Стою у окна, смотрю на снежинки, лениво кружащиеся под фонарём. Москва сверкает, как ёлочная игрушка, и я хочу сверкать вместе с ней, но…

Внутри меня всё глухо, туго, будто под кожей ледяная вода. Празднование Нового года только началось, а моё настроение уже ниже плинтуса.

В гостиной пахнет розмарином, запечённым мясом, смесью духов и чуть — раскалёнными нервами. А ещё — моей печалью. Мои родители и свекровь со свёкром едва ли зашли в квартиру, как сразу спросили, есть ли у нас для них хорошие новости.

Нет, хороших новостей нет. Я не беременна. Ещё одна попытка завершилась ничем. Стол сверкает, как витрина ресторана: фарфор с ободком, хрусталь, серебряные приборы. Всё идеально, как на фотографии в журнале, чтобы свекровь не нашла повод для очередной придирки.

И тем не менее…

— Милочка, — голос Людмилы Сергеевны режет воздух, — а эти странные салфетки… где ты их купила? Оборачиваюсь, встречаюсь с ней взглядом. Она улыбается, но в улыбке прячутся иголки.

Ей нравится называть меня «Милочкой». Вроде как потому что меня зовут Мила, но при этом ласкательная версия сама по себе звучит как придирка. Называю модный магазин товаров для дома.

Свекровь хмурится.

— Правда? Надо же… Что-то не верится, не чувствуется их обычного качества. Такие тонкие, совсем не держат форму. Ты имеешь тенденцию покупать дешёвку, вот и в этот раз мне показалось… — Раскладывает перед собой салфетку, скользит по ней пальцем и качает головой. Не верит.

— Ой, ну перестаньте, какая разница, салфетки как салфетки! Главное, что красиво и празднично. — Моя мама зачем-то пытается переубедить свекровь, хотя и знает, что это бессмысленно. Людмила Сергеевна уже потеряла интерес к салфеткам. Поправив очки, окидывает прицельным взглядом стол. Выискивает проблемы или, как она это называет, «возможности помочь Милочке стать достойной женой Андрюши». — Селёдка под шубой с авокадо? Как своеобразно. Никогда не пробовала в таком… исполнении. — Сейчас модно пробовать разные варианты этого блюда. С авокадо получается легче и вкуснее, но если вам не нравится, то можете не есть.

Говорю беззлобно, просто… устало. — Модно — не значит вкусно. И вообще, не каждое модное блюдо подходит для людей нашего уровня, — замечает она, глядя поверх очков.

«Нашего уровня».

Делаю глубокий вдох, чтобы сдержаться и не грубить. У «нас» нет никакого уровня, только если третий, потому что мы живём на третьем этаже.

У всех здесь собравшихся очень скромные рабочие корни, однако некоторые считают необходимым притворяться, что наличие денег делает нас особенными.

Мой муж — Андрей — стоит у окна в двух шагах от меня, уткнувшись в телефон. Наши отцы совместно владеют строительной компанией, и Андрей недавно перенял у них управление, поэтому работает дни и ночи. Проблем всегда много. Вчера муж сказал, что у них что-то стряслось с каким-то тендером, но сегодня, в канун Нового года, мне всё равно. Я просто хочу, чтобы муж посмотрел на меня. Обнял меня. Дал мне силы игнорировать свекровь, как это делает он. Без труда.

Я жду Андрея, чтобы сесть за стол и начать празднование.

— Милочка, — снова начинает Людмила Сергеевна, — будь добра, переставь оливье на другой конец стола. Ты же знаешь, что мне не нравится запах майонеза. А нарезки поставь с другими салатами, а то мне будет не дотянуться. Андрюшенька, хватит работать, мой золотой! Все ждут, когда ты сядешь к столу. Не поднимая глаз, муж бросает короткое. — Сейчас, минутку. И всё. Пауза. Тишина, в которой звенят бокалы.

Я сажусь за стол, Андрей присоединяется через пару минут. Обнимает меня за талию и шепчет в ухо.

— Любишь ходить в магазины, люби и мужа, который зарабатывает деньги.

— Так и быть. — Улыбаюсь.

Не обижаться же, на самом деле, что муж настолько предан нашему общему бизнесу. Наши отцы дружили с юности и вместе начинали на стройке рабочими. Они добились всего, о чём мечтали, теперь у них своя компания.

Свекровь смотрит на то, как мы с Андреем обнимаемся, потом подаётся вперёд и вздыхает.

— Мы очень надеялись, что на этот Новый год вы подарите нам долгожданную новость. Всё ждали, что вы порадуете нас… ну, вы понимаете.

Моя мама тут же подхватывает, как будто её внезапно переключили на ту же волну. — Да, пора уже! Четыре года женаты всё-таки, а вы такие молодые, красивые. Я улыбаюсь. Механически. Улыбка как маска, застывшая на лице.

— Эта тема закрыта! — отрезает Андрей. Тон спокойный, но в нём холод. Он говорит не чтобы поберечь мои чувства, а ради порядка. Чтобы никто не ссорился во время праздника. — Ну что ты, Андрюшенька, это же обычный семейный разговор. Все мы ждём внуков, это же естественно.

Хочется выйти на балкон. Подышать. Просто побыть одной минуту… или день. Два.

На самом деле в моей жизни всё хорошо… почти, но семейные праздники неизменно становятся испытанием. Снег за окном теперь падает крупными, влажными хлопьями. В отражении стекла — огни, свечи, шесть фигур за столом. Сцена идеальной семьи. Только никто не видит, что внутри этой картины — трещины.

Свекровь заводит очередную лекцию об этикете людей нашего уровня, когда раздаётся звонок в дверь.

Мы переглядываемся.

— Кто приходит в такое время? — удивляется мама. — Может, кто-то ошибся адресом? — говорит отец. Людмила Сергеевна с загадочной улыбкой наклоняется вперёд. — Это соседи, да, Милочка? Я же дала тебе имена людей, с которыми нужно подружиться. Это элитный дом, так что случайных людей здесь нет. Они зайдут нас поздравить?

Я сжимаю зубы. Внутри всё дрожит от раздражения. Научиться бы невозмутимости от мужа, он как непоколебимая скала.

— Я сейчас разберусь, кто это, — спокойно говорит Андрей и выходит в прихожую. Через несколько секунд он возвращается с большим белым конвертом. Бумага плотная, с золотистым логотипом в углу.

— Курьер, — говорит он, вертя конверт в руках. — Странно. — Курьер? В канун Нового года? — Мой отец смотрит на часы. — Что-то поздновато. — Вот именно. — Андрей пожимает плечами.

Отрывает край конверта, достаёт изнутри яркую, аляповатую открытку. Большую, размером с альбомный лист. На ней изображён новорождённый мальчик в синем одеяльце, вокруг него облачка, машинки, мячи, сердечки, золотой глиттер…

— Что за чепуха… — бормочет он, открывая.

Из открытки вырывается музыка. Громкая, пластиковая мелодия.

«Поздравляю тебя, поздравляю тебя,

Поздравляю тебя, папа,

Поздравляю тебя». Звуки режут уши, вызывают дрожь. Как будто поёт хор злых, насмешливых троллей.

Все вокруг замирают.

Почти не дышат.

Смотрят на картинку на открытке распахнутыми, шокированными глазами.

Единственный звук в комнате — это фальшивая песня из открытки, она так и продолжается по кругу.

А потом раздаётся возглас Людмилы Сергеевны.

— Это… это что, сюрприз, которого мы ждали?! Вы приготовили нам сюрприз? Я так и знала! Я права, да?! Ну вы даёте…

— Господи! — Моя мама вскакивает, хлопает в ладони. — Как оригинально вы это сделали! Можно посмотреть открытку? Красивая какая… Милочка, Андрюша, вы такие умнички! Мальчик! У вас будет маленький сыночек!

Андрей собирается закрыть открытку, когда из неё выпадает несколько фотографий. Остальные этого не замечают, слишком заняты тем, что радуются новости. Фотографии лежат за салатницей с оливье веером детских улыбок.

Вокруг смех, слёзы радости, счастливые крики, звон бокалов. Мама хватает меня за руки, обнимает, целует в щёку. — Я знала! — восклицает она. — Я чувствовала, что ты беременна! Мамы всегда такое чувствуют. Ты и выглядишь по-другому. Твоё лицо изменилось, это часто случается при беременности…

Возможно, мама права, и при беременности может измениться лицо, однако, если я изменилась, то по другой причине. От шока.

От вида детских фотографий и поздравительной открытки, присланных моему мужу.

— Вот вы хитрецы! Решили нас так удивить! Ах, ну надо же! — Свекровь грозит мне пальцем, но при этом выглядит очень счастливой. Юрий Павлович, мой свекор, хлопает сына по плечу, однако Андрей не реагирует. Попеременно смотрит на открытку и не фотографии на столе. Глаза у него остекленевшие, как у человека в глубоком шоке. Музыка всё ещё играет — дурацкая, пронзительная, издевательская. Слишком громко. Слишком навязчиво. Как будто кто-то смеётся этой музыкой. Надо мной. Над нашим браком. Счастливым. Браком навсегда.

На снимках улыбающийся мальчик, ему… года четыре. Милый. Счастливый. Чужой.

«Поздравляю тебя, папа…»

Андрей резко закрывает открытку. Музыка обрывается, а с ней и остальные звуки в гостиной. Как по команде.

Резкое движение Андрея привлекает внимание родителей. Все мы смотрим на него с немым вопросом.

Родители наконец осознают, что происходит что-то неожиданное для всех нас.

Встревоженно переглядываются, пожимают плечами.

Свекровь первой приходит в себя. — Андрюшенька, ну что же ты стоишь, как истукан? — восклицает она нарочито весело. — Обними Милочку! Ты ведь наверняка вне себя от радости. А ты, Милочка, удивила нас… Ах ты хитрюга! Мы думали, что это сюрприз только для нас, а ты и Андрею ничего не сказала?! Вон, смотри, в каком он счастливом шоке…

Людмила Сергеевна буравит меня взглядом, словно требует, чтобы я подтвердила придуманное ею объяснение.

Ага, конечно, с удовольствием. Подтверждаю, я только что родила четырёхлетнего сына. Неожиданно для всех, особенно для самой себя.

Понимаю, что родителям не видно упавших на стол фотографий, но шокированное выражение лица моего мужа не выражает счастья. Нетрудно догадаться, что новость его не радует.

Все взгляды сходятся на мне. Встревоженные, полные надежды, непонимающие…

А я просто сижу и смотрю на Андрея.

Муж так и стоит на месте, крепко держит открытку двумя руками, будто боится уронить. Его лицо неподвижно, даже глаза словно застыли.

Я чувствую, как мои губы двигаются, но слова не рождаются. И вопросы тоже. Только через какое-то время понимаю, что качаю головой. Просто качаю — медленно, ритмично, как игрушка, — и от этого странного автоматического жеста по лицам моих родителей пробегает тень тревоги.

Андрей аккуратно кладёт открытку на стол и смотрит на меня.

И тогда я понимаю, что это не случайность. Не ошибка доставки, не глупая шутка друзей.

Это — факт.

Кто-то знал, куда отправить. Кто-то хотел, чтобы это пришло именно сегодня, именно ему. Чтобы я была здесь, чтобы все были здесь.

У Андрея есть сын.

В груди становится так тесно, что трудно даже сделать вдох. Я не чувствую рук, не слышу слов — только шум в ушах, как море, как сильный ветер, который всё сдувает, кроме одной мысли: у Андрея есть ребёнок от другой женщины.

Сын. Маленький мальчик с голубыми глазами.

Если судить по возрасту, то он был зачат, когда мы с Андреем уже были вместе. Когда мы уже, как я считала, любили друг друга.

Лицо Андрея не выражает никаких эмоций, однако очевидно, что он не знал о ребёнке. Иначе бы отреагировал по-другому, да и ему не прислали бы открытку.

Однако от этого не легче. Потому что для меня это как подлый, жестокий розыгрыш самой судьбы.

Мы долго пытались завести ребёнка. Я месяцами глотала слёзы, ждала, надеялась.

А теперь оказывается, что у Андрея была другая женщина, которая дала ему то, чего я не смогла дать.

Мне кажется, я сжимаюсь, скукоживаюсь изнутри, прекращаюсь в пепел, как сгоревшая бумага.

— Мила, девочка моя… Возможно, это ошибка… — Мама касается моей руки. Очевидно, что она обо всём догадалась, но изо всех сил хватается за последнюю надежду.

Я не отвечаю. Свекровь и свекор тоже уже осознали, что за новость принёс курьер, и в момент перестроились, отстранились от меня. Сидят слишком прямо и напряжённо, их лица ничего не выражают.

Что бы ни случилось, они будут исключительно на стороне сына.

Андрей садится за стол. Рядом со мной, на своё место.

— Это не ошибка, однако в данный момент другой информации у меня не имеется, — говорит он совершенно спокойным, невозмутимым голосом. — Пока я не выясню детали, не вижу смысла прерывать празднование Нового года.

Андрей сидит рядом с таким невозмутимым выражением лица, будто ничего не произошло.

Поправляет салфетку, кладёт салат на тарелку, предлагает мне. Его движения чёткие, отточенные, деловые.

Он не считает нужным «прерывать празднование Нового года».

Новость о том, что он мне изменил и что у него есть внебрачный сын, кажется ему недостаточно значительной, чтобы обращать на неё внимание.

А я… в шоке, наверное.

Даже не сразу понимаю смысл сказанного. Слова долетают до меня, как будто сквозь плотную вату. Сначала — звук, потом — смысл. И уже потом, с опозданием, — боль.

Моё дыхание сбивается, и кажется, будто я слышу только собственное сердце. В шоке смотрю на мужа. Дело даже не столько в новости. Я не понимаю, как это возможно — сохранять невозмутимое спокойствие в такой ситуации. Как можно быть настолько холодным и… бесстыжим.

Да, я тебя предал и завёл ребёнка на стороне. Что из этого? Подай, пожалуйста оливье.

Мама медленно отодвигает тарелку. Морщится и прикладывает ладонь к груди, как будто её тошнит. Папа смотрит на Андрея, потом на меня, потом снова на Андрея — и молчит. Он никогда не вмешивается, но сейчас в его взгляде тоже отражается шок.

А свекровь улыбается. С радостью бросается поддерживать сына, словно показывая всем, что уж она точно ему предана несмотря ни на что. Не то что я.

— Правильно, сынок, — говорит она. — Не стоит сейчас раздувать. Мало ли, кто что прислал. Когда выяснишь, тогда и станет ясно, что к чему.

Даже если это не ребёнок Андрея, уже очевидно, что он мне изменял. Иначе бы повёл себя совершенно по-другому. Сразу бы сказал, что это ошибка, возмутился бы.

Андрей кивает и смотрит на мать с одобрением. — Именно. Не нужно эмоций. Я всё узнаю как можно скорее, тогда и сообщу вам всем, что и как. А сегодня у нас праздник, и мы его заслужили. Это был хороший год, и мы должны быть благодарны…

Он превращает свои слова в тост. Говорит по-деловому, чётко и резко, как на совещании.

Мама всхлипывает. Папа обнимает её за плечи, но ничего не говорит, потому что и сам в растерянности. Свёкор фыркает, бормочет что-то вроде «давайте не портить вечер». А я словно парализована.

Не столько новостью, сколько поведением мужа. Правду говорят: если тебе кажется, что ты знаешь человека, будь готова к тому, что однажды тебя ждёт неприятный сюрприз.

Смотрю на тарелки, на свечи, на эту чёртову открытку, которая лежит рядом с тарелкой Андрея. А в мыслях одно слово. Конец.

Всё, что было между нами — объятия, поездки, планы, попытки, надежды, разговоры о будущем — всё это оказалось таким хрупким, таким… ненастоящим.

И внезапно рассыпалось ёлочной мишурой.

Андрей говорит, что "не видит смысла прерывать празднование". А я больше не вижу смысла в нас.

Андрей ест. Медленно, спокойно. О чём-то разговаривает со своей матерью. Тема не имеет отношения к новости. Муж даже не считает нужным проверить, как я реагирую на происшедшее. Не смотрит на меня, не пытается обнять и заверить, что это ошибка.

Свёкор сосредоточенно комкает салфетку.

Мои родители смотрят на меня широко распахнутыми глазами. А во мне всё рушится. Внутри остаётся только пустота, вязкая и холодная.

Мама шепчет. — Милочка, может, вы поговорите с Андреем наедине… Я автоматически перевожу взгляд на Андрея. Он поворачивается ко мне, на его лице полное спокойствие. Ни тени раскаяния, никакого смущения. Только деловая сдержанность, будто всё это — неприятность, но не катастрофа.

Я больше не слышу, о чём говорят вокруг. Всё тонет в гуле, будто между нами толстое стекло.

Только доносится голос Андрея.

— Мила, нам пока не о чем говорить. Не накручивай себя!

И тогда я вдруг понимаю: если Андрей способен так себя вести в этот момент, значит, он способен на всё.

И мне впервые становится по-настоящему страшно.

Я поднимаюсь и ухожу. Медленно, будто моё тело стало чужим, как у марионетки, которую кто-то двигает за невидимые нити.

Я чувствую взгляды на мне, все разные, сочувствующие, любопытные, злорадные.

Не говорю ни слова, просто иду к двери.

— Мила! — Голос Андрея резкий, почти злой. Я не оборачиваюсь. — Мила, вернись! — громче.

Я не отвечаю.

Дверь кажется такой далёкой, будто я иду к ней через вязкий туман. Пальцы не слушаются, когда я берусь за ручку. Металл холодный, как лёд.

Я открываю дверь и выхожу.

Щелчок — и шум за спиной чуть стихает. Но всё равно слышны голоса, их не выключишь, не отрежешь.

В спальне подхожу к окну. В стекле отражается моё лицо — бледное, растерянное, с глазами, которые я не узнаю. За окном медленно падает снег, гирлянды мигают то красным, то зелёным, слышен хохот, музыка. Люди празднуют Новый год. Голоса в глубине квартиры не затихают.

— Сядьте на места! — раздражённо приказывает Андрей. — Продолжаем праздновать. Мила приведёт себя в порядок и вернётся.

— Андрей… — Это мама. Её голос дрожит, но она старается говорить спокойно. — Андрей, ты… ты никогда раньше не был таким чёрствым. Что с тобой? Представь себя на месте Милы! Как бы ты чувствовал себя, если бы узнал… такое?

— В том-то и дело, — перебивает он. — Мы ничего пока что не узнали, поэтому и думать нечего. Будет проблема — будет и решение.

У меня в груди что-то сжимается. "Будет проблема — будет решение." Он говорит обо мне, о себе, о нашей жизни, как о бизнес-проекте. Как о сбое в системе.

Мама не сдаётся.

— Андрей, будь справедлив! Если проблемы нет, и ребёнок не может быть твоим, то так и скажи Миле. И тогда всё будет хорошо. Успокой её! Человеческое сердце не машина. Надо быть помягче…

— Помягче? — А это голос свекрови. Холодный, злорадный. — Кому тут нужно быть помягче?! Андрей прав. Если он говорит, что обсуждать нечего, значит, так и есть. А Мила взяла и устроила сцену посреди праздника. Слишком много себе позволяет. И потом, если уж говорить прямо… А все мы здесь люди прямолинейные и давно друг друга знаем… Так вот: если у Андрея действительно есть ребёнок, то значит, он не виноват в том, что Мила до сих пор не забеременела. Значит, проблема в ней. С другой женой у него уже было бы несколько детей. Так что ничего тут смягчать не надо, будем смотреть фактам в лицо.

Воздух исчезает. Хватаюсь за подоконник, чтобы не упасть.

В голове только один вопрос: как и почему я терпела этих людей так долго?! Слышу, как резко скрипит стул по паркету.

— Вы… как вы смеете такое говорить? С чего вы вообще взяли, что с Милой что-то не так? — возмущается мама.

— А что? Я говорю, как есть. С моим сыном явно всё в порядке, и он не должен становиться жертвой чужих дефектов, — отвечает свекровь холодно.

В комнате гул голосов, до меня доносятся только обрывки разговора. «Давайте без оскорблений».

«…с другой было бы по-другому…» «…непозволительно так себя вести…» «…никто не знает всей правды…»

Стою, прижавшись лбом к холодному стеклу. Снаружи салют. Красные искры взрываются над домами, осыпаются вниз, гаснут. А у меня внутри — только пустота и боль.

По щеке медленно скользит слеза. Тихо, почти незаметно. Я не вытираю её. Пусть течёт.

Сзади хлопает дверь. Снова шаги, кто-то подходит и встаёт рядом. Я не оборачиваюсь.

За окном гремит новый фейерверк. Люди кричат: «С Новым годом!» А я стою и думаю, что для меня всё только что закончилось.

Что этот Новый год я навсегда запомню как ночь, когда рухнула моя жизнь.

— Ну что, довольна? — спрашивает Андрей. Тихо, но жёстко. — Сорвала праздник и привлекла к себе внимание? Это год, между прочим, был очень непростым для всех нас. У фирмы проблемы, конкуренция растёт, но мы тянем. Я тяну. Всё на себе тяну, если ты не заметила. Здоровье у родителей, ты знаешь, не улучшается. Это семейный праздник, Новый год. Мы все стараемся сделать этот вечер радостным и оптимистичным. Так нет же, тебе приспичило устроить представление. Финт ушами, как всегда.

Я молчу. Никогда не понимала, что такое финт ушами, и представить не могу. А оказывается, я его сделала.

— Ведёшь себя, как в дешёвой мелодраме. Ну и чего добилась? Все в шоке, твоя мать в истерике, отец молчит, как на похоронах. А всё почему? Потому что ты не захотела проявить мудрость, промолчать и позволить родным отметить праздник.

Голос Андрея низкий, рокочущий, внутри бурлит раздражение.

Вот и второе обвинение за этот вечер или даже третье. Я виновата, что у нас нет детей, а теперь ещё испортила праздник и всех расстроила.

Снег падает крупными хлопьями, огни салюта отражаются в стекле. Мой силуэт тёмный, неподвижный. Именно так я себя и чувствую — застывшей и потерявшей краски. Не хочу смотреть на мужа. Не хочу видеть лицо, которое когда-то считала родным, а теперь мы как-то… распались? Изменились до неузнаваемости, однако сами этого не заметили?

Андрей делает шаг ближе. — Мила, — говорит чуть тише, но не мягче. — Я понимаю, тебе неприятно было увидеть эту открытку. Но сейчас не время выяснять отношения, особенно потому, что я ничего толком не знаю. Ты могла бы хоть раз подумать не только о себе, а о нас всех, и не закатывать истерику без понятной на то причины.

Он раздражённо выдыхает, стучит пальцами по подоконнику.

И тогда я поворачиваюсь. Наконец смотрю на него.

— Это случилось, когда ты был в командировке на Дальнем Востоке. У вас был совместный проект с другой фирмой. Тебя не было четыре месяца. Ты уехал, а я ждала. Мы решили пожениться, как только ты вернёшься. Пока тебя не было, я занималась организацией свадьбы. Выбирала зал, еду, музыку. Присылала тебе варианты, а ты всё время отмахивался. «Выбери сама». «Мне всё равно». «Делай, как тебе нравится». Я думала, ты просто хочешь, чтобы всё было идеально для меня. А оказывается, тебе было всё равно, потому что у тебя была другая женщина.

В его глазах ни тени раскаяния, только раздражение. — Вот прямо сейчас ты решила устроить разборки, да? На часах пять минут первого. Новый год. А тебе приспичило превратить праздник в драму. Ты ведь умеешь быть прагматичной, так покажи сейчас свой знаменитый разум. Пожалей пожилых родителей. Если тебе плевать на мою мать — ладно. Но хоть свою пожалей. Она чуть в обморок не упала. Успокой её. А когда я получу нужную информацию, мы всё обсудим. Спокойно, по-взрослому. И тогда примем решение.

Я смотрю на него, внимательно, долго. Его лицо безупречно спокойное, почти без эмоций. Только чуть подрагивает угол рта — он зол, но контролирует себя. Мой любимый муж. Умный, рассудительный, уверенный. И совершенно пустой внутри.

— Когда ты превратился в робота?

Он хмурится, не сразу понимает. — Что?

— Или ты всегда им был, просто я не замечала?

— Хватит, Мила! Это уже переходит все возможные границы.

— Да, мне тоже так кажется.

— Что тебе кажется? — Хмурится.

— Что ты перешёл все границы.

Муж раздражённо выдыхает.

— Так и будешь продолжать детский сад?! Что ещё сделаешь? Выкинешь мои вещи из окна только потому, что кто-то прислал мне безвкусную открытку? Давай, это будет как раз в духе мыльных опер, которые ты так любишь смотреть. Твоя жизнь стала слишком благополучной, и захотелось высосать из пальца трагедию?

На лице Андрея раздражение и даже презрение.

Как мы дошли до такой неприязни? Почему я не заметила её истоков и вовремя не вмешалась?

Смотрю на мужа… и он вроде такой же, как всегда, но я словно вижу его под другим, неприглядным углом.

— То есть ты всерьёз считаешь, что я не должна обращать внимания на эту открытку?

— Да, точно так. Мало ли кто мне что присылает.

— Скажи, Андрей, ты мне когда-нибудь изменял?

Он щурится, неприязнь на его лице становится ещё более выраженной.

— Хотелось бы надеяться, что ты достаточно узнала меня за годы брака, чтобы самой ответить на этот вопрос.

Развожу руками, даже выдавливаю из себя подобие усмешки.

— Увы, нет. Сейчас мне кажется, что я вообще тебя не знаю. Поэтому не увиливай, Андрей, а просто ответь на вопрос. Ты когда-нибудь мне изменял?

Долгие несколько секунд муж продолжает буравить меня взглядом, на его щеках играют желваки. А потом он говорит громко и чётко.

— Нет! А теперь приведи себя в порядок и возвращайся в гостиную. Этот вечер ещё можно спасти.

Он резко оборачивается и уходит. Я слышу, как за ним захлопывается дверь.

И остаюсь одна.

Меня прошибает озноб.

Даже не знаю, что чувствую, потому что онемела внутри.

Старательно ищу в себе хоть каплю радости от того, что муж мне не изменял, но ничего не чувствую.

Стою в тишине.

Комната словно застыла вместе со мной, только часы на стене отмеряют секунды, будто им всё равно, что у меня внутри сейчас остановилось время.

Ты когда-нибудь мне изменял?

Нет!

Наверное, это хорошо, и я должна выдохнуть с облегчением, но мне почему-то не легче. Возможно, это потому что я не могу объяснить его странную реакцию на открытку. Если он мне не изменял, тогда откуда у него может взяться ребёнок?

А возможно, самым шокирующим для меня стало наше сегодняшнее общение с мужем. У него большие неприятности на работе, и это сказывается на его характере. Да и проблемы с зачатием тоже не добавляют радости. Андрей нетерпеливый, раздражительный, все самые сложные черты его характера обострились, но…

Он не должен относиться ко мне так, как сегодня.

Напряжённо пытаюсь вспомнить, какой он обычно, но не могу. Изменения, которые случаются постепенно, порой незаметны.

Мне кажется, я больше не знаю мужа.

Неужели он всегда такой грубый и бесцеремонный, а я не только терплю это, но и не замечаю? Принимаю как должное?

Где-то за окном наступил Новый год. Наверное, и мне тоже пора перелистнуть страницу. Мне есть что загадать.

Достаю сумку, собираю в неё самое необходимое. Остальное потом. Сейчас мне просто нужно уйти, отстраниться от этой ситуации. Не хлопать дверьми, не кричать, не доказывать. Просто уйти, пока не задохнулась в этом воздухе, пропитанном чужими голосами, претензиями и ложью.

Мне нужна тишина. Может, тогда я смогу понять, как так вышло, что человек, с которым я жила всё это время, вдруг изменился до неузнаваемости и стал… чужим? Поднимаю сумку. На плечах тяжесть, но не от вещей, а от принятого решения. На секунду останавливаюсь у зеркала. В отражении — женщина с потускневшими глазами и неровно собранными волосами. Женщина, которая мечтала о семейном празднике, о детях, о доме, где любят. Теперь просто Мила, которая потерялась.

Выдыхаю. И иду в гостиную.

Дверь открываю медленно. Внутри всё та же картина: праздничный стол, свечи догорают, гирлянды мигают утомлённым светом. Но атмосфера вязкая, как густой дым. Никто не ест, кроме свекрови. Та продолжает праздновать, спокойно, как будто ничего не случилось.

Мама сидит, опустив голову. Нервно мнёт салфетку. Папа выглядит каменным изваянием, даже его лицо застыло. Свёкор уставился в окно, будто не услышал, как я вернулась. А Андрей… Он сидит неестественно прямо, губы сжаты в тонкую, бледную линию. На его лице раздражение, усталость, сдержанная злость.

Я делаю шаг вперёд. — Мама, папа, — говорю спокойно, ровно. — Я хочу переночевать у вас. Уже собрала вещи.

Слова повисают в воздухе, не вызывая никакой реакции.

— Если хотите, можете остаться здесь и праздновать дальше, — добавляю после паузы. — Или поехать со мной.

И снова никакой реакции, как будто меня никто не услышал. Мама не поднимает глаз. Она бледная, губы дрожат. Свёкор по-прежнему смотрит в окно. Свекровь продолжает есть, не обращает на меня внимания.

На меня смотрит только Андрей, его взгляд тяжёлый, острый, как лезвие. Он не произносит ни слова, но по лицу очевидно, что он злится. На меня, на ситуацию, на то, что я осмелилась нарушить его порядок.

Первым подаёт голос мой отец. Это странно. На работе он командовал, а вот дома всегда был молчалив, особенно при Андрее.

— Мила, дочка, — говорит отец, неловко откашлявшись. — Тебе и правда следует успокоиться. Сядь, перекуси с нами. Ты столько всего наготовила, а ничего так и не съела. Андрей прав: как Новый год встретишь, так его и проведёшь. Нехорошо вот так начинать…

Он не договаривает. Не поднимает глаз.

Ему стыдно за сказанное, за то, что его вынудили пойти против дочери.

О чём они говорили, пока меня не было?

Мама кивает, не глядя на меня, шепчет что-то вроде «папа прав», и это окончательно меняет атмосферу разговора. Когда-то наши семьи были равны, у каждой своя половина бизнеса. А потом отцы состарились, и Андрей взял управление в свои руки. И власть — тихо, постепенно — перешла к нему. Не только в фирме. Во всём.

И теперь мой отец, сильный, уверенный человек, который всегда боролся за правду и справедливость, не смеет поднять глаз на зятя. А мама с ним соглашается.

Я чувствую, как внутри меня расползается холод. Я отстраняюсь от всех них, физически и душевно.

Андрей победил.

Но у победителя теперь не осталось ни любви, ни жены, ни настоящего праздника.

Стою в дверях гостиной. Сумка на плече кажется тяжелее, чем есть на самом деле. Не потому, что я много собрала, а потому что ухожу не просто из квартиры, а из жизни, которую так долго пыталась построить.

На столе мерцают свечи, расплавившиеся до половины. Ощущается запах оливье и мандаринов вперемешку с чем-то металлическим, холодным, как воздух после грозы. Молчание в комнате плотное, вязкое.

Кладу на стол ключи от родительской квартиры с крохотным брелоком-сердцем, которое отец когда-то привёз из Сочи и подарил мне. Мне они больше не понадобятся.

— Дочка, не надо так… — начинает отец, но смотрит в сторону и не продолжает. Я ухожу.

— Надеюсь, ты довольна. Всех расстроила и ушла, — грохочет муж мне вслед.

— Ну почему всех? Ты расстроенным не выглядишь, — усмехаюсь, глядя на него через плечо.

За окнами сияет огнями Москва, слышны отдалённые хлопки салютов.

На улице мороз. Воздух режет горло холодом. Снег искрится в свете фонарей, и город кажется сказочным, нереальным. Где-то рядом смеются, кто-то кричит: «С Новым годом!» — а я иду вперёд, не зная, куда.

Каждый вдох приносит новый глоток холода, который, кажется, пронизывает меня до пят. За спиной остался весь мой мир. Не только муж, но и бурная, цельная жизнь двух семей, сросшихся вместе бизнесом и привычкой. У нас свои традиции и правила, и у каждого свои роли. Так уж сложилось, только…

Я больше не хочу быть удобной.

Я иду дальше. Мимо машин, припорошенных снегом, мимо мужчины, который несёт в руках огромную красную коробку с бантом.

Он кричит в телефон.

— Бегу уже! На подходе! Конечно, люблю!

Он и правда бежит, скользя и чуть не роняя коробку.

Ветер поднимает снежную пыль, и она липнет к лицу, к ресницам. Над городом фейерверк.

Я долго стою, смотрю на него, хотя мне очень холодно.

В этом счастливом новогоднем городе я потеряшка. То состояние, когда не знаешь, куда идти, но точно знаешь, что обратно больше нельзя.

Поднимаю голову, смотрю на небо и шепчу.

— С новым годом, Мила.

Вижу на углу такси — желтое пятно в серо-синем свете фонаря.

Водитель опускает стекло. Мужчина лет пятидесяти с уставшим лицом и красными глазами. В салоне тепло, пахнет кофе и табаком.

— Куда едем? — хрипло спрашивает он, не глядя на меня.

Я открываю рот, но не знаю, что сказать. — Не знаю, — наконец произношу. — Просто… поезжайте.

Он поднимает глаза, смотрит на меня в зеркало и хмурится. — Это как — не знаю? У меня, дамочка, работа, а не прогулки под метель. Вы в порядке?

— Нет, — говорю честно. — Не в порядке. Но всё равно… поезжайте.

Он шумно выдыхает, стучит пальцами по рулю. — Слушайте, мне сейчас не до больных на голову, — резко говорит он. — Новый год, я и так весь день на смене. Определяйтесь или вылезайте!

Я смотрю на него спокойно, как на далёкий шум. Его раздражение не задевает, у меня будто больше нет кожи, через которую можно ранить. Я молча киваю, открываю дверь и выхожу.

Метель усиливается. Такси трогается с места, и его красные огни быстро исчезают в снежной пелене. Я остаюсь одна посреди проспекта.

Не хочется портить подругам праздник моим появлением, а значит, остаётся только гостиница.

Шаги глухо хрустят в тишине ночи. Снег слепит, липнет к ресницам, к волосам, к пальто. Через два квартала нахожу гостиницу с ночным администратором. Внутри — тепло, тишина и запах кофе из автомата.

— Доброй ночи. Вы по брони?

— Нет, — отвечаю. — Просто… на одну ночь.

Он смотрит на меня внимательно — наверное, видит, что глаза покраснели, что пальцы дрожат. Но ничего не спрашивает. Наверное, здесь ждут именно таких клиентов как я. — У нас есть стандартный номер. Оплата сразу.

Я протягиваю карту, не чувствуя кончиков пальцев. Закрываюсь в номере, набираю ванну. Надо согреться. Впереди непростое время, только простудиться не хватало!

Смотрю на себя в зеркало. Щёки впали, глаза потемнели, расширенные от шока. Губы бледные.

Женщина, которую я вижу, — не та Мила, которая улыбалась на свадебных фото. И не та, что каждый Новый год украшала дом, подбирая салфетки под цвет свечей, покупая мужу неожиданные и забавные подарки, а также очень дорогие вещи, о которых он мечтал.

Теперь всё это как чужой сон. Дом, в котором я старалась быть хорошей. Семья, которую склеивала по кусочкам. Люди, чьё одобрение искала. Всё оказалось зря.

Снаружи снова вспыхивает салют, и это вдруг кажется мне хорошим знамением.

Раньше я думала, что две семьи могут стать одной, и тогда все будут счастливы. Что любовь можно вырастить усилиями и стараниями, как цветок без света. А оказалось — нет.

Зато теперь я об этом знаю, и это хорошо.

Я не уверена, что будет завтра, но впервые за много лет это не пугает.

Тридцать два пропущенных звонка.

В основном от родителей, а также от свекрови.

Ни одного звонка от моего мужа. Он уже всё сказал, добавить нечего. Пока он не узнает «факты», нам нечего обсуждать. По крайней мере, он так сказал. Только вот вопрос: какие могут быть факты, если он никогда мне не изменял? Откуда может взяться ребёнок?

Если признаться честно, я шокирована тем, как быстро распался карточный домик нашего брака. Хватило одной странной открытки. Я и не подозревала, что построенный нами дом был карточным, а теперь не могу понять, как мы смогли продержаться так долго, если на самом деле у наших отношений не было дна. Возможно, это потому, что мы всегда были заняты и жили в окружении других людей, поэтому не заметили зияющей пустоты между нами. Но всё равно не верится. Мы поддерживали друг друга, строили планы, много разговаривали, делились нашими мечтами…

Куда всё это делось в одночасье?

Захожу в квартиру и застываю в дверях, словно боюсь сделать шаг.

В квартире тишина, в которой можно утонуть. И пахнет так, что тошнота подступает к горлу. Испортившейся едой и спёртым воздухом.

Заглядываю в гостиную.

В ней мало что изменилось, только еды нет. Но грязные тарелки и скомканные салфетки на месте. Похоже, после моего ухода праздник длился недолго, гости быстро разошлись, на захотели десерта. А зря. Я сама сделала кофейные пирожные, собиралась подать их с мороженым, тоже домашним…

Огоньки на ёлке мигают, Андрей забыл их выключить. На автопилоте захожу в комнату, открываю окно и выключаю огни. Собираюсь было убрать со стола, но потом словно прихожу в себя, ставлю грязную тарелку обратно.

Первый день нового года я провела, гуляя по уставшему после праздника городу, а потом поехала к подруге. Провела у неё два дня.

Сегодня утром наконец решилась прочитать сообщения, из которых и узнала, что Андрей улетел первого января. Поэтому и оставил квартиру в таком состоянии. Бросился выяснять факты непорочного зачатия ребёнка на фотографии.

Пользуясь его отсутствием, я вернулась в квартиру, чтобы собрать вещи. В прошлый раз взяла с собой только самое необходимое, а мне нужна тёплая одежда, так как значительно похолодало.

Возвращаться к мужу я не собираюсь, пока мы не разберёмся в том, что произошло в наших отношениях.

Всё вокруг кажется чужим, принадлежащим другой жизни. Кухня, где мы по утрам пили кофе, где я готовила Андрею его самые любимые блюда. Стол, за которым когда-то обсуждали новости и планы… теперь будто принадлежат другой паре. Я стою здесь как гостья, которая по ошибке попала не в тот дом.

На холодильнике висят наши фотографии — улыбающиеся, солнечные. Мы где-то на море, я держу Андрея за руку. Вижу, как смеюсь, но не могу вспомнить, почему тогда смеялась и что чувствовала.

Как давно между нами всё треснуло? Месяц назад? Полгода? Год? Я была слишком занята тем, что не замечала очевидного.

Я всегда считала, что у нас крепкий брак. Мы редко ссорились, поддерживали друг друга, вместе решали проблемы. Но, возможно, всё это было не близостью, а партнёрством. Мы просто шли рядом, не глядя друг на друга и не замечая изменений.

Захожу в спальню. В ней пахнет парфюмом Андрея. Ловлю себя на предательском желании уткнуться носом в его подушку и вдохнуть его запах. Любовь не испаряется, не исчезает мгновенно. Она продолжает надеяться на хорошее.

Достаю чемодан из кладовки и открываю шкаф.

В прошлый раз я уходила на эмоциях, схватила несколько вещей, как беглянка. А теперь всё иначе. Я собираю вещи осознанно. Тёплые — пуховик, шерстяной свитер, перчатки, толстые носки, зимнюю пижаму.

Прохожусь по кухне, беру мою любимую чашку и кофеварку, которой пользуюсь только я.

Выключаю свет, выкатываю чемодан на лестничную площадку.

Лифт останавливается на этаже раньше, чем я успеваю запереть дверь.

Андрей выходит на площадку и замирает в полушаге. Его плечи опущены, на лице усталость, серая как пепел. Он выглядит так, словно за эти дни постарел на десять лет. Под глазами темные круги, кожа землистая, ворот пальто небрежно поднят. Даже его вечная гордая осанка, в которой всегда чувствовались сила и контроль, теперь превратилась в усталую сутулость. Он словно съежился под тяжестью чего-то, что не в силах нести.

Наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах не холод, не расчёт, а только усталость. Глубокую, выжженную, почти безнадежную. Он опускает глаза, смотрит на мой чемодан. Понимает, что я не вернулась домой, а наоборот, приезжала за вещами. На мгновение он прикрывает глаза, потом говорит.

— Раз уж ты здесь… — Его голос срывается, как будто ему не хватает воздуха. — Давай поговорим.

Я машинально качаю головой. Слово «нет» вертится на языке, почти вырывается наружу. Хочется выбежать на улицу, вдохнуть холодный воздух и уйти, не оглядываясь. Я не уверена, что выдержу еще один холодный разговор, как в прошлый раз. Я не успела к этому подготовиться.

Усилием воли останавливаю себя и заставляю согласиться. Потому что если не сейчас, то когда? Потому что я должна знать правду. Выпрямляюсь, встречаю его взгляд.

— Хорошо, давай поговорим.

— У меня есть сын.

Андрей так и не разделся, стоит в прихожей. Как будто больше не чувствует себя дома, пришёл в чужое место. Только поставил чемодан, и тот неуклюже завалился на бок. А сумку Андрей так и держит в руке.

— Поздравляю, — отвечаю мёртвым голосом.

Ни одна мышца на моём лице не дрогнула, потому что…

Разве кто-то сомневался, что ребёнок на фотографии — сын Андрея?

Такая сильная реакция на открытку не могла возникнуть просто так, а значит, Андрей сразу понял, что ему сообщили правду, и что он отец.

— Не надо, Мила, не притворяйся равнодушной. Сарказм тебе не к лицу. — Андрей морщится, как будто необходимость говорить со мной доставляет ему неудобство. — Я тебя не обижу, буду щедр. Развод мы оформим без проволочек. Мой ребёнок должен расти в полной семье, поэтому я женюсь на Вике и перевезу их с сыном в эту квартиру.

Я не возражаю, потому что муж прав: дети должны расти в полной семье.

А ещё потому, что не могу дышать. Меня парализовало от шока. От наглости мужа.

Он не то, что не начал с извинений, а вообще не собирается просить прощения.

Не считает себя виноватым?

Один раз не считается? Или в его случае, одна любовница не считается?

Андрей держится так, словно правда на его стороне.

— Тебе я куплю новую квартиру, а пока можешь жить здесь. Я на время перееду в гостиницу, — продолжает он спокойным, ровным тоном, как будто мы обсуждаем ежедневные мелочи, а не крах семьи из-за его предательства. — Будь добра, выбери себе квартиру как можно скорее. Я свяжусь с риелтором, и он тебе позвонит. Оформим покупку в срочном порядке. Я… некрасиво поступил с Викой в прошлом и хотел бы загладить свою вину как можно скорее. У них с сыном была непростая жизнь, и я должен перевезти их сюда и устроить в хорошем месте без промедлений.

Мой мозг готов взорваться от возражений и сотни возможных ответов на эти бесчувственные слова.

Значит, у меня была простая жизнь, и поэтому меня можно выпереть в гостиницу?!

Андрей был несправедлив к любовнице, а ко мне он, значит, отнёсся честно и правильно?!

Опираюсь на чемодан, как на последнюю надежду. Хотя на что тут надеяться? Карточный домик нашего брака развалился в момент, и все карты оказались джокерами.

Подхватываю чемодан за ручку и даю Андрею знак подвинуться, чтобы я смогла выйти. Однако он, наоборот, загораживает проход. Не позволяет мне уйти.

— Подожди, Мила! Не уходи так. Мы должны обо всём договориться, как взрослые разумные люди.

— Я тебе ничего не должна. — Мой голос кажется прозрачным, слова невесомыми, слышными только мне.

— Мила, ты ведёшь себя как капризный подросток, а сейчас для этого не время. Мы с тобой попали в серьёзную ситуацию. Соберись! Я понимаю, что тебе обидно и неприятно, но отложи эмоции на потом. Сначала факты, а потом эмоции. Мы с тобой стоим перед серьёзным фактом: у меня есть четырёхлетний сын, который рос в бедности и не знал нормальной жизни. Я обязан о нём позаботиться… и о его матери тоже. Это мой приоритет, так что отложи свои обидки на потом. Это произошло до нашего брака…

— Нет! — вырывается у меня. — В то время мы с тобой были вместе и готовились к свадьбе. Ты сделал мне предложение. Мы жили вместе. Любили друг друга. Были счастливы. А потом я планировала свадьбу, а ты улетел в командировку и… изменил мне. Несколько дней назад ты сказал, что не изменял мне, но это была ложь. Мы уже были вместе и готовились к свадьбе, а значит, это измена.

Вот меня и прорвало, надо же. А то казалось, что я никогда больше не смогу говорить. Вообще. А тут вдруг заговорила. Показалось очень важным объяснить мужу, что это была измена. «Каникул» перед свадьбой не бывает.

— Да, мы планировали объединить бизнесы наших семей и создать одну фирму, и мы с тобой собирались пожениться, но… я тебя не любил.

«Я тебя не любил»

Кажется, что всё происходящее встало на паузу.

Мы не двигаемся, ничего не говорим.

Звучит только эхо слов Андрея. Его бессердечное предательство, отрицание наших чувств, ударяет по мне сильнее, чем факт его измены.

Смотрю на мужа, и внутри меня что-то медленно осыпается, как штукатурка со старой стены, открывая пустоту, которой там, как мне казалось, никогда не было.

Не любил.

Эти два слова проходят через меня, как электрический ток.

Всё, что мы строили, все годы, разговоры, поездки, ночи, поцелуи, планы — всё превращается в обман, аккуратно упакованный и поданный под видом счастливого будущего.

Я чувствую, как подкашиваются ноги, но стою, держусь на краю пустоты. Не понимаю, как до сих пор существую после этого признания. Кажется, что я пальцами вцепилась в собственное сердце, чтобы оно продолжало биться.

Не могу дышать. Не могу моргнуть. Только смотрю на мужчину, которого называла мужем, и понимаю, что всё это время разговаривала с тенью. С человеком, который улыбался мне не потому, что чувствовал что-то, а потому что так было правильно для сделки.

Не любил. Значит, любила только я.

— Не любил, — повторяю глухим, неживым голосом, просто потому что кажется, что надо что-то сказать. Нельзя оставить такие кощунственные слова без ответа.

— Нет, не любил, — подтверждает Андрей.

Отступаю на несколько шагов назад, оставляю чемодан и безвольно сажусь на тумбочку. Подо мной шуршат газеты, звякают ключи. Но я не могу больше стоять, сейчас не доверяю своим ногам.

— Ты врёшь, Андрей? — спрашиваю, не узнавая собственный голос. — Ты только сейчас придумал это объяснение, чтобы убедить меня, что раз ты меня не любил, то твоя связь с матерью мальчика не была изменой. Если так, то у тебя не получится оправдаться. Мы с тобой собирались пожениться. Мы уже были вместе в то время. Ты говорил мне о любви, я точно помню. Так что ты мне изменил, а теперь пытаешься покрыть это, искажая наше прошлое в моих глазах.

Сейчас я кажусь себе жалкой, потому что словно уговариваю мужа, чтобы он признался, что всё было именно так, как я говорю. Потому что тогда хотя бы наше прошлое останется красивым. Все знают, что иногда у хороших вещей, у хороших событий бывает плохой конец. Так что это неудивительно, если наш хороший брак закончится плохо. Но хотя бы часть нашего брака должна быть правдой. Мне это необходимо.

— Я тебе не лгу, — отвечает Андрей.

— А значит, тогда лгал? Ты говорил, что любишь меня.

— Да, тогда лгал. Я сознательно пошёл на это, потому что был убеждён, что у нас с тобой будет хороший брак. Тебе нужно было услышать признания в любви, а мне было не трудно сказать эти слова. И приятно было видеть, что тебя это обрадовало и сделало счастливой. И я оказался прав, у нас с тобой получился хороший брак. Мы с тобой во многом очень похожи и совместимы. У нас одинаковые вкусы и взгляды на жизнь. Внешне ты привлекательна, и в постели у нас с тобой не было проблем. Поэтому когда я понял, что наш брак важен для слияния бизнесов и общности наших семей, то не стал даже сомневаться по этому поводу. Ты хороший человек и умная женщина, поэтому я знал, что ты станешь отличной женой и матерью. А остальное — блажь, не более того.

— Блажь. — Я моргаю, пытаясь сфокусироваться. — Интересно. Если всё было так, как ты говоришь, и ты планировал хороший брак, то почему ты мне изменил?

Он выдыхает сквозь сжатые зубы. Очевидно, что ему не хочется об этом говорить. Но он не откажется ответить, потому что заранее решил, что мы должны всё выяснить раз и навсегда.

— Мне трудно это объяснить. Иногда, когда принимаешь решение разумом, даже если знаешь, что это правильный путь и тебе будет комфортно и хорошо по нему двигаться, в какой-то момент что-то в тебе бунтует.

Из меня вырывается горький смешок.

— Ага, понятно. И этот твой так называемый «что-то» взбунтовался во время твоей командировки и захотел другую женщину.

— Не переводи это в пошлость. Тебе это не идёт, — огрызается Андрей. — Давай скажем так: это случается со многими мужчинами. Не зря же перед свадьбой устраивают мальчишник, когда жених идёт на прощальную гулянку перед тем, как быть верным жене навсегда.

— Ты ещё и оправдываешь себя. Хотя что уж теперь говорить… Ради бизнеса ты женился на нелюбимой женщине, потому что у нас с тобой одинаковые вкусы и потому что тебе будет комфортно идти со мной по жизни. Ты солгал мне дважды. Сначала, когда сказал, что любишь меня и хочешь жениться по любви. А потом, когда твой «что-то» потребовал развлечений во время командировки, и ты не стал себя останавливать.

— Ты всё упрощаешь.

— А всё и есть очень просто.

— А её ты любил? — спрашиваю хрипло. — Ту женщину, Вику. Мать твоего сына.

Андрей морщится.

— Давай не будем задаваться плебейскими вопросами. По-моему, я уже достаточно ясно высказался по поводу этой твоей «любви» и прочих ничего не значащих псевдотерминов.

— Какая она?

Андрей резко втягивает воздух.

— Мила, давай не будем…

— Давай будем! — перебиваю его. — Ты только что шокировал меня, стерев годы нашего брака…

— Хватит драматизировать! — Андрей теряет терпение, кричит. — Я так и знал, что не удастся нормально с тобой поговорить. Я только что сказал тебе целую кучу комплиментов — назвал тебя умной и привлекательной и ещё много чего, но единственное, что ты услышала, — это то, что я не испытывал к тебе иррациональных романтических чувств! И теперь ты превращаешь этот факт в никому не нужную греческую трагедию! Прекрати сейчас же! У нас был вполне функциональный брак, но в силу неожиданных обстоятельств нам придётся его прервать и дальше идти разными путями. Не надо лезть в прошлое и устраивать драму. Просто прими факты: я женился на тебе, потому что так было надо и потому что меня всё устраивало. До свадьбы я позволил себе короткую связь, о которой больше не вспоминал, и продолжения которой не хотел. Так получилось, что у той связи были последствия, о которых я только что узнал, и поэтому мои планы теперь изменились. Я всегда делаю то, что надо, и это не имеет ничего общего с эмоциями. Прими это как факт и веди себя рационально и достойно.

Нахожу в себе силы подняться. Беру чемодан, но Андрей меня останавливает.

— Я не отпущу тебя в таком состоянии! Ты взвинчена, расстроена. Послушай, Мила… Не веди себя так, как будто наступил конец света, и мы больше никогда не увидимся. Нам необходимо сохранить хорошие отношения, ведь у наших семей общая фирма. Ты в ней не работаешь, но ты наследница твоего отца, и нам с тобой в любом случае придётся контактировать. Однако я хочу, чтобы наше общение было не только из-за бизнеса. — Его голос смягчается, становится тихим, домашним. Почти постельным. От этого меня прошибает неприятная дрожь. — Тебе ни о чём не надо волноваться. Я буду о тебе заботиться и хочу, чтобы мы по-прежнему могли общаться семьями на праздники и в другие важные дни…

— Да, конечно, без проблем. Твоему сыну понадобится няня?

— Что? — Няня, спрашиваю, вам с Викой понадобится? И уборщица для квартиры тоже. Я привыкла убирать и готовить в этой квартире, поэтому могу продолжить за небольшую плату. И могу с вашим малышом сидеть, пока вы ходите в гости, в театры…

Андрей прищуривается.

— Я уже говорил, что сарказм тебе не идёт. В нашей ситуации нет ничего смешного. Я должен позаботиться о моём ребёнке…

— Да, ты прав. Ты обязательно должен о нём позаботиться. Например, видеться с ним, платить алименты. Несомненно, у тебя есть обязанности по отношению к ребёнку. Возможно, со временем я смогла бы тебя простить, и тогда мальчик мог бы приезжать к нам… Но ты даже не подумал о том, чтобы сохранить наш брак, не так ли? Тебя интересует не только сын, но и его мать. Оказалось очень легко отказаться от удобной, нелюбимой жены… Один раз ты уже сходил налево с Викой, так почему бы не повторить?..

— Прекрати, Мила! Всё не так. Я предлагал Вике все возможные варианты, но она поставила условия: либо мы с ней и сыном — семья, либо мы никто. Открытку мне прислала её мать, когда случайно узнала, что я отец ребёнка и что у меня есть деньги. Она пошла против воли дочери и написала мне, потому что они живут в бедности. Видела бы ты их квартиру… жалкую дыру, в которой они живут. Вика — очень гордая женщина. Наша связь была короткой, и я заранее её предупредил, что женюсь на другой, но… у неё возникли чувства ко мне, и она сказала мне о них в конце наших отношений. Я отказал ей… в резкой форме. Даже, я бы сказал, грубой. Больше я с ней не виделся. Поэтому неудивительно, что она не захотела говорить мне о беременности. Если бы не вмешалась её мать, я бы так никогда и не узнал о ребёнке. Я… виноват перед Викой и её сыном и должен это исправить.

Гордая, любящая Вика и очаровательный малыш, живущие в бедности.

Как я могу с ними состязаться? Да и стоит ли?

— Ты сказал, что будешь обо мне заботиться.

— Да! Конечно, буду. — Лицо Андрея проясняется. Ему кажется, что я наконец посмотрела на события рационально. Вот и хорошо, пусть так думает.

— Так докажи это прямо сейчас. Перестань меня удерживать, отойди в сторону и дай мне уйти.

«Вот посмотри. Мой сын наконец-то счастлив. У него настоящая семья. Хорошо, что он от тебя избавился. Ты только и умела, что выпендриваться»

Перечитываю сообщение раз, другой, третий, словно мозг отказывается принять смысл слов.

Пальцы ослабевают, телефон едва не выскальзывает из рук. Я не успела даже проснуться как следует, а уже ощущаю, будто меня со всей силы ударили под рёбра.

На экране фотографии.

Андрей сидит на полу, рядом с ним его сын. Чуть вьющиеся волосы, широкая улыбка, глаза… такие радостные, чистые. Мальчик держится за палец Андрея.

На другой фотографии ребёнок смеётся во весь рот, прижимаясь к отцу.

На третьей — Андрей смотрит на сына с радостью и восторгом.

Меня будто накрывает ледяной волной. Ноги наливаются тяжестью. Сердце проваливается в пустоту, где нет ни мыслей, ни воздуха.

Я не хотела видеть этого ребёнка. Не хотела знать, как он выглядит. Не хотела сравнивать себя с кем-то, у кого получилось то, что не получилось у меня.

Я избегала новостей о жизни Андрея — так, как люди избегают смотреть на свои ожоги. Но свекровь… бывшая свекровь — она знает, куда бить. И с какой силой.

«Только и умела, что выпендриваться» Смешно. Почти абсурдно. Когда читаешь это от женщины, которой я старалась понравиться на протяжении многих лет. Которая регулярно выискивала во мне недостатки и злилась от того, что я всё равно продолжала быть вежливой, мягкой, удобной, несмотря на её плохое отношение.

Я смотрю на лицо мальчика и чувствую, как что-то внутри меня рвётся — тихо, беззвучно, но очень больно. Это не острая зависть. Не злость. А глубокое, тяжёлое, тоскливое ощущение потери.

Это могла быть моя жизнь. Мои фотографии. Мой ребёнок.

Если бы Андрей меня любил. Если бы я не жила красивой иллюзией, в которой мы оба играли роли.

А может, всё равно ничего бы не вышло. Может, я просто цепляюсь за призраки несбывшегося будущего, чтобы хоть немного объяснить свою боль. Но всё равно неприятно понимать, что там, в бывшем родном доме, где меня никогда не любили… теперь счастливы без меня. И что в этой картине мира я — никто. Уже давно.

Провожу пальцем по экрану, стирая фотографии. Мальчик улыбается мне в последний раз.

— Это не твоя вина, малыш… — шепчу, чувствуя, как голос предательски дрожит.

Но это и не моя вина. И всё-таки они оба — и ребёнок, и его отец, да и счастливая картинка новой семьи — укололи туда, где до сих пор остаётся тонкий слой незащищённой кожи. Туда, где очень долго жила надежда.

«Заблокировать контакт» — нажимаю.

Давно следовало заблокировать свекровь, но мы с ней и в прошлом крайне редко обменивались сообщениями, и я даже не подумала, что она вдруг решит написать мне спустя время. Захочет снова ударить под дых.

Прошло уже несколько недель.

Достаточно, чтобы мысли о разводе успели покрыться тонким слоем новых событий, и недостаточно, чтобы внутри что-то залечилось.

Впрочем, я уже перестала ждать чудес. Они были частью той прежней жизни, в которой я верила в стабильность, семью и в то, что мир держится на взаимности. Теперь я живу в съемной квартире в центре — небольшой, с тонкими стенами, через которые слышно, как соседка сверху по утрам прыгает на скакалке. Но эта квартира моя. Не в юридическом смысле, а в эмоциональном. Здесь никто не смотрит на меня с ожиданием, никто не требует, чтобы я была удобной, здравомыслящей или «разумной женщиной».

Я нашла работу.

Вспомнила, чем хотела заниматься до всей этой истории со свадьбой, попытками забеременеть и соответствовать образу идеальной жены. Когда-то я работала помощницей свадебного координатора — была правой рукой человека, который превращал хаос в праздник. Мне это нравилось: видеть за кулисами, как обычный день становится переломным моментом в чужой жизни. Я умела организовывать, договариваться, видеть красоту в деталях. И вот теперь я снова там, нашла работу в небольшой, дружной фирме. Мир свадеб никогда не спит, в нём всегда праздник, даже когда твой собственный брак превращается в руины.

Первые пару мероприятий я делала словно на автопилоте, руки сами находили нужные решения. Но потом случилось неожиданное. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. По-настоящему, не натянуто, не для вида. На репетиции церемонии в зимнем саду молодой жених так смешно спутал речь, что невеста захохотала, уронив букет на пол. И я улыбнулась вместе с ними — не о прошлом, не вопреки, а просто так.

И потихоньку стала улыбаться всё больше.

Жить одной немного странно. Иногда я ловлю себя на том, что автоматически говорю вслух «я дома», когда открываю дверь, хотя никого внутри нет. По вечерам включаю радио, чтобы было ощущение присутствия. Но это одиночество какое-то правильное, целебное. Никто не кричит, что мне нужно «успокоиться» или «думать рационально». Никто не закрывает правду красивыми словами.

Я по-новому узнаю себя. Медленно. Неровно. С острыми углами. Но, кажется, впервые за долгое время — честно.

Иногда я думаю о том, как легко рассыпалась наша с Андреем жизнь. Наверное, это неудивительно, ведь она на самом деле оказалась карточным домиком, построенным не на чувствах, а на расчёте. Зато теперь я стою на собственных ногах. Может, моё положение не самое прочное, но следующую главу своей жизни я буду писать сама, а не под диктовку «разумных решений».

Это странное, тихое ощущение свободы. Пугающее. Но живое. И я держусь за него.

Я долго хожу по комнате туда-сюда, как зверёк в тесной клетке.

В голове шумит — то ли тревога, то ли надежда, то ли оба чувства сразу, сплетённые в узел. Телефон кажется тяжёлым, будто я поднимаю не пластмассовый корпус, а камень. Но всё-таки набираюсь смелости и звоню подруге.

— Наташ? — голос дрожит, хотя я пытаюсь контролировать страх. — Мила? Ты что так рано? У тебя всё хорошо?

Конечно же, она сразу догадывается, что стряслось что-то необычное. Во-первых, мы так давно дружим, что читаем эмоции между слов. А во-вторых, у медицинских работников иногда встречается шестое чувство на чужие проблемы. Наташа как раз из таких людей, она медсестра.

— У меня… задержка. Почти три недели. Я начиталась всякого в сети, и теперь меня потряхивает. Я не знаю… идти ли к врачу или просто подождать. Или… — Я запинаюсь и прикрываю глаза ладонью. — Или я просто накручиваю себя.

Секунда тишины. Потом подруга спрашивает спокойным, уверенным голосом.

— Ты сделала тест на беременность?

— Зачем? Я поэтому и волнуюсь, что это не беременность. У меня дважды были месячные после развода. А раньше никогда не было задержек.

Наташа хмыкает так, словно слышала это тысячу раз.

— Мила, это ни о чём не говорит. — В смысле? Как это ни о чём?

— Месячные могут продолжаться в начале беременности.

— Серьёзно?.. — спрашиваю внезапно осипшим голосом. — Но… у меня нет никаких симптомов. Меня не тошнит…

— Тошнит далеко не каждую женщину. Срочно сделай тест! Прямо сейчас, а то я умру от любопытства. А потом уже решим, что делать.

Она ещё что-то говорит — про аптеки, про то, какой тест взять, — но я почти не слушаю. Что-то внутри меня, будто дремавшее до этого момента, взрывается светом.

А вдруг?

А вдруг это… чудо? Мой маленький, тихий, тайный свет в конце всего кошмара, что я пережила.

Меня накрывает восторг — такой чистый, такой неожиданный, что я улыбаюсь, хотя губы всё ещё дрожат от страха. Едва успеваю поблагодарить Наташу — хватаю ключи и сумку и спешу в аптеку. Однако подруга всё понимает и не обижается.

Я выбегаю из квартиры, накидываю куртку на ходу. Воздух кажется сладким и вкусным, мир как будто вдруг стал ярче, чем был утром. Я бегу, почти лечу до ближайшей аптеки — лёгкая, почти невесомая.

Покупаю три теста, на всякий случай. Девушка за прилавком улыбается, наверняка всё понимает без слов.

Я и сама должна была догадаться, потому что много читала о беременности. Однако делала тест незадолго до того, как узнала о предательстве мужа, и он был отрицательным. Да ещё и месячные продолжались, поэтому мне даже в голову не пришло, что могло случиться чудо…

Дома руки трясутся так, что я едва открываю упаковку. Полосочка, стаканчик, инструкция, которую я давно знаю наизусть. Сердце бьётся где-то в горле, перед глазами всё плывёт.

Я делаю тест.

Кладу его на край раковины.

И… закрываю глаза. Нет, не сейчас. Не сразу. Я не готова.

Стою так, опершись руками о холодный край раковины, и слышу, как кровь шумит в висках. Мир будто замирает, даже моё дыхание такое тихое, будто я боюсь спугнуть что-то хрупкое.

Наконец, набираюсь смелости и заставляю себя открыть глаза.

Две полоски. Чёткие. Яркие.

У меня перехватывает дыхание, будто кто-то развязал тугой узел внутри меня.

Внезапно начинаю смеяться. Смеюсь и плачу, и снова смеюсь, потому что счастье обрушивается на меня волной — тёплой, огромной, всепоглощающей.

Сажусь прямо на пол, прижимаю тест к груди и шепчу:

— Малыш… ты есть… ты правда есть…

И в этот момент я понимаю: я не одна. Я никогда больше не буду одна.

Снова звоню подруге, сообщаю ей новость. И больше никому. Родителям ничего не говорю, мы практически не общаемся. Не то, чтобы я злилась на них за то, что они встали на сторону Андрея. Нет. Я даже в какой-то степени их понимаю.

Когда две семьи решили объединить бизнесы, все были друг с другом дружны, и в отношениях царил медовый месяц. А потом Андрей взял на себя управление и женился на мне для укрепления семейных связей. Но со временем стало очевидно, что так как дети не появляются, наш брак сам по себе ничего не добавляет. Свекровь стала меня донимать, мои родители стали волноваться. И сейчас ничего не изменилось. Если Андрей и его отец объединят свои доли в бизнесе и пойдут против моего отца, то вытеснят его. Вот мои родители и волнуются, и заискивают.

Однако я не испытываю сочувствия. Отец сам решил поставить себя в такое зависимое положение, когда продал часть своей доли Андрею и позволил тому взять управление на себя. Вот теперь и заискивает перед ним, даже когда тот топчет сердце его дочери.

Мне уже не больно и не обидно, мне никак.

Я сама по себе. Вернее, была. А теперь нас двое.

Мила, доченька,

Я долго собиралась с мыслями, прежде чем написать тебе. Понимаю, почему ты не хочешь с нами разговаривать и почему обижаешься — и ты, в общем-то, права. В ту ночь мы действительно встали на сторону Андрея. Это выглядело так, будто мы предали тебя. Но, Мила, поверь… у нас тогда не было другого выхода.

Все наше благосостояние, да и твоё тоже, теперь зависит от Андрея. Нам с папой стыдно это признавать, но от правды не спрячешься. Папина доля всего тридцать процентов, а фактическое управление уже полностью в руках Андрея. Твой отец допустил ошибку, просчитался, когда не послушался адвокатов. Они с Юрием Павловичем, отцом Андрея, были друзьями и управляли бизнесом вместе, душа в душу. Вот твой отец и понадеялся, что Андрей продолжит работать так же. А получилось, что у Андрея с отцом теперь большая доля, и они с нами не считаются. Любая ссора, любой скандал может поставить нас под удар, и тогда неизвестно, какие проблемы начнутся и что за обвинения нам предъявят. Мы с папой растерялись, испугались, не понимали, как правильно поступить. Выбрали самый безопасный путь для всех нас. Так уж получилось, что обидели тебя этим. Мы просим прощения и понимания, потому что не могли поступить по-другому. Надеемся, что теперь ты остыла и поймёшь нас.

А ещё хочу сказать, что нельзя так исключать родных людей из своей жизни. Мы даже не знаем, где ты и как. Не можем помочь тебе, поддержать, если что. Только вот твоя подруга, Наташенька, наконец согласилась передать тебе письмо, но не смогла пообещать, что ты его прочитаешь. Как же так, доченька? Неужели мы заслужили такое отношение? Сколько для тебя всего делали…

Ладно, что уж…

Я знаю, как тебе было больно, когда Андрей с тобой расстался. Но, Мила, в его поступке было и благородство: он хотел быть хорошим отцом своему сыну. К сожалению, не каждый мужчина понимает, как это важно. Андрей хотел дать ребенку семью, опору. Вика, конечно… не знаю, что и сказать. Зря он пообещал ей жениться. Она грозилась, что иначе не позволит ему общаться с сыном, но всё равно, то обещание было поспешным и неправильным. Андрей должен был договориться как-то по-другому. Сейчас-то видно, что эта девица — не подарок. Хотя, конечно, мы с папой не знаем всех подробностей.

До нас доходят слухи от знакомых, что Вика уже перевезла свою мать в квартиру Андрея, где ты раньше с ним жила. Они там всем заправляют, принимают непонятных гостей. Андрею уже пришлось несколько раз ночевать у родителей. Вика требует громкую свадьбу, буквально царскую: хочет снять весь ЗАГС и приехать туда на карете, то ли золотой, то ли ещё какой-то. И чтобы это в новостях освещали, видите ли! А чего там освещать-то? Она что, принцесса? Наша фирма не настолько большая, чтобы пресса за нами бегала. А ещё Вика требует, чтобы вся её родня (а их, оказывается, целая куча!) прибыла на торжество, и чтобы Андрей оплатил дорогу, проживание и дорогие подарки им всем. Говорят, у её родственников выявились болезни, на лечение которых тоже нужны деньги.

Мила, это всё слухи, и мы не можем утверждать, правда ли это. Мы теперь не общаемся с родителями Андрея, папа разговаривает с ним и с Юрием Павловичем только по бизнесу, кратко, по необходимости. Но всё звучит… тревожно.

Доченька, если всё это хотя бы наполовину правда, у меня в сердце теплится мысль, что у тебя есть шанс завоевать Андрея обратно. Я помню, как у вас всё было хорошо, как вы смотрели друг на друга, как он о тебе заботился. Всё пошло под откос только когда эта девица вмешалась в вашу жизнь, встряла в неё со своим ребёнком. А до этого… ведь у вас была благополучная семья, и ребёночка вы планировали. Андрей теперь уже наверняка понял, как ошибся с Викой, когда решил выполнить её условия. Не получится у них семьи, а значит, и пытаться ему не следует. Не грех и через суд добиться того, чтобы он мог видеться с сыном, а не пытаться построить невозможное с корыстной женщиной.

Но это на стороне, а жизнь у него с тобой должна быть. Если ты вернёшь Андрея, у вас снова всё наладится, вот увидишь! Материнское сердце не врёт, а я чувствую, что твой муж поторопился и жалеет о том, что потерял тебя. Смурной он ходит, злой. А ты снова сделаешь его счастливым. Будешь жить в достатке, под его защитой, и все мы будем счастливы. Я знаю, что Андрей был с тобой щедр и честен при разводе, так что хорошо тебя обеспечил. Но женщине нужна не только щедрость, а плечо, за которым можно спрятаться. И у вас наверняка родится ребёнок. Сходите к врачу, обследуйтесь хорошенько, вам помогут — медицина сейчас творит чудеса. Нарожаете детишек, и все мы будем счастливы.

Доченька моя, подумай об этом. Я пишу тебе не из корысти, а из заботы. Я хочу, чтобы ты снова была счастливой и защищенной.

Любящая тебя,

Мама

Перечитываю письмо в который раз.

Плеваться хочется.

К слову, Наташа не настаивала, чтобы я его прочитала. Просто сказала, что её достали звонки и слёзы моей матери, и она обещала передать мне письмо. Но добавила, что я сама решу, читать или нет.

Я прочитала. Наверное, потому что вдруг разволновалась о здоровье родителей. Зря разволновалась. Здоровье у них в порядке, и они успешно поддерживают в себе здоровый уровень эгоизма.

Я их не виню, да и с самого начала не винила. И понимаю всё то, что мама не выразила словами, но передала между строк. Два закадычных друга решили объединить бизнесы. Что они делали и как, знают только они. Какие углы срезали, какие правила обходили… А теперь всем управляет Андрей, и он выбился из-под контроля, стал сам по себе. Никто не может предсказать, как он себя поведёт с моим отцом, но явно не собирается с ним считаться. А Юрий Павлович, конечно же, встанет на сторону сына, это очевидно. Мои родители испуганы, волнуются за своё будущее… Бывший зять может подставить их в любой момент, особенно если ему известны папины грешки.

Я всё понимаю и, возможно, однажды смогла бы простить родителей за то, что в момент трусости они пошли против меня.

Однако, увы, я не смогу простить маму за это письмо. За то, что она попрекает меня тем, что я с ними не общаюсь. За то, что заставляет меня вернуться к бывшему мужу, который предал меня, а теперь готовится к свадьбе с другой женщиной. Родителям будет выгодно, если я воспользуюсь тем, что у Андрея с Викой проблемы, и снова его завоюю. Пока мы были женаты, он ещё как-то сдерживался в отношении моего отца, а теперь видимо совсем распоясался.

Материнское сердце, может, и не врёт, а вот материнский язык, увы, не стесняется манипулировать дочерью.

Внутри всё медленно, но болезненно сворачивается в тугой комок. Не злость даже, а что-то усталое, обожжённое. Каждое мамино слово звучит как предательство. Как будто она осторожно поглаживает меня по голове… и одновременно без жалости толкает обратно в тот же огонь, из которого я только выкарабкалась.

Она понимает, почему я на них обижаюсь. Но в следующем же абзаце объясняет, почему — по её мнению — я должна перестать обижаться.

«У нас не было выхода» «Наше благосостояние зависит от Андрея»

Как удобно — под видом заботы снова напомнить мне, где моё место. Где, по их мнению, оно и должно быть: рядом с Андреем, в правильной красивой коробочке, где я не задаю вопросов, не поднимаю голову, не решаю сама. Сдерживаю его, чтобы он был справедлив к моим родителям.

А дальше в письме — слухи, сплетни, фантазии, где-то раздобытые и подслушанные. Кареты, родственники, деньги, болезни… Да хоть парад слонов! Мне плевать, что Вика потребует от Андрея. Чем бы это ни было, он заслужил. Пусть Его Благородие теперь платит по полной.

Меня это не касается.

А маме это важно только потому, что угрожает их привычной устойчивости, тёплому удобству, в котором они жили все эти годы.

И самое мерзкое — её «доченька, у тебя есть шанс завоевать Андрея обратно».

Завоевать. Слово хрустит, как песок на зубах.

Они действительно думают, что я должна бороться за мужчину, который не любил меня, который изменил мне, который разрушил нашу жизнь и считал меня всего лишь терпимой частью сделки?!

Ради чего? Ради «благополучной жизни»?

Ради того, чтобы снова ходить на цыпочках перед его матерью? Ради «мужской защиты»? От кого меня защищать-то? За всю мою жизнь больше всего боли причинили мне Андрей и мои родители. Я еле выкарабкалась из-под обломков нашего брака.

Смяв письмо, бросаю его на пол.

— Ты совсем обленилась, мусором кидаешься! — посмеивается Наташа, которая, кстати, сама не особо активничает. Развалилась в соседнем кресле и тоже сто лет как не двигается.

Сегодня только первое июня, а жара стоит такая, что не хочется даже пальцем шевелить, не то что вставать. Если так будет продолжаться, придётся выйти на больничный раньше срока. С беременностью проблем нет, но, когда организуешь свадьбы, приходится носиться туда-сюда, а при такой жаре это очень трудно. К счастью, коллеги у меня понимающие, молодые и не беременные. Они бегают, а я сижу красиво и потягиваю воду со льдом.

Прямо как сейчас. Только лёд уже растаял, и вода в бокале тёплая, невкусная. Но вставать лень. Суббота. Мы с подругой наговорились на год вперёд, решили все мировые проблемы, а теперь лежим, думаем каждая о своём.

— Слушай, мне пора, наверное, — лениво тянет Наташа. Она часто ко мне заходит. Единственная из моих друзей, у кого есть мой адрес. Остальные неплохие люди, ничего не имею против них, но так уж случается после развода, что если друзья были общими с мужем, то непринуждённое общение превращается в затяжную неловкость. Особенно если мужья подруг дружат с Андреем или сотрудничают с ним.

А я ничего не хочу о нём слышать. Если рубить, так сплеча и до конца — вот мой девиз новой жизни.

И она удалась, моя новая жизнь.

Пару месяцев я пожила в съёмной квартире в самом центре. Отдыхала, жила только для себя, ходила в музеи, театры, рестораны — туда, куда хотелось мне. Впервые учитывала только свои интересы.

А потом решила, что пора строить новую жизнь. Андрей действительно был со мной щедрым, насчёт этого мама не солгала, и он, как и обещал, дал мне достаточно денег, чтобы купить небольшую квартиру в центре.

Или, как оказалось, маленький, но совершенно чудесный домик в пригороде. Его я нашла совершенно случайно. Пока разговаривала с риелтором в её офисе, подслушала разговор пары за соседним столом и увидела брошюру.

Увидела — и обалдела.

Любовь с первого взгляда к маленькому, милому дому смела меня с ног. Я была готова его купить, даже не проверяя, что он существует на самом деле, но всё-таки поехала посмотреть, конечно. Той паре, которую я подслушала, дом не понравился, потому что требует значительного ремонта. И да, они правы, однако здесь уютно, тепло, планировка идеальная, да и ремонт нужен в основном косметический. А ещё здесь есть маленький сад, ухоженный и милый. В этом доме жила старушка, которой срочно потребовалось переехать к дочери, поэтому купить дом удалось очень быстро.

И вот теперь я здесь.

Всё ещё обожаю мой дом. Обосновалась здесь, выбрала комнату для малыша. Ремонт буду делать позже, мне и так здесь хорошо. И сообщение с центром города неплохое, полчаса до офиса. Жаловаться не на что.

Кроме жары.

— Зачем тебе тащиться в город по такой жаре? Оставайся на ночь, — говорю сонно. Не то, чтобы было уже поздно, просто ребёнок требует, чтобы я вздремнула после обеда. А если пропускаю дневной сон, то потом хожу вялая и ворчливая.

— Не-а… Слушай, ты правда не видела Андрея со времени развода?

— Чего? Что значит, правда? Когда я тебе врала? Я два месяца его не видела, с тех пор как мы всё подписали и разбежались в разные стороны. Зачем мне с ним видеться?

— Понятия не имею.

— Тогда с чего ты вдруг спросила?

— У вас фонари на улице еле работают. Не могу понять, он это или не он? Хотя нет, явно он. У кого может быть такая недовольная моська, как не у твоего бывшего благоверного?

Оттолкнувшись от пола, «еду» на кресле в сторону подруги, вглядываюсь в сумрачную улицу.

— Там вообще никого нет, тебе померещилось. И давай будем надеяться, что права я, а не ты, потому что я не хочу видеть Андрея и не собираюсь рассказывать ему о беременности. Вот когда ребёнок родится, тогда и решу, когда говорить счастливому папаше и как. А пока пусть ко мне не приближается и не портит мне кровь, пока я ношу ребёнка. Уже достаточно попортил в начале года.

— Отнекивайся сколько хочешь, но это точно он. Ты не заметила его, потому что он копался в багажнике, а теперь он направляется к дому.

— Чёрт… Что теперь делать?

— Я… не знаю.

В ранней молодости мы с Наташей такое вытворяли, что не всем расскажешь, а теперь даже она выглядит растерянной.

— Выключим свет и спрячемся? — спрашивает неуверенно.

— Под кроватью? — Усмехаюсь. — Почему он не позвонил перед тем, как приехать?

— Ты заблокировала его и не отвечаешь на звонки с неизвестных номеров.

— Как он узнал, где я живу? Хотя не отвечай, я и сама знаю как. Андрей может всё. Только мои родители неспособны найти мой адрес, или не особо и пытаются.

— Он в джинсах.

— Это ты к чему говоришь?

— Разве Андрей носит джинсы? Он вроде как даже спал в костюмах.

— Ха-ха, да, даже спал. Ты права, он предпочитал костюмы, но фиг знает, какой он теперь под влиянием всемогущей Вики. Может, он леопардовые лосины носит.

Наташа хихикает, а мне не до смеха. Зачем Андрей приехал? Явно ведь теперь начнутся проблемы, с ним по-другому и быть не может.

Раздаётся звонок в дверь.

— Что будем делать? — шепчет Наташа.

— Не пущу его.

— А что если он будет ждать?

— Всё равно не пущу.

— Вообще никогда больше не выйдешь из дома?

— Мила, я знаю, что ты дома, — раздаётся с крыльца. — И Наташа у тебя. Я видел её машину. Твоя подруга запарковалась в неположенном месте и перегородила въезд соседям.

Наташа пожимает плечами.

— Больше негде было парковаться, а ты сказала, что в доме напротив никто не живёт.

После третьего звонка я вздыхаю и подхожу к двери.

— Ты всегда был таким занудой, или это что-то новенькое? — спрашиваю через дверь, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, расслабленно.

— Тебе судить, — отвечает он. — Мила, мне нужно с тобой поговорить. Наедине. Лично. Я поэтому и нагрянул вечером без приглашения, надеялся тебя застать. Это очень серьёзно.

Пару секунд колеблюсь, но при этом знаю, что, если откажусь, потом буду волноваться и гадать, что же случилось такое серьёзное.

— Хорошо, я тебя впущу, но при одном условии: ты скажешь то, из-за чего пришёл, и сразу уйдёшь.

— Обещаю.

— Ладно тогда… — Оглядываю себя, касаюсь ладонями живота. — Я болею и поэтому не одета. Пойду накину халат, а Наташа откроет тебе дверь.

Усаживаюсь на диван, закутываюсь в плед по самый подбородок.

Наташа смотрит на меня, хмурится.

— Ты уверена? — спрашивает одними губами.

Нет, конечно. Единственное, в чём я уверена, так это в том, что не хочу видеть своего бывшего мужа. У него скоро должна быть свадьба года, с золотыми каретами, сотнями гостей и ещё кто знает чем, а он, понимаете ли, явился ко мне. Захотелось снова попортить мне кровь, не иначе.

Пожимаю плечами, и тогда Наташа с неохотой открывает дверь.

Андрей выглядит… неважно. Какой-то помятый, похудевший. Злорадная часть меня празднует то, что он не выглядит счастливым, но… вообще-то мне всё равно. Я не могу даже жаловаться, что он предал нашу любовь и заменил меня другой женщиной, потому что он никогда меня не любил. Я была всего лишь частью сделки.

Стоит в дверях гостиной, смотрит на меня… Молчит.

Внутри покалывает тревога. Моё лицо округлилось, я прибавила в весе. Вдруг он догадается, что я беременна?

Я не готова к этому разговору.

Взглядом показываю ему на кресло, и он послушно садится.

— Наташа, если не возражаешь, я бы хотел поговорить с моей женой… с Милой наедине.

Подруга сначала смотрит на меня, дожидается моего кивка, потом неохотно уходит на кухню.

— Слушаю тебя!

Было бы неправдой сказать, что я не волнуюсь и остаюсь совершенно равнодушной. Я любила этого мужчину несколько лет, сильно любила. Растворялась в нём. И сейчас где-то в глубине меня настойчиво звучит эхо прошлых чувств.

Андрей опирается локтями о колени, какое-то время смотрит в одну точку, потом говорит.

— В последнее время у меня возникла серьёзная проблема. Вернее… она наверняка имелась и раньше, но я в то время не догадывался о… её существовании. А теперь эта проблема… стала очевидной для меня. — Поднимает на меня тяжёлый, усталый взгляд. — Я не могу без тебя. Я тебя люблю.

Несколько раз повторяю слова Андрея про себя, потому что уверена, что мне наверняка послышалось.

Прокручиваю их снова и снова, как будто если повторить достаточно раз, то смысл изменится, станет менее драматичным, менее неожиданным. Такие эмоциональные выражения вообще не в его стиле.

Я не могу без тебя. Я тебя люблю.

Андрей никогда не говорил мне ничего даже отдалённо похожего, поэтому я не реагирую, а просто жду пояснений, как будто это всего лишь неудачно сформулированная мысль, оговорка, за которой вот-вот последует привычное объяснение.

Андрей пытливо смотрит на меня, как будто уже сказал всё, что хотел, и теперь ждёт эффекта от этих слов. В его взгляде нетерпеливое ожидание реакции, будто он наблюдает за результатом заведомо удачно проведённого эксперимента.

Раньше такой взгляд очень сильно на меня действовал. Когда я ощущала, что Андрей чего-то от меня ждёт, то нервничала, пыталась угадать его настроение, подстроиться, сгладить углы, найти правильные слова. Наверное, я так никогда и не расслабилась рядом с ним, всё время пыталась доказать, что я его достойна. А может, я подсознательно ощущала его равнодушие ко мне и пыталась завоевать его сердце. Увы, тщетно.

А сейчас я просто смотрю на него и никак не реагирую. Не бросаюсь ему на шею, не начинаю плакать от счастья, и его это злит.

Он начинает раздражаться. — Что, тебе нечего сказать по этому поводу?

На секунду прислушиваюсь к себе, ищу внутри хоть что-нибудь, хоть обрывок эмоции. Но внутри пусто и удивительно спокойно.

Пожимаю плечами.

— Ты прав, совершенно нечего сказать. Неожиданные чувства — это твоя проблема, а не моя. Я не знаю, чего ты пытаешься добиться этими очень запоздалыми признаниями, но если это всё, что ты хочешь сказать, я бы предпочла, чтобы ты ушёл без дальнейших пояснений. И будь добр, не оскорбляй меня бесстыжим враньём и пустыми дискуссиями. Наш брак закончился, и, честно говоря, я очень этому рада. Наконец могу дышать свободно.

Слова звучат неожиданно даже для меня самой — ровно, без надрыва, без истерики. Как итог, который наконец подведён.

Андрей удивлённо округляет глаза. В его взгляде искреннее изумление от того, что сценарий внезапно пошёл не по плану. Значит, он думал, что я тут целыми днями рыдаю и умираю от тоски по любимому мужу, который женился на мне с корыстными целями, а потом избавился от меня как от ненужной мебели?

Ага, как же! Пусть не надеется.

Очевидно, что я снова ему понадобилась с какой-то пока что не понятной целью, и он был уверен, что я с готовностью брошусь в его объятия и стану снова цепляться за наше счастливое прошлое, которого, как выяснилось, никогда и не было.

Смешно даже. Вернее, было бы смешно, если бы не было так трагично.

Постепенно на лице Андрея снова проступает раздражение — знакомое, почти родное выражение, которое я видела сотни раз за годы брака. Как будто кто-то медленно закручивает внутри него винт, натягивая терпение до предела. — Знаешь что, Мила, если ты будешь лгать и притворяться, то у нас не получится нормально поговорить.

И вот тут мне становится смешно. Не нервно, не истерично, а по-настоящему смешно и до странного легко. — А я и не хочу с тобой разговаривать. Поэтому не пошёл бы ты отсюда, а? Вместе со своей большой и чистой наспех придуманной любовью.

Он резко выдыхает и опускает голову. Я узнаю эту позу, это напряжение в плечах, эту неподвижность, за которой скрывается злость. Мой муж категорически не любит признавать поражение. Никогда не любил. После брошенного мной вызова он должен подняться и уйти прочь, однако он остаётся на месте. А значит, ему что-то от меня понадобилось. Он пришёл ко мне в полной уверенности, что ему, как всегда, удастся мной манипулировать, продавить, получить то, что ему нужно. И решил, что самый лёгкий способ — это кинуть в меня красивыми словами. Теми самыми, которые я никогда не слышала, но которые, по его расчётам, наверняка хотела услышать. Это не трудно угадать, если хоть немного меня знать. И вот он кинул мне щедрую по его мнению подачку, а в ответ получил… ничего.

— Я пустила тебя в мой дом, чтобы ты объяснил, зачем пришёл, а потом отправился восвояси. Ты всё сказал?

— Нет, — отвечает он глухо.

— Тогда быстро договаривай и уходи. Не заставляй меня вызывать полицию.

Мысленно про себя добавляю: и Наташу. Потому что, честно говоря, из двух вариантов страшнее всего именно Наташа. Уж она не станет сдерживаться и задавать вопросы, а всыпет Андрею по полной, с удовольствием.

— Хорошо, — говорит он недовольным тоном.

Ну да, конечно. Признания в любви всегда особенно ценны, если их делают с раздражением в голосе, будто читают отчёт, а не говорят о чувствах.

— Честно говоря, я был уверен, что ты знала о том, что мы поженились исключительно по удобству и расчёту наших семей. Я догадывался, что ты испытываешь ко мне какие-то чувства, но это было даже хорошо, ведь нам предстояло жить вместе. Ты меня во всём устраивала, поэтому я вообще не видел никаких проблем. Я уже говорил тебе об этом и, честно говоря, не вижу в этом ничего криминального. Многие браки заключаются по расчёту, но держатся на взаимопонимании и симпатии. И при этом хорошо держатся, как и наш… держался. В прошлом.

Он говорит ровно, уверенно, словно зачитывает давно подготовленную позицию защиты.

— Я знаю, Мила, что ты мыслишь по-другому, но давай не будем об этом спорить. Не сейчас, не после развода. Ты была хорошей женой. Я знаю, что ты разозлишься, если я скажу слово «удобной», но я действительно использую это слово в самом лучшем значении. Мне нравилось, как ты вела хозяйство, как держалась, что делала. Мне всё в тебе нравилось. Но где-то за этим я проглядел тот факт, что ты не просто мне нравишься, а очень нравишься. Возможно, я к тебе привык, возможно, это было что-то ещё, но я не догадывался, что у меня к тебе появились чувства.

Он делает паузу, будто ожидает реакции. Будто рассчитывает, что вот сейчас его слова наконец растопят моё сердце, растрогают, поколеблют мою уверенность.

— В книгах истории вроде «что имеем — не храним, потерявши — плачем», или как это там называется, всегда звучат очень трогательно, — добавляет он, всё ещё надеясь пробить мою оборону.

А меня эта история, рассказанная моим бывшим мужем, если за что-то и трогает, то исключительно за внутренний резерв ярости. Потому что… а не пошёл бы он, а?

— Когда раскрылась история с Викой, — продолжает муж, — я загорелся идеей поступить правильно. — Он говорит это таким тоном, словно до сих пор искренне верит, что я должна аплодировать его благородному решению и всячески его поддерживать. — Мне казалось, что я обязан так поступить и что самое главное — это позаботиться о ребёнке и сделать так, чтобы у него была семья. Раз у нас с тобой не получилось зачать… — Он делает короткую паузу, будто ждёт, что эти слова заденут, уколют, сместят часть вины на меня. — Мне казалось, что процесс разрыва пройдёт безболезненно. Для меня уж точно, да и для тебя тоже, потому что я хорошо о тебе позабочусь, и через какое-то время ты поймёшь, что если нас что-то и связывало, то только привычка.

Он говорит это с уверенностью человека, который давно всё просчитал. Как бизнес-проект. Как оптимизацию расходов.

— Поэтому я поступил так, как поступил.

И снова пауза.

— Но потом… с течением времени я осознал, насколько сильно ошибся.

Он буквально выдавливает из себя каждое слово, словно вытаскивает крючком из горла. На его лице появляется выражение почти физического мучения. По его мнению — нет, по его убеждению — я уже давно должна была броситься к нему на шею, разрыдаться, принять его обратно на любых условиях, и тогда ему бы не пришлось продолжать неприятные объяснения.

А я не реагирую, продолжаю сидеть на диване. Слушаю его вполуха.

И думаю совсем о другом.

О том, что обычно очень подвижный малыш сейчас вообще не двигается и не пинается. Словно затаился. Не признаёт голос отца или, наоборот, прячется от него.

Мне это кажется удивительно символичным.

Андрей резко выдыхает и, словно устав от собственной нехарактерной откровенности и говорливости, подводит итог:

— Короче, со временем я понял, что поторопился, решив, что наш брак был основан только на расчёте и прагматизме. Я осознал, что в основе нашего брака лежало не только это, но и чувства. Те самые, о которых я говорил. — Витиевато поводит рукой. Повторять «л»-слово не собирается, не хочет слишком меня баловать. По его мнению, одного раза должно быть вполне достаточно, чтобы сломить мою волю.

Он замолкает и смотрит на меня. В его глазах тревога, смешанная с удивлением. Больше всего он боится, что я заставлю его продолжать, вытягивать из себя ещё больше признаний, слов, объяснений.

Если так, то он зря волнуется.

Я не хочу больше слышать эту вымоченную, разбавленную ерунду, потому что на самом деле Андрей так ничего и не понял. И ни о какой любви здесь речи быть не может.

Но не потому, что со мной что-то не так, а потому что Андрей не способен любить. Есть такие люди — пустые, поверхностные, не умеющие чувствовать по-настоящему.

Андрей развил в себе выдающуюся способность лгать.

Что он сейчас и делает. Лжёт.

Потому что дело вовсе не в том, что он вдруг осознал свои чувства ко мне. На самом деле он осознал, на какую женщину меня променял. И пришёл в ужас.

Не удивлюсь, если он попытается заставить меня помочь ему разрулить ситуацию с Викой. Сам-то он полностью в неё провалился.

— Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне, Мила, — говорит он наконец. — Чтобы мы снова стали семьёй. Ты была права: мне необязательно было привозить Вику с ребёнком сюда. Я мог просто встречаться с сыном и поддерживать их материально. Я слишком поторопился в попытке создать семью для своего сына.

Нет, не так. Он слишком поторопился, клюнув на зов бывшей любовницы, — вот в чём дело.

— Вика… — он морщится, — она хорошая женщина. Но она не для меня. Я во многом ошибался, Мила. Для меня существуешь только ты.

Если бы я не была глубоко беременной, то, наверное, устроила бы отвратительный скандал из-за его вранья. Андрей надеется, что я не знаю о том, что вытворяет Вика. Он притворяется, что вернулся ко мне из-за большой и чистой любви, а на самом деле, Вика оказалась сущим кошмаром, и поэтому он пытается избавиться от неё и вернуть меня.

Вот и вся любовь.

И как, скажите, мне удалось зацапать такого мужа? Это ж как надо было постараться…

Вот вам пример того, что браки по расчёту порой бывают надёжнее, чем браки по любви. Андрей женился на мне сугубо по расчёту, а получил любовь, преданность, уважение и заботу.

А я вышла замуж по любви и получила… Андрея.

— Ты высказался? Есть что добавить, или ты закончил? — спрашиваю, стараясь удерживать спокойную интонацию.

— Да, — отвечает он с ноткой удивления.

Явно был уверен, что теперь уж точно выиграет. Наивный! Несколько лет брака — а он так и не узнал меня.

— Тогда можешь идти, Андрей, с чистым сердцем. Ты высказался. Я тебя услышала. А теперь ты свободен.

Он удивлённо поднимает брови, потом хмурится.

— Ты вернёшься ко мне? — спрашивает с нажимом.

— Нет. Ни за что.

Наташа остаётся у меня на ночь.

Отказывается уходить, боится, что стоит ей закрыть за собой дверь — и я тут же рассыплюсь, как карточный домик. Она даже не пытается это скрыть: ходит за мной, постоянно предлагает травяной чай, заглядывает мне в лицо, спрашивает, точно ли со мной всё хорошо.

Я благодарна ей за поддержку, правда. Но на самом деле я в порядке. Чувствую себя на удивление спокойно.

Если во мне и есть какие-то чувства, то это не боль и не ярость, а тихое, почти отстранённое сожаление. Сожаление о том, что если Андрей говорит правду — а это большое «если», — если он действительно что-то ко мне чувствует, то почему не задумался об этом раньше? Почему осознание пришло только тогда, когда всё уже разрушено?

Скорее всего, конечно, он врёт. Я слишком хорошо его знаю, чтобы верить во внезапное эмоциональное просветление. Но если вдруг не врёт, тогда это особенно печально. Потому что если бы он не исключил меня из своей жизни в тот момент, когда узнал о сыне, то, возможно, всё обернулось бы по-другому. Если бы он признался, что изменил мне перед тем, как мы поженились, но сожалеет об этом и любит меня, то…

Я не знаю, как бы всё сложилось, но, возможно, однажды я смогла бы его простить.

Мы могли бы остаться семьёй. Ребёнок, которого я ношу, родился бы в доме, где живут оба родителя. Андрей виделся бы со своим первым сыном, я бы этому не препятствовала.

Так что да, всё могло быть иначе, потому что я и правда любила Андрея. Любила по-настоящему, без расчёта, без оглядки.

Однако я никогда — никогда — не смогу вернуться к мужчине, который так со мной поступил. Здесь даже не нужен длинный список причин. Это просто точка.

Утром Наташа наконец убеждается, что со мной действительно всё в порядке. Мы завтракаем вместе, она всё ещё внимательно смотрит на меня, будто ищет трещины между улыбками и словами, но не находит. После завтрака она уезжает домой, напоследок крепко меня обнимает и обещает звонить каждый день.

А я остаюсь одна, и одиночество меня не пугает. Оно желанное, свободное от лжи и от нелюбви, ставшей привычкой.

Я работаю. На меня спихнули всякую бумажную волокиту, чтобы я могла этим заниматься из дома. Я не возражаю, наоборот, только рада. В такую жару тащиться на работу не хочется.

В свободное время потихоньку планирую детскую и навожу порядок в доме. Честно говоря, когда вначале я думала, что здесь нужен только косметический ремонт, это было потому, что я настолько влюбилась в дом, что смотрела на него через розовые очки. А чем дольше я здесь живу и чем внимательнее приглядываюсь, тем больше проблем замечаю.

Однако всему своё время. Главное — обустроить всё необходимое для малыша. А потом, шаг за шагом, я буду перестраивать дом так, как захочу. В этом есть своя прелесть. Если уж всё менять капитально, то можно позволить себе мечтать напропалую: сделать гостиную побольше, объединить её с кухней и обустроить уютный детский уголок, чтобы ребёнок всегда был рядом, на виду, в центре жизни, а не в детской.

Я потихоньку записываю идеи, делаю наброски, выбираю мебель, обои, ковры. Захожу в сетевые магазины, заказываю самое необходимое. В детской нужно поменять ковёр, покрасить стены, заменить окно, повесить новые занавески, купить кроватку, комод…

Вроде как большой список, однако каждая мелочь, каждый пункт приносит мне неожиданное, почти детское удовольствие. Я впервые за долгое время делаю что-то не «правильно», не «как мы запланировали» и не «как у других», а по-своему желанию.

Я измеряю оконный проём для занавесей, когда раздаётся стук в дверь. Громкий, резкий, настойчивый. Будто кто-то изо всех сил барабанит в дверь кулаками, не сомневаясь, что ему обязаны тотчас открыть.

Выглядываю в окно и вижу мальчишку лет восьми, может, чуть меньше. Он стоит перед домом, подпрыгивая на месте от нетерпения, потом снова стучит в дверь. В туалет, что ли, хочет?

Выхожу в прихожую, открываю дверь. Он влетает внутрь, чуть не сбивая меня с ног.

— Всё, АнаСлавна. Я больше не хочу с ним жить! — кричит на бегу, направляясь прямиком в гостиную. Он явно здесь не первый раз.

В дверях гостиной он останавливается, почёсывает затылок.

— А вы чего, ремонт сделали? — Оборачивается и удивлённо поднимает брови. — Вы не АнаСлавна, — припечатывает.

Полагаю, что под «АнаСлавной» он имеет в виду Анну Вячеславовну — пожилую женщину, у которой я купила этот дом и которая переехала к дочери, чтобы помогать с внуками.

— Меня зовут Мила, я купила дом у Анны Вячеславовны.

Мальчик смотрит на меня с сомнением. Потом медленно оглядывает гостиную, словно пытаясь оценить перемены. Полагаю, они кажутся ему приемлемыми, потому что, пожав плечами, он плюхается на диван.

— Я Тёма, — заявляет, как будто это объясняет его вторжение.

Захожу в гостиную, останавливаюсь напротив него.

— Откуда ты примчался, Тёма?

— Оттуда! — Показывает в направлении дома на другой стороне улицы.

Мне казалось, там никто не живёт. Наташа парковала машину прямо у них перед домом. Видимо, они недавно вернулись домой.

— Объяснишь мне, что случилось? — спрашиваю мягко.

— Я жаловался на моего дядю, Макара. Он вечно меня достаёт, — огрызается мальчишка.

Вот только этого мне сейчас и не хватало. Вчера подумывала вызвать полицию, если Андрей откажется уходить, а сегодня, возможно, придётся разбираться с дядей Макаром.

— Объяснишь, что ты имеешь в виду? Как он тебя достаёт?

— Заставляет меня убирать в моей комнате, — рычит Тёма сквозь зубы. — Он говорит, что вещи должны лежать на своих местах. А они и лежат на своих местах, только на полу! Если я уберу их в шкаф, то как потом найду? Если я знаю, где они лежат на полу, значит, там их место! — Всплескивает руками. — А в шкафу ничего не найти. Дядя велел мне убраться, а теперь заставляет есть суп. Жидкий. Я не люблю жидкую еду. — Тёма выпучивает глаза и делает паузу, словно даёт мне время осознать масштаб его жизненной трагедии.

— А разве суп бывает твёрдым? — задаю, как мне кажется, вполне логичный вопрос, однако мой неожиданный гость только фыркает и закатывает глаза.

— Должен быть кашицей, а этот суп совсем бе-е-е… — Высовывает язык. — И в нём всякое плавает.

— Что в нём плавает?

— Цветная капуста и горошек! — Таким страшным голосом обычно говорят слово «зомби». — А ещё дядя говорит, что макароны с кетчупом — это не еда. Как это не еда? Пусть в магазине проверит, там на макаронах написано: еда. И на кетчупе тоже. — Скрещивает руки на груди и добавляет, уже совсем мрачно: — А потом дядя сказал, что если я не буду нормально есть, он заберёт планшет. Это вообще-то шантаж, я в интернете читал. Раньше Макар был крутым дядей, а теперь стал душным.

Какое-то время Тёма смотрит на меня, оценивая произведённый эффект, потом говорит с вызовом.

— АнаСлавна давала мне печенье и конфеты. Сколько хочу. Дядя говорит, что сладкое вредно, но это неправда. АнаСлавна давала мне конфеты и печенье и говорила: «На здоровье!», а значит, они полезны.

Понемногу картина начинает проясняться. Я с трудом сдерживаю улыбку, невольно проникаюсь симпатией к мальчику. Сомневаюсь, что полиция сможет помочь Тёме в его борьбе с «душным» дядей. Это явно не тот случай, ради которого вызывают экстренные службы. И теперь понятно, почему Тёма прибежал в этот дом: здесь его кормили запрещёнными сладостями. Осталось только вернуть его дяде и убедиться, что у них всё хорошо.

Вселенная, видимо, слышит мой мысленный посыл, потому что в следующую секунду снова раздаётся стук в дверь. Такой же настойчивый, невежливый, словно человек по ту сторону двери уверен, что имеет полное право требовать, а не просить. Наверняка это и есть тот самый душный дядя, потому что они с Тёмой одинаково не замечают звонка и предпочитают дубасить по двери кулаками.

— Не говорите Макару, что я здесь. Пусть думает, что я сбежал навсегда! — мстительным шёпотом заявляет Тёма.

— Ты хочешь, чтобы твой дядя испугался и расстроился?

На лице мальчика отражается сложная внутренняя борьба.

— Нет… — наконец тянет он. — Но пусть не заставляет меня убираться в моей комнате и есть суп.

— Это самое плохое, что он делает?

Тёма морщится, передёргивает плечами и смотрит на меня с выражением глубочайшего отвращения.

— Нет, не самое плохое. Ещё он заставляет меня есть овощи. Бе-е-е! — Снова высовывает язык.

Спектр преступлений мне понятен. И, честно говоря, выглядит он довольно безобидно, если не считать того, что ребёнок прибежал в чужой дом без сопровождения.

— Давай не будем пугать твоего дядю. Я должна сообщить ему, где ты, потому что он несёт за тебя ответственность. Но потом ты сможешь с ним поговорить о том, почему ты сбежал. Хорошо?

Мальчик смотрит на меня с искренним, почти оскорблённым изумлением.

— Я не сбежал, — возражает он с достоинством. — Я пришёл к АнаСлавне, чтобы она дала мне печенье и конфеты. Я так и сказал дяде, что буду есть только у неё дома.

Всё становится окончательно ясно. АнаСлавна явно не помогала Тёминому дяде с воспитательным процессом. Скорее, наоборот — методично и с любовью подрывала его авторитет сладостями. Но теперь здесь живу я.

Подхожу к двери. Не успеваю коснуться ручки, как снова раздаётся стук — в два раза громче прошлого, нетерпеливый, недовольный.

— АнаСлавна, я знаю, что вы кормите Тёмку печеньем! Не балуйте его, он не доел суп! — раздаётся требовательный мужской голос, от которого, кажется, вздрагивают стены.

Я открываю.

Передо мной стоит… гора. Огроменный мужчина. Высокий, с широкими плечами, мощной грудной клеткой и такими ручищами, что ими, кажется, можно без труда передвинуть весь мой дом. Лицо суровое, с жёсткими чертами и тяжёлым взглядом — мужчина явно из тех, кто привык, чтобы его слушались с первого слова.

Вроде как должен выглядеть пугающе, но при этом на нём надет цветастый передник. Яркий, весёленький, поверх джинсов и чёрной футболки.

Несоответствие настолько разительное, что я на секунду теряюсь.

Он моргает. Один раз. Второй. Потом хмурится, явно пытаясь сопоставить увиденное со своими ожиданиями.

— А где АнаСлавна? — спрашивает он наконец. — Вы её дочь?

— Здравствуйте, — отвечаю я с лёгкой усмешкой. — Я Мила. Я купила дом у Анны Вячеславовны и переехала сюда. Она решила жить у дочери.

Он удивлённо чешет затылок, совсем как его племянник.

— Надо же как… — тянет он. — Ну да, нас давно не было. Она говорила, что собирается переехать, но я не думал, что так скоро.

Он прищуривается, оглядывает меня внимательнее, и в его голосе появляется тревожная нотка:

— Мой племянник случайно не у вас? Такой… растрёпанный, хулиганистый мальчишка восьми лет. Большая боль в моей… голове.

— Если вы имеете в виду очаровательного, милого и очень умного мальчика по имени Тёма, то да. Он у меня. — Улыбаюсь с вызовом.

Мужчина машет рукой.

— А, нет, это не мой, по описанию не подходит. — И тут же продолжает в два раза громче: — Эй, Тёмыч, а ну пошли домой! Суп остывает! Надеюсь, вы не дали ему сладкое?

— Нет, не дала.

— И не давайте, — строго добавляет он. — Мы с АнаСлавной всё время ругались по этому поводу. Тёмыч к ней бегал, и она кормила его сладостями. А потом он вообще ничего не хотел есть, а я пытаюсь приучить его к нормальной диете. — Шагнув в прихожую, мужчина зовёт. — Тёмыч, я сейчас зайду и вытащу тебя из места, где ты прячешься!

— Не вытащишь! — раздаётся из гостиной уверенный голос. — Мы с Милой подружились, она хорошая! Она не заставит меня есть суп! И она сказала, что с тобой поговорит!

Мужчина переводит на меня тяжёлый, недовольный взгляд.

— Так-так, — протягивает он. — И о чём вы собираетесь со мной говорить?

Я поднимаю руки в примирительном жесте и делаю шаг назад.

— Вообще-то я сказала Тёме, что это ему нужно с вами поговорить. И попробовать договориться о том, что он любит и не любит есть. Я в этом участвовать не собиралась, так что… — Пожимаю плечами. — Можете зайти в дом, забрать вашего племянника. Удачи вам обоим.

Он еле протискивается в дверь, и мне кажется, что мой дом сразу становится меньше. Заходит в гостиную, смотрит на племянника с укором.

— Я стараюсь, между прочим, котлеты для тебя делаю, а ты слинял, — говорит он строго.

— Ты котлеты сделал? — с проблеском неподдельного интереса спрашивает Тёма.

— Сделал, — кивает мужчина. — Но больше не буду готовить вкусное, если ты продолжишь клянчить сладкое у соседей.

— Я котлеты хочу, — решительно заявляет мальчик.

— Тогда пойдём.

Они деловито проходят мимо меня. Уже на пороге мужчина что-то тихо говорит Тёме. Мальчик оборачивается ко мне и говорит:

— Большое спасибо за гостеприимство.

И они уходят.

— Ты сидишь, Мила? — Алло… Наташа, это ты, что ли? Ты чего кричишь?

Прислушиваюсь к голосу в телефоне, словно он может измениться, если я сосредоточусь сильнее.

— Конечно, я. Кто ещё может принести тебе самые обалденные новости в мире? Ты сидишь? — Нет, не сижу. А что такое случилось? — Ничего плохого, не волнуйся. Только сядь, и я тебе сейчас такое расскажу, что ты обалдеешь.

Честно говоря, после всего, что случилось, мне совершенно не хочется обалдевать. Совсем. Я вот… только сейчас, наконец, перестала думать о приходе Андрея и вернулась к своей новой реальности. И чем скучнее она будет, тем лучше. Никаких интересных новостей мне не надо. Ни громких, ни шокирующих, ни «ты только сядь».

Но разве с Наташей поспоришь?

Присаживаюсь на кухонный стул, осторожно, чувствуя, как живот слегка тянет, напоминая о себе. Дом снова тихий, спокойный, по-своему уютный — и мне очень не хочется впускать прошлое в моё личное пространство, которое я создала только для себя.

— Давай, рассказывай, я села, — говорю со вздохом.

— Короче, это нечто… Слушай сюда. Твой муженёк влип по полной. Честно говоря, я сначала даже не поверила этим слухам. Поспрашивала других знакомых, но они всё подтвердили. Андрей казался мне умным мужиком, но, блин, так попасться — это надо уметь. Хорошо хоть он не женился на Вичке-хваткой птичке. Эта девица развела его на раз, два, три.

Сжимаю телефон сильнее. Поневоле интересуюсь новостями, потому что они могут объяснить причину внезапно проснувшейся любви моего мужа.

— Что ты имеешь в виду? Скажи по делу, а то ты только восклицаешь, и я ничего не понимаю.

— Я узнала об этом через знакомых, и уже много кто в курсе, даже те, кто плохо знает Андрея. Мне кажется, что даже в прессе про это скоро заговорят, потому что история становится очень громкой. Короче, когда Вика забеременела, она не сообщила об этом Андрею…

— Ну да, он так мне и сказал. Вика ничего не сказала о беременности, потому что он плохо к ней отнёсся, и у них была договорённость, что это только временная связь. Что из этого?

— В том-то и дело, что она не сказала Андрею по совсем другой причине. У неё было несколько любовников, и она выбрала самого богатого. Притворилась, что он у неё единственный, и сказала, что ребёнок его. Он на ней не женился, но содержал их с ребёнком эти годы. И всё бы так и осталось, но потом этот мужчина решил жениться, и жена потребовала, чтобы он, тупица, сделал тест на отцовство. Ну и оказалось, что ребёнок не его. Вика осталась без папика. Нашла ещё одного богатенького из прошлых любовников, но тот сразу потребовал тест на отцовство, и оказалось, что мальчик не его. Исключив всех местных кандидатов в отцы, Вика вспомнила об Андрее. Она бы давно о нём подумала, но когда они были знакомы, он не был особо богат. Узнав, что теперь Андрюша стал очень даже выгодным кандидатом, Вика с мамашей решили устроить представление. Притащили его в какой-то заброшенный дом и притворились, что они там живут, потому что у них нет денег. Вика строила из себя удивительную скромницу, которую он однажды якобы обидел. Хотя на самом деле она жила на полном содержании у богатого мужчины и все эти годы сорила деньгами. Твой бывший благоверный поверил, сделал ей предложение и притащил их всех в наш город. Спустил на её семейку кучу денег, и теперь они все сидят у него на шее. Ребёнок действительно его, но всё остальное — обман. Андрюшеньку окрутили и законсервировали в лучшем виде.

Прислушиваюсь к своим ощущениям. Не испытываю ни торжества, ни злорадства. Даже удовлетворения нет. Есть только тихое, почти отстранённое понимание: вот теперь всё встало на свои места. У Андрея не было никакого «прозрения» или «осознания чувств». На него накатила паника от того, как страшно он ошибся и что сотворил со своей жизнью. Вот и попытался вернуть назад удобную, надёжную жену — меня. В надежде, что я впрягусь в телегу, полную его ошибок, и буду везти её до конца нашей жизни.

На меня вдруг накатывает невероятное облегчение. Как же хорошо, что всё выяснилось, и я теперь свободна от этого брака, от этого мужчины.

Неожиданно для самой себя начинаю смеяться, чуть ли не восхищаюсь Викой. Это надо ж так хорошо просчитать Андрея! До мелочей, до каждого слова и разговора, до его болезненного чувства вины и желания быть «правильным». Если бы он приехал посмотреть на сына и обнаружил ухоженную содержанку в роскошной квартире, то наверняка не проникся бы чувством вины и желанием поступить «правильно». Предложил бы ей алименты и настоял бы, что станет встречаться с сыном — по графику, по договорённости, без лишних драм.

А Вика оказалась умнее, она разыграла целую трагедию. Спектакль с бедностью, с ребёнком, который вырос в крайней нужде, потому что его отец «плохо отнёсся к матери своего ребёнка». И поймала его по полной. За сердце, за горло, за чувство ответственности. Он был рад скинуть с воза нелюбимую жену, чтобы привезти в город красавицу-любовницу, которая, к тому же, уже родила ему сына, о котором он давно мечтал.

Вика ошиблась только в одном — слишком быстро села ему на шею. Надо было сначала добиться, чтобы он на ней женился, закрепить позиции, а уж потом привозить с собой родню и предъявлять требования. Но, может, брак и не настолько ей нужен. Роль содержанки вполне её устраивает. Удобная, денежная роль.

Боюсь представить, как сильно Андрей ругает себя за глупость.

— Слушай, Наташа, а как это всё раскрылось-то? — Говорят, что через сына. — Как через сына? Он же маленький совсем. Ему четыре года. — Андрей отказался купить ему что-то дорогое, и мальчик разозлился и сказал, что «другой папа ему всегда всё покупал». Андрей обалдел, конечно, сразу пошёл к Вике и потребовал, чтобы та сказала правду. Она пыталась выкрутиться, но малыш продолжал кричать, что «хочет к другому папе, потому что тот купил ему машину и компьютер» или что-то подобное. Ну и, сама понимаешь, после этого приступ глупости Андрея прошёл, и он докопался до правды. Они тогда были на дне рождения у друзей Андрея, поэтому свидетелей была куча. Наверное, оттуда и пошли слухи.

— Да уж…

— Так что не волнуйся, моя хорошая, ты отмщена. Теперь живи счастливо и спокойно. Единственное препятствие, которое тебе предстоит преодолеть, — это сказать Андрею, что ребёнок его. Я понимаю, почему ты не хочешь с этим торопиться. Но когда наступит время, я буду рядом…

Благодарю Наташу, убираю телефон. Закрыв глаза, впервые за долгое время думаю не о прошлом, а о будущем. После того как малыш родится, мне придётся рассказать о нём Андрею, от этого никуда не деться. И, разумеется, у Андрея будут определённые права.

Но сначала мне хочется тишины. Спокойствия и тихой радости. Чтобы никто не лез в мою жизнь с требованиями, истериками и внезапными откровениями, по крайней мере не во время беременности.

Задумываюсь о том, когда лучше сказать Андрею правду, — и в этот момент слышу странный звук из прихожей. Как будто кто-то скребётся в дверь.

Ну вот. Ещё один визитёр. Только этого мне и не хватало.

Выхожу в прихожую, выглядываю в окно — никого.

Приоткрываю дверь, и в ту же секунду в дом влетает маленький лохматый пёс и забивается под этажерку.

— Так, а ты кто такой? — спрашиваю, наклоняясь и рассматривая малыша.

Его хвост приветливо крутится, как пропеллер, но сам пёсик наружу не вылезает. Испуганный, дрожащий. Кажется, его кто-то сильно напугал. Не думаю, что здесь проблема в овощном супе.

Собираюсь выйти из дома и посмотреть, откуда он мог примчаться, когда вижу, как через дорогу ко мне бежит Тёма.

— АнаСлавна… ну то есть не АнаСлавна, а Мила! Пуфик у вас? Я видел, как он побежал в вашу сторону!

— Если Пуфик — это лохматый пёс, то да, он у меня. Он спрятался под этажеркой.

— Пуфик мой. Он совсем ещё щенок. Его соседский питбуль испугал. Он всё время так делает. Я уже жаловался.

Тёма забегает в дом, опускается на колени и заглядывает под этажерку.

— Ой, Мила, Пуфик сделал лужу… Это он, наверное, от страха.

— Ничего страшного. А ты дяде сказал насчёт питбуля?

— Да, говорил. Пуфик сам виноват. Он заглядывает на их территорию под забором, а тогда питбуль выбегает и пугает его.

— Ему опасно бегать через дорогу, здесь же машины. Тебе тоже нужно аккуратнее переходить.

Тёма морщится.

— Я знаю. Дядя уже ругался. И он сказал, что мне нужно лучше следить за Пуфиком, чтобы тот не лез к питбулю. Я стараюсь, но Пуфик не слушается.

— Ладно, ничего страшного. Выуживай своего Пуфика, а потом поможешь мне подвинуть этажерку. Нужно будет убрать лужу.

— Не волнуйтесь, я сам всё уберу. Я хорошо убираю. Меня дядя Макар научил.

Я улыбаюсь.

— Ну вот, видишь, какой ты хороший мальчик, учишься у дяди всему полезному.

Тёма выуживает пёсика из-под этажерки, гладит его, прижимает к груди, что-то тихо шепчет. Не просто сюсюкает, а отчитывает, серьёзно, по-взрослому, чтобы тот больше не бегал через дорогу и не лез к соседской собаке. Я невольно улыбаюсь и вдруг замечаю, что слова и интонации Тёмы очень знакомые. Он копирует дядю. Точно так же расставляет паузы, так же хмурит брови, так же говорит «нельзя» — не зло, а веско, как окончательный аргумент. Учится у Макара суровой доброте.

Очевидно, что в их отношениях не всё просто, но между ними заметна крепкая связь. Привязанность, привычка. Интересно, как это сложилось, и почему Тёма живёт у дяди.

Я думаю об этом, одновременно пытаясь отодвинуть этажерку в сторону, когда прямо над моим ухом раздаётся гневный голос:

— Это ещё что такое ты делаешь? В твоём состоянии двигать мебель? Ты что, с ума сошла?

Я вздрагиваю. Тёма тут же соскакивает со ступени, где обнимался со щенком, и подбегает к нам.

— Дядя, я сказал, что помогу Миле.

— «Сказал» не считается. Надо не говорить, а делать, — отрезает Макар. — В следующий раз напомни Миле, что женщинам, которые ждут ребёнка, нельзя двигать мебель. А если она попытается, сразу зови меня.

— Хорошо.

Так. Минуточку. Они что, проводят интервенцию?!

— Я вообще-то стою прямо здесь и всё слышу.

— Вот и хорошо, — говорит Макар. — Куда нужно отнести этажерку?

— Отодвинь её в сторону, пожалуйста. Мне нужно убрать под ней лужу.

Иду на кухню, беру салфетки и антибактериальное средство. Наклоняюсь — и тут Тёма буквально выхватывает салфетки из моих рук.

— Нет, я сам! Вам нельзя наклоняться. Вы ждёте ребёнка.

Он произносит это с суровой серьёзностью и одновременно бросает взгляд на дядю — мол, правильно сказал? Тот кивает.

Ну вот. Просто замечательно. Ввалились в мой дом без приглашения, все трое, один написал, второй ругается, третий поддакивает. А теперь пытаются мной командовать!

Я ворчу, но исключительно про себя. Потому что на самом деле всё правильно. Их собака написала — они и убрали. Всё честно.

Мужчины моют пол, аккуратно ставят этажерку на место.

Потом Макар спрашивает:

— А что здесь вообще случилось?

Тёма с воодушевлением рассказывает историю про питбуля и про то, как Пуфик испугался и убежал ко мне. Макар слушает, не перебивая, только иногда хмурится. Вместе они решают повесить сетку на заборе, чтобы Пуфик не просовывал под него мордочку.

Когда они собираются уходить, я спрашиваю:

— Скажите, сколько вас живёт в доме?

— А что такое? — настораживается Макар.

— Мне интересно, кто следующий ко мне прибежит. Сначала Тёма, потом Пуфик…

— Только если я прибегу, — усмехается Макар.

— Хорошо, договорились. Только постарайтесь не делать лужу под этажеркой.

Тёма хохочет, Макар говорит что-то шутливое, потом вдруг становится серьёзным.

— Мы живём в доме напротив. Нас трое: Тёмыч, Пуфик и я.

В его голосе мне чудится предупреждение, чтобы я не задавала лишних вопросов Тёме. Например, о его родителях.

Или, возможно, он заранее готовится спорить, что им больше никто не нужен, потому что они справляются.

А я и не собиралась его критиковать. Если честно, мне кажется, он справляется очень даже неплохо. Обстоятельства, которые привели к нему Тёму, не могут быть лёгкими, это очевидно.

Они уходят. Я смотрю им вслед — большому мужчине и маленькому мальчику с щенком на руках. Потом пожимаю плечами и закрываю дверь.

Не проходит и часа, как снова раздаётся стук в дверь.

Уверенный, тяжёлый, так что это явно не собака.

На пороге стоит Макар. И, что неожиданно, в руке у него огромный ящик с инструментами. Такой, какие бывают у людей, которые действительно умеют что-то чинить и мастерить, а не держат дома отвёртку в нетронутой упаковке «на всякий случай».

Ящик массивный, потёртый, явно не декоративный.

Макар переступает через порог. Без приглашения, но и не нагло, а по-деловому. Как будто для него это рабочая территория.

А потом задаёт вопрос, который, пожалуй, становится самым неожиданным в моей жизни.

— Где спальня?

Звучит двусмысленно. Или странно. Или просто слишком внезапно. Я моргаю, но всё-таки отвечаю — не словами, а движением руки показываю на второй этаж.

Макар закатывает глаза.

— Значит, ты несколько раз в день поднимаешься на второй этаж по этой лестнице? — Ну… да. — Ты с ума сошла? Это не лестница, а гнилая ловушка. Она в любой момент может обвалиться.

Я даже не успеваю возразить, как он продолжает, уже открывая ящик и доставая инструменты.

— Я АнаСлавну сто раз предупреждал о том, как это опасно, но она плевала на мои предупреждения. Зато хоть устроила себе спальню на первом этаже и на второй этаж ходила редко. А ты спишь на втором. И при этом беременная. Лазаешь туда-сюда. С ума сойти!

Он проталкивается мимо меня, сдвигает этажерку и показывает на тонкие, потемневшие доски в основании лестницы.

— Вот. Посмотри, на что ты ступаешь!

— Я купила этот дом, поэтому знаю все его дефекты.

Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то совершенно нелепое.

— Если ты знаешь, что лестница гнилая, почему ходишь на второй этаж?

Он отчитывает меня, как девчонку, и во мне мгновенно вспыхивает раздражение.

— Лестница не гнилая, но нуждается в ремонте, и только мне решать, когда и что делать. Кто ты вообще такой, чтобы меня отчитывать? Твой собственный племянник прибегает сюда, потому что ты надоел ему со своими нотациями. А теперь ты и меня решил достать?

Тут же сожалею об этих словах, потому что лицо Макара перекашивает, словно судорогой. Он резко выдыхает, проводит ладонью по лицу.

— Прости.

Голос уже другой. Тише. Тяжелее.

— Насчёт Тёмы… я стараюсь. — Снова вздыхает, грузно садится на ступеньку гнилой лестницы. Какое-то время молчит, будто решает, стоит ли продолжать. Потом всё-таки говорит: — Опека говорит, что я всё делаю правильно, но какое тут к чёрту может быть «правильно», если я сам во всём виноват? Моя сестра давно болела. Мне нужно было вмешаться раньше, но я верил ей. Она жила далеко и убеждала меня, что справляется с Тёмкой, и что у них всё хорошо. На самом деле ей просто хотелось провести как можно больше времени наедине с сыном. Мне следовало прилететь и проверить… — Он говорит тихо, монотонно, но всё равно в голосе чувствуется напряжение. — Только позже выяснилось, что на самом деле она уже давно не следила за Тёмой. Он болтался на улице, ел неизвестно что, имел полную свободу. Я вмешался только когда соседи сестры обратились в полицию, и тогда я понял, насколько всё плохо. — Он делает паузу. Слова падают тяжело, глухо. — Потом моя сестра умерла, и Тёмка переехал ко мне. И теперь я пытаюсь его воспитать, научить нормально есть, следить за собой. Но при этом я сам виноват, что он такой… дикий. Короче, я немного на взводе. Прости.

Я стою ошеломлённая, с открытым ртом. Я вообще не ожидала от него ответа. Тем более — такого. Истории жизни, полной боли, потери, вины.

В груди всё сжимается. Я машинально хватаюсь за перила и выдыхаю:

— Господи… какой кошмар.

Макар тут же показывает на мои руки и качает головой.

— И на перила тоже не опирайся, они держатся на честном слове. Это не кошмар, а жизнь. Я не рассказываю тебе никаких секретов, вся улица знает о Тёмке. Он уже полгода как мой, но мы с психологом решили, что будет лучше, если он закончит учебный год в старой школе. Я жил с ним там. Мы приезжали сюда только на каникулы, поэтому и не знали, что Анна Вячеславовна переехала. Но теперь мы вернулись. С нового года Тёма пойдёт в школу здесь. С ним вроде как всё нормально. Я купил ему щенка, чтобы учился ответственности. Пытаюсь приучить к режиму, к нормальной еде. Но, блин… — он кивает в сторону моего живота, — я не знаю, как вы, матери, справляетесь с мелкими.

Он вздыхает, словно принимает решение.

— Ладно. Ещё раз извиняюсь за вторжение и за командный тон. Я работал начальником охраны, да и пока служил, тоже привык командовать, и теперь отучиться непросто. Но я стараюсь. Короче, дело обстоит так: Тёмыч будет к тебе бегать. Ты ему чем-то понравилась. Возможно, тем, что не тряслась над ним как остальные соседи, потому что не знала, что он потерял мать, а отца у него никогда и не было. Даже если я попытаюсь запретить ему к тебе бегать, его это не остановит. С дисциплиной у нас… — Морщится. — С переменным успехом. Так что давай договоримся так. Ты не станешь злиться, если Тёмыч иногда к тебе прибежит, и если они с Пуфиком натворят всяких дел, а я в знак благодарности починю у тебя тут кое-что. Мужчины у тебя в доме нет…

До этого я слушала, не перебивая, но в этот момент не выдерживаю.

— С чего ты решил, что в доме нет мужчины? — спрашиваю с вызовом.

Макар удивлённо поднимает брови. — Здесь много что нуждается в срочной починке. И если в доме живёт кто-то кроме тебя, и он позволяет беременной женщине подниматься по такой лестнице, то он не мужчина, — говорит категорично. — Так что я предлагаю тебе два варианта на выбор. Либо я чиню твою лестницу, но это будет временно, потом всё равно придётся делать новую. Либо я помогаю тебе устроить спальню на первом этаже, как была у Анны Вячеславовны, и даю тебе телефон хорошего мастера, который сразу всё сделает как надо. А заодно займётся и другими срочными делами…

— Какими?

Макар сначала открывает рот, но потом качает головой.

— Не скажу, у тебя и так уже дым из ушей от моей бесцеремонности.

— Надо же… ты это заметил.

— Конечно, заметил.

— Но при этом не перестанешь бесцеремонничать?

— Не перестану, потому что такого слова нет. Вот ещё важный вопрос: тебе уже заменили батареи?

— На что?

Он щурится, шумно дышит. Да уж, с терпением у него туго.

— Что значит, на что?! — возмущается. — На кухне сто лет как обвалилась батарея. Её убрали, и теперь на кухне нет отопления. Зимой АнаСлавна готовила еду в пальто, но она упрямая женщина, которая никого не слушала. Надеюсь, ты не такая.

— Сейчас июнь, и стоит дикая жара. Ты правда считаешь отопление срочной проблемой? — Щурюсь в ответ.

— А когда оно станет проблемой? Когда ты отморозишь свою… — Выдыхает сквозь сжатые зубы. — Не забывай, что у тебя скоро родится ребёнок. О таких вещах надо заботиться заранее, пока не будет слишком поздно.

— А ты ещё продекламируй басню «Стрекоза и муравей», для пущей убедительности! — почти кричу. — Давай договоримся так: я не буду лезть в твою жизнь, а ты — в мою.

Кровь гулко стучит в висках.

Давно я так сильно не злилась.

Я и сама понимаю, что Макар прав насчёт работ в доме, и у меня есть немалый список дел, которые нужно провернуть до рождения ребёнка. Я знаю, что мне нужна новая лестница, хотя и не догадывалась, что всё настолько плохо. А теперь, когда Макар показал мне подгнившие доски, я понимаю, насколько это срочно, и всё починю.

Как и отопление.

Как и остальное.

Однако не стану терпеть такой тон и такую наглую бесцеремонность.

Дело не в проблемах с домом, а в том, что Макар проецирует свои беды и переживания на меня. Он не смог вовремя вмешаться в то, как сестра растила Тёму, и это не даёт ему покоя. Вот он и напал на меня за то, что я якобы не решаю проблемы вовремя. То, что он сказал, — это были не советы, а чёрт знает что.

Мне больно за него и за Тёму тоже, но я не стану терпеть такого отношения. Мне не нужны чужие беды в моём доме, от своих еле оправилась.

Макар шумно выдыхает, проводит ладонью по лицу.

— Извини. Я не хочу тебя злить, и врагами быть тоже не хочу. Тем более если Тёмка будет продолжать к тебе бегать.

— А я на Тёму и не злюсь. С ним у нас проблем не будет, так что не переживай. Спасибо, что провёл ликбез для круглой дуры соседки, а теперь иди домой. Твоя совесть чиста.

Он хмурится, порывается снова что-то сказать, но я показываю на дверь. Макар кивает, поднимает ящик с инструментами и уходит.

Пара глубоких вдохов, и я успокаиваюсь. На самом деле, я не обижаюсь на Макара. Наоборот, приятно познакомиться с человеком, которому не всё равно. Таких сейчас мало. Большинство бы прошли мимо, сделали вид, что не заметили, и уж точно не полезли бы в чужой дом с ящиком инструментов.

Но это не значит, что я допущу вмешательство в мою жизнь и чужую диктатуру. Я только что обрела свободу и никому не позволю осуждать меня и диктовать правила.

В ту ночь я так и не пошла на второй этаж. Остановилась у основания лестницы, посмотрела на скрипящие ступени… А потом постелила себе на диване в гостиной. Диван оказался не особо удобным. Я долго лежала без сна, прислушиваясь к дому, к его редким вздохам и потрескиваниям, и к себе. К ребёнку. К тому, как внутри всё стало чуть более хрупким и одновременно — более ценным.

На следующий день приехал знакомый из строительной компании. Мы составили подробный список работ: лестница, полы, детская, окно, ступени в сад…

Заодно он перенёс мою кровать и остальные вещи вниз, в гостиную. Мне там понравилось. Просторно, светло, по-домашнему, да ещё и рядом с детской, где будет мой малыш.

Рабочие пришли на следующей неделе. Дом наполнился голосами, шагами, запахом дерева и свежей краски. В детской появились новые обои и ковёр. На новое окно повесили новые занавеси. Параллельно другая бригада занималась лестницей и ступенями.

Прошло несколько дней, и все срочные ремонтные работы завершены. К счастью, благодаря хорошей погоде, я смогла проводить большую часть времени в саду и не дышать пылью.

И вот теперь я снова в доме. Уборщица недавно ушла, окна открыты, и тёплый летний воздух кружит по комнатам. Мы с Тёмой сидим на ковре в детской. Я выбираю одежду для малыша в сетевом каталоге, а Тёма собирает по частям пеленальный столик. Он сам предложил помощь и хотел начать сразу со шкафа, но я предложила пеленальный столик. Примитивный набор инструментов у меня имеется, так что мы справляемся очень даже хорошо. Честно говоря, я собиралась заказать мебель со сборкой, но Тёма настоял, что он сам всё сделает, потому что разбирается в конструкторах намного лучше всех его друзей. И теперь я вижу тому доказательства, у мальчика острый глаз и ловкие руки.

Пуфик лежит на моих коленях и преданно заглядывает мне в глаза. Несколько дней назад я допустила ошибку, отварив для него кусок курицы, и с тех пор он мой частый гость. Ну а где он, там и его хозяин, так что Пуфик с Тёмкой заглядывают ко мне почти каждый день. Иногда чтобы рассказать новости, иногда чтобы проверить, как идут работы в доме. А иногда чтобы просто посидеть со мной в саду и поиграть в мяч. У соседей с другой стороны девочка того же возраста, что и Тёма, и поэтому иногда они оба играют в моём саду, пока мы с Пуфиком дремлем в тени.

Единственный, кто ко мне не заходит, — это Макар, что меня очень даже устраивает. Я не сердита на него и вообще не хочу ссориться с соседями. Никогда не знаешь, когда понадобится помощь, особенно в моём положении, поэтому портить отношения глупо. Да и он оказался прав насчёт лестницы, и, возможно, спас нас с малышом. Однако мне не хочется снова сражаться с его непримиримым характером.

— А у тебя мама есть? — вдруг спрашивает Тёма, не глядя на меня.

Я теряюсь, не знаю, как разговаривать на такую опасную тему.

— Да, есть.

— Она далеко?

— Да, далеко.

Если не в физическом плане, то уж точно в душевном. Я не ответила на мамино письмо и больше ничего от них не слышала. У них нет номера моего нового телефона, адреса тоже нет. Мама иногда звонит Наташе, чтобы проверить, всё ли у меня в порядке. Наташа говорит, что и у родителей тоже всё хорошо. Вот и весь наш «контакт».

Что уж таить… я скучаю. Как же нет? Они же родные люди, мы всю жизнь провели вместе. Однако не звоню им и не планирую. Дело даже не в прошлой обиде, а в уверенности, что если я встречусь с родителями сейчас, то они возобновят попытки толкнуть меня обратно к Андрею. Особенно когда узнают о беременности.

В моей новой жизни нет родных людей, я оставила их там, где по наивности допустила ошибки, поверив Андрею.

— А, понятно, — говорит Тёма. — Моя мама тоже далеко, она умерла.

— Макар мне об этом сказал. Я очень сожалею.

Тёма кивает.

— Я был мужчиной в нашей семье. Приносил маме еду, когда надо. Давал ей лекарства. Но она всё равно умерла.

— Она наверняка очень гордилась тем, что ты такой взрослый и так хорошо ей помогал, — говорю сдавленно. Не знаю, как говорить о таком с ребёнком, да и Тёма не обычный ребёнок. Ему пришлось повзрослеть раньше времени, а теперь Макар пытается снова уместить его в рамки ребёнка, и от этого у них возникают трудности.

— Дядя говорит, что я не виноват в том, что мама умерла. Я не мог её спасти. — Тёма внимательно смотрит на меня, ищет подтверждение тому, что дядя его не обманул.

— Конечно, не виноват. Ты сделал всё возможное, чтобы сделать маму счастливой, пока она была с тобой.

Какое-то время он размышляет, верить мне или нет, потом кивает.

— Ты знаешь, он хороший, — говорит неожиданно.

— Кто?

— Мой дядя. Макар. Он совсем тебе не нравится?

— Ну почему… не совсем.

— А, значит, нравится. Ты видела какие у него мышцы?

— Да, большие.

— Суперские, да?

— Э-э-э… да, очень суперские.

— Его мышцы знаешь как женщинам нравятся?! Обалдеть как! На дядю все заглядываются.

— Не сомневаюсь в этом.

Кажется, Тёма пытается завербовать меня в клуб поклонниц дяди Макара. Спорить я с ним не буду, но и в клубы временно не вступаю. А то и не временно, а очень даже перманентно. Достаточно нахлебалась в прошлом клубе поклонения мужчине, на всю жизнь хватит.

Хотя, конечно, мои ответы Тёме вполне искренние. В том, что Макар — привлекательный мужчина, сомнений нет. А он ещё и порядочный к тому же. И очень старается заменить отца и мать своему племяннику. Много плюсов в его пользу, это несомненно, хотя его характер надо бы сточить до минимума. Пусть гоняет своих подчинённых, а не нас с Тёмкой.

Но привлекательности у него не отнимешь. Однако в клубы я не вступаю, да и не принимают туда беременных женщин.

— Дядя правда хороший, — повторяет Тёма для пущей убедительности. — Всегда дарил мне подарки, а потом, когда мама умирала, он бросил работу, чтобы жить с нами. Но он не верит, что я взрослый и что я сам всё могу. — Смотрит на меня обиженным, влажным взглядом. — Если я соберу твою мебель, ты скажешь ему, что я взрослый?

— Скажу.

— Обещаешь?

— Да, обещаю. Только… Хочешь, я скажу тебе одну большую тайну?

— Давай!

— Быть взрослым порой совсем не весело.

— Почему?! — Тёмины брови взлетают на лоб от искреннего изумления.

— Ребёнок может шалить, всё разбрасывать, кривляться, не слушаться… А когда становишься взрослым, это уже недопустимо. Вот я, например, хочу вечером бросить одежду куда попало, но не могу, потому что нельзя. Приходится всё делать по взрослым правилам — аккуратно складывать, класть в шкаф… А ещё знаешь, что приходится делать? Стирать и гладить. Ага, представляешь? И я не могу шалить, не могу прибежать к соседям просто так. Приходится взять с собой что-то вкусное, постучаться, вежливо попросить разрешения зайти… Ф-ф-ф-ф… Ты даже представить себе не можешь, сколько всего скучного в жизни взрослых! Деньги, например… У меня нет дяди, который за меня платит…

Тема внимательно меня слушает, анализирует, но в этот момент перебивает.

— Тогда найди мужа! Он за тебя заплатит. Ты же устраиваешь свадьбы другим, так почему не можешь устроить себе?

— У меня уже был муж, но он оказался… нехорошим человеком.

Тёмка совсем ещё маленький, а смотрит на меня с таким глубоким пониманием, какого от взрослых не дождёшься.

— Ага, мой папка тоже был нехорошим. Слинял. Мама не смогла его найти. Сказала, что мужикам только одно нужно. — Задумавшись, вздыхает. — Я не знаю, что нужно мужикам, но точно не дети, потому что папке я оказался не нужен.

— Зато Макару ты нужен.

— Правда?! — спрашивает почти жалобно, совсем по-детски. Думаю, он нескоро ещё полностью расслабится после случившегося.

— Конечно, правда! Ты посмотри, что твой дядя вытворяет… По всей улице бегал в девчоночьем переднике, искал тебя, когда ты потерялся. И работу бросил, с тобой жил. Он ведь раньше один был, и ему наверняка было одиноко. А теперь вас трое, настоящая семья. Так что конечно, ты очень ему нужен.

— А ты одна.

— Не-а. У меня скоро будет малыш, а ещё у меня есть два друга, ты и Пуфик.

— И Макар тоже.

— Хорошо, пусть будет и он, — прячу сомнение в голосе. Сейчас я готова сказать всё что угодно, только бы поддержать Тёму.

— Он хороший, только… — Мальчик морщится, передёргивает плечами. — Научи его делать котлеты, ладно?

— Мне казалось, Макар тебе делал котлеты?

Тёма смотрит на меня с выражением полнейшего отвращения на лице.

— Это были не котлеты.

— А что?

— Бе-е-е…

Мысленно прикидываю, хватит ли фарша в холодильнике, потом предлагаю.

— Если ты взрослый, то почему бы тебе самому не сделать котлеты и суп, которые тебе понравятся?

Мальчик хмыкает, размышляет, потом спрашивает.

— А ты меня научишь?

— Конечно.

Я жарю котлеты.

Точнее, дожариваю последнюю партию котлет, потому что первые несколько Тёма поджарил сам, под моим наблюдением. Он делал это гордо, торжественно, с видом человека, покоряющего Эверест. А потом сам же их и съел — стоя у плиты, обжигаясь и при этом сияя от удовольствия. После этого он объявил, что с основными блюдами покончено, навык освоен, жизнь удалась, и теперь настало время перейти к главному — к десерту.

Так мы оказались на этапе приготовления печенья.

Тёма стоит у столешницы в моём переднике, который достаёт почти до пола и делает его похожим на маленького, но очень делового повара из мультфильма. Несмотря на передник, мука у Тёмы везде: на щеках, в волосах, на носу, на локтях. Сахар тоже рассыпан по всей кухне. Такое ощущение, что он готовит печенье всем телом.

— Так, — говорит он серьёзно, — теперь надо аккуратно перемешать. В следующий момент половина муки летит на пол, вторая — в воздух, а третья волшебным образом телепортируется прямиком на Пуфика.

Пуфик лежит на полу, белый от муки и счастливый. Его мордочка в муке, на усах сахар. Ему уже досталось немного жареного фарша — «совсем чуть-чуть, Мила, честно» — а ещё, пока я отвернулась за миской, Пуфик каким-то образом получил и сахар. Отсюда выражение блаженства на его мордочке.

— Тёма, собакам сахар нельзя. — Я знаю, — кивает он. — Поэтому я дал ему совсем чуть-чуть, чтобы он попробовал и запомнил, что ему это нельзя.

Я вздыхаю и мысленно пожимаю руку Макара, который каким-то образом справляется с Тёмой. Ни одна из моих воспитательных бесед пока что не увенчалась успехом.

Тёма продолжает активную борьбу с тестом, когда раздаётся звонок в дверь.

Сразу понятно, что это не Макар. Они с Тёмой принципиально игнорируют звонок и стучат, причём так, будто пришли по неотложной причине.

Выключаю плиту и выхожу в прихожую. Подхожу к окну — и замираю.

Перед домом стоит Андрей. А рядом с ним — маленький мальчик, которого он держит за руку.

В груди что-то резко сжимается, неприятно, холодно, как будто меня внезапно окатили ледяной водой. В том, кто этот ребёнок, сомнений быть не может. Я узнаю его сразу — по фотографиям, включая самую первую, которую увидела во время памятного празднования Нового года. Его сын. Его «причина» для развода. Его оправдание.

Бросаю быстрый взгляд на дверь и почти судорожно проверяю замок. Закрыт. Хорошо. Я не собираюсь открывать. У Андрея нет никакого права приходить ко мне без приглашения. Именно поэтому он пришёл, а не позвонил, — прекрасно знает, что я бы ни за что его не пригласила.

Я надеялась, что после его прошлого визита и после того, как я безжалостно, почти жестоко посмеялась над его внезапно «проснувшимися» чувствами, он исчезнет из моей жизни окончательно. Что ему хватит гордости или хотя бы самоуважения.

Но вот он здесь.

Я не открою ему дверь.

Андрей снова тянется к звонку и в этот момент замечает меня в окне. Его лицо мгновенно меняется. Он улыбается. Уверенно, спокойно, так, будто мы не расставались, и наши отношения идут своей чередой.

Вот же… непробиваемый.

Я делаю глубокий вдох, выглядываю в окно и, не заботясь о мягкости тона, говорю:

— У тебя нет права сюда приходить. Я требую, чтобы ты покинул мою территорию!

Андрей делает шаг ближе, будто мои слова — это не запрет, а приглашение к диалогу.

— Мила, нам нужно поговорить. Ты не можешь просто закрыться и делать вид, что меня не существует.

— Могу, — спокойно отвечаю я. — Именно это я и делаю. Уходи!

Он качает головой, сжимает руку мальчика чуть крепче, будто тот — якорь, который не даёт ему отступить.

— Не веди себя так при ребёнке! У тебя совсем нет совести?

— Совести нет у тебя, раз ты привёл с собой сына, чтобы мной манипулировать. И ума у тебя тоже нет, если ты думаешь, что это меня смягчит.

Андрей щурится. Заметно, что ему очень трудно совладать с собой и контролировать гнев, но он старается.

— Я не лгал тебе, когда мы виделись в прошлый раз. Ни в чём. Я правда понял, что не могу без тебя. Я осознал, что у меня может быть только одна семья, — с тобой. Если надо, я снова извинюсь, хоть тысячу раз, хотя ты уже наверняка знаешь, что жизнь и так меня наказала. То, что случилось с Викой, было хладнокровным обманом. Мной манипулировали, меня подставили, обманули… Я этого так не оставлю и намерен отсудить у Вики ребёнка. Он будет со мной.

Господи… Андрей говорит о сыне, как о неодушевлённом предмете. А тот не настолько маленький, чтобы этого не понимать.

Опускаю взгляд на его сына. Он молчит. Смотрит на меня исподлобья, сурово, почти враждебно. В его взгляде нет детского любопытства, только усталость и какое-то глухое недовольство всем миром. Он не улыбается, не двигается, словно давно понял: взрослые разговаривают не с ним и не ради него, но он неизменно в центре их обсуждений.

— И что дальше? — спрашиваю, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна злости. — Ты пришёл напомнить о своих чувствах, показать мне своего сына — и что теперь?

— Я пришёл за моей семьёй, — упрямо говорит он. — За нашей семьёй. Ты, я… У нас может быть первый ребёнок, — показывает взглядом на сына. — И у нас обязательно будут ещё дети. Мы можем всё исправить, оставить прошлое в прошлом и начать заново.

Смотрю на него и вдруг с удивлением понимаю, что не чувствую почти ничего. Ни боли, ни желания кричать и возмущаться, ни даже обиды. Только усталость и холодную ясность.

— Ты опять всё перепутал, Андрей, — говорю тихо. — Семья — это не то, что «начинают заново», когда становится неудобно жить с предыдущим выбором. И уж точно не то, чего требуют под окнами чужого дома, куда приходят без приглашения. Неужели ты думаешь, что после всего, что ты мне наговорил, я поверю в твои чувства?!

Он подходит ко мне, почти вплотную к дому. Мальчик неохотно плетётся следом.

— Я женился на тебе по расчёту, это правда. Но теперь я тебя люблю. Клянусь, это так!

Пожимаю плечами.

— А я вышла за тебя замуж по любви, но больше тебя не люблю. Понимаю, что тебе снова нужна «удобная» жена, но ничем не могу помочь. Уходи, Андрей, и больше не возвращайся.

Мальчик поднимает глаза и смотрит прямо на меня. Его взгляд тяжёлый, не по возрасту взрослый. Он молчит, но в этом молчании столько напряжения, что мне становится безумно его жаль.

Несколько секунд Андрей стоит молча, а потом резко дёргается, как будто собирается вытащить меня из окна.

— Что ты себе позволяешь?! Кем себя возомнила?! — кричит он, больше не стараясь держать лицо. — Ты хоть представляешь, сколько я пахал?! Как ненормальный! Годами! Чтобы у тебя было всё, чего ты хотела! — Его голос гремит на всю улицу, отражается от заборов, от стен дома, от всего моего существа. — Этот дом, между прочим, куплен на мои деньги! — Он тычет рукой в сторону фасада, словно собирается вырвать его из земли и унести. — Ты в нём сидишь и изображаешь из себя святую! Как будто никогда ничего не делала неправильно! Как будто это я один здесь монстр! А я, как дурак, покрывал грехи твоего отца! — продолжает он, почти срываясь на визг. — Тянул на себе весь бизнес! А ты жила, как в коконе, и делала вид, что никаких проблем не существует! А теперь ты не можешь простить мне одну ошибку?! — Он смеётся — резко, зло, без капли юмора. — Всего одну! Ты хоть знаешь, сколько ошибок прощают нормальные жёны?!

Внутри меня что-то поднимается — не ярость даже, а ледяная, кристальная ясность. Вот он, Андрей. Настоящий. Без маски. Без красивых слов, без «я осознал ошибку», без «я люблю».

Его сын вздрагивает от криков. Сначала просто сжимается, словно старается стать меньше размером, незаметным. Потом его губы начинают дрожать. Он смотрит на Андрея снизу вверх, широко распахнутыми глазами, и в этих глазах — страх.

— Папа… — шепчет испуганно.

Но Андрей уже не слышит. Он ослеплён собственной обидой, собственной правотой, собственной злостью.

— Ты неблагодарная! — орёт он. — Всегда была такой! Да если бы не я…

Ребёнок всхлипывает. Слёзы катятся по его щекам, он отпускает руку Андрея и закрывает лицо ладонями.

— Хватит! — мой голос режет воздух. — Ты пугаешь собственного сына. Ты вообще помнишь, что он рядом?!

Андрей замирает, словно только сейчас вспоминает, что рядом с ним кто-то есть. Бросает взгляд на плачущего мальчика, потом снова смотрит на меня, тяжело дыша, и в его взгляде — ярость, обида, растерянность и что-то ещё… но не раскаяние.

— Ты пришёл не за семьёй, — говорю я холодно, отчётливо. — А чтобы снова меня использовать. Уходи! И позаботься о сыне, пока ты не сделал ему ещё больнее.

Андрей багровеет, тяжело дышит… а потом срывается.

— Ты всего лишь избалованная, сволочная баба, а строила из себя невесть что… — кричит он, захлёбываясь собственной злобой.

И в этот момент из-за угла дома появляется Тёма. Очевидно, что он воспользовался вторым выходом через веранду.

Он вылетает во двор, как маленький снаряд, — взъерошенный, решительный, с кулаками, сжатыми так, будто в них сосредоточена вся его восьмилетняя ярость.

— Ты, мордоворот! — орёт он во весь голос. — А ну пошёл вон отсюда!

Андрей ошарашенно замолкает. Очевидно, такого поворота он не ожидал.

— Чего? — переспрашивает растерянно.

— Я сказал — вон! — Тёма делает шаг вперёд, его подбородок дрожит, но он не отступает. — Это не твой дом! И ты тут не самый главный! Думаешь, если взрослый, то можно хамить? Да ни фига! Тут тебе не базар, понял?!

Андрей открывает рот, но Тёма не даёт ему вставить ни слова.

— Ты вообще офигел? Вали давай, пока я полицию не позвал! И дядю Макара!

Во дворе повисает тишина. Такая, от которой звенит в ушах.

Андрей смотрит на Тёму сверху вниз, с перекошенным лицом, на котором смесь унижения, злости и неверия. Его только что выставил восьмилетний мальчишка. Грубо. Громко. Публично.

Тёма стоит, расставив ноги, дышит часто, грудь ходит ходуном. Он боится — это видно. Но отступать не собирается. Машу Тёме, чтобы он вернулся в дом, но он продолжает.

— Только последнее чмо так орёт на беременную женщину! Настоящие мужчины так не делают, понял?!

Во дворе повисает звенящая тишина — такая плотная, что кажется, если протянуть руку, можно нащупать её пальцами. Всё внутри меня словно замирает и покрывается льдом, сердце на мгновение перестаёт биться, а потом начинает колотиться слишком быстро, будто пытаясь наверстать упущенное. Я безумно тронута защитой Тёмы. По-настоящему. В его крике, в его неловких, грубых словах столько ярости и искренности, что у меня перехватывает дыхание.

Однако, защищая меня, он выдал Андрею мой секрет. И теперь лицо бывшего мужа не узнать. Оно белое. Губы будто исчезли, стянулись в тонкую бескровную линию, глаза расширены, и в них не гнев, не презрение, а чистый, оголённый шок.

— Ты?.. Ты беременна? — хрипит он, глядя на меня.

Я бы предпочла не разговаривать с ним по этому поводу. Не так. Не здесь. Не при ребёнке и не через окно, но раз уж судьба так рассудила, то делать нечего. Мысль об очередном разговоре с бывшим мужем вызывает тошноту, к горлу подступает противный ком. Я представляю, что сейчас начнётся. Не удивлюсь, если он попытается вломиться в дом, станет снова кричать, требовать, давить. Нашлёт на меня родителей, адвокатов, всех, кого только сможет, лишь бы вернуть контроль.

— Да, я беременна.

Ловлю на себе взгляд Тёмы. Внимательный, цепкий, слишком серьёзный для восьмилетнего мальчика. Не в первый раз замечаю, что он куда проницательнее, чем должны быть дети его возраста. Жизнь слишком рано заставила его повзрослеть.

— От кого ты беременна? — сипло выдавливает Андрей.

Я не случайно подошла к окну и разговариваю с ним именно так. Отсюда ему не виден мой живот, иначе он бы сделал вывод по его размеру.

Собираюсь ответить и тут же заявить, что не собираюсь ничего обсуждать без адвокатов и что на этом разговор окончен, но ответ за меня даёт Тёма.

— А какое вам дело?! — спрашивает он, делая шаг вперёд, словно хочет заслонить меня собой. — Это ребёнок моего дяди Макара! Мила теперь будет жить с нами и выйдет за него замуж. А вы уходите отсюда!

Андрей переводит обезумевший взгляд на меня. В нём растерянность, неверие… как будто давно знакомая почва внезапно разверзлась под его ногами.

— Ты успела забеременеть от другого мужика? — оторопело спрашивает он.

Я не отвечаю. Вообще в данный момент не контролирую ситуацию. Мой маленький друг взял в руки руль моей жизни и уверенно ведёт игру, не спрашивая моего мнения.

А я… ну, получается, что я во всём следую его выбранному курсу. Что он придумает — на то и соглашусь.

— Ну и что, если так? — говорит Тёма за меня.

Щупленький мальчишка с торчащими плечами, локтями и коленками и слишком большими для его лица глазами. Но при этом в нём такой стержень характера, такая жёсткая, упрямая внутренняя ось, что мой грозный муж, управляющий огромным бизнесом, проигрывает ему без единого шанса выкарабкаться.

— Дядя Макар любит Милу, а вы — нет, — продолжает Тёма. — У них будет ребёнок, а вы сейчас уйдёте и больше не вернётесь, — подводит итог.

Андрей делает шаг назад, не оборачиваясь. Кажется, он не замечает даже того факта, что его сын высвободился из его хватки и теперь идёт к калитке. Сейчас Андрей вообще ничего не замечает. Он будто оглох, ослеп и уменьшился в размерах. Но сейчас главное то, что он собирается уйти. Я потом с ним разберусь, уж точно не на улице перед моим домом, а через адвокатов.

Он уже почти уходит, когда раздаётся голос Макара.

— Что там про моего ребёнка? — Он подходит к окну и разворачивается, загораживая меня от Андрея. — Что здесь происходит?

Никто не спешит ему отвечать. Тёма, насупившись, смотрит на Андрея. Андрей в таком шоке, что только двигает губами, но не издаёт ни звука. А его ребёнок между делом дёргает замок калитки, пытаясь сбежать от шокированного папаши. Макар явно заметил его попытку сбежать, поэтому и защёлкнул замок.

— Так, — говорит Макар. — Тёма, объясни в двух словах, что происходит!

Тёма показывает пальцем на Андрея и припечатывает:

— Плохой человек. — Всё правильно, ровно в двух словах.

— В каком смысле?

— Он обижает Милу. А Милу нельзя обижать, она беременна… у неё твой ребёнок.

Надо отдать Макару должное, выдержка у него потрясающая. Выражение его лица ничуть не меняется после такой неожиданной новости.

— Мой ребёнок… — Он оборачивается и смотрит на меня. Не знаю, что он видит на моём лице, потому что говорит. — Ну да, так и есть. А в чём, собственно, вопрос?

Андрей качает головой и отступает к калитке, где его сын всё ещё сражается с замком.

— Я думал… я… — лепечет мой бывший муж.

Неудивительно, что с Макаром он ведёт себя совсем по-другому. Макар раза в два больше него. С Темой и со мной Андрей пытался строить из себя большого и страшного босса, а теперь весь скукожился, сжался, потерял голос и форму, способен лишь бессвязно лепетать.

— У вас, судя по всему, есть свой собственный ребёнок, — говорит Макар и кивает в сторону калитки. — Но если вы не поторопитесь, он сбежит.

Андрей вздрагивает, словно только сейчас возвращается в реальность. Оборачивается и спешит к сыну. Не говоря ни слова, подхватывает его на руки, изо всех сил хлопает калиткой и уходит к машине.

Кажется, из моей жизни окончательно вышел человек, который никогда в ней по-настоящему не был. Невелика потеря.

Мы все трое какое-то время молча смотрим вслед Андрею.

Машина трогается, скрывается за деревьями — и вместе с ней уходит напряжение, висевшее в воздухе плотной, давящей стеной. Я только сейчас понимаю, в каком напряжении была с момента появления Андрея.

Открываю дверь и говорю нарочито будничным тоном.

— Ладно, заходите внутрь!

— Зачем? — настороженно спрашивает Макар.

Не удержавшись, улыбаюсь.

— Как зачем? Буду выдавать вам награды за выдающееся актёрское мастерство.

Макар выглядит немного удивлённым, но всё же послушно заходит следом за мной. А за ним — Тёма, важный, собранный, будто только что закончил очень серьёзные переговоры на высшем уровне.

Как и ожидалось, дверь на веранду открыта настежь. Значит, он выбежал через неё, потому что догадывался, что я не выпущу его через парадную дверь и уж точно не позволю бросаться на мою защиту.

Поворачиваюсь к Тёме и пожимаю ему руку.

— Ты мой маленький герой.

Он гордо кивает, принимая похвалу.

— Пойдём на кухню, я же печенье делаю, — говорит, косясь на дядю.

— Вы едите сладости? — грозно уточняет Макар.

— Нет, Мила учит меня готовить.

Макар останавливается.

— Учит тебя… готовить?

— Да.

— Я не знал, что ты хочешь научиться готовить.

— Ты не знал, потому что я тебе об этом не говорил. — Тёма закатывает глаза.

— А почему?

— Потому что ты очень плохо готовишь, — говорит Тёма трагичным тоном.

— Как это плохо? — искренне возмущается Макар.

— Очень плохо.

— Я всё делаю точно так, как написано в книге…

— Мила, можно дядя Макар попробует настоящую котлету, чтобы он знал, что это такое?

И тут, несмотря на жуткую сцену с мужем, несмотря на остаточную дрожь в коленях и гул в голове, я обнаруживаю, что смеюсь. Почти в голос. Настоящим, живым смехом.

— Да, — киваю. — Конечно, дядя Макар может попробовать котлету.

Мы заходим на кухню, Тёма первым делом подгоняет Макара к раковине.

— Руки мыть.

— А ты?

— И я тоже.

Они стоят рядом, два поколения мужчин, и одинаково сосредоточенно намыливают руки. Я подхожу к плите и продолжаю жарить котлеты. Макар принюхивается, разглядывает сковороду, котлеты, потом со вздохом признаёт:

— Да… это как-то больше похоже на котлеты. Но я вроде всё правильно делал…

— Уверена, что это так.

Макар съедает котлету, его глаза расширяются от удовольствия. Даю ему ещё парочку, чтобы уж точно распробовал хорошенько.

— Поможешь мне делать печенье? — спрашивает Тёма.

Тащит Макара к столу, раскатывает тесто и начинает командовать:

— Вот так берёшь стакан и выдавливаешь кружок из теста, а потом сворачиваешь бантиком. Нет, не так. У тебя слишком большие пальцы. Вот. Учись.

Какое-то время мужчины усердно занимаются трудотерапией. Один — сосредоточенно, другой — с видом человека, которого внезапно записали в ученики без его согласия. Я наблюдаю за ними, переворачиваю котлеты на сковороде и чувствую, как внутри меня постепенно воцаряется странный, хрупкий покой.

Но при этом то и дело ловлю на себе взгляд Макара. Внимательный. Осторожный.

Ещё бы! Он только что узнал, что я от него беременна.

И я совершенно не удивлюсь, если у него появилось несколько вопросов.

— Знаешь, что очень хорошо идёт с котлетами? — спрашивает Тёма, глядя на меня так, будто провозглашает секрет вселенной. — Жареная картошка…

Вдруг он издаёт тихий звук, похожий на «ма», но тут же замолкает, будто испугался, что выдал лишнее.

Я почти уверена, что он хотела сказать, что его мама готовила жареную картошку.

Макар хмурится, он наверняка подумал то же самое.

— У нас дома есть картошка. Если хочешь, можем пожарить, — говорит он.

— Нет, у тебя получается кашица.

— Какая ещё кашица?! — возмущается Макар.

— Бе-е-е какая… Мила, ты пожаришь нам картошку? Пожа-а-а-алуйста!

— Ты любишь с луком? — спрашиваю, с трудом сдерживая смех.

— Да, и сверху посыпать сыром, — мечтательно отвечает Тёма, в его глазах искрится детская радость.

Макар виновато смотрит на меня.

— Давай я хоть картошку почищу.

Мы вместе моем картошку, потом он чистит её, а я достаю овощи и делаю салат.

Макар освобождает мне место у стола и пододвигает стул.

— Присаживайся, сидя легче работать. Я должен о тебе заботиться, раз уж ты беременна моим ребёнком. — Смотрит на меня с усмешкой.

— А, ну да, спасибо, — отвечаю ему в том же тоне.

Тёма тихо хихикает, продолжая лепить печенье. Оно уже не похоже на бантики — скорее, это лодки, гусеницы и ещё что-то странное, но он явно получает удовольствие.

— Может, вы всё-таки объясните, что у нас за дела с ребёнком?

Макар очень долго терпел, не касаясь этой темы, побил все рекорды.

Смотрю на Тёму с улыбкой.

— Да-да, Тема, расскажи, что ты такое сказал про моего ребёнка?

Тёма не выглядит смущённым, наоборот, распрямляет плечи, словно готовится взять ситуацию под свой контроль, и говорит:

— Дядя, знаешь, как ты всегда говоришь, что мужчина должен уметь разрулить ситуацию? Вот я и разрулил. Тот мужчина кричал на Милу, и я его прогнал.

После этих слов Тёма морщится и виновато смотрит на меня — значит, понимает, что именно он выдал Андрею новость о моей беременности.

— Я сказал, что это твой ребёнок, потому что с тобой никто не связывается, ты грозный. Он как увидел тебя, сразу испугался. Он бы не посмел тебя выгнать. Тебя никто не может выгнать прочь.

Макар смеётся:

— Ага, точно. Никто не может меня выгнать, кроме одной маленькой женщины, но, честно говоря, я это заслужил, — говорит, бросая на меня косой взгляд.

Тёма аккуратно раскладывает печенье на противне и продолжает:

— Мила сказала, что ты ей очень нравишься.

— Что? Я ничего подобного не говорила! — чуть не подскакиваю на стуле.

— Говорила, — упрямо отвечает Тёма, смотря на меня с укором. — Помнишь, я спросил, нравится ли тебе дядя? Ты сказала, нравится.

— Вообще-то он спросил меня совсем не так, — оправдываюсь, глядя на Макара, а тот довольно улыбается.

— А ещё ты сказала, что у дяди Макара суперские мышцы и что женщины наверняка на него заглядываются, — продолжает маленький наглец.

Беру маленькую помидоринку и кладу Тёме в ладонь.

— Тебе придётся съесть штрафную помидоринку за то, что ты хитрый врушка.

Тёма морщится.

— Я не люблю овощи. Бе-е-е!

— Это не овощ, а штрафная помидорина! Она научит тебя не придумывать всякие глупости.

— Это не глупости. Дядя точно тебе нравится, я знаю!

Макар закатывает рукав рубашки и кладёт передо мной свою огромную лапищу, да ещё и поигрывает мышцами.

— Тебе вот эти мышцы нравятся? Правда? А вроде как ничего особенного… — говорит с ухмылкой и крутит своей ручищей перед моим носом.

Да я эту ухмылку сейчас сотру…

— Любуйся сколько хочешь, не стесняйся! Я не жадный! — продолжает Макар.

Шутник нашёлся!

Даже не знаю, кто хуже, дядя или племянник.

— Я очень впечатлена, спасибо. Если мне когда-нибудь нужно будет поднять что-то тяжёлое, обязательно к тебе обращусь. А для остального мышцы не нужны, только занимают слишком много места, — ворчу.

Макар хохочет.

— Ага, ага!

Но тут же перестаёт смеяться, когда Тёма неожиданно заявляет:

— А я слышал, о чём ты разговаривал с другом.

Лицо Макара застывает в мгновенной панике.

— С каким другом? У меня нет друзей! — быстро отрицает, словно стремится закрыть тему.

— Ага, ага! — смеётся Тёма. — Ты думал, что я сплю, я на самом деле не спал, а спустился на кухню, чтобы стырить печенье. И тогда я всё слышал. Мила, хочешь, расскажу, что Макар о тебе говорил?

— Нет, спасибо.

Хочу, конечно, но признаваться в этом не собираюсь.

Макар смотрит на меня с облегчением и благодарностью.

Тёма весело хлопает глазами, получая удовольствие от того, что держит нас, взрослых, на своей ладони и играет с нами.

— Правда? Ты даже не хочешь знать, что Макар назвал тебя самой горячей женщиной, которую он когда-либо видел?

Макар багровеет. Нет, не просто багровеет, а настолько смущён, что излучает свет.

Он пытается что-то сказать:

— Я… я… нет…

Я тихо смеюсь про себя, но стараюсь оставаться невозмутимой снаружи.

— Конечно, всё так и есть. Когда Макар приходил ко мне, была ужасная жара, и я была очень горячей.

Тёма хохочет в голос.

— Совсем не поэтому! Дядя запал на тебя! А ещё он жаловался, что встретил единственную приличную женщину за последние годы, а она оказалась беременной. И сказал, что избавится от твоего мужчины и заберёт тебя себе. А ещё…

— Ладно-ладно, хватит! — перебиваю, потому что начинаю волноваться за будущее Тёмы — похоже, вечером ему придётся есть много «очень жидкого» супа с цветной капустой в наказание за то, что он выдал секреты Макара.

В подтверждение этого Макар откидывается на спинку стула и говорит.

— Тёмыч, тебе конец.

— Нет, не конец! — уверенно отвечает тот. — Мне не может быть конец, потому что ты меня любишь. Ты ведь меня любишь?

В его голосе слышится веселье, но в глазах — тревога.

— Конечно, люблю, — вздыхает Макар.

А потом поворачивается ко мне, выглядит так смущённо, словно пятиклассник, который впервые сидит с девочкой, которая ему очень нравится.

Пожимает плечами, признавая, что Тёма не солгал. Выглядит совершенно растерянным. Похоже, он не знает, что делать и что сказать. Не думаю, что этот мужчина часто смущается, поэтому не смеюсь и не шучу.

И… мне неожиданно приятно от того, что я нравлюсь Макару. Вот прямо до мурашек приятно. После холодности бывшего мужа женщина во мне застыла, замёрзла от обиды. А тут получается, что я сразила мужчину с первой встречи. Да ещё какого мужчину! Да ещё и беременная…

— Я извиняюсь за то, что вёл себя грубо и наехал на тебя из-за лестницы, — говорит Макар сбивчиво, с трудом подбирая слова.

Собирается продолжить, но мне не нужны его объяснения и извинения. Я на него не обижаюсь.

— Не надо извиняться. Всё в порядке. Во-первых, ты был прав, мне следовало более ответственно отнестись к проверке дома. Честно говоря, я была так рада переехать за город и так устала от всего, что происходило в последнее время, что слишком многое отложила на потом. А это было неправильно. Спасибо тебе за то, что привёл меня в чувство.

— Чем я могу тебе помочь?

— Спасибо, но у меня уже есть отличный помощник. Тёма собирает мебель в детской, я могу на него положиться. Мне не о чём волноваться.

Тёма гордо расправляет плечи и немного краснеет от такой похвалы.

— Молодец, парень, — с одобрением говорит Макар. — А как насчёт… — Показывает в сторону двора, где недавно произошла сцена с Андреем.

Я вздыхаю, пытаясь ослабить тяжесть в груди.

— Это мой бывший муж, — говорю тихо. — Перед Новым годом он поставил меня в известность, что разводится со мной, потому что нашёл другую семью. Мы разошлись. Но потом оказалось, что новая семья ему не по душе, и он захотел воскресить старую.

Макар хмурится, потом кивает.

— Он не знает о твоей беременности?

— Нет, не знает. Я скажу ему об этом, но только тогда, когда буду чувствовать себя уверенно и безопасно. Мне не нужны скандалы, пока я беременна.

— Теперь он думает, что у тебя ребёнок дяди Макара, поэтому больше не приедет, — говорит Тёма уверенно.

— Очень на это надеюсь.

— Знаете что? Мне кажется, вы ведёте себя нечестно, — внезапно говорит Макар. — Вы исключили меня из вашей компании. Сами собираете мебель, готовите вкуснятину, а меня не приглашаете. Как так?

— Когда ты пойдёшь на работу, я буду с Милой, — говорит Тёма.

— Не с Милой, а с няней.

— Няни мне не нужны, я взрослый. Я буду помогать Миле, когда родится ребёнок.

— Это мы ещё посмотрим, но я пока что не вернулся на работу и хочу развлекаться вместе с вами.

Тёма задумчиво морщит лоб, потом спрашивает меня.

— Макар на тебя запал, и он хочет нам помочь. Можно, он соберёт шкаф?

Что мне остаётся ответить?

Нам пришлось купить новый дом.

Удивительно, как много места занимают дети, особенно если их пятеро. В доме постоянно царит шумная, счастливая, радостная суета. Хотя, конечно, если бы Тёма услышал, что я считаю его в числе детей, он бы рассердился. В свои тринадцать лет он безусловно считает себя взрослым и постоянно всем об этом напоминает.

А ещё он говорит, что если бы не он, то мама с папой, то есть я и Макар, никогда бы не поженились. По его мнению, Макар был упрямым одиночкой, а я — слишком беременной, чтобы мы сами сделали шаг навстречу друг другу. Поэтому не по годам мудрый Тёма столкнул нас лбами и помог понять, что делать дальше.

Не могу сказать, что всё случилось быстро и без проблем. Конечно, нет. Во-первых, я не только не была готова к отношениям, но и вообще не собиралась их заводить. Макар ещё не отошёл от того, как неожиданно и болезненно судьба вручила ему Тёмку, и поэтому тоже не мог думать ни о чём постороннем. Со временем мы притёрлись друг к другу и стали друзьями. Мужчины защищали меня, помогали по дому, брали на себя множество обязанностей, а я всё больше для них готовила. Как оказалось, Макар хоть и старался следовать рецептам, но кулинарного дара у него не обнаружилось. Я же люблю готовить. Создавать всякие вкусности для себя одной неинтересно, поэтому так и сложилось, что есть мы все стали у меня дома.

А потом родилась Машенька.

Когда начались роды, Макар был на работе, а Тёма оставался со мной. Это случилось перед началом учебного года, и я помогала ему наверстать упущенное за прошлый год. Поэтому именно Тёма помог мне, когда начались роды. Он принёс заранее собранную сумку и позвонил соседям, которые согласились присмотреть за ним и Пуфиком.

Я как раз собиралась вызвать такси, чтобы поехать в роддом, но Тёма сказал, что если я уеду без Макара, тот очень обидится. Оказалось, что он уже отправил дяде сообщение.

И действительно, через несколько минут с визгом тормозов к нашему дому подъехала машина Макара. Он отвёз меня в роддом, помог выбраться из машины, а потом задал самый необычный и, наверное, самый трогательный вопрос в моей жизни.

— Мила, даже сейчас… особенно сейчас ты самая горячая женщина из всех, кого я когда-либо видел. И не только горячая, а… моя. Если согласишься, конечно. Можно я пойду с тобой и буду рядом во время рождения нашего ребёнка?

Он выделил слово «нашего», вкладывая в него весь смысл того, что он предлагает. Даже сильная и болезненная схватка не помешала мне выкрикнуть громкое «да» в ответ. Потому что таких людей, как Макар, встретишь редко — тех, для кого семья всегда на первом месте, кто ставит тебя превыше всего, кто бережёт тебя с такой трепетной заботой, будто ты — самое дорогое, что есть у него в жизни. Кто без лишних слов и обещаний делает тебя счастливой. Ради меня Макар пошёл на самую большую жертву — пытается смягчить свой характер. У него получается, почти всегда.

После рождения Машеньки мы с Макаром поженились. Он, конечно же, присутствовал при разговоре с Андреем, когда я познакомила того с дочкой. Этот разговор был далёк от приятного, но в присутствии Макарa Андрею пришлось себя контролировать. Если бы мы были наедине, я уверена, он бы вёл себя совершенно по-другому, возмущался и грубо предъявлял претензии. Но Макар не собирался оставлять меня одну даже на минуту.

Мы с Андреем подписали документы и договорились, что он будет видеться с дочкой. Выглядел Андрей не лучшим образом. Через Наташу я слышала, что ему не удалось отсудить сына у Вики. Мальчик живёт с матерью, а Андрей платит алименты и видится с сыном время от времени.

Наверное, кто-то скажет, что в таком раскладе есть справедливость: ведь он хотел усидеть на двух стульях, а в итоге остался ни с чем. Но мне так не кажется, потому что дело совсем не в Андрее, а в детях. У него двое детей, но он видится с ними лишь время от времени. Ни для одного из них он так и не стал постоянным, ежедневным папой, и от этого очень грустно.

Несмотря на это, Машуля растёт счастливым ребёнком. Она обожает Макара и в свои почти пять лет с гордостью говорит всем, что у неё два папы.

Я искренне надеюсь, что так будет всегда.

А ещё я надеюсь, что моё решение простить родителей за прошлое было правильным. Не думаю, что их поступок когда-нибудь полностью сотрётся из моей памяти, однако дети обожают бабушку с дедушкой, а это главное.

После Маши у нас с Макаром родились близняшки — Аня и Лена, а через пару лет после этого — мальчик Дима.

Счастливы ли мы? Безусловно.

Сожалею ли я о чём-нибудь? Нет, потому что без потерь не было бы и счастья, которое мы получили в результате.

Жизнь никогда не бывает простой. Иногда дорога к счастью оказывается извилистой и трудной, но именно испытания делают результат бесценным. А с правильным человеком все преграды становятся легче, и вместе вы преодолеваете любые трудности.

С Макаром мы прошли через многое, но наша любовь и поддержка друг друга стали тем прочным фундаментом, на котором выросла наша семья. И это счастье, которое не зависит от обстоятельств, а рождается и живёт внутри.