часть тела, а зовется ягодицей. Мол, ягодка. Почему?
— Похожа на арбуз.
— Нет, она самая вкусная, — поправил Леденцов.
Палладьев решал вопрос: не пил ли майор и что-нибудь покрепче? Хотя в рабочее время обычно не позволял. Скорее всего, влияние следователя прокуратуры Рябинина, юмор которого зигзагообразен, как походка нетрезвого. Поскольку капитан непонятливо молчал, Леденцов счел необходимо разъяснить:
— Дело каннибала Салфетникова помнишь? Который съел своего приятеля… Надопросе он сказал Рябинину, что задница человека — самая вкусная часть.
Капитан поморщился. Леденцов этого чистоплюйства не одобрял и стал походить на бронзовый бюст со светло-кофейными усами. И никакого намека на пиво и шутки.
— Игорь, взять бы у них один унитазик…
— Для экспертизы?
— Вот именно.
— Сделать обыск, изъять…
— Прокурор санкцию не дает.
— Товарищ майор, Рябинин же возбудил уголовное дело.
— По поводу смерти гражданина Петрова, а не по поводу унитаза.
— А если увязать?
— Как?
— Например, гражданин Петров, сидя на унитазе, свалился в озеро, — Палладьев тоже решил приколоться.
Майор шутки подчиненного не принял — даже усы забронзовели. Помолчав минут пять, он снял трубку и, как понял капитан, позвонил Рябинину и все рассказал. Потом молчал следующие пять минут, выслушивая следователя. Положив трубку, майор сообщил:
— Рябинин считает, что эти унитазы не для туалетов.
— А для чего же?
— А это нам раскапывать. Игорь, попробуй раздобыть унитаз без всяких санкций и обысков, а?
— Есть, попробовать.
Телефонный звонок Рябинина задел: голос заместителя прокурора города был настойчивым и раздраженным. Его интересовало, как идет расследование уголовного дела о загрязнении Щучьего озера. Но у Рябинина такого дела не было — он вел следствие по поводу смерти гражданина Петрова. Вернее, гражданина Нидерландов Рудольфа Смита. Следователь надеялся спихнуть это дело в ФСБ. Смерть иностранца, да еще загадочная… Но в моду вошла экология: похоже, что шпионами интересовались одни лишь правозащитники.
Рябинин по телефону вызвал Марата Семеновича Арабского, заведующего лабораторией, кандидата наук. И ждал, окидывая свой кабинетик сочувствующим взглядом.
Есть понятие «интерьер». Что-то западное, солидное, гламурное. А применимо ли это слово к его кабинету? Стол, три стула, металлический сейф, шкаф с бланками протоколов, окривевшая лампа. Для полного гламура не хватало графина с водой. Впрочем, на краешке стола поблескивал компьютер, словно попавший сюда случайно.
Арабский, как и положено рассеянному ученому, опоздал на сорок минут. Зато извинялся многословно и даже с какими-то жестами. Как бы расшаркивался. И следователя опередил:
— Сергей Георгиевич, наверное, вызывали по поводу озера?
— Как догадались?
— Экологи мне звонят постоянно.
— И что вы отвечаете?
— Иногда вежливо, иногда матерюсь.
Не походил он на человека, который иногда матерится, ни внешностью, ни голосом, ни манерами. На нем был не то пиджак из мягкой ткани, не то сюртучок из жесткой — Рябинин следить за модой не поспевал. Голос завлаба лился негромко и тягуче, словно в речи отсутствовали согласные и шипящие. И какие-то обтекаемые манеры, хоть было непонятно, в чем это выражалось.
— Марат Семенович, разве гадость в озеро не сливаете?
— У нас нет гадости, нас проверяли дважды.
— Тогда почему шумят экологи?
— Им же надо бороться. А с кем? Крупную фирму не тронешь. Всем известно, что главный вред от автомобилей. Ни пройти, ни проехать, дышать нечем. Но все молчат. А против крохотной лаборатории легко…
Рябинин тоже считал, что в конечном счете Земля задохнется от выхлопов автомобилей. Если они сперва не передавят всех пешеходящих.
— Марат Семенович, но экологи доказывают цифрами.
— И я докажу. Вот, смотрите, показатель кислотности pH… В кислой среде он меньше семи, в щелочной больше семи, а в нашей озерной воде ровно семь! Чистая!
— Чем же вы занимаетесь, если даже воду не мутите? — усомнился Рябинин, вспомнив слова эколога.
— Главная лаборатория в здании института, а здесь филиал для тонких аналитических работ. Постоянно работают четверо: я, девушка — младший научный сотрудник, лаборантки и охранник.
— Очень маленький коллектив…
— Сергей Георгиевич, один римский биолог всю жизнь работал в полутемной комнатушке без окон. В ней он исследовал и открыл более сотни биоактивных веществ и опубликовал шестьсот научных трудов.
Лицо завлаба выбрито до блеска, и до такого же блеска облысела голова. Видимо, раньше он числился в брюнетах — по крайней мере, глаза были черны и тоже блестели. К этим глазам пошел бы зычный голос. Но у этих глаз странный взгляд: не прямой, а как бы все обтекающий на своем пути. Рябинину казалось, что и его обтекает и возвращается к Арабскому.
— Марат Семенович, а чем вы занимаетесь конкретно?
— Работаем над биостимулятором. Человек сможет месяц не спать, не отдыхать, оставаясь бодрым и энергичным.
— Разве таких препаратов нет?
— Есть, но действуют всего пару суток.
— А зачем они вообще нужны?
— Ну как же… Для экстрима. Для разведчиков, космонавтов, военных… Нашей разработкой заинтересовались иностранные фирмы.
Рябинин поборол желание поинтересоваться унитазами. Не приплыл ли Смит-Петров из Амстердама за этим препаратом? Но для серьезного разговора слишком мало информации, только спугнешь. Поэтому Рябинин лишь улыбнулся:
— Марат Семенович, делаю заявку на ваш биостимулятор, мне бы с килограммчик.
— Для ночных допросов? — серьезно поинтересовался завлаб.
— Ну, ночные допросы в принципе запрещены, а вот для ночных дежурств…
Мимика, оговорки, взгляды, автобиографии, социологический портрет… много чего характеризует людей. Арабский не улыбнулся, когда следователь заказал килограмм препарата. Для Рябинина человек, который не улыбается, — подозрителен.
— Марат Семенович, что знаете о трупе под обрывом? — вернулся Рябинин к уголовному делу.
— Утонул по пьянке.
— Откуда известно?
— Сергей Георгиевич, в прошлом году выломали решетки и выпили все жидкое, что было в лаборатории. Кроме серной кислоты. Пьянь гуляет по России…
Вопросов о трупе больше не было. Рябинин молча согласился, что пьянь гуляет. Но смешно было бы ему, представителю государства, поносить это государство. Он смотрел в пустой бланк протокола допроса: писать, в сущности, было нечего. К унитазам и деятельности лаборатории надо вернуться после экспертиз.
Иногда Рябинина колол дьяволенок: ему захотелось все-таки глянуть на улыбку завлаба.
— Марат Семенович, а что вы скажете о чудесах на озере?
— Каких?
— Ну как же… Лодку опрокинули, людей в воде за ноги хватают…
— Легенды.
— А говорят, это делает Антон.
— Какой Антон?
— Варвару Артуровну знаете?
— Да, наша сотрудница.
Рябинина удивило лицо Арабского: оно заблестело, как и его голова.
— Антон — ее муж, — объяснил следователь.
— Он же давно утонул, — тихо сказал завлаб, словно не верил самому себе.
— Говорят, в озере и живет.
Арабский не улыбнулся. Рябинину показалось, что огибающий взгляд завлаба на этот раз его обогнуть не сумел, а застрял в очках следователя.
— Сергей Георгиевич, вы острите?
— Какие остроты, если этот Антон гражданина Петрова утопил под обрывом? — не удержался Рябинин от соблазна пошутить.
— Как… утопил?
— Схватил за ноги — и… того…
Даже после этой информации завлаб не улыбнулся.
Любую, даже пустяковую операцию надо готовить. Нужен визуальный осмотр этой озерной лаборатории. Главным образом, ее окон, поскольку дверь капитан уже видел. И осмотр при дневном свете. На машине не подкатишь: на пустынном берегу видно, как на экране. И неизвестно, во сколько сотрудники приходят на работу и когда уходят.
Поэтому без двадцати семь утра капитан подъехал к озеру и оставил машину за шоссе в далеких кустах. Осмотр занял всего полчаса. Четыре окна второго этажа ему не годились: нужна лестница. Металлическая дверь тем более: тут нужен серьезный инструмент. Оставалось низкое окно первого этажа, затянутое крупноячеистой жестяной сеткой. Палладьев усмехнулся — сетка от комаров?
Пустяковый осмотр, а два часа потерял. Сидевший в кабинете сотрудник майору казался бездельником. Он скоренько загрузил Палладьева оперативной мелочевкой. Поговори с таким-то, привези такую-то… Капитану не хотелось объяснять, что он не бумажки разбирает, а ждет темноты.
День утек по мелочам. Если верить СМИ, эти дни в стране текли, как дождевые струи по водосточным трубам. Капитан не мог понять, кто же теперь в России пашет, строит, добывает… Вроде бы страна заседает, митингует, перекрывает дороги, тушит пожары… Идут бесконечные брифинги, симпозиумы, встречи, корпоративные вечеринки, турпоходы… Кто же работает?
Похоже, его думы о СМИ вылетели из головы и влетели в уши Леденцова. Майор приоткрыл дверь и усмехнулся:
— Игорь, ты любишь почитывать газетки. Прими ее, прими.
— Кого?
— Журналистку. Пару слов…
И майор счел вопрос решенным. Она уже вошла деловито и мгновенно расположилась на двух стульях: на одном сама, на втором бокастая сумка. Журналистка открыла ее, извлекла диктофон и блокнот, но главное, из сумки, как из парфюмерного магазина, запахло цветами. Сиренью, ландышами… Что там у нее? Цветы? И Палладьев определил свою задачу: узнать, что в сумке, тем более что она осталась приоткрытой.
— Буду называть вас капитаном?
— Я и есть капитан в натуре.
— А я Елизавета. Капитан, вам, конечно, известно, что интересует журналистов?
— Да, чтобы капало.
— Что капало?
— Кровь с потолка из-под трупа в вышерасположенной квартире.
— Ну, это примитивно.
— Не скажите, бывают трупы посложнее живых.
— Капитан, трупы в любом телесериале. Меня интересует криминальная тайна, которую было бы не разгадать.
— Елизавета, у меня есть тайна, не разгаданная до сих пор.
Сперва она встрепенулась, затем включила диктофон и приготовилась. Не женщина, а шаровая молния в брюках. Все в ней двигалось и дрожало: пальцы, губы, щека… И диктофон приплясывал. Такие люди не годились для оперативной работы — в засаде не усидят.
— Елизавета, расскажу про Мишку Сито…
— Кличка?
— Фамилия Ситников. Владел ООО «Блин»…
— «Блин» в смысле ругательство?
— «Блин» в смысле названия его кафе. Но это прикрытие. Занимался он реализацией краденых иномарок…
Поскольку журналистка сидела как на шарнирах, то воздух вокруг нее колыхался. Из приоткрытой сумки пахло. Капитан долго не мог догадаться, чем задевает этот посторонний для прокуренного кабинета запах, пока в голове не выстроилась подсознательная цепочка: лето, цветы, луга, озеро Селигер, отпуск, поедет ловить рыбу. Как хорошо ловить рыбу, а не людей!
— Из квартиры Сита вышел мужик, который признался, что за краденую «Ауди» только что заплатил пятнадцать тысяч зеленых. Ну, мы в квартиру с обыском. Ищем доллары. Нету!
— Спрятал?
— Под обоями, в мебели, под паркетом, в туалете… Ничего.
— Унес покупатель?
— Мы их обоих раздевали догола.
Журналистка задумалась, но бродившая в ней энергия мешала этому процессу. Палладьев не мешал, отдыхая. Он копил силы на ночь. Елизавета встрепенулась, словно захотела взлететь:
— Капитан, тайник?
— А где?
— Там, где не догадаться.
— Оказался в стене.
— И не могли найти? — удивилась Елизавета.
— Прибор не взяли. Простукивали стены, как дятлы.
Тайник крохотный, заделан кирпичом на синтетической мастике и заклеен наглухо обоями.
— Деньги оказались там?
— Нет.
Журналистка отключила диктофон и глянула на опера с каким-то едким любопытством. Но спросила, уже теряя любопытство:
— Что же там хранилось?
— Бутылка водки и два огурца.
— Капитан, прикалываетесь?
— Ничуть. Жена Сита боролась с выпивками. Вот он и тихорился.
Журналистка начала сворачиваться и сумку распахнула — там лежали куски различного туалетного мыла. Палладьев попробовал ее удержать:
— Елизавета, неинтересно?
— Капитан, что же в этой истории таинственного?
— Деньги до сих пор не найдены.
Палладьев давно заметил, что в придуманное верили охотнее, чем в правду. И он сказал правду:
— Елизавета, ночью у меня операция. Не хотите ли пойти?
— Засада? — она перестала утрясать пахучие куски мыла.
— Пойду добывать унитаз.
— Унитаз… Название оружия?
— Нет.
— А что же?
— Которые в туалетах, голубенький.
— Тупо и грубо, капитан.
— Но ведь правда…
СМИ одолевали милицию: эта журналистка наверняка за интервью больше не придет.
Палладьев ждал темноты, но в сентябре она не спешит. Он сходил перекусить, написал два отчета, сделал несколько звонков… За окном слабым ветерком трепетали неясные сумерки.
На душу капитана осело что-то вроде изжоги, что-то вроде этих неясных сумерек. Журналистка обязана понимать юмор, но и он должен проявлять мужскую снисходительность. И Палладьев придумал, как загладить вину: встретиться с Елизаветой и досказать, как и где он нашел деньги Ситникова.
В девять вечера надвинулась слоистая темная туча без единой капли дождя. Улицы почернели, автомобили зажгли огни… То, что и требовалось. Он начал собираться.
Палладьев считал большой глупостью сдавать после работы табельное оружие: опер должен быть вооружен круглосуточно. Но сейчас он не взял ни пистолета, ни документов, потому что шел на дело криминальное. И оделся соответственно. Неизвестно, чья куртка. Не то бомжа, не то вещдок с помойки. Брюки и ботинки оставил собственные.
Капитан ехал в «Москвиче», и осадок на его душе стал походить на стыдливую грусть. Не потому, что опустился до воровства, а опустился до воровства чего? Не валюты, не бриллиантов, не секретных документов и даже не компьютеров…
В полукилометре от озера капитан свернул с асфальта, закатил машину в кусты и пошел берегом.
Озеро, зеленоватое днем, теперь плескалось чернотой. От нагретой воды несло прелой травкой. Как в такой воде живется утопшему Антону? Скоро и этого не будет: начнется строительство, и озеро окончательно погибнет.
Палладьев оглядел дом. Тишина и темнота. Он взял с собой лишь фонарик да гвоздодер. Вряд ли на таком отшибе помещение на сигнализации…
Он поддел край решетки. Ржавые шурупы, ввинченные в стальную раму, не поддались. И капитан пошел другим путем: рычажной силой порвал жестяные решетки. Не все, а ровно столько, чтобы пролезть…
Уже в помещении вздохнул свободнее. Прикрывая фонарик полой куртки, капитан прошел в лабораторию и открыл холодильник. И удивился: вместо двух стоял один унитаз. Впрочем, ему хватит и одного.
Выбраться получилось сложнее, чем сюда забраться. Унитаз оказался тяжелым и выскальзывал из рук. Капитан пропихнул его за окно, вывалился сам, взвалил на плечо и зашагал к машине. Тяжелее всего не окно ломать, а нести эту непотребную конфигурацию: Палладьев двигался приплясывая, потому что унитаз водил его туда-сюда.
Капитан вышел на асфальт, где стало полегче. До сворота к его машине оставалось метров сто, когда ему в спину сперва уперся свет фар, а затем и бампер автомобиля. Капитан поставил груз на асфальт и оглянулся. Патрульная машина из соседнего РУВД. Одно хорошо: ребята незнакомые.
— Что несешь? — усмехнулся один.
— Фарфоровую вазу, — усмехнулся и Палладьев.
— Где взял?
— На свалке.
— Новенький. Садись в машину…
Милиция кадры меняет чаще, чем снашивает ботинки. Дежурный капитан, работавший, видимо, недавно, бросил косой взгляд на унитаз:
— Украл?
— Нашел.
— Документы при себе?
— Нет.
— Обыщите его — и в «обезьянник».
Палладьев растерялся. Не объяснять же здесь, при сотрудниках, кто он, откуда и что унитаз тащит в соседнее РУВД. Палладьев решился:
— Дежурный, разреши позвонить.
— Кому? Адвокату, что ли?
— Сообщить отцу, что в ментовке и ночевать не приду.
Дежурный придвинул телефон. Капитан схватил трубку и набрал номер. На месте ли майор? Тот ответил устало и коротко:
— Леденцов слушает.
— Папа, здравия желаю. Это я, Игорь…
— Палладьев, что ли?
— Так точно, блин…
— Выпил?
— Папа, никак нет. Я в ментовке, которая на улице Балтийской…
— Что там делаешь?
— Моя жизнь накрылась медным тазом, в смысле, фаянсовым унитазом…
— Задержан, что ли?
— Так точно, папа.
— Дай-ка трубку дежурному…
Палладьев ждал конца их переговоров. Он не прислушивался. Минут через десять дежурный расхохотался, положил трубку и упрекнул Палладьева обидчиво:
— Капитан, почему молчал?
— Про себя?
— Нет, про то, что в вашем РУВД перебиты все унитазы…
Его непонятная работа имела плюс — свободное время. Геннадий пришел домой на два часа раньше. Ия тратила выходные дни на уборку квартиры, а по утрам походя обметала неприкрытые плоскости. Геннадий знал, на что употребит эти два часа…
Он надел тренировки и взялся за тряпки-щетки. Кухню лучше не трогать — там посуда. В большой комнате взялся за подоконники. Сперва их протер мокрой тряпкой. Потом неумело поухаживал за цветком, который Ия любила с непонятной нежностью: высокие ползучие стебли с пучками остреньких листьев. Его никогда не удобряли, забывали поливать, а он не только рос, но весной и зацветал бледными обидчивыми бутончиками. С цветка Геннадий перекинулся на книги, которые удивили пылью. Неужели их так мало читают? Ну да, СМИ, Интернет… Вот компьютер: видно, что им пользуются — ни пылинки.
Впрочем, полом тоже пользовались, но пыль и даже мелкий мусор засели по углам. Вдоль плинтусов, за диваном… Геннадий включил пылесос: как с ним управляется Ия? Он дрожал, гудел и тащил в сторону кухни. Почистив коврик и глянув на часы, Геннадий понял, что пылесос не дурак. Минут через сорок придет Ия. А ужин?
Пришлось унять кулинарный зуд и приготовить что-нибудь на скорую руку. Пачка магазинных пельменей оказалась кстати. И сметана была. При помощи укропа можно соорудить приличный натюрморт.
Сварив пельмени, Геннадий продолжил уборку.
У туалетного столика Ии он удержался: не лезть же в него алюминиевой трубкой пылесоса. Геннадий стоял, размышляя: тут нужно опахало, поскольку здесь если и лежит, то не пыль, а пыльца… Ия утром так спешила, что один ящичек не задвинула. Вернее, он не задвинулся: что-то его прищемило. Геннадий это что-то хотел пропихнуть, но любопытство удержало. Несоответствие…
Среди пудрениц и флакончиков разместился толстый пакет из темной крепкой бумаги, обклеенной скотчем. Вид деловой, лишь сургучных печатей не хватало. Как ржавая кастрюля в цветочной клумбе.
Геннадий извлек пакет и задумался. Плохо-хорошо, можно-нельзя… Что в нем? Глянуть. Это не обыск, у них друг от друга секретов нет. В конце концов, муж и жена — одна сатана.
Геннадий отлепил трескучий скотч и раскрыл пакет. Ему показалось, что в нем пачка игральных карт. Только длинных и зеленых. Доллары… Он пересчитал — десять тысяч.
Геннадий тяжело опустился на какой-то пуфик. В голове все умолкло. Говорят, «пришла мысль». Он ждал ее, потому что любая мысль хотя бы на минуту заглушила бы реальность. Откуда деньги и за что?
И мысль пришла: да мало ли откуда? Подобрала на улице. Или знакомая дала на хранение. Или деньги лаборатории. Или заработала. Или премия…
Геннадий не вышел на лязг отмыкаемого замка. Ия увидела мужа и огляделась, словно искала, из-за чего тот сидит и смотрит каким-то белесым взглядом на блюдо остывших пельменей.
— Гена, что случилось?
— Комнату пылесосил, — ответил он полузвуком.
— Нашел доллары? — мгновенно догадалась она.
Ия не переоделась и не умылась — села рядом. Неожиданная и бессмысленная тишина, когда он боялся спрашивать, а она боялась отвечать. Но бессмысленная тишина как бы обросла смыслом.
— Гена, деньги я получила от завлаба.
— Зарплата? — ехидно бросил он.
— Да, плюс бонус, премия. Как хочешь назови, но получают все сотрудники лаборатории.
Он знал о больших и незаслуженных деньгах в фирмах, банках, на высоких должностях в администрации… Но не в лаборатории же, где выдумывают лекарства. Не для трепетной… Вернее, трепещущей от жизненных ветров Ии. Геннадий повернулся к ней и как бы нарвался на то, чего в комнате только что не было…
Современная дама. Нет, бизнес-леди. Без единой капли трепета. Неужели он прозевал рывок времени, менявший все на свете?
— Ия, но шальные деньги платят те фирмы, которые имеют шальную прибыль.
— А наша лаборатория ее не имеет?
— Лекарства…
— Гена, наступил век чудотворных препаратов. Например, лактоферрин. Борется с бактериями и вирусами, регулирует иммунитет, замедляет рост опухолей… Один его грамм из коровьего молока стоит тысячу долларов, а из молока женщины — три тысячи…
— Ия, ваша лаборатория занимается этим лактоферрином?
— Нет, — сбилась она с бодрого тона. — Говорю к тому, что лекарства теперь в цене.
Они сидели перед столом с торопливо собранным ужином. Магазинные пельмени… Ни рыбки, ни салатиков, будто фантазия Геннадия истощилась.
Но его фантазия была подавлена конвертом с долларами и загадочным словом «лактоферрин».
Полковник из Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков вошел почти бесшумно: вот что значит таинственность в работе УБНОНа. Даже ходят на цыпочках. Последний раз они виделись случайно, расследуя наркоту. Дело в том, что прокуратура этими делами не занималась — не ее подследственность. Рябинину по воле начальства перепадали дела самые разнообразные. Он к этому привык и, пожалуй, не возражал, потому что эти случайные дела зачастую оказывались интереснее тех, которые планово давал прокурор района. Последний раз они раскрыли группу наркоторговцев, которыми руководила симпатичная студентка юридического факультета.
— Ты не ешь, что ли? — спросил Рябинин полковника, который похудел настолько, что сделался каким-то плоским.
— Ем, но не жую.
— Не хочешь?
— Не успеваю.
Рябинин заподозрил, что появление гостя тоже связано с делом. Он поймал себя на желании испить кофейку, и оно было связано с полковником. Ну да, гость пришел.
— От тебя несет дымком, — нашел он другую причину кофейной жажды.
— Я сегодня кочегарил.
— Это где же?
— Жгли с ребятами «белого китайца».
Рябинин чуть было не переспросил, поскольку слово «китаец» не сочеталось с «белым». Но тут же вспомнил, что так зовется героин номер 4, ввозимый под видом белой пудры.
— В России до восьми миллионов наркоманов и до ста тысяч гибнет ежегодно, — вздохнул полковник.
— Много у вас работенки, — согласился следователь.
— Почему «у нас»? Почти каждый наркоша в конце концов идет воровать и как бы переходит в ведомство уголовного розыска.
Коли вышли на проблему, то без кофе не разойтись. Рябинин понял, отчего это он, заядлый чаевник, давно и плотно подсел на кофе. Да готовить проще: сыпанул растворимку, бросил сахар — и все. Не надо ждать и настаивать. После первой чашки полковник ударился в историю:
— Сергей Георгиевич, до героина была почти официальная мода на морфий. Индейцы дают новорожденным слабый галлюциноген…
— Для какой-нибудь профилактики?
— Нет. У каждого индейца должен быть дух-хранитель. Вот ребенок и должен его увидеть.
От кофе бледная кожа полковника стала терять сухость, будто горячий напиток заливался прямо под нее. Вот ему бы индейский дух-хранитель не помешал. Чего он не идет на пенсию? Ведь сгорит на этих наркотиках.
— Сергей Георгиевич, удивляет, с какой жадностью люди хотят одурманиться. Едят краску, пьют воду из луж — только бы забалдеть.
— Это уже больные.
— В прошлом году внедрился я в охрану механического завода…
— Хищения искал?
— Искал веселых и радостных людей, распевающих песни. Ну, выяснил. Администрация придумала кабинет релаксации для психологической разгрузки коллектива. Кресла, музыка… Застекленный ангар в сплошной зелени. Тысячи кустов…
— Роз?
— Индийской конопли, верхушки которой рабочие и покуривали. Анаша, короче.
Вместо злости в словах полковника тлела обида. Рябинин знал отчего. Не хватало кадров. На Западе с наркотой билось сотрудников раз в пять больше, чем в России.
— Мы ведь бессильны, — как бы удивился полковник. — Торговца арестуем, а потребителя с малой дозой? Только превентивное задержание. Это личный досмотр, на три часа задержание в «обезьяннике», установишь личность, профилактическую беседу проведешь, свозишь к наркологу — и до свидания.
Рябинин, как следователь прокуратуры, был представителем власти. Но свое бессилие он чувствовал постоянно. Трепали нервы не преступники и не начальство, а тот народ, который он защищал: не являлся на допросы, давал ложные показания, обелял урок, оговаривал честных, рвал протоколы…
— Полковник, небось, зашел по делу?
— Хочу сходить полюбоваться озером.
— Оно слишком грязное.
— В Европе, прежде чем бросить пустую бутылку в мусорный бак, ее моют.
— А у нас трупы немытыми бросают, — усмехнулся следователь.
Именно завтра Рябинин намеревался сходить к экспертам за результатами вскрытия голландца, прикованного к батарее школьника и химического анализа унитазов.
— Рябинин, состав воды проверяли?
— Три организации: Росприроднадзор, Федеральное агентство природной воды и Центр экологических инициатив.
Полковник извлек из портфеля небрежный пучок бумаг и вздохнул. Рябинина удивил портфель, который тоже вздохнул — одна жизнь с хозяином. Полковник дал следователю один листок, а сам сделал еще одну чашку кофе.
Рябинин начал читать…
«Гражданин захлебнулся, а чиновник улыбнулся. Это не анонимка. Написано так, как было на самом деле. У одного мужика супруга изменилась в лучшую сторону. Была мордой набок, а теперь обед готовит, мотивы напевает и улыбается во всю ширину. Не иначе как принимает соточку-вторую. Начал следить. Так и есть: стоит ему отвернуться, как жена стаканчик хряпнет и других угостит. А что пьет и где берет? Матерь Божья, на что похожа! Да из озера: выпьет и закусит. Ее все знают: Варвара, что живет на берегу Щучьего. Она и от всех хворей лечит все той же водицей. Пора бы эту бабу, пока всех мужиков не уморила…»
— Чепуха. — Рябинин вскинул очки, поскольку такой чепухи от полковника не ожидал.
— Ага, — согласился тот и добавил: — Из этой чепухи не сварить ухи.
С минуту следователь как бы озирался, пока взгляд не наткнулся на телефонный аппарат. Он набрал номер майора:
— Боря, если возможно, отправь Палладьева ко мне в прокуратуру.
— Что-то срочное?
— Скорее, мрачное. И пусть захватит спиртометр.
— Спидометр?
— Спиртометр.
— А бутылку?
— Из озера наберете.
В кабинете следователя оказался Грядкин, тоже направленный сюда майором. Рябинин улыбался сморщенно. От его загадочных слов наморщились и опера.
— Ребята, я позвал вас, сам не понимаю зачем.
— Бывает, — бывало согласился капитан.
Участковый промолчал, потому что не бывает, чтобы опытный непьющий следователь прокуратуры чокнулся памятью? А Рябинин, похоже, ждал, когда память вернется, и помогал этому процессу, иногда потряхивая головой. Или его очки сползали на нос, и он их центрировал? То ли отцентрировал, то ли вспомнил:
— Когда начинал работать в прокуратуре, расследовал дьявольское преступление: один идиот запер должника в подвале своего загородного дома и уехал в отпуск на месяц. Вернулся… Стенки, замки, металлические двери, решетки не тронуты, а должника нет.
— Мыши съели, — решил Грядкин.
— Ни косточки не нашли, ни лоскутика… Ни на работе его нет, ни дома. Пропал бесследно. Как объяснить?
Оперативники переглянулись с некоторым беспокойством. Капитан его озвучил:
— Сергей Георгиевич, будем искать?
— Ребята, да это было лет двадцать назад. Призвал вас поразмышлять. Ученые говорят, что вселенная заполнена темной материей…
— Даже климат изменился, — согласился участковый.
— Что там климат… С людьми возникают мистические явления, — следователь развил мысль. — Вот Варвара Артуровна живет одна на берегу Щучьего озера. Что делает, зачем живет?..
Опера расслабились. Поразмышлять можно. Лишь бы не многосуточная погоня, не лазить по крышам, не спускаться в люк за трупом, не садиться в ночную засаду.
— Сергей Георгиевич, она прорицательница и целительница. У нее есть какие-то справки, — уточнил капитан.
— Поступила информация, что от лечения озерной водой умирают. Ребята, не мне вас учить оперативной работе.
— Сейчас ее проведаем, — решил Палладьев…
К интересующему объекту шумно подкатывать не годилось. Не в гости прибыли. Оставив машину за лабораторией, опера подошли к дому Варвары Артуровны с ненужной и привычной опаской. Зря, потому что она их встретила радушно. Сидевший у нее гость ушел, как по приказу.
— Кто таков? — прямо спросил Грядкин.
— Лечится от гастрита.
— Неужели озерной водой?
— Молодой человек, вода в озере ходит струями, а я умею их ловить. Да вы садитесь…
Смешанный интерьер. Ни город, ни деревня; вернее, и город, и деревня. Поселок городского типа. Старинный комод, а на нем телевизор; полированный стол с самоваром посреди; ампирные стулья и пара табуреток; кровать с подушками-думками и постер на стене; плита с духовкой… Пригородная дача.
— Что интересует милицию? — спросила хозяйка.
— Варвара Артуровна, народ на воду жалуется, а вы ею лечите, — осторожно повел разговор Палладьев.
— Вода невкусная?
— Вредная для здоровья.
— Капитан, а ты глянь на меня…
Он глянул. Плотная широкоплечая женщина с грудью, которой позавидовала бы любая манекенщица. Волосы белые, даже слишком, из-за яркой белизны глаза кажутся черными, даже слишком. Не парик ли? Из двух начесанных хвостов: каждый лежит на своем плече. Нет ли на спине хвоста третьего? И в ее ли возрасте носить хвостатую прическу? Палладьев глянул на участкового, чтобы определить ход его мыслей — Грядкин смотрел на хвостатую прическу.
Варвара Артуровна шевельнула плечами, словно стряхнула их взгляды:
— Капитан, я пью воду из озера, только сперва подогреваю. И как выгляжу?
— Как белая лошадь, — изрек Грядкин, уловив мысли старшего по званию.
— Породистая, — добавил Палладьев.
— Потому, что воду беру из струй, — добавила и Варвара Артуровна.
Капитан пытался вспомнить, ради чего они пришли. Спросить у Грядкина было неудобно. Все-таки клочок памяти оживился:
— Варвара Артуровна, мы пришли насчет водяного.
— Капитан, так он в озере.
— А к вам заходит? — спросил участковый с надеждой.
— Артуровна, у тебя душно, — вдруг понял капитан, что ему не хватает кислорода.
— Окошко распахнуть?
— Нет, мы пройдемся вдоль озера.
Они вышли. Палладьев удивился:
— Грядкин, что ты улыбаешься во все челюсти?
— Хрен его знает, товарищ капитан.
— И мне весело, не пойму, с какого хрена.
Они пошли берегом, широко улыбаясь и немного заплетаясь. Внизу как-то необязательно плескалась та самая мутно-зеленая вода, которая имела целебные струи.
— Грядкин, у меня ощущение, будто я напился какого-то импортного вина.
— Например, какого?
— Хотя бы японского горячего саке.
— Товарищ капитан, мочой у нее не пахло.
Они шли гуляючи.
Никто не купался и никто не бродил по узкой песчаной косе. Даже мальчишек не было. Лишь вода, хранившая целебные струи.
— Товарищ капитан, разрешите обратиться.
— До сих пор разве не обращался?
— Теперь по личному вопросу: насчет баб.
— Тебе что, бес в ребро?
— Не в ребро, товарищ капитан.
— А куда же?
— Пониже.
Капитан не понимал: пить они не пили, а того и гляди, радость забурлит в груди, как вода в закипающем чайнике. Он улыбался. Чему? Зеленому озеру, которое плескалось, словно тоже улыбалось. А чему Грядкин радуется?
— Товарищ капитан, в театре был, смотрел «Три сестры» — все голые.
— Грядкин, ты того, сексуально озабочен.
— Ага, озабочен. Хочу купить чау-чау.
— Зачем тебе собака?
— Не собака, а чихуа-чихуа.
— Тоже собака.
— Вернее, мне нужна вука-вука.
Палладьев осознал, что они пошатываются. Надо бы обдумать, да слишком весело и хорошо. Надо бы присесть, но хотелось дослушать участкового о девочке по «вызову» из шестого класса.
— Капитан, накоплю долларов и с этой девочкой поеду на престижный курорт… как его… Монте-Кака…
Из-за лаборатории выехала машина с расцветкой знакомой до боли в животе. Синее да красное.
— За кем она? — удивился Грядкин.
— За нами.
— Кто же стукнул? — протрезвел участковый.
— Варвара Артуровна.
В предчувствии крепких упреков Рябинин вошел в Бюро судебных экспертиз в некотором напряжении. Где это видано, чтобы следователь так долго не интересовался результатами. К экспертам опера да следаки в очередь стоят. Но Дора Мироновна лишь воспользовалась его приходом для краткой передышки. Она провела его в «светелку» и опустилась на стул с тяжестью мешка.
— Сережа, завалена работой…
— Неужели мои анализы еще не сделаны? — удивился он.
— Один унитаз подвергнут механической обработке. Ничего постороннего нет. Ни редких металлов, ни драгоценных камней…
Она замолчала. Рябинин потускнел. Неужели про унитазы все? Но Дора Мироновна умолкла, потому что заваривала чай, которым следователь в этой чистенькой комнате угощаться привык.
— Сережа, тебя, конечно, интересует химический состав унитазов… Да вот беда: у Смирнова пневмония, а поручать этот непростой анализ другому химику-аналитику мне не хочется.
Будь на ее месте иная начальница, Рябинин завел бы разговор о волоките. Но, во-первых, Дора Михайловна усохла на своих анализах; во-вторых, могла ответить резко и справедливо. Он вспомнил историю, имевшую место в былые годы… На партийно-производственном активе медработников вышла крутая полемика о вскрытии трупов. Патологоанатомы не успевали, секретарь парторганизации предложил какую-то систему очередности. Тогда встала Дора Мироновна и предложила нечто другое: членов партии вскрывать отдельно от беспартийных.
— Сережа, но я тебя удивлю. Мальчишка, которого отец присобачил наручниками к паровой батарее… Отчего, думаешь, погиб?
— От обиды.
— Ты льстишь молодежи. Они скорее от пива помрут, чем от чувств.
— От скончался от пива?
— Нет, он умер от наркотиков, от передозировки.
Рябинин много видел наркопритонов и наркоманов. Но здесь как-то не укладывалось… Школьник, чистенькая квартира, отец, из окон видно озеро с зеленоватой водой… И наркотики?
— Сережа, потерпи пару дней — не можем определить состав наркотика. Скорее всего, какой-то аналог героина.
Они выпили по чашке чая. Дора Мироновна добавляла в него какую-то травку — наверное, бросала щепотку сухого укропа.
— А главное, Сережа, иностранец-то из-под обрыва скончался от передозировки этого же наркотика.
— Ты же говорила, что захлебнулся? Его держали за ноги…
— По всей видимости, тащили за ноги уже труп и сбросили в озеро.
— Откуда тащили?
— Например, из автомобиля. Это уже вопрос к следователю, к тебе.
— Озеро, что ли, притягивает наркоманов?
— На бережку отдыхают, выпивают, нюхают, колются…
Рябинин вспомнил полковника, у которого наркоэпизодами пруд пруди. Хорошо запомнился один. Перед выборами завезли яркие рекламные плакаты, которые молодежь закупала рулонами. Все удивлялись политической активности ребят, пока не обнаружили, что желтый пигмент краски содержит ЛСД. Ровно по четыре дозы в каждом плакате.
— Сережа, наши деятели учат молодежь пить пиво, не понимая, что пиво и наркота имеют один корень.
— Дора Мироновна, все они понимают, но им доллары нужны для Куршавеля и покупки особняков. На лекции в институте скончался студент от передозировки. А декан скрыл: мол, инфаркт.
— Сережа, посади этого декана.
— За что?
— Как — за что? За укрывательство тяжкого преступления.
Новая работа жены сказывалась — Ия приходила домой усталой. Поужинав без всякого интереса, она села за компьютер. У Геннадия екнуло в груди; видимо, это и зовется «сердце упало».
— Ген, из-за чего хмурый?
— Не из-за чего.
— Знаю, из-за тех денег.
Он не очень удивился, не раз замечая совпадения своих дум с мыслями близкого человека. Ия встала, схватила его за плечи и чуть ли не волоком увлекла на диван. Посадила, огладила его бородку, поправила очки, чмокнула в щеку и спросила игриво:
— Так из-за денег?
— Не дело, когда жена после работы выжата, а муж заявился свеженьким, — перевел он денежную тему в трудовую.
— Твоя работа тебе не нравится?
— Если объективно… Неинтересна, заумна, порой выглядит бессмысленной.
Ия удивилась до непонимания. Она впервые слышала от мужа оценку его работы. Пожалуй, больше удивили не слова, а злобный тон.
— Ген, найди работу по склонности.
— Я бы с удовольствием занялся социальной психологией. Сделать бы тонкий срез микродуховности…
Он видел, что жена так и не поняла. И попытался выразить свою мысль примерами:
— Ия, у людей миллионы мобильных телефонов. Говорят на работе, дома, на улице… О чем?
— Каждый о своем.
— О чепухе! «Миша, какого пива взять?»… «Гарик, я уже в парадном, открывай»… «Эту дуру Таньку какой-то дурак повез в Куршавель»… «Олег, завтра на шашлыки»… «Верка, у меня каблук сломался»…
— Ты подслушивал? — брезгливо спросила Ия.
— Подслушивал? Да они орут на всю улицу. Издать бы разговоры отдельными книгами. Мы бы глянули на себя со стороны.
Страх или, к примеру, злость падают на лицо человека сразу, как туча налетает. Недоумение же наползает медленно. Оно наползло на лицо Ии и не сползало, будто прилипнув. Геннадию ничего не оставалось, как свою идею подкрепить:
— Ия, сколько на улице автомобилей? Скоро будет не пройти. А куда они мчатся и зачем?
— Глупый вопрос: по делам.
— Вот я и хотел проверить, по каким? Не сомневаюсь, что половина машин катит из-за ерунды. Сжигают бензин, кислород, время и свою жизнь.
С собственным недоумением Ия справилась быстро и просто: она рассмеялась. Но недоумение не исчезло вовсе, а оно как бы перекинулось с ее лица на лицо мужа. Он удивился почти обиженно, потому что делился тайным:
— Ия, что смешного?
— Как же ты будешь узнавать?
— Путем социологического опроса. Машину остановлю и расспрошу.
— Не станут отвечать.
— Один не ответит, а второй согласится.
Иины губы дрожали сильнее обычного. Она удерживалась от злых и почти крикливых вопросов. Геннадий теребил бородку с остервенением: зачем он признался в своем дурацком желании? Мало ли чего хочется?
— Гена, допустим, займешься этой социологией… Кому нужны твои исследования?
— Представляешь, есть странная инновационная фирма… Я пришел и спросил прямо: «Дураков берете?» Они обрадовались и кофе налили.
— Почему же?
— К ним приходят и заявляют, что они гении. А я честно.
— И обещают дать работу?
— Зовут.
Ия молчала довольно долго. Глаза расширились, и лицо онемело, словно она подавилась. Она и подавилась словом «дурак», которое застряло в горле. Геннадий заторопился, пробуя ей помочь:
— Ия, я согласия не дал, не беспокойся.
— А почему не дал?
— Они платят копейки.
— Ген, я хорошо зарабатываю. У нас есть имущество…
— Кроме этой квартиры ничего нет.
— Ты забыл про доллары.
— Они твои.
— Так, — удивилась она до онемения. — Тогда я спрошу: мы супруги или бойфренды? Спим вместе, а денежки врозь?
Разговор выходил мещанским и бессмысленным. Его деньги, ее деньги… Геннадий попробовал найти компромисс:
— Хорошо, деньги общие. Купим что-нибудь для общих семейных нужд.
— Футболиста, — предложила она.
— Из мрамора?
— Живого, сейчас их продают целыми командами.
— Юмор оценил, — угрюмо буркнул он.
Ему показалось, что Ия упала с дивана. Ее темные волосы взметнулись так, что светлая опушка прически сумела выбелить всю голову, словно она вмиг поседела. Нет, Ия не упала с дивана, а сползла по его ногам на пол, где запричитала скоро и жалобно:
— Гена, милый, иди на эту работу, иди…
Он мгновенно согласился, испугавшись ее слез, которые должны были хлынуть вот-вот…
И Геннадий понял, что время сделало дикий и непонятный виток, который начнет долго распрямляться, устилая жизнь кривыми парадоксами…
Ведь Ия только что каялась. В чем? В каком грехе? Что она совершила?..
Опера вышли из дома Варвары Артуровны и прошагали берегом до первого обмусоленного валуна. Они сели и вздохнули свободно. Помолчав, Грядкин поделился:
— Товарищ капитан, в Британии мрут индейки.
— Это ты к чему?
— Я чувствую себя британской индюшкой.
Вода освежает лишь одним своим видом. Она обдувала слабым, но свежим ветерком. На морях бризы и весенние муссоны… А как зовется воздушный поток
— Товарищ капитан, что там было? — спросил Грядкин, у которого озеро выдуло из головы мысли о британских индюках.
— Нужен обыск.
— А что искать? — удивился лейтенант.
— Про Антона забыл?
— Который живет в озере?
— Именно.
Грядкин глянул на часы и признался:
— Товарищ капитан, через двадцать минут у меня на участке прием граждан и разных пенсионеров.
— Тогда иди.
— А как же вы?
— Грядкин, неужели мне не одолеть одного водяного?
Лейтенант ушел: прием граждан — дело серьезное. У воды голова Палладьева освежилась до способности размышлять. Водяного-то одолеть можно, но была задача потруднее: добыть санкцию на обыск. Сперва надо ехать в прокуратуру, потом в суд, затем найти двух понятых… От этой нервно-тягучей процедуры его удержало воображение: представил, как следователю Рябинину рассказывает про сеанс одурения.
Воздух и озерный простор как бы намекнули капитану, что в доме этой Варвары его память торкнуло. Захотелось что-то вспомнить, но что?
Видимо, связанное с хозяйкой дома. И сейчас, на ветерке, попробовал. Но ничего не выходило, потому что память смахивает на красотку: приходит тогда, когда захочет.
Палладьев встал с валуна: был иной путь избежать официального обыска. Так сказать, добровольно-обязательный…
Варвара Артуровна встретила его у своего порога:
— Я знала, что вернетесь.
— Еще бы не знать. Собирайтесь…
— Куда?
— Пыталась задушить двух офицеров милиции и спрашивает, куда ей собираться. В следственный изолятор.
Он ждал взрыва. Но, как и положено перед взрывом, наступило тягостное затишье. Палладьев следил за движениями хозяйки. Физики говорят, что все состоит из противоположных частиц. Они правы. У Варвары маленькие руки, но развесистые плечи; белые волосы, но черные глаза…
— Хотите меня арестовать? — спросила она спокойно.
— Прокурор решит.
— За что же? Я не первый год гадаю и прорицаю. Кончила курсы парапсихологов…
При последнем слове память капитана догадливо оживилась. В прошлом году беловолосая дама удивила всех оперов и юристов. В рекламной газете появилось объявление, что потомственный экстрасенс Варвара привораживает кредиты. Заодно снимала порчу с банков. Нечто современное и новенькое. Ее так и звали — кредитная ведьма. Дело на нее прекратили то ли за недоказанностью, то ли за малостью ущерба, а скорее всего, из-за оригинальности мошенничества. Порча с банка…
— Варвара Артуровна, вас за мошенничество уже привлекали?
— Допросили раза два и отпустили.
— А я к тому материалу добавлю сегодняшний. Для начала приглашу понятых для обыска.
— Что будешь искать, капитан?
— То, чем дуришь народ.
— Сама предъявлю. Мне позору с обыском не нужно.
Ее тон капитана убедил. И убедили порывистые движения, словно ей давно не терпелось от чего-то избавиться. Она подошла к печке, открыла духовку и почти небрежно извлекла глубокий жестяной поднос, полный беловатого порошка.
— Аммиачная селитра, капитан.
— И что?
— Затоплю печку, от жары селитра выделяет газ. Безвредный, а люди от него дуреют.
— Мужчина сидел…
— Да, дурманился.
— Значит, наркотик?
— Какой наркотик? Это удобрение.
— Но ты используешь как наркотик?
Она не ответила. И капитан не переспросил, потому что не мог сразу оценить ситуацию. Если здесь людей дурманят, то это наркопритон. Но какой наркопритон, если селитра? Будет ли состав преступления, если дуреют не от наркоты, а от удобрения? Вспомнились молодежные способы балдеть: жуют насвей, состоящий из ядовитой травы нас, извести и табака; вдыхают свежий коровий навоз; пьют грязную воду из луж… Лишь бы одуреть. Тогда аммиак тем более наркотик?
— Капитан, не мурыжь ты меня понапрасну. Не ради денег занимаюсь.
— Ради чего же?
— Как объяснить… Я кто? Лаборантка со средним образованием. Никто. Но я прорицательница! Звучит?
— Выходит, ради спеси?
— Капитан, молодой, а не современный. Не спесь… Престиж, капитан. Меня люди знают, газеты интервью берут…
Палладьев молча думал о связи паров аммиачной селитры с престижем, о связи преступности и спеси. Клиенты Варваре верили, потому что дурели. Но что ему делать с этой прорицательницей? Задержать, обыскать дом, провести нравоучительную беседу? Наверняка надо составить протокол и забрать селитру…
Тонкий голосок, походивший на писк под полом, прозвучал неожиданно, но не внизу, а высоко, чуть ли не у потолка. Варвара? Но такая массивная женщина пищать не могла. Второй раз писк огрубел до законченной фразы:
— Капитан, а ведь есть возможность договориться…
— Взятку хочешь сунуть?
— Кое-что поинтересней.
— Аммиачной селитры?
— Капитан, вам кадры нужны?
— Варвара Артуровна, в опера ты не годна.
— Стукачи нужны, капитан?
— Информаторы всегда нужны.
— Я могу…
Информаторы всегда нужны. И надежного человека найти трудно. Судимые и алкаши соглашались, но их сведения ненадежные, как сплетни. Солидные же люди на вербовку не шли. И вот женщина, домовладелица, лаборантка, прорицательница добровольно предложила себя в осведомители. Допустим, под давлением обстоятельств, но не такие уж они были серьезные, чтобы пойти на стукачество.
— Варвара Артуровна, это дело серьезное.
— Знаю.
Они проговорили часа полтора. Уже не допрос, не спор и не перепалка на повышенных тонах. Шла, как говорят в милиции, доверительная беседа. О трупе и об унитазах он пока не заикнулся.
— Варвара Артуровна, по-моему, журналистка Елизавета своей публикацией о вас и водяном имиджу вам прибавила.
— Да, расписала: любовь Ихтиандра и лаборантки.
Капитану не верилось, что у него теперь есть осведомитель в самом нужном месте — в лаборатории.
По намекающему шуршанию за дверью Рябинин знал, что кто-то в кабинет желает проникнуть. Не из вызванных. И скорее всего, по мелкому вопросу, который под силу участковому. Надо на дверь прибить другую табличку. Например, «Рябинин С. Г., советник юстиции, следователь по особо важным делам»…
Но дверь таки открылась. Сперва въехала емкая хозяйственная сумка на колесиках. За ней вошла бабушка. Рябинин редко забывал того, кого допрашивал:
— A-а, Полина Карповна, — обрадовался он, придумывая как бы поскорее от нее избавиться, поскольку не сомневался в никчемности ее визита.
— Была на выставке…
— Трав и цветов?
— Корнеплодов и сопутствующих материалов.
— Что за сопутствующие материалы?
— Навоз.
Рябинин глянул на сумочку-тачку. Не в ней ли сопутствующие материалы? Травница успокоила:
— Да он высушен.
Высушен не высушен, но Рябинин начал принюхиваться. Выход был один: ускорить разговор, чем сократить ее пребывание. Для этого надо знать цель визита. Не пришла же она похвастать сухим навозом?
— Полина Карповна, вы ко мне по делу?
— А то нет? Почему Варвару не посадили?
— За что?
— Я же сообщила… Она — ведьма.
— В уголовном кодексе такой статьи нет.
— Нет статьи про обман? Она же якобы лечит.
— Полина Карповна, вы тоже лечите.
— Но я не якобы. Лечу травами, и даже перешла на дикоросы.
Разволновавшись, она катнула сумку туда-сюда. Видимо, Рябинину показалось, что запахло гнилым болотцем.
— Что за дикоросы?
— Травы не на огороде выращены, а в полях-лесах.
— Ну а чем же Варвара мешает?
— Сказанул, — удивилась она. — Живем через озеро, почти рядом. А в стране-то базар.
— Не уловил, — признался Рябинин.
Она не поняла этого «не уловил». А следователь понял другое: травница не уйдет, пока он не разберется в отношениях между двумя женщинами. Эта женщина усмехнулась колко:
— Газеты читаешь? Если в стране базар, то и отношения базарные.
— Рыночные, — поправил он.
— Ага, и Варвара на этом рынке мой задушевный враг. Я лечу честно, травами, а она привлекает темные силы, дьявольские. Народ-то глупый, к ней идет.
Визит прояснился: травнице мешала конкурентка. Рябинин выслушал перечень черных Варвариных дел, вернее, имена людей, которые от нее пострадали. Водитель молоковоза наехал на собственную жену; Васька Нетудакин не туда попал; Оксана вышла замуж за парня по фамилии Евнухов; Михаил Михалыч заблудился в лесу и через трое суток нашелся в медвытрезвителе.
— Полина Карповна, с этой Варварой мы разберемся.
И Рябинин бросил на тележку такой взгляд, словно хотел его силой выкатить навоз вместе с хозяйкой из кабинета. Но никто и ничто не шелохнулось. Крупные морщины на лице травницы порозовели, а ложбинки меж ними побелели: лицо стало казаться высеченным из двухцветного камня.
— Следователь, думаешь, маюсь от безделья?
— Ничего не думаю. До свидания, Полина Карповна.
— Зря спешишь. Посидел бы еще со мной, дала бы путевый совет.
— Какой?
— Проверить мужика, который проживает по Второй Луговой улице, дом один, общага.
— Что проверить?
— Его подноготную сущность.
И она покатила сумку. Рябинин попытался ее остановить:
— Полина Карповна, что за мужик, фамилия, имя, возраст… Какой он из себя…
Уже в дверях травница задержалась, точно вспомнила о чем-то главном:
— Он похож на хрен репчатый.
И ушла. Рябинин неожиданно задумался. Сперва о том, как выглядит хрен репчатый. Потом о травнице, которая городить напраслину не будет: ее информация о Варваре, в сущности, подтвердилась. Следственные органы обязаны проверять сигналы граждан, даже самые не-внятные.
Рябинин прозвонил майору и рассказал о сухом навозе, визите Полины Карповны и ее странном намеке.
— Без проблем, — отозвался Леденцов. — Пошлю Грядки-на — его участок. Он как раз получил мотоцикл с коляской, пусть обкатывает. Приметы этого мужика из общаги есть?
— Да, он похож на хрен репчатый.
Идти со своей идеей к начальнику Палладьев долго не решался. Майор признавал результаты конкретные: задержание на месте происшествия, оставленные следы, изъятое оружие… Излагать ему версию, ничем не подкрепленную, бессмысленно, как просить отгул за прошлое дежурство. Но идти пришлось, потому что версия требовала времени и помощников…
— Раскрыл? — долбанул начальник вопросом.
— Что? — резонно спросил капитан, — поскольку «глухарь» был не один.
— Убийство на Щучьем, вот что.
— Есть мысли на уровне версии.
— Если версия, то реализуй.
— Нужно время и пара сотрудников.
— Для чего?
— Организовать наружное наблюдение за лабораторией на озере, поскольку ставить прослушку не разрешаете.
Палладьева удивляло, как майору удается шевелить такими низкорослыми усиками. Не иначе как при помощи ехидной улыбки. Майор улыбнулся, усики в одно мгновение погустели и поредели, то есть отреагировали. Это значило, что свободных оперов нет. Палладьев нахмурился: он не вертолет просил.
— Игорь, так что у тебя за версия?
— В лаборатории есть многофункциональный сотрудник. Водило, снабженец, лаборант и охранник. Игнат Артамошкин, крепкий, нахальный субъект. По-моему, у него есть еще одна тайная функция — он водяной.
— Тот, который… Какой водяной?
— Да-да, который якобы живет в озере.
Рыже-белесые усики Леденцова настолько удивились, что забыли про всякое движение. Майор попробовал их оживить естественным вопросом:
— Доказательства?
— Был судим, иногда ночует в лаборатории, вечерами купается в озере… Сама логика подсказывает.
— Маловато подсказывает.
— А за что был судим, товарищ майор? За мошенничество…
Последний довод Леденцова насторожил, и он глянул на подчиненного с ожившим интересом:
— Хочешь сказать, что водяной — это тот Антон, который муж Варвары?
— Так точно.
— Он же утонул.
— Хорошо продуманная мистификация. На этого Антона можно все свалить: и загрязнение воды, и нападение на людей, и труп иностранца…
Дверь в кабинет распахнулась требовательно. Тот, кто ее распахнул, выжидающе остался на пороге; тому, кто ее распахнул, майор посоветовал с вежливой радостью:
— Мадам, заходите.
Что мадам и сделала деловито, как шаровая молния. Елизавета, журналистка. Палладьев хотел встать, поскольку вошла женщина; с другой стороны, он не ее подчиненный. Нашел нечто среднее, привстал, ибо мадам.
— На него жаловались? — спросил майор Елизавету.
— Да, оставил меня без информации.
— Капитан, встать!
От неожиданности Палладьев вскочил и чуть было не вытянулся. Леденцов поерошил усики и приказал теперь уже Елизавете:
— Гляньте на него!
Она дернула плечами, потому что и так смотрела на Пал-ладьева. Голосом записного оратора Леденцов провозгласил:
— Госпожа журналистка, знаете ли вы, что капитан Палладьев — это секс-символ нашего РУВД!
Елизавета слегка растерялась. Милицейский юмор? Но лицо майора закостенело вместе с его усиками, а подчиненный продолжал стоять навытяжку. И какой юмор, если президента США назвали секс-символом.
Майор таки улыбнулся, а капитан таки сел. Дав передохнуть, Леденцов журналистку спросил:
— Информация вам нужна, разумеется, прикольная?
— Ходят слухи, что в озере Щучьем живет хищное существо, нападающее на людей…
— Капитан его ловит, — заверил Леденцов.
Журналистка поочередно оглядела их недоверчиво-насмешливым взглядом. Опять ментовские приколы? Но майор сообщил:
— И вы первая, кто возьмет у него интервью.
— Он опять не даст…
— Тогда я пристрелю эту тварь.
— Кого вы имеете в виду?
— Хищное существо, водяного.
Капитан понял, что начальника повело и Елизавету надо спасать, каким-то образом вмешавшись в разговор:
— Товарищ майор, поймаем водяного — куда его денем?
— Как — куда? В зоопарк.
Грядкин не вошел в кабинет, скорее вломился, потому что вел человека. У человека от сильного нежелания идти ноги почти заплетались. Участковый счел необходимым объяснить:
— Сергей Георгиевич, он трезвый.
— Что же шатается?
— От своего образа жизни.
Этот образ жизни просматривался: обвисшая куртка, нестриженая голова, небритое лицо… Все небольшое и даже мелкое; лишь нос выступал, будто лицо выдавливало его из себя. На этом носу взгляд Рябинина задержался: не только крупный, но какой-то рыхлый, в мелких рытвинах, словно по нему прошлись мелким заступом. Вопрос следователя прокуратуры вырвался неприличным образом:
— Хрен репчатый?
— Моя фамилия Дичкин, — равнодушно поправил мужик.
Рябинин глянул на участкового: и что?
— Сергей Георгиевич, это Антон.
— Понял, Антон Дичкин… И что?
— Тот самый, — утробным голосом объяснил Грядкин.
— Какой «самый»?
— Водяной.
У Рябинина, у которого интуиция могла сработать быстрее скорости света, что-то оборвалось. Сознание проворачивалось туго, словно заржавело. Тот водяной, который муж Варвары? Который давно утонул? Который жил в озере Щучьем? Ни жабр, ни чешуи, куртка сухая…
Рябинин взял из стола бланк. Водяной насторожился:
— Протокол напишете?
— Да, протокол допроса. Кем работаете?
— Хоть грузчик, хоть бомж.
На вопросы отвечал кратко, потому что сказать было нечего: ни образования, ни специальности, ни места жительства, ни семьи… Короче, бомж. Участковый сидел в сторонке и слушал, будто Дичкин травил анекдоты. Рябинин подошел к главному:
— Ну, как жилось в озере.
— Бабий треп.
— Дичкин, есть свидетели.
— Варварины сплетки. Поменьше ей верьте.
— Но ведь утонул… И трупа не нашли…
— Вот мой труп! — Дичкин стукнул себя в грудь, и следователю почудился запах озерной тины.
— Твой паспорт нашли в воде…
— Я сам его бросил в озеро.
— Зачем?
— Чтобы смыться с концами.
— А зачем смываться с концами?
— Тут прикольная история…
— Слушаю-слушаю.
Антон пошевелился, словно хотел прыгнуть, но вместо прыжка шумно задышал. Видимо, прикольная история не шла. Следователь поморщился, попав в слабенькое алкогольное биополе. На это Дичкин выдал новую информацию:
— Варвара-то ведьма. От зеркала не отходит.
— А это что-то значит?
— Первый знак. Она же не в зеркало смотрится, а дьяволу подмигивает.
— Другие доказательства есть?
— Лечит от всех болезней, кроме алкоголизма. То водой, то заговором, то пошепчет, то в ухо подует… Кассирше Зинке в ухо дунула, та и оглохла. У Полины Карповны за озером парник стоял. Огурцов, что листьев на дереве. Варвара глянула на них, и на второй день вместо огурцов кукиш с маслом…
— Не уловил.
— Все огурцы сморщились и пожелтели.
Репчатый нос Дичкина от вдохновения порозовел. Грядкин заерзал: он ничего подобного о Варваре не знал, а ему, как участковому, знать положено. Водяной, похоже, вдохновился:
— Варвара не только огурцы… Народ стала дурманить. К ней в дом молодежь за кайфом поперла. Да и пожилые. Меня она на эти бесии не допускала, из дома вытуривала. Как-то я за шкафом притих-, наблюдаю. Запах, дымок… Чувствую, что дурею. Надо бежать. Одежду скинул, паспорт взял — и в озеро. Переплыл, на той стороне знакомая жила в общаге. Вот и кантуюсь до сих пор.
— А документы?
— Паспорт в озеро бросил.
— Ну а документ? — повторил Рябинин.
Дичкин поерзал и уставился на Грядкина. Видимо, в чем-то признаться ему мешал участковый. Но пришлось:
— Живу без всяких документов.
— Что же ты меня обманывал, хрен репчатый? — вскинулся участковый.
— Без оскорблений, — вяло пресек Рябинин.
— «Хрен репчатый» — его кличка.
За свою следственную жизнь Рябинин изучил сотни исчезновений людей. Прятались, уезжали в другие города и страны, скрывались в лесах, жили по фальшивым документам, меняли внешность… Но водяными не прикидывались.
— Дичкин, а никто вас не искал?
— А кому? Варваре-то выгодно для ее дьявольских махинаций. Якобы превратила меня в водяного.
— Она знала, что вы живы?
— А то!
— Дичкин, что вам известно о трупе, найденном в озере у лаборатории?
— Слыхал, что труп откуда-то прибило волной.
Водяного такая мелочь не трогала. Бомж — это человек без интересов, без места жительства и без занятий. Как бы случайно все потерявший. Верни ему потерянное, и он воспрянет. Рябинин на них насмотрелся. Нет, он не воспрянет, потому что он не хочет ни работать, ни жить. Дичкина вполне устраивает положение бомжа; да его год устраивало социальное положение — водяной.
— Дичкин, в лаборатории бывали?
— Редко.
— Какие грузы они получали?
— Ну, это мне до свечки. Знаю, что катали по пятницам в аэропорт.
Рябинин чуть было не сказал бомжу спасибо за ценную информацию. Про пятницу следовало поговорить отдельно: на какой машине, кто ездил, в какое время… Но свидетелю надо дать время успокоиться и вспомнить: его информация имела годичную давность.
— Антон Дичкин, ни работы, ни квартиры, ни документов, ни семьи у тебя нет. Куда тебя девать?
— Сергей Георгиевич, я займусь им, — подсказал участковый.
— Грядкин, а не поместить ли его туда, где он жил?
— К Варваре?
— Нет, в озеро.
Геннадий стоял у окна и смотрел вниз, на панель: он впервые видел, как привезли жену. Не новая «Волга» за счет красного цвета казалась подрумяненной. Охранник вышел, открыл дверцу Ие, довел ее до парадного, сел в машину и уехал. Все как в кино. Ничего странного. Но почему так показушно? Как в кино.
Хорошие мысли копятся и как бы зреют. Гадкие не зреют, а затлевают мгновенно и могут чадить подольше хороших. В память крались сюжеты, будто его мозг подключился к ночному телевидению. Что происходит в автомобилях? Грабят, бьют, убивают… А чаще всего занимаются сексом…
Но Ия уже вошла. Он помогал ей раздеваться
— Ген, плохое настроение? — догадалась Ия о нем, плохом настроении.
— Устал.
— Как твоя новая работа?
— Не ожидал стольких трудностей и оригинальных результатов. Данные опроса водителей я наложил на ДТП. Все водители, сбившие граждан, значительно превысили скорость.
— Это естественно.
— Неестественно другое: все эти водители никуда не спешили, никто за ними не гнался… Ради чего же покалечили и убили людей?
— Напиши диссертацию, — посоветовала Ия так, будто сообщила о хорошей погоде.
Ия освобождалась от кучи ненужных предметов: карандашницы, зажигалки, визитницы, очков, бус… Когда же она успела превратиться в бизнес-леди? А приготовленный им ужин ковыряла вилкой, словно в тарелке что-то отыскивала. Не найдя, спросила вежливо:
— Что за блюдо?
— Вообще-то называется «свежая рыба в сумасшедшей воде». Кореец из ресторана научил. Да не вышло, я забыл, как готовить.
— Память у тебя должна быть хорошей, ты много ешь рыбы.
— Моя память засорена ненужной информацией.
— А мой завлаб обожает кальмаров, лангустов, крабов… Жалуется, что их трудно купить.
— Пригласи его в гости, а я возьму у корейца разных «морских гадов».
Геннадию казалось, что говорят они не о том. Того, главного, избегают. В чем же оно заключалось, было не определить. Что-то меж ними пролегло. Нет, не черная кошка пробежала. Не обида, не раздражение и даже не виденная им картинка ее приезда с предупредительным охранником. Неужели виноваты те доллары, которые он нашел у нее? Теперь расспрашивать о чем-либо Геннадий опасался: вдруг еще что-то откроется вроде этих долларов.
— Ия, заметила, что мы перестали спорить и ругаться.
— И хорошо.
— Нет, плохо.
— Чем же?
— Значит, в наших отношениях мы ничего не принимаем близко к сердцу.
Ия пожала плечами: не принимала или не понимала. Он ждал логичных возражений: множество семей ругаются с утра до вечера, что совсем не говорит об их сердечной близости. Геннадий помедлил, не уверенный в нужности своей очередной мысли:
— Ия, меж женой и мужем существует психологическая связь.
— Само собой, — мгновенно согласилась она. — Живут вместе, характеры похожи, взгляды…
— Я не о том.
— Имеешь в виду, что супруги начинают походить друг на друга?
— Нет.
Она ждала ответа. Для нее он имел прикладное значение: его ответ она примерила бы на их жизнь. Геннадий отодвинул от себя неудачную рыбу и тоже вроде бы стал ждать. Чего? Подходящих слов для объяснения того, что не совсем поддавалось логике.
— Я имею в виду особую супружескую связь, еще мало изученную.
— Да, супругам передается настроение друг друга.
— Все сложнее. Например, у беременных женщин протекает ряд физиологических процессов. Ученые подметили невероятное: такие же процессы могут идти и у их мужей. Разумеется, в малозаметных масштабах.
— Например?
— Они тоже полнеют, испытывают отвращение к некоторой пище, их подташнивает…
— Ерунда.
Сказано было равнодушно, потому что ерунда. Геннадий не обиделся: все великие замыслы начинались с ерунды. О духовной связи супругов известно давно, но новая гипотеза утверждала, что меж ними есть связь и биологическая.
— Уж не хочешь ли ты бросить социологию и заняться физиологией? — засмеялась она.
— Ия, здесь есть что проверять.
— Растет ли живот у мужей беременных жен? — Ия уже хихикала.
Геннадий задумчиво пощипал бороду: продолжать ли этот разговор: Поделиться ли с ней, что бы он стал проверять…
Ведь далеко не у всех мужчин появляются признаки фантомной беременности. А если допустить, что только у того, кто сильно любит свою жену?
Голосом девочки, у которой отобрали конфетку, Ия сказала:
— Мне жарко.
Геннадий ринулся к окну, но оно уже было открыто. Он поправил очки почти растерянно. Измерить ей температуру? Вывести на улицу?
— Гена, мне душно.
Он распахнул второе окно. Не отравилась ли она рыбой? Геннадий подскочил к столу и чуть ли не прильнул к ее щекам. И тут же отстранился с испугом: все ее лицо было усеяно крохотными алыми пятнами, как оклеено лепестками роз…
— Голова болит, — тихо ответила она на его испуганный вид.
— Ия, что с тобой?
— Приступ аллергии. Забыл? Я же аллергик.
— Но тут ни запахов, ни цветов.
— Гена, я же весь день вожу разнообразные лекарства и препараты. Видимо, надышалась.
Он знал про ее аллергию, но считал ее пустяком. Весной, при цветении трав и деревьев… И впервые увидел приступ. Геннадий уложил ее на диван.
— Ия, какое дать лекарство?
— Сделай мне кофе.
— Растворимый?
— Нет, как делает Марат Семенович, по-арабски.
— Значит, крепкий?
— С мускатом, корицей и белым перцем…
Лейтенант жалел, что стал участковым. Как он представлял эту службу? Как в кино. Идет он по своему участку: мужики предлагают закурить, женщины здороваются, дети улыбаются… За рубежом полицейским цветы дарят. А гражданка Шубякина сегодня ехидно спросила, не надоело ли ему без дела шататься по домам и квартирам.
Грядкин обидеться не успел, потому обиду мгновенно съела злость. Кто бы упрекал? Эта Шубякина ни сама не работала, ни муж, ни сын-балбес. А на что жили? Одевались по моде, пили коньяки, жрали копчености… Раньше бы у них спросили, откуда деньжата. Теперь подобный вопрос считался неприличным.
Еще в школе милиции Грядкин не понимал сущности демократии. Можно пить, материться, бомжевать, и, главное, можно не работать. А на что жить? Демократия не отвечала. Грядкин подозревал, что лет через пять от такой неумной демократии государство развалится.
Но у него завелась отрада — мотоцикл. За городом разогнаться…
В его служебную комнату втиснулась травница. Грядкин не понимал, чего она втискивается, если дверь нормальная. А того, что на травнице было много плотной и непонятной одежды.
— Что случилось, Полина Карповна?
— Худо работаешь, Грядкин.
— В каком смысле?
— Граждан принимаешь по часам, кофий пьешь…
Участковый сдвинул на край стола кипятильник, сахар и пачку чая. Добавив голосу суровости, он удивился:
— Пожилой человек, а беретесь судить о непонятном. Вы что, знаете оперативную работу?
— Чего не знать, если ее по сериалам показывают?
— Когда?
— Как работают менты. На машинах преступников ловят, стреляют, руки им за спину, потом водочки хлебнут — и опять в погоню.
Грядкин раздраженно чесанул свой затылок. Матюгнуть бы эту старуху. Но верно, телевизор вечером ничего, кроме стрелялок, не показывал. Теперь зритель разбирался в криминале не хуже участкового.
— Полина Карповна, чай пью, а водяного взял.
— При моей помощи.
— При чем здесь вы? — удивился Грядкин.
— А кто тебя послал в общежитие?
— Капитан Палладьев.
— А ему-то про хрена репчатого я подсказала.
— Граждане обязаны помогать милиции, — одобрил кивком ее поступок участковый.
Граждане помогали, но больше жаловались. Дворы не убраны, лестницы не освещены, под окнами автомобили орут… Были жалобы очень обидные. Как-то Грядкин две ночи просидел в засаде, помогая операм. Начальнику РУВД поступила жалоба, что участковый ходит на службу небритый, чем позорит…
Главной причиной всех безобразий в государстве участковый считал пьянство. Если бы люди пресекали каждого алкаша, то не нужен был бы и участковый — хоть бритый, хоть небритый.
— Полина Карповна, сегодня тоже принесли информацию?
— А как же, — гордо кивнула она.
— Сколько трупов? — усмехнулся Грядкин.
— Один.
— Один труп? — участковый стряхнул сонливость.
— Один унитаз.
Это слово колыхнуло Грядкина сильнее, чем сведения о трупе. Что происходит с унитазами, почему уголовный розыск полошится, есть какие-то особенности в этой сантехнике? Спросил угрюмо, словно хотел Пресечь всякую ерундистику:
— Что «один унитаз»?
— У меня украли.
— Он же привинчен…
— Выдрали с корнем.
Грядкин сперва хотел узнать, что за корень у унитаза, но спросил о главном:
— А вы дома отсутствовали?
— Как раз сидела.
— Где… сидели?
— Дома, где же.
— А унитаз где сидел, то есть стоял?
— Само собой, в туалете.
— А где туалет? На улице?
— У меня туалет теплый, в доме.
Грядкин уважал следователя прокуратуры Рябинина как человека, но не уважал его должность. Преступников не ловит, оружия не имеет, весь день сидит в кабинете и допрашивает. Уголовный розыск ловит, а следователь лишь оформляет дело в суд. И Грядкин впервые осознал, что допрашивать непросто. Если его запутала старушка, то каково говорить с рецидивистом?
— Полина Карповна, какой туалет имеете в виду?
— Который в старом доме, за озером.
— Он же брошен…
— Травы там выращиваю. Мебелишка кое-какая, доски, вот крепкий унитаз стоял…
— И что вы хотите?
— Найти бы его.
— Как?
— А как в кино показывают. Ты поезжай туда, сфотографируй, отпечатки сними…
Грядкин вздохнул: послать ее в след похищенному унитазу? Посочувствовать? Объяснить, что мелкие кражи милиция теперь не расследует? Выручил телефон — зазвонил. Голос Палладьева был построже, чем голос травницы:
— Грядкин, мотоцикл освоил?
— На сто процентов, товарищ капитан.
— Видел красную «Волгу», которая обслуживает лабораторию?
— Так точно. То стоит, то уезжает.
— А куда?
— Видимо, в институт.
— Грядкин, ты же вместе со мной слышал показания Антона-водяного. Вечером каждую пятницу машина ездит в аэропорт. Увязаться бы за ней.
— Вы хотите?
— Моя машина глаза всем замылила. А вот твой мотоцикл…
— Понял, товарищ капитан.
— Только оденься под байкера, что ли… И не забудь: пятница сегодня…
Следователям и операм работать все труднее — шагу не ступить без санкций. Грядкин не то чтобы спохватился, но задумался:
Нужна ли санкция для наружного наблюдения? А нужна ли санкция на преследование частного автомобиля? Санкция прокурора на погоню?
Участковый не понимал этой мелочной опеки. Законно то, что пресекает криминал.
Что бы там ни говорили, а раскрытие любого преступления начинается с участкового. Его информация — первая. Кто где живет, кого подозревает, куда ездит, с кем дружит… Были преступления, которые Грядкин раскрыл единолично. Например, поджог частных автомобилей какой-то группой «Новых зеленых».
Мотоцикл участкового стоял в узкой лощинке, прикрытый ольшаником. В листве Грядкин выщипал прогал, через который следил за «Волгой».
Он знал, что ростом не вышел, да и размером головы не дотянул… Шлем, надвинутый до предела, почему-то болтался и, главное, лез на глаза — очки его удерживали.
У лаборатории лязгнула дверца автомобиля, заурчал двигатель, но «Волга» стояла, прогревая мотор…
Грядкин огладил руль. Конечно, не «Ямаха». Не «Харлей» и даже не новый. Но марка, проверенная временем — «Урал». Для его работы, для драйва, самое то. Какой-нибудь модный японский квадроцикл ему не годился.
«Волга» двинулась осторожно. Участковый, давая ей время оторваться, глянул в зеркало заднего вида. На себя. Алюминиевый шлем и размашистые очки лицо почти закрывали. Никто бы участкового не узнал. Да и на человека он не походил: инопланетянин, свалившийся с луны.
Розовая «Волга» неслась к городу. Грядкин припустил за ней, держа приемлемую дистанцию. Но чем ближе к центру, тем тише скорость. Теперь Грядкин не сомневался, что «Волга» не уйдет. Да, похоже, ее путь лежал прямехонько в аэропорт.
Пока не начались плотные застройки, Грядкин скатывался с бетона и срезал углы. Ему нужно было хоть один раз глянуть, кто за рулем. Глянуть так, чтобы на него не глянули. У жиденького затора он чуть ли не прильнул к «Волге»…
За рулем тот, толстогубый лаборант. Да больше и некому — не посадит же девицу, которую возит, за руль.
А жиденькие заторы густели. Ему приходилось тоже стоять, выжидая. Автомобили — один краше другого… Откуда у людей деньги? Грядкин мечтал дослужиться до полковника. Не ради звездочек, а ради денег. Ради того, чтобы купить, например, внедорожник «Фольксваген Туарег»…
Пробка рассосалась. Грядкин влился, так сказать, в коллектив. «Волга» шла впереди, как громадная розовая птица. Эта… фламинго. А туареги — племена, мужчины в них считались лучшими в Африке, в их честь и назван автомобиль. Триста десять лошадиных сил, бортовой компьютер, дерево, кожа, хром.
До аэропорта осталось минут десять хода. Грядкин обходил «Тойоту» и наскочил на торчащую крышку люка. Она взлетела на пару метров, как летающая тарелка, и загремела где-то сзади по асфальту. Участковый испугался, не за себя, а за «Волгу». Которую мог упустить…
И упустил. Случилось то, чего он боялся. У здания аэровокзала машин стояло несчитано. Сверкнув алыми боками, «Волга» пропала. Грядкин бы ее высмотрел, хотя бы по редкому цвету. Дело в другом…
Аэропорт — хозяйство большое и сложное. Пассажиры, такси, грузы, рестораны, бутики… «Волга» наверняка подкатит к официальным службам. Но ведь их тоже много: служба авиационной безопасности, таможня, пограничники, криминальная милиция, ФСБ… И куда идти?
Участковый рассудил. Этот лаборант наверняка надолго не задержится. Но возвращаться он будет, скорее всего, тем же путем, которым приехал.
Начинало темнеть. Грядкин отогнал мотоцикл на перекресток и встал рядом с огромной фурой, чтобы быть незаметнее. Некоторые автомобили включили фары. Они и помогли, осветив бегущую «Волгу»: розовый краткий блик полоснул участкового по глазам. Он включил двигатель и сорвался вслед.
Обратно ехать веселей. Главное, не упустить бегущее впереди нежно-розовое пятно. Правда, вкралась некоторая тревога. Лаборатория стояла на юру: ни деревца рядом, ни кустика. «Волга» подкатит, а ему куда?
И участковый вдруг понял бесполезность этой погони. Что он узнал? Что «Волга» катала в аэропорт. Это они знали и раньше. А зачем катала, к кому? Капитан Палладьев опять заговорит об оперативной смекалке…
Но «Волга» до лаборатории не доехала метров пятьсот, а свернула к озеру и заглохла у самого обрыва. Грядкин синхронно ломанулся в кусты: то ли он выключил двигатель, то ли тот сам заглох. Тишина на фоне отдаленного городского шума казалась искусственной. Участковый слился с ней, даже не пристукнув комара, лезшего в ухо…
Лязгнула дверца «Волги». Наверное, лаборант вылез из машины. Грядкин вслушивался. Какая может быть тишина рядом
Ее, тишину местного значения, рассек бухающий звук. Словно хлестнули по воде огромной доской. Наверняка что-то брошено в озеро. И тут же заработал мотор, «Волга» отскочила от обрыва, проехала к лаборатории и встала на свое обычное место.
Грядкин выждал, прислушиваясь и всматриваясь. В лаборатории загорелось окно на втором этаже, потом это окно посинело от телевизора… Надо ждать. Сколько прошло? Из лаборатории его здесь не видно, как, впрочем, и того куска обрыва, с которого что-то выбросили. Справиться с нетерпением участковый не смог.
Раздвигая ивняк и высокие стебли иван-чая, Грядкин согбенно достиг обрыва. Метра три. Под ним мелководье. Участковый лег грудью на край обрыва…
Там, на мелководье, даже в сумерках белела крупная бесформенная вещь. Грядкин усмехнулся зло — уж не унитаз ли?
Он вернулся к мотоциклу, достал мобильник, связался с Палладьевым и доложил обстановку. Скорый на решения, на этот раз капитан задумался. Грядкин решил помочь:
— Водилу задержать, товарищ капитан?
— За что?
— Тогда спросить его?
— О чем?
— Попробовать груз вытянуть?
— Ни в коем случае. Темно, одному тебе не поднять, а в отделе ни одного опера. Утром пригласим понятых и достанем.
— А мне что делать?
— Сидеть на берегу и охранять.
— До утра?
— Грядкин, при первой же возможности подменю.
Но первой возможности долго не наступало — загорелась мебельная фабрика. Всех ходячих сотрудников РУВД бросили в оцепление.
Как любой милиционер, не спать по ночам Грядкин привык. Он сидел на обрыве, разглядывая лабораторию. Его, наверное, тоже разглядывали, но не подходили, и никаких признаков жизни не подавали.
Всю ночь до озера долетал тревожный шум и запах дыма — тушили фабрику. Там дерева и мебели хватит не на один пожар. Только к восьми утра все стихло, и вместо запаха дыма потянуло гарью. Если бы не это дежурство, быть бы и ему на пожаре.
Иногда Грядкин завидовал операм. Их засадам, обыскам, погоням, схваткам… Их ночной приключенческой жизни. Но вот и у него была погоня, вот и он просидел ночь в засаде. Кого ловил, что караулил?
Жаль, что бросил курить. С сигареткой не так одиноко. Мимо этого озера Грядкин ездил почти ежедневно, но просиживать ночь на берегу не приходилось. Под утро оно закурчавилось белесым паром — теплая вода остывала.
В восемь приехал капитан с двумя операми. Затем прибыл майор Леденцов с понятыми. А когда появился следователь прокуратуры Сергей Георгиевич Рябинин, то участковый смекнул, что дело разворачивается серьезное и не зря он просидел здесь ночь. Все сгрудились на обрыве, прикидывая, что лежит в воде и почему.
— Участковый, твое мнение, как сопровождавшего груз? — спросил Рябинин, поскольку был старшим по положению и по возрасту.
— Водила что-то украл в аэропорту, Сергей Георгиевич.
— А зачем бросил в озеро?
— Спрятал, чтобы утром взять.
— Почему в воде?
— Самое надежное место.
— Палладьев, твое мнение?
— Не взрывчатка ли? Майор?
— Думаю, какой-нибудь дорогой препарат для лаборатории, доставленный контрабандой.
— И в озеро?
— Заметил преследование. Если затащить в лабораторию, то возможен обыск. Атак…
— Расчлененка, — вспомнил Грядкин телесериалы.
— Везти труп через весь город? — усомнился Рябинин.
Лежавший на дне груз сверху казался небольшим. К нему подплывали мелкие рыбешки и, похоже, пробовали его на вкус. Молчание затянулось, потому что ждали слов следователя. Рябинин заговорил, и вроде бы не по делу:
— Вы подметили правильно: чаще всего происходит то, что уже происходило.
— Чаще всего с этого обрыва ныряли, — решился на возражение Грядкин.
Рябинин кивнул, но объявил о другом:
— Господа офицеры, там лежит унитаз.
— Какой унитаз? — не сразу понял майор.
— Голубоватый.
Стали думать, как извлечь. На руках не вынести, поскольку берег обрывист, да и глубина метра три с лишним. Рябинин посчитал, что без лодки не обойтись. Майор упомянул скафандр. Капитан Палладьев вспомнил лебедку. Грядкин же предложил изготовить длинный и крепкий багор.
Кончилось тем, что опер достал из машины трос, разделся, прыгнул в озеро, обмотал груз и махнул рукой — тяните. Хватило двух мужских сил. Предмет, или как он называется, положили на песок и обступили кучно, словно изловили морское чудо. Оно, чудо, было обмотано серой тканью и перевязано шпагатом. Рябинин измерил его в упакованном состоянии, Палладьев сфотографировал, понятые заметно испугались, майор Леденцов разрезал шпагат. И стало еще тише…
— Унитаз…
Все смотрели на него, кроме Рябинина. На допросах он привык вглядываться в людей, получая иногда информации больше, чем от их слов. Лица понятых и двух оперов ничего не выражали, кроме вежливого недоумения. Майор удивленно фыркнул в свои рыжие усики. Капитан Палладьев ткнул унитаз ногой, словно захотел его оживить. Участковый сжался от еще не осознанной опасности.
— Унитаз не голубой, — прервал молчание Рябинин.
— И в ржавых пятнах, — добавил майор.
— Бывший в употреблении, — поддакнул капитан.
— Грядкин, ночью не уходил? — спросил Рябинин, выразив общее подозрение о подмене унитаза.
Лейтенант побагровел, словно ожидаемый им удар получил:
— Ни на секунду. Но…
— Что «но»? — потребовал майор.
— Товарищ майор, разрешите отлучиться на полчаса?
Ответить майор не успел, потому что Грядкин уже взлетел в седло. Мотоцикл сорвался с места с такой силой, что из-под колес желтым пламенем вырвался мелкий песок. Грядкин умчался, долго оставаясь в поле видимости, когда огибал Щучье…
Минут через сорок мотоцикл вынырнул откуда-то из высокой травы. За спиной участкового сидела пожилая женщина.
— Здравствуйте, люди добрые. Есть во мне нужда? — спросила травница.
— Есть, — нервно подтвердил Грядкин. — Ваш унитаз?
— Мой. Скоренько вы его отыскали.
— Полина Карповна, почему думаете, что ваш? — спросил Рябинин.
— Стоял в моем дачном домике и пропал. Я же сообщила участковому, вот ему.
— А если не ваш? — бросил Грядкин, как огрызнулся.
— Да вот же крохотный скол. Я выливала чугунную латку и уронила. Ребята, коли я на этой стороне озера, то проведаю домишко.
— Я к вам загляну, — пообещал Рябинин, которому надо было осмотреть место, так сказать, кражи.
Травница ушла. Молодые опера забрались в машины. Понятые сели на обрыве в сторонке. И Рябинин мрачно спросил:
— Ну?
— Я без понятия, — развел руками майор.
— Одни точки да завиточки, — буркнул Палладьев.
— Переведи.
— Ни хрена не понимаю. Как мог унитаз травницы попасть в озеро? Его же привезли из аэропорта на моих глазах…
Помолчали. Логического ответа не находилось. Рябинин попробовал найти:
— Грядкин, его машину перед слежкой проверял?
— Нет, я же тихарился…
— А если унитаз травницы он возил с собой в аэропорт?
— Зачем, Сергей Георгиевич?
— Пока не знаю.
— Я знаю, — сказал Палладьев. — Тут замешана мистика.
— Точно, озеро-то колдовское, — согласился участковый.
— Тогда будем ловить, — вроде бы согласился и следователь.
— Кого? — майор выразил общее недоумение.
— Как — кого? Водяного.
— Сергей, мы же его вроде бы поймали…
— Значит, есть второй.
Следующий день выдался на редкость тихим, спокойным, будто природа компенсировала бурную пожарную ночь. За лабораторией установили круглосуточную «наружку». Круглосуточно, а сотрудников не хватает. Привлекли всех, кого только можно. Палладьев выбрался из кустов к огромному валуну, за которым дежурил Грядкин: капитан пришел его сменить. Вообще-то не дело привлекать участкового к оперативной работе.
Но за валуном никого не оказалось.
Они следили за лабораторией, и капитан не сомневался, что лаборатория из окон следит за кустами и за всем берегом. И капитан не понимал следователя Рябинина… Надо было еще вчера обыскать лабораторию и розовую «Волгу». По горячим следам. И главное, допросить водителя. Чего ждал следователь?
Грядкин не появлялся. Неужели переменил место, не предупредив?
Капитан уважал Рябинина как личность, но не его работу. Протоколы, бумаги санкции… Стены кабинета и никакого простора. Палладьев догадывался, чем сейчас занят Рябинин — экспертизой ржавого унитаза.
На берег высыпала толпа школьников примерно класса четвертого и мгновенно облепила валун, будто села на него стая птиц.
— Мы вам не помешаем? — спросила девушка в очках, видимо, классный руководитель.
— А я вам? — осведомился он неприветливо.
— Извините, у нас экскурсия. Дети, идите сюда, на бережок.
Ребята сгрудились вокруг нее на песочке, метрах в пяти от валуна. Учительница начала им рассказывать:
— Озеро называется Щучьим. Глубина…
Капитан не слушал, изредка выглядывая из-за камня и бросал скорый взгляд на лабораторию. Там никаких признаков жизни. И Палладьев вспомнил, что сегодня воскресенье. Ему ничего не оставалось, как стать участником экскурсии. Что здесь интересного для школьников? Но они слушали с заметным интересом. И он прислушался.
— Ребята, об этом озере ходят легенды. Жители близлежащих домов утверждают, что в озере живет водяной. Его неоднократно видели…
— А какой он? — спросил мальчишка.
— В воде не разглядеть, да и плавает быстро. Говорят, с бородой…
Капитан скрипнул ящиком, на котором сидел за валуном. Ему хотелось уточнить, что водяной уже не плавает и задержан уголовным розыском. Но удержало не его конспиративное положение, а мысль: как же не плавает, если подменил унитаз? Но дальнейший рассказ учительницы захватил его сильнее, чем школьников:
— Ребята, вон там, под обрывом, не так давно был обнаружен труп неандертальца, древнего человека…
Посыпались вопросы: тоже водяной, страшный, скелетоподобный, чем питался, где он сейчас… Не опасно ли тут купаться?.. Капитан едва удержался, чтобы не вскочить и не крикнуть малограмотной учительнице, что какой, к черту, неандерталец… Нидерландец, из Нидерландов! Но в лаборатории мог кто-то пребывать. Ребята загалдели, обсуждая форму бытия этого неандертальца — скелет или мумия?
Спор прекратила девочка, хохотнув:
— Ребята, вон его рука!
Другие девочки притворно взвизгнули. Мальчишки зашлепали ногами по мелководью. И гвалт стал утихать. Палладьев выглянул из-за камня. Метрах в десяти от берега и верно, торчала какая-то загогулина.
— Ребята, это же коряга, — объяснила учительница вдруг Палладьеву, как бы призывая его подтвердить.
Капитан вышел из-за валуна на обозримое пространство и глянул на корягу. Коряга, но уж слишком правильной формы. И с блеском металла…
Не скинув ни ботинок, ни брюк, Палладьев прыгнул в воду и пошел по мелководью, сильным ходом закручивая вокруг ног мутные водоворотики…
Из воды торчал руль. Капитан потянул за него, но руль не поддался. В воде его что-то держало. Капитан рванул с неизвестно откуда взявшейся силой…
Грядкин сидел в седле. Его руки были прикручены электрошнуром к рулю мотоцикла. Глаза участкового были открыты, и казалось, что он сам удивлен своей беспомощностью.
Геннадий спешил домой, чтобы до прихода жены сообразить ужин. Но она уже была дома, чему он удивился. Ия сидела на кухне, в полумраке, не включив света. Ее губы, всегда ярко-пунцовые без всякой помады, показались ему не яркими и не пунцовыми — серыми они ему показались.
— Ия, что случилось?
— Ничего, — как можно беззаботнее ответила она, но в ее груди что-то влажно клокотнуло.
— Ия, я же вижу…
— Голова болит.
Геннадий принялся копаться в коробочках, отыскивая таблетки. Он что-нибудь нашел бы, но Ия его остановила:
— Ген, у меня душа болит.
— Это… как?
— Что-то гнетет, а не знаю что.
— Ты просто устала.
Он поил ее чаем, укладывал в постель и ругал себя шепотом. Ведь давно заметил, что к концу дня Ия как-то обессиливает и мрачнеет. Еще бы, целый день трястись по городу в автомобиле, в этой железной коробке. Духота, пыль, запах лекарств… Да при ее аллергии…
И Геннадий впервые разволновался по неожиданному поводу — ее здоровью. Но скоро успокоился логикой: в город пришел грипп. Да якобы какой-то птичий. Завтра все минует: Бог дает день, Бог дает и пищу. И можно сказать иначе: Бог даст день, даст и здоровье. Но температуру Геннадий ей измерил — нормальная. И заснул, правда, сном некрепким…
Проснулся Геннадий ни от чего. Нет, от чего. Глаза Ии были вровень с его глазами и, похоже, чего-то ждали.
— Ия, почему не спишь?
— Смотрю за окно.
— Ия, там ничего нет, кроме ночи.
— Да, тьма на земле, тьма на небе, тьма в мире… Если вдуматься: это же страшно, Гена.
— Зачем вдумываться ночью?
— А днем тьмы нет.
Он поднялся, отыскал в аптечке снотворное и велел принять. Ия подчинилась и попробовала уснуть, решительно повернувшись на другой бок — подальше от окна с его ночной тьмой.
Теперь не спалось Геннадию. Он размышлял о мистике: почему и как она возникает? Видимо, когда человек не устал, а утомился; когда весь день трясся в автомобиле вместе с лекарствами; когда у него плохое настроение; когда за окном тьма, которая заполонила землю и небо… Геннадий тоже отвернулся от окна и сразу провалился в дрему.
У него было хорошее чувство времени днем, но не ночью. Он вздрогнул и сел. Сколько проспал…
Ия смотрела в окно, в окно, за черное стекло. Ее глаза блестели той же стеклянной чернотой, что и окно. Таблетка ее не взяла.
— Ия, не спишь?
— Меня разбудил сон.
— Страшный?
— Будто бы его рядом нет…
— Меня, что ли?
— Ну при чем здесь ты?
— Завлаба? — пошутил Геннадий, чтобы развеять эту длинную ночь.
— Рядом нет моего ангела-хранителя.
— Ия, разве не я твой ангел-хранитель?
Он притянул ее к себе с нежной силой, как бы уточняя, что не ангел, но хранитель.
— Гена, ты же в Бога не веришь.
— Но я верю в загробную жизнь.
— Кто же там будет ждать, если Бога нет.
— Мой ангел-хранитель, — засмеялся он.
Еще бы не засмеяться: двое сумасшедших обсуждают проблему Бога и ангела-хранителя. Ия прижалась к мужу, точнее, вжалась с такой силой, будто хотела этим что-то доказать. Что он ее ангел-хранитель? От долгого поцелуя он потерял дыхание, а когда задышал свободно, то понял, что успокоился.
Тьма за окном посерела. Раннее утро… Он встал и подошел к окну. Ветер мел по асфальту мелкие частые капли — дождевая пурга. И Геннадий все понял…
Ия же аллергик. Ее выводят из себя запахи трав и цветов. Каково же ей от перепада давления, влажности, скорости ветра и всяких новолуний? Она — метеозависима.
От брошенного в него камня муравейник закипает; от известия о смерти лейтенанта Грядкина убойный отдел засуетился не хуже муравейника. Убийство сотрудника не только всполошило РУВД, но и вызвало у оперов злобную энергию. Почти все иные дела были отложены.
Осмотр мотоцикла ничего не дал. Кровь на седле, почти смытая водой, принадлежала Грядкину. Следов борьбы на его теле не обнаружили. Эксперт руками ощупал дно, отыскивая следы. Картина складывалась очевидная: ударили сзади по голове, он потерял сознание, его привязали к мотоциклу и закатили в озеро. Отсюда следовало, что убийца Грядкину знаком и был физически сильным человеком: закатить мотоцикл с трупом в озеро по песчаному дну метров на двадцать от берега…
Следователь Рябинин допрашивал травницу, майор Леденцов нагрянул к водяному Антону, опера прочесывали берега и кустарники. Капитан Палладьев ринулся к своей агентуре — Варваре Артуровне…
Она ждала его. Как не ждать, если берег гудел от наплыва автомобилей и милиции: погиб мент, да не утонул, а убили — участкового многие знали.
— Огорчу, — бросила ему в лицо ворожея.
— Чем же?
— Ничего не видела.
— Может быть, слышала?
— Да когда? Всего сутки прошли.
— Варвара Артуровна, вы не забыли?
— Нет-нет, знаю, что взялась милиции помогать.
Капитан сел и огляделся. На столе охапка цветов в глиняной крынке, но пахло не ими. А жареной картошкой. Видимо, он уселся так основательно, что хозяйка спросила:
— Кофейку, а?
— Обязательно, разговор предстоит длинный.
— Если ничего не видела, то почему длинный?
— Варвара Артуровна, мы будем думать.
Она, видимо, хотела спросить, о чем думать, но сперва организовала кофе. Между прочим, не порошковый, а натуральный. Капитан пил, вдыхая запах жареной картошки, и завидовал хозяйке. В городе у нее квартира, а здесь дача. И работа в лаборатории под боком. Да еще воздух, цветы, озеро и тишина. Все в одном флаконе.
Хозяйка смотрела на капитана выжидающе: мол, давай думать.
— Варвара Артуровна, вы кого-нибудь подозреваете?
— Нет.
— Я хотел сказать, знаете ли такого человека, который мог пойти на убийство?
— Допустим, знаю, а что толку?
— Не уловил…
— Назову, а вам все одно его не поймать.
К такому повороту капитан не был готов. Она знает убийцу? Не спугнуть бы ее своим сильным восторгом… И капитан спросил не прямо и как бы не совсем о том:
— Варвара Артуровна, почему вы неважного мнения о милиции?
— Спрашивайте об убийце… А ведь вы знаете.
— Нет, не знаю.
— Весь город знает, а вы нет?
Палладьев непроизвольно издал кофейно-булькающий звук. Варвара шутила? Но в ее черных глазах ничего не было, кроме укора. Белые волосы блестели сахаристо; не блестели, а горели, потому что на них упало заоконное солнце. Капитан должен был задать вопрос, но он не мог спрашивать о том, что знал весь город.
Но пришлось?
— Варвара Артуровна, если весь город, то, наверное, и я знаю. Кто же убил Грядкина?
— Водяной.
— А-а-а…
— Не верите? Про что я и говорила.
— Варвара Артуровна, мы же водяного поймали.
— Вы поймали Антона, а водяной остался в озере.
Капитан поморщился откровенно. Дело вернулось на круги своя. Разве это осведомитель? Неужели она верит в то, что говорит?
Палладьев лениво разглядывал стенку, увешанную разномерными фотографиями. Выделялась одна в старомодной рамке, словно слепленной из перламутровых ракушек: стройная черноволосая девушка била рукой по мячу в полете. Казалось, что ее сильное тело полетит вслед за мячом.
— Я играла в волейбол, — хозяйка проследила его взгляд.
— Разве? — удивился капитан.
— Пятнадцать лет назад. Была темной, перекрасилась в белую.
— Занимались спортом?
— Волейбол, теннис, даже диск метала. Еще кофе сделать?
Он согласился. Разговор не окончен, все имеет завершение — даже пустая беседа. И даже в пустой беседе надо казаться заинтересованным:
— Варвара Артуровна, водяной — животное?
— Человек.
— Как же он может жить в воде?
— Кто вам сказал, что он живет в воде? В озере он только плавает.
— А как же он попадает в озеро? На такси приезжает?
— Откуда мне знать? Может, на берегу живет.
Если человек не хочет говорить правду, но не хочет и откровенной лжи, то прибегает к иносказанию. Что-то вроде разговорного кроссворда. Тогда задача опера — подстроиться. И он повел беседу дальше:
— Варвара Артуровна, но на этом берегу никто не живет. Мужчин вообще нет.
— А у нас?
— Где у вас?
— В лаборатории.
— Имеете в виду завлаба?
— Игнат Артамошкин тоже мужик.
Капитан умолк слегка растерянно. Теперь рассказ женщины на иносказательный уже не походил. Она намекала… Какое там намекала — прямо указывала на сотрудника лаборатории. Поэтому капитан и спросил прямо:
— Водяной — Игнат Артамошкин?
— Не знаю. По слухам.
— Откуда могут быть слухи, если нет людей?
— Птицы щебечут, волны в озере плещут… Надо уметь слушать.
Ворожея испытывала явное удовольствие оттого, что поставила опера в тупик. Опер же разозлился и теперь давил эту злость, которая делу только вредила. Спросил он как можно спокойнее:
— Варвара Артуровна, что вы об этом Артамошкине знаете? Разумеется, по слухам…
— Где живет и с кем — неизвестно. Он больше помалкивает. А спросишь, матерком пошлет. И свиреп, как маньяк. Голуби к нам повадились залетать на верхний этаж. Игнат поймал одного и убил. Да как!
— А как?
— Голову ему отвернул начисто. Руки в крови, глаза горят фиолетовым огнем… Я боюсь его…
— Варвара Артуровна, а что известно из биографии Ар-тамошкина?
— Как-то обмолвился, что был судим.
Капитан расспросы отставил. Перегружать систему нельзя — может перегреться. Следователь Рябинин ее допросит и получит всю информацию. Для оперативной работы капитану достаточно: здоровый парень, ежедневно бывает на берегу озера, судим, жесток… И он засек преследование участкового. Палладьева захлестнуло самодовольство. Убийство Грядкина можно считать раскрытым.
— Варвара Артуровна, о нашем разговоре никому, — сказал капитан на прощание.
И глянул на фотографию, где хозяйка была еще черноволосой, юной, сильной и стройной.
Рябинин предчувствовал грозу, потому что заволокитил дела: смерть мальчишки у паровой батареи и два трупа в Щучьем озере. Эта гроза шарахнет, когда истечет срок следствия и надо будет просить отсрочку. Но в деле еще конь не валялся. Не допрошены все сотрудники лаборатории, не сделан обыск, не получены заключения экспертов… Но капитан Палладьев сообщил успокоительную информацию: есть реальный подозреваемый. Сотрудник лаборатории Игнат Артамошкин, за которым установлена плотная слежка: капитан намеревался сегодня же его задержать и доставить в прокуратуру.
Звонил телефон. Прокурор района спросил, имея в виду озерное дело:
— Сергей Георгиевич, как успехи?
— Работаем.
— Не сомневаюсь. Что конкретного?
— Водяного поймали.
— «Водяной» — кличка?
— Человек в натуре, но водяной. Мы его отпустили.
— Сергей Георгиевич, ничего не понимаю.
Рябинин вспомнил, что все перипетии дела он прокурору не докладывал. И тоном извинительным попросил:
— Юрий Александрович, завтра утром я доложу все подробно и, скорее всего, попрошу санкцию на арест.
Последние слова успокоили прокурора, потому что значили главное — преступление раскрыто. Юрия Александровича одолевали запросы разных инстанций о судьбе дела. Если прокурору слали бумаги, то Рябинину звонили…
Очередной раз…
— Здравствуйте, вас беспокоят из Федерального агентства природной воды…
— Неужели есть и такое?
— Прокуратура не знает о нашем существовании? — удивился женский голос, свежий, как природная вода.
— Предпочитаю свежее пиво.
— Извините, ошиблась номером.
Не мог он всем объяснять, как идет расследование и что занят. И грубить не хотелось. Поэтому Рябинин прибегал к юмору. Но были звонившие, которые юмора не понимали. Тогда выходила грубость.
— Здравствуйте, беспокоят из Росприроднадзора. Когда нам сообщите о результатах следствия по экологии Щучьего озера?
— Работаем.
— Есть успехи?
— Еще не поймали.
— Кого не поймали?
— Того, кто пакостит в воду.
— Извините, я про Щучье озеро.
— А я про что?
— Это прокуратура?
— Нет, это ресторан «Фаршированная щука».
Рябинин подумал, что сколько бы он сэкономил времени, если бы у него был секретарь. Отсекал бы ненужные звонки. Секретарь вместо компьютера, которым он почти не пользовался. У следователя свой экран дисплея — лицо преступника.
— Здравствуйте. Следователь Рябинин?
— Он.
— С вами говорит старший специалист Центра экологических инициатив. Не могли бы вы сделать у нас доклад о причинах загрязнения Щучьего озера?
— По-моему, ваш Центр это озеро уже изучал?
— Да, мы пришли к выводу, что приток воды засорен донными отложениями: глиной, песком, илом…
— Да, засорен, только не донными отложениями, а унитазами.
— Извините, не понял. Какими унитазами?
— Голубыми.
Телефон, разумеется, не умолкал. Бодрый голос Палладьева сообщил:
— Сергей Георгиевич, сейчас дежурный привезет мне справку о судимости этого Игната. Его задерживаю — и к вам.
— А что он сейчас делает?
— Купается.
— Следишь?
— Так точно…
Капитан фразы как бы не закончил, давая это сделать Рябинину.
— Палладьев, что?
— Сергей Георгиевич, странно он купается. Не плавает, окунется, встанет, еще окунется…
— В каком месте?
— У обрыва, прямо напротив лаборатории…
У Рябинина не то чтобы перехватило дыхание, но ему потребовались секунды с минутами для осознания этой информации. Осознав, он почти крикнул:
— Капитан, справку потом! Нужен водолаз, срочно!
— Зачем, Сергей Георгиевич?
— Исследовать обрыв метр за метром…
— Я это сделаю и без водолаза.
Милицейский автомобиль чуть ли не зарылся в непроходимые заросли какой-то болотной травы. Отсюда хорошо видна лаборатория, которая светилась редкими окнами. Розовая «Волга» стояла у входа. Легкие сумерки были кстати, потому что свет не нужен. Нужны руки для брасса, ноги для ходьбы по дну озера и пальцы для ощупывания грунта. Даже ласты ни к чему, в них свободно не пошагаешь. Он подпоясался ремнем, на который повесил тяжелый и острый тесак.
Капитан разделся до плавок. Одежду и пистолет оставил в машине на попечение опера. Надел очки, зажал во рту трубку — и вошел в озеро.
Вода оказалась прохладной, отчего тело сразу взбодрилось. Капитан поплыл брассом, самым экономным и бесшумным стилем. Голову надолго погружал в воду, иногда высовываясь и определяя расстояние до берега.
Он не сомневался, что его не видно. Сумерки густели. По озеру ходили «барашки», делая воду похожей на поле в кочках, среди которых иногда появлявшаяся голова человека вряд ли была заметна.
Палладьев удивился, что от напряга перестал чувствовать холод воды — теперь она казалась освежающей. Он делал гребок за гребком, перестал следить за течением времени, которое уже не текло, а плескалось где-то рядом с ушами.
Майор Леденцов предлагал обследовать берег на лодке. На глазах лаборатории? Палладьев предложил ощупать берег руками и вызвался это сделать. Уж если не выйдет, то утром пройтись на катере, выдирая всю растительность…
Он высунулся из воды. Показалось, что на него надвигается корабль, но на него надвигался берег. С уровня глаз, с уровня озера берег выглядел громадным косматым чудовищем, легшим на пути.
Капитан подплыл ближе и двинулся вдоль берега, стараясь не плескаться. Греб руками до того места, где он когда-то выловил труп неандертальца, то есть нидерландца. Как раз напротив лаборатории.
И взялся за работу.
Обрыв до самой воды прикрывали сплетенные ветви ивы. Вырывать их не хватит сил, а обрубать не хватит времени. Да и ни к чему. Достаточно их раздвигать и продираться к грунту. Но некоторые кусты не сплелись, а сцепились вроде колючей проволоки. Руками не разорвать, и приходилось работать тесаком, как мачете.
Капитан удивился: он вспотел. Разве в воде потеют?
Хорошо, что обрывистый грунт не зарос травой. Она не росла в тени, да тут была и не земля, а синяя глина, крепкая, как бетонные плиты.
Пожалуй, главной трудностью стала глубина. Капитан раздвигал ивняки, повисал в воде, одной рукой ощупывая берег, а второй держась за ненадежный куст. Но кончался в легких воздух, и приходилось всплывать.
Потемнело. Капитан уловил опасность непредвиденную, потому что она случалась с ним редко — начало сводить правую ногу. Надо было ею упереться во что-то твердое, но песок расползался, как переваренная каша.
Палладьев нащупал в глине дыру размером с яблоко. Жилище какого-нибудь тритона. Или рака. Капитан вытащил тесак и сунул его в дыру — тот погрузился целиком и ни во что не уперся. Капитан поводил вокруг дыры, содрогнувшись от неожиданной пустоты.
Круглый проем или провал…
Палладьев обрубил тесаком все ветки. Не проем и не провал, а лаз. Или подземный ход, по которому, согнувшись, можно ходить.
Капитан вынырнул и минут пять сильно дышал, наполняя легкие запасом кислорода. Когда в легких кольнуло, он рывком опустился на дно и вполз в лаз…
На лицо осела какая-то тина, корни хватали за ноги, в ушах шумело… В них же, в ушах, полыхнула мысль: долго ли придется ползти, а хватит ли воздуха на обратный путь? И когда шум в ушах перекинулся на голову, в которой теперь слегка гудело, капитан заметил — подземный ход пошел вверх. И между земляным сводом и водой есть воздушная подушка…
Капитан высунулся и вздохнул с таким шумом, что на голову что-то упало. Тяжелое и острое. Оттуда, с земляного свода. Но ему не больно, потому что можно всласть дышать…
Мутный блик света… Или обрушился второй удар, уже болезненный и тяжелый? Капитан понял, что будет и третий…
Развернувшись, он ушел под воду и поплыл к выходу. Озерный воздух показался сладким. Отдышаться этим озерным воздухом… Но голова шла кругом, разливая по телу бумажную слабость. Палладьев понял… Уже ступив на землю, капитан удивился, почему озерная вода, стекающая с его головы — теплая…
Рябинин явился в прокуратуру за час до начала рабочего дня. Вызванных повестками не было, он никого не ждал и его никто не ждал. Предстояла тихая и, в сущности, спокойная работа по составлению обвинительного заключения.
Но скрытое беспокойство работать мешало. Его причину следовало найти. Рябинин усмехнулся. Найти… Все папки в сейфе с уголовными делами — причины для беспокойства. Точнее, для нервотрепки.
Рябинин как бы опрокинул память на вчерашний день. Что было… И память ущипнула его. Палладьев!
Рябинин позвонил майору Леденцову:
— Боря, а где Палладьев?
— Тоже интересуюсь. Вчера вечером он сообщил, что вычислил существование какого-то лаза.
— Как вычислил?
— При помощи рифмы. Спросил, с чем рифмуется слово «унитаз». С «задницей», ответил я.
— Боря, не валяй дурака.
— А капитан меня поправил: унитаз — лаз. И с тех пор его не видел.
Беспокойство Рябинина перешло в активное состояние. Надо что-то делать. Почему майор не ищет своего подчиненного?
Следователю Палладьев нравился. Своей русоголовостью и светло-голубыми глазами, смотрящими на мир распахнуто. Нравился какой-то неожиданной чистотой, словно грязь оперативной работы к нему не прикасалась.
Когда не было срочной работы, то день начинал тонуть в мелочах. Зашел прокурор, заглянул коллега, секретарь ознакомила с новыми приказами Генерального, звонил телефон… И лишь к обеду Рябинин вздохнул свободно. Но без стука открылась дверь, и вошел странный человек: с лицом Палладьева и головой снеговика.
— Капитан, что с тобой? — изумился Рябинин.
Палладьев рассказал, что с ним: с ним то, чего следователь опасался. Рябинин хотел отругать его за легкомыслие, но, глянув на бинты, ругнул за другое:
— Игорь, какого черта ты не в больнице?
— Сергей Георгиевич, пустяки, поверхностное рассечение кожи.
— Все-таки я позвоню Леденцову, чтобы он прислал наряд и отправил тебя в больницу.
— Сергей Георгиевич, а я не один.
— С водителем, что ли?
— Нет, с хирургом.
— A-а, значит, майор все-таки о тебе беспокоится.
— Сергей Георгиевич этот хирург, правда, без медицинского образования.
— Ничего не понимаю.
Капитан встал, открыл дверь и кивнул. В кабинет размашисто шагнул хирург, который пытался вскрыть черепную коробку капитана.
И Рябинин увидел, что тот в наручниках. Капитан опустил его на стул, уселся сам и протянул следователю паспорт задержанного. Пока Рябинин листал документ, в его сознании метался удивленный вопрос: как же раненому Палладьеву удалось задержать преступника? Молодого, плечистого, с неморгающим нахальным взглядом. Игнат Петрович Артамошкин.
Рябинин прошел по его биографии: армия, четыре года дальнобойщиком и теперь водилой в лаборатории. Вдаваться в детали — родители, семейное положение, приятели и так далее — следователь не стал, поскольку дело очевидное.
— Игнат Петрович, это первый допрос: не хотите ли сделать заявление?
— О чем?
— О преступлениях.
— О каких?
— Обо всех.
— Следователь, я в жизни не совершил ни одного преступления.
Рябинин помолчал, словно потоптался на одном месте. Не по ответу, а по спокойному лицу Артамошкина он догадался, что вряд ли допрос будет простым. И следователь как отступил, начав издалека:
— Артамошкин, что входит в ваши обязанности?
— Рулить.
— Кому подчиняетесь?
— Старшей лаборантке Ие.
— Что возите?
— Коробки и пакеты с лекарствами.
— Какими?
— Не вникаю.
— А куда и откуда?
— По всему городу, куда Ия скажет.
— Завлаб тоже приказывал?
— С ним я не общался.
Рябинин почувствовал скудость собственной информации. Он не был готов к допросу, потому что не занимался делом вплотную: не допросил завлаба, не допросил Ию, не сделал обыска…
— В аэропорт ездил?
— Да…
— Зачем?
— За посылками с лекарствами.
— А унитазы? — Рябинин перестал красться к главному.
— И унитазы.
— Кто их приносил?
— Какой-то мужик.
— Откуда они, зачем?
— В их кухню я не вникал.
Рябинина удивляло его спокойствие. Казалось, все вопросы отскакивают от тяжелого лица, как мелкие горошины. Отвечал он медленно. Не мешают ли ему толстые белые губы?
— Артамошкин, этот допрос не удивляет?
— Знал, что вызовут, если мента убили.
— Азаметил, что я не предупредил об ответственности за дачу ложных показаний?
— Ну и что?
— А то, что допрашиваю не в качестве свидетеля, а в качестве подозреваемого.
— В убийстве мента?
— Именно. Только у тебя был мотив убийства. Ты же видел, что он гнался за тобой на мотоцикле.
Артамошкин не ответил; выражаясь точнее, показал, что отвечать не считает нужным. Рябинин понимал, почему он, следователь, дает возможность подозреваемому городить ложь, не взрывается и не уличает. Потому что улик слишком много. Одна из них, из улик, сидела в стороне, отсвечивая чистеньким бинтом. Можно было завести разговор о подземном лазе, но следователь решил говорить о нем после осмотра.
— Артамошкин, а вчера вечером кто был в лаборатории?
— Все, кроме завлаба: я, Ия, Варвара Артуровна…
— Значит, кроме тебя капитана ударить было некому?
— Давайте мне адвоката!
— На завтра пригласил. Но он не поможет. Слишком много доказательств, что ты водяной.
Тяжелые губы Артамошкина раздвинулись, но на полноформатную улыбку сил не хватило — только на усмешку. Она удивила: что сказано смешного?
— Следователь, вот так и творится произвол.
— Какой произвол?
— Ну, юридическая ошибка.
— В чем она?
— Я — водяной? Да я плавать не умею.
Рябинин осуждающе глянул почему-то на капитана, словно тот виноват, что не выучил Артамошкина плавать. И прекратил допрос. Следователь чтил логику: что за водяной, который не умеет плавать?
Геннадий размышлял над множеством «что». Что-то произошло, а что? Ссоры и стычки у них бывали, но настолько мелкие, что в памяти не задерживались. Теперь задержались, поскольку выглядели необычными.
Все извивы характера жены Геннадий знал. Например, казаться слабее, чем она есть на самом деле: вдруг становилась беззащитной, как ребенок. Каприз? Нет. Так Ия стимулировала его нежность. Но теперь происходило что-то другое.
Оказалось, что Геннадий копит вопросы. К выходным дням их набралось. Спросил он как бы невзначай:
— Ия, я не кажусь тебе мрачноватым?
— Что ты имеешь в виду?
— Не веселю тебя…
— Почему ты должен веселить?
— Женщины любят мужчин умных.
Геннадий хотел добавить — и богатых.
Поскольку жена падкой до денег не была, то спросил иначе:
— Ия, тебя не посещает чувство одиночества?
— Нас же двое, — удивилась она.
Вопросов в его голове скопилось неиссякаемо. Надо выбрать главный, но они даже не группировались — как мебель, сваленная в квартиру после переезда. Геннадий выхватил, лежавший на поверхности:
— Ия, мне кажется, что к моей социологии ты относишься насмешливо…
— Так важно мое отношение к твоей работе? Лишь бы тебе нравилось.
— Обычно жены следят за карьерой мужа.
— Гена, я не слежу.
Ответ сухой, как поставленная точка. Но главный вопрос, который обычно задается в начале семейной жизни и на котором, говорят, держится брак, СМИ, телепередачи, книги и анекдоты обсосали с радостным бесстыдством. Секс. Иногда Геннадию казалось, что в обществе понятия «секс» и «демократия» слились. Так сказать, произошло демократическое соитие.
Но Геннадию не хватало смелости на вопрос: «Ия, я тебя удовлетворяю?» Цинично и смешно. Надо как-то поделикатнее, помягче, полунамеком, издалека…
— Ия, а за что ты меня полюбила?
— За рыбу.
Ия рассмеялась своим детских смехом. Смеялись губы, глаза и даже волосы выглядели смешно — светлая подпушка топорщилась иронично. Геннадий понял, что серьезного разговора не выйдет. И вздохнул облегченно: нет разговора, нет проблемы.
— Гена, а сегодня воскресенье.
Он вскочил, словно его поймали на воровстве. Воскресенье… В этот день он готовил воскресный обед, непременно рыбный. Накануне побывал в ресторане у своего повара. Тот снабдил его рецептами, придуманными, похоже, фантастами. Блюдо «Валенсия»: куски осетра, запеченные в листьях картофеля и политые желтым соусом. Или карпаччо из семги… А «Людовик ХIII» — осетрина под соусом «красная икра» с диким рисом.
Но Геннадий взял у него свежих карасей и за сорок минут приготовил отменное блюдо: карась, жаренный целиком в сметане…
От карасей или от телепередачи лицо Ии как бы разгладилось. Уснула она скоро и умиротворенно. Геннадий тоже успокоился, как жареный карась. Последней его мыслью было сожаление, что зря он откровенно не поговорил о ее странном состоянии в пятницу…
Ночью Геннадий открыл глаза. Почему так тяжело? Словно в воздухе растворен свинец, который давит на плечи и теснит дыхание. Как Ия? Он прислушался к ее дыханию — почти не слышно. Видимо, свинец давил и на нее. Геннадий напрягся, отринул тяжесть и сел…
Ия стояла посреди комнаты в ночной рубашке и вглядывалась в свою ладонь. Геннадий метнулся к ней — она разглядывала мобильник.
— Ия, что случилось?
— Кто-то звонил.
— Да три часа ночи…
— Я слышала.
— Еще позвонит, пойдем.
Он извлек мобильник из ее цепких пальцев и положил на стол. Легла Ия неохотно. Он хотел ее обнять, но она увернулась.
— Ия, никто так поздно не звонит.
— Я слышала…
— Бывает слияние звуков. Один накладывается на другой и образуется третий, совсем другой, своеобразный.
— Откуда в квартире звуки? Второй, третий…
— Из-за стенки, с улицы… Да мало ли откуда?
Ия поверила, прижавшись к нему. Геннадия накрыла успокоительная мысль: жена впечатлительна до болезненности. Видимо, ее работа с лекарствами нервы обостряла. Днем эта обостренность давилась делами. Ночью же она прорывалась сквозь дремотный мозг.
Ия соскочила с кровати, чуть не упав на пол. Она подбежала к столу и схватила мобильник.
— Звонят.
Геннадий тоже подошел:
— Ия, я не слышу.
— А я слышу.
— Но ведь тихо…
— Да, да! — крикнула она в трубку.
Видимо, ей не отвечали. Геннадий силой выцарапал трубку из ее руки и послушал — ночная тишина:
— Ия, никто не звонит.
Она рванула мобильник и крикнула уже не в трубку, а на всю квартиру:
— Ты и не должен слышать! Звонят мне, а не тебе.
Геннадий отпрянул и несколько секунд изучал разгоряченное лицо жены. Затем глянул на трубку и сказал:
— Ия, на дисплее нет номера телефона звонившего. Значит, никто не звонил.
Она улыбнулась снисходительно:
— Номер был, но исчез от прикосновения твоих рук.
Геннадий впервые понял, что пришла беда.
В лаборатории было тесно. Следователь прокуратуры, капитан Палладьев, эксперт-криминалист, двое понятых да еще сотрудники — Артамошкин и Варвара Артуровна. Рябинин проводил обыск, зная, что результат почти любого обыска зависит от внезапности. Но то, что интересовало его, не спрятать и не уничтожить.
Подземно-подводный лаз.
Его нашли сразу. Люк в бетонном полу, закрытый, вернее, накрытый круглой чугунной плитой. Рябинин усмехнулся и кивком указал Игнату: мол, действуй на правах хозяина. Артамошкин вцепился в приваренную сверху скобу. Чугунная плита дрогнула, привстала и откатилась нехотя. Во влажном воздухе подземно хлопнула вода. Она плескалась внизу жидкой чернотой.
— Ну, кто из вас нырял за унитазами? — спросил Рябинин, разумеется, не надеясь на ответ.
— Я плавать не умею, — угрюмо огрызнулся Игнат.
— Неужели женщине под силу такие тяжести? — вежливо удивилась Варвара Артуровна.
Эксперт-криминалист принялся за работу. Он разделся и битый час мерил глубину и ширину лаза, метраж до поверхности воды, размеры чугунной крышки, опустился на дно и вынырнул в озере. В заключение сделал множество фотографий.
Из подвала бригада переместилась на первый и второй этажи. Рябинин знал, что ничего уличающего он не найдет. Но обыск есть обыск. Надо было дождаться возвращения завлаба и делать обыск в его присутствии, но он улетел не то в Амстердам, не то в Роттердам. И следовало пригласить специалиста-химика. Поэтому Рябинин бродил по лаборатории с видом человека, который заблудился. Газовые горелки, перегонный куб, центрифуга, муфель…
— Чье это место? — спросил Рябинин, наткнувшись на аккуратный столик с компьютером и вазой с цветами.
— Марата Семеновича, — отозвалась Варвара Артуровна.
— Когда он возвращается?
— Послезавтра.
Следов унитазов Рябинин не нашел. То ли они хорошо спрятаны, то ли их не было в лаборатории.
Под столом завлаба что-то светлело. Рябинин извлек чемодан. Увидев, как следователь его разглядывает, Артамошкин объяснил:
— Завлаб с ним ездит за границу.
— И часто?
— Раз в месяц.
— Почему не взял чемодан?
— Значит, сумку через плечо.
Чемодан небольшой, с пару кейсов, легкий, светлого цвета, с тускло-алюминиевым блеском, с мягкими закругленными углами, с замочком, похожим на пуговицу. Дамский чемоданчик.
У понятых чемоданчик вызвал любопытство сильнее, чем лаз в озеро. Рябинин нажал на эту пуговицу. Чемодан открылся. Он был пуст и как-то по-магазинному свеж, будто только что куплен. Рябинин подозвал эксперта:
— Обмерь его и сфотографируй. Я впишу чемодан в протокол обыска.
— Изымаете? — удивился Палладьев.
— Симпатичный, — объяснил следователь изъятие чемодана.
Капитан не понял следователя. Неужели тот надеется найти на чемодане какие-нибудь отпечатки? Кого? Все подозреваемые налицо, кроме завлаба да лаборантки Ии. А подозреваемые в чем?
Следователь дал всем подписать протокол обыска. Ничего не найдено и не изъято, кроме чемодана. Оперативно-следственная группа вышла из здания на берег озера. Было такое впечатление, что хозяева — Варвара Артуровна, понятые, Артамошкин — провожали гостей, то есть следователя и оперативников.
Все встали на обрывистом берегу. После сыровато-тяжелого воздуха лаборатории дышалось как в лесу. Кусты закрывали ближний обзор, но за ними озеро играло. Чем? Да всем: мальчишки плавали на автомобильных камерах, рыбак удил с лодки, у того берега купались… И Рябинин подумал, что наверняка у этого берега хлещут холодные родники, поэтому здесь никто и не купается. Или это из-за покойника, когда-то выловленного капитаном?
Рябинин не понял… Что-то метнулось… Вернее, кто-то прыгнул… Только увидев результат этого прыжка, он понял: капитан сделал Артамошкину подсечку и ударом кулака в грудь сбросил его в воду.
Все стояли, онемев. Артамошкин был в одежде, в пиджаке, в ботинках, поэтому плыл вдоль берега неуклюже. Капитан спустился вниз, помог ему выбраться, достал наручники и улыбнулся приветливо:
— Игнат, а говорил, что не умеешь плавать.
Работать толком Геннадий не мог: мешали неопределенные и нервные толчки. Они имели форму вопросов, на которые у него не было ответов, а без ответов они не пропадали. Да и кому отвечать?
Геннадий взялся за медицинскую литературу, осторожно расспрашивал приятелей и смотрел научно-популярные фильмы. И опять-таки все сходилось на сексе. От него зависела семейная жизнь, здоровье жены и ее настроение.
При дневном свете на открытый вопрос Геннадий бы не решился:
— Ия, я тебя удовлетворяю?
— Не поняла.
— В сексуальном смысле…
— Гена, а в других смыслах?
— Теперь я не понял.
— Гена, по-моему, удовольствие от общения с человеком сильнее, чем удовольствие от секса.
Геннадий был доволен, что она поддержала разговор и отвлеклась от своих подсознательных мыслей. Он силился продолжить разговор, сделав его позанимательнее:
— Ия, науке известны семь видов женского оргазма.
— А женщинам это известно?
— Любящим — да.
— Гена, что ты еще знаешь про оргазм?
— Женщинам надо больше ходить босиком по неровностям.
— Зачем же?
— На стопе есть три эрогенные зоны. Одна су-джок…
Он умолк. Не потому, что в квартире крепко потемнело; не потому, что глупо беседовать с женой о физиологии секса… Геннадий засек, что разговор Ия поддерживает на каком-то автомате. Лишь бы ответить впопад.
Он включил ночник.
— Гена, а почему ты не говоришь со мной о серьезном?
— Например?
— О смерти.
— О глупости — не хочу.
— Гена, разве смерть — глупость.
— Ну зачем о ней думать?
— Умирать страшно.
— Ничуть, — бодро заверил он.
— Гена, ты вдумайся: был человек, и нет его. Нигде?
— В земле, в воде, — буркнул он.
— А если сожгли? Где он? Ничего не осталось. Где же все-таки человек? Он же был.
— Какая ерунда лезет тебе в голову…
— Гена, если я умру, меня не жги. Я хочу остаться на земле…
Спать они легли в необычной тишине. Без шуток, без разговоров… Пришедшая мысль показалась ему запоздалой: чего он ждет? Надо бежать, обращаться к врачу, бить тревогу… Очевидно, что Ию поразил какой-то недуг. Не упускает ли он время?
Геннадий прислушался: она дышала ровно и ритмично. Он тоже успокоился и даже задремал. Или заснул? Глаза открыл от нарушения какого-то ритма. Дыхание жены показалось тяжелым и чужим…
Геннадий глянул на ее лицо — она смотрела на окно немигающим взглядом.
— Что? — спросил он грубоватым тоном.
— Портьера шевелится…
— Сейчас закрою форточку.
— Ген, не ходи.
— Почему?
— Там стоит женщина в белом.
— Сейчас она получит по морде, — заверил Геннадий, пробуя перевести эту ночь в шутку.
Он слез с кровати, надел тапки и включил ночник. Прошелся по квартире, захлопнул форточку, подергал портьеру и вернулся на кровать.
— Ия, спи, ночник пусть горит.
Геннадий знал, что она не уснет. Надо ей дать что-нибудь выпить. Успокоительного, но не испугает ли этим ее он еще сильнее? Рюмку коньяка, но она спиртное не употребляет. Геннадий подумал, что тоже не употребляет, но сейчас бы выпил.
Ия вздохнула так, что он ощутил заползающий в грудь холодок:
— Ген, она в белом…
— Кто? — повысил голос.
— И манит меня…
— Да кто манит?
— Гена, кто может ночью в белом манить к себе? Моя смертушка.
— Ерунда! Я ничего не вижу.
— Потому что она манит не тебя, а меня.
Геннадий соскочил на пол, взял мобильник и ушел в кухню, чтобы Ия не слышала. Он не знал, кого вызывать: скорую, неотложку, психиатрическую помощь?.. Но твердо знал, что Ию надо спасать.
Рябинин считал, что громадные объемы различных дел, бешеная спешка, упущенные сроки и всяческая суета происходят от неумения размышлять. И гражданами, и Государственной думой, например, принимается непродуманный закон о запрете распивать пиво на улицах города. Кто будет следить, кто будет выполнять?.. А были речи, статьи, дискуссии, теледебаты. Потом будет то же самое при отмене закона. И все при деле и при зарплатах.
На эту тему Рябинин частенько спорил с майором Леденцовым, который признавал только динамику: пройденные километры, количество сделанных обысков, высиженных засад… Не мог Леденцов сиденье за письменным столом числить борьбой с преступностью.
Рябинин никому не говорил, что ему хотелось походить на литературного сыщика Ниро Вульфа. Впрочем, Вульф не искал, а постоянно находился в собственном кабинете, размышляя. И отыскивал преступников скорее бегающих сыскарей. Рябинин иногда представлял себя в иной жизни…
Он сидит в кабинете собственного розыскного агентства. Капитан Палладьев стоит напротив. Он — верный помощник. Входит секретарь, разумеется, с чашечкой кофе…
Телефонный звонок насмешливо вернул следователя к текущему моменту…
— А я Полина Карповна, — сообщила ему телефонная трубка женским, но загустевшим голосом.
— Здравствуйте, — поприветствовал Рябинин травницу, приготовившись к длительному бестолковому разговору.
— Следователь, как идут дела?
Чтобы отвязаться, Рябинин выдал ей главное:
— Полина Карповна, не беспокойтесь. Водяной изловлен, и дело закрывается.
Травница рассмеялась неуважительным смехом:
— Как бы не так.
— В каком смысле?
— Плавает, нечистый. Его и бабы видели. Голова круглая, блестит, как у тюленя.
Рябинин спохватился. Если начнет расспрашивать, то завязнет в разговоре на полчаса. Поэтому тоном бегущего человека предположил:
— Значит, в озере было два водяных.
— Двум не прокормиться, — усомнилась травница.
— Значит, поймаем на колбасу…
— Попробуйте на бутылку водки.
— Полина Карповна, мы забросим невод.
— Следователь, не освятить ли озеро?
— Дельная мысль. Спасибо за информацию.
Досужие байки. Теперь любое плывущее бревно станут принимать за крокодила, то есть за водяного. Но Рябинин задумался. Полина Карповна в пустобрехне не замечена. Что же делать? Допрашивать этих женщин-очевидиц, пригласить водолазов, начать траловые работы?.. Рябинин вздохнул: он же только что мысленно упрекал человечество в бессмысленной суетности. Вот подвернулась возможность, не выходя их кабинета… Надо мысленно провернуть накопленные факты, скрепить их логикой и прикоснуться интуицией…
Телефонный звонок оказался к месту: проще говорить, чем думать.
— Сергей Георгиевич, Игната допросили? — поинтересовался капитан, захотевший получить новую информацию.
— Не успел.
— А я посетил Варвару Артуровну. Она ведь теперь с нами сотрудничает. Артамошкин-то собрал вещички, чтобы смыться.
— Игорь, хочешь сказать, с обрыва ты его ковырнул вовремя?
— Именно, — самодовольно подтвердил капитан.
Пресекая это самодовольство, Рябинин сообщил, пробуя выразить интонацию травницы:
— Игорь, а ведь плавает.
— Кто?
— Водяной. Его видели. Голова круглая и блестит, как у тюленя.
Палладьев молчал, видимо, давил откровенную усмешку. Придавив, спросил вежливо:
— Сергей Георгиевич, тогда кого же мы поймали?
— Антона, бойфренда Варвары.
Теперь капитан наверняка готовил вопрос поехидней: Рябинин чувствовал его ядовитое набухание.
— Сергей Георгиевич, что же этот водяной делает в озере? Живет?
— Нет, ищет.
— Что ищет?
— Игорь, а мы что ищем?
— Преступника, но уже нашли.
Рябинин усмехнулся погромче. Работа у них общая, но был оттенок: уголовный розыск искал преступника, следователь — улики. Палладьев стеснялся сказать, что опера уже не ищут: преступник сидит в камере изолятора временного содержания.
Боясь прослыть дураком, капитан решился на вопрос:
— Сергей Георгиевич, а что же мы ищем?
— Унитазы.
Капитан удержался от вопроса, наверняка тоже неумного: если преступник задержан, то на кой ляд унитазы? Задал другой, поумней:
— Дони… в озере?
— В лаборатории нет. Где же им быть? Придется озеро протралить.
Капитан знал грех оперов. Если подозреваемый задержан, то работать охота пропадала. И Палладьеву захотелось сказать про себя в трубку, что он не капитан, а дурак в натуре: унитазы везли из-за рубежа, и получается, за ними охотились преступники. Получается, унитазы что-то значили.
— Капитан, в доме Варвары следы жизни мужчины не заметил? Того же Игната…
— Заметил, под кроватью стоит гиря.
— Какая?
— Пудовик.
— Вот? Ее мне в цепи и не хватает.
Некоторые мысли следователя капитан не совсем понимал, а некоторые совсем не понимал. Что-нибудь из политики или философии. Тогда капитан переспрашивал. Но не о гире и не об унитазах.
— В какой цепи? — угрюмо спросил Палладьев.
— Игорь, на гирьку бы глянуть…
— С какой целью, Сергей Георгиевич?
— Читал «Золотого теленка»?
— Понятно, будем гирю пилить.
Время следователя зажато Уголовно-процессуальным кодексом не слабее железнодорожного расписания. Точно определены сроки содержания под стражей и сроки расследования преступлений. Не уложился — выпускай или проси отсрочку у начальства.
Рябинин приехал в изолятор временного содержания к Артамошкину. Надо допросить, взять санкцию на арест и отправить его из этого изолятора в следственный.
Тюрьма не красит. Рябинин Игната узнал не сразу, тот вроде бы стал меньше ростом и как бы съежился. Видимо, взамен мокрой одежды на нем была чужая, кургузая.
— Рябинин, вас уволят за издевательство над задержанным. Мой адвокат подаст жалобу, — сообщил Артамошкин довольно-таки бодрым голосом.
— Игнат, я тоже против подобных методов. Это был импульсный рывок капитана.
— Значит, его надо гнать, как оборотня в погонах.
— Мне вывернуться просто. Объясню, что проводил следственный эксперимент. Вынесу постановление, понятые были…
— Насчет чего же экспериментировали?
— Смотрели, умеешь ли плавать.
— Зачем сшибать с ног и бросать в воду?
— Игнат, а добровольно ты бы в озеро полез?
Допрос забуксовал с первых же минут, потому что сместился центр его тяжести. Как правило, следователь обвиняет и требует. Здесь же выходило, будто они поменялись местами: Артамошкин выглядел потерпевшим. И Рябинин его осадил:
— Игнат, если бы капитан тебя утопил, то любые присяжные его бы оправдали.
— Это почему же?
— Потому что ты убийца?
— Ваши фантазии, — парировал Игнат тихо и без всяких эмоций.
Рябинин знал, что в допросе наступил перелом и дальше пойдет конкретный разговор. Нет, задержанный не выложит все начистоту, но хотя бы постарается быть логичным. А это потребует от него доли правды. Пока Рябинину хватит и доли.
— Артамошкин, меня удивляет, что тебя обвиняют в убийстве иностранца, в убийстве участкового и в покушении на убийство капитана. В трех убийствах!
— Во всех, которые вешали на водяного? — похоже искренне удивился Игнат.
— Именно! А ты помалкиваешь, как матерый уркаган.
— Что говорить, если вы мне не верите?
Рябинин выдернул из папки справку УВД и помахал перед лицом Игната:
— Как тебе верить, если ты меня на первом же допросе обманул? Сказал, что не судим… А ведь год отсидел по статье 159 Уголовного кодекса России. Ну?
— Судимость снята.
— Но ведь судим?
— Если снята, то зачем упоминать?
— Как не упоминать, если была?
— Следователь, тогда что значит «снята»? Для трепа?
Рябинин не ответил, поскольку чтил логику. Игнат решил добавить:
— Признайся я в судимости, веры бы мне не было вовсе.
— Статья о мошенничестве… Что натворил?
— Вручил старушке якобы социальную помощь. Чай на ниточках, банка растворимого кофе, пачка сахара… Она видит плохо, расписалась в дарственной не глядя.
— И что тебе подарила?
— Иномарку. Правда, старенькую.
Рябинин удивился. Подозреваемого обвиняли в убийстве трех человек, и он это отметал с циничным спокойствием. Когда же пошла речь об обмане старушки, он почти засмущался. Крепкие толстые губы подрагивали и заметно тоныпали. На следователя он смотрел с какой-то обреченной грустью.
Что же это значило? Игнат переживает по поводу давнишнего мошенничества и равнодушен по поводу убийств… Надо бы наоборот: забыть первое преступление и волноваться из-за второго…
А если так? Переживает, потому что совершил, и не переживает, потому что невиновен?
— Игнат, честный человек искренен. А ты ни про унитазы, ни про водяного, ни про подземный лаз даже не обмолвился.
— Следователь, я уже говорил, что этого не касался и не хочу. Год зону топтал.
— Ну, расскажи про сотрудников лаборатории.
— Не контачил. Только с Ией. А в семейные отношения не вникал.
— В семейные отношения чьи?
— Варвары и завлаба.
— А они… что?
— Родственники. Она его двоюродная сестра.
Рябинину захотелось переспросить. Не понял или не расслышал? Мысленной дуге, которую он перекидывал, вроде бы чего-то не хватало. Она походила на испорченную лампу дневного света, которой не хватает электричества — лишь мигает. Теперь хватит?
— Игнат, ты прав, меня пора увольнять. Вести расследование и не изучить родственных связей…
Артамошкин глядел на следователя с удивленным сочувствием. Рябинин сидел молча и бездвижно, словно его законсервировали. И вдруг вскочил, спохватившись:
— Игнат, я тебя освобождаю. И прости, если что не так…
Геннадия привели, видимо, в ординаторскую. Минут через десять появилась усталая женщина с бледным лицом. И Геннадий подумал, зачем у них все белое: стена, халаты, лица?.. Ведь цвет смерти не черный, а белый — цвет ничего, цвет пустоты…
— Доктор Локтева. А вы муж больной?
— Да, но я ничего не понимаю. Ию же увезли в психиатрическую больницу…
— Она не их профиля, и ее перевели к нам.
— А у вас какой профиль?
— Я нарколог.
— Какое отношение?.. — удивился Геннадий, от испуга как-то не успев доудивиться. Видимо, удивилась и Локтева: она смотрела на его руки, упертые в колени — чтобы не дрожали. Спросил он невнятно, будто не надеялся на ответ:
— Что с ней?..
— Обморок, снижение давления, неровный пульс… Сейчас ей лучше, но она на интенсивной терапии.
— Доктор, но отчего?
— А вы не знаете? — со злой иронией спросила врач.
— Ия беременна?
— Ваша Ия — наркоманка.
Эти ошеломляющие слова не только не испугали Геннадия, а даже вызвали хмурую улыбку. Докторша что-то путала. Встречал он женщин-наркоманок, опустившихся полусумасшедших девиц. Ия — наркоманка?
Помрачнев, Геннадий посоветовал:
— Доктор, такими ярлыками не бросаются.
— Молодой человек, мы специалисты и в своем деле разбираемся.
— Так что с женой?
— Похоже на абстинентный синдром. Попросту говоря, ломка. Правда, картина смазанная. Делаем анализы.
Сбиваясь и захлебываясь словами, Геннадий объяснял, что Ия могла надышаться тех препаратов, которые возила; что на здоровье никогда не жаловалась; что в ее организме не хватало адреналина; что жена впечатлительна до потери аппетита; что страдает бессонницей…
— Медицинской литературой интересовались? — спросила Локтева.
— У нас в квартире только «Энциклопедия незапрещенных психоактивных средств».
— Вот видите. Эта книга частного издания.
— Доктор, могу ее увидеть?
— Минут десять.
«Могу ее увидеть?..» Геннадий вошел в палату и сперва ничего не увидел. Кровать, столик, настенная лампа — все на миг слилось в белое покрывало. И в нем, в покрывале, как на овальной иконе проступило лицо Ии. Геннадий бросился к нему и прильнул губами к щекам, ко лбу, к волосам… Она что-то тихо говорила, но он не слышал, пока не осознал, что Ия жива.
— Родной, успокойся…
— Кто и что с тобой сделал?
— Гена, потом расскажу.
— Ия, ты — наркоманка?
— Наверное, — шепнула она.
— Нет! Когда, где?
Она заговорила, стараясь одеялом глушить слова. Но он расслышал бы и сквозь бетон.
— Гена, это завлаб, Марат Семенович.
— Что он, что?
— Я тебе говорила… Он работает над каким-то психотропным препаратом. И начал испытывать на мне.
— Делал уколы?
— Нет, клал в кофе.
— Тебе становилось плохо?
— Наоборот, а вот вечером и ночью…
— Ты ему жаловалась?
— Марат Семенович дал пузырек, по-моему, с эфедроном. Сказал, что поможет.
— Где этот пузырек?
— В ванной, в аптечке.
Геннадий вспомнил, что эфедрон очень сильный наркотик, для привыкания достаточно двух уколов, вызывает необратимые изменения в мозгу… Ии, видимо, было и сейчас нехорошо. Взгляд словно уходил в сторону, речь слегка растянута, движения рук порывистые, потому что ей, наверное, было тяжело их поднимать.
— Ия, а Варвара Артуровна?
— Заодно, они же родственники…
Геннадий спохватился. Надо спешить: он не знал, куда и зачем, но спешить надо. Он погладил ее волосы, светлую опушку по краям головы и поцеловал в сухие губы.
— Гена, если я умру, ты не страдай в одиночестве…
— Глупости говоришь…
— Ген, ты сразу женись.
Совет ему понравился, потому что уводил разговор в юмор, так сейчас нужный:
— Ия, а на ком?
— Гена, женщин много.
— Баб много, а женщин мало. Ия, жди меня завтра.
И он выскочил из палаты. Надо было спешить. Но куда: к главврачу, в районную администрацию, в милицию?.. Он взял такси и поехал в прокуратуру.
Это поручение Рябинин дал капитану давно, полагая, что тот про него забыл. Тем более что поручение устное. Но курьер из РУВД доставил плотно запечатанный пакет, в котором оказался всего один листок, правда, убористого текста. Два адреса: Институт фармакологии и какая-то больница. Они Рябинина не интересовали. Вот другие тринадцать адресов… В разных частях города, названия улиц и номера домов, но без номеров квартир. Труд Палладьева был напряжен и однообразен: он проследил маршруты розовой «Волги. Рябинин вздохнул, потому что работа была далеко не завершена. Надо проверить, кто в этих квартирах живет, чем занимается, имеет ли отношение к лаборатории…
В кабинет влетел парень на такой скорости, будто хотел поскорее миновать следователя и выскочить в окно. Но, увидев Рябинина, замер:
— Мне нужна скорая юридическая помощь…
— Обратитесь к адвокату.
— Совершается преступление!
— Тогда в милицию.
— Это не для нее.
— Почему же? — залюбопытствовал Рябинин, которого необычные преступления интересовали.
— Медицинская мафия.
— Стоп-стоп. Сядьте. Кто вы?
Молодой человек не только сел, но и положил на стол паспорт. Рябинин глянул в него, по привычке запоминая имя и адрес. Этого Геннадия следовало направить в милицию, но парня скручивала тревога не на шутку. Да еще какая-то медицинская мафия…
— Слушаю, Геннадий.
— Мою жену Ию убивают при помощи загадочных веществ.
— Где убивают?
— В больнице.
— При помощи каких веществ?
— Не знаю.
— За что убивают?
— Не знаю.
— Кто убивает?
Геннадий внезапно умолк и глянул на Рябинина с большим сомнением:
— Товарищ следователь, а вы к ней поедете?
— Когда?
— Сейчас.
— Нет, не поеду.
— Почему?
— Ваше заявление надо проверить.
На лицо Геннадия легла растерянность, переходящая в злость. Он же принес всю информацию… И его злость как бы сорвалась с лица вопросом:
— И это зовется борьбой с преступностью?
Рябинин всмотрелся в лицо молодого человека. Бородка, очки в светлой оправе, волосы, завязанные узлом на затылке… Интеллигент из той породы, которая ничего не знает ни о преступности, ни о жизни.
— Молодой человек, кем вы работаете?
— Я социолог.
— Живого преступника видели?
— К чему этот вопрос? У меня впечатление, что вам не хочется работать.
— Не хочется, — признался Рябинин.
Геннадий его не понял. Да Рябинин и сам не понимал, что хочет сказать и, главное, зачем. Впрочем, это не допрос и можно поговорить на свободную тему. Только все его свободные темы сводились к одной: к преступности.
— Господин следователь, оставить убийц на свободе — это тоже преступление.
Рябинин поморщился, поскольку не любил слово «господин». И еще потому, что не любил свое психическое состояние, когда накопленные им обиды взрывались, словно он наступал на мину. Какое дело этому молодому человеку до неудач следствия? Но остановиться Рябинин уже не мог:
— Уважаемый социолог, ну, арестую — и что?
— Преступники понесут наказание.
— А понесут ли?
— Не понимаю вас…
— Тогда считайте. Даст ли санкцию прокурор… Согласятся ли с обвинением присяжные… Не оправдает ли суд… Не завернут ли дело по всяким жалобам, кассациям и апелляциям… Не вмешаются ли правозащитники… Не применят ли условно-досрочное освобождение, что происходит частенько… Не подвернется ли амнистия… Так сколько у преступника шансов ускользнуть от тюрьмы?
— И это говорит следователь?
— Геннадий, как-то я расследовал двойное убийство… Пьяница выбросил из окна девятого этажа жену с ребенком. После допросов у меня руки дрожали. Арестовал, дали ему срок… Через шесть месяцев встречаю его на улице. Предлагает выпить пивка…
— Сбежал?
— Нет, освободили. Я и не стал вникать: опять руки задрожат.
Лицо Геннадия изменилось — оно начало блестеть. Видимо, вспотел. Неужели на него подействовала рассказанная следователем история?
— Геннадий, а почему вы пошли не в милицию, а в прокуратуру?
— Живу недалеко.
— Кем работает ваша жена?
— В лаборатории, развозит по городу лекарства, — нехотя и как бы отключаясь сообщил Геннадий.
Рука следователя дернулась и без всякой команды открыла папку и взяла список с адресами. Он будто сам прыгнул ему в руку. Видимо, от ветерка. Рябинин обернулся и глянул на форточку — она была закрыта. Ветерок из распахнутой двери…
Геннадия не было, точно этот ветерок утащил его из кабинета. Рябинин выскочил в коридор, где лишь граждане ждали прокурорского приема.
Муторно на душе: так говорят. Но у Рябинина, как у закоренелого гастритчика, делалось муторно в желудке. Зачем парню наговорил страхов? Сказал правду, но к чему она молодому человеку? Гадостей и в СМИ хватает…
На столе лежал забытый Геннадием Паспорт. Значит, вернется. Рябинину нужно задать ему множество вопросов. Например, его жена развозила препараты не в «Волге» ли розового цвета?
Рябинин набрал номер Леденцова:
— Боря, спасибо за список.
— Что с тобой? — удивился майор. — Впервые благодаришь…
— Потому что есть просьба. Меня завтра вызывают в городскую прокуратуру. Встреть самолет вроде бы из Амстердама. На нем прибудет завлаб Марат Семенович Арабский. Встреть его.
— С цветами?
— С наручниками.
— А потом что?
— Доставь в РУВД и оформи задержание. А я попозже возьму санкцию на его арест.
Неуверенность майор выразил долгой паузой. Рябинин помолчал за компанию. Но сомнения майор выразил и словесно:
— А как с доказанностью?
— Боря, я вышел на след «пушера».
Скорому шагу мешала дорога: кривая, неровная, кочковатая. Не ноги же заплетаются? Или это жизнь его заплелась?
Геннадий споткнулся на асфальте плоском, как поверхность стоячей воды…
Он жил по совести и по логике — откуда же эта беда? Расплата? За что? За счастье, за Ию… Он всегда ставил себя на место счастливого, а надо было ставить себя на место несчастного. Видимо, Ия это знала. Скорее всего, предчувствовала. Почему молодая женщина начала задумываться о смерти? Но о ней помнит любой нормальный человек. О смерти не думают только дураки и карьеристы…
Об эту мысль Геннадий споткнулся. Нет, споткнулся о могучий корень тополя, приподнявший кусок асфальта.
А если он был с ней слишком холоден? Ни цветов не подарит, ни в театр не сводит… Только и знает рыбу. Но Геннадий сравнивал. Мужики служили, работали, смотрели телевизор — и попутно любили; он любил — и попутно работал, смотрел телевизор и готовил рыбу.
Геннадий усвоил с юности, что счастлив тот, кого любят. Повзрослев, внес коррективы: счастлив тот, кто любит. Но теперь слышал либерально-современное: счастлив тот, кто любит себя. И это произносилось с самодовольством человекообразной обезьяны, увидевшей банан…
Иногда Геннадий замедлял шаги и как бы озирался, пробуя себя осознать в пространстве и времени. Где он и куда спешит? И хотел понять, что же произошло?
Любовь… А не вмешалась ли в их семейную жизнь судьба? Некоторые ученые считают, что все наши беды оттого, что пространство искривлено. Что же искривилось в их жизни?
Геннадий перебил сполохи своих мыслей. Судьба, пространство… Страх за жизнь Ии оторвал его от земли и зашвырнул в это самое искривленное пространство.
Нет, не судьба, а подлецы вмешались в их жизнь. В основе человеческой подлости всегда лежит примитивность.
Геннадий встал у толстобокого тополя. Под ногами был тот корень, который разворотил асфальт. Геннадий здесь уже ходил. Значит, он кругами мечется по городу. А ему надо быть дома, потому что могут звонить из больницы.
Он вошел в тишину квартиры — тишину особенную, словно квартиру покинули навсегда. Телефон зазвонил, как ждал хозяина. Рука Геннадия схватила трубку скорее, чем он сообразил, что телефон звонит. Но трубка молчала. Он вспомнил, что ему следует отозваться первым:
— Алло, слушаю!
— Это Геннадий? — спросил незнакомый женский голос. — Вы, наверное, обо мне слышали. Я коллега Ии, Варвара Артуровна. Мы вместе работаем…
— Как же, как же…
— Геннадий, она не вышла на работу. Заболела?
— Есть маленько.
— А что с ней?
— Не то конвульсии, не то судороги, — промямлил он то, что пришло в голову.
— Геннадий, она в больнице?
— Нет, лежит дома.
— Ее проведать можно?
— Даже нужно.
— Сейчас приеду. Адрес я знаю…
Лежит дома… Проведать даже нужно… Что с ним? Он ведет себя так, словно бессознательно готовится к чему-то дикому и страшному. Геннадий приложился лбом к холодильнику. Простить можно ошибку, но не подлость; простить можно любое преступление, кроме убийства.
Он прошел в ванную и открыл аптечку. Небольшая бутылочка темного стекла с притертой пробкой была обернута полиэтиленом. Геннадий размотал. На бумажной наклейке чернели рукописные буквы «Эфедрон». И три восклицательных знака. Бледно-зеленоватая жидкость, на вид мирная, как вода в лягушачьем пруду…
Через сорок минут в дверь позвонили. Он открыл не спрашивая. Женщина представилась:
— Варвара Артуровна.
— Раздевайтесь, проходите.
Его удивил не плащ цвета золотистого грейпфрута, а ее плечистость. Наверное, от плаща, но и без него плечистости не убавилось. В комнате гостья огляделась:
— А где Ия?
— В больнице.
— Как… Вы же сказали, что она дома?
— Была. Я решил не рисковать и вызвал «скорую». Ее увезли в больницу.
— Тогда я поеду туда…
— Варвара Артуровна, сейчас к ней не пустят. Едемте завтра вместе. Присядьте, отдохните…
Геннадий знал, что она присядет, потому что изучала его взглядом, как ощупывала. Он тоже изучал. Темные глаза, брючный костюм… Какое-то сходство с космонавтом. Но при чем тут космос? Из-за широких плеч? Из-за волос, которые блестели светлым металлом, словно были наструганы из алюминия.
— Варвара Артуровна, кофе?
— Не откажусь.
— Вам какой?
— В смысле?..
— Мы с Ией кофеманы, поэтому пьем разнообразный: по-венски, с взбитыми сливками», или мокко, с шоколадом.
— Мне что-нибудь покрепче.
— Тогда кофе по-египетски, с солью?
— Это уж слишком.
— А кофе по-сицилийски, с соком лимона?
— Просто с лимоном и без сахара.
Геннадий прошел на кухню и выбрал чашку — фаянсовую, емкую, пузатую. Бросил кружок лимона и засыпал двумя столовыми ложками крепкого кофе. И залил кипятком. Все. Нет, не все. Он принес из ванной бутылочку из темного стекла с наклейкой, на которой стояли три восклицательных знака. И плеснул в чашку от души. Кофе подозрительно запузырилось, как болото под сапогом.
Геннадию захотелось перекреститься. Но простить можно все, кроме подлости. Да ведь не травил ее — лишь поспит.
Варвара Артуровна попробовала и мило удивилась:
— Оригинальный кофе. Откуда?
— Из долин Никарагуа.
— Как называется?
— «Че Гевара».
Она причмокнула. Красивое лицо, но общее впечатление портил маленький рот. Когда она сжимала губы, они походили на красную присоску. Будто пила не кофе «Че Гевара», а кровь сосала.
— Еще бы выпила.
Геннадий взял ее чашку и наболтал вторую порцию. Не изобрел ли он новый напиток? Чего он хочет? Чтобы Артуровна здесь уснула? Отправит ее в вытрезвитель. И это будет месть?
— Геннадий, Ия о своей работе рассказывает?
— Редко.
— И что говорит?
— Всякую ерунду. Якобы в озере Щучьем живет водяной…
— Да, его милиция ловит.
— Пусть бы себе жил.
— Но он торгует крадеными унитазами, — сказала Варвара Артуровна убежденно.
Геннадий хотел спросить, где он их берет, но его гостья заметила:
— Вообще-то, Ия слишком застенчива.
— В чем это выражается?
— Я пробовала поговорить о сексе, но Ия тихорит. А ведь тема модная.
— О сексе кого с кем?
— Ну, хотя бы о ее сексе с мужем, то есть с вами.
Геннадий тряхнул бородкой и засмеялся каким-то блеющим голоском:
— Варвара Артуровна, я вам сейчас расскажу подробно. Значит, мы ложимся…
Но она перебила:
— Что-то мне душно…
— Открою форточку.
Геннадию показалось, что ее губы-присоски побледнели. Лоб влажно блеснул. Она вертела головой, будто что-то искала. Видимо, хотела опереться. Или ей не хватало воздуха…
Геннадий вскочил, помог ей встать, подвел к дивану и положил. Варвара Артуровна прошептала:
— Что-то мне плохо…
— Конечно, плохо. Вы слишком многих убили, — прошептал и он.
Геннадий вызвал «скорую». Варвару Артуровну увезли в больницу. И для него пошло странное время, будто спрессованное из безответных вопросов: что произошло, где, зачем?.. Он сидел на кухне час, два, три…
Под утро зазвонил телефон. Женский усталый голос спросил:
— Молодой человек, мы забирали у вас труп…
— Чей… труп? — перебил он.
— Варвары Артуровны Ворожейкиной. Внезапная остановка сердца. Я хочу узнать…
Дальше он не слышал. Ему показалось, что спрессованное тяжелое время рухнуло ему на голову. Варвара Артуровна умерла… И стала сильнее его, потому что мертвые сильнее живых — мертвым даже не отомстить.
Рябинин изучал справку из банков города, где сообщалось, что Марат Семенович Арабский и Варвара Артуровна Ворожейкина денежных счетов не имеют. Значит, их денежки там, откуда унитазы, — за рубежом. Надо искать, но это уже пусть делают ФСБ, ОБНОН…
Рябинин верил в приметы, по крайней мере, в одну, слышанную еще от мамы: пожар снится к шумному дню. Ночью пожар снился. Следователь не то усмехнулся, не то скривился: при его работе пожары во сне должны полыхать еженощно.
Телефон уже звонил. Рябинин снял трубку и сообщил:
— Следователь Рябинин.
— Здравствуйте, нарколог Локтева. Вы просили сообщить о состоянии больной Ии Сидельниковой. Она пришла в норму. Дня через два выпишем на амбулаторное лечение. Но затрудняемся с определением препарата. Очевидно, что синтетика. А вот из чего получен…
— Из унитазов, — подсказал Рябинин.
— Шутите? У нее не было ломки. Крег, «белый китаец», вообще ломки не дает…
— А Варвара Артуровна Ворожейкина? — перебил он.
— Здесь все ясно: слабое сердце, крепкий кофе плюс эфедрон.
— Эфедрин?
— Нет, эфедрон. Очень сильный наркотик.
Рябинину говорить было некогда, потому что день предстоял шумный и пожарный. Устная информация ему не очень нужна — к делу не подошьешь. Ее даст Дора Мироновна в своих актах вскрытия.
И как не торопиться, если телефон звонит. Наверняка из ИВС насчет задержанного.
Звонил майор Леденцов:
— Сергей, надо либо брать санкцию на арест, либо Арабского выпускать.
— Завлаб, наверное, требует адвоката?
— Требует, но не адвоката, а генерального прокурора. Ошибся ты, Сергей.
— В чем?
— Поспешил с задержанием Арабского: он ничего не привез.
— Что и требовалось…
— Сергей, чемоданчик пуст, как банка из-под пива! Я сейчас его привезу.
— Вези, но у меня один такой уже есть.
— Ничего не понимаю. Ты коллекционируешь чемоданы?
Майор знал Рябинина столько лет, сколько проработал в милиции, но шутки следователя понимал не сразу. Некоторые сотрудники вообще их не понимали. Наверное, потому, что говорились они без улыбки. Впрочем, очки следователя ухмылялись постоянно.
— Боря, говоришь, чемоданчик пустой… А ты в него положи.
— Что положить?
— Например, бутылку водки и лимон.
Эту глупую шутку майор не понял, спросив с уже заметным раздражением:
— Зачем к водке лимон?
— А ты прикупи к нему бутылку коньяка.
Рябинин знал, что работать сегодня уже не придется. Впрочем, что такое работа в применении к его жизни? Не было межевой линии. Он постоянно переваривал разнообразную информацию. На допросах — показания свидетелей, по дороге домой — планы на следующий день, в разговоре с начальством — сочинял колкие ответы…
И не было конца мыслям внезапным, подсознательным, неясным, как осенние тени. Пожары снились…
Дверь распахнулась нахально: без стука и широко. Капитан Палладьев прямо-таки промаршировал к столу, открыл папку и выложил перед следователем непонятный предмет. Цвета темного, блеска тусклого, фактуры мягкой… Что-то вроде резины. Капитан ее разгладил, отчего резина приобрела округлые формы.
— Купальная шапочка? — догадался Рябинин.
— Именно.
— Кто же в ней купался?
— Думаю, что водяной.
— С него снял?
— Извлек из шкафчика для личной одежды Варвары Артуровны. В лаборатории стоит, под замочком.
— И ты?..
— Сергей Георгиевич: изъял с протоколом и с понятыми.
Шапочку они изучали: оглядывали, ощупывали, обнюхивали. Рябинин пришел к выводу, что она пахнет женщиной и духами; капитан добавил — рыбой и лягушками. После раздумий Палладьев удивился вслух:
— Неужели женщине под силу ударить меня по голове, утопить иностранца и участкового?
— Игорь, она сначала оглушит, а потом в воду. Спортсменка. Видел ее плечи? Гирей балуется. А как она ловко навела тебя на Артамошкина?
Ночью Рябинину снился пожар, а на пожарах многолюдно. Поэтому дверь открылась без стука. Значит, свои.
Она впустила крепко сложенного рыжеватого мужчину. Своего. Майор Леденцов был с чемоданчиком; он открыл его и выложил на стол два рослых пакета. Следователь проворно спрятал чемоданчик в сейф.
— Сергей Георгиевич, — удивился капитан. — Точно такой же вы изъяли при обыске в лаборатории.
— Именно.
— А зачем?
— Капитан, а почему ты не спрашиваешь, зачем нам унитазы?
— Догадываюсь, а вот чемодан…
— Они похожи.
— Не заметил, — признался капитан удивленно, поскольку эти предметы имели слишком разное применение.
— Я заметил, — пришел на выручку подчиненному майор. — Они ничем не наполнены.
— А чем должны быть наполнены унитазы? — оживился Палладьев.
— Сказать? — неприязненно спросил майор.
— Братцы, они одного цвета, — остановил их Рябинин.
«Братцы» переглянулись. Капитан с недоумением, майор почти со злобой. Не любил он в Рябинине эту черту — тихо-рить. Ведет следствие молчком, хотя труд этот коллективный. Майор подергал выгоревшими за лето усиками: Рябинин скрытен даже в мелочах. Зачем велел купить спиртное, если никаких торжеств не предвидится?
Дверь распахнули, наверняка при помощи ноги. Рябинин вскочил, но не от стука, а от грубых женских слов:
— Сергей, разрази тебя трясучка! Неужели не нужны заключения экспертов? Вот ехала мимо и захватила…
— Дора Мироновна, запарился…
— Как же ты работаешь без результатов?
— Да я уже все знаю.
— Он знает, — ехидно подтвердил майор.
Дора Мироновна извлекала из сумки бумажные кипы: заключения экспертов, результаты анализов, графики и таблицы.
— Ну а за вещдоками, за унитазами и чемоданом приезжай сам.
— Дора Мироновна, кофейку, а? — предложил Рябинин, мягко освобождая ее от куртки и давая знак капитану.
Тот в кабинете следователя ориентировался неплохо. Достал из шкафа чайную посуду, сахар и банку с кофе. Затем разобрал принесенные майором пакеты. Колбаса, сыр, рыбка, лимон и две бутылки — водка и коньяк. Рябинин налил в стаканчики.
— Сергей, по какому поводу банкет? — удивилась Дора Мироновна.
— Мы кончили дело.
Оперативники глянули друг на друга и молча поставили стаканы. Майор как бы опомнился первым:
— Сергей Георгиевич, мы недопоняли.
— Следствие закончено, майор.
— И больше нечего делать?
— Вам ловить некого: Варвара Артуровна умерла, завлаб задержан. А расследование дела передаю, потому что не нашей подследственности.
Опера взяли стаканчики, чокнулись и молча выпили. Первый тост следовало поднять за даму. Но слово «тост» в этой случайной выпивке не шло, как и слово «дама» к Доре Мироновне. Она разглядывала мужчин с подозрительным прищуром. Этот прищур выглядел мудрым. Наверное, оттого, что седая прядь налипла на дужку ее очков.
— Ребята, — сообщила Дора Мироновна, — оперативные неприятности происходят со всеми. Например, у меня сегодня утром труп пропал.
— Украли на органы, — мгновенно решил Палладьев.
— Да нет, он ушел…
— Как «ушел»? — не поверил майор.
— Из прозекторской, надел халат и потопал.
По второй рюмке выпили все-таки за женщин. Не то чтобы опьянели, но некоторая свобода в речах появилась. Не теряя доли обиды, эту свободу майор тут же использовал:
— Сергей, мы, конечно, знали, что занимаемся наркодилерами, а что, как?..
— Элементарная контрабанда. Наркоту возят в мебели, в париках, в животных. В покойниках… А здесь в унитазах.
— Не гигиенично, — бросил капитан.
— Прятали в унитазы? — никак не доходило до Леденцова.
— Майор, унитазы прессовали из героиновой пасты и алебастра, — объяснила Дора Мироновна.
— Как отделить героин?
— А на что лаборатория? — усмехнулась Дора Мироновна.
Готов был вспыхнуть профессиональный разговор, но следователь не дал ему ходу — все же застолье. Правда, капитан дал ход своему вопросу:
— Сергей Георгиевич, а как вычислили чемоданчики?
— Они с унитазами одного цвета. Отштампованы из одного материала.
— А почему они голубые?
— Видимо, для голубых.
— В каждом унитазе семь килограммов героиновой пасты, — вставила Дора Мироновна.
Рябинин вознамерился наполнить рюмки. Удержало лицо майора, недовольное до брезгливости. Следователь выжидал, когда оно просветлеет. Леденцов его взгляда не выдержал:
— Расследование закончил… А где же убийца Варвары?
— Здесь.
— Где — здесь?
Все, кроме Рябинина, заозирались. Палладьев ради смеха даже заглянул под стол. И взгляды опять сошлись на Рябинине.
Он вздохнул и признался:
— Я убил Варвару Артуровну. Первопричину.
Вязкую тишину перебили слова Доры Мироновны:
— Сережа, ты больше не пей.
Рябинину пришлось объясняться долго и путанно. Что сказанул он о себе образно, что Варвару отравил муж старшей лаборантки Ии Сидельниковой, которую Арабский использовал как «пушера», наркокурьером, в общем; что завлаб и его сестрица Варвара сделали из Ии наркоманку; что Рябинин неосмотрительно поведал ему о бессилии прокуратуры; что преступник может избежать кары; что рассуждения о преступности произвели на Геннадия слишком сильное впечатление…
— Все-таки его надо было арестовать, — заключил майор.
— Он мне звонил… Ждет ареста.
Майор взялся за бутылку, но у Доры Мироновны в сумке заворковало безо всякой музыки. Она вынула мобильник, послушала и вскочила.
— Что случилось, Дора Мироновна? — спросил Рябинин.
— Бегу, мой труп вернулся…
У следователя есть приятная минута, когда дело закончено и отправлено в суд. Еще приятнее минута, когда незаконченное дело спихивается в другой орган по подследственности. Отловить, конечно, обидно: сделано много и, главное, раскрыто. Не сделано еще больше. Ию даже не допросил. Впрочем, новый следователь начнет все переделывать.
Рябинин готовил бумаги для передачи. Мешала какая-то тайная забота. Новый следователь начнет заново… Знал он новых современных следователей, девчонок-мальчишек, которые не преступление расследуют, а оформляют дело в суд. В мотивах копаться не станут… А ведь пришить Геннадию убийство проще, чем копаться в его психологии.
Впервые за утро зазвонил телефон. Наверняка прокурор района:
— Слушаю, Юрий Александрович.
— Материалы готовы?
— Подшиваю.
— К вечеру за ними приедут. Необходимое все сделали?
— Даже больше: раскрыли преступление и разгадали механизм транспортировки наркотиков.
— Подозреваемого задержали?
Рябинин замкнулся. Задержали… Он его даже не допросил.
— Сергей Георгиевич, учтите, что это убийство вызвало в городе резонанс…
Резонанс… Значит, СМИ, проверки, запросы, отчеты… Значит, следователь будет лезть из кожи… Но ведь у Геннадия умысла на убийство не было. Надо все-таки допросить. Повесткой уже не вызовешь. Откликнется ли на телефонный звонок? Просить у Леденцова машину?.. И, схватив портфель, Рябинин помчался на троллейбус.
Дверь в квартиру была не заперта. Геннадий стоял в передней, и казалось, что он к чему-то прислушивается. Рябинину ничего не оставалось, как тоже послушать. Голос без всякого оттенка, да вроде бы и без звука, спросил:
— Вы за мной?
— Давайте-ка сядем…
Сесть пришлось на кухне, потому что квартира выглядела как после обыска. Вещи разбросаны, на столах не убрано, запах лекарств… Рябинин выложил бланк протокола допроса…
— Геннадий, что жена?
— Завтра выписывают. Надо ее встретить. Не забирайте меня сегодня…
— Почему ты решил, что тебя заберут?
— Убийца…
— Расскажи подробно про визит Варвары Артуровны.
Рябинин знал, что этот рассказ окажется трудным и для Геннадия, и для следователя: неожиданные паузы, внезапное заикание, лоскутная память, судорожная улыбка не к месту…
Было впечатление, что он говорит не о себе, а вспоминает виденное слишком давно.
— Геннадий, а почему Варвара так хотела навестить Ию. Они дружили?
— Не знаю. Ия мало времени проводила в лаборатории и кроме Марата Семеновича почти ни с кем не общалась.
— Началось следствие, и Варвара поспешила прорваться к твоей жене.
— Зачем… к ней прорываться?
— Ия могла догадаться про наркоту и сообщить следователю. Опять-таки узнать, не рассказала ли Ия что-нибудь мужу, то есть тебе.
— Намекаете, что Варвара Артуровна…
Геннадий запнулся, то ли не знал, что сказать, то ли боялся произнести это вслух. Рябинин не побоялся:
— Она приехала ликвидировать твою жену.
— Как это «ликвидировать»?
— Отравить.
Рябинин хотел понять, чем отличается сегодняшнее лицо Геннадия от лица, с которым он приходил в прокуратуру. Отличалось: он сменил оправу очков на более темную. Да нет, оправа та же: она просто кажется темнее на фоне голубовато-крахмальной кожи.
— Геннадий, парадокс: Варвара Артуровна приехала отравить вас с Ией, а отравилась сама.
— Отравилась сама?
— А чему ты удивляешься?
— Я отравил, — сказал Геннадий куда-то в пол.
— Теперь я удивляюсь: как же ты это сделал?
— Плеснул ей в крепкий кофе эфедрон.
— Откуда плеснул?
— В аптечке стояла бутылочка.
— И сейчас стоит?
— Нет.
— Куда же делась?
— Не знаю, не помню…
— Гена, а много плеснул?
— Не помню?
— Ничего не помнишь…
— Я дважды наливал эфедрон.
— Это точно?
— Сергей Георгиевич, у меня было состояние, как у пьяного.
Допрашивать пьяных запрещено. Пьяных от алкоголя, а от беды? Есть понятие «психология скорби». Скорбь, как и все в жизни, должна завершиться, и это состояние нельзя прерывать искусственно. Тогда может образоваться более тяжкое состояние — патологическая скорбь.
— Вы мне не верите?
— Почему же? Сильные эмоции блокируют не только память. У психологов существует около тридцати теорий стресса.
— Сергей Георгиевич, мне сейчас не до теорий…
— Но я должен составить протокол допроса. А ты не помнишь.
— Помню, пузырек с эфедроном держал в руке. Значит, плеснул.
— Мог и не плеснуть?
— Мог и не плеснуть.
— А считаешь себя убийцей?
— Сергей Георгиевич, запишите, как было: вы лучше знаете.
Рябинин провел ладонью по лбу, словно смахнул паутину. Что он делает? Гипнотизирует, внушает, зомбирует? Предотвращает следственную ошибку или учит лжесвидетельствованию?
— Если не я, то кто же ей влил эфедрон? — Геннадий словно очнулся.
— Сама.
— Зачем?
— Геннадий, она же наркоманка.
Все это для Рябинина могло плохо кончиться. Но плохо кончиться могло и для Геннадия, потому что станет ли какая-нибудь девочка-следователь разбираться в оттенках вины: юридический ли это казус, умышленное ли убийство или неосторожное? И уж наверняка не станет копаться в его психологическом состоянии.
Геннадий безучастно ждал. Молодой человек с бледной кожей, в белесых очках, с косой бородкой, не решивший в какую сторону ей лучше торчать… Рябинин задавил затлевшее в себе чувство. Следователю быть жалостливым нельзя — тогда он не сможет работать.
Рябинин вздохнул: не жалостливый он, а хотел, чтобы, встречая завтра больную жену, Геннадий не считал себя убийцей…
Звонил мобильник. Рапортующий голос капитана сообщил:
— Сергей Георгиевич, в озере нашли замаскированный унитаз, голубенький.
— Откуда же он взялся?
— Наверное, сбросили давно, весь в тине. Что делать?
— Выловить и отправить в отдел по борьбе с наркотой.
— Как отправить?..
— Капитан, не знаешь, как возят унитазы? С мигалкой!
Главный редактор
Евгений КУЗЬМИН
Художник
Александр МАКАРОВ
Адрес редакции
127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607
Телефон редакции (495) 685-47-06, 685-39-27
E-mail office@iskatel.net
info@iskatel.net
redactor@iskatel. net
art@iskatel.net
design @iskatel.net
iskatel@orc.ru;
Сайт www.iskatel.net
Телефоны для размещения рекламы
(495) 685-47-06, (495) 685-39-27
Служба распространения
(495) 685-59-01, (495) 685-66-87
E-mail mir_isk@orc.ru
isk skld@orc.ru
Учредитель журнала
ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»
Издатель
ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»
© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»
ISSN 0130-66-34
Свидетельство Комитета Российской Федерации
по печати о регистрации журнала
№ 015090 от 18 июля 1996 г
Распространяется во всех регионах России,
на территории СНГ и в других странах.
Подписано в печать 27. 06. 2007. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 8,4. Тираж 7 500 экз. Лицензия № 06095. Заказ № 74080.
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ОАО «Молодая гвардия»
127994, г Москва, Сущевская ул., д. 21
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
FB2 — mefysto, 2026