КОММОДОР

ПАТРИК О'БРАЙАН

Погода в проливе Ла-Манш стояла неважная, ночь была пасмурной, с сильным северо-восточным ветром, мчавшим по низкому небу облака, с которых то и дело срывался дождь. Уэсан[1] был где-то далеко по правому борту, а острова Силли[2] по левому, но ни огней, ни звезд не было видно, и за последние четыре дня определить точное местоположение не было никакой возможности.

Два возвращавшихся домой корабля – "Сюрприз" Джека Обри, старый двадцативосьмипушечный фрегат, выведенный из состава флота несколько лет назад, но теперь, в качестве "Нанятого Его Величеством судна "Сюрприз", выполнявший длительную конфиденциальную миссию для правительства, и "Береника", под командованием капитана Хинеджа Дандаса, еще более старый, но несколько менее потрепанный шестидесятичетырехпушечный линейный корабль, сопровождаемый американской шхуной "Рингл", еще известной как "балтиморский клипер", – плыли бок о бок с того момента, как встретились к северо-востоку от мыса Горн. С тех пор они преодолели примерно сто градусов широты, или расстояние в девять тысяч километров по прямой, если только прямые линии вообще имели какое-то значение в плавании, полностью подчиненном воле ветра. Первый из кораблей возвращался из Перу, а второй – из Нового Южного Уэльса.

"Береника" обнаружила "Сюрприз" сильно пострадавшим в бою с тяжелым американским фрегатом, а затем от удара молнии, который разрушил грот-мачту и, что гораздо хуже, лишил его руля. Оба капитана были друзьями детства и вместе служили юнгами, мичманами и лейтенантами – очень старые товарищи по плаваниям и по-настоящему близкие друзья. "Береника" снабдила "Сюрприз" рангоутом, такелажем, припасами и удивительно эффективным временным рулем модели Пакенхэма[3], изготовленным из запасного рангоута. Две команды, несмотря на первоначальную скованность, вызванную несколько необычным статусом "Сюрприза", очень хорошо поладили после двух упорных матчей по крикету на острове Вознесения[4], где был установлен полноценный руль. Поэтому, когда все три судна с обвисшими парусами две недели дрейфовали в полосе штилей возле экватора, где было так жарко, что с рей капала расплавленная смола, состоялось много визитов с корабля на корабль. Несмотря на непозволительно долгую продолжительность этого плавания, оно было в высшей степени приятным, особенно потому, что "Сюрприз" смог устранить создающую неловкость разницу между спасителем и спасенным, предоставив больному и ослабленному экипажу "Береники" помощь своего хирурга, поскольку их собственный погиб вместе со своим единственным помощником, когда их лодка перевернулась в десяти метрах от корабля: ни один из них не умел плавать, и оба вцепились друг в друга с губительной силой. Поэтому команда линейного корабля, сильно пострадавшая от сиднейского сифилиса и цинги мыса Горн, осталась на попечении неграмотного, но бесстрашного санитара. Более того, это были услуги не просто обычного военно-морского хирурга, имеющего лишь сертификат от департамента охраны здоровья флота, а настоящего дипломированного врача в лице Стивена Мэтьюрина, автора образцового труда о болезнях моряков, члена Королевского научного общества с докторскими степенями из Дублина и Парижа, джентльмена, свободно владеющего латынью и греческим (что было немалым утешением для его пациентов), близкого друга капитана Обри и, хотя об этом знали очень немногие, одного из сотрудников Адмиралтейства, а точнее, Министерства иностранных дел, чрезвычайно ценного советника по испанским и испано-американским делам, – короче говоря, агента разведки, хотя и действовавшего на совершенно добровольной основе.

Однако хирург, даже если он дипломированный врач в парике и с тростью с золотым набалдашником, которого приглашали лечить самого принца Уильяма, герцога Кларенса, – это не грот-мачта и тем более не руль. Он может поддерживать дух людей и облегчать их боль, но он не может ни двигать корабль, ни управлять им. Таким образом, у команды "Сюрприза" были все основания испытывать искреннюю благодарность к экипажу "Береники", и, зная разницу между добром и злом в море, они полностью осознавали эти свои моральные обязательства, пока совершали переход поочередно через места с холодным, умеренным и жарким климатом, а затем и воды с влажной и неприятной погодой, так характерной для родной Англии. Но их ни в коем случае нельзя было заставить полюбить саму "Беренику".

Их чувства разделяла и команда "Рингла", и это было ожидаемо, ведь и фрегат, и шхуна были судами c исключительными мореходными качествами, быстроходными, способными плыть очень близко к ветру, – шхуна могла идти удивительно круто к ветру, – и их почти почти не сносило под ветер, в то время как гораздо более крупный и мощный двухдечный корабль при таком ветре превращался в настоящее корыто. Он развивал неплохой ход, когда ветер дул за траверзом, особенно в полный бакштаг, но когда ветер поворачивал с носа, его матросы обменивались тревожными взглядами; и когда, наконец, лисели больше не выдерживали, и корабль приводили круто к ветру, а такелаж дрожал от напряжения, все их усилия не могли ни вести судно круче, чем на шесть румбов к ветру, ни помешать ему самым позорным образом заваливаться под ветер, подобно пьяному крабу.

К величайшему сожалению, линейный корабль вел себя подобным образом вот уже несколько дней, – с тех пор, как первое точное наблюдение подсказало им, что можно приступать к покраске корабля, чернению рей и полировке до блеска всего, до чего можно было дотянуться, так чтобы к тому моменту, когда лот начнет доставать дно, они были полностью готовы в надлежащем виде прийти в родной порт. Но все эти дни дул встречный ветер, и хотя "Сюрприз" и шхуна могли бы хорошо лавировать против ветра, продвижение сдерживал их спутник, ходовые качества которого в этом случае оставляли желать лучшего. И вот теперь была середина этой штормовой ночи, проклятой, мерзкой ночи, когда вид их заново выкрашенных бортов портился под напором брызг, хотя они могли бы уже напиваться на берегу, – или, по крайней мере, это могла бы делать команда "Сюрприза", поскольку они были из Шелмерстона, маленького городка, расположенного гораздо ближе, чем Портсмут, порт назначения "Береники".

Эмоции били через край, особенно на шканцах "Сюрприза", где необычайно сильный, порывистый ветер, дувший против сменяющегося приливно-отливного течения, вымочил всех до нитки; но внизу, в большой каюте, оба капитана сидели спокойно, пока "Береника" шла под марселями и нижними парусами, черпая немало воды и сваливаясь под ветер со своей обычной ужасающей скоростью, в то время как "Сюрприз" держался точно на своем месте за ее кормой, подняв только марсели с двойным рифом и наполовину выпущенный кливер, а "Рингл" нес и того меньше. Оба капитана знали, что все, что мог бы сделать самый умелый моряк, было уже сделано, а долгая служба в море научила их не только принимать неизбежное, но и не переживать по этому поводу. Еще до того, как они вошли в прибрежные воды, Хинедж Дандас предложил "Сюрпризу" проигнорировать военно-морские обычаи и разделиться, чтобы он продвигался вперед так быстро, как пожелает.

– Мы не везем срочных депеш, – нахмурившись, ответил Джек. Ведь судно, перевозившее срочные депеши, могло не соблюдать все обычные правила приличия и вежливости, ведь ему запрещено было задерживаться даже на минуту. На этом вопрос был закрыт. И вот теперь, когда Дандас пообедал на борту фрегата, они сидели в каюте, поставив перед собой графин портвейна с широким дном, и вполуха прислушивались к плеску волн о левый борт, а затем и о правый, когда судно сделало поворот на очередной длинный галс и подвесная лампа качнулась над рундуком, освещая доску для игры в нарды, – набор для использования в море, где шашки, удерживаемые особыми колышками, стояли в невероятно выигрышной для Джека Обри позиции.

– Что ж, она будет вашей, – сказал Дандас, опустошая свой бокал. – Причем со всем ее снаряжением и якорями.

– Ну, это очень любезно с вашей стороны, Хинедж, – ответил Джек. – Сердечно вас благодарю.

– Но должен сказать, Джек: вам чертовски везет. Вы не должны были даже завести все шашки в дом.

– Должен признать, что мне действительно очень повезло, – скромно сказал Джек, а затем, помолчав, рассмеялся и добавил: – Я помню, как вы сказали те же самые слова на старом "Беллерофонте" перед нашей битвой.

– Верно! – воскликнул Дандас. – Я так и сказал! Боже, как давно это было.

– У меня до сих пор есть шрам, – сказал Джек. Он закатал рукав, открыв длинную белую полосу на смуглом предплечье.

– Как приятно бывает вспоминать старые времена, – сказал Дандас, и, попивая портвейн, они пересказали друг другу эту историю, поднимая из глубин памяти мельчайшие подробности. В юности, когда они служили под руководством канонира на семидесятичетырехпушечном "Беллерофонте" в Вест-Индии, они играли в ту же самую игру. Джек, с его чертовским везением, выиграл и в тот раз; Дандас попросил реванш и снова проиграл, причем опять из-за дубля шестерок. Последовал обмен грубостями с использованием таких слов, как "мошенник", "лжец", "содомит", "болван" и "проклятая сухопутная крыса"; и поскольку драки над сундуком – обычный способ разрешения подобных разногласий на многих кораблях, – были строго запрещены на "Беллерофонте", было решено, что, поскольку джентльмены не могут стерпеть в свой адрес таких выражений, им следует драться на дуэли. Во время дневной вахты первый лейтенант, который очень любил белоснежную палубу, обнаружил, что на судне почти закончился самый лучший песок, и он отправил мистера Обри на голубом катере за отличным мелкозернистым песком, которого было полно на острове на слиянии двух течений. Мистер Дандас сопровождал его, неся в свертке из парусины две только что заточенные абордажные сабли, и, когда матросы взялись за лопаты, два юных джентльмена отошли за дюну, развернули сверток, торжественно отсалютовали друг другу и принялись за дело. Полдюжина ударов, скрежет клинков, и когда Джек вскрикнул: "О, Хинедж, что вы наделали?", Дандас на мгновение уставился на льющуюся кровь, разрыдался, сорвал с себя рубашку и перевязал рану, как мог. Когда они пробрались на борт дрейфовавшего в штиле "Беллерофонта", команда которого, к несчастью, бездействовала и пристально наблюдала за происходящим, их объяснения, совершенно разные и в обоих случаях настолько слабые, что в них даже не пытались поверить, были отвергнуты, а капитан жестоко выпорол их по голой заднице.

– Как мы ревели, – сказал Дандас.

– Вы завывали еще пронзительнее меня, – отозвался Джек. – Совсем как гиена.

Киллик, его стюард, давно ушел спать, поэтому Джек сам принес еще портвейна; и после того, как они выпили его, он заметил, что Дандас стал странно молчаливым. На палубе раздались приказы и звуки боцманских дудок, и "Сюрприз" плавно, силами всего одной вахты, сделал поворот и лег на правый галс.

– Джек, – сказал наконец Дандас тоном, который Джек уже слышал раньше. – возможно, сейчас неподходящий момент, когда я потягиваю ваше превосходное вино... Но вы говорили о каких-то прекрасных призах, которые взяли в Тихом океане.

– Все верно. Как вы знаете, от нас требовалось действовать в качестве капера, и, поскольку я не мог ослушаться приказа, мы захватили не только нескольких китобоев, которых продали на побережье, но и одного мерзкого пирата, – большое судно, изрядно набитое добычей с десятка других кораблей, а может, и с двух десятков.

– Ну, скажу вам прямо, Джек. Как вы, наверное, заметили, барометр поднимается, – Джек кивнул, глядя на смущенное лицо своего друга с неподдельным сочувствием. – То есть, скорее всего, погода прояснится, ветер будет западный и даже юго-западный, и завтра или послезавтра мы пройдем вверх по Ла-Маншу, а затем наконец расстанемся. Вы зайдете в Шелмерстон, а я направлюсь прямо в Помпи[5], – Все сказанное, хотя и было в высшей степени верным, требовало дальнейших объяснений, но Дандас, казалось, был не в состоянии продолжать. Он опустил голову, приняв довольно жалкий для столь выдающегося офицера вид.

– У вас что, на борту есть женщина, которую нужно высадить где-нибудь в другом месте? – предположил Джек.

– Не в этот раз, – сказал Дандас. – Нет. Джек, дело в том, что, как только "Береника" поднимет свой сигнал и в городе станет известно, что она на подходе, приставы повылезают из своих нор, и в тот момент, когда я ступлю на берег, меня арестуют и отправят в долговую тюрьму. Как думаете, не могли бы вы мне одолжить тысячу гиней? Я понимаю, что это ужасно большая сумма. Мне стыдно, что приходится вас просить об этом.

– Конечно, могу. Как я уже сказал, я при деньгах, мне бы сейчас и сам Крокус[6] позавидовал. Но будет ли тысячи достаточно? Какой у вас был долг? Было бы глупо в такой ситуации мелочиться...

– О, я уверен, этого было бы вполне достаточно, и я чрезвычайно признателен вам, Джек. Я не смею сейчас просить об этом Мелвилла; все было бы по-другому, если бы он любил меня так же сильно, как любит вас, но в последний раз, когда он выставил меня за дверь, он назвал меня проклятым распутником и подонком и обрек на это гнусное плавание в Новую Голландию на "Беренике", – Старший брат Хинеджа, лорд Мелвилл, возглавлял Адмиралтейство и мог себе такое позволить. – Нет. Решение было вынесено на пятьсот с лишним, – в пользу той же молодой особы, к сожалению, или, скорее, ее печально известного адвоката, – но даже с учетом судебных издержек и процентов, уверен, тысячи хватило бы с лихвой.

Некоторое время они говорили об арестах за долги, приставах, долговых тюрьмах и тому подобном, демонстрируя глубокие и приобретенные горьким опытом знания в этой области, и вскоре Джек согласился, что тысяча поможет его другу продержаться до тех пор, пока он не получит свое давно не выплачивавшееся жалованье и не встретится с управляющим своим шотландским поместьем, ведь с таким медленным, громоздким и невезучим судном, как "Береника", не могло быть и речи о призовых деньгах, особенно в таком бесперспективном плавании.

– Я чувствую себя таким счастливым, Джек, – сказал Дандас. – Чек в банке Хоара – ведь это ваш банк, насколько я помню, – будет подобен щиту самого Аякса, когда я сойду на берег.

– Нет ничего лучше золота, чтобы сразу удовлетворить требования любого стряпчего.

– Вы глаголете истину, любезный Джек. Но даже если бы у вас было золото, – вы же не скажете, что у вас есть золото, английское золото, Джек? – чтобы отсчитать тысячу гиней, потребовались бы часы.

– Господь с вами, Хинедж. Все это утро и большую часть дня Том, Адамс и я считали и взвешивали, как банда ростовщиков, собирая мешки денег, чтобы произвести окончательный расчет команды, когда мы бросим якорь в Шелмерстоне. Доктор тоже помогал, роясь в наших кучах и вытаскивая все древние монеты, – кажется, среди них было несколько с изображением Юлия Цезаря и Навуходоносора, и он прижимал к груди ирландскую монету под названием "инчикинский пистоль"[7], смеясь от удовольствия, – но он сбил нас со счета, и мне пришлось попросить его уйти, очень убедительно попросить. Когда он ушел, мы снова принялись сортировать и считать, сортировать, считать и взвешивать, закончив только перед самым обедом. В тех больших мешках, что стоят слева от рундука у кормового окна, по тысяче гиней в каждом, – это часть доли самого корабля, – в то время как в мешках поменьше – мохуры, дукаты, луидоры, джо и всевозможное иностранное золото на вес по пятьсот гиней в каждом; а в сундуках вдоль борта и внизу, в хлебной кладовой, хранятся мешочки с сотнями серебром, тоже по весу; их так много, что корабль оседает на корму, и я буду рад, когда их уложат получше. Возьмите один мешок с тысячей слева. Я мог бы в мгновение ока отсчитать вам ту же сумму из остального, но серебро было бы слишком тяжелым для вас.

– Да благословит вас Бог, Джек, – сказал Дандас, подбрасывая удобный мешочек в руке. – Даже этот весит килограмм семь, ха-ха-ха!

В этот момент пробило четыре склянки на кладбищенской вахте, и за этим почти сразу послышались приказы и отдаленные голоса на палубе; однако это не были обычные звуки, которые предшествуют повороту, и оба капитана внимательно прислушались, а Хинедж все еще бережно держал мешочек в руке, как рождественский пудинг. Через несколько мгновений в каюту ворвался вымокший однорукий мичман и закричал:

– Прошу прощения, сэр, но мистер Уилкинс просит передать наилучшие пожелания и доложить, что в трех километрах с наветренной стороны находится судно, – кажется, что семидесятичетырехпушечное, во всяком случае, двухдечный корабль, – и ему не совсем понравился их ответ на опознавательный сигнал.

– Благодарю вас, мистер Рид, – ответил Джек. – Я сейчас же поднимусь на палубу.

– И, пожалуйста, будьте так добры, разбудите моих гребцов, – крикнул Дандас, засовывая мешочек за пазуху и застегивая поверх него жилет, и, когда Рид ушел, добавил: – Джек, премного вам благодарен, я должен вернуться на свой корабль. Пробейте боевую тревогу и подойдите на расстояние окрика, – Он был старше в производстве в капитаны. – и хотя у "Береники" некомплект матросов, я полагаю, что вместе мы сможем справиться с любым из семидесятичетырехпушечных кораблей, что бороздят моря.

Пока на холодных и сырых шканцах глаза Джека привыкали к относительной темноте, Дандас неуклюже, на ощупь спустился в раскачивающуюся шлюпку, осторожно придерживая живот. Темнота была относительной, потому что теперь убывающая горбатая луна посылала достаточно света сквозь низкие облака, чтобы он смог разглядеть белое пятно в наветренной стороне, в котором, когда он навел свою подзорную трубу, можно было различить марсели и нижние паруса и двойной ряд освещенных орудийных портов. Но почти все его внимание было приковано к ответу на опознавательный сигнал, который отличал друга от врага. Это была цепочка из трех фонарей, самый верхний из которых постоянно мигал. Их должно было быть четыре.

– Я повторил, что не понял сигнал, сэр, – сказал Рид. – Но они так и оставили свой ответ без изменений.

Джек кивнул.

– Бейте боевую тревогу и прибавьте парусов, чтобы подойти ближе к "Беренике".

– Свистать всех наверх и бить боевую тревогу! – заревел Уилкинс застывшему на мгновение помощнику боцмана. – Эй там, на баке, фока-стаксель и полный кливер!

"Сюрприз" был в полном порядке: он повидал много сражений, и его экипаж постоянно готовили к новым боям. По команде фрегат мог превратиться из корабля с погашенными огнями, где три четверти экипажа спали, в ярко освещенное военное судно с выкаченными из портов орудиями, натянутыми вдоль бортов койками и закрытыми экранами зарядными ящиками, где каждый матрос находился на своем привычном, заранее назначенном месте, со всеми своими товарищами, готовый вступить в бой. Но сделать это в тишине было невозможно, и именно грохот барабана, приглушенный топот четырехсот ног и скрип лафетов вывели Стивена Мэтьюрина из глубокого и безмятежного сна.

Он довольно рано покинул общество Джека и Дандаса, поскольку был чем-то вроде сдерживающего фактора для их воспоминаний; и в любом случае после первого часа очень подробные рассказы о войне на море доводили его чуть ли не до слез. Они произнесли обычный субботний тост за жен и возлюбленных, а Дандас сказал особые комплименты в адрес Софи и Дианы, потребовав, чтобы все осушили полные бокалы до дна. Поэтому Стивен, человек обычно воздержанный и худощавый, весивший всего килограмм шестьдесят, выпил гораздо больше своих обычных двух-трех стаканов и решил удалиться в свою редко используемую каюту внизу, на которую он имел право как судовой врач, а не в более просторное и светлое помещение, которое обычно делил с Джеком, и там, после вечернего обхода, полежать и почитать. Вино, хотя и не опьянило его, но в какой-то степени повлияло на его внимательность, а книга, которую он читал, "О скептицизме" Клуза[8], требовала значительной концентрации, поэтому он отложил ее в конце главы, осознавая, что ничего не понял из последнего абзаца, откинулся в своей качающейся койке и сразу же вернулся к мыслям о жене и дочери – энергичной молодой женщине по имени Диана, черноволосой и голубоглазой, великолепной наезднице, и Бригите, ребенке, о котором он мечтал столько лет, но которого еще не видел. Подобные размышления были для него обычным делом и не требовали никакой концентрации, а скорее наоборот, потому что были лишь чередой образов – иногда смутных, иногда очень четких, – разговоров, реальных или воображаемых, и неопределенного ощущения подлинного счастья. И все же сегодня, впервые за все время этой очень долгой разлуки, – ни много ни мало, а полного кругосветного плавания, с множеством событий в море и на суше, – в них произошло неуловимое изменение, некая смена тональности. Как он узнал, теперь в любой момент они могли войти в прибрежные воды, где лот уже доставал до дна, и уже сам этот факт бросал его в дрожь, превращая то, что так долго было смутным будущим, уже почти в настоящее. Теперь уже некогда было наслаждаться прошлым блаженством, нужно было думать о реальности, с которой он столкнется через несколько дней или даже раньше, если ветер будет попутным.

Конечно, он с нетерпением ждал встречи с Дианой и Бригитой, как и на протяжении всех этих тысяч и тысяч километров, но теперь к этому нетерпению примешивалось дурное предчувствие, в котором он не мог или не хотел себе признаться. Почти все время этого долгого путешествия они не общались; ему было известно, что у него родилась дочь и что Диана купила Бархэм-Даун, большое поместье в отдаленной местности, с отличными конюшнями, хорошими пастбищами и огромными лугами, где арабским скакунам, которых она намеревалась разводить, было где разгуляться. Но, кроме этого, он практически ничего не знал.

Прошли годы, а у лет была дурная слава, и в памяти у него всплыл стих Горация:

Singula de nobis anni praedantur euntes;

eripuere jocos, Venerem, convivia, ludum...

На мгновение он попытался составить сносный английский перевод, но его

"Годы по очереди отнимают у нас радость, веселье и плотскую любовь,

И все одно за другим уходит..."[9]

ему не понравилось, и он оставил попытки.

В любом случае, его положение было еще не таким отчаянным: хотя Венера, возможно, и была уже несколько отдаленной и мерцающей планетой, он по-прежнему любил веселый ужин в кругу друзей и серьезную игру в вист или в пятерки. И все же в какой-то степени он сам изменился, в этом не было никаких сомнений: например, ему все больше и больше казалось, что человечеству следует изучать именно человека, а не жуков или птиц.

Он изменился, конечно, он стал другим, и, вероятно, больше, чем сам думал. Это было неизбежно. А какую Диану он встретит, и как они поладят? Она вышла за него замуж главным образом из симпатии – он ей очень нравился, – и, возможно, в какой-то степени из жалости, ведь он так долго любил ее. А внешность у него была далеко не самая приятная, и с физической точки зрения он никогда не был хорошим любовником, чему к тому же совсем не способствовало его многолетнее пристрастие к опиуму, который он не курил, а пил в виде спиртовой настойки, лауданума, – иногда, в отчаянии из-за неразделенной любви к Диане, доходя до огромных доз. А Диана, напротив, никогда не принимала ни грана, ни капли опиума, и совсем ничего такого, что могло бы ослабить ее природный темперамент.

По мере того, как тянулась ночь, его охватывало нерациональное беспокойство, как это бывает во мраке, когда жизненные силы и мужество, способность рассуждать и здравый смысл покидают человека; временами он утешал себя мыслью, что есть ведь Бригита и что она теперь их свяжет, а иногда ему казалось, что Диана совершенно не подходила на роль матери, и ему хотелось выпить когда-то так любимой настойки, чтобы облегчить душевные муки. Конечно, теперь у него был заменитель в виде листьев растения кока, которые очень ценились в Перу за спокойную эйфорию, вызываемую их жеванием; но у них был большой недостаток – они полностью прогоняли сон, а сон был тем, чего он сейчас хотел больше всего на свете.

Но в какой-то момент он все же, очевидно, заснул, поскольку гулкая дробь барабана боевой тревоги вырвала его из сладостных глубин. Несмотря на долгие годы, проведенные в море, он во многих отношениях оставался совершенно сухопутным жителем, но у него было несколько навыков, выработанных на военно-морской службе. Почти все они были связаны с его работой судового хирурга, и теперь, еще до того, как его разум полностью осознал, что происходит, ноги сами понесли его к лазарету, находившемуся на нижней палубе в носовой части корабля. Поскольку в душном, зловонном треугольном закутке, который он занимал, было холодно и сыро, он лег в одежде, так что ему оставалось только надеть фартук, чтобы быть готовым к работе. В лазарете он застал своего санитара, крупного и очень сильного уроженца Манстера[10] по имени Падин, который говорил почти исключительно по-ирландски, за перетаскиванием двух сундуков под большим фонарем, служивших в качестве операционного стола.

– Да пребудут с тобой Бог и Дева Мария, Падин, – сказал он по-ирландски.

– Да пребудут с вашей честью Бог, Дева Мария и святой Патрик, – ответил Падин. – Будет ли вообще битва?

– Одному Богу известно. Как Уильямс и Эллис?

Это были два пациента на койках у правого борта, с которыми сидел Падин. Они в шутку устроили дуэль на массивных железных ядрах с длинными ручками, которые, раскалив докрасна, матросы опускали в ведра с дегтем или смолой, чтобы расплавить их без риска возгорания.

– Теперь они трезвы, сэр, и раскаиваются в содеянном.

– Я осмотрю их, когда мы все подготовим, – сказал Стивен, начиная раскладывать пилы, скальпели, лигатуры и жгуты. К ним присоединился Фабьен, его ассистент, а за ним две маленькие девочки, Эмили и Сара, которые только что проснулись и были бы сонно-розовыми, если бы их кожа не была очень черной. Давным-давно их нашли на острове в Меланезии, все остальные обитатели которого погибли от оспы, занесенной китобойным судном, и поскольку они были тогда слишком больны и несчастны, чтобы самим позаботиться о себе в этой превратившейся в склеп деревне, Стивен забрал их с собой. Они не присутствовали при самых страшных операциях, которые ему иногда приходилось проводить, но их маленькие, нежные руки были удивительно подходящими для перевязок. Они ухаживали за теми, кто был прооперирован, и за выздоравливающими; они также очень помогали доктору Мэтьюрину в его частых вскрытиях животных, поскольку не проявляли ни малейшей брезгливости. Они совершенно забыли язык родного острова Свитинг, если не считать нескольких считалочек, но прекрасно говорили по-английски, причем на шканцах использовали изящные и правильные фразы, а на нижней палубе употребляли гораздо более приземленные выражения.

Вместе они раскладывали все материалы, которые могли понадобиться во время операции и после нее: корпию, бинты, шины, хирургические инструменты – фиксаторы, скальпели и ретракторы, – и мрачные приспособления вроде кляпов и обтянутых кожей цепей. Когда все это было разложено в должном порядке, чтобы самое необходимое оказалось под рукой хирурга в нужный момент, а на него самого надели фартук, они уселись и внимательно прислушались, пытаясь разобраться в общем беспорядочном шуме воды вдоль борта корабля, бурлящего водоворота с наветренной стороны руля и вибрации натянутого такелажа, которая передавалась на корпус, чтобы услышать хоть что-нибудь, что могло бы подсказать им, что происходит. Но ничего нельзя было понять, и напряженность постепенно начала спадать. Девочки сидели на палубе за пределами круга яркого света от фонаря и молча играли в игру, в которой вытянутая рука изображала лист бумаги, камень или ножницы. Стивен прошел к своим пациентам, осмотрел их и спросил, как у них дела.

– Превосходно, сэр, – ответили они, сердечно поблагодарив его за заботу.

– Что ж, я рад этому, – сказал он. – И все же, хотя это были хорошие, ровные переломы, которые сразу зафиксировали, пройдет много времени, прежде чем вы сможете лазить на мачты или танцевать на лужайке, если мы когда-нибудь милостью Божьей вернемся домой.

– Аминь, аминь, сэр, – ответили они хором.

– Но как вы могли поступить так неосмотрительно и легкомысленно, решив биться этими жуткими орудиями?

– Это была просто игра, сэр, развлечение, мы так иногда делаем. Один бьет, а другой уворачивается, и так по очереди.

– За все время службы в море я никогда не слышал о таких зверских играх.

Пациенты выглядели смущенными, избегая смотреть друг другу в глаза, и вскоре Эллис сказал:

– Все зависит от корабля, сэр. Мы часто так делали на "Агамемноне"; а у моего отца, который был плотником на "Георге", один раз случились серьезные разногласия с матросом, который назвал его...

– Как он его назвал?

– Не смею этого повторять.

– Шепни мне на ухо, – сказал Стивен, наклоняясь.

– Нимфой, – прошептал Эллис.

– О, вот как, презренный пес? И чем все закончилось?

– Ну, сэр, они поссорились, как я уже сказал, и все на баке согласились, что будет правильно биться ядрами, и мой отец так ему треснул, что в тот же вечер ему пришлось отрезать ногу, сильно искалеченную. Но в конце концов, это даже пошло ему на пользу. Так как у него осталась только одна нога, то капитан, почтенный мистер Байрон, который всегда был очень добр к своим людям, сделал ему свидетельство кока, и он служил до тех пор, пока не утонул возле Коромандельского берега[11].

– Сэр, – крикнул Рид, появляясь в дверях с закрытой банкой с кофе в руке. – капитан передает это с наилучшими пожеланиями, чтобы поднять вам настроение. Сражения не будет. Судно, шедшее с наветренной стороны, оказалось тем самым знаменитым линейным кораблем "Громовержец", семьдесят четыре орудия. Когда им не понравился наш вид, они приняли круто к ветру, и при этом некоторые из наиболее блестящих офицеров у них на борту – я имею в виду тех, кто умеет считать больше, чем до трех, – поняли, что у них был поднят неверный сигнал: не хватало одного фонаря.

– Разве их за это не выпорют перед всем флотом?

– Боюсь, нет, сэр. Они говорят, что старше нас по производству, а это так и есть, что сожалеют о любых возможных неудобствах и что капитана Дандаса, капитана Обри и доктора Мэтьюрина приглашают позавтракать на борту. Господи, сэр, не хотел бы я оказаться на месте этого сигнального лейтенанта, не видать ему теперь очередного повышения.

Большинство сообщений, которые описывал Рид, были более или менее вымышленными, и в любом случае они медленно, с большим трудом передавались сквозь густую пелену дождя с помощью различных сочетаний фонарей; но приглашение на завтрак оказалось настоящим, и с первыми лучами солнца его повторили флагами, а потом то же сообщение привез промокший мичман в шлюпке. И вот оба капитана вместе с доктором Мэтьюрином подошли к борту незадолго до восьми склянок утренней вахты – голодные, замерзшие, мокрые и злые.

Пригласившему их капитану, пожилому человеку по фамилии Феллоуз, очередное повышение как раз было бы кстати, поскольку он занимал уже столь высокое место в списке капитанов по производству, что в следующем списке адмиралов, который должен был появиться в газетах, он обязательно должен был стать контр-адмиралом синего вымпела, если только не случится какое-нибудь невероятное несчастье, из-за которого он станет "желтым" адмиралом, то есть при этом не будет назначен ни на какую эскадру и не получит никакой другой руководящей должности. Но теперь такое невероятное несчастье становилось для него вполне вероятным. Несчастный сигнальный лейтенант "Громовержца", теперь запертый в своей каюте, вызвал вполне оправданный гнев двух весьма известных людей: во-первых, сына бывшего и брата нынешнего первого лорда Адмиралтейства, а во-вторых, члена палаты представителей от тори от округа Милпорт. Капитан Обри мог представлять интересы не более чем горстки жителей, арендаторов в поместье своего двоюродного брата (это была семейная вотчина), но его голос в палате представителей имел такое же значение, как и голос депутата от округа. Недоброжелательность любого из этих джентльменов могла привести к ужасному пожелтению потенциального кандидата в адмиралы. И еще был этот доктор Мэтьюрин, о котором с такой странной настойчивостью спрашивал чиновник Адмиралтейства, следовавший на "Громовержце" в Гибралтар... разве не его приглашали лечить принца Уильяма?

Капитан Феллоуз встретил своих гостей с предельной доброжелательностью, с извинениями, объяснениями и накрытым к завтраку столом, на котором были все те деликатесы, которые может предложить корабль, покинувший порт всего несколько дней назад: говяжьи стейки, бараньи отбивные, бекон, яйца во всем их удивительном разнообразии, свежий хлеб, грибы, свиные сосиски, пирог с телятиной и ветчиной, свежее масло, свежее молоко, даже свежие сливки, чай и какао – все, кроме кофе, которого сейчас так не хватало Джеку и Стивену.

Мистер Филипс, одетый в черный костюм чиновник Адмиралтейства, сосед Стивена по столу, сказал:

– Полагаю, вы еще не видели последний выпуск журнала Королевского научного общества ? У меня в каюте есть номер, только что из типографии, и я был бы рад показать его вам, – Стивен ответил, что будет очень рад, и Филипс продолжил: – Могу я угостить вас копченой селедкой, сэр? Она необычайно питательная и сытная.

– Вы очень добры, сэр, – сказал Стивен. – но я воздержусь. От нее еще больше захочется пить, – Тихим, доверительным тоном (на самом деле они знали друг друга достаточно хорошо, чтобы сделать такое замечание) он добавил: – Неужели кофе совсем не будет?

– Надеюсь, что вы ошибаетесь, – ответил Филипс и обратился к проходящему стюарду.

– О, нет, сэр. Нет. На этом корабле подают какао. Хотя здесь приветствуется и чай.

– Кофе расслабляет мышцы, – безапелляционно заявил хирург "Громовержца". – Я всегда рекомендую пациентам какао.

– Кофе? – крикнул капитан Феллоуз. – Джентльмен желает кофе? Физерстонхау, сбегай и посмотри, есть ли что-нибудь в кают-компании или у мичманов.

– Кофе расслабляет мышцы, – повторил хирург, на этот раз уже громче. – Это медицинский факт.

– Возможно, доктор хотел бы немного расслабить свои мышцы, – сказал капитан Дандас. – Я уверен, что ему это не помешает, ведь он всю ночь глаз не сомкнул.

– Мистер Макабер, – обратился капитан Феллоуз через стол к своему первому лейтенанту. – Примите меры, чтобы Физерстонхау был усерднее в своих поисках.

Но никакое усердие не могло найти то, чего на борту не было. Стивен поспешил заметить, что это не имеет значения, не стоило беспокоиться, он выпьет кофе, даст Бог, в другой раз, и что, если его угостят кружечкой легкого пива, оно прекрасно пойдет с этим маринованным лососем. И когда, наконец, с неприятной трапезой было покончено, он отправился в каюту Филипса, чтобы ознакомиться с новым выпуском научного журнала.

– Как поживает сэр Джозеф? – спросил он, когда они остались одни, имея в виду своего близкого друга и вышестоящего начальника, главу военно-морской разведки.

– Физически он здоров, – сказал Филипс, – и, возможно, немного пополнел с тех пор, как вы видели его в последний раз, но он обеспокоен. Я не рискну говорить, по какому поводу: вы знаете, насколько у нас все это, как бы это выразиться, конфиденциально.

– На флоте мы обычно говорим, что переборки тонкие, – заметил Стивен.

– Переборки? Благодарю вас сэр, очень точное сравнение. Но из этого письма, – Он достал его из внутреннего кармана. – вы, без сомнения, все сами узнаете.

– Я вам очень признателен, – сказал Стивен, взглянув на черную печать Адмиралтейства с якорем. – А теперь, пожалуйста, будьте так добры, расскажите мне подробно о событиях, произошедших с февраля прошлого года, когда я получил отчет от испанцев.

Филипс опустил глаза, немного подумал и сказал:

– Боюсь, порадовать вас нечем. В Испании, безусловно, есть некий прогресс, но по остальным фронтам дипломатические неудачи, и везде он продолжает находить ресурсы в виде союзников, солдат, денег, кораблей и запасов, чего мы не можем сделать или делаем с огромным трудом и непосильными затратами. Мы на пределе сил и можем сломаться в любой момент, а он кажется несокрушимым. Дела идут настолько плохо, что, если он нанесет еще один сокрушительный удар, нам, возможно, придется просить мира. Давайте я расскажу о странах Европы по очереди...

Он как раз разбирал успехи агентов Бонапарта в Валахии, когда появился лейтенант с известием, что, как только доктор окажется в катере "Береники", капитаны отправятся обратно: в эту самую минуту они уже прощаются. – И ветер поворачивает, – добавил он. – Вас теперь так мочить не будет.

Поездка назад действительно была посуше, но не для того, кто обычно задерживался на самой нижней ступеньке на борту корабля, держась за ванты и размышляя, пока судно не качнется и волна не окатит его, на этот раз выше пояса. Стивен, как обычно, поднялся на борт "Сюрприза" весь мокрый; и, как обычно, Киллик – исхудавший, постаревший и сверхъестественно сварливый из-за того, что ему приходилось присматривать за капитаном и доктором, которые были ужасно беспечны со своей одеждой и внешним видом, – схватил его и буквально втолкнул в каюту, причитая:

– Ваши лучшие бриджи тоже, ваши единственные приличные бриджи! Снимите, пожалуйста, и подштанники, сэр, мы же не хотим, чтобы у вас началась простуда. Все мокрое, все просто насквозь, а теперь наденьте вот этот халат и вытрите ноги вот этим полотенцем, и я найду вам что-нибудь более-менее теплое. Боже нас помилуй, а где ваш парик?

– У меня за пазухой, Киллик, – примирительным тоном ответил Стивен. – Он защищает мои часы, в свою очередь завернутые в носовой платок.

– Парик у него за пазухой – за пазухой! – бормотал Киллик, собирая одежду доктора. – Скоро меня в сумасшедший дом отправят.

Джек справился с подъемом на борт гораздо быстрее, чем его корабельный хирург, и теперь крикнул из большой каюты:

– Стивен, а вы разве... – но затем, вспомнив, что его друг не любит, когда его спрашивают, не промок ли он, кашлянул и продолжил очень бодрым, неуместно веселым голосом: ...можете припомнить такой отвратительный завтрак, черт их возьми? Пиво и жирные бараньи отбивные на холодной тарелке. На холодной тарелке, будь я проклят! Меня лучше угощали на голландской рыболовной шхуне у острова Тексель. И ни одного письма, черт возьми, ни записки, ни даже счета от портного! Но не будем расстраиваться. Ветер поворачивает. Он уже дует с северо-северо-востока, и если он повернет еще на пару румбов или около того, мы будем в Шелмерстоне к среде, несмотря на "Беренику".

– А вы разве ожидали писем, брат мой?

– Конечно, ожидал. Когда мы заходили на Фаял[12] за водой, мы обменялись номерами с "Лаской", которая как раз огибала мыс, направляясь домой. Они должны были о нас сообщить, и я наделся хоть на какую-нибудь весточку. Но нет, ни слова, хотя Дандас получил целую стопку. Целый мешок, ха-ха-ха! – Боже мой, Стивен, – сказал он, входя, потому что полуобнаженный Мэтьюрин был так же лишен стыда, как и его предок, безгрешный Адам. – Но прошу прощения, я вас прерываю... – он посмотрел на письмо в руке Стивена.

– Совсем нет, любезнейший. Расскажите, почему вы так веселы, несмотря на неудачу с почтой.

Джек сел рядом с ним и, стараясь говорить так тихо, чтобы это ускользнуло от внимательного слуха Киллика, – тщетные надежды, – сказал:

– В письме Хинеджа был такой очаровательный абзац обо мне. Мелвилл пишет, что он был так рад услышать, что "Сюрприз" уже почти в родных водах; что он всегда считал, что это великодушно с моей стороны, – Стивен, именно так он выразился: великодушно, – принять такое нестандартное назначение, несмотря на то, что со мной так подло обошлись; и что теперь у него появилась возможность выразить свою благодарность за мои заслуги, – за мои заслуги, Стивен, слышите? – предложив мне небольшую эскадру, которая скоро отправится крейсеровать у побережья Западной Африки и будет включать несколько быстроходных кораблей для перехвата судов работорговцев – вы бы это одобрили, Стивен, – и, возможно, три фрегата и пару семидесятичетырехпушечных кораблей на случай, как он выразился, каких-нибудь непредвиденных обстоятельств. И я буду коммодором первого ранга, Стивен, с брейд-вымпелом, капитаном в моем подчинении и флаг-лейтенантом, а не как в той тяжелой кампании на Маврикии, когда мне чуть ли не самому пришлось поднимать якорь, как простому матросу. О, ха-ха-ха, Стивен! Я не могу передать, как я счастлив, и я смогу позаботиться о Томе: ему ведь иначе никогда не стать капитаном, это его единственный шанс. И большой спешки нет. Мы пробудем дома месяц, а то и больше, и Софи и Диана успеют от нас устать. Ха, ха, в Шелмерстоне сойдем на берег, запрыгнем в почтовую карету от "Короны" и нагрянем в Эшгроув! Что скажете, не выпить ли нам, наконец, кофе?

– С большим удовольствием, Джек, и позвольте мне в высшей степени порадоваться за ваше великолепное назначение, – сказал доктор, пожимая ему руку. – Но что касается Шелмерстона, послушайте, Джек, – продолжал Стивен, который уже расшифровал дважды закодированное послание сэра Джозефа. – я должен быть в Лондоне как можно быстрее. Мне придется пока подождать с Шелмерстоном и остаться на "Беренике". Она идет напрямую, в то время как вам придется повернуть налево и пройти значительное расстояние, и к тому же, только человек без сердца смог бы сойти на берег после такого долгого отсутствия, поцеловать пару щечек и затем запрыгнуть в карету. А в Плимуте я смогу спокойно это сделать, и там в щечку целовать будет некого.

Джек пристально посмотрел на него и, видя, что спорить бесполезно, крикнул:

– Киллик! Эй, Киллик!

– Ну, что еще? – ответил Киллик, появившийся удивительно быстро.

– Свари-ка нам кофе, слышишь?

– Так точно, сэр, есть подать кофе.

Он уже давно ждал этого приказа: котелок стоял с горячей водой, зерна помолоты, и через несколько минут, сияя, появился элегантный кофейник, наполнив ароматом всю каюту. Из всех многочисленных человеческих достоинств почтенный Киллик обладал только двумя – он умел начищать серебро и готовить кофе; но этими качествами он обладал в такой степени, что тем, кто любил, чтобы посуда была блестящей, а кофе чрезвычайно быстро подавался и был из хорошо обжаренных, свежемолотых зерен и обжигающе горячим, стоило смириться с его бесчисленными недостатками.

Они взяли чашки в большую каюту, там уселись на обитую подушками скамью – на самом деле это был ряд рундуков, которые тянулись по всей длине величественного ряда кормовых окон, – и Джек сказал:

– Я искренне сожалею об этом. Конечно, тогда наше прибытие домой не будет таким приятным, совсем не таким. Но вам, разумеется, виднее. Но когда вы сказали, что вам нужно спешить изо всех сил, вы действительно имели это в виду?

– Да, именно так.

– Тогда почему бы вам не поплыть на "Рингле"? Даже если ветер не повернет еще на румб, шхуна сможет пойти прямо в Помпи и доберется туда, по крайней мере, вдвое быстрее, чем эта бедная старая "Береника", которой уже давно пора на слом, – Затем, заметив удивленный взгляд Стивена, он налил ему еще одну чашку и продолжил: – Я еще вам не говорил, – у меня не было времени ни вчера вечером, ни сегодня утром, когда этот тупой осел, этот баран устроил весь этот переполох, – но я выиграл шхуну у Хинеджа после ужина в нарды: я бросил две шестерки, когда уже был на грани поражения. Он уже завел в дом шесть шашек, но долго не мог снова начать заводить остальные, и я выиграл. Том, Рид и Бонден провезут вас по проливу, – они прекрасно справляются со шхуной, – а я добавлю несколько матросов не из Шелмерстона.

Стивен, как обычно, немного попротестовал, но очень недолго, поскольку он уже давно привык как к щедрости военно-морского флота, так и к его быстроте в принятии решений. Джек выпил еще одну чашку и поспешил на палубу, громко требуя спустить свою гичку.

Оставшись один в каюте, Стивен размышлял над сообщением от сэра Джозефа. Оно требовало от него, не теряя ни минуты, отправиться в Лондон, и даже в более кратких выражениях, чем обычно. Джозеф Блейн ненавидел многословие почти так же сильно, как самого Наполеона Бонапарта, и все же эта крайняя лаконичность озадачивала Стивена, пока, вспомнив о былых временах, он не перевернул лист и там, в левом нижнем углу, не обнаружил едва заметную, написанную карандашом букву "пи", означающую "многие". В данном случае речь шла о комитете, состоящем из ведущих сотрудников разведывательной службы и министерства иностранных дел, который и отправил его в Перу, чтобы предупредить или, скорее, опередить французов в их попытке привлечь на свою сторону лидеров движения за независимость от Испании. Очевидно, они хотели знать, чего он добился, и, по всей вероятности, такая крайняя спешка означала, что им было трудно представить дело в благоприятном или хотя бы приемлемом свете перед своими испанскими союзниками. Он прокручивал в голове длинный ряд запутанных событий, которые нужно будет включить в отчет, пристально глядя на кильватерный след фрегата, который, учитывая все обстоятельства, к тому времени достиг совершенно невероятной длины.

Он все еще размышлял, когда Том Пуллингс, номинальный капитан корабля – номинальный из-за неуклюжей попытки выдать "Сюрприз" за каперское судно под командованием офицера запаса на половинном жалованье, чтобы обмануть испанцев, – вошел и крикнул:

– Вот вы где, доктор. Отличные новости! "Береника" легла в дрейф и нащупала лотом дно примерно полчаса назад, и "Рингл" сейчас подойдет к нам. Киллик, эй, Киллик! Собери сундук доктора как можно скорее.

Не успел он уйти, чтобы заняться своим сундуком, как Джек снова вбежал на борт по кормовому трапу.

– Вот и вы, Стивен! – воскликнул он. – Хинедж остановил свой корабль и смог сделать промер глубины, – белый песок и мелкие ракушки, – и на шхуне все готово. Киллик! Эй, Киллик! Собери сундук доктора...

– Я уже его собрал, разве не видите? – Голос Киллика дрожал от негодования. – Все уложено: ночная рубашка сверху; домашние туфли; обычная клетчатая рубашка и брюки, чтобы добраться до Южного Форленда[13]; белая рубашка и шейный платок для поездки в Лондон и приличные черные бриджи; самый лучший парик лежит в правом ближнем углу, – Он заковылял прочь, и было слышно, как он толкает сундук, говоря своему приятелю: "Давай, Билл, побыстрее".

– Что до моих коллекций, – сказал Стивен, имея в виду многочисленные бочки и ящики в трюме, в которых хранились образцы, собранные на протяжении многих тысяч километров усердным натуралистом, чьи интересы простирались от криптограмм до крупных млекопитающих, насекомых, рептилий и, прежде всего, птиц. – Я полностью на вас полагаюсь. А еще нужно решить, что делать с девочками. У Джемми-птичника ведь есть жена в деревне, не так ли?

– У него есть кто-то вроде жены, или, по крайней мере, была, когда мы отплывали; и я не думаю, что Сара и Эмили поймут, в чем разница. В любом случае, я их пристрою, пока вы вернетесь. Ведь вы же вернетесь, как я полагаю?

– Разумеется, я приеду, как только смогу. Я буду очень расстроен, если моя поганка с озера Титикака будет испорчена.

– Шхуна у борта, сэр, если угодно, – сказал Бонден, рулевой и очень старый друг Джека, которого Стивен когда-то научил читать.

– И, Джек, прошу вас, передайте Диане от меня самый сердечный привет и заверьте ее, что будь моя воля...

– Пойдемте, сэр, прошу вас, – сказал Том Пуллингс. – Шхуна у борта, и нам очень тяжело ее удерживать при этом ужасном волнении.

Они благополучно переправили его, сухого и невредимого, хотя и несколько запыхавшегося от прыжка, который он совершил, вопреки всем советам, в тот момент, когда шхуна поднялась на волне. Он не был на борту "Рингла", когда он был тендером "Береники", потому что, хотя он время от времени и рассматривал его с некоторым интересом, его собственный маленький, выкрашенный в зеленый цвет ялик был гораздо более подходящим для исследования поверхности океана и небольших глубин, до которых он мог дотянуться своей сетью, – в тех случаях, когда корабли попадали в штиль. Теперь он обнаружил, что шхуна двигалась гораздо быстрее "Сюрприза", потому что весила в шесть или семь раз меньше, и он осторожно прошел к главным вантам левого борта, где, казалось, он никому не мешал и где его надежно поддерживала крайняя пара вант. Тем временем матросы на носу свернули кливер, так что шхуна стала уваливаться под ветер, и мгновение спустя подняли фок, а затем и грот; шкоты выбрали, и "Рингл" накренился на подветренный борт, двигаясь все быстрее и быстрее. Стивен вцепился в ванты, испытывая странное волнение; он хотел вытащить носовой платок и помахать друзьям, но, прежде чем он смог дотянуться до него, они промчались мимо "Береники", которая будто бы стояла на месте, хотя она несла довольно много парусов, и ее нос отбрасывал приличную волну.

Хинедж Дандас снял шляпу и крикнул что-то, – без сомнения, доброе и жизнерадостное, – но ветер унес его слова прочь; Стивен помахал ему рукой – опрометчивый поступок, потому что в следующий момент его бросило назад, и он врезался в мощного Баррета Бондена, который сидел у румпеля, ведь у шхуны не было штурвала. Не давая "Ринглу" ни на мгновение отклониться от курса, Бонден поймал доктора левой рукой и передал его Джо Плейсу, который привязал его, оставив достаточную свободу движений, к огболту на одном из бимсов.

Здесь он пришел в себя и довольно скоро устроился с достаточным комфортом, глядя прямо за корму, и, к своему удивлению, увидел, что "Береника" и "Сюрприз" уже довольно далеко. Маленькие люди на носах кораблей уменьшались на глазах, и уже было никого не узнать, если не считать Неуклюжего Дэвиса в его красном жилете. К этому времени "Рингл" уже поставил фор-марсель (в конце концов, это была марсельная шхуна), и шел в очень крутой бейдевинд, поскольку шхуна могла идти круче, чем на пять румбов, к ветру, – тогда как даже такой маневренный корабль, как "Сюрприз", оснащенный прямыми парусами, не мог давать больше шести, в то время как бедная толстая "Береника" едва ли могла справиться с семью, и то ценой сильного сноса под ветер, – так что "Рингл" мчался вперед, вызывая восторг у всех на борту.

Вскоре на обоих кораблях были видны лишь мачты, белевшие на фоне темно-серых облаков, и только на поднимающейся волне можно было еще разглядеть корпуса. Стивен видел, как они легли на другой галс, двигаясь в сторону Уэсана и становясь все меньше, потому что, если ветер не повернет еще больше, им, в отличие от "Рингла", долго придется лавировать. Он наблюдал за ними со смешанными чувствами: "Береника" была хорошим кораблем, на котором он провел много приятных вечеров с Джеком, Дандасом и Кирни, первым лейтенантом, за азартным, но вполне цивилизованным вистом или просто за неспешными разговорами о портах, местных нравах и военно-морских припасах, от Китая до Перу, причем все сказанное основывалось на личном опыте. Но "Сюрприз" был его домом дольше, чем он мог припомнить. Конечно, он проводил время на берегу и на других кораблях; но на этом судне он, вероятно, прожил дольше, чем в каком-либо другом месте, поскольку долгие годы вел бродячую, неустроенную жизнь.

Прошло три дня, прежде чем бриз, наконец, стих, сменившись на западный и даже юго-западный, – благоприятный для тех, кто направлялся вверх по Ла-Маншу, – и в послеполуденную вахту того дня, когда они достигли траверза Шелмерстона, "Сюрприз" и "Береника" наконец расстались, попрощавшись друг с другом с самой искренней доброжелательностью.

"Сюрприз" шел на запад под брамселями, – начищенный, свежевыкрашенный, местами даже сверкающий, – а вся команда, даже вахта на палубе, была в выходной одежде, настолько приличной, насколько позволяло столь долгое отсутствие: ярко-синие куртки с медными пуговицами, белые парусиновые брюки, вышитые рубашки, туфли с бантами, цветные шейные платки. Долгий и скрупулезно точный окончательный раздел призовых денег от каперской части плавания занял все утро и прошел торжественно, как заседание верховного суда, под наблюдением всех старших офицеров, унтер-офицеров и представителей четырех частей корабля. Доля каждого матроса составила 364 фунта, 6 шиллингов и 8 пенсов, и даже девочкам, которым с общего согласия было разрешено разделить между собой половину одной доли, досталось больше песо, чем они могли легко сосчитать, а каждый шел по 4/6 пенсов. Это была серьезная, длительная церемония, но теперь в дело вмешались грог и обед, которые значительно уменьшили скованность, и многие матросы расхаживали по палубе, хлопая себя по карманам, смеясь просто от удовольствия и глядя, как корабль легко плывет, подгоняемый к тому же приливом, к бесконечно знакомому берегу.

Им пришлось сбросить скорость задолго до входа в гавань и подождать на якоре со взятыми на гитовы марселями, пока над отмелью не набралось достаточно воды, чтобы позволить тяжело нагруженному фрегату безопасно проскользнуть в порт, и люди выстроились вдоль борта, глядя в сторону суши. Больше половины из них были из Шелмерстона, и они показывали друг другу, что изменилось, а что осталось таким, каким было всегда.

Некоторые из немногочисленных прихожан англиканской церкви, находившихся на борту, заметили, что флюгеру на их храме, изображающему гигантскую акулу, подновили хвост: старый скрип, возможно, исчез, и они его больше никогда не услышат. Но других успокаивал вид низкой квадратной башни, чья нормандская суровость была смягчена несколькими сотнями лет дождей и юго-западных ветров: даже самый зоркий глаз не мог заметить на ней никаких изменений. Однако большинство жителей городка принадлежали к той или иной из процветавших там нонконформистских сект, из которых самыми богатыми и влиятельными были сетиане. Они испытывали величайшее удовлетворение, глядя на свою часовню на высоком холме, чей белый мрамор, украшенный огромными блестящими медными вставками, теперь отражал солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь просветы в затянутом облаками водянистом небе. Этой часовне явно пошло на пользу предыдущее плавание, в ходе которого капитан Обри захватил, среди прочих призов, корабль, трюм которого был набит большими кожаными бутылями с ртутью, и ей суждено было стать еще роскошнее после этого, гораздо более успешного похода.

Как именно стоило сделать ее еще великолепнее, только предстояло решить, и пока они рассматривали берег, то начали обсуждать шпили. Матрос из книппердоллингов, анабаптист, стоявший примерно в метре от сетиан, – один из немногих, чье не самое лучшее пищеварение делало его раздражительным после еды, – высказал мнение, что от шпилей отдает папизмом. Несмотря на общее веселье на борту, это могло бы привести к разногласиям, если бы Уильям Берроуз, пожилой, пользующийся большим авторитетом баковый матрос, не крикнул голосом, который напомнил всем матросам о том, как следует вести себя в торжественных случаях:

– А вот и парусная мастерская старика Сэндби, такая же чертовски нелепая, как всегда, с этим жутким огромным навесом и без подъемного крана.

Все тут же начали вспоминать дома, магазины и гостиницы, оставшиеся на своих местах; однако постепенно приподнятое настроение сменилось некоторым беспокойством: никто не входил в "Корону" и не выходил из нее, что само по себе было противоестественно; все рыбацкие лодки были вытащены на берег; никто не стоял на пляже и не смотрел в их сторону, хотя любой, у кого была подзорная труба, – а таких в Шелмерстоне было хоть отбавляй, – мог не только узнать фрегат, но и увидеть огромный серебряный подсвечник с позолотой, захваченный на пиратском судне в Великом южном океане и теперь водруженный на верхушку мачты. Что же случилось? Беспокойство среди экипажа распространялось медленно, и многие не хотели даже и думать ни о чем плохом, но когда один тупоголовый матрос по имени Харрис ляпнул, что это напоминает ему остров Свитинг в Тихом океане, где все люди внезапно умерли и в живых остались только Сара и Эмили, остальные набросились на него с неожиданной свирепостью: засунул бы он свой язык в задницу, закрыл бы пасть, или, как говорят моряки, отвалил бы к морскому черту на рога, чтобы они больше не видели его уродливую, покрытую черными оспинами тушу и рожу, похожую на грязную койку.

Когда начали падать первые капли дождя, Джек отдал приказ:

– К кабестану!

Они бросили стоп-анкер, с невероятной силой наваливаясь на рукоятки, и как только он зацепился за дно, прилив повел корабль к берегу. Ветер наполнил фор-марсель, и они плавно прошли над банкой, с запасом в целую сажень. В этот момент очень пожилой мужчина с забинтованным лицом оттолкнулся от берега и погреб к фрегату, с мальчишкой у руля.

– Что это за корабль? – окликнул он высоким, пронзительным, скрипучим старческим голосом, приложив ладонь к уху.

– "Сюрприз", – ответил Джек в полной тишине.

– Откуда вы вышли?

– Из Шелмерстона, а последним портом был Фаял.

– "Сюрприз". Ага, "Сюрприз", понятно, – сказал старик, кивая. – У вас на борту есть молодой парень по имени Джон Сомерс?

Некоторое время стояла тишина, ведь Джон Сомерс утонул у мыса Горн.

– Говори, Сомерс-младший, – тихо сказал Джек.

– Дедушка, – сказал брат Джона. – Это Уильям. Джона призвал к себе Господь. Я его младший брат, дедушка.

– Уильям? Уильям?

– Да.

– Я тебя помню, – сказал старик почти без выражения.

– Как мама? – спросил Уильям.

– Умерла, похоронили год тому или больше.

– Отдать якорь, – скомандовал Джек.

Пока корабль вставал на якорь, а шлюпки спускали за борт, кто-то спросил мальчика, кто он такой.

– Арт Комптон, – сказал он.

– Так ты мой племянник! – воскликнул Питер Уиллис. – Я Элис привез ручного попугая. Как там у вас дела, и куда все подевались?

– Все здоровы, думаю, дядя Питер. Они все ушли в Уорсли, смотреть, как будут вешать Джека Синглтона и его дружков. А меня оставили присматривать за стариком Сомерсом. Ну, мы соломинки тащили.

– Спустить красный катер, – крикнул Джек, а потом по очереди перечислил и остальные шлюпки. Они сошли на берег под усиливающимся моросящим дождем, и Джек направился прямиком в "Корону", ведя за руки девочек. Он стучал до тех пор, пока дряхлый конюх не открыл дверь.

Дождь прекратился задолго до захода солнца, и с возвращением жителей Шелмерстона, включая проституток, с повешения, – семеро мужчин и ребенок на одной виселице, зрелище, привлекшее внимание всего графства, – городок заметно повеселел, несмотря на новости о новых смертях, о некоторых совершенно неожиданных рождениях и откровенно брошенных семьях. В большинстве гостиниц и пивных были слышны скрипки, и люди ходили от дома к дому с удивительно богатыми и разнообразными подарками.

Но к тому времени, когда "Корона" и все остальные заведения на берегу наполнились шумом, светом и гулом веселых голосов, Джек, оставив Сару и Эмили с миссис Джемми, – толстой, страдающей одышкой женщиной, – мчался по хорошим дорогам в направлении Эшгроува со всей скоростью, на какую была способна карета, запряженная четверкой.

Его массивный морской сундук, конечно, был пристегнут сзади, но последний подарок Софи, тончайшие кружева с Мадейры, он держал на коленях, опасаясь помять. Из-за этого он сидел довольно скованно, но, несмотря на это, время от времени засыпал – в последний раз после того, как старший почтальон, свернув с главной дороги, спросил у него точное направление. Джек ответил, заставил его повторить инструкции и через пять минут снова заснул, как это делают все моряки, гадая, спят ли уже все дома.

Полчаса спустя стук копыт изменился, а потом затих, карета остановилась, и Джек пришел в себя, пораженный ярким светом в своем доме, точнее не столько в самом доме, сколько на другой стороне конюшни, куда подъехала карета. Одно время Джек был достаточно богат и занимался разведением и дрессировкой скаковых лошадей, в которых он считал себя таким же знатоком, как и любой другой военный моряк, и этот великолепный двор, вымощенный кирпичом, и красивые здания вокруг были построены в то время. В самой красивой постройке, каретном сарае на два экипажа, горел свет, и в ночи были слышны песни, смех и громкие оживленные разговоры – слишком громкие, чтобы кто-то заметил прибытие кареты.

Джек подобрал кружева, которые все же помял за последние несколько километров, рассчитался с почтальонами, попросил их внести его сундук под навес и вошел внутрь. Чей-то голос крикнул: "Это же капитан", веселый гомон стих, если не считать голоса одной женщины, глухой ко всему, кроме собственной истории:

– А я ему и говорю: "Ты, придурок бестолковый, ты разве никогда не видел, как девушка делает...", – а на заднем плане звучала песня "Где бы по свету я не скитался, Всегда я домой, домой возвращался".

Хоукер, конюх, подошел к нему с нервной улыбкой и сказал:

– Добро пожаловать домой, сэр, и, пожалуйста, простите нам эту вольность. У Абеля Кроули был день рождения, и поскольку все дамы были в отъезде, мы подумали, что вы не будете возражать, – Он указал на Абеля Кроули, которому только что исполнилось семьдесят девять, мертвецки пьяного и потерявшего дар речи, с виду и вправду мертвого; когда-то он был матросом на одном из кораблей молодого лейтенанта Обри, "Аретузе". Почти все присутствующие мужчины в то или иное время были товарищами Джека по кораблю, и большинство из них были так или иначе искалечены. Компанию им составляли, как и следовало ожидать, невысокие толстые девушки или молодые женщины, известные как "портсмутские кобылы": повозка, запряженная мулами, на которой они приехали, стояла в дальнем конце двора.

От острого разочарования Джеку на мгновение захотелось обрушиться на них в праведном гневе, но он только спросил:

– Где миссис Обри?

– Ну, они же в Вулкомбе, сэр, с детьми и всеми слугами, кроме Эллен Пратт. А миссис Уильямс и ее подруга миссис Моррис уехали в Бат.

– Ладно, скажи Эллен, чтобы приготовила мне ужин и постелила постель.

– Сэр, не буду врать, Эллен немного перебрала, но я сейчас же поджарю для вас стейк и валлийского кролика[14], а Дженнингс приготовит вам постель. Только, боюсь, сэр, вам придется пить пиво, потому что миссис Уильямс заперла винный погреб.

Утром Джек сам сварил себе кофе и съел на кухне несколько яиц с поджаренным хлебом. Он был не в настроении осматривать запертый дом, ведь без Софи в этом не было смысла, но быстро прошелся по своему саду, – увы, больше не только своему, ведь тут основательно поработала чья-то чужая лопата, – прежде чем выйти во двор.

– Скажи мне, Хоукер, какие лошади у нас в конюшне? – спросил он.

– Только Эборсон[15], сэр.

– Что еще за Эборсон?

– Вороной мерин, сэр, ростом шестнадцать ладоней, восемь лет, но еще сильный.

– А что он здесь делает?

– Он принадлежит мистеру Бриггсу, сэр, слуге почтенной миссис Моррис. У них дома в Бате нет конюшни, поэтому, когда они там, коня оставляют здесь, а когда они здесь, Бриггс часто ездит в Бат верхом.

– А меня он выдержит?

– О, да, сэр, это сильное, крепкое животное. Но сегодня он немного буйный и может капризничать.

– Не важно. Как у него с подковами?

– Только на той неделе новые набили. Миссис Уильямс очень заботится о коне Бриггса, – сказал конюх со странным ударением. – Как и почтенная миссис Моррис, если уж на то пошло.

– Отлично. Подай его к дверям через пять минут, хорошо? И поищи мне плащ. Я не успею доехать до Дорсета, как пойдет дождь.

Эборсон действительно был мощным животным, но из-за большой головы и маленьких глаз его нельзя было назвать ни умным, ни красивым: он отдернулся от пытавшегося его погладить Джека и боком запрыгал в сторону, так что конюха, державшего его под уздцы, потащило сбоку, а Джеку, который пытался взобраться на него, пришлось пропрыгать половину двора, прежде чем он смог сесть на лошадь. Он не ездил верхом с тех пор, как побывал на Яве, за полмира отсюда; но, оказавшись в седле, где кожа приятно поскрипывала под ним, а ноги прочно стояли в стременах, Джек почувствовал себя как дома; и хотя Эборсон, несомненно, был с придурью, – он позволял себе вскидывать голову, сильно фыркать и, семеня, двигаться нелепыми зигзагами, – сила рук и коленей Джека возымела свое действие, и к тому времени, когда начался дождь или, скорее, морось, они уже довольно быстро продвигались по новым посадкам. Джек был в восторге от прекрасного роста своих деревьев, намного превосходившего его ожидания, и от очень красивой свежей листвы; но это занимало только часть его мыслей, которые устремлялись к Вулкомбу, – семейной вотчине, которую он недавно унаследовал, – и к Софи и детям. Он также продолжал размышлять о восхитительной перспективе иметь под командованием эскадру и перебирал в голове свободные корабли и офицеров Королевского военно-морского флота, постоянно выдумывая новые комбинации и возможности.

– Но я, конечно, оставлю "Рингл" себе в качестве тендера, – заметил он вслух.

Морось усилилась, превратившись в настоящий дождь. Он очнулся от этих очень приятных мыслей – он был человеком, необычайно способным быть счастливым, когда счастье вообще было возможно, а теперь оно нахлынуло на него со всех сторон, – и посоветовал Эборсону взбодриться, потому что такой сильный дождь не мог продолжаться долго. Конь двигался упрямым, унылым шагом, но поводил ушами, как будто бы понимая его, и Джек повернулся, чтобы достать плащ, притороченный к седлу.

В этот момент черный дрозд перелетел дорогу прямо под носом у лошади, громко клокоча. Эборсон сделал резкий прыжок вбок, при этом повернувшись и с легкостью сбросив Джека с седла. Он упал на землю, ударившись головой о камень, отмечавший границу его владений.

– Доброе утро, – поздоровался Стивен. – Мое имя Мэтьюрин, и у меня назначена встреча с сэром Джозефом Блейном.

– Доброе утро, сэр, – ответил швейцар. – Пожалуйста, будьте так добры, присаживайтесь. Джеймс, отведи джентльмена во вторую приемную.

Это было не то знаменитое помещение с видом во двор и, следовательно, сквозь шторы на Уайтхолл[16], в котором поколение за поколением ожидали своего часа морские офицеры, обычно в надежде на повышение по службе или, по крайней мере, назначение на корабль, а гораздо меньшая, значительно более скромная комната, в которой был всего лишь один стул, и Стивен едва успел сесть, как внутренняя дверь открылась. Вошел сэр Джозеф, дородный мужчина с бледным, безволосым и обычно озабоченным, измученным работой лицом. Но сейчас он улыбался и выглядел очень довольным. Он взял Стивена за обе руки и воскликнул:

– О, Стивен, как я рад вас видеть! Как вы поживаете, любезнейший, после всех этих бесчисленных дней и километров?

– Очень хорошо, благодарю вас, дорогой Джозеф, но мне хотелось бы видеть вас не таким бледным, измученным и переутомленным. Вы спите? Хоть иногда едите?

– Со сном, должен признаться, довольно туго, но я довольно хорошо ем. Составите мне сегодня вечером компанию в "Блэкс"? Присоединяйтесь и сами увидите: на ужин я всегда заказываю отварную птицу с устричным соусом и пинтой нашего кларета.

– Я с удовольствием понаблюдаю за вами, – сказал Стивен, – но, что касается меня, я уже заказал палтуса и бутылку "Силлери"[17], – Он порылся в кармане и продолжил: – Прошу вас, примите этот скромный подарок.

Он протянул грязный носовой платок, и, нетерпеливо развернув его, сэр Джозеф воскликнул:

– Eupator ingens![18] Как любезно с вашей стороны, что вы вспомнили обо мне, это действительно прекрасный экземпляр, и такая щедрость: удивляюсь, как вы можете с ним расстаться, – Он положил жука на стол, посмотрел на него и пробормотал: – Итак, наконец-то я стал обладателем самого великолепного жука на свете.

Дверь снова открылась, и человек с суровым, официальным лицом сообщил:

– Джентльмены начинают прибывать, сэр Джозеф.

– Благодарю вас, мистер Хеллер, – сказал сэр Джозеф. – Я присоединюсь к ним, как только пробьют часы, – Дверь закрылась. – Это комитет, конечно же, – сказал он Стивену. Он очень бережно завернул жука в свой носовой платок, вернул платок Стивена и продолжил: – Теперь я должен говорить с вами как представитель государства: первый лорд велел мне передать вам, что для капитана Обри предназначена небольшая эскадра. Он должен поднять брейд-вымпел и курсировать у западного побережья Африки, чтобы защищать наши торговые суда и препятствовать работорговле. Работорговые суда принадлежат разным странам и пользуются самыми разнообразными средствами защиты, и их могут сопровождать военные корабли; поэтому очевидно, что ему нужен не только выдающийся хирург, но также полиглот и человек, обладающий глубокими знаниями в политике; и есть надежда, что эти достоинства могут быть объединены в одном известном нам превосходном человеке. Тем не менее, существует вероятность непредвиденных обстоятельств, и поскольку я знаю, что – без всякого ущерба для нашей дружбы, – есть вопросы, по которым у нас с вами нет полного согласия, я считаю уместным спросить, с вашего позволения, как бы вы отнеслись к тому, если бы французы намеревались еще раз напасть на Ирландию. Поверьте мне, этот вопрос в первую очередь задан для того, чтобы уберечь вас от возможности возникновения неприятного состояния нерешительности и сомнений.

– Нет никакой нерешительности, дорогой друг. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы захватить, утопить, сжечь или уничтожить их. Французы с их нынешней ужасной системой правления были бы совершенно неприемлемы в Ирландии: посмотрите на Швейцарию, посмотрите на итальянские государства... Нет, нет, нет, как вы знаете, я действительно твердо убежден в том, что каждая нация должна управлять собой самостоятельно. Можно заметить, что ирландцы в этом не очень-то преуспели: летописи представляют собой очень печальное чтение, и некий О'Брайен, ни много ни мало, Турло О'Брайен, король Томонда[19], разграбил сам Клонмакнойс[20]. Но ведь суть совсем не в этом: мой дом, может, и не прибран местами, но он мой собственный, и я не позволю чужим людям наводить в нем порядок, а тем более, какому-то уродливому, лживому, нечестивому вору, этому зловещему корсиканцу.

– Спасибо, Стивен, – сказал сэр Джозеф, пожимая ему руку. – Я очень надеялся, что вы скажете именно так. А сейчас нам нужно встретиться с комитетом.

– Уверен, вы же знаете, о чем я вынужден буду им поведать?

– Да, разумеется. Мне очень жаль.

По атмосфере, царившей на заседании комитета, было ясно, что другие его члены также были осведомлены о результатах миссии Стивена: и действительно, в самых общих чертах результат был совершенно очевиден, поскольку Перу все еще оставалось частью испанской империи; но, тем не менее, он дал им краткий отчет, который большинство из них внимательно выслушало, задав несколько уместных вопросов по ходу доклада и гораздо больше после его окончания.

После того, как он ответил на заданные вопросы, мистер Престон из министерства иностранных дел, который все это время делал заметки, сказал:

– Доктор Мэтьюрин, могу я попросить вас выслушать это очень краткое резюме, которое я подготовил для министра, и исправить любые ошибки, которые я, возможно, допустил? – Стивен поклонился, и Престон продолжил: – Доктор Мэтьюрин, выступая перед комитетом, сообщил, что после того, как судно, на котором он путешествовал, – арендованный государством фрегат, находящийся в его собственности и должным образом оформленный как капер, – покинуло Сидней, его командир получил инструкции следовать на Моаху, где две или, возможно, три враждующие группировки находились в состоянии войны. Он должен был заключить союз с наиболее сговорчивыми туземцами, обеспечить их победу и аннексировать остров, прежде чем продолжить свой путь в Южную Америку. Это было сделано, и вскоре после этого было захвачено американское каперское судно...

– Простите, сэр, если я перебиваю вас в этом месте, – сказал Стивен. – Боюсь, я, должно быть, неправильно выразился. Корабль, о котором идет речь, фрегат, на котором я тогда плыл, был "Мускат утешения", а не мой "Сюрприз", с которым мы встретились по предварительной договоренности у пролива Салибабу[21] и на котором отплыли в Перу. "Мускат утешения" был предоставлен нам губернатором Явы взамен фрегата "Диана", на котором покойный мистер Фокс и я имели счастье заключить договор с султаном Пуло Прабанга... – По залу пронесся одобрительный гул, и мистер Престон посмотрел на Стивена с неофициальной и даже ласковой улыбкой. – ...а конфликт на Моаху разгорелся между законной королевой острова и недовольным вождем, которому помогали несколько белых наемников и француз по имени Дютур, богатый мечтатель, который хотел создать демократический рай ценой уничтожения несогласных и который в Америке купил, вооружил и укомплектовал экипажем корабль для достижения этой цели. В данном случае этические и практические соображения счастливым образом совпали: мы победили восставшего вождя и захватили в плен Дютура и его корабль. Но об аннексии острова речь не шла. Королева заключила союз с королем Георгом III, с благодарностью приняв его защиту, и не более того. А что касается американского капера "Франклин", как называл его месье Дютур, то, по-видимому, он на самом деле не имел такого статуса, поскольку Дютур не предъявил каперского патента, так что захват британских китобоев превратил его в пирата; во всяком случае, таково было мнение командира "Сюрприза", который решил отвезти его обратно в Англию, чтобы вопрос мог быть решен надлежащим судом[22].

– Благодарю вас, сэр. Я внесу эти уточнения, – сказал мистер Престон, быстро делая записи. Затем он продолжил свой пересказ, рассказав о встрече Стивена с агентом-резидентом в Лиме; о его весьма успешной беседе с высокопоставленными духовными лицами и военными, – в частности, с генералом Уртадо[23], – которые все были привержены идее независимости, а многие и поддерживали отмену рабства; о побеге пленного Дютура, его контактах с местной французской миссией, которая выполняла аналогичное задание, но гораздо менее успешно, располагая к тому же значительно меньшими финансовыми возможностями; о его разоблачении Стивена как британского агента и шуме о "чужеземном золоте", поднятом противниками независимости, – шуме, который, подхваченный наемной толпой, сделал выполнение точно рассчитанного плана Стивена, основанного на временном отсутствии вице-короля, совершенно невозможным, поскольку генерал Уртадо отказался действовать, а только он мог отдать войскам необходимые приказы.

– Это, должно быть, был тяжелейший удар, – заметил полковник Уоррен, глава армейской разведки.

– Так и было, – ответил Стивен.

– Были ли у Дютура какие-либо основания предполагать, что вы на самом деле являлись британским агентом? – спросил другой член Комитета.

– Не было. Но мне пришлось говорить по-французски, когда я лечил его раненых матросов после того, как они попали в плен, и вскоре, как я почти уверен, он вспомнил, что встречал меня в Париже. Интуиция в сочетании с очень сильной личной неприязнью и желанием причинить вред, несомненно, довершили остальное. Это обвинение прошло бы незамеченным в любой другой ситуации, но как только противники независимости ухватились за него, общественное мнение полностью изменилось.

После некоторого молчания представитель казначейства сказал:

– Считаю своим долгом отметить, что в распоряжение доктора Мэтьюрина были предоставлены очень крупные суммы денег в различных формах, и спросить его, можно ли было сохранить какую-либо часть, например, векселя и облигации, которые еще не были обменяны.

– Не без некоторого самодовольства я могу сообщить вам, – ответил Стивен. – что золото, которое должно было быть распределено между различными полками в среду, если бы во вторник Уртадо не отказался от участия, не считая небольшого количества в несколько сотен фунтов, потраченного на дружеские подношения, остается в руках нашего агента в Лиме; в то время как векселя, облигации и тому подобное теперь находятся на борту маленького судна, которое доставило меня в устье Темзы, под непосредственным наблюдением его капитана, – Некоторые члены комитета не смогли скрыть глубокого удовлетворения, и Стивен понял, что теперь снова стала возможной реализация какого-то другого дорогостоящего плана. Он добавил: – Что касается золота, то наш агент в Перу считает, – и я полностью с ним согласен, каким бы дилетантским ни было мое мнение, – что его было бы гораздо полезнее использовать в королевстве Чили, где у дона Бернадо О'Хиггинса[24] было столько сторонников. Наконец, я могу отметить, что наш агент имеет интересы в области коммерческого судоходства и может взять на себя перевозку этого громоздкого металла.

– Кстати говоря, о громоздком металле, – сказал Блэйн, когда они вместе шли по Уайтхоллу. – вы могли бы оказать мне одну важную услугу, если собираетесь вернуться в Шелмерстон на шхуне, ведь при таком сильном северо-восточном ветре он доставит вас туда быстрее и с гораздо большим комфортом, чем экипаж. К тому же, и пересаживаться не нужно будет.

– Прошу вас, назовите эту услугу.

– Это перевозка статуи, которую я обещал одному другу в Веймуте[25]: невозможная вещь для фургона, но сущий пустяк для корабля.

Стивен, которому крайне не хотелось отказываться от поездки прямо в Бархэм к Диане, остановил проезжавший мимо наемный экипаж и, взявшись за дверную ручку, спросил:

– А сколько она будет весить? Это всего лишь небольшая, совсем маленькая, легкая шхуна.

– Я полагаю, три тонны: небольшой, совсем маленький, легкий порфировый Юпитер.

- Послушайте, мой дорогой сэр, могу я сказать, что, безусловно, буду очень рад, если только капитан Пуллингс не скажет, что она пробьет дно шхуны. Я направляюсь навестить миссис Броуд в районе Савой. Вы же помните миссис Броуд из "Виноградной лозы"?

– Разумеется, передайте ей мои наилучшие пожелания, прошу вас.

– А от "Виноградной лозы" рукой подать до Пула[26].

– Тогда до вечера, – сказал Блейн, поспешно отступая к стене, когда к ним галопом подъехала запряженная четверкой карета, разбрызгивая грязь во все стороны.

Миссис Броуд и Стивен были старыми друзьями. Круглый год, даже находясь в другом полушарии, он снимал комнату на втором этаже; там у него были шкафы для скелетов и всевозможных вещей, которые могли ему понадобиться, когда он был в Лондоне: инструментов, образцов, книг, незаконченной рукописи работы по литотомии, большого количества старинных писем и использованных конвертов с записками на обороте. Хозяйка давно привыкла к его привычкам, а также к привычкам Падина, на берегу бывшего его слугой и носившего бриджи с серебряными пряжками, которыми чрезвычайно гордился. Она знала доктора так давно и в таких трудных обстоятельствах, что ее уже ничто особенно не удивляло: до этого она видела медведей в угольной яме и в прачечной, барсуков, спасавшихся от травли в дальнем отхожем месте, а также несколько действительно странных вскрытий. Поэтому новость о двух маленьких девочках ее особенно не взволновала, несмотря на то, что они были черными, и к тому же католичками. Она всплакнула, услышав, как и почему их увезли с родного острова, но, вытерев слезы, успокоила Стивена, сказав:

– Да благословит вас Господь, доктор, они будут здесь вполне счастливы. В нашем районе все цвета можно увидеть: черный, серый, коричневый и желтый, – все, кроме, пожалуй, ярко-синего. Они смогут бегать по церковному двору или глазеть на кареты, проезжающие по Стрэнду[27]. О, Боже мой, как мне не стыдно! Я так и не спросила о миссис Мэтьюрин. Как поживает ваша жена, сэр? И как мисс Бригита, храни ее Господь?

– Я их еще не видел, миссис Броуд. Мне пришлось приплыть на шхуне прямо сюда из Ла-Манша, в то время как капитан Обри сошел на берег. Но я могу вернуться завтра на шхуне, ветер очень благоприятный, либо возьму экипаж.

– Ну, вы, по крайней мере, поужинаете здесь и переночуете в своей комнате. Мы с Люси ее проветривали с тех пор, как появился Падин и дал нам понять, что вы уже рядом. "Бли... бли... бли...", говорил он в своей обычной манере, бедняга, а Люси, увидев, что я не понимаю, воскликнула: "Он имеет в виду, что доктор уже близко", и мы все рассмеялись. О, Боже, как мы хохотали ! И мы постелили вам простыни с ароматом лаванды.

– Ужинать я не смогу, миссис Броуд, потому что обещал сэру Джозефу Блейну, который передает вам свои наилучшие пожелания, но я с радостью у вас переночую. Лучше дайте мне ключ от главной двери, потому что я могу вернуться поздно. Но мне нужно срочно отправляться в Пул.

Он вошел в "Блэкс" и увидел Блейна, который стоял перед камином в холле, задрав полы сюртука на локти и повернувшись нижней частью спины к огню.

– Капитан Пуллингс говорит, что шхуна вполне справится с тремя тоннами, – сказал Стивен. – но поскольку ему нужно отчаливать с началом отлива, он очень сомневается, что вы успеете вовремя доставить вашу статую на борт.

– О, отличная новость! С этим трудностей не возникнет, поскольку она уже находится в Сомерсет-Хаус[28], и у нас есть баржа, которая доставит ее на шхуну в мгновение ока. Очень быстро доставит. Стивен, вы разве не хотите есть? Этот северо-восточный ветер вызывает у меня такой голод, что я бы разозлился, если бы мне пришлось ждать не вас, а кого-то другого.

– Полностью разделяю ваше мнение. Давайте поднимемся.

Некоторое время они ели с жадностью, не говоря почти ни слова, как старые товарищи по застольям.

– Ну вот, так-то лучше, – сказал сэр Джозеф, кладя на тарелку несколько птичьих костей. – Теперь я уже похож на человека, хотя еще ни в коей мере не наелся. Я точно съем на закуску валлийского кролика, а, может, и закажу печенья с кофе. Как поживает миссис Броуд?

– Прекрасно, благодарю вас, и передает вам самый теплый привет. Она очень добрая женщина, вы же знаете.

– Я в этом уверен.

– Мы привезли двух маленьких девочек, Сару и Эмили, с меланезийского острова, где все туземцы, кроме них, умерли от оспы, занесенной заходившим туда китобойным судном. Их нельзя было оставить там медленно умирать, – они и так были сильно ослаблены, – поэтому я взял их на борт. Но, возможно, было бы милосерднее просто убить их.

– Говорят, что жалость иногда приносит гораздо больший вред, – заметил сэр Джозеф.

– Тогда мне казалось, что выбора нет, но с тех пор я ума не приложу, что с ними делать. Я бы хотел, чтобы они умели делать домашнюю работу, но не как слуги, и чтобы у них было достаточное приданое...

– Приданое. К моей безграничной радости, ваше состояние в целости и сохранности, – со смехом сказал Блейн, поскольку в самом начале этого невероятного плавания разгневанный Стивен прислал ему письмо с доверенностью, прося перевести его состояние из огромного, медлительного, равнодушного, даже небрежного, но платежеспособного лондонского банка, в маленький региональный банк, который через несколько месяцев прекратил выплаты, а вкладчики получили по четыре пенса за фунт. Но это письмо он в расстроенных чувствах не догадался подписать ничем, кроме своего имени. Это упущение сделало доверенность недействительной, но объясняло, во-первых, весьма необычную привычку Блейна и Мэтьюрина называть друг друга Стивеном и Джозефом, а, во-вторых, то, что Стивен по-прежнему оставался состоятельным человеком. – И, насколько я помню, почти все оно было в золоте, – закончил Блейн.

– Верно. И в том же виде все и осталось, по большей части, в тех же окованных железом сундуках моего крестного отца. Я разменял лишь небольшую часть, на текущие расходы. Достаточное приданое, если они решат выйти замуж, а не остаться старыми девами. Выйти замуж, возможно, за какого-нибудь опытного и сообразительного ремесленника, например, за часовщика или за того, кто изготавливает научные инструменты, возможно, за аптекаря, хирурга или за специалиста по подготовке образцов для занятий по анатомии, и, разумеется, католика. Но точно не за моряка, ведь моряк, который годы проводит в плаваниях, подвергает свою жену чрезмерным испытаниям. Если она женщина хоть с каким-нибудь темпераментом, то, конечно, встает вопрос о целомудрии; и в том, и в другом случае также возникает проблема главенства в семье или, возможно, я бы сказал, права принятия решений. Женщина, которая ведет домашнее хозяйство, вероятно, в целом имении, приобретает авторитет и способность принимать решения, от которых она не всегда готова отказаться, да и порой не должна это делать, поскольку мужчины подчас не обладают врожденной финансовой мудростью, а те, кто большую часть времени проводит в море, вероятно, гораздо хуже знакомы с ведением дел на суше, чем любая разумная женщина. И потом, опять же, нужно воспитывать детей... – Стивен продолжал рассуждать, пока не заметил, что внимание сэра Джозефа почти полностью поглощено валлийским кроликом и, скорее всего, какими-то проблемами, которые последовали за ним из Адмиралтейства.

Он замолк, и в наступившей тишине Блейн сказал:

– Вы правы. Мало что можно сказать в пользу брака моряка, или любого другого мужчины, если уж на то пошло. Что касается продолжения рода человеческого, то иногда мне кажется, что мир стал бы намного, намного лучше, если бы человечество совсем вымерло. Наши усилия полностью провалились: все делаем для счастья, и повсюду царит несчастье. Даже несмотря на отварную птицу, пинту кларета и ваше общество, мое настроение едва ли улучшилось, – Он оглядел зал, все еще заполненный членами клуба, некоторые из которых сидели за столиками совсем рядом, и сказал: – Но, конечно, я говорю как холостяк, и до меня вдруг дошло, что вы теперь женатый человек. С моей стороны было бесчеловечно задерживать вас своим порфировым Юпитером. Конечно, вы не высадились в Шелмерстоне и не ездили в Хэмпшир с Джеком Обри, так что, само собой, вы не видели Диану и не имеете никаких известий ни о ней, ни о миссис Оукс?

– Нет, не видел и не имею, – ответил Стивен, слегка озадаченный выражением, с которым говорил Блейн.

– Давайте выпьем кофе в библиотеке?

– С большим удовольствием. Это самая лучшая комната в клубе.

Это было прекрасное, просто великолепное помещение, но три его красивейших люстры освещали только книги, удобные кресла и турецкий ковер: там никогда не бывало посетителей.

– Стивен, – сказал Джозеф, когда официант ушел, оставив им кофейник, поднос с печеньем и графин бренди. – я полагал, что будет неправильно говорить с вами о том, что меня беспокоит, в общественном месте, каким бы уединенным оно ни было. Эти гипотетические чужие уши могут быть не более чем одной из фантазий разума, слишком долго и усердно занимавшегося тем, что за неимением лучшего слова я буду называть разведкой, но они могут существовать, и именно поэтому я так счастлив, что мы с вами здесь, в этой теплой и хорошо изолированной комнате, – Он налил кофе и рассеянно съел полдюжины маленьких меренг. – В ваших личных письмах вы просили меня позаботиться о Клариссе Оукс и рассказывали об исключительно важной информации, которой она обладала, – Кларисса, молодая благородная женщина, доведенная до нищеты, работала в модном борделе на расстоянии ружейного выстрела от клубов на Сент-Джеймс-стрит, где у нее были все возможности узнать множество любопытных фактов. – Я действительно о ней позаботился, обеспечив бедняге Оуксу повышение по службе и корабль, а когда его убили, я отвез ее к Диане. У нее была поистине исключительно ценная информация, и с ее помощью мы быстро вычислили хромого джентльмена с орденом Подвязки, который был связан с этими проклятыми педерастами Рэем и Ледвордом, – Эти "проклятые педерасты" – а Блейн употребил это грубое слово в буквальном смысле, – занимались передачей врагу секретных данных разведки, в частности военно-морской; их выдал один французский агент, и после длительной, упорной борьбы Стивен разрезал их обоих на куски в одной мертвецкой в Ост-Индии. – К несчастью, он оказался наполовину королевской крови – герцог Хабахтсталь. Он вырос, в основном, в Англии, но у него есть небольшое княжество недалеко от Ганновера и гораздо более крупное поместье на Рейне, которые, конечно, сейчас заняты французами и идеально подходят для шантажа. Старый король очень любил его, и если бы он хотел жениться, а это не так, то, возможно, заполучил бы одну из наших принцесс, но даже без этого он почти неприкасаем.

– Если я не ошибаюсь, у него высокое армейское звание – возможно, только почетное, – и значительное влияние.

– Да. Он выступает в качестве советника в нескольких государственных органах, и можно сказать, что через своего помощника, полковника Благдена, он входит в состав некоторых важных комитетов, – Наступила пауза, во время которой они оба потягивали бренди, а затем Блейн продолжил: – Конечно, не было никакой возможности возбудить против него прямое дело без абсолютно неопровержимых улик, подобных тем, что были у нас против Ледворда и Рэя, а их у нас нет. Однако нам удалось оказать на него косвенное давление. Вы не поверите, Стивен, какими поистине византийскими способами Уайтхолл умеет донести угрозу, заставить ее эхом отдаваться от стены к стене, пока она не достигнет слуха того, кому адресована.

– Какого результата вы добились?

– Поначалу превосходного. Поток информации, которая передавалась, как и во времена Ледварда, внезапно прекратился. Но вскоре этот джентльмен осознал свою безнаказанность, и в прошлом месяце мы потеряли большую часть вест-индского конвоя. Более того, он очень старый придворный и опытный министерский служащий, и я полагаю, что он смог отследить источник угрозы или близок к этому. Я боюсь его злобы, направленной на вас и на меня: он был очень привязан к Ледворду и даже, на этот их странный манер, к Рэю. Он очень озлобленный и мстительный человек... Я ни в коем случае не уверен во всем этом, Стивен, но есть одна или две вещи, которые усиливают мое беспокойство, какими бы нелепыми, нелогичными и даже суеверными оно ни казались. Во-первых, и Монтегю, и его кузен Сент-Леджер, похоже, сторонятся меня, как вы, наверное, заметили на заседании комитета, когда я...

Вошел член клуба в ярко-синем сюртуке с блестящими пуговицами; он близоруко посмотрел на них, подошел немного ближе и окликнул:

– Сэр Джозеф, вы случайно не видели Эдварда Кэдогана?

– Нет, не видел, – ответил Блейн.

– Ладно, тогда посмотрю в бильярдной.

Дверь за ним закрылась, и Блейн налил им еще бренди.

– С другой стороны, вы, наверное, помните, что просили меня добиться помилования миссис Оукс и вашего Падина за то, что они вернулись из Ботани-Бей[29] без разрешения. Мне это казалось несложным: Кларисса – вдова морского офицера, убитого в очень достойном бою, и в нужных кругах я мог бы упомянуть о ее неоценимых услугах, оказанных разведке; в то время как ваша репутация в Адмиралтействе и мнение некоторых из ваших наиболее выдающихся пациентов, несомненно, были достаточны для помилования бедняги Падина. Но мои неофициальные обращения не были удовлетворены: странные задержки, намеки на скрытое противодействие. Я не люблю делать прямые запросы, тем более представлять их в письменном виде, пока не буду уверен в положительном ответе. Я решил отказаться от обычных способов и обратиться к герцогу Сассекскому, учитывая, что вы оба являетесь членами Королевского научного общества и членами-основателями совета по борьбе с рабством, но он уехал в Лиссабон, а первые шаги в решении такого рода вопросов должны быть сделаны путем личной беседы.

– Безусловно, – сказал Стивен.

– В любом случае, – продолжал Блейн, немного подумав. – эта вторая проблема носит не более чем теоретический характер. Если эти двое не будут афишировать свое присутствие, вероятность того, что их побеспокоят, крайне мала, и я привожу этот случай только как пример пагубного влияния неприязни со стороны важного человека. Если бы он выказал свою враждебность открыто, – скажем, если бы он воскликнул: "Этот старый дурак Блейн в Адмиралтействе", – слухи бы распространились, я бы, по крайней мере, стал в какой-то степени изгоем, и ни один человек в здравом уме не поспешил бы оказать мне услугу. Это все. Я не собираюсь намекать на какую-либо прямую угрозу, нацеленную не только на меня и, возможно, вас, если эта угроза вообще существует и не является плодом измученного ума и перевозбужденного воображения.

Стивен достал мягкий мешочек, сделанный из кожи ламы.

– Это листья Erythroxylon coca, или кустарника коки, – сказал он. – Я уже давно пользуюсь ими, как и большинство жителей Перу. Если вы скатаете их в небольшой шарик во рту, добавив немного лайма, и положите его за щеку, время от времени осторожно пережевывая, то сначала почувствуете приятное теплое покалывание на языке, внутренней поверхности щек и в области гортани, а затем и в горле. Затем последует все более заметная и очевидная ясность ума, безмятежность и понимание того, что почти все тревоги не имеют большого реального значения, а большинство из них являются результатом нерациональных, тревожных и, как правило, ошибочных представлений, которые накапливаются и усиливаются прямо пропорционально ослаблению ничем не замутненной способности ясно мыслить. Я бы не советовал принимать их сейчас, если вы цените свой ночной сон, так как кока, как правило, не дает заснуть, но все же попробуйте их утром. Это чудодейственное растение.

– Если они способны уменьшить беспокойство хотя бы на полпроцента, пожалуйста, дайте мне попробовать их немедленно, – сказал Блейн. – Голландский герцог – не самая последняя из моих забот, но ситуация в Адриатике и на Мальте, не говоря уже о нынешнем кризисе в Леванте, значительно перевешивает его по значимости.

"Рингл" подошел к Шелмерстону на последних порывах угасающего северо-восточного бриза, пересек отмель и бросил якорь рядом с "Сюрпризом", немногочисленная портовая вахта которого приветствовала шхуну ожидаемыми криками:

– Где они были? Что они делали? Пьянствовали, несомненно. Почтовая карета быстрее бы доехала. Грузовой фургон на полдня бы их обогнал.

Стивен, Том Пуллингс, Сара, Эмили и Падин поспешили на берег, погрузились в два экипажа и отправились прямо в Эшгроув. Но, несмотря на всю их спешку, срочные письма, сигналы и сообщения, передаваемые семафором с крыши Адмиралтейства в Портсмут, опередили их, и, держа в руке третье из них, миссис Уильямс – невысокая, толстая, краснолицая женщина, которая от волнения была еще краснее обычного, – сказала своей дочери Софи Обри:

– "Рингл" миновал Портленд-Билл[30] в половине пятого, так что доктор Мэтьюрин обязательно будет здесь сегодня после обеда. Я считаю своим долгом – и миссис Моррис со мной согласна, – рассказать капитану Обри о постыдном поведении Дианы, чтобы он мог деликатно сообщить об этом своему другу.

– Мама, – твердо ответила Софи. – Я прошу вас этого не делать. Вы знаете, что ему нужен покой, а доктор Говерс сказал...

– Мадам, доктор Говерс, если угодно, – сказал дворецкий.

– Доброе утро, дамы, – поздоровался Говерс. – Если не возражаете, я взгляну на капитана, а потом мы сможем заняться детьми.

– Лучшего прогресса не стоило ожидать, – сказал он, спускаясь по лестнице. – но ему нужен полный покой и темнота в комнате, и, возможно, ему можно почитать вполголоса. Проповеди Блэра[31] или "Ночные размышления" Янга[32] подошли бы очень хорошо. В последнее время он очень много волновался. И он должен принимать по три этих капли в небольшом количестве воды каждый час. Вечером жидкий суп, и, может, немного сыра. Никакой говядины или баранины, разумеется.

Они с Софи поспешили к Шарлотте, Фанни и Джорджу, у которых сразу же после их поспешного приезда из Дорсета поднялась температура, начался сильный кашель, головная боль, беспокойство, жажда и склонность на все жаловаться.

Когда они ушли, миссис Уильямс тихонько вошла в комнату своего зятя, села у его кровати и спросила, как он себя чувствует. Услышав, что у него все в порядке и что он с нетерпением ждет встречи со Стивеном Мэтьюрином, она кашлянула, придвинула свой стул поближе и сказала:

– Капитан, чтобы вы могли постепенно и деликатно сообщить ужасную новость своему бедному другу, я считаю своим долгом сказать вам, что с тех пор, как родился этот умственно отсталый ребенок, Диана налегала на спиртное. Она разъезжала по округе, ужинала с людьми, живущими за тридцать километров отсюда, – иногда с такими скандальными и вульгарными людьми, как Уиллисы, – часто посещала балы и музыкальные вечера в Портсмуте и постоянно охотилась на лис, иногда даже без сопровождения конюха. Она плохая мать для бедной маленькой девочки, и если бы не ее подруга, эта миссис Оукс, ребенок был бы полностью отдан на попечение слуг. И что еще хуже, – добавила она, понизив голос. – что еще хуже, мистер Обри, – и я говорю это о своей собственной племяннице с величайшей неохотой, как вы можете себе представить, – что еще хуже, есть сомнения относительно ее поведения. Я говорю "сомнения", но... Среди прочих часто упоминался полковник Хоскинс, и миссис Хоскинс больше не принимает Диану. Миссис Моррис говорит... но вот и она сама. Заходите, любезная Селина.

– О, капитан Обри, боюсь, у меня для вас плохие новости, – воскликнула Селина Моррис. – но я думаю, вы должны знать. Я думаю, будет правильно сказать вам: ведь так легко пригреть на груди змею. Только что, по сообщению, полученному от нашего человека Фредерика Бриггса, я поймала Киллика, который направлялся по задней дорожке к помещению для прислуги с корзиной бутылок вина. "Где ты взял это вино, Киллик?", спросила я, и в своей грубой, дерзкой манере, даже не прибавив "мэм", он ответил "Мне его капитан дал" и упрямо зашагал дальше. Я крикнула, что должна доложить о нем сию же минуту, и поспешила оказаться здесь до того, как он успеет спрятать корзину или унести ее обратно в погреб. Признаюсь, я даже запыхалась.

– Это было очень любезно с вашей стороны, миссис Моррис, – ответил Джек. – но я действительно дал ему это вино.

– Ах, вот как? Ну, я же хотела, как лучше, и потому бежала со всех ног. Вот мой отец никогда бы... – Но, почувствовав, что мнение ее отца в данном случае не имеет большого значения, хотя он и был пэром, она ушла, недовольно поводя плечами, руками и даже ягодицами.

– Но, как я уже говорила, прежде чем дорогая Селина ворвалась со своим ошибочным, но очень благонамеренным сообщением, самой большой причиной для общего обсуждения и неодобрения была почти открытая – как бы это назвать? – связь Дианы с мистером Уилсоном, который управлял ее конезаводом, – самое неподходящее занятие для женщины, даже замужней, между прочим, – красивым, представительным мужчиной с рыжими бакенбардами, хотя и не идущим ни в какое сравнение с Бриггсом Селины, который жил если не в том же доме, то, по крайней мере, очень близко и в удаленной местности. Когда я видела ее в последний раз, а это было уже некоторое время назад, поскольку я никогда не упускаю случая высказать свое мнение племяннице, на что она обижается, вместо того чтобы выслушать наставления, ведь она всегда была в высшей степени непослушной...

– Но вы же мне сами говорили, что она вам предоставила средства для решения насущных проблем.

– Может, и так. Но эти деньги для нее ничего не значили: не считая огромного выигрыша, доктор М. предоставил ей в полное, бесконтрольное распоряжение слишком, слишком большую сумму, и в любом случае, Селина и я скоро вернем ей эти деньги. Однако, когда мы видели ее в последний раз, миссис Моррис была уверена, что она ждет ребенка, а потом мы узнали, что все лошади отправлены в Лондон, что конюхов уволили и что она уехала одна, без сомнения, со своим красавцем-конезаводчиком. Вам нужно как-то осторожно рассказать об этом вашему бедному другу, а то он с ума сойдет.

– Я, разумеется, ничего подобного не собираюсь делать.

Молчание Джека окончательно убедило миссис Уильямс в том, что он полностью с ней согласен.

– Честное слово, – воскликнула она в негодовании. – тогда я сделаю это сама.

– Если вы осмелитесь заговорить с ним об этом, – сказал Джек тихим голосом, который, тем не менее, был очень убедительным. – то вы, миссис Моррис и ваш слуга Бриггс покинете этот дом в течение часа.

За время его отсутствия миссис Уильямс сильно изменилась, но не настолько, чтобы в любой момент заставить себя отказаться от бесплатного питания и ночлега в просторном доме. Она плотно сжала губы и, бледная от гнева, вышла из комнаты почти с теми же жестами, что и ее подруга.

Джек откинулся на подушки. Он был слишком счастлив, чтобы долго сердиться. Он уже слышал многое из того, что она говорила о Диане: во время путешествия письма Софи, как бы нерегулярно они ни приходили, держали его в курсе общей ситуации. И хотя он знал, что взгляды Дианы на сексуальные отношения были похожи на его собственные, он не верил и десятой части этих сплетен, и особенно в то, что она сбежала с человеком, управлявшим ее конезаводом. И хотя он очень сожалел о неизбежном тяжелом разочаровании Стивена в дочери, которую тот так ждал, он чувствовал, что сам по себе их брак останется нерушимым. До сих пор он всегда сохранялся, несмотря на то, что подвергался чрезвычайным испытаниям.

Счастье и горе одновременно занимали его сознание, и отчасти для того, чтобы избавиться от этого смятения, а также от чувства вины, вызванного радостью в такое время, он решил подумать о перемене в миссис Уильямс. Диана, как и многие ее друзья, всегда была готова использовать свое знание лошадей, чтобы делать ставки. Поэтому, когда она поставила крупную сумму по тридцать пять к одному на коня, выигравшего сент-леджерские скачки два года назад, то выиграла несколько тысяч. Часть ее ставок состояла из небольших сумм, – таких, как полгинеи кухарки, выраставших до двадцати пяти старой леди Вест, чей муж, как и отец Дианы, был кавалерийским офицером, – но в основном ставки по пять гиней сделали более или менее состоятельные вдовы из Бата, любившие азартные игры, – суммы, с которыми крупные, надежные лондонские конторы не стали бы связываться, в то время как местным букмекерам, этому жалкому сброду, доверять было нельзя. Когда она расплатилась со всеми этими счастливыми женщинами, то предложила своей тете, которая в то время была без гроша в кармане и потому такой сговорчивой, взять на себя все это предприятие с целью получения прибыли, то есть стать своего рода букмекерской конторой, – это была родственница, жившая с ней в одном доме, и Диана показала ей, как вести учет. Он не мог вспомнить, в какой момент на сцене появилась достопочтенная миссис Моррис, но она во многом способствовала повышению респектабельности предприятия, а ее слуга, высокий мужчина в черном сюртуке, похожий на священника-диссидента и ожидавший, что другие слуги будут называть его мистером Бриггсом, когда-то работал у владельца скаковой лошади и был очень хорошо знаком с предметом. Беседа двух дам никогда и нигде бы не смогла их зарекомендовать, но в этом мире их принимали, как своих, и их авторитет в сочетании с надежностью, осторожностью и доступностью способствовали процветанию дела. Как миссис Уильямс совмещала это занятие с прежними твердыми моральными принципами, Джек не мог сказать, но эти принципы никогда, даже в дни ее богатства, не мешали ей усердно искать способы вложения денег, которые принесли бы ей очень высокую прибыль, – ее благосостояние погубил адвокат, предложивший ей доходность в тридцать один процент, – поэтому, возможно, все это было частью одной и той же системы взглядов. Во всяком случае, теперь она становилась все богаче и все неприятнее. Джек прокручивал в уме эту ситуацию, пытаясь подобрать подходящий афоризм, когда услышал стук колес на подъездной дорожке, шум открывания и закрывания дверей экипажа, шаги по гравию, еще несколько голосов на повышенных тонах, затем шаги в коридоре, и Стивен открыл дверь комнаты, в которой в кровати лежал Джек.

– Ах, мой бедный Джек, – воскликнул он почти шепотом. – как мне жаль видеть вас в таком состоянии, мой дорогой. У вас болят глаза и уши? Вы можете выносить разговор?

– Конечно, могу, Стивен, – довольно громко ответил Джек. – Сегодня мне гораздо лучше, и я так рад вас видеть. Но что касается моего состояния, то это всего лишь голова, а сердце у меня бьется, как у ягненка. Я получил такое письмо в среду утром, его срочно доставили от командира порта, этого прелестного человека. О, такое письмо... но скажите, как прошла ваша поездка? Все ли хорошо в Лондоне?

– Отлично, благодарю вас. Сэр Джозеф попросил меня перевезти статую для его друга в Веймуте, так что я вернулся с Томом на "Рингле", заехал за Сарой и Эмили в Шелмерстон и потом взял экипаж. Том приехал с нами, ожидая получить приказы. Отсюда слышно, как он орет на веранде. Я собираюсь взять девочек в Бархэм, чтобы они познакомились с Дианой, а потом отвезти их в "Виноградную лозу", к миссис Броуд. Но, Джек, я нахожу, что в вашем доме царит странный беспорядок. Может, мне попросить Тома говорить потише?

– Нет, ну что вы. Прошу прощения за шум, – думаю, что это Софи сверху кричит ему, – но дело в том, что дети заболели, все трое, а поскольку я лежу в постели, в доме полный хаос. Хотите узнать, что было в полученном мной письме?

– Если изволите.

– Итак, под моим началом будет "Беллона", семидесятичетырехпушечный корабль, с брейд-вымпелом и Томом в качестве капитана; "Грозный" – еще один семидесятичетырехпушечный; и три фрегата, один из которых, несомненно, "Пирам"; и, возможно, полдюжины шлюпов для крейсирования у берегов Африки, о котором мне рассказывал Хинедж Дандас. Разве это не поразительно? Скажу вам, я в полном восторге. Я думал, что это были лишь пустые, ничего не значащие обещания, слишком уж сказочно все звучало.

– Сердечно вас поздравляю с назначением, любезный друг, пусть оно принесет удачу.

– Вы ведь отправитесь со мной, Стивен, не так ли? Как вы помните, в основном все это направлено на борьбу с работорговлей; и к двадцать пятому числу следующего месяца все корабли должны быть собраны, укомплектованы людьми и снаряжены.

– Буду счастлив вас сопровождать. Но сейчас, дорогой коммодор, мне нужно осмотреть ваших детей. Я обещал бедной, расстроенной Софи сделать это, пока там будет ваш врач, чтобы мы могли объединить наши усилия. Я также пообещал вас не утомлять. Потом мне надо поспешить в Бархэм: если я не буду там до наступления темноты, Диана подумает, что мы перевернулись и лежим в какой-нибудь отдаленной, неприглядной канаве.

Настроение Джека сразу упало. Помолчав, он сказал:

– Прошло довольно много времени с тех пор, как Софи в последний раз видела ее, – кажется, из-за каких-то разногласий с тетей Дианы. Но, Стивен, не расстраивайтесь, если она куда-то уехала. Никто ведь не знал, когда мы вернемся.

Стивен улыбнулся и сказал:

– Надеюсь, мы с Дианой приедем и посмотрим, как вы встанете на ноги, через несколько дней; но пока я попрошу доктора Говерса прописать вам немного чемерицы, чтобы вы слишком не волновались и обрели целительное спокойствие. Храни вас Бог.

В гостиной он обнаружил Тома Пуллингса, который в полном одиночестве подпрыгивал и делал странные жесты; услышав Стивена, он резко обернулся, и на его лице отразился такая радость, что сам дьявол не смог бы удержаться от улыбки.

– Как вы думаете, могу я сейчас увидеть капитана? – спросил он.

– Можете, но не говорите громко и не слишком беспокойте его.

Пуллингс железной хваткой взял его за локоть и прошептал:

– Он собирается поднять брейд-вымпел на "Беллоне", и он выхлопотал мне звание капитана под его началом. Он сделал меня капитаном! Я сам теперь капитан! Я думал, этого никогда не произойдет.

Стивен пожал ему руку и сказал:

– Я так за вас рад. Такими темпами, Том, я доживу до того, чтобы поздравить вас с получением адмиральского чина.

– Спасибо, спасибо вам, сэр, – крикнул Том ему вслед, торопливо поднимаясь по лестнице. – Я никогда не слышал, чтобы радостные чувства выражались так искренне, с таким изяществом и остроумием.

– Софи, дорогая моя, – сказал Стивен, целуя ее в обе щеки. – вы очень очаровательны, моя милая, но я чувствую некоторое нервное напряжение, даже небольшой жар. Я полагаю, доктор Говерс, что небольшая доза чемерицы пошла бы на пользу как миссис Обри, так и самому коммодору.

– О, коммодору, – пробормотала Софи, сжимая его руку. Они посмотрели на детей, которые на мгновение потеряли дар речи, и Стивен сказал: – Я полностью согласен с коллегой. Это поздняя стадия начала кори: посмотрите, какое опухшее, раздутое лицо у бедной Шарлотты.

– Я не Шарлотта. Я Фанни, и мое лицо никакое не опухшее и раздутое.

– О, Фанни, как тебе не стыдно! – в отчаянии воскликнула ее мать, и слезы хлынули у нее из глаз.

– Такое опухшее, что сыпь уже скоро появится, но мне жаль, что это корь, поскольку я не могу привезти своих девочек навестить больных. Как и у многих других чернокожих, у них нет иммунитета от этой болезни, и они часто умирают. А теперь, дорогая Софи, я должен пойти и забрать их. Прошу вас, не провожайте меня, – и прошептал ей на ухо: – Я так рад за Джека.

На лестнице он пробормотал себе под нос:

– Скоро я увижу личико, которое не будет ни опухшим, ни раздутым, личико девочки, не способной на столь грубый ответ.

В гостиной он не застал никого, кроме миссис Уильямс, все еще пребывавшей в дурном расположении духа.

– А где Сара и Эмили? – спросил он.

– Маленькие негритянки? Я их отправила на кухню, где им самое место, – ответила миссис Уильямс. – Когда я вошла, они не присели и не обращались ко мне "мэм". А когда я сказала: "Разве вы не знаете, что нельзя просто говорить "Добрый день" и все, как будто вы обращаетесь к кошке, и разве вы не знаете, что нужно сделать реверанс перед благородной дамой?", они только переглянулись и покачали головами.

– Вы должны принимать во внимание, мэм, – сказал Стивен. – что они провели долгое время на борту военного корабля, где нет благородных дам, к которым нужно обращаться, и где реверансы, если они и существуют, предназначаются только для офицеров.

Миссис Уильямс фыркнула, а затем сказала:

– Насколько я понимаю, они – ваша собственность, и если это так, то я должна напомнить вам, что в Англии рабство запрещено, так что вы, скорее всего, потеряете заплаченные за них деньги. Колонии – другое дело, но мы всегда должны помнить, что Англия – свободная страна и что, как только рабы ступают на английскую землю, они становятся свободными. Хотя, как иностранец, вы, конечно, не можете понять нашу любовь к свободе. Но, заключая сделку, мы всегда должны учитывать все факторы, иначе можем купить кота в мешке.

Дурной характер и природная сварливость побуждали ее добавить еще пару слов о том, что благотворительность начинается дома, поскольку, судя по их одежде и грубым манерам, они, вероятно, скорее были его фаворитками, чем рабынями, но, несмотря на всю ее сердитость, она не осмелилась продолжать. Посмотрев на нее с секунду своими необычно светлыми глазами, Стивен взял шляпу, поклонился, сказал: "Ваш слуга, мэм" и поспешил на кухню, где обнаружил, что девочки рассказывают двум отставным кокам о всем великолепии зеленого льда, который они видели у мыса Горн.

Остаток пути они молчали, любуясь такой незнакомой для них, но такой красивой сельской местностью Англии, освещенной мягким вечерним солнцем. Молчал и Стивен. Его разум, как и у Джека, был охвачен сильными эмоциями, – напряженным ожиданием и страхом, который он не мог бы описать, – и, как и Джек, он пытался отвлечься, размышляя о миссис Уильямс. Она не только превратилась из сломленной духом бедной родственницы, постоянно осознающей свою зависимость, в прежнюю уверенную в себе женщину, – хотя, конечно, доминировать она не стала, ведь Софи стала намного сильнее, – преисполненную агрессивной веры в свою правоту. Перемены также произошли в ее внешнем облике: появилась определенная, пусть и едва заметная, развязность, непринужденность, с которой она усаживалась в удобное кресло, иногда абсурдно неуместная грубость или, по крайней мере, неучтивые и совершенно неприемлемые выражения, как будто, принимая ставки, она впитывала в себя что-то низкое. "Меня бы не удивило, если бы оказалось, что она стала добавлять в чай джин", сказал он сам себе, "и нюхать табак".

Вскоре начался дождь, пейзаж стал почти не виден, и Эмили заснула на коленях у Падина. Форейтор остановился, чтобы зажечь фонари в карете, попросил прощения и еще раз спросил дорогу, и они медленно поехали дальше – цок, цок, цок. Примерно через пару километров после того, как они обменялись криками с фермерской повозкой, форейтор снова остановился, подошел к двери, попросил прощения и сообщил, что он боится, что они свернули не на ту дорогу. Ему придется повернуть, когда он найдет ворота в ограде, ведущие в поле. Это случилось раз или два, но вскоре после захода солнца они оказались в знакомой холмистой местности в окрестностях Бархэм-Даун.

Экипаж остановился перед большими средними дверями; света внутри не было видно. Девочки проснулись, встревоженные и сбитые с толку; Падин начал доставать багаж; Стивен, с сильно бьющимся сердцем, позвонил в колокольчик и постучал.

Ответа не последовало, но где-то в глубине дома, возможно, на кухне, залаяла собака. Он постучал снова, испытывая странное чувство, потом потянул за проволоку, и стало слышно, как далеко внутри зазвенел колокольчик.

Сквозь щели в двери показался свет, она приоткрылась на цепочке, и голос Клариссы спросил:

– Кто там?

– Стивен Мэтьюрин, моя дорогая. Простите, что мы так поздно.

Цепочка со звоном упала, и дверь широко распахнулась, открыв Клариссу с пистолетом в руке, освещенную стоявшей рядом на столике лампой.

– О, как я рада вас видеть! – воскликнула она, но в ее радости чувствовалось некоторое смущение. Она осторожно опустила обратно курок пистолета, – очевидно, заряженного и готового к использованию, – положила его на стол и протянула ему руку.

– Ну, вот еще, – воскликнул он. – Обнимемся! – и поцеловал ее.

– Вы совсем не изменились – сказала она, улыбаясь, и отступила назад, приглашая его войти.

– Я полагаю, вы здесь одна? – спросил он, не двигаясь с места, но оглядывая длинный темный зал и напряженно прислушиваясь.

– Да... да, – нерешительно ответила она. – Ну, со мной только Бригита.

Он вышел, расплатился с кучером и вернулся с девочками, а за ним последовал Падин с багажом.

– Вот несколько старых друзей, Кларисса, – сказал он, пропуская их вперед. – Сара и Эмили, вы должны поздороваться с миссис Оукс и спросить, как у нее дела.

– Как вы поживаете, мэм? – сказали они хором.

– Очень хорошо, мои милые, – ответила она, поцеловав их. Она пожала руку Падину, и, хотя они не очень ладили друг с другом, когда плыли вместе на "Мускате утешения", теперь путешественников тянуло к хорошо знакомому лицу и голосу в этой совершенно новой и чуждой обстановке. Обстановка была не только необычной, – в ней не было ничего похожего на корабль или порт, заполненный незнакомыми людьми, которые могли бы наброситься на тебя, – но и сам этот дом был совершенно за пределами того, к чему они привыкли. На самом деле это был необычный дом – высокий, мрачный и холодный, одно из немногих больших старых зданий, которые не претерпели изменений за последние два столетия, и в огромной передней потолок терялся где-то под самой крышей, что в такой вечер при свете единственного фонаря создавало по-настоящему мрачное впечатление.

Кларисса медленно, как бы нехотя, провела их по всей длине передней, а затем повернула направо, в устланную коврами комнату со свечами и камином. Там, за столом у огня, маленькая девочка строила карточные домики.

Кларисса пробормотала:

– Не беспокойтесь, если она будет молчать, – и Стивен почувствовал в ее голосе сдерживаемую боль.

Девочку за столом освещал камин и две свечи; она сидела вполоборота к Стивену, и он увидел стройного светловолосого ребенка, необычайно красивого, но какой-то тревожной, изменчивой красотой, напоминающей сказочного эльфа. Движения, которыми она расставляла карты, были идеально точными; на мгновение она взглянула на Стивена и остальных без малейшего интереса, почти не останавливая свою игру, а затем продолжила строить пятый этаж.

– Подойди, моя дорогая, и поприветствуй отца, – сказала Кларисса, нежно взяв ее за руку и подводя к Стивену. Девочка не сопротивлялась, сделала поклон, стоя неестественно прямо, и лишь слегка отодвинулась, когда ее поцеловали в щечку. Затем ее подвели к остальным, их назвали по именам, они тоже поклонились, и Бригита спокойно направилась обратно к своему карточному домику, не замечая их улыбающихся черных лиц, хотя на мгновение она посмотрела прямо в глаза Падину.

– Падин, – сказала Кларисса. – прошу, пройди по этому длинному коридору. Первая дверь справа от тебя, – Она подняла правую руку. – Это кухня, и там ты найдешь миссис Уоррен и Нелли. Отдай им эту записку.

Стивен сел в кресло с подлокотниками, подальше от света, и наблюдал за дочерью. Кларисса расспрашивала Сару и Эмили об их путешествии, об Эшгроуве и об их одежде. Они все сидели на диване, и девочки довольно охотно болтали, когда их застенчивость прошла; но их взгляды были прикованы к хрупкой, полностью ушедшей в себя фигурке у камина.

Миссис Уоррен и Нелли появились не сразу, так как им нужно было достать чистые фартуки и чепчики, чтобы показаться на глаза доктору: в конце концов, он был хозяином дома. Следом за ними, подволакивая лапы, вошла старая кухонная собачка с белой мордой, и первое облегчение совершенно невероятной боли Стивена – невероятной в том смысле, что он никогда не испытывал ничего подобного, – наступило, когда собака обнюхала ногу Бригиты сзади, и девочка, не прекращая аккуратных движений левой рукой, протянула к ней другую руку, чтобы почесать ей лоб, а на ее серьезном личике мелькнуло что-то вроде удовольствия. Но больше ничего не нарушало ее бесстрастного спокойствия. Она совершенно равнодушно наблюдала, как упал ее высокий карточный домик, пошатнувшийся от сквозняка; она съела свой хлеб с молоком вместе с Эмили и Сарой, не обращая никакого внимания на их присутствие; и когда Стивен благословил ее на ночь, она отправилась спать без возражений и жалоб. Со все нарастающей болью он заметил, что, когда их глаза встречались, ее взгляд скользил по нему, не останавливаясь, как если бы он был мраморным бюстом или каким-то существом, не имеющим никакого значения, поскольку оно принадлежало к другому виду.

– Она вообще может говорить? – спросил он, когда они с Клариссой сидели за ужином, угощаясь холодным цыпленком, ветчиной, сыром и яблочным пирогом: прислугу давно отправили спать.

– Я не уверена, – сказала Кларисса. – Иногда я слышу, как она бормочет что-то про себя, но она всегда замолкает, когда я вхожу.

– Что она понимает?

– Почти все, я думаю. И если только это не плохой день, она очень хорошая и послушная.

– Вы бы назвали ее ласковой?

– Думаю, да. По крайней мере, это возможно; хотя ее очень сложно понять.

Стивен некоторое время жадно ел и, отрезав себе еще кусочек сыра, сказал:

– Вы расскажете мне о Диане? Я имею в виду то, что вы сочтете нужным рассказать, – Кларисса с сомнением посмотрела на него. – Я не имею в виду любовников или что-то такое, чего нельзя рассказать о подруге. Вы ведь подружились, я надеюсь?

– Да. Она была очень добра, когда Оукс был в море, и стала еще добрее, когда он погиб; хотя к тому времени уже было совершенно ясно, что Бригита не похожа на обычных детей, и это ее чрезвычайно расстраивало, так что она слишком много пила, после чего могла наговорить глупостей и вести себя неразумно. Но она была очень добра. Она научила меня ездить верхом. О, это так здорово! Очень добра, а я, знаете ли, не такая уж неблагодарная, – сказала Кларисса, положив руку на плечо Стивена. – Но между нами была некая напряженность. Думаю, она была убеждена в том, что я являюсь или когда-то была вашей любовницей. Когда я уверила ее в своем полном безразличии к подобным вопросам, она только вежливо улыбнулась, повторив крылатую фразу "Без мужчин трудно засыпать", и я не могла убедить ее теми же откровениями, которые вы так любезно выслушали на том далеком острове, когда мы были на борту "Муската утешения", этого прекрасного корабля. Могу сказать, что я никогда не делилась этими тайнами ни с кем, кроме вас, и никогда не буду этого делать; как вы и сэр Джозеф советовали, для всего мира я гувернантка, которой не понравилась ее работа в Новом Южном Уэльсе и которая сбежала с моряком.

– Когда, как вы думаете, она стала несчастна?

– О, очень рано, задолго до того, как я с ней познакомилась. Думаю, она ужасно по вам скучала. И, судя по тому, что я слышала, роды были очень тяжелые: бесконечные схватки и глупая повитуха. Ребенка отдали кормилице, разумеется. Когда ее вернули, девочка выглядела очаровательно, и она подумала, что непременно ее полюбит. Но уже тогда в ней было это полное равнодушие. Этот ребенок не хотел ни любить, ни быть любимым. Диана никогда не сталкивалась ни с чем подобным и была совершенно сбита с толку. Ее сердце было разбито. Когда я приехала, думаю, это принесло ей некоторое облегчение, но этого было недостаточно, она становилась все более и более несчастной, и часто с ней было трудно. Я считаю, что ее тетя Уильямс была очень жестока. Время шло, а в Бригите не было улучшений. Скорее, наоборот: безразличие переросло в холодную неприязнь, даже в явное отвращение.

– Она получала мои письма?

– Пока я была здесь, их не было, – конечно, кроме тех, что мы с Оуксом привезли. Письма бы очень ее поддержали. Она начала терять надежду: ведь так много кораблей погибает в море. И, очевидно, она боялась вашего возвращения. Вскоре она возненавидела этот дом: вы бы не хотели, чтобы она его покупала; и действительно, он холодный, пустой и неудобный. До самого последнего момента она любила лошадей, но потом вдруг сказала мне, что отказывается от конезавода, хотя он был довольно успешным, и на следующей неделе их всех отправили в Таттерсоллс с мистером Уилсоном, управляющим, всех, кроме жеребца и двух кобыл, которых отправили на север, – я забыла название места. Возле Донкастера. Все конюхи, кроме старого Смита, который должен был присматривать за моим маленьким арабским жеребцом, пони и двуколкой, были уволены, хотя я знаю, что она писала своим друзьям, чтобы они нашли для них новые места. И она умоляла меня остаться здесь с Бригитой, пока она не сможет все устроить. Она оставила мне денег и сказала, что напишет. Я получила от нее одно письмо, из Хэрроугейта[33], и больше ничего.

– Она никогда не любила писать письма.

– Нет. Но она написала одно письмо, которое я должна была передать вам, если фрегат доставит вас домой. Хотите его сейчас забрать?

– Будьте так любезны.

Когда она вышла, он скатал большой шарик из листьев коки, но прежде чем она снова открыла дверь, он бросил его в огонь.

– Простите, что так долго, – сказала она. – Прошу, откройте его сразу, если хотите. Я принесу портвейна, если смогу найти.

"Стивен", прочитал он, "я знаю, ты ненавидишь женщин, лишенных мужества, но у меня больше нет сил это выносить. Если ты вернешься, если ты когда-нибудь вернешься, прошу, не презирай меня".

Кларисса вернулась с графином. Некоторое время они оба молчали; было слышно, как по карнизам стекает дождь. Наконец, Стивен налил им вина и, вернувшись в реальный мир, сказал:

– Кларисса, я бесконечно благодарен вам за то, что вы остались и присмотрели за моей дочерью. Завтра я должен ехать в Лондон с Сарой и Эмили, но, если позволите, я оставлю Падина здесь, с вами. Теперь, когда дом пуст, вам не стоит находиться в нем с одним пожилым конюхом. Я обещал вернуться в Эшгроув за неделю до отплытия эскадры, и к тому времени, я надеюсь, мы сможем придумать что-нибудь получше.

Он продолжил, наугад перебирая места и говоря, что всегда ведь есть Бат и побережье Сассекса, а в Госпорте[34] приятное морское общество, ибо такое уединенное место, как Бархэм-Даун, со временем могло бы подействовать угнетающе даже на человека с ангельским характером. Кларисса согласилась, что сам по себе дом был холодным, темным и печальным, но местность вокруг была просто отличной для конных прогулок: она очень привязалась к верховой езде.

– Конечно, хорошая лошадь – прекрасный, понимающий товарищ, – сказал Стивен с легкой улыбкой. – Но теперь, моя дорогая, когда мы выпьем этот портвейн, – а это очень приличное вино, – я хотел бы удалиться ко сну, если можно. Где мне лечь? – Задав этот вопрос, он почти сразу же понял, что тот был, или мог быть, двусмысленным, и его вдруг охватили вздорные мысли

Кларисса помолчала с серьезным видом, а потом сказала:

– Я тут подумала: в пятницу мы с Нелли убирали комнату Дианы. Там мышь свила себе гнездышко между столбиком кровати и занавеской – мягкий круглый шарик с пятью розовыми существами внутри. Она, конечно, убежала, но мы оставили гнездо в коробке, а когда она вернулась, я закрыла крышку и отнесла их в сенной сарай. Я не сразу смогла вспомнить, застилали ли мы снова постель, но теперь я совершенно в этом уверена. Там новые простыни и чистые занавески.

----------

– Папа ! – крикнула Фанни на бегу, когда до каретного сарая оставалось еще метров двести. – папа, ваша форма пришла!

– Фэн ! – закричала Шарлотта, более толстая из близнецов, отставшая на несколько шагов. – не надо так орать. А то мисс О'Хара тебя услышит. Подожди меня! Пожалуйста, подожди ! – Однако ее сестра понеслась дальше, а Шарлотта, остановившись, приложила правую руку к уху, как ее старый друг Амос Дрей, окликающий фор-марс во время сильного ветра, и изо всех сил закричала: – Папа! Эй, папа! Ваша адмиральская форма пришла! – Затем, охрипнув от напряжения, она добавила чуть громче обычного: – О, Джордж, как тебе не стыдно, – потому что в этот момент с дальнего конца на конюшенный двор вбежал ее младший брат. Лучше рассчитав время и дистанцию, он пересек огород, прорвался сквозь кусты крыжовника, не обращая внимания на колючки, и спрыгнул со стены на заднюю дорожку, а затем на полной скорости вбежал в каретный сарай, где выдохнул:

– Папа! Ох, сэр. Ваша форма уже готова. Дженнингс ее привез в собственной тележке.

– Спасибо, Джордж, – сказал его отец. – Дженнингс всегда пунктуален. Люблю людей, которые не опаздывают. Подержи, пожалуйста, этот ремень, – Он пробыл дома достаточно долго, чтобы дети успели к нему привыкнуть, и вот теперь дочери ворвались к нему без малейших церемоний, с жаром повторяя новость, как будто множество подробностей – кто первым увидел тележку и с какого расстояния, какого цвета были лошадь и свертки, сколько их было и какой формы, – сделают ее снова актуальной. – Да, мои дорогие, – сказал Джек, улыбаясь им. Они были милыми девчонками-сорванцами, в возрасте между детством и юностью, почти хорошенькими, а иногда грациозными, как молодые лошадки. – Джордж уже мне сказал. Застегни-ка пряжку, вот здесь.

Он был совершенно невозмутим, и Шарлотта с некоторым негодованием воскликнула:

– Ну, разве вы не собираетесь пойти и примерить ее? Мама сказала, что вы точно сразу захотите ее надеть.

– Незачем. На последней примерке все было в порядке, за исключением нескольких пуговиц, которые нужно было перешить, и эполетов. Но я, может быть, подойду, когда мы с Джорджем закончим с этой подпругой.

– Тогда можно мы откроем коробку с эполетами? Мы никогда не видели вблизи адмиральских эполет, но мисс О'Хара сказала, что мы не должны прикасаться к ним ни под каким предлогом без разрешения, а мама пошла за бабушкой и миссис Моррис.

– О, папа, может, вы подниметесь и наденете только повседневный сюртук?

– Пожалуйста, сэр, – воскликнул Джордж. – можно мне еще раз посмотреть наградную саблю? Вы же будете надевать наградную саблю с полной парадной формой? Это так здорово.

Джек взбежал по лестнице на чердак за шилом и мотком шорной бечевки.

– Ну, чертов Джордж, – пробормотала Фанни, глядя на его раны, нанесенные крыжовником. – весь в крови, тебе достанется, если мисс О'Хара тебя увидит. Стой спокойно, и я вытру тебя платком.

Шарлотта, обращаясь к чердаку, крикнула:

– Мама будет очень разочарована, если вы не подниметесь, сэр.

К тому времени, когда Софи вернулась с матерью и миссис Моррис, Джек был в синем зале, из которого можно было выйти в гардеробную, и там Киллик с фанатичным ликованием, не дожидаясь ничьего разрешения, разложил содержимое всех свертков, привезенных портным. Хотя сам по себе он был настолько грязен, неряшлив и лишен стеснения, насколько это вообще возможно на флоте, ему нравились церемонии (перед торжественным обедом он мог сидеть и полировать серебро до трех часов ночи), а еще больше – красивая форма. В его первой страсти Джек мог доставлять ему большое удовольствие, потому что у него было довольно много серебряной посуды, а обеденный сервиз, дар вест-индских купцов, был поистине великолепен; но до сих пор он почти всегда разочаровывал его во втором увлечении, когда чинил и перешивал старые сюртуки и бриджи, занашивая их до крайней степени (ведь на протяжении большей части службы Киллика мистер Обри был крайне беден и часто по уши в долгах.)

Но теперь все изменилось: повсюду тончайшее сукно; ослепительное изобилие золотых галунов; белые лацканы; новые сверкающие пуговицы с короной над якорем; традиционные треуголки; несколько великолепных парадных клинков и простая тяжелая абордажная сабля; две орденских ленты; звезда на роскошном эполете, украшенном золотым шитьем; белые жилеты и бриджи из кашемира; белые шелковые чулки; черные туфли с серебряными пряжками.

Миновав простую стадию примерки "повседневной" формы, – тем не менее, тоже роскошной, – Джек вышел из гардеробной во всем великолепии флагманского мундира: волосы напудрены, на кружевном воротнике поблескивает медаль за битву на Ниле, а шляпа украшена брошью с алмазами, подаренной ему турецким султаном, которая могла дрожать и искриться благодаря маленькому заводному механизму.

– Узрите королеву мая[35], – сказал он.

– О, как красиво! – воскликнули дамы, и даже миссис Уильямс и ее подруга, которые сидели, поджав губы и не одобряя таких расходов, были впечатлены и присоединились к общему восторгу, повторяя "Великолепно, просто чудесно".

– Ура-ура-ура! – закричал Джордж. – Как чудесно быть адмиралом!

– Как бы я хотела, чтобы Хелен Нидэм это увидела, – сказала Шарлотта. – Это положило бы конец ее болтовне о генерале и его плюмаже.

– Фэн, – сказала Софи, поправляя шейный платок мужа и разглаживая золотую бахрому на его эполетах. – сбегай и спроси мисс О'Хара, не хочет ли она прийти.

Пробили часы в коридоре, их бой повторили несколько других в разных частях дома, и последним из них был медленный низкий перезвон, донесшийся с конюшни.

– Боже милостивый! – воскликнул Джек, срывая сюртук и спеша в гардеробную. – Капитан Херви сейчас приедет.

– О, не бросай его на пол, – крикнула Софи. – И, пожалуйста, пожалуйста, снимай чулки осторожнее. Киллик, проследи, чтобы он брал чулки за ленту, когда будет их снимать.

Когда мужчины ушли, с грохотом спускаясь по лестнице, причем Джек уже был одет как простой деревенский джентльмен, а не как морской павлин, а Киллик, как обычно, выглядел как тощий, сварливый и безработный крысолов, дамы перешли в будуар Софи. Миссис Уильямс и ее подруга уселись вдвоем на изящном диванчике из атласного дерева с переплетенными сердечками на спинке, а Софи – в низком удобном кресле с подлокотниками, рядом с которым стояла корзинка с чулками для штопки.

Она позвонила, чтобы подали чай, но еще до того, как его принесли, ее мать и миссис Моррис снова смотрели на нее с обычным неодобрением.

– Что это мы слышим, что эти чрезвычайно дорогие предметы одежды являются неотъемлемой частью адмиральской формы? Не может же мистер Обри быть настолько легкомысленным и неосмотрительным, чтобы присвоить себе звание, превосходящее его собственное, – ни много ни мало, адмиральский чин? – При упоминании о высоких званиях на лице миссис Уильямс всегда появлялось благочестивое, уважительное выражение; и прежде чем оно совсем исчезло, она прервала ответ Софи словами: – Я помню, как давным-давно он называл себя капитаном, хотя на самом деле был всего лишь командиром судна.

– Мама, – сказала Софи более твердым, чем обычно, голосом. – я думаю, ты ошибаешься: на флоте мы всегда называем командира судна капитаном из вежливости, в то время как коммодор первого ранга, то есть коммодор, у которого в подчинении капитан, офицер в звании капитана, в данном случае, мистер Пуллингс...

– Да, да, честный Том Пуллингс, – сказала миссис Уильямс со снисходительной улыбкой.

– ...обязан носить форму контр-адмирала не только из вежливости, но и по уставу Адмиралтейства. Вот так, – добавила она вполголоса, но чтобы было слышно, когда внесли чайный поднос.

Даже в Эшгроуве, доме, в котором были крепкие традиции расторопности и порядка, чаепитие сопровождалось изрядной суматохой; но, наконец, пожилые женщины угомонились, поглощенные размешиванием сахара, и Софи уже собиралась сделать какое-то замечание, когда миссис Уильямс, обладающая даром предвидения, иногда свойственным матерям, прервала ее словами:

– А что это за разговоры о том, что в деревне наводят справки о Бархэм-Дауне?

– Я ничего об этом не знаю, мама.

– Бриггс слышал, что в пивной один человек расспрашивал о Бархэм-Дауне и тех, кто там живет, – человек, похожий на клерка адвоката. И поскольку Бриггс сам собирался туда отправиться по каким-то делам, связанным с крысиным ядом, он спросил хозяина, в чем было дело, и оказалось, что большинство этих вопросов касались миссис Оукс, а не Дианы. Речь шла не о сборе улик для дела о прелюбодеянии или развода с Дианой в качестве виновной стороны, как я сразу подумала, а о чем-то, связанном с миссис Оукс, – о долгах, я уверена. Но также вероятно, что у мистера Уилсона, управлявшего конезаводом, где-то была жена...

Софи воспитывалась в такой строгости, что у нее не было четкого представления о том, как вообще делаются дети и как они рождаются, пока она не узнала об этом на личном, ошеломляющем опыте. Поэтому одной из перемен в матери, которая удивляла ее больше всего, был этот сильный, почти навязчивый, а иногда и совершенно особый интерес – неодобрительный, конечно, – к тому, кто с кем лег или хотел лечь в постель. Этот интерес полностью разделяла миссис Моррис, так что они вдвоем часами могли обсуждать детали любого нового судебного процесса по прелюбодеянию. Она как раз думала об этом, когда услышала, как ее мать сказала:

– ...поэтому, конечно, я взяла двуколку и поехала с Бриггсом, который правил весь путь по этой крутой каменистой дороге до Бархэма. Она пыталась мне отказать, но я настояла на своем: сказала, что хочу увидеть ребенка, в конце концов, собственную внучатую племянницу, мою плоть и кровь. Поэтому она меня впустила. Мне показалось, что для вдовы простого лейтенанта она была одета слишком дорого, да и чепчик у нее был вызывающий: по-моему, у нее есть некоторые претензии на шикарный внешний вид. Ну, так вот, скажу я вам, хорошенько я ее расспросила: какая была ее девичья фамилия? У кого она работала в Новом Южном Уэльсе? Учила ли она игре на арфе? Игра на арфе – это же так благородно. Когда именно состоялась эта странная – я не сказала "предполагаемая", – свадьба? Она была уклончива и давала короткие, неудовлетворительные ответы, и когда я сказала ей об этом, заметив, что ожидала большей открытости, она просто выставила меня за дверь. Но я не позволю, чтобы меня так унижала девчонка с доходом не более пятидесяти фунтов в год, а то меньше, и я сказала, что вернусь. В отсутствие Дианы я имею право следить за воспитанием и благополучием этого ребенка. И если окажется, что она неблагонадежна, я ее удалю из этого дома. Я поговорю со своим поверенным, и я скажу, что...

– Ты забываешь, мама, – сказала Софи, когда этот поток слов иссяк. – ты забываешь, что доктор Мэтьюрин является законным опекуном своей дочери.

– Доктор Мэтьюрин, доктор Мэтьюрин – ох, ох, – сегодня здесь, а завтра там; его не было по меньшей мере шесть недель. Он не может следить за благополучием своего ребенка, – сказала миссис Уильямс. – Я устрою так, чтобы меня назначили опекуншей.

– Мы ожидаем его завтра днем, – сказала Софи. – Его комната готова, и он останется здесь, а не в Бархэме, чтобы быть поближе к эскадре в эти последние важные дни.

Стивен ехал в сторону Эшгроува, мрачный после долгой и безуспешной поездки на cевер и рассерженный после остановки в Бархэме, где он услышал о варварском поведении миссис Уильямс. Но все же в его душе светил яркий луч надежды. В Бархэме, в маленькой квадратной комнате наверху, выходившей окнами на теперь уже почти пустые конюшни, Диана хранила многие из его бумаг и образцов; это была небольшая, сухая комната, где для них были хорошие условия. По другую сторону коридора, в комнате, иногда называемой детской, хранилось множество неиспользованных кукол, лошадка-качалка, обручи, большие цветные мячи и тому подобное; и пока он сидел, перебирая эти бумаги и листки гербария, собранного в Ост-Индии и отправленного домой из Сиднея, он услышал голос Падина, доносившийся из комнаты напротив.

Когда Падин говорил по-ирландски, он заикался гораздо меньше – почти совсем не заикался, если не нервничал, – и теперь говорил настолько бегло, насколько это было возможно:

– Вот так-то лучше, благослови Господь удачный бросок, чуть выше, о, проклятый вор, он пропустил, а вот и четыре, а теперь давай пять, славный святой Кевин, у меня самого пятерка...

Само по себе это было вполне обычным делом. Будучи один, Падин часто разговаривал сам с собой, когда бросал кости или бабки или починял сеть. Стивен не столько прислушивался к его голосу, сколько осознавал присутствие этого привычного, приятного звука, но внезапно он замер, вздрогнув и выронив лист бумаги. Он был готов поклясться, что услышал слабый детский голосок, крикнувший "Двенадцать!" или что-то очень похожее. "Двенадцать", конечно же, по-ирландски. С величайшей осторожностью он встал и приоткрыл дверь, подперев ее с обеих сторон книгами.

– Ну, как тебе не стыдно, Бригги, милая, – сказал Падин. – Нужно говорить "do dhéag". Послушай еще раз, хорошо? A haon, a do, a tri a ceathir, a cuig, a sé, a seacht, a hocht, a naoi, a deich, a haon déag, a do dhéag[36] – звучит как "йиа, йиа". Ну, давай, a haon, a do...

Тоненький голосок пропел "‘A haon, a do..." и так до "a do dheag", которое она произнесла с манстерской интонацией Падина.

– Вот золотой ягненочек, да благословят тебя Бог, Мария и Патрик, – сказал Падин, целуя ее. – А теперь давай ты бросишь обруч на четверку, и будет двенадцать, так и будет, потому что восемь плюс четыре – двенадцать во веки веков.

Звонок к обеду ударил по напряженному слуху Стивена с самой шокирующей неожиданностью, так что он чуть не подпрыгнул. Этот звук странным образом привел его в полное замешательство, и он не успел полностью прийти в себя, как коридор снаружи заскрипел под шагами Падина: он был крупным мужчиной, таким же высоким, хотя, возможно, и не таким широкоплечим, как Джек Обри; было ясно, что он несет ребенка, и они разговаривали, шепча что-то друг другу на ухо.

Обед прошел в молчании, и через некоторое время Кларисса сказала:

– Мне не следовало рассказывать вам о миссис Уильямс: у вас пропал аппетит. Но она ворвалась в комнату Бригиты, крича, что хорошая встряска излечит от такого рода болезни, и ее вопли испугали ребенка.

– Конечно, меня очень разозлило поведение этой наглой, своенравной, неуправляемой мегеры, но вы были совершенно правы, поставив меня в известность. Если бы вы этого не сделали, она, возможно, повторила бы вторжение, со всеми вытекающими последствиями; а теперь я могу с ней разобраться, – Он некоторое время помешивал вилкой вино, потом опомнился, внимательно посмотрел на вилку, вытер ее о салфетку и аккуратно положил на стол, а затем сказал: – Нет. Аппетит у меня пропал не от гнева, а от радости. Я слышал, как Бригита говорила, четко и ясно, разговаривая с Падином.

– О, как я рада. Но... – она помедлила. – Был ли в ее словах смысл?

– Несомненно.

– Я тоже слышала, как они разговаривают. И Нелли тоже. Но только когда они бывали совсем одни, – вы же знаете, они все время проводили вместе, – в сенном сарае или с курами и черной свиньей. Мы думали, что это всего лишь бессмыслица, вроде того языка, который придумывают дети.

– Они говорят на чистом ирландском.

– Ах, как я рада! – повторила Кларисса.

– Послушайте, – сказал Стивен. – я думаю, что в данный момент баланс чрезвычайно хрупок, и я не осмеливаюсь что-либо предпринимать, боюсь все испортить. Я должен поразмыслить и проконсультироваться с коллегами, которые знают гораздо больше меня: в Портсмуте есть доктор Уиллис, а еще есть известный доктор Лиенс в Барселоне. А пока, умоляю вас, не обращайте на это никакого внимания, совсем никакого. Мы должны дать цветку раскрыться, – Через некоторое время он продолжил: – Я так рад, что вы рассказали мне о той женщине. В данный момент ее невежество и грубость могут все разрушить, испортить, осквернить... Я избавлюсь от нее.

– Как же вы это сделаете? – помолчав, спросила Кларисса.

– Я пока обдумываю, каким образом поступить, – сказал Стивен, но едва сдерживаемая ярость на его бледном лице полностью исчезла, когда появились Нелли с пудингом и Падин с Бригитой. Она сидела на своем стуле с высокой подушкой и, когда Стивен положил ей кусочек крыжовенного десерта, повернула лицо к нему. Ему показалось, что он ясно увидел симпатию в ее взгляде, но не осмелился заговорить. Только когда трапеза подходила к концу, он сказал по-ирландски:

– Падин, приведи маленькую кобылу через двенадцать минут, – и эти слова заставили маленькую белокурую головку, обычно неподвижную, погруженную в свой внутренний мир, быстро повернуться.

Маленькая кобыла несла доктора широким легким шагом по пустынной дороге среди холмов, затем некоторое время по шоссе, а потом по дорожке, ведущей через посадки Джека Обри к холму, на котором он построил свою обсерваторию, поскольку капитан Обри был не только офицером, профессионально занимавшимся навигацией, но и незаурядным астрономом и, хотя по его честному, открытому лицу этого никогда бы не заподозрили, математиком. Конечно, его математический талант начал развиваться довольно поздно, но он был достаточно известен, чтобы его статьи о колебаниях земной оси и спутниках Юпитера были опубликованы в "Записках" Королевского научного общества и переведены в нескольких научных журналах на континенте.

Джек только что закрыл дверь обсерватории и стоял на ступеньках, созерцая Ла-Манш, когда из-за последнего поворота показался Стивен.

– О, Стивен, – крикнул он громко, хотя доктор был не так и далеко. – Вы уже вернулись? Клянусь честью, вы просто молодец! В назначенный день и почти что в назначенный час. Спорю, что вам не терпелось увидеть эскадру, – действительно, потрясающее зрелище! Хотя она и не такая, как я вам поначалу обещал, но так всегда бывает с эскадрами. Я восхищался ее видом последние полчаса, с тех пор как появился "Пирам", – И действительно, отверстие вращающегося медного купола было направлено прямо вниз, на Портсмут, Спитхед[37] и Сент-Хеленс[38]. – Хотите взглянуть? Это не составит ни малейшего труда... – Он взглянул на лошадь Стивена, помолчал и совсем другим тоном продолжил: – Но, Господи, я болтаю только о своих собственных делах. Простите меня, Стивен. Как ваши дела? Надеюсь, ваша поездка была...

– Хорошо, благодарю вас, Джек, и я рад видеть, что с вашей головой все в порядке, хотя вы выглядите очень измотанным. Но моя поездка прошла не так, как хотелось бы. Я надеялся найти Диану, но не нашел ее... Однако я обнаружил некоторых из ее лошадей, вот одна из них.

– Я узнал ее, – сказал Джек, поглаживая кобылу. – И я тоже надеялся, что...

– Нет. Она продала двух кобыл и жеребца человеку, который разводит скаковых лошадей недалеко от Донкастера. Он очень любезно разрешил мне взять Лаллу, но почти ничего не мог сказать о передвижениях Дианы, кроме Рипона и Тирска[39], где у нее были друзья; она упоминала и об Ольстере[40], где живет Фрэнсис, – Он соскочил с седла, и они медленно направились к конюшням. – Но это не имеет большого значения. Вы помните Пратта, охотника на воров?

– Боже правый, еще бы не помнить! – воскликнул Джек. Действительно, на то были причины. Когда-то он был обвинен в махинациях на фондовой бирже, и Пратт, который, будучи сыном тюремщика, провел большую часть своего детства среди воров и приобрел обширные знания о преступном мире, а потом служил у сыщиков с Боу-стрит, прежде чем начать самостоятельную деятельность, действовал от имени Джека и его адвокатов и мастерски нашел важного свидетеля, – мастерски, но безрезультатно, поскольку лицо свидетеля, от которого зависело подтверждение его личности, было, можно сказать, стерто[41].

– Что ж, я нанял Пратта и его коллег, чтобы они нашли ее, и почти не сомневаюсь в их конечном успехе. Я не собираюсь преследовать ее, вы же понимаете, брат мой. Она страдает из-за двух разных недоразумений, оба из которых я хочу устранить, а это можно сделать, только поговорив с ней лично.

– Разумеется. Ну, конечно, – сказал Джек, чтобы заполнить наступившую паузу, а кобыла, повернув голову, посмотрела на них своими блестящими арабскими глазами, слегка подув на них при этом.

– Вы, само собой, знаете о Бригите. Ее называют умственно отсталой, что совершенно не так: у нее особая форма развития, более медленная, чем у большинства детей, но Диана этого не знает. Она считает ребенка неполноценным, чего не может вынести... – Джек тоже испытывал ужас перед чем-либо, похожим на безумие, и не находил слов. – ...и, считая, что ее вынужденное присутствие не только бесполезно, но и определенно вредно, она ушла. Она считает, что я буду винить ее за это: это первое недоразумение. Во-вторых, как я уже сказал, она верит в эту умственную отсталость ребенка, и я хочу сказать ей, что она ошибается. Дети такого типа встречаются реже, чем настоящие умственно отсталые, которых, я бы сказал, можно распознать с первого взгляда, ведь они встречаются не так уж редко. В родной деревне Падина в графстве Керри двое таких детей, – в Ирландии их называют leanai sidhe[42], – и не скажу, что они полностью излечились, но все же живут, как нормальные люди. Их удалось спасти в самый критический момент. Падин – из тех людей, кто на это способен. У него есть этот странный дар.

– Я помню попавшую в ловушку кошку, которой он разжал челюсти, не получив ни царапины, а еще того дикого жеребца, которого мы взяли для султана.

– Верно, и есть много других примеров. Но в данном случае, в конкретном случае с Бригитой, баланс сейчас чрезвычайно хрупок и может качнуться в любую сторону. Обстоятельства – ее окружение – действительно исключительные. Я должен проконсультироваться с доктором Уиллисом и написать доктору Лиенсу в Барселону, большому специалисту в этих вопросах. Но, в любом случае, миссис Уильямс необходимо держать подальше. Она приезжала к Клариссе и задавала ей дерзкие вопросы, а затем настояла на встрече с девочкой, своей внучатой племянницей; она напугала ее, пригрозив хорошенько встряхнуть, если та не будет говорить. Хорошо, что Кларисса сразу выставила ее из дома.

– Я очень уважаю Клариссу Оукс.

– Я тоже. Но эта женщина не должна больше появляться в Бархэме. Я должен с ней поговорить.

Они уже почти дошли до конного двора, когда Джек сказал:

– На самом деле она и миссис Моррис ждут вас: я им сказал, что вы будете сегодня, и они ждут вас. Они очень обеспокоены.

– А что случилось?

– Их человек Бриггс слишком часто стал доносить, и матросы поймали его на Трамп-лейн, когда он возвращался из пивной, и избили. Ночь была темная, били молча, только стоны доносились, будто кто-то собаку порол.

– О, доктор Мэтьюрин! – воскликнули трое детей почти хором, выбежав из боковой аллеи. – Вот и вы. Вы приехали! Бабушка оставила нас у беседки, чтобы мы высматривали вас. Она и миссис Моррис просят вас скорее прийти. На Бриггса напали и ужасно избили бандиты из "Хэмптон-блэкс".

– Мистер Оуэн, аптекарь, наложил ему пластыри и говорит, что он может выжить, но мы в этом сомневаемся.

– Прошу, пойдемте поскорее! Нам обещали по четыре пенса, если мы вас сразу приведем. А папа присмотрит за лошадью, да, папочка?

– Это кобыла, дурочка. Арабская, сэр, не так ли?

Стивен вошел и, некоторое время послушав их негодующие крики и подробные объяснения, попросил дам оставить его с пациентом. Он произвел осмотр: лицо сильно опухло и раздулось, а на спине и ягодицах было полно следов от линька и дощечки[43]; но ни сломанных костей, ни резаных или рваных ран не было. Стивен был удивлен, что человек, долго имевший дело со скачками, может быть так поражен этим вполне умеренным проявлением насилия, однако Бриггс был совершенно раздавлен: его испуг почти переходил в ужас, достоинство было подорвано, и его охватили чувства возмущения и, возможно, чего-то очень похожего на крайнюю степень трусости. Стивен одобрил перевязки, наложенные мистером Оуэном, прописал несколько безвредных успокоительных средств и вышел в коридор, где сидели встревоженные дамы.

– Ему нужна тишина, приглушенный свет и нетребовательная компания, – сказал он. – Если миссис Моррис будет так любезна посидеть с ним, я объясню моей тете Уильямс, какое необходимо лечение, поскольку наши отношения позволяют мне использовать медицинские термины и выражения, которые я постеснялся бы употреблять в присутствии любой другой дамы.

– Они ведь ему ничего не отрезали, правда? – воскликнула миссис Уильямс, когда они остались одни. – Я надеюсь, вы не это имели в виду, когда говорили о стеснении.

– Нет, мэм, – ответил Стивен. – Вам не придется иметь дело с евнухом.

– Я так рада, – сказала миссис Уильямс. – Я слышала, что грабители часто так делают с теми, кто им сопротивляется. Они делают это нарочно, зная, как джентльмены дорожат своим... ну, вы понимаете.

– А известно, кто были эти грабители?

– Мы вполне в этом уверены, и я собираюсь подать заявление сэру Джону Рисли, мировому судье. Сначала мы подозревали моряков, которых очень правильно наказывали из-за полученных от него сообщений, однако мистер Обри, коммодор Обри, категорически отрицал это, а ведь он практически адмирал. Но потом выяснилось, что у них были черные лица, так что, очевидно, это банда под названием "Хэмптон-блэкс", которые всегда чернят свои лица, когда выходят разбойничать на большой дороге. Они, возможно, прекрасно знали, что он часто возит для нас значительные суммы в Бат и обратно.

– Они что-нибудь забрали?

– Нет. Он так храбро держался за свои часы и деньги, что они вообще ничего не смогли взять.

– Отлично. Ему нужен покой и регулярный прием лекарств, и я думаю, можно быть уверенным, что через неделю он будет так же здоров, как и всегда.

– Значит, ему ничего не угрожает? – воскликнула миссис Уильямс. – Значит, я могу отменить приглашение священника? Он не будет взимать плату, если ему сообщить заранее. Ведь, как вы знаете, мистер Бриггс – католик, – Стивен поклонился. – Какое облегчение, – сказала сказала миссис Уильямс и позвонила, чтобы доктору принесли мадеры.

Пока он пил вино, – у Джека всегда была превосходная мадера, – она задумчиво произнесла:

– Я ничего не имею против католиков. Вы знаете миссис Трэйл? – Стивен снова поклонился. – Ну вот, после смерти мужа она вышла замуж за человека несколько более низкого положения, к тому же иностранца; но теперь, насколько я понимаю, ее везде принимают.

– Несомненно. Вот краткий список и дозировка необходимых лекарств, которые, я надеюсь, будут приниматься с максимально возможной регулярностью. А теперь, мэм, я хотел бы поговорить с вами о моей дочери, Бригите. Как вам известно, у нее слабое душевное здоровье, но вы, вероятно, не знаете, что сейчас настал критический момент, когда любое потрясение или волнение могут иметь катастрофические последствия. В связи с этим я вынужден просить вас на некоторое время прекратить ваши визиты в Бархэм, несмотря на то, что за ними, несомненно, стоят благие намерения.

– Я что, не могу увидеть мою родную плоть и кровь? Мою собственную внучатую племянницу? Поверьте мне, доктор Мэтьюрин, – воскликнула миссис Уильямс, и в ее голосе зазвучали металлические нотки. – с этими своевольными, упрямыми детскими фантазиями лучше всего бороться решительно: хорошая встряска, темная каморка, хлеб и вода, а возможно, и розга – все это очень действенно и бесплатно; хотя, конечно, вы же врач, и в данном случае все бесплатно.

– Я бы не хотел отказывать вам от своего дома, – сказал Стивен. Но миссис Уильямс уже не могла остановиться:

– И позвольте мне сказать вам, сэр, что я совершенно не могу одобрить молодую особу, на попечении которой ребенок сейчас находится. Естественно, моим долгом было задать ей несколько вопросов, чтобы убедиться в ее благонадежности, но все, что я получила, – это короткие, совершенно неудовлетворительные ответы. Ее отталкивающая холодность, самоуверенность и надменность, а также отсутствие покорного уважения, меня просто потрясли. А еще ходят слухи о долгах, расспросах в деревне, сомнительных моральных качествах...

– Я прекрасно осведомлен о прошлом этой леди, – сказал Стивен более решительным тоном. – и я полностью удовлетворен квалификацией миссис Оукс, позволяющей ей заботиться о моей дочери, поэтому, прошу вас, давайте больше не будем об этом.

– Меня следовало бы назначить опекуном с правом проведения проверок, пока вы находитесь в этих бесконечных плаваниях. У меня, конечно, есть моральное право ее навещать, да и юридическое тоже, я уверена.

– Я с вами не согласен. И поэтому, хотя я считаю это невозможным теперь, когда я ясно изложил свою точку зрения, если вы окажетесь настолько неразумны, что попытаетесь проникнуть в мой дом, вы не только будете изгнаны оттуда моим очень сильным и опасным слугой-ирландцем, но и подвергнетесь самому решительному преследованию, преследованию не только за незаконное проникновение, но также и за содержание нелегальной букмекерской конторы. Более того, малейший намек на подобную неосмотрительность неизбежно приведет к тому, что вашего человека Бриггса насильно завербуют в военный флот и отправят на борт корабля, полного грубых и часто жестоких матросов, ни у одного из которых не будет причин любить его, и направляющегося в славящуюся дурным климатом Вест-Индию или, возможно, в сам Ботани-Бей.

– Сэр, – крикнул Джордж, найдя доктора в саду. – папа спрашивает, не хотите ли вы взглянуть на эскадру, пока еще светло?

– С большим удовольствием, – сказал Стивен. – Джордж, вот тебе три шиллинга.

– О, благодарю вас, сэр. Премного вам благодарен. Мы так и не получили по четыре пенса, а Эймос как раз собирается в Хэмптон, и я поеду с ним и наемся вкуснятины... – Его слова потерялись где-то позади.

– Входите, Стивен, – позвал Джек из глубины, хотя и не очень большой, обсерватории. – У меня как раз настроен телескоп. Осторожнее с кронштейном. О, никогда не трогайте эту звездочку. Аккуратнее с коробкой для объективов... ладно, не обращайте внимания: я потом подниму их и почищу. А теперь подвиньтесь сюда и сядьте прямо на табурет: прямо на табурет, вот сюда... Ради Бога, оставьте этот винт в покое. Держитесь за корпус турели, если нужно. Будет легче, когда ваши глаза привыкнут к полумраку: полумрак нужен для контраста, как вы понимаете. Вот так: сидите ровно. Я установил перекрестье, как вы видите... Нет, смотрите прямо в окуляр, Стивен, ну какой же вы неуклюжий... На самом деле это натянутые нити паутины, точно расположенные в нужных местах. Остроумно, не правда ли? Сестра Гершеля[44] показала мне, как это делается. Телескоп настроен для моего здорового глаза, но если вам покажется, что изображение размыто, поворачивайте этот винт, – Он направил пальцы доктора в нужное место. – пока оно не станет четким. Сейчас почти нет сотрясения воздуха. Телескоп направлен точно, поэтому больше не прикасайтесь ни к чему другому, что бы вы ни делали.

Стивен еще больше напрягся, сильнее приник глазом к окуляру, несколько раз глубоко вздохнул и осторожно повернул винт. Через секунду перекрестные линии визира стали ясно видны, и в них, повернутый к нему бортом, появился линейный корабль, – реальный, отчетливый, в другом мире, в другом, хотя и знакомом измерении; его марсели были развешены для просушки, и многие из матросов были за бортом на подмостках, занятые покраской, но это не умаляло ни красоты судна, ни ощущения скрытой в нем сосредоточенной силы. Это был живой корабль, корабль без коллективного смущения и беспокойства, которое бывает в ожидании адмиральского осмотра, когда всем приходится затаить дыхание, как будто позируя для портрета.

– Однако какой это прекрасный линейный корабль, – сказал Стивен. –Семидесятичетырехпушечный, я полагаю?

– Браво, Стивен, – воскликнул Джек, и если бы он обращался к любому другому мужчине, то хлопнул бы его по спине. – Это действительно великолепный семидесятичетырехпушечный корабль. А этот длинный красный треугольный флаг – мой брейд-вымпел. Адмирал прислал своего флаг-лейтенанта с особым поручением поднять его, что было очень любезно с его стороны. Ведь чтобы его поднять, надо получить разрешение, знаете ли.

– Так это и есть "Беллона", флагман вашей эскадры! Ура, ура! Поздравляю вас, Джек. А у нее есть ютовая надстройка, что делает ее еще более впечатляющей.

– И не только впечатляющей, но и более безопасной. Когда вы находитесь на шканцах в жарком бою с по-настоящему злобным врагом, который во всю стреляет из пушек и стрелкового оружия, это замечательное утешение – иметь за спиной надежную надстройку.

– Я предпочитаю быть где-нибудь пониже, под одной или даже двумя палубами. Прошу вас, покажите мне остальные корабли эскадры.

– Вот "Пирам", – сказал Джек, слегка повернув телескоп, пока в перекрестье не возник прекрасный тридцативосьмипушечный фрегат. – Он такой же, как французский "Белль Пуль", понимаете ли. Сейчас им командует Фрэнк Холден, – отличный, отважный офицер, – но я сомневаюсь, что нам его оставят. Ходят неприятные слухи о том, что его отправят в самостоятельный круиз и заменят каким-то меньшим, более старым и медлительным судном. Боюсь, воздух над гаванью и Госпортом начинает темнеть, – продолжал он, поворачивая телескоп. – но если вы снова настроите резкость, я думаю, вы различите корабль, проплывающий мимо пристани Придди. Это "Великолепный", шестьдесят четыре орудия; его нам дали, когда "Грозный", наш второй семидесятичетырехпушечный корабль, внезапно и очень несправедливо отобрали, и я боюсь, что нам непременно придется оставить его себе. Шестидесятичетырехпушечный корабль – очень нелепое судно, Стивен: в некотором смысле он хуже, чем ужасный старый "Леопард", у которого было всего пятьдесят орудий. На нем мы могли, не краснея, убегать от того семидесятичетырехпушечного голландца, мчаться во всю прыть куда подальше[45]; но такому кораблю пришлось бы развернуться и сражаться, иначе они почувствовали бы себя обесчещенными. "Великолепным" командует Уильям Дафф, – помните Билли Даффа на Мальте, Стивен? – и он делает все, что в его силах, но... Увы, уже темнеет. Солнце совсем низко. Я различаю "Аврору", двадцать восемь пушек, и бриг "Орест", но еле-еле, и я вам о них расскажу, когда мы что-нибудь съедим. Вы, наверное, проголодались.

– С Божьим благословением я всех их увижу завтра. Я должен быть на борту пораньше, чтобы поговорить со своими помощниками и позаботиться о медикаментах. Сколько всего будет кораблей?

– Сказать по правде, Стивен, я не знаю. Постоянно все меняется. У нас все еще не хватает одного фрегата, и вполне возможно, что мы потеряем "Пирам", шлюпы и бриги приходят и уходят, а дата выхода постоянно откладывается. Не стоило мне настаивать на вашем скором возвращении. В конце концов, я всю жизнь служу на флоте, и никогда ни одна эскадра не выходила в море в тот день, который адмиралу порта или коммодору называли в самом начале. И состав кораблей никогда не оставался неизменным. Но сейчас, клянусь честью, пора вас кормить. Софи жалуется, что совсем не видела вас из-за кори у детей, и постоянно упоминает об этом. Мы оторвем ее от счетов и усядемся поудобнее с блюдом маффинов. Вы увидите эскадру рано утром, перед завтраком, если не пойдет дождь, а потом мы сможем отправиться в Помпи.

Стивена уложили спать в его обычной комнате, вдали от детей и шума, в той части дома, которая выходила окнами во фруктовый сад и на площадку для игры в кегли, и, несмотря на долгое отсутствие, это место было ему так знакомо, что, проснувшись около трех, он подошел к окну почти так же быстро, как если бы уже забрезжил рассвет, открыл окно и вышел на балкон. Луна уже зашла, и звезд не было видно. Неподвижный воздух был восхитительно свеж от падающей росы, и запоздалый соловей безразличным голосом выводил свое обычное "джа-джа" где-то далеко внизу, в рощах Джека; ближе, но гораздо приятнее, в саду верещали козодои, – два или, может быть, три, – и звуки их пения становились то громче, то тише, переплетаясь так, что невозможно было точно определить их источник. Мало было птиц, которых он любил больше козодоев, но не они подняли его с постели. Он стоял, облокотившись на перила балкона, и вскоре Джек Обри в беседке на лужайке для игры в кегли снова начал играть в темноте: очень тихо, импровизируя исключительно для себя, погруженный в мечты. Он играл на скрипке с таким мастерством, которого Стивен никогда не слышал, хотя они играли вместе много лет.

Как и многие другие моряки, Джек Обри давно мечтал провести всю ночь в теплой постели; и хотя теперь он мог делать это с чистой совестью, он часто вставал в совершенно неподобающее время, особенно если им овладевали сильные чувства, и выбирался из своей спальни в халате, чтобы прогуляться в дом, или в конюшню, или пройтись по лужайке для игры в кегли. Иногда он брал с собой скрипку. На самом деле он играл лучше, чем Стивен, и теперь, когда он использовал своего драгоценного Гварнери[46], а не грубую скрипку, которую брал в плавания, разница была еще более очевидной. Но дело было не только и не столько в Гварнери. Джек, конечно, скрывал свое превосходство, когда они играли вместе, оставаясь на посредственном уровне Стивена; это стало совершенно ясно, когда руки Стивена, наконец, восстановились от травм, полученных от тисков и других приспособлений, применявшихся офицерами французской контрразведки на Менорке[47]; но, поразмыслив, Стивен подумал, что это происходило и гораздо раньше, поскольку, кроме этой деликатности, к которой всегда стремился Джек, он терпеть не мог подчеркивать свои таланты.

Теперь, в эту теплую ночь, не было никого, кого нужно было бы утешать, сохраняя видимость равенства, никого, кто мог бы осудить его за излишнюю виртуозность, и он мог полностью отдаться своему любимому делу; и по мере того, как серьезная и утонченная музыка звучала все громче и громче, Стивен снова подумал о том явном противоречии между большим, жизнерадостным, румяным морским офицером, который большинству людей нравился с первого взгляда, но которого никто из них никогда бы не назвал деликатным или способным на деликатность (за исключением, возможно, его выживших в бою противников), и той замысловатой, задумчивой музыкой, которую он сейчас играл. Она была так непохожа на его ограниченный словарный запас, временами граничивший с косноязычием.

– Мои руки теперь обрели ту умеренную подвижность, которой они обладали до того, как я попал в плен, – заметил Мэтьюрин. – но он достиг того, во что я бы никогда не поверил, – и в части замысла, и в части исполнения. Я поражен. По-своему, он – очень загадочный человек, но я бы хотел, чтобы его музыка была счастливее.

Однако в свете раннего утра он снова стал просто Джеком Обри, который, когда они шли по росе к обсерватории, сказал:

– Если бы я уже официально не назначил Адамса своим секретарем, я бы попросил его остаться здесь и помочь Софи с бумагами. Поместье Вулкомб не представляет собой ничего особенного, – по большей части бедная, болотистая земля, – но с ним на удивление много проблем: на редкость злые арендаторы, браконьеры все до единого, и она пытается сама за всем этим присматривать, не говоря уже об этом доме и чертовом подоходном налоге, сборе в пользу бедных, десятине... что это за птица?

– Это сорокопут, большой серый сорокопут. Некоторые называют его балабан.

– Да. Кузен Эдвардс их так зовет: в детстве он однажды показывал мне его гнездо. К слову о десятине: у нас новый священник, мистер Хинкси. Вы его помните?

– Нет. Если только это не тот джентльмен, которого я раз или два встречал в книжной лавке и который был настолько любезен, что передал Софи несколько писем с корабля.

– Это тот самый человек, который ухаживал за ней, когда мы везли бедного мистера Стэнхоупа в Ост-Индию, в Кампонг[48]. Миссис Уильямс была о нем высокого мнения: настоящий джентльмен, священник с хорошим доходом в пять, а то и шесть сотен фунтов в год. Он там был кем-то в Оксфорде – математиком, что ли. В Оксфорде есть математики, Стивен?

– Думаю, это в другом университете[49]. Впрочем, даже там все достойные студенты изучают медицину. Но, может, я и ошибаюсь.

– Ну, в любом случае, он там как-то отличился. И она заявляет, что причина, по которой он так и не женился, заключается в том, что Софи разбила ему сердце, сбежав, чтобы выйти за меня замуж. Но вот он здесь, живет в нашем приходском доме по меньшей мере уже восемнадцать месяцев. Разве это не удивительно?

– Поистине поразительно.

– Конечно, я был уже готов возненавидеть его, но оказалось, что он открытый, дружелюбный, приятный человек, очень хороший наездник и отлично играет в крикет, и у меня ничего не получилось. Крупный, хорошо сложенный мужчина, высокого роста; в колледже он занимался боксом, и у него сломан нос.

– А это уже неплохая рекомендация.

– Ну, это лишь означает, что он не может так благочестиво разглагольствовать в духе евангельских притч, как некоторые пасторы и кое-кто из наших чересчур набожных офицеров с их богословскими трактатами. И он приходил время от времени, когда мама Софи или она сама были в затруднении с расчетами, что я счел очень любезным. Господи, я уже так отошел от темы: я же говорил об Адамсе. Как вам прекрасно известно, между секретарем командира эскадры и клерком капитана огромная разница, и, назначив его, я не могу теперь просить его остаться на берегу и помогать Софи; но я, безусловно, хотел бы, чтобы он поискал кого-нибудь среди своих друзей в Плимуте и Госпорте. Вот мы и на месте. Осторожнее, Стивен, здесь канава. Ступайте прямо на середину доски. Я привел вас сюда окольным путем, чтобы показать вам вьющееся растение, которое, я надеялся, оплетет одно дерево с подрезанной кроной, но, похоже, его поглотила крапива. Я сначала войду сам и перенастрою фокусировку, – разумеется, есть огромная разница между утренним и вечерним зеркалами, – и тогда вы увидите всю эскадру, которую только можно увидеть. Некоторые из бригов и одна-две шхуны присоединятся к нам возле Лиссабона. Вы не увидите их во всех подробностях из-за того, что свет сейчас с востока, но я надеюсь, что вы получите хотя бы некоторое представление.

Обычно никто бы не подумал, что Джек Обри может суетиться, но это был особый случай. Он сам изготовил этот телескоп, отшлифовав семь зеркал, прежде чем получился настоящий шедевр; он изобрел усовершенствованное крепление, а также исключительно точный видоискатель; и поэтому в этом единственном случае он действительно суетился, пытаясь заставить телескоп творить чудеса, призывая солнце давать рассеянный и равномерный свет и бормоча излишние объяснения.

Стивен не обращал внимания на взволнованную болтовню своего друга, – по большей части чисто техническую, касающуюся дифракции, аберраций и виртуальных изображений, – и пристально наблюдал за сменяющими друг друга далекими и безмолвными образами, появлявшимися в окуляре.

Сначала он увидел великолепную "Беллону", в профиль: несколько матросов все еще мыли бак и ту часть палубы, которую он мог видеть, пока ютовая команда и нестроевики досуха вытирали шканцы и кормовую надстройку.

– Семьдесят четыре орудия, разумеется, – сказал Джек. – вес бортового залпа девятьсот двадцать шесть фунтов: двадцать восемь тридцатишестифунтовых орудий на нижней орудийной палубе, двадцать восемь восемнадцатифунтовых на верхней, две длинных двенадцатифунтовых носовых пушки и шесть коротких, плюс десять тридцатидвухфунтовых карронад и четыре штуки поменьше на юте.

– Но тогда получается семьдесят восемь орудий.

– Как вы не понимаете, Стивен? Конечно, вы должны помнить, что мы считаем карронады только условно, если вообще их учитываем.

– Прошу прощения.

– Построена на Чатэмской верфи; водоизмещение тысяча шестьсот пятнадцать тонн, длина по орудийной палубе пятьдесят один метр, ширина четырнадцать метров, а глубина трюма восемь метров. Вот что я называю по-настоящему удобным судном. С шестимесячным запасом на борту ее осадка в корме достигает почти семи метров. В носу немного меньше, разумеется.

– Когда ее построили?

– В 1760, – сказал Джек несколько неохотно, словно обидевшись. – Но старым кораблем ее не назовешь. "Виктори"[50] была заложена на год раньше, и она еще в отличной форме. Говорят, при Трафальгаре она проявила себя хорошо. К тому же, в пятом году на "Беллоне" установили двойные шпангоуты и диагональные распорки, и она, пожалуй, даже лучше, чем новый корабль. Намного лучше – после того, как все притерлось и встало на свои места.

– Прошу прощения.

– Это судно всегда было на редкость хорошо на ходу, – я хорошо помню его в Вест-Индии, когда я был юнгой, – идет легко, делает девять и даже десять узлов круто к ветру, хорошо слушается руля, быстро поворачивает, идеально лежит в дрейфе под грот- и бизань-стакселями, великолепно выходит на ветер, – потрясающий корабль.

– Очень рад это слышать. Скажите, какой у нее экипаж?

– Команда пятьсот девяносто человек: я думаю, у нас не хватает пары десятков матросов, и я возлагаю большие надежды на набор из Нора[51] в понедельник. Но это, знаете ли, забота Тома, а мне остается иметь дело только с бумажной работой, Адмиралтейством, военно-морским советом, адмиралом порта и другими капитанами эскадры. А теперь позвольте мне показать вам другой наш линейный корабль. – Он повернул маленькое колесико, и перед Стивеном промелькнули мачты, реи, обвисшие паруса, такелаж и полосы бледно поблескивающей воды, затем изображение внезапно остановилось, и он увидел – так отчетливо, как Джек или любой другой изготовитель телескопов мог только пожелать, – еще один двухдечный корабль, на этот раз не боком, а в три четверти, румба в четыре с носа по правому борту, отчего особенно хорошо можно было разглядеть его идеально выровненные реи. Борта корабля были выкрашены в черный цвет, орудийные порты – в красивый оттенок голубого, а над ними была полоса того же цвета, и от этого сочетания у Стивена странно защемило сердце, поскольку его очень любила Диана.

– Это "Великолепный", шестьдесят четыре орудия, – сказал Джек. – Он достался нам, когда они забрали "Грозного" – самый отвратительный пример фаворитизма и коррупции, какой когда-либо видели на флоте.

– Однако у его капитана, похоже, есть вкус, – заметил Стивен.

– Ну, я не знаток вкусов и всего лишь дилетант. Но если черные и желтые полосы были по душе самому Нельсону, то меня они тем более устраивают, – Джек помолчал. – И вот что я вам скажу, Стивен: я не люблю говорить о чем-либо у кого-то за спиной, но вы врач, и это все меняет, вы понимаете. Как вы знаете, я терпеть не могу, когда на флоте вешают или прогоняют сквозь строй содомитов, и мне нравится Дафф, но нельзя этого делать с молодыми матросами, иначе вся дисциплина пойдет к черту. Дафф – довольно хороший моряк, и он делает все, что в его силах, но "Великолепный" всю ночь потратил, чтобы встать к своему причалу. И в любом случае, этот корабль действительно можно назвать старым: может, он и был спущен на воду в восемьдесят втором году, но долгие годы провел на блокаде Бреста, что износило его раньше времени, – эти ужасные юго-западные ветры, длящиеся неделями, и жестокие волны, – и на нем не ставили двойные шпангоуты и диагональные распорки. Теперь он почти так же пригоден к плаванию, как Ковчег после того, как Ной оставил его сушиться на вершине Арарата: возможно, это самый медлительный из кораблей этого жалкого класса, и он так валится под ветер, что это заметит даже простой пахарь. И все же, поскольку нам придется смириться с присутствием этого корабля, я скажу вам, что его водоизмещение составляет тысячу триста семьдесят тонн, длина по орудийной палубе сорок восемь, а ширина тринадцать метров; он несет двадцать шесть двадцатичетырехфунтовых орудий, двадцать шесть восемнадцатифунтовых, шесть девятифунтовых и шестнадцать различных карронад, имея бортовой залп всего в семьсот девяносто два фунта против тысячи с лишним у "Грозного", и если ему удается сделать два залпа за пять минут, это можно считать чудом. Давайте взглянем на что-нибудь более веселое, – Изображение в окуляре снова изменилось. – О, – воскликнул Джек гораздо более радостным голосом. – я не ожидал его так скоро. Вы, конечно, узнаете его? – Стивен ничего не ответил. – Тендер "Проворный", на котором этот славный молодой человек Майкл Фиттон привез нас домой из Гройна[52]. Но не стоит на нем останавливаться. А вот, смотрите, наше главное сокровище, "Пирам", по-настоящему современный фрегат, тридцать шесть восемнадцатифунтовых орудий, водоизмещением девятьсот двадцать тонн, длина сорок три метра по орудийной палубе, ширина одиннадцать метров, вес залпа четыреста шестьдесят семь фунтов, отличная команда в двести пятьдесят девять матросов, давно служат вместе и привыкли к своему капитану, этому прекрасному, подтянутому, энергичному парню Фрэнку Холдену, и к своим офицерам, некоторые из которых плавали с нами, – Он окинул корабль одобрительным взглядом и повернул телескоп дальше. – А это "Аврора", наш второй фрегат, – сказал он. – Боюсь, это еще один образец антиквариата: ее спустили на воду в 1771 году, и она несет всего двадцать четыре девятифунтовых пушки, как это было принято в те времена, но я питаю к ней определенную симпатию из-за схожести с "Сюрпризом", хотя она совсем не такая быстрая, маневренная или удобная. Пятьсот девяносто шесть тонн, длина тридцать шесть метров по орудийной палубе, и сейчас на ней примерно сто пятьдесят человек из полагающихся ста девяноста шести человек экипажа; ей командует Фрэнсис Ховард, знаток греческого, но вы его прекрасно помните: мы встречались у Лесбоса. А за ней, по направлению к Сент-Хеленсу, стоят "Камилла", двадцать пушек, совсем небольшой фрегат, "Орест", шлюп с парусным вооружением брига, и несколько других судов. Я расскажу вам о них, пока мы будем ехать туда, и покажу на месте. Похоже, я вас уже немного утомил.

– Вовсе нет, – сказал Стивен, поднимаясь из своего невыносимо стесненного положения. – Это гораздо более внушительная эскадра, чем я себе представлял, и гораздо более красивая.

– Просто великолепная, не правда ли? – сказал Джек, выводя его из обсерватории. – Даже без "Грозного" и со всеми старыми кораблями это очень хорошая эскадра. Я горжусь ей, как сам Понтийский Пилат. Но, знаете ли, это огромная ответственность На Маврикии надо мной был адмирал, хотя и довольно далеко, а здесь я буду совершенно один.

Софи встретила их на полпути к дому. Она выглядела поразительно красивой, но в то же время выражение ее лица было встревоженным, и она назвала одну из причин этого, когда они были еще на некотором расстоянии: мама и миссис Моррис вернулись в Бат, забрав с собой Бриггса; она дала им карету, но Бентли пригонит ее обратно, как только лошади отдохнут. Это был самый решительный ее поступок, что Стивен мог припомнить, но, похоже, она не придавала ему особого значения. Ее тревожила не судьба кареты и пары лошадей, и уж тем более не отсутствие матери.

– А, – только и сказал Джек, едва заметно кивнув в ответ на эту новость. – О, как вкусно пахнет беконом и кофе и даже, – Он открыл дверь. – поджаренным свежим хлебом. Лучший способ начать день. Еще и копченая селедка!

Они уселись втроем в столовой для завтраков, самой приятной комнате в доме, которая была частью первоначального дома в Эшгроуве, каким он был до того, как Джек Обри, во время тех золотых дождей, которые иногда обрушивались на особо удачливых капитанов в этой войне за призовые суда, пристроил крылья, конюшни, каретный сарай на два экипажа, кое-где эркерные окна, угловой балкон и несколько домиков для старых товарищей по плаваниям. Они были только втроем, потому что, хотя детей очень любили и лелеяли, они ели вместе с мисс О'Хара, сидя очень прямо и не касаясь спинок стульев, и разговаривали только тогда, когда к ним обращались.

Вскоре с аппетитной копченой рыбой было покончено, первый кофейник опустел, и Джек молча принялся за яичницу с беконом, вполуха слушая подробный рассказ Стивена о мадрасском способе приготовления кеджери[53], когда осторожно вошел Киллик, дернул подбородком в сторону коммодора и сказал:

– Там прибыл флаг-лейтенант от адмирала порта и просит его принять. Я велел Неуклюжему Дэвису отвести его лошадь в конюшню, а его самого в бархатный салон.

Бархат ассоциировался у Киллика с богатством, как и слово "салон", а поскольку в приемной стояло одно обтянутое бархатом кресло и было несколько таких же подушек, ничто не могло заставить его назвать ее как-то иначе, и туда допускались только офицеры.

– О, – сказал Джек, допивая кофе. – Прости, милая. Я ненадолго. Скорее всего, он привез еженедельный отчет.

Но время шло, и тосты остывали: очевидно, речь шла о чем-то более сложном, чем еженедельный отчет. Софи пощупала второй кофейник, проверяя, не остыл ли он, кивнула и налила Стивену еще одну чашку.

– Как приятно снова видеть вас за этим столом, – сказала она. – Мы еще не поговорили наедине и пяти минут, даже после всей этой ужасно долгой разлуки, после тысяч, тысяч и тысяч километров. Как и с Джеком: все время какие-то сообщения от адмирала, или кто-то приходит получить распоряжения, или просят взять на судно своего сына. И потом, хотя он так восхищен этим великолепным назначением, – это ведь должно потом привести к получению адмиральского звания, Стивен, не так ли? – он, к сожалению, обеспокоен, прежде всего, этими постоянными отменами и заменами кораблей. Кроме того, есть заботы, связанные с парламентом и с поместьем Вулкомб... О, Стивен, мы были намного счастливее, когда были бедны. А теперь так много дел и проблем, – а еще отвратительный банк, который не отвечает на письма, – что нет времени даже просто поговорить, как раньше. И в следующий четверг состоится ужин для всех капитанов, хотя у нас самих годовщина, и кто-нибудь обязательно напьется. Скажите, каким он вам показался, после этих нескольких недель?

– Более вымотанным, чем я ожидал, – сказал Стивен, взглянув на нее.

– Да, – сказала Софи и помолчала, прежде чем продолжить. – И его что-то беспокоит. Он стал другим. Это не только корабли и все эти дела, ведь бесценный мистер Адамс берет на себя большую часть бумажной работы. Нет. В нем какая-то сдержанность... не то, чтобы он был каким-то недобрым... но, можно сказать, в нем появилась холодность. Нет, это было бы нелепым преувеличением. Но он часто спит в своем кабинете из-за бумажной работы или из-за того, что задерживается допоздна на улице. И даже если и нет, он встает ночью и бродит до утра.

В этом очень бесперспективном разговоре Стивен не нашел ничего лучшего, как ляпнуть:

– Возможно, он станет счастливее, когда выйдет в море, – за что получил укоризненный взгляд. Оба уже были готовы сказать друг другу что-то почти наверняка неприятное, когда Джек, проводив флаг-лейтенанта, вернулся с остатками прощальной улыбки на лице. Она полностью исчезла, когда он сказал:

– Боюсь, я был прав насчет "Пирама". Его у нас забирают, а вместо этого дают "Темзу", фрегат с тридцатью двумя двенадцатифунтовками.

– Это ведь всего на четыре орудия меньше, чем на "Пираме", – заметила Софи в одной из неудачных попыток его утешить.

– Разумеется. Но ее тридцать две пушки всего лишь двенадцатифунтовые, по сравнению с восемнадцатифунтовыми у "Пирама", а вес бортового залпа составляет всего триста фунтов против четырехсот шестидесяти семи. Но нет смысла ныть. Пойдемте, Стивен, пора ехать. Там еще осталось кофе?

– Прости, дорогой, – воскликнула Софи. – Боюсь, что нет. Но через пять минут сделают новый, – Она позвонила в колокольчик, но было поздно. Джек уже был на крыльце, подталкивая Стивена в дверь перед собой. – Ты не забыл, что Фэншоу, мисс Лиза и мистер Хинкси придут на обед? – крикнула она.

– Я постараюсь вернуться вовремя, – ответил Джек. – Но если адмирал задержит меня, передай, пожалуйста, мои извинения. Фэншоу точно поймет.

Они ехали через рощу, которая теперь уже была вполне респектабельным лесом: Стивен на своей аккуратной маленькой кобыле, Джек на новом, сильном гнедом мерине. Нарушив затянувшееся молчание, он сказал:

– Вчера я рассказывал вам об этом пасторе, Хинкси.

– Я помню, вы сказали, что не смогли испытывать к нему неприязнь.

– Верно. Но хотя я не смог бы испытывать к нему настоящую ненависть, теперь, когда я так чертовски раздосадован потерей "Пирама", скажу вам, что нравиться он мне тоже вряд ли будет. По-моему, он приходит слишком часто и ходит по дому так, как будто... Однажды я застал его сидящим в моем собственном кресле, и, хотя он тут же вскочил под вполне благовидным предлогом, это меня ужасно покоробило. И они с Софи обсуждают то, что происходило, пока я был в море. Вон ваш балабан летит, да еще и с мышью в когтях, клянусь честью.

Стивен довольно подробно рассказал об известных ему сорокопутах, особенно о красноголовом сорокопуте, которого он видел в детстве, и предложил показать Джеку разницу между пеночкой и крапивником, которые порхали в листве прямо у них над головой. Но, обнаружив, что коммодор погрузился в мрачные размышления, – вероятно, о фрегатах, устаревших линейных кораблях и преступном легкомыслии тех, кто отправлял несколько тысяч человек в море без тщательно продуманного плана, без необходимой подготовки, без надлежащего предупреждения, – он решил воздержаться.

Они молча доехали до моста на остров Портси, где Джек воскликнул:

– Боже правый, мы уже на мосту. Стивен, вы будто язык проглотили, где-то витаете всю дорогу, а мы уже на мосту.

Это открытие доставило ему неизмеримое удовольствие, как и удивительно легкая поступь мерина. Его дурное настроение прошло, и они довольно весело проехали по знакомым убогим окраинам городка, по еще более неприглядным улицам и добрались до "Головы Кеппела", любимой гостиницы Джека в те дни, когда он был мичманом. Здесь они привязали своих лошадей и прибыли на пристань Хард, когда часы пробили десять. Там их уже ждал Бонден, и среди гребцов шлюпки Джека они увидели много хорошо знакомых улыбающихся лиц. Они гребли, ровно опуская и поднимая весла, как и подобает величавой флагманской шлюпке, презрительно посмеиваясь над другими суденышками, курсировавшими по большой гавани во всех направлениях.

Плыть пришлось довольно долго, поскольку "Беллона" находилась прямо у Хаслара[54], и мысли Стивена, убаюкиваемого ровным ходом шлюпки, снова унеслись далеко-далеко назад, к красноголовым сорокопутам, к иссушенной солнцем Каталонии его детства. Он уже думал на каталанском, когда Джек, к разочарованию своего рулевого, сказал:

– Левый борт.

Сейчас не стоило беспокоить команду корабля, все еще принимающего припасы и испытывающего некоторую нехватку людей, церемониальным прибытием капитана с правого борта; но это огорчило Бондена, который, как и Киллик, очень любил пышность и церемонии, когда дело касалось его командира, и наслаждался торжественностью салютовавших лязгающим оружием морских пехотинцев, когда под звуки боцманских дудок Джек поднимался на шканцы, полные внимательных офицеров и мичманов, которые надеялись, что Стивену покажут коммодора во всем его нынешнем блеске. Но поскольку у него не было выбора, он развернул шлюпку, чтобы Джек мог тихо подняться на свой корабль.

Тихо, но не незаметно. Конечно же, все видели, как шлюпка отчаливала, и, само собой, капитан Пуллингс его встретил, и, разумеется, там были до блеска намытые юнги, подававшие фалрепы, пока он проворно поднимался, что было и к лучшему, поскольку за ним немедленно последовал доктор Мэтьюрин, такой же непривычный к некоторым аспектам морской жизни, как мистер Обри к изящной литературе, и даже менее того, поскольку совсем недавно Джек читал вслух "Макбета", очаровав своих дочерей, в то время как Стивен не думал ни о кораблях, ни о море с тех пор, как ступил на берег, и ухитрился забыть почти все из того немногого, что он когда-либо знал; более того, он успел впасть в какое-то задумчивое оцепенение и очнулся за мгновение до того, когда шлюпка стала к борту и ее равномерное движение прекратилось. Бонден и большинство гребцов были хорошо знакомы с его периодической рассеянностью и прекрасно знали о его слабых морских навыках; и хотя море было спокойным, как пруд с утками, они заботливо подталкивали его сзади, умоляя "хвататься за эти веревки, сэр, за эти мягкие штуки", и поочередно ставили его ноги на ступеньки, в конце концов доставив его на борт сухим, что само по себе было немалым достижением.

И все же, оказавшись на корабле, он продолжал оглядываться по сторонам с несколько туповатым, ошеломленным видом. Долгое время и тысячи километров морей и океанов он провел на маленьком фрегате; и хотя много лет назад он недолго плавал на линейном корабле, воспоминания об этом совершенно стерлись, и теперь "Беллона" поразила привыкшего к "Сюрпризу" доктора своей необъятностью, и он, совершенно сбитый с толку, с изумлением смотрел на ютовую надстройку и всех этих многочисленных матросов. Он почувствовал себя уязвимым, и лицо его приняло холодное, замкнутое выражение; но его старый друг Том Пуллингс, подошедший пожать ему руку и поприветствовать на борту, был знаком с причудами доктора даже лучше, чем матросы, и, говоря очень громко и внятно, сказал ему, что двое из его ассистентов прибыли на борт вчера вечером и теперь ждали его в лазарете; возможно, он хотел бы повидаться с ними, прежде чем Том представит ему офицеров.

– Мистер Уэзерби, – обратился он к румяному парнишке в новенькой форме. – будьте добры, проводите доктора в лазарет.

Они спустились вниз, на верхнюю орудийную палубу с ее длинными рядами восемнадцатифунтовых орудий по обоим бортам, потом еще ниже на главную орудийную палубу, сейчас полутемную из-за того, что орудийные порты закрыты для покраски.

– Вот где я обитаю, сэр, – сказал юноша, указывая на оружейную. Стивен был в штатском и не проявлял никаких признаков того, что когда-либо путешествовал по морям, и парнишка все ему объяснял. – Знаете, сэр, я еще не получил звания мичмана, так что я обедаю с канониром и полудюжиной других ребят, и жена канонира очень добра к нам. Она нас учит, как починять одежду. А теперь, сэр, – Он повел Стивена вперед. – вот сюда, пожалуйста, смотрите под ноги, за этой ширмой спят матросы, набившись битком, когда койки спускают вниз. А вот здесь, за этими ширмами, – то, что мы называем лазаретом.

В темноте показались две фигуры, едва различимые, но явно нервничающие.

– Доброе утро, джентльмены, – сказал Стивен. – Я судовой врач, Мэтьюрин.

– Доброе утро, сэр, – ответили они, и первый ассистент сказал: – Меня зовут Смит, сэр, Уильям Смит, ранее я работал на "Сераписе" и больнице в Бриджтауне.

Второй, покраснев, сказал, что его зовут Александр Маколей, что после окончания учебы он работал в больнице Гайс, где почти пять месяцев делал перевязки у мистера Финдлея, и это его первое назначение на корабль.

– Мы что, действительно находимся в лазарете "Беллоны"? – потрясенно спросил Стивен. – Мистер Уэзерби, будьте так добры, поднимитесь на шканцы и спросите вахтенного офицера, можно ли открыть орудийный порт.

Не успел он договорить, как раздался скрип и скрежет, и крышка ближайшего порта поднялась, впустив квадратный луч света и показав два дружелюбных лица – Джо Плейса и Майкла Келли, сопровождавших Джека Обри еще со времен его первого брига "Софи" и бывших очень старыми друзьями Стивена.

– Джо Плейс и Майкл Келли, – сказал Стивен, пожимая им руки через порт. – Очень рад вас видеть. Джо, как заплата на твоем черепе поживает?

Матросы резко подняли головы, услышав какой-то приказ сверху.

– Есть, сэр, – крикнули они невидимому отсюда офицеру, незаметно подмигнули Стивену и исчезли.

Стивен повернулся к окружавшему его безобразию.

– Неужели такое возможно? – воскликнул он, глядя на кое-как сложенную парусиновую ширму, несколько пустых коек, еще немного свисающей парусины с оборванными краями, а затем на обширное пространство нижней палубы, сейчас пустое, если не считать рядов тридцатидвухфунтовых пушек и столов для матросов, висящих между ними, но по ночам забитое сотнями моряков и морских пехотинцев, за исключением вахты на палубе, храпящих и тяжело дышащих во сне, страдающих от недостатка воздуха, опасного для них самих и губительного для пациентов лазарета. – Я глазам своим не верю. Это же настоящее варварство, Средние века. Это самая нездоровая часть корабля: воздух непригоден для дыхания, больному невозможно сходить по нужде, матросы топчутся взад и вперед, крики и вопли при каждом приеме пищи, при каждой смене вахты, и жуткая вонь, хотя палубу вымыли, потому что она все еще влажная, что тоже само по себе вредно, – Он принюхался, потом еще раз, и узнал и запах, и смутно видные перегородки: это был хлев для корабельных свиней. Он слышал об этом раньше и видел однажды, в самом начале своей карьеры. – Быть такого не может. Кто сейчас в лазарете?

– Я думаю, их всех перевели в Хаслар, когда умер прошлый хирург, – как говорят, от алкогольного отравления.

– Просто безобразие какое-то, – сказал Стивен, имея в виду не столько алкогольное отравление, сколько окружавший его ужасный лазарет. – Давайте посмотрим на аптечный склад, а потом я сделаю свой доклад. Мистер Уэзерби, прошу вас, проводите меня.

Юнга повел их дальше, к трапу, где хлев был виден еще отчетливее, а запах был еще сильнее, – свиньи смотрели на них маленькими умными глазки, полными любопытства, – и ниже, в темноту нижней палубы, под ватерлинией, где при слабых отблесках отраженного света, который просачивался сквозь несколько решеток между палубами и исходил от немногочисленных фонарей, они почти ощупью добрались до того места в корме, где была каюта мичманов – шумное, беспокойное место. В данный момент там находились только четверо молодых джентльменов, одна обезьяна и бульдог, но их было слышно издалека, и парнишка сказал:

– Я бы не осмелился войти, сэр, если бы вас не было со мной. Прошу вас, смотрите под ноги.

– А что бы случилось, войди вы туда один? – спросил Стивен.

– Более старшие ребята и помощники штурмана начали бы меня шпынять, сэр, и натравили бы бульдога, – Он открыл дверь и отступил в сторону.

– Добрый день, джентльмены, – сказал Стивен во внезапно наступившей тишине. Перед ним были несколько совершенно разных существ: один смуглый, свирепого вида парень, сидевший на палубе и пытавшийся читать с помощью огарка свечи; двое долговязых юношей, одежда которых уже не закрывала запястья и лодыжки; и подросток лет четырнадцати, низкого роста, настоящий бесенок, который пытался научить обезьяну стоять на голове. Но они сразу поняли, что с этим посетителем шутить не стоит, и ответили на его приветствие, встав со всем изяществом, на которое были способны, в то время как бесенок совершенно без всякой необходимости придушил бульдога, который попытался подойти к доктору, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Стивен оглядел помещение, которое должно было стать его боевым постом и операционной в случае сражения, – довольно просторное, поскольку в нем обычно размещалось около десятка молодых людей, – и прошел дальше к корме.

– О, сэр, – снова воскликнул мистер Уэзерби. – пожалуйста, смотрите под ноги.

И вполне вовремя: люк в кормовую крюйт-камеру был открыт, и в нем, на высоте полуметра над палубой, виднелась голова канонира. Лицо его, обычно серьезное, расплылось в улыбке, и он протянул правую руку.

– О, доктор, – воскликнул он. – мы узнали, что вы прибываете, и были очень рады. Роули, я служил помощником канонира на старом "Ворчестере".

– А, ну, конечно, – ответил Стивен, пожимая ему руку. – Серьезная рана осколком в большой ягодичной мышце. Как она поживает?

– Вы ни за что не поверите, сэр. Я показал ее своей старухе, когда вернулся домой. Я показал ей шрам – то, что от него осталось, – и сказал: "Кейт, если бы ты умела шить так же хорошо, как доктор, я бы устроил тебя швеей и жил бы себе припеваючи", ха-ха-ха! – С этими словами он исчез, как чертик обратно в табакерку, захлопнув за собой люк.

Смит открыл дверь аптечного склада, и оттуда хлынул яркий свет, исходивший от висевшего внутри фонаря для операций.

– Надеюсь, вы не сочтете меня слишком суетливым, сэр, – сказал он. – Но вчера вечером казначей сказал мне, что со склада отдела здравоохранения флота доставили кое-какие припасы, и, чтобы не оставлять их на попечение стюарда, я решил сложить их в аптечные шкафы. Я был как раз этим занят, когда ваша шлюпка подошла к борту, поэтому все оставил, как было. Боюсь, что все не влезет.

Люк внезапно открылся, и снова появилось сияющее лицо канонира.

– Я сказал: "Кейт, если бы ты умела шить так же хорошо, как доктор, я бы устроил тебя швеей и жил бы себе припеваючи", – И люк снова захлопнулся, заглушая его хохот.

– Вы отлично справились, мистер Смит, – сказал Стивен, оглядывая крошечный закуток с выдвижными ящиками, полками для бутылок и нишами. – Но, боюсь, вы правы. Это все, – Он кивнул на порошки, сушеные корни, лекарства, мази, бинты, перевязочные материалы, жгуты и тому подобное, разложенное на полу. – никогда сюда не влезет. Нам придется это перенести – набить – в аптечный склад правого борта.

– Прошу прощения, сэр, – сказал нерешительно Смит. – но по правому борту нет аптечного склада.

– Иисус, Мария и Иосиф! – воскликнул Стивен. – Пятьсот девяносто душ, которых я должен лечить с помощью одного жалкого уголка размером два на три метра! Всех до одного, из этого закутка. Очень хорошо, господа, будьте так добры, перенесите это все пока сюда, в мою каюту, – Он открыл дверь комнатушки размером полтора на два метра. – а я пойду и доложу капитану. Богом клянусь, мой отчет ему не понравится.

– Дорогой доктор, что случилось? – вскричал Том Пуллингс, когда доктор ворвался к ним.

– Стивен, вы что, упали? – спросил Джек, вскакивая и беря его за руку, потому что тот был неестественно бледен, а в глазах у него был недобрый блеск.

Он холодно оглядел каждого по очереди, а затем, тщательно сдерживаясь, сказал:

– Я только что обнаружил, что на этом... этом судне, ибо я не хотел бы называть его мерзкой посудиной, такой отвратительный лазарет, который опозорил бы даже турок, за который покраснело бы даже племя готтентотов, будь я проклят. Это настолько отвратительное помещение, что я отказываюсь в нем работать, и, – Теперь его голос уже дрожал от волнения. – если его нельзя будет превратить в нечто, менее похожее на Голгофу, предназначенную скорее для убийства, чем для спасения, то я умываю руки, – И он в самом деле начал мыть руки, глядя на их потрясенные лица. – Я умываю руки и говорю: стыд и позор.

– Прошу вас, Стивен, садитесь, – мягко сказал Джек, подводя его к стулу. – Пожалуйста, сядьте и выпейте бокал вина. Прошу, давайте не будем ссориться.

Пуллингс был слишком расстроен, чтобы что-либо сказать, но он налил им мадеры, и они оба посмотрели на Стивена с бесконечным беспокойством. Он был по-прежнему бледен и все еще взбешен.

– Кто-нибудь из вас хоть раз был в этом отвратительном лазарете? – спросил он, пронзая взглядом сначала одного, потом другого. О, какова нравственная сила этого совершенно неподдельного, абсолютно бескорыстного и праведного гнева!

Джек медленно покачал головой: по крайней мере, в этом вопросе его совесть была чиста. Том Пуллингс сказал:

– Полагаю, я, должно быть, проходил мимо, направляясь посмотреть на хлев для свиней; но поскольку всех больных выписали на берег еще до того, как я поднялся на борт, там никого не было, поэтому я не заметил, что там все было так плохо.

Стивен сказал им, что лазарет, где нет ни покоя, ни света, ни воздуха, не может быть хорошим ни в каком отношении; он рассказал им все в мельчайших подробностях; и, когда его волнение немного поутихло, доктор сказал, что единственный лазарет на этом линейном корабле, в котором он согласится работать, должен изгнать свиней в пользу больных христиан, должен находиться на носу, прямо под баком, и в нем должен быть свет, свежий воздух и доступ к гальюну в соответствии с планом, разработанным в высшей степени изобретательным и по-настоящему доброжелательным адмиралом Маркхэмом[55].

– Доктор, – воскликнул Том. – только скажите, и я немедленно пошлю за плотником и всей его командой. Если вы дадите им нужные указания, ваш образцовый лазарет по проекту Маркхэма будет готов к вечеру.

Напряжение спало, и Стивен выпил немного вина; его лицо, все еще неприятно желтоватое, приобрело естественный оттенок, потеряв бледность ярости; он улыбнулся им, и капитан Пуллингс послал за плотником.

– Стивен, – робко сказал Джек. – я думал провезти вас по другим кораблям, чтобы вы познакомились с их капитанами и офицерами, но, осмелюсь сказать, обустройство подходящего лазарета отнимет у вас большую часть времени.

– Вы правы, – ответил Стивен. – Времени и энергии. Том, у вас же есть на борту столяры, не так ли? Я хотел бы оборудовать полноценную аптеку там, где раньше свиньи резвились в свое удовольствие, а не посылать на корму каждый раз, когда мне нужно сделать микстуру. Джек, прошу вас извинить меня, если я отложу встречу со всеми этими джентльменами до совместного обеда у вас.

Когда капитан Обри, его стюард и рулевой были в море, дом в Эшгроуве во многом сохранял свой по-морскому опрятный вид благодаря их бывшим товарищам по кораблю, которые жили в нем и поблизости и выполняли свои обычные обязанности по мытью, чистке и покраске всего, что попадалось на глаза, настолько прилежно, насколько позволяли их возраст и отсутствие конечностей, к восхищению всех домохозяек, живших в окрестностях. Но семейный дом в Вулкомбе, который Джек недавно унаследовал, всегда превращался обратно в жилище обычного сухопутного землевладельца. Миссис Обри проводила большую часть своего времени в Эшгроуве, а Вулкомб был оставлен на попечение Мэнсона, потомственного дворецкого, и нескольких слуг, получавших жилье и харчи.

И все же, когда Джек был дома и устраивались приемы, особенно с участием гражданских, Мэнсона вызывали в Хэмпшир, где ему приходилось несладко. Он действительно превосходно понимал основные обязанности дворецкого: присматривал за вином в бочках, разливал его по бутылкам, аккуратно расставлял бутылки по полкам и, в конце концов, разливал их содержимое в графины, подавая вино к столу в надлежащем виде и нужной температуры. При этом он выполнял свои обязанности по подаче вина хозяевам и гостям с должным достоинством. Но моряки нисколько не ценили все эти его навыки; они презирали его за то, что он запустил Вулкомб, где генеральная уборка проводилась только раз в год, весной, а не каждый день на рассвете, и их возмущали малейшие намеки на какое-либо ущемление их прав, привилегий или морских обычаев.

В день званого обеда для капитанов шум, вызванный одним из таких разногласий, заставил Софи поспешить в столовую. Когда она открыла дверь, звуки стали еще громче: Киллик, чье неприятное желтоватое лицо стало почти белым от ярости, загнал Мэнсона в угол и, угрожая ему ножом для рыбы и пронзительно крича, объяснял ему, что он нехороший человек, с таким множеством красочных и непристойных подробностей, что Софи тут же захлопнула за собой дверь на случай, если дети услышат.

– Как тебе не стыдно, Киллик, как не стыдно! – воскликнула она.

– Он мое столовое серебро трогал, – ответил Киллик, указывая дрожащей рукой с ножом на прекрасное, сверкающее блюдо на обеденном столе. – Он переложил три ложки своими большими жирными пальцами, и я видел, как дыхнул на этот нож.

– Я всего лишь хотел его протереть.

– Я тебя сейчас самого протру... – начал Киллик со вновь вспыхнувшей яростью.

– Тише, Киллик, – сказала Софи. – Коммодор сказал, что ты должен стоять за его стулом в своем лучшем синем сюртуке, а Мэнсон – у него за спиной в фиолетовой ливрее, а Бондену следует позаботиться о приличных перчатках. Поторопись-ка. Нельзя терять ни минуты.

Действительно, нужно было спешить. Приглашения были разосланы на время с половины четвертого до четырех, и по многолетнему опыту Софи знала о флотской пунктуальности, так что между половиной и тридцатью пятью минутами четвертого обязательно начнется внезапный наплыв гостей. Она окинула взглядом сверкающий стол, на котором все было аккуратно разложено, переставила одну вазу с розами и поспешила надеть великолепное платье из алого шелка, подаренного Джеком и почти невредимым пережившего невыносимо трудное путешествие из Батавии.

Она сидела в гостиной, стараясь прекрасно выглядеть и, как она надеялась, убедительно изображая спокойствие и предвкушение приятного события, когда Джек ввел первого из своих капитанов, Уильяма Даффа с "Великолепного", – высокого, атлетически сложенного, исключительно привлекательного мужчину лет тридцати пяти. За ним последовали Том Пуллингс и Ховард с "Авроры", Томас с нежеланной "Темзы", Фиттон с "Проворного", и вскоре все были в сборе – или почти все.

– А где же доктор? – прошептала она Киллику, когда он проходил мимо с подносом, уставленным бокалами. Он быстро огляделся по сторонам, и неестественное для него дружелюбное, с застывшей ухмылкой, выражение лица сменилось на более привычную оскорбленную суровость, и, незаметно кивнув ей, он поспешил выйти.

На флоте с незапамятных времен установилось правило, что чем выше моряк в звании, тем позже его кормят. Будучи мичманом, Джек Обри, как и простые матросы, обедал в полдень. Когда его произвели в лейтенанты, он и его товарищи по кают-компании обедали в час дня, а когда он командовал кораблем, он ел на еще полчаса или даже на целый час позже. А теперь, когда он на какое-то время стал командующим эскадрой, было решено, что ему следует обедать еще позже, подобно настоящим адмиралам. Но желудок у него, как и у его гостей, по-прежнему был капитанским. Он проголодался еще до трех, а в половине четвертого он уже зевал и разевал рот от голода. Беседа, хотя и поддерживаемая настойчивыми усилиями Софи, оливками и маленькими бисквитами, которые разносили на подносах матросы в синих куртках, плимутским джином, мадерой и хересом, уже начала затухать или становиться несколько натянутой, когда дверь открылась и вошел Стивен – на удивление стремительно, словно его подтолкнули сзади. На нем был приличный черный костюм, напудренный парик плотно лежал на голове, а белый шейный платок был повязан идеально аккуратно и так туго, что он едва мог дышать. Он все еще выглядел несколько ошеломленным, но, быстро придя в себя, поклонился присутствущим и поспешил извиниться перед Софи, объяснив, что "размышлял о балабанах и совсем позабыл про время".

– Бедный Стивен, – сказала она, ласково улыбнувшись. – вы, должно быть, ужасно проголодались. Джентльмены, – позвала она, вставая, к облегчению всей компании. – не пройти ли нам в дом, оставив представления на потом? – и шепотом добавила: – Стивен, налегайте на суп и хлеб: пирог с олениной, возможно, не совсем получился.

После надлежащих церемоний и попыток пропустить друг друга вперед в дверях стол быстро заполнился: Софи сидела на одном конце, Джек – на другом. Стивен, как ему и было велено, с энтузиазмом набросился на суп, необыкновенно вкусный, приготовленный главным образом из омаров c тщательно очищенными клешнями, плавающих в розоватой гуще, и, когда первый голод был утолен, он оглядел стол. Поскольку это было, по сути, светское мероприятие, организованное Софи, рассадка гостей была необычной с точки зрения флотских званий, хотя она учла старшинство и усадила Уильяма Даффа справа от своего мужа, в то время как слева от него сидел юный Майкл Фиттон, сын бывшего сослуживца и близкого друга Джека. Что касается ее самой, то соседями у нее были два исключительно застенчивых офицера: Том Пуллингс, лицо которого было изуродовано раной, а голос больше напоминал фермера, чем моряка, из-за чего он чувствовал себя в обществе неуютно, и Карлоу с "Ореста", у которого вообще не было причин для робости, поскольку у него были хорошие связи и отличное образование, но который, тем не менее, ненавидел обедать в гостях, поэтому ей казалось, что за ним нужно присматривать.

Стивен оглядывался по сторонам. Он не был особенно общительным человеком, – скорее наблюдателем, чем участником, – но ему нравилось смотреть на своих товарищей и довольно часто нравилось их слушать. Слева от него сидел капитан Дафф, оживленно обсуждавший с Джеком разрубные ванты, и Стивен не мог различить никаких признаков тех наклонностей, какие ему приписывались. Более того, он бы поклялся, что Дафф должен был пользоваться большим успехом у женщин. Хотя то же самое, подумал он, можно было сказать и об Ахиллесе. Его мысли обратились к разнообразию этого аспекта сексуальности: относительно прямолинейный средиземноморский подход; весьма своеобразные заведения, расположенным рядом с адвокатским кварталом в Лондоне; чувства скрытой вины и одержимости, которые, казалось, усиливались с каждым пятым или десятым градусом северной широты. По другую сторону стола, не прямо напротив Стивена, а по диагонали, сидел Фрэнсис Ховард с "Авроры" – возможно, лучший знаток греческого языка на флоте: он провел три счастливых года в восточной части Средиземного моря, собирая древние надписи, и Стивен надеялся, что будет сидеть рядом с ним. Справа от Ховарда он увидел Смита с "Камиллы" и Майкла Фиттона – смуглолицых, круглоголовых, веселых, сообразительных на вид молодых людей, которых часто можно было встретить на флоте. Их никогда нельзя было бы принять за солдат. Почему служба в военном флоте так привлекала круглоголовых людей? Что, интересно, сказал бы об этом френолог Галль[56]? Сосед Стивена справа, капитан Томас, тоже был круглоголовым и сильно загорелым, но его нельзя было назвать ни молодым, ни жизнерадостным. После очень долгой службы в качестве командира судна, главным образом в Вест-Индии, он получил звание капитана и 32-пушечный фрегат "Эусебио", который был уничтожен ураганом в 1809 году; а теперь он командовал "Темзой". Он был самым старшим из присутствующих, и на его властном лице застыло выражение неодобрения и постоянного недовольства. На флоте его прозвали "Пурпурным Императором".

– Сэр, – прошептал Стивену на ухо знакомый голос. – у вас рукав в тарелке, – Это был Джо Плейс, старый баковый матрос, в белых перчатках и куртке столового слуги.

– Спасибо, Джо, – сказал Стивен, поднял руку и поспешно вытер рукав, с тревогой взглянув на Киллика.

– Великолепный суп, сэр, – сказал Дафф, улыбнувшись ему.

– Настоящая амброзия, сэр, и в самый подходящий момент, – сказал Стивен. – но может оставить жирное пятно на черном сукне. Не могли бы вы передать кусок хлеба? Он должен помочь лучше, чем моя салфетка.

Они продолжили разговор, очень хорошо поладив друг с другом, и когда после первого блюда перед Стивеном поставили запеченную телячью вырезку, он сказал:

– Сэр, позвольте мне отрезать вам кусочек.

– Вы очень любезны, сэр. Я очень не люблю что-либо резать.

– А вам, сэр? – спросил Стивен, повернувшись к Томасу.

– С вашего позволения, – сказал Пурпурный Император. – Вы режете мясо так аккуратно, как хирург.

– Дело в том, что я и самом деле хирург, так что гордиться тут нечем. Я корабельный врач на флагмане коммодора, если можно так выразиться. Меня зовут Мэтьюрин.

Джо Плейс издал громкий, грубый смешок, пытаясь заглушить его белой лайковой перчаткой, и Стивен с Даффом, улыбаясь, оглянулись на него. Томас выглядел взбешенным.

– А, вот как, – произнес он. – я думал, что это обед для офицеров, для командиров кораблей, – и больше ничего не сказал.

– Софи, дорогая моя, – сказал Стивен на следующее утро. – вы устроили нам роскошный пир. Когда я в следующий раз увижу отца Джорджа, мне придется признаться в грехе жадности – сознательной, намеренной алчности. Я брал добавку пирога с олениной не один, а целых три раза. И капитан Дафф тоже, мы друг другу накладывали куски.

– Я так рада, что вам понравилось, – сказала она, с нежностью взглянув на него. – Но как же я сожалею, что вам пришлось сидеть рядом с этим сердитым старым брюзгой. Джек говорит, что он всегда чем-то недоволен, всегда против чего-то возражает; и, как многие из этих вест-индских капитанов, больше всего озабоченных внешним лоском, он думает, что если может так загонять своих матросов, чтобы они были способны менять брам-стеньги за тринадцать минут и заставлять всю медь сиять, как золото, днем и ночью, то они обязательно смогут победить любой из тяжелых американских фрегатов, не говоря уже о французах. Он собирается попросить адмирала заменить его.

– Если позволите, сэр, капитан Том в двуколке уже у дверей, – сказал Джордж.

– Но он же сказал, что в девять! – воскликнул Стивен, доставая свой любимый брегет. Хотя эти часы были с автоматическим заводом и более надежными, чем сам Банк Англии, он дважды встряхнул их. Платиновый сердечник, благодаря которому они всегда были заведены, отозвался приглушенным звуком, но стрелки по-прежнему показывали десять минут десятого. – Боже правый, – сказал он. – Уже десять минут десятого. Простите, Софи, мне надо бежать.

Пока он был командиром судна и капитаном, Джек Обри никогда не обсуждал со Стивеном офицеров своего корабля; будучи коммодором, он рассказал ему о Даффе, но скорее просто как медику, а не в каких-либо других целях. Он мог бы рассказать ему и о недостатках Пурпурного Императора, поскольку предыдущее правило не действовало, ведь Стивен и Император не были товарищами по кают-компании, более или менее связанными лояльностью общества офицеров, но вряд ли он стал бы сразу заводить об этом разговор.

Том Пуллингс не был связан такими формальностями. Он знал Стивена с тех пор, как был еще мичманом, и всегда разговаривал с ним без малейшей стеснительности.

– Этот человек никогда не должен был стать больше, чем помощником штурмана, – сказал он, когда они чудесным утром ехали в Портсмут, обсуждая вчерашний обед и присутствовавших на нем гостей. – Ему никогда не следовало давать власть: он не знает, что с ней делать, поэтому постоянно отдает приказы, чтобы скрыть это. Он всегда считает себя несправедливо обойденным, всегда на кого-то злится. Иногда можно встретить таких отцов в больших семействах. Они всегда кого-нибудь хотят выпороть, или посадить на хлеб и воду, или оставить без ужина за то, что они открыли рот в неподходящий момент. Он превращает жизнь для всех остальных на корабле в ад, и, судя по его кислой роже, ему самому немногим лучше. Ох уж эта его гордость! Даже лорд Нельсон никогда так не возносился. Если вы испустите газы на шканцах корабля этого человека, даже в подветренную сторону, как это и положено, вы оскорбите представителя короля. Подумаешь! А ведь он никогда и в бою не был.

– По правде сказать, в бою не были многие из морских офицеров.

– Верно. Но он думает, что те, кто были, матросы и все остальные, презирают его за это и смеются у него за спиной; вот он и вымещает это на них, как и на всех остальных. Как я надеюсь, что коммодор от него избавится. В этой эскадре нам нужен боевой капитан, а не первый лейтенант королевской яхты с двойным чернением рей, – шкипер, чьи матросы умеют стрелять из пушек и которые будут следовать за ним, как экипаж "Софи" следовал за нами. Боже мой, вот это был денек! – Том рассмеялся, вспомнив высокий борт испанского тридцатидвухпушечного фрегата и то, как он и пятьдесят три его товарища с четырнадцатипушечного шлюпа "Софи" взобрались на него вслед за Джеком Обри, победили триста девятнадцать испанцев, находившихся на борту, и доставили этот корабль в качестве приза в Порт-Маон[57].

– Действительно, то было удивительное дело, – отозвался Стивен.

– Более того, – сказал Том. – канонир с "Темзы" сказал нашему канониру, что за последние восемь месяцев они не израсходовали даже своего запаса на учебные стрельбы; время от времени пушки выкатывали из портов и возвращали назад, но не стреляли; и он сильно сомневался, – бедняга чуть не плакал, когда говорил об этом, – что они могут дать два бортовых залпа за пять минут. Они ведь только палубу драили да краску обновляли.

– Вы имеете что-нибудь лично против капитана Томаса, коммодор? – спросил адмирал. – Вы подозреваете, что он может проявить себя недостойно?

– О, нет, сэр, что вы. Я не сомневаюсь, что он смел, как...

– Лев?

– Верно. Благодарю вас, сэр. Смел, как лев. Но я твердо убежден, что в этой эскадре артиллерийская подготовка имеет первостепенное значение, а команду корабля, способную дать по крайней мере три прицельных бортовых залпа за пять минут, нельзя натренировать за короткое время.

– Почему вы думаете, что "Темза" на это не способна?

– Сам капитан подтвердил, что они никогда не засекали время, а отчеты канонира показывают, что даже мизерный официальный запас пороха и ядер не был израсходован.

– Тогда вам придется с ними поработать. Нет, Обри, я не могу заменить "Темзу", и вам придется обходиться тем, что есть. Это очень даже неплохая эскадра для молодого человека вашего возраста. Я никогда не видел корабля в лучшем состоянии, чем "Темза", и герцог Кларенс сказал то же самое, когда поднимался на борт в Норе. В любом случае, теперь мы не будем ничего менять. Учитывая, что ветер с таким зловещим упрямством дует с юго-востока, у вас, вероятно, будет в запасе несколько недель, прежде чем вы окажетесь в назначенном месте. С другой стороны, в качестве компенсации за то, что мы забрали у вас "Пирам", я собираюсь передать вам "Лавр" и, более того, наконец-то сообщить дату вашего отплытия. Если позволят ветер и погода, вы отправитесь в место встречи у островов Берленгаш[58], указанное в ваших приказах, в среду, четырнадцатого числа.

– О, благодарю вас, сэр. Премного вам благодарен. Я вам чрезвычайно признателен, и, если позволите, я сейчас же откланяюсь и поспешу на борт, чтобы подготовить все к среде четырнадцатого.

– Нельзя терять ни минуты, – сказал адмирал, пожимая ему руку.

– Позовите доктора Мэтьюрина, – сказал коммодор, и этот приказ пронесся по кораблю, отдаваясь эхом между палубами.

– Они с коммодором уже много лет корешатся, – заметил один из моряков на нижней палубе.

– А что значит "корешиться", парень? – спросил его один из недавно завербованных новичков, никогда не видевший моря.

– Ты не знаешь, что такое корешиться, сухофрукт? – сказал моряк со сдержанным презрением. Недавний фермер покачал своей тяжелой головой: он уже насчитал семнадцать тысяч вещей, о которых не знал, и с каждым днем их число увеличивалось. – Ну, а ты знаешь, что такое косица? – спросил матрос, показывая свою собственную, густую косу, доходившую ему до ягодиц, и говоря громко, как с дураком или иностранцем. Тот кивнул, и вид у него стал чуть более осмысленный. – Ну, так вот, перед смотром ее нужно расплести, вымыть, чтобы вши не заводились, расчесать и снова заплести. А ты это сам не сможешь сделать, так ведь? По крайней мере, к смотру точно не успеешь, приятель. Ты до второго пришествия провозишься. И вот, ты просишь друга, например, как я и Билли Питт, который переплетает твою косицу, а ты спокойно сидишь на стопке пыжей или, может быть, на ведре, перевернутом вверх дном; а потом ты то же самое делаешь для него: все по-честному, смекаешь? Вот вы и становитесь корешами.

– Слышал я про твоего Билли Питта, – ответил новичок, прищурившись.

Вскоре Стивен поднялся по правильному трапу – на корабле было по крайней мере на одну палубу больше, чем он думал, – и обнаружил коммодора и капитана "Беллоны" в большой каюте. Они улыбались, и Джек сказал:

– Отличные новости, Стивен. У нас будет "Лавр", двадцать два орудия, один из новых легких фрегатов, удивительно быстрый, и командует им Дик Ричардс. Вы же его помните, Стивен?

– Несчастный парень, так сильно страдавший от прыщей, что его прозвали Пятнистый Дик? Разумеется, помню. Довольно сложный был случай, но добрый молодой человек.

– Он самый. Я учил его артиллерийскому делу: он был отличным командиром носового орудия, а его орудийные расчеты были лучшими на корабле, и это на лучшем корабле во всем океане. Я уже весь извелся. Я видел так много эскадр, которые уже были сформированы, но потом задерживались в порту, задерживались бесконечно, дата отплытия откладывалась снова и снова, а затем, когда офицеры уже погрузили на борт все припасы, скажем, на шесть месяцев плавания, эскадры распускали, от всего плана отказывались, а коммодора отправляли обратно в ряды обычных капитанов, и он был вынужден просить милостыню на улице, потратив последние гинеи на золотые галуны для контр-адмиральского мундира.

– Так когда же мы отплываем?

– Стивен, прошу вас, не будьте так неосторожны. Французские шпионы могут увидеть всю эту суматоху и сообщить об этом с помощью бесчисленных контрабандистов, но пока никто вслух не называет точную дату, министерство чувствует себя в полной безопасности. Я могу только сказать, что нельзя терять ни минуты. Вам следует тотчас заняться медицинскими припасами, и да хранит вас Бог.

– Господа, – обратился Стивен к своим помощникам в их великолепном новом лазарете, светлом, хорошо проветриваемом, с вместительными аптечными кабинетами по левому и правому борту. – я полагаю, мы закончили принимать сурьму, ипомею и камфару, восемь метров валлийских льняных бинтов и двенадцать метров более тонких, которых нам хватит на первый месяц; остались жгуты, ртуть и небольшой список противоядий, которые Бил пришлет завтра. Это наши официальные запасы. Но я от себя добавил кое-какие успокоительные, – они находятся в ящичках слева, – а также коробку с сухим бульоном, который несравненно лучше того просроченного столярного клея, который поставляет отдел снабжения флота, и упаковку моей особенной асафетиды[59]. Ее привозит для меня один турецкий купец; и, как вы, возможно, заметили, несмотря на то, что она хранится в мочевом пузыре осетра, это, безусловно, сорт с самым острым и по-настоящему зловонным запахом, известным человеку. Ибо вы должны знать, господа, что, когда моряк принимает дозу лекарства, ему приятно сознавать, что его действительно лечат; если вы добавите пятнадцать гран или даже меньше этого ценного вещества, то матрос в полной мере ощутит этот лечебный запах, и никаких сомнений не останется: природа человеческого разума такова, что в этом случае пациент получает гораздо большую пользу, чем могло бы принести само лекарство, если бы оно было лишено этого зловония.

– Позвольте спросить, сэр, где мы ее будем хранить?

– Ну, мистер Смит, – ответил Стивен. – Я думаю, в каюте мичманов ее едва ли кто-то заметит.

– Но мы же сами там живем, – воскликнул Маколей. – Мы там живем и спим, сэр.

– Вы будете удивлены, обнаружив, как быстро перестанете замечать эту вонь, как быстро привыкнете к тому, что слабые умы называют неприятным запахом: точно так же, как вы привыкаете к качке. А вот этот второй сверток, коллеги, представляет собой вещество гораздо более ценное, чем самая тошнотворная асафетида, или даже, возможно, чем хинин, ртуть или опиум. Его пока нет ни в лондонской, ни даже в дублинской фармакопее, но скоро оно будет вписано золотыми буквами в обе, а также и в фармакопею Эдинбурга, – Он открыл маленькую плетеную корзинку из тростника, cнял оберточную бумагу, а затем два слоя бледно-зеленого шелка. Его помощники внимательно посмотрели на сухие коричневые листья, лежавшие внутри. – Эти высушенные коричневые листья, господа, – продолжил Стивен. – собраны с перуанского куста Erythroxylon coca. Я не считаю, что это панацея, но утверждаю, что они обладают очень большой эффективностью в случаях меланхолии, болезненной подавленности духа, рациональной или иррациональной, и беспокойного состояния ума, которое так часто сопровождает лихорадку. Они приносят эйфорию и чувство благополучия, во всех отношениях намного превосходящие те, которые дает опиум, и при этом не вызывают той неприятной зависимости, с которой мы все так хорошо знакомы. Следует признать, что они не способствуют сну, в отличие от опиума, – хотя могу добавить, что это самый нездоровый сон, – но, с другой стороны, пациент не нуждается во сне, ведь его разум остается поразительно спокойным и ясным.

– Они совершенно не опасны? – спросил Смит.

– Расспрашивая врачей, я не слышал ни о каких побочных эффектах, – ответил Стивен. – хотя это средство широко известно и успешно используется по всему Перу. Конечно, человеку свойственно злоупотребление, как это происходит среди нас с чаем, кофе, табаком, вином и, конечно, горячительными напитками, но я никогда не слышал о таких случаях за несколько недель или даже месяцев проживания среди перуанцев.

– Их назначают как специфическое средство от какого-то перуанского заболевания, как тонизирующее или как укрепляющее? – спросил Маколей.

– Они, безусловно, используются как жаропонижающее и лекарство от большинства болезней, – сказал Стивен. – но в первую очередь их принимают как средство, улучшающее качество повседневной жизни, особенно среди населения, занятого тяжелой физической работой, поскольку, помимо эйфории, о которой я говорил, кока также дает, или, возможно, мне следовало бы сказать, высвобождает огромные запасы энергии, в то же время избавляя от чувства голода на целые дни. Я видел на вид щуплых, худощавых людей, ростом не больше меня, которые от восхода до заката шли по горной местности, в очень холодную погоду и на большой высоте, неся тяжелую ношу без усталости и без еды. Тем не менее, хотя польза листьев коки наиболее очевидна среди бедняков, полевых рабочих, шахтеров и носильщиков, она еще более ярко проявляется у тех, кто занимается умственным трудом. Я, например, писал всю ночь, исписав сорок три страницы в 1/8 листа, не испытывая умственного истощения или даже усталости после очень тяжелого дня в пути; и я слышал достоверные рассказы о хирургах, оперировавших в течение двадцати четырех часов подряд после очень тяжелой битвы, причем оперировавших с неизменной точностью. Но с чисто медицинской точки зрения, мне кажется, что наиболее очевидным и логичным случаем применения коки является обычное подавленное состояние духа. Я возлагал большие надежды доказать его ценность во время моего последнего путешествия, но, к несчастью, – хотя, что я говорю, конечно же, к счастью, – все наши офицеры и матросы были настроены исключительно жизнерадостно. Несколько обмороженных у мыса Горн, первые признаки цинги к северу от острова Вознесения, но ни настоящей депрессии, ни хандры, ни печали, ни раздражительности, вызывающей ссоры, ни одного грубого слова. Правда, все они были воодушевлены мыслями о возвращении домой, и нам очень повезло с призовыми судами; но их жизнерадостность среди южных льдов, их веселость во время тошнотворной качки в полосе штилей, когда паруса изо дня в день безжизненно свисали с рей, огорчили бы даже святого. А у нас сейчас есть какие-то случаи, похожие на меланхолию?

– Ну, сэр, – с сомнением произнес Смит. – конечно, многие из тех, кого завербовали насильно, пребывают в подавленном настроении, но что касается прямо-таки клинической меланхолии... Боюсь, что должен вас разочаровать, сэр.

Молодые люди, склонившиеся над листьями, вскочили на ноги, и Стивен, обернувшись, увидел, как капитан Обри входит в лазарет.

– Вот это славно, честное слово! – воскликнул он. – Света и воздуха в избытке. В таком месте и болеть было бы приятно. Хотя скажите, – продолжил он, принюхиваясь. – здесь что, умерло какое-то животное?

– Нет, – ответил Стивен. – Это запах асафетиды из Смирны, самой вонючей на свете. В древние времена ее перевозили, подвесив на верхушку самой высокой мачты. Может быть, мне удастся получить немного промасленного шелка и коробку, обитую свинцом, в которой основной объем можно будет спрятать в трюме, а здесь я буду держать только маленькую баночку для ежедневного употребления.

– Разумеется, доктор, – сказал Джек. – Пройдемте со мной, и мы сразу поговорим с плотником. А в каюте вас ждет джентльмен из отдела здравоохранения флота.

На самом деле этот джентльмен был не из отдела охраны здоровья моряков, хотя у него были при себе некоторые из их официальных бумаг, а из самого Адмиралтейства, – один из самых незаметных чиновников в департаменте военно-морской разведки, джентльмен, которому его глава, сэр Джозеф Блейн, часто поручал самые деликатные миссии. Ни один из них не подал и виду, что они знакомы, даже когда Джек оставил их одних. Мистер Джадд четко и уверенно высказался по некоторым неясным вопросам медицинского администрирования, передал доктору соответствующие документы, сделав едва уловимые намеки, и вежливо, но сдержанно откланялся.

Стивен прошел прямо в кормовую галерею и там, удобно устроившись на стульчаке, вскрыл пакет. Бумаги были простыми, лишенными всякого интереса, а их единственной функцией было скрыть записку, в которой его просили быть в "лесу жуков" во второй половине дня, если это возможно, или перехватить предъявителя документов, который должен был пробыть в "Петухе" полчаса, и назначить встречу как можно раньше.

На этом этапе подготовки "Беллоны" к походу Стивен был вполне свободен. Он заглянул в "Петуха", поговорил с посланником, взял экипаж обратно в Эшгроув, там оседлал кобылу и проехал несколько километров по направлению к Лайзе, прежде чем свернуть в лабиринт тропинок, одна из которых привела бы его на ферму, принадлежащую сэру Джозефу, если бы, не добравшись до нее, он не свернул на дорожку, ведущую по крайне неровному и песчаному пастбищу к одному заброшенному лесу, одному из немногих в Англии, где у энтомолога был реальный шанс найти это замечательное создание, Calosoma sycophanta[60], а также не менее трех видов жуков-скакунов.

– Как я рад, что вы смогли приехать, – воскликнул Блейн, протягивая ему руку. Он подвел лошадь и всадника к скамейке в тени, где Стивен спешился, на всякий случай привязал Лаллу длинной веревкой и сел, вглядываясь в бледное и встревоженное лицо своего друга.

– Я так взволнован и обепокоен, что даже не знаю, с чего начать, – сказал сэр Джозеф. – Когда мы встречались в последний раз, я сказал вам, что Хабахтсталь продолжал работу Ледварда по передаче информации французам и что ему была передана угроза возмездия – угроза, которая сдерживала его, пока он не осознал, насколько бессильной она была. Я также сказал вам, что он был исключительно мстительным человеком и что у меня были основания подозревать, что он видел во мне главный источник угрозы. Эти подозрения оправдались, и меня безмерно огорчает, Стивен, что он также узнал, что именно вы убили его друзей Ледварда и Рэя, а Кларисса предоставила вам, а, следовательно, и мне, информацию о нем.

– Известно ли вам, как ему удалось это узнать?

– Что касается первого, то это было достаточно ясно из всем известной ненависти Рэя к вам и Джеку Обри и вашего присутствия в Пуло Прабанге в то время, когда они были убиты. Второй случай более запутанный... но здесь я должен прерваться и вернуться к тому отвратительному, очень позорному делу, которое привело к обвинению капитана Обри в махинациях на фондовой бирже. Это, конечно, было подстроено преступниками, – фартовыми людьми, как их называют, – теми же людьми, которые убили, а потом изуродовали свидетеля, чьи показания могли бы опровергнуть обвинение. Вы можете подумать, что от заместителя министра юстиции и давно зарекомендовавшей себя, в высшей степени респектабельной адвокатской конторы довольно далеко до банды преступников; но в высшей степени респектабельные люди знают менее респектабельных и так далее, вплоть до самых низов; и там, где дело идет о безопасности государства или того, что под ним понимается, я думаю, что даже вы были бы поражены тем, до чего может дойти. И я должен сказать вам, что тем же долгим и грязным путем адвокаты Хабахтсталя привели его к более или менее прямому контакту с группой таких же людей, если и не тех же самых. Пратт, который очень хорошо знаком с этим миром, утверждает, что по крайней мере трое принадлежали к первоначальной группе; и что один из них, человек по имени Беллерофон, убил сообщника, который в свою очередь убил и изувечил несчастного Палмера, на случай, если ваше богатство могло бы побудить его заговорить.

– Пратт? – спросил Стивен.

– Да. Его проницательность, честность и очень специфическая квалификация произвели на меня глубокое впечатление, когда мы с вами нанимали его, и с тех пор я поручил ему еще несколько расследований, всегда заканчивавшихся к полному удовлетворению департамента. Теперь у него есть подручные – такие же, как он сам, дети тюремщиков и часто бывшие сыщики с Боу-стрит.

– Он мне об этом говорил. Он, а скорее, двое или трое его подручных сейчас выполняют один мой заказ. Это семейное расследование, я расскажу вам о нем, когда мы закончим с этим делом.

Сэр Джозеф поклонился и сказал:

– Он, конечно, об этом не упоминал, но мы говорили о вас и капитане Обри. Он очень вас уважает, и я бы сказал, что вы ему симпатичны. Однако... – Он тревожно помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: – Эти люди, возможно, с каким-то участием официальных лиц, а также низшего слоя жуликоватых адвокатов, представили своему работодателю следующие факты: вы незаконно вернули двух не получивших прощения осужденных из Нового Южного Уэльса, Патрика Колмана и Клариссу Харвилл, ныне миссис Оукс; вы добивались, чтобы я выступил посредником в их помиловании; но поскольку помилование пока не получено, вы все еще можете быть привлечены к ответственности по неопровержимому обвинению, которое, возможно, приведет если не к смертной казни, то, по крайней мере, к тюремному заключению и потере всего имущества. Более того, они утверждают, что помилование, которого мы давным-давно добились для вас самих...

– Прошу вас, поясните, Джозеф.

– Простите, Стивен. Когда департамент впервые обратился к вам за советом по каталонским делам, нам было доложено, что вы и некоторые из ваших друзей и родственников были причастны к ирландскому восстанию 1798 года, что могло привести к тому, что вы бы попали под действие законодательства о "недонесении" и "связи со злоумышленниками". Чтобы защитить вас, мы включили ваше имя в один из более широких списков на помилование; признаю, что это была очень большая вольность, но она послужила нашему общему делу. Без этого я не смог бы показать вам ни одного конфиденциального документа, не совершив преступления, в то время как злонамеренное частное обвинение в любой момент могло лишить нас вашей неоценимой помощи, а частное обвинение обычно и применяется в таких случаях, – Стивен кивнул, и Блейн продолжил: – Но, к сожалению, эти люди, похоже, получили доступ к этому документу, и говорят, что он может оказаться не совсем надежным: если будут представлены новые доказательства, вас все равно могут привлечь за государственную измену. Похоже, что такие доказательства все еще можно раздобыть, даже сейчас, в Дублине, где по сей день обитают существа, подобные печально известному Серру[61], – раздобыть за совсем небольшую цену, – В волнении Блейн вытащил из кармана носовой платок, в котором был завернут кое-как сложенный, мятый конверт. – Я совсем забыл, – воскликнул он, протягивая его доктору. – Это следовало отправить вам. Это ваш отчет о сумме, причитающейся вам за аренду "Сюрприза" в этом недавнем плавании. Бухгалтер оспаривает ваше добавление на первой странице как завышенное на восемнадцать пенсов и отмечает, что в общей сумме вы забыли указать оговоренную стоимость в семнадцать с лишним тысяч фунтов стерлингов за аренду, обслуживание и ремонт.

Стивен вполголоса сказал:

– Как по-другому смотришь на жизнь, когда можешь забыть или даже выбросить на ветер семнадцать тысяч фунтов.

Блейн, не обратив на это внимания, продолжил:

– Поразмыслив, я пришел к выводу, что неверно изложил суть дела, создав у вас впечатление, что вся эта информация находится в распоряжении Хабахтсталя. Это не так: у него есть общее представление, но не конкретные доказательства. И из двух источников я узнал, что эти – как бы их назвать? – злоумышленники не только собираются заставить его заплатить за сведения очень большие деньги, но и затем шантажировать его за то, что он приобрел и использовал их. Мне совершенно безразлична его судьба, которая, вероятно, будет крайне незавидной, но не ваша, и я должен с бесконечной озабоченностью сообщить вам, что их более ближайший план – шантажировать и вас. Вы, как им известно, богаты; и мне очень жаль это говорить, но вы, как им тоже известно, чрезвычайно уязвимы, хотя бы из-за Клариссы и Падина и боязни их вынужденного возвращения в Новый Южный Уэльс. Эту информацию я получил из двух источников. Вы не удивитесь, если я скажу, что одним из них был Пратт, но вот второй станет для вас неожиданностью. Это Лоуренс, адвокат Джека Обри по делу о фондовой бирже. Хабахтсталь был настолько осторожен и осмотрителен, насколько возможно, но, как я подозреваю, начал понимать, что он гораздо глубже запутался в этой связи со преступниками, чем ожидал, что они не будут удовлетворены гонорарами, о которых договорились изначально, и что, в то время как суверенный правитель даже очень маленького немецкого государства может быстро разобраться с неудобными контрагентами в своей собственной стране, здесь это будет не так просто. Этот глупый человек поссорился со своим адвокатом и теперь консультируется направо и налево в поисках средств защиты; и именно так, прямо или косвенно, эта информация дошла до Лоуренса. Он прекрасно осведомлен о положении Клариссы и Падина и отлично понимает, что длительные задержки с их помилованием, которое в других обстоятельствах уже давно было бы получено, являются частью тщательно спланированного маневра против меня, а через меня и против вас. Поэтому он просит вас проявлять чрезвычайную осторожность.

– Я уже давно испытываю большое уважение и симпатию к Брендану Лоуренсу, – сказал Стивен. – и я благодарен ему за доброту. Он передал мне какие-то рекомендации?

– Передал, как раз сегодня утром. Они совпадают с мнением Пратта, который мне сообщил, что в понедельник один продажный адвокат, наконец, получит заверенные документы из Ньюгейта[62], с помощью которых будет доказана отправка Клариссы на каторгу. И с моим, если на то пошло.

– Тогда, прошу вас, скажите, в чем они состоят?

В наступившей тишине на дерево у них над головами, белый тополь, села сойка; она посмотрела вниз и, увидев их, снова взлетела с резким карканьем.

– Мне тяжело это говорить, – сказал Блейн, пристально глядя на Стивена. – Это звучит так дико и, я бы даже сказал, авантюрно, эксцентрично. Однако мы все согласны с тем, что вам следует немедленно бежать, взяв с собой своих протеже и все деньги, которые вы сможете захватить. Ведь как только против вас будет выдвинуто обвинение, как только бумаги из Ньюгейта попадут к юристам, которых нанял Хабахтсталь, и как только он подпишет донос, который запустит судебный процесс, ваш счет в банковском доме будет заморожен, и вы не сможете им воспользоваться. Мы считаем, что вам следует спрятаться, по крайней мере, до возвращения герцога Сассекского, когда мое положение станет намного сильнее и когда его доброта к вам сделает это помилование обычным делом, ведь в нашей Византии он намного значительнее Хабахтсталя. Но пока все зависит от Хабахтсталя.

Сойка вернулась, покружила над пасущейся кобылой, снова уселась на дерево, некоторое время покаркала, а потом опять улетела.

– Все зависит от него, – повторил Блейн. – Если бы его устранили, он не смог бы ни на что влиять, и все эти препятствия в получении помилования исчезли бы, а когда оно будет получено, шантажисты вообще не смогут на вас повлиять, – Он замолчал, но его взгляд передал все, что он хотел этим сказать.

– Конечно, – сказал Стивен. – Он такой же враг, каким были Ледвард, Рэй и некоторые другие, которых я убил или иным способом устранил со спокойной совестью. Но здесь дело другое, и, учитывая мои связи с этой страной, я не думаю, что могу рассматривать такой вариант.

– Полагаю, что нет. Но я очень сожалею об этом, потому что без этого кавалера ордена Подвязки все рухнет. Он единственный, на ком все держится. Если бы его не стало, все его желание мести и влияние исчезли бы вместе с ним. Это преследование носит частный характер, и оно бы умерло вместе с ним. Нам не пришлось бы ждать герцога Сассекского. Мне не пришлось бы преодолевать ваше нежелание обратиться к вашему давнему пациенту, принцу Уильяму. А департамент избавился бы от опасного оппонента, избавился бы раз и навсегда. Однако... что касается денег, Лоуренс полагает, что у вас до сих пор большая часть хранится в золоте?

– Верно. Я посоветовался с ним, когда был в Лондоне в последний раз, и, обдумав то, что он рассказал мне о акциях, облигациях и земле, я решил оставить их в тех маленьких сундучках, которые привезли из Испании. Один из директоров банка показал их мне в хорошо защищенном хранилище под их зданием.

– Как думаете, вы могли бы подписать доверенность на имя какого-нибудь представителя, под поручительство Лоуренса и мое, чтобы золото можно было перевезти в надежное место?

– Полагаю, это было бы целесообразно.

– Мы оба тоже так подумали, и Лоуренс подготовил соответствующую бумагу; у меня как раз с собой карманная чернильница и перо. Банку потребуется некоторое время, чтобы все подготовить, а, как вы знаете, нельзя терять ни минуты.

----------

"Почему я так нервничаю?", спрашивал себя Стивен, направляясь верхом в Портсмут, "Мой разум пребывает в глупом смятении, мысли прыгают и путаются. Почему, ну почему я забыл свой кисет с листьями?" Это была прекрасная возможность продемонстрировать их способности, намного превосходящие способности мака, который приносил не более чем глупое оцепенение. "Хотя иногда хочется впасть как раз в такое глупое оцепенение", подумал он, вспомнив, что в Питерсфилде была аптекарская лавка, где он до этого покупал настойку опия.

– Отойди от меня, Сатана[63], – воскликнул он, отгоняя эту мысль.

На юго-западе собирались тучи; был уже поздний вечер, и ночь должна была наступить раньше обычного, почти наверняка принеся с собой дождь. Он давно уже выбрался с проселочных дорог и теперь направлялся к главному шоссе из Лондона в Портсмут, на которое собирался выехать рядом с Питерсфилдом: широкая и ровная дорога значительно ускорит его путешествие, и заблудиться там было бы сложно, а, как сказал сэр Джозеф со своей слабой улыбкой, на самом деле нельзя было терять ни минуты.

Поскольку настроение так легко передается не только от человека к человеку, но и от человека к собаке, кошке, лошади и наоборот, какая-то часть его теперешнего душевного состояния была связана с состоянием Лаллы, хотя ее необычное и нервозное беспокойство было вызвано довольно приземленной причиной. Время года, ее природный темперамент и множество других факторов внушили ей мысль о том, что сейчас было бы восхитительно познакомиться с прекрасным породистым жеребцом. Она подпрыгивала, иногда пританцовывая боком, иногда вскидывая голову; ее настроение было очевидно для других представителей ее вида, и бедные удрученные мерины закатывали глаза, в то время как единственный жеребец, мимо которого они проезжали, бешено носился по своему загону и ржал, а наглый осел издал громкий плачущий крик, который преследовал их за пределами возделанной земли до края бесплодной пустоши, где широкая боковая аллея соединялась с их нынешней дорогой, и они вместе бежали дальше, чтобы выйти на шоссе у виселицы. Довольная своим успехом, Лалла заржала, выгнула шею и так взбрыкнула, что Стивен воскликнул:

– Отставить, эй, оставить. Крепи. Как тебе не стыдно, Лалла! – и резко натянул поводья, чтобы остановить ее у подножия виселицы, которая всегда представляет интерес для анатома, даже такого уставшего, как Мэтьюрин.

Это зловещее место на перекрестке дорог, с зарослями кустарника по обе стороны, идеально подходящее для засады, было выбрано для демонстрации ужасных примеров; но они, похоже, не оказывали особого устрашающего эффекта, поскольку их приходилось обновлять с такой регулярностью, что две пары воронов из Селборн-Хэнгер[64] прилетали по крайней мере два раза в неделю за свежим мясом. К этому времени стало слишком темно, чтобы Стивен мог что-либо хорошо разглядеть, но краем глаза он уловил какое-то движение в зарослях дрока. Это мог быть и козел, – их здесь было немало, – но он пожалел о длинном, точно бьющем многозарядном пистолете, подарке одного агента французской разведки, который он обычно брал с собой, когда путешествовал ночью.

Он направил Лаллу вперед, но едва она миновала то место, где сходились две дороги, как позади них раздался топот копыт. Когда Стивен ездил верхом на Лалле, у него не было ни шпор, ни хлыста, и теперь он стал подгонять ее коленями, пятками и всей силой убеждения, на какую был способен, но она не обращала на это ни малейшего внимания, едва переходя на рысцу. Стук копыт раздавался все ближе и ближе, звуча с обеих сторон: стадо глупых неоседланных меринов, жеребят и фермерских лошадей с пастбища, о чем Лалла, очевидно, знала с самого начала.

– И все же, – сказал Стивен, когда за ними закрылись ворота на шоссе, и они двинулись по портсмутской дороге. – в Питерсфилде есть оружейник, и я, пожалуй, куплю пару маленьких карманных пистолетов.

Они перекусили в "Королевском дубе", где Стивен обнаружил, что забыл не только оружие, подаренное Дюамелем, но и свои деньги, и только благодаря случайно обнаруженной в боковом кармане монете в семь шиллингов он был избавлен от неловкой и, возможно, крайне неприятной ситуации. "Рассказ Джозефа сыграл свою мрачную роль", размышлял он, "несомненно: я редко бываю так рассеян".

Продолжая ехать под непрекращающимся дождем, он в мыслях вернулся к Дюамелю – агенту, который подвергся несправедливому обращению и, подозревая, что возможно, скоро будет принесен в жертву своим же правительством, стал перебежчиком, предоставив Стивену доказательства предательства Рэя и Ледворда. От Дюамеля, который ему очень нравился, он перешел к другим агентам, остановившись на человеке по имени Макэнон, нормандце из Вовиля[65], занимавшем видное положение в обществе, который частенько наведывался в Олдерни[66], чтобы повидаться с неофициальной женой, и который, как и другие, оказавшиеся в таком же уязвимом положении, был завербован противником, тем более что он испытывал к Бонапарту сильную личную ненависть, как к вульгарному итальянскому выскочке и как к человеку, отвергшему его план усовершенствования системы телеграфных сигналов. Макэнон, занимавший высокий пост в департаменте связи, передал им несколько очень точных долгосрочных прогнозов, и именно его информация стояла за секретными приказами, которые Джек Обри должен был открыть после достижения условленных широты и долготы, – приказами, в которых говорилось, что французская эскадра примерно такой же численности, но в сопровождении транспортов, должна была собраться в Лорьяне в определенный день и, после трех отдельных отвлекающих маневров, отплыть как можно ближе к указанному полнолунию. Намерение французского командующего состояло в том, чтобы взять курс на запад, как будто направляясь в Вест-Индию, ввести в заблуждение любых возможных наблюдателей, а затем направиться к юго-западному побережью Ирландии, чтобы там высадить свои войска на берегу реки Кенмэр или в заливе Бантри, в зависимости от времени, погоды и действий судов Королевского военно-морского флота.

Макэнон был очень ценным источником, хотя, как сказал Блейн, теперь их влияние на него ослабло, поскольку его неофициальная жена стала днем накручивать волосы на бигуди и разговаривать писклявым голосом. Но даже в этом случае было вполне вероятно, что его отвращение к имперскому режиму, удовольствие от опасной игры и дружба с человеком, который держал с ним связь, обеспечат его активное участие. Однако трудно было что-либо сказать наверняка. На другой стороне тоже были очень умные люди, прекрасно умевшие рапространять дезинформацию; он вспомнил Абеля, их преданного и совершенно бескорыстного союзника в Париже, чье руководство случайно позволило ему ознакомиться с планом адмирала Дюклерка по нападению на балтийский конвой, и незадолго до своей смерти он отправил его со всей искренней добросовестностью. Хорошо зная агента, заместитель Блейна – сам он в то время находился в Португалии, – сразу же начал действовать, но, к их удивлению, дополнительные корабли, посланные для охраны торговых судов, оказались в значительном меньшинстве. Конвой был сильно потрепан, был захвачен бриг, уничтожен шлюп, а "Мелампус" спасся только благодаря посланному провидением туману, хотя и с очень тяжелыми потерями, включая друга Джека, его капитана, две стеньги и множество серьезных пробоин.

Это была дьявольски сложная игра. А если Джек все еще был на борту, его ждали новые трудности. Коммодор Обри, конечно, был сильно перегружен работой, как и любой офицер, отправленный в море в столь короткий срок, с такой поверхностной подготовкой и таким количеством внезапных изменений в планах, но все же он был лучше других подготовлен к подобной ситуации. Как и многих крупных людей, его было нелегко вывести из себя; он предпочитал не тратить время на протесты; в целом, он презирал тех, кто жаловался; и вся его профессиональная карьера подготовила его к нынешней роли. С другой стороны, он был на удивление беззащитен, когда дело касалось ревности. Это было чувство, которого он, по-видимому, никогда не испытывал, – по крайней мере, в нынешней, всепоглощающей степени, – и природу и развитие которого, казалось, вообще едва ли осознавал, так что был не в состоянии обратиться к своему опыту за помощью в таких случаях.

Стивену была хорошо знакома эта слепота, когда дело касалось здоровья, – "Это всего лишь шишка, скоро пройдет", и чувств – "Она, конечно, не получала моего письма. Почта такая долгая и очень ненадежная". Но все же это удивляло его в Джеке Обри, гораздо более умном человеке, чем он казался тем, кто знал его недостаточно хорошо. С большим беспокойством он наблюдал за развитием этой болезни, за изменениями в атмосфере в Эшгроуве, куда мистер Хинкси продолжал наведываться с крайне неприятной регулярностью, часто появляясь за несколько минут до ухода Джека, и за началом перемен на "Беллоне". Джек по-прежнему был очень добр к нему, и в вопросах, связанных с эскадрой, он был вполне любезен с окружающими, но время от времени внезапная строгость и безапелляционный тон пугали тех, кто служил с ним раньше, и заставляли его новых подчиненных смотреть на него с некоторым беспокойством. Придется ли им плыть с новым Сент-Винсентом[67], также известным как Старый Джерви, или даже как Старый Черт, из-за его жестких требований к дисциплине?

Очевидно, что это конкретное и, по мнению Стивена, совершенно ненужное испытание самым серьезным образом сказалось на характере Джека Обри. Стивен чрезвычайно сожалел обо всей этой глупой истории, о страданиях двух вовлеченных лиц и тех, кто их окружал, о полной невозможности сыграть роль доброго друга-заступника, который все улаживает несколькими тихими, понимающими словами – возможно, иносказательными; и в этот момент его сожаление – сожаление, вызванное личной заинтересованностью, – было особенно ощутимым, поскольку он собирался просить об услуге, которую даже необычайно благожелательный, терпеливый и добродушный морской офицер не решился бы оказать, не говоря уже о человеке, который лихорадочно готовит эскадру к выходу в море, пока его самого изнутри пожирает неукротимый зверь сомнений.

Лалла остановилась и оглянулась на него: следовать ли ей в Портсмут или вернуться домой проселочной дорогой?

– Налево, срамница ты этакая, – сказал он, пихая ее коленом в бок. Он еще не совсем простил ее за то, что она выставила его дураком у виселицы, но к тому времени, когда они добрались до "Головы Кеппела", он смягчился и заказал ей отруби с патокой, ее любимое лакомство, прежде чем отправиться на пристань Хард и найти лодку, поскольку конюх сказал ему, что лошадь Джека все еще в конюшне.

– "Беллона" стоит далеко, сэр, – сказал лодочник. – и будет очень сыро. Хотите завернуться в этот кусок парусины, раз вы забыли свой плащ?

Несмотря на парусину, Стивен промок до нитки задолго до того, как они добрались до корабля. Когда они приблизились к ее оживленному, хорошо освещенному борту, лодочник заметил, что катер с "Темзы" стоит у русленя правого борта.

– Вы только посмотрите на них, они похожи на стайку попугаев, – сказал он, кивая на матросов с катера капитана Томаса, одетых в одинаковые эффектные костюмы и похожих на ватагу мокрых ярмарочных клоунов. – Полагаю, вам к левому борту, сэр?

– Конечно, – сказал Стивен. – И если вы скажете, что мне нужна небольшая удобная лестница, если таковая имеется, я буду вам очень признателен.

– Эй, в шлюпке, – позвали с "Беллоны".

– Слышу вас, – ответил лодочник.

– Вы сюда причаливаете? – спросили с "Беллоны".

– Нет, нет, – сказал лодочник, подразумевая тем самым, что он направляется именно туда, но что он без особого труда понял, что его пассажир не был офицером, а затем, повысив голос, добавил: – Джентльмен был бы признателен за небольшую удобную лестницу, если таковая имеется.

Повисло изумленное молчание, которое длилось даже дольше, чем надеялся лодочник, и он уже набирал в легкие воздух, подавляя смех, чтобы повторить, когда несколько знакомых голосов закричали, что доктору надо оставаться в лодке, что он точно поскользнется под дождем и что ему надо сидеть на месте, пока они не поднимут его на борт.

Так они и сделали, все его товарищи еще по "Сюрпризу"; на палубе они трогали его за одежду и говорили, что он промок насквозь. Почему он не надел плащ? Когда ветер дует с юго-запада, ему всегда следует надевать плащ. Он направился на корму, но капитан Пуллингс перехватил его.

– О, доктор, – сказал он. – коммодор в данный момент занят, не могли бы вы хотя бы сменить сюртук? Иначе вы насмерть простудитесь. Мистер Сомерс, – обратился он к вахтенному офицеру. – Будьте начеку, он вот-вот появится.

– Мистер Доув, – сказал Сомерс боцману. – Быть начеку. Он появится с минуты на минуту.

Помощник боцмана перегнулся через поручень, глядя вниз, на катер, поймал взгляд рулевого и многозначительно кивнул ему.

Дверь на корме открылась, и низкий голос, теперь уже не приглушенный, произнес с явным неудовольствием:

– Это все, что я хотел сказать. Подобное больше не должно повторяться. До свиданья, сэр.

Капитан Томас вышел, бледный от волнения, неся под мышкой журнал наказаний "Темзы"; он едва кивнул офицерам на шканцах, и его со всеми церемониями спустили в катер.

Том Пуллингс, бросив на Стивена многозначительный взгляд, сказал:

– Теперь в каюте никого нет, доктор, если вы решите пойти туда.

– А, вот и вы, Стивен, – воскликнул Джек, подняв голову от бумаг на столе, и сердитое выражение его лица сменилось более естественной для него улыбкой. – Уже вернулись? Боже мой, да вы просто насквозь промокли. Может, вам стоит сменить туфли и чулки? Говорят же, что ноги – самое слабое место. Возьмем, к примеру, пятку Ахиллеса... хотя вам же все известно про его пятки.

– Я собираюсь это сделать. Но пока что, Джек...

– Ну, в любом случае, выпейте-ка немного, чтобы согреться. Морская вода вреда не причинит, но вот дождь становится смертельно опасен, когда попадает за шиворот, – Он повернулся, достал из шкафчика бутылку в оплетке и налил им обоим по глотку великолепного рома, разлитого из бочек в год Трафальгарского сражения. – Господи, как же мне это было нужно, – сказал он, ставя стакан на стол. – Я просто ненавижу тех, кто постоянно и без всяких оснований порет матросов, – Он опустил взгляд на бумаги, и на его лице снова появилось сердитое выражение.

– Джек, – начал Стивен. – Боюсь, я выбрал неподходящий момент. У меня есть к вам просьба. Я хочу попросить вас об одолжении, и мне хотелось бы застать вас в более благодушном настроении. Но у вас, очевидно, был тяжелый день.

– Говорите, Стивен. Завтра мое дурное настроение не улучшится: кажется, оно поселилось у меня в груди, – Он ударил по ней кулаком. – так же прочно, как ветер упрямо продолжал дуть с юго-востока, когда мы неделю за неделей пытались выбраться из Порт-Маона.

Наступило молчание, и Стивен решительным голосом сказал:

– Я хотел бы, если не возражаете, одолжить "Рингл" с приличной командой для частной поездки в Лондон, и как можно скорее.

Джек устремил на него пронзительный взгляд, которого Стивен никогда раньше не видел.

– Вы же знаете, что мы отплываем в среду во время отлива? – спросил он, внимательно глядя Стивену прямо в глаза.

– Знаю. Но позвольте заметить, что, если ветер не будет попутным, я непременно присоединюсь к вам возле Гройна или недалеко от Финистерре[68], – Джек кивнул, и Стивен продолжил: – Я должен добавить, что это сугубо личная необходимость, неотложное дело личного характера.

– Я так и понял, – сказал Джек. – Хорошо, вы получите шхуну. Но если погода изменится так, как я предполагаю, вы не успеете вернуться вовремя. Вы долго собираетесь пробыть в Лондоне?

– Только то время, которое потребуется, чтобы забрать сундуки из одного места рядом с Тауэром.

– Как вы думаете, сколько приливов и отливов это займет?

– Приливов и отливов? По правде сказать, Джек, об этом я не думал... и потом, – сказал он тихим, неуверенным голосом. – Я надеялся хотя бы на одну ночь зайти в Шелмерстон.

– Понятно, – Джек позвонил в колокольчик. – Позовите сюда на пару минут капитана Пуллингса. Том, – сказал он. – Доктору необходимо взять шхуну и пойти на ней в Лондон, как можно скорее. Пусть он возьмет Бондена и Рида и несколько самых надежных матросов, которых вы только сможете найти, чтобы хватило на две вахты, и еще двоих в запасе. Возможно, они нас не смогут догнать раньше Гройна или Финистерре. Запасов погрузите столько, чтобы хватило до островов Берленгаш, и побыстрее.

– Есть побыстрее, сэр, – ответил Том, улыбаясь.

– Я очень вам обязан, любезный Джек, – сказал Стивен.

– Между нами нет никаких обязанностей, брат мой, – ответил Джек, а потом, другим тоном, добавил: – Это займет некоторое время, так как шхуна сейчас у Гилкикера[69], но вы сможете отплыть по самой высокой воде. Извините, что сначала я был немного раздражен. У меня был необычайно тяжелый день. Как и у вас, судя по вашему виду, – прошу, не принимайте это на свой счет. Что скажете насчет кофе? – Не дожидаясь ответа, он позвонил в колокольчик и сказал: – Киллик, большой кофейник, и доктору сию же минуту собрать полдюжины рубашек, а также сухой сюртук и чулки.

Они выпили кофе, и Джек сказал:

– Позвольте мне рассказать вам о моем тяжелом дне, не считая моей ссоры с отделом снабжения порта и этого осла Томаса, – если он будет продолжать в том же духе, то закончит как Пигот[70] или Корбетт[71], став кормом для менее привередливых рыб. Я сошел на берег, чтобы посмотреть, как идут дела с моим вторым хронометром, работы Арнольда[72], который нуждался в чистке, когда столкнулся с Робертом Морли с "Бланш". Они стоят у Сент-Хеленса, только что прибыли с Ямайки. Я буквально налетел на него – он не смотрел, куда идет, – и столкнул его в канаву. Я поднял его, отряхнул от пыли и отвел в "Голову Кеппела", где заказал стакан рома с фруктовым соком, который, как я знал, всегда нравился Бобу Морли. Но он был по-прежнему ужасно бледен, и я его спросил, не ранен ли он? Может, надо было послать за хирургом? "Нет", сказал он, "я в полном порядке", наклонился над столом и заплакал. Его корабль пришел еще до рассвета, и он сошел на берег, спеша, чтобы успеть домой к завтраку. Ну вот, оказалось, что его жена уже полгода беременна, а его не было дома два года. Она была в ужасе. Там был его тесть, пожилой священник, и он сказал Бобу, что тот не должен оскорблять ее или гневаться. Он не должен был бросать камень, если сам был не без греха, и даже если бы и был безгрешен – тоже, как и подобает добродетельному человеку. Как вам прекрасно известно, Боб Морли, хотя он отличный собеседник и неплохой моряк, стремился к супружеской верности еще меньше, чем я сам; более того, он заходил гораздо дальше. В Вест-Индии у него всегда была любовница на борту, а когда он командовал "Семирамидой", то позволял своим офицерам и даже матросам такую вольность, что она превратилась в плавучий публичный дом, на что обратил внимание сам адмирал.

– Их хирург умер от сифилиса.

– Ну, я пытался втолковать Бобу, что он не может винить кого-либо за то, чем он сам так печально известен. Он, конечно же, выдал обычную чепуху в смысле, что "с женщинами все по-другому".

– И что вы ему на это сказали?

– Я не сказал, что, по моему мнению, это был ответ, недостойный джентльмена, хотя я так и думаю, потому что он был просто убит горем, поэтому я просто предположил, что это было общее заблуждение, большая глупость: действие было одинаковым для обеих сторон, с той лишь разницей, что женщина могла принести в гнездо кукушонка и тем самым ущемить права законных птенцов, но и с этим можно было бы справиться, исключив кукушонка из завещания.

– Вы действительно так думаете, брат мой?

– Да, – сказал Джек со страдальческим видом. – Я в этом глубоко убежден. Я долго над этим думал. Справедливость и равенство, знаете ли, – сказал он, пытаясь улыбнуться. – Я всегда так считал.

– Это очень благородно с вашей стороны.

– Рад это слышать: некоторые бы сказали, что это недостойно. И все же я не думаю, что вы обрадуетесь, узнав, что я сказал, что, если он пожелает, я пойду и попрошу этого человека дать ему удовлетворение.

– Но, Джек, разве вы не видите здесь противоречия? Порядочность – не скажу, что христианское милосердие, но, по крайней мере, порядочность, с одной стороны, и варварская, языческая месть – с другой?

– Стивен, вам не стоит говорить о варварской, языческой мести: у нас обоих руки в крови. И мы оба дрались на дуэлях. И если здесь есть очевидное противоречие, я могу объяснить его следующим образом: я чувствую, я убежден, что прав в первом случае, и я почти так же уверен в этом и во втором. В изучении математики вы когда-нибудь доходили до квадратного уравнения, Стивен?

– Я не дошел даже до конца таблицы умножения.

– Квадратное уравнение включает в себя неизвестную величину во второй степени, но не более того. То есть, квадрат.

– Ах, вот как?

– И вот что я хочу сказать: квадратное уравнение имеет два решения, и каждое из них правильное, доказуемо правильное. Между этими ответами есть кажущееся, но не реальное противоречие.

Стивен почувствовал, что ступил на опасную почву; даже если бы он не боялся причинить другу боль, его разум был настолько утомлен, что, хотя в нем и роились различные возражения, он едва смог бы их сформулировать.

– Джек, – сказал он совершенно другим тоном, немного подумав. – вы упомянули острова Берленгаш. Можете ли вы мне о них рассказать?

– Ну, – сказал Джек, который прекрасно его понял. – это группа скал, или, можно сказать, островов, которые поднимаются из моря отвесно, как горные вершины, немного южнее островов Фарилхус, примерно в полутора десятках километров к западу-северо-западу от мыса Карвейру в Португалии. Они довольно опасны в штормовую погоду, и многие суда, курсирующие по лиссабонскому маршруту, потерпели там крушение из-за того, что не держались подальше от берега и плохо вели наблюдение в ночное время. Но они прекрасно подходят для назначения встреч судов, если только вы не решите переплыть эту адскую отмель, Тагус, не дожидаясь прилива; а в спокойную погоду вы можете спокойно расположиться с подветренной стороны и половить с борта треску, – Он задумался, вспоминая скалы Берленгаш, высоко поднимающиеся из теплого спокойного моря одним майским днем. – Когда я был мичманом на "Беллерофонте", – продолжил он. – капитан послал мистера Стивенса, штурмана, произвести на них съемку, и тот взял меня с собой, зная, как я люблю такую работу. Он всегда был очень добр ко мне или к любому молодому человеку, которому нравилось проводить съемку берега. Тригонометрическая съемка и определение пеленгов – замечательно интересное занятие, Стивен.

– Я в этом уверен.

– Я помню несколько отличных перекрестных проверок, которые мы провели, и все они в точности совпали. А еще помню, что там было полным-полно морских птиц.

– Каких видов?

– О, всевозможных. Вам они все известны. Штурман, помнится, сказал, что среди них было много буревестников, но, если их спугнуть, они не взлетали, как это обычно делают буревестники. И у некоторых из них была более светлая окраска, чем у обычных буревестников. Мы их спугнули, потому что вошли в огромную пещеру, которая тянулась все дальше и дальше, и в полутьме они вылетали оттуда, похожие на черный снег. А пещера тянулась все дальше, очень высоко над головой, и наконец мы увидели свет, мерцающий за поворотом в другом конце, потому что пещера проходила весь остров насквозь. В дальнем конце стало светлее, и мы смогли разглядеть бесчисленных летучих мышей...

– Летучих мышей, Джек? Это удивительно, так далеко от земли? Вы не особенно их разглядели, я полагаю?

– Мы все время были заняты промером глубин, но я заметил, что некоторые из них были размером с куропаток, – ну, с перепелов, – а некоторые были совсем маленькими. Я почти уверен, что у одной были длинные уши. Я увидел ее отчетливо, на краю пещеры, прежде чем она взлетела.

– Как бы я хотел хоть пару часов провести среди них! Не могли бы вы рассказать о поверхности скал, о растительности, о местах, где сидели птицы, потому что, я полагаю, там были и гнезда?

– Конечно, так оно и было, и гнезда громоздились друг на друге, почти как домики в Севен-Дайалс[73]; но буревестники, насколько я мог судить, в основном появлялись из пещеры. В ней было полно всяких трещин, отверстий и укромных уголков.

– Как интересно. А что скажете о растительности, и можете ли очень приблизительно описать самих птиц?

Они проговорили еще долго, до самого вечера, поужинали вместе и вспомнили о том путешествии в Португалию, во время которого Стивен смутно разглядел бы Берленгаш, если бы был на палубе, и во время которого, сойдя на берег в Лиссабоне, они услышали о посвящении Сэма, – Сэма Панды, чернокожего внебрачного сына Джека, зачатого во время службы в эскадре на мысе Доброй Надежды, – и они все еще обсуждали его шансы стать прелатом, когда шхуна подошла к борту. Джек Обри был таким же убежденным протестантом, как и те, кто когда-то отрекся от папы римского, но он был настолько глубоко привязан к Сэму, насколько это было возможно, и теперь разбирался в хитросплетениях иерархии католических священников так же хорошо, как и в старшинстве адмиралов по производству. Он увлеченно рассказывал об апостольских протонотариях[74] и количестве пуговиц на их фиолетовых облачениях, когда вошел Рид, снял шляпу и сказал:

– Сэр, если будет угодно, шхуна у борта, и все готово, – Эти последние слова, которые он сказал, бросив многозначительный взгляд на Стивена, означали, что Киллик уже упаковал небольшой саквояж со всем, что, по его мнению, могло понадобиться доктору Мэтьюрину во время его отсутствия, включая запас чистых рубашек.

– Спасибо, мистер Рид, – сказал Стивен и поспешил в спальную каюту, которую делил с Джеком, где сунул в карман значительную сумму денег, а за пазуху – мешочек из кожи ламы, в котором хранились листья коки и необходимый для них пузырек с растительной золой, а также тот самый многозарядный пистолет. – Прощайте, Джек, – сказал он, выходя и застегивая сюртук. – Пожалуйста, следите за пищеварением. В вашем лице есть что-то желтушное, что мне не очень нравится; если сегодня вечером у вас ничего не получится, попросите мистера Смита дать вам завтра ревеня. И передайте мой сердечный привет Софи, разумеется. Я постараюсь вернуться так быстро, как только смогу, клянусь честью. Храни вас Бог.

Когда – в момент, теперь уже отдаленный скорее в пространстве, чем во времени, – он ощупью спускался в темноте по борту "Беллоны" то чувство постоянной спешки, которое не покидало его с тех пор, как он разговаривал с сэром Джозефом, охватило его с новой силой. И вот теперь это давно неосуществленное желание исполнилось даже сверх всех его надежд.

Ветер, сильный юго-западный бриз, поднимал в гавани странное небольшое поперечное волнение, и когда Рид развернул "Рингл" в направлении к замку Саутси[75] и поставил фока-стаксель, то длинная низкая шхуна отошла от возвышающегося борта "Беллоны" и двинулась в путь, странно подергиваясь, как лошадь на привязи, которая пританцовывает, нетерпеливо ожидая, когда ее отпустят.

Гафель поднялся, передний парус задрожал и затрепетал, шкот был полностью выбран, и сразу же палуба резко накренилась, и шхуна начала свой ровный, скользящий бег, слегка покачиваясь на волнах. Они стремительно вышли из гавани, – Рид и Бонден потратили все свое свободное время, какое только могли уделить, на подготовку шхуны и управляли ей мастерски, даже с любовью, – поставили полный грот и кливер, и с Бонденом и Ридом у румпеля судно помчалось к кораблям, пришвартованным в Сент-Хеленсе.

Когда Стивен поднялся на палубу, – во время этих маневров ему было приказано спуститься вниз и уложить свои вещи, насколько это было возможно в таком ограниченном пространстве, – шхуна уже шла по ветру в корму с правого борта, оба больших косых паруса были туго натянуты, поставили и квадратный фор-марсель а также все, что могли выдержать фока-штаги, и теперь Рид, Бонден и двое пожилых шелмерстонцев раздумывали, не рискнуть ли им, поставив и лисель.

Эти шелмерстонцы, Моулд и Ваггерс, были прекрасными примерами того, что можно было бы назвать характерной для моряков противоречивостью: они оба были сетианами и уважаемыми членами своей общины, но ни у кого из них никогда не возникало трудностей с тем, чтобы совместить ввоз контрабандных товаров со строжайшей честностью во всех личных делах. И теперь один из них говорил, что если бы речь шла о лиселе, принадлежавшем государству, он рискнул бы им без колебаний, но поскольку клипер был частной собственностью капитана Обри, то зачем... И он покачал головой.

Такого рода обсуждения редко случались и совсем не поощрялись на Королевском военно-морском флоте, но нынешний случай был совершенно исключительным. Моулд и Ваггерс, если не вдаваться в подробности, были контрабандистами, и их заработок и свобода зависели от того, удастся ли им опередить таможенные или военно-морские суда, которые пытались их задержать. Они были самыми успешными контрабандистами в Шелмерстоне, и хотя обычно плавали на люггере под названием "Летучие детки", они также успешно ходили на марсельной шхуне, которая, правда, не имела таких острых обводов, как "Рингл", но зато была самой быстроходной в родных водах; поэтому их мнение об использовании лиселя было мнением выдающихся практиков, и его значимость усиливалась тем фактом, что теперь они плавали с капитаном Обри не потому, что нуждались в заработке. Совсем наоборот: все те, кто давно плавал с ним на "Сюрпризе" и смог выжить, заработали столько призовых денег, что при желании могли уже владеть своими судами. Некоторые предпочитали безудержный разгул, за которым следовала крайняя бедность, но это не относилось к уважаемым в городке людям – старейшинам, дьяконам, пресвитерам многочисленных сект и часовен. А причиной постоянного присутствия Моулда, Ваггерса и нескольких их друзей было откровение, – вероятно, ложное и определенно несвоевременное, – убедившее их в том, что полигамия теперь разрешена и даже рекомендована жителям Шелмерстона, и это откровение было столь негативно воспринято миссис Моулд и миссис Ваггерс (если говорить только о них), что "Беллона", хотя и была военным кораблем, казалась им очень уютным местом.

Стивен время от времени бывал на борту клипера во время их обратного путешествия, но только в тихую погоду и при дневном свете. Теперь, поднимаясь по трапу на темную, круто наклоненную палубу, он не узнавал окружающего. Он мало что мог разглядеть, и это немногое было ему незнакомо: огромный гик грота и белая низкая дымка с подветренной стороны ничего для него не значили, и хотя, поразмыслив, он почти наверняка определил бы принципиальную разницу между прямым и косым парусным вооружением, у него не было для этого времени. Сделав неосторожный шаг, он наткнулся на какую-то планку, неожиданно качнувшаяся палуба вывела его из равновесия, и он покатился вперед, пока не уперся в одну из карронад "Рингла", за которую и уцепился.

Его подняли с обычными морскими вопросами: "Он не ушибся? Разве он не знал, что на корабле всегда нужно за что-нибудь держаться? Почему он никого не попросил ему помочь?"

Он отвечал довольно резко, что заставило их изумленно уставиться на доктора, который был самым кротким из сухопутных жителей, всегда внимательным к добрым советам и предостережениям, всегда благодарным за то, что его снова поставили на ноги и, при необходимости, подтолкнули сзади. Но они были довольно покладистыми людьми, и когда поняли, что их старый товарищ по плаваниям просто хочет постоять на том крошечном носу, который, можно сказать, был у "Рингла", где все эти паруса не заслоняли ему обзор, постоять в темноте и холоде, то любезно сказали ему, что так не пойдет, только не на этом корабле, который скорее можно было бы назвать гоночным катером, чем обычной христианской шхуной, с фальшбортом, который не удержал бы на палубе и котенка, и что это будет возможно, только если его привяжут вот к этой стойке.

И так, крепко привязанный к той самой стойке, он стоял час за часом. Одна его часть наслаждалась этим стремительным бегом судна: по правую руку от него вылетала мертвенно-белая носовая волна, черное, испещренное бледными крапинками море мчалось совсем близко внизу, и его окружали разнообразные морские звуки. В это же время другая его часть обдумывала ближайшее будущее со всей глубиной и сосредоточенностью, на которую был способен его разум. Довольно рано его рука сама собой потянулась к кисету с листьями коки, но он намеренно сдержал ее движение.

– Я оправдываю это тем, что, хотя нынешняя трудная ситуация, по-видимому, требует всей возможной ясности мышления и прозорливости, следует сохранить запас листьев на случай возникновения другого, еще более сложного положения; но я боюсь, что это может быть просто суеверием, страстным желанием преуспеть, которое полностью подавляет разум, оставляя лишь простую софистику.

Время от времени к нему подходил Рид или какой-нибудь матрос и спрашивал, как у него дела, или говорил, что они прошли Селси Билл, или что бриз немного посвежел, а это огни Уортинга, Нью-Шорхэма[76]...

В середине ночной вахты приливное течение сместилось южнее, так что по нижней палубе пролетало огромное количество морской пены, мелких брызг и даже небольших волн. Рид пришел на нос, держа на плече плащ, и попросил Стивена надеть его.

– А вам не кажется, сэр, – сказал он. – что вам следует лечь спать? С подветренной стороны уже виднеется Бичи[77], а возле Бичи всегда сильное волнение. Матросы переживают, что вы совсем вымокнете.

– Сказать по правде, Уильям, мне тут очень нравится. Ничто не может быть приятнее в моем теперешнем настроении, чем это всепроникающее ощущение скорости, несущегося навстречу воздуха и волнующегося моря. На таком судне, как это, все это ощущается гораздо сильнее, чем на большом корабле.

– Что ж, сэр, мы идем с очень приличной скоростью: большую часть времени десять узлов, а иногда делали и двенадцать; и если ветер не стихнет и компас не выйдет из строя, мы должны довольно быстро добраться до места. Но сейчас, сэр, не хотите ли спуститься вниз и перекусить?

На ужин у них было матросское рагу, приготовленное из солонины, сухарей, лука, картофеля, и все это, толченое или мелко нарезанное, было потушено с большим количеством перца. Еда сохранялась в тепле между горячими кирпичами, накрытыми одеялом, для матросов кладбищенской вахты; рагу необычайно хорошо пошло с квартой пива, которое они разделили на морской манер, без церемоний передавая кувшин друг другу.

– Не хотелось бы искушать судьбу, сэр, – сказал Рид. – но порой я думаю, что если бы только нам удалось застать начало прилива, мы могли бы совершить поистине невероятно быстрый переход, ни разу не остановившись между Северным Форлендом[78] и Ширнессом[79], поймав прилив в самом начале и с его помощью промчавшись прямо до Лондон-Ривер, ха-ха. Старине Моулду один раз это удалось, на "Летучих детках", когда они отправлялись от мыса Святой Екатерины[80].

– Это было бы прекрасно.

– Да, и капитан был бы в полном восторге. Ему очень нравится эта шхуна, и он собирается оснастить ее полным штормовым комплектом из лучшей рижской парусины, включая квадратный нижний парус. Но, если позволите, мне сейчас нужно подняться на палубу, сэр. Ваша койка вот за тем занавесом. Прошу вас, постарайтесь поспать.

Стивен так и сделал, погрузившись в череду непоследовательных мыслей и смутных воспоминаний, которые так часто предшествуют сну. Он очнулся в сером полумраке от звука довольно сдержанного покашливания, звяканья фарфора и запаха кофе.

– Да пребудет с вами Господь, Уильям, – сказал он. – Неужели это кофе?

– Это Ваггерс, сэр, – сказал матрос с подносом. – Капитан на палубе, рассматривает конвои. Вы никогда еще не видели столько кораблей, застрявших из-за встречного ветра. Мы проходим Даунс[81].

– А как ветер, Ваггерс? Успеем ли мы к приливу?

– Бриз держится, сэр. Но что касается прилива... сложно сказать, как карта ляжет, сэр. Но если мы и не успеем, то вины мистера Рида в том не будет. Он всю ночь глаз не сомкнул, управляя шхуной.

Когда Стивен поднялся на палубу, Рид все еще был у руля и командовал дополнительно укрепить фока-штаг, но сразу же подошел к нему с вежливыми расспросами и заверением, что это не настоящее затишье, а всего лишь легкое ослабление ветра из-за Южного Форленда ("Как видите, мы уже дошли до Дила[82]"), и он сразу же задует снова.

– А все эти бедняги, – сказал он, махнув рукой в сторону моря, на заполненную якорную стоянку в Даунсе. – молятся, чтобы он совсем утих и сменился на северо-восточный. Некоторые из них здесь уже по две недели и больше; тут такое часто бывает. Вот, с этой стороны Галл-стрим[83], это конвой в Вест-Индию; а там, справа, до самого Северного Форленда, стоят средиземноморские корабли – сотня торговых судов, если не больше. А дальше, ближе к южной части Гудвина[84], вы можете разглядеть группу судов, направляющихся в Индию, которые, без сомнения, молятся горячее всех.

– Важно не количество молящихся, Уильям, а сила возносимой молитвы и, конечно, ее искренность, – сказал Стивен. – Не стоит рассчитывать, что чисто меркантильные желания будут услышаны на небесах.

– Я уверен, что вы правы, сэр, – сказал Рид и начал повторять названия военных кораблей из охраны конвоя, качающихся на угрюмо-сером море с его белыми барашками и периодически падающим с низкого неба дождем. – "Аметист", "Орион", "Геркулес", "Неустрашимый"... – он неосознанно произносил их тоном, который был бы более уместным у алтаря.

Они достигли Северного Форленда, и "Рингл" повернул, направляясь на запад.

– Как вы думаете, – спросил Стивен за обедом. – можно ли сказать, что мы находимся в устье Темзы?

– Я полагаю, что можно, сэр, – сказал Рид, счастливый, хотя и с красными от недосыпа глазами. – И я думаю, что почти уже можно сказать, – хотя я постучу по дереву, – что мы вряд ли пропустим прилив.

Они подошли к Нору, и даже доктору Мэтьюрину стало ясно, что ход шхуны изменился, что она действительно попала в начало прилива и что теперь ее несли вперед еще и волны надвигающегося моря. Отдаленный берег, видневшийся теперь с обеих сторон, стал немного ближе, и через некоторое время Рид передал руль Моулду, который, хотя и был разочарован в своих амбициях патриарха-многоженца, но оставался лучшим лоцманом по Темзе в команде.

Моулд много рассказывал Стивену о чиновниках, и все в самом невыгодном для них свете, и показал ему местечко на северном побережье, называвшееся Дерьмовым болотом, где лоцман c сертификатом от Тринити-Хаус[85] посадил их на мель в девяносто втором году.

– Ну, когда мы его отделали, вид у него точно был дерьмовый.

Несмотря на то, что ветер, извилистая река и даже те, кто по ней плавал, – включая тяжелые, медлительные, неуклюжие и склонные к грубостям баржи на Темзе, которые считали, что имеют преимущество перед всеми остальными судами, – вели себя довольно хорошо в течение этого долгого дня, Моулд был в мрачном настроении. Ближе к вечеру, когда небо между дождями прояснилось, и на берегу реки показался Гринвич во всем его великолепии, сияющий белизной и зеленью, он дернул подбородком в ту сторону и сказал:

– Гринвич. Вы не поверите, сэр, сколько денег они выколачивают из бедных трудолюбивых моряков в этот свой старый сундук[86]. И кто-нибудь потом хоть один пенни видел? Уж точно не старина Моулд.

– Вот Гринвич, где так много баб сварливых[87], – продекламировал Стивен, задумавшись.

– Ваша правда, сэр, в Гринвиче есть очень неприятные женщины. Но это ерунда, – сказал Моулд, взволнованно повышая голос и заставляя крепкий румпель дрожать под его рукой. – ничто по сравнению со стервами из Шелмерстона. Возьмем, к примеру, миссис Моулд... – Он взял миссис Моулд и прошелся по ней самым суровым образом, не только за ее невежественное, нетерпимое, абсолютно мирское неприятие многоженства: – Подумайте об Аврааме, сэр, подумайте о Соломоне, вспомните Гидеона – шестьдесят десять сыновей и множество жен! – но также и за целый ряд недостатков, многие из которых и называть-то было бы неприлично, осуждая их все с такой яростью, что его пришлось бы одернуть, если бы лихтер, кое-как управляемый умственно отсталым парнем с единственным огромным веслом, не выскочил перед носом "Рингла", так что его верхний парус пришлось немедленно вынести на ветер, чтобы снизить скорость, а все шкоты раздернуть, пока все, у кого под рукой оказались подходящие шесты, с криками негодования отталкивали незадачливую посудину.

Казалось, этот переполох напугал и прилив, и ветер, потому что, когда, наконец, несчастный лихтер направился к противоположному берегу, "Рингл" больше не слушался руля, а медленно повернулся носом туда, откуда пришел, потому что теперь вода была неподвижна, и вскоре должен был начаться отлив. К счастью, затишье было всего лишь передышкой, вызванной заходом солнца, и возобновившийся бриз донес их до самого Пула, прежде чем возвращающаяся к морю масса воды набрала настоящую силу. Здесь, к облегчению всех матросов, они бросили якорь; Рид посмотрел на часы, громко рассмеялся и отдал официальный приказ к ужину.

На реке было оживленное движение, десятки лодок с торговых судов ездили друг другу в гости, горожане спешили по своим делам, веселящиеся компании прибывали в Гринвич, и когда он и ликующий Рид покончили с трапезой, состоявшей из каплуна и бутылки кларета, заказанной из "Головы короля", чтобы отпраздновать их рекордно быстрый переход, Стивен окликнул проезжавшую мимо повозку, которая доставила его в Темпл[88].

Но в приемной мистера Лоуренса он столкнулся с удивленным секретарем, который сказал, что адвоката нет на месте, – никто не рассчитывал увидеть доктора по меньшей мере еще два дня, и мистер Лоуренс уехал из города и вернется только завтра поздно вечером. Он будет очень расстроен, если не сможет его увидеть.

– Он обязательно меня увидит, – сказал Стивен. – Я переночую в гостинице "Виноградная лоза" в районе Савой, а завтра с утра буду делать покупки и встречаться с друзьями. Я буду обедать в своем клубе, который известен мистеру Лоуренсу. Я оставлю сообщения в "Лозе" и в "Блэкс" с указанием, где меня можно найти, если вдруг он вернется раньше, чем ожидается. В противном случае я вернусь завтра вечером в это же время.

– Очень хорошо, сэр. И позвольте добавить, сэр, – вполголоса сказал секретарь. – что мы позаботились о вашем имуществе.

Стивен пришел поздно, когда Сара и Эмили уже спали, но миссис Броуд дала ему самый удовлетворительный отчет об их благополучии, и утром они позавтракали вместе с ним. Девочки сами мололи кофе, приносили тосты, копченую рыбу, джем, рассказывали о чудесах Лондона, постоянно перебивая друг друга, постоянно прерывая рассказ, чтобы спросить, помнит ли он Лиму и тамошний великолепный орган, улицы, выложенные серебром, горы, снег и зеленые льды у мыса Горн.

– Миссис Броуд, – сказал он, выходя из "Виноградной лозы". – если кто-нибудь придет из конторы мистера Лоуренса, будьте так добры, скажите, что я буду в лавке музыкальных инструментов Клементи примерно до трех, а после этого в своем клубе.

Никакого сообщения он так и не получил, но время провел довольно приятно с мистером Хинкси, которого встретил у Клементи и который, после того как они вместе пообедали в "Блэкс", проводил Стивена до границы Темпла.

Лоуренс был искренне рад его видеть, явно проявляя гораздо больше заботы, чем того требовали его обязанности юридического советника Стивена.

– Я очень рад, что вы последовали нашему совету, – сказал он. – Входите, входите. Это самая неприятная и потенциально опасная ситуация, с которой я когда-либо имел дело. Сюда, пожалуйста, извините, тут повсюду бумаги, да еще этот пирог. Как я рад, что вы смогли так скоро приехать. Я ждал вас самое ранее завтра. Полагаю, вы взяли экипаж?

– Я прибыл на корабле, – сказал Стивен. – Морем, – добавил он, заметив, что его слова не возымели никакого эффекта.

– Ах, вот как? – сказал Лоуренс, которому этот удивительный факт казался, очевидно, почти таким же рядовым событием, как поездка из Ричмонда или Хэмптон-Корта[89]. – На пакетботе, без сомнения?

– Нет, сэр. На частной шхуне, принадлежащей мистеру Обри, поразительно ходком судне. Никакой другой корабль не смог бы доставить нас в лондонский Пул за такое количество часов, которое я в данный момент не могу припомнить, но которое наполнило моих товарищей по плаванию восхищением и удивлением.

– То есть эта шхуна вас ждет? Прямо здесь, в Пуле? Это просто отлично. Прошу, садитесь. Я так, так рад вас видеть; я ужасно волновался за вас. Позвольте мне отрезать вам кусочек пирога, – Они сели за стол, покрытый крошками, и Лоуренс принес еще один бокал. – Это та мадера, которую вы прислали мне пару лет назад, – сказал он.

Они устроились поудобнее, пили вино и ели пирог, собираясь с мыслями и как будто переводя дыхание.

– Сэр Джозеф передал мне подписанные вами документы, – сказал Лоуренс. – Я очень признателен вам за доверие.

– Я намного более благодарен вам за советы и помощь, – ответил Стивен.

Лоуренс поклонился и продолжил:

– В течение часа я официально предупредил банк, а затем послал за Праттом. Перевозка ценностей всегда требует определенной осмотрительности, особенно сейчас и в этой ситуации. Как я уже сказал, я все больше беспокоился, и Пратт разделял мое беспокойство: мы оба не слышали ничего определенного, но мы оба знали о новых консультациях со стороны главных юристов Хабахтсталя и о жестоких, поистине убийственных разногласиях между теми преступниками, которых он так неосмотрительно нанял в качестве своих агентов, – Он налил еще вина и добавил: – Я взял на себя смелость потратить несколько сотен ваших гиней.

– Разумеется. Я вам очень обязан.

– Пратт, который разбирается в этих вещах лучше, чем кто-либо из моих знакомых, распорядился, чтобы ваши сундуки были упакованы в большие ящики с надписью "Платина двойной очистки" и перевезены на склад свинца, латуни и меди на реке, у лестницы Айронгейт[90], где они могут храниться, пока вы не распорядитесь перевезти их в другое место. Или вы предпочитаете погрузить их на корабль – я не знаю ваших планов. Шхуна, о которой вы говорили, это настоящий корабль или прогулочный катер?

– Вряд ли моряки назвали бы это кораблем, но это маленькое вместительное судно, способное совершить кругосветное плавание; и, Бог свидетель, я перевозил и большие грузы на меньших судах.

Для товарищей доктора Мэтьюрина по плаваниям не было ничего нового в том, что они перевозили на судах, на которых он плавал, самые необычные грузы, будь то гигантские кальмары или маленькие, окованные железом сундучки, необычайно тяжелые. Он всегда был и оставался необычным джентльменом, но они привыкли к его странностям, – ведь было известно, что он выполнял научные и политические задания для правительства, – и хотя они были немного озадачены, увидев мрачных головорезов и бывших сыщиков с Боу-стрит, которые руководили всей этой операцией, они не подали виду и приняли на борт "платину двойной очистки", отчего клипер немного осел на корму. Они уже готовились отчалить с первыми лучами солнца, когда обнаружили, что Артура Моулда не было на борту.

– Он что, еще не вернулся? – спросил Бонден. Остальные сетиане покачали головами, опуская глаза. – Джо, – обратился Бонден к самому молодому члену команды. – Метнись-ка на Бедмейд-лейн[91], это первая улица слева, вниз по течению, постучись в дверь дома номер шесть – там огромная красная шестерка, – и спроси мистера Гидеона Моулда. На судне ожидают, что он уже закончил со своими развлечениями.

– Развлечениями, ха-ха. Тот еще кобель, – засмеялись некоторые из его товарищей. – Ну и ходок этот старина Моулд. Все никак не успокоится.

Моулд вернулся мрачный, теперь уже без гроша в кармане и озабоченный возможными последствиями своих неоднократных развлечений; "Рингл" поднял кливер, отошел от причала и вышел на середину реки во время отлива, когда сильный ветер дул в правый борт, а вслед ему раздался крик чернокожего мужчины в малиновой лодке: "Эй, как дела, балтиморский клипер!"

Когда шхуна набрала ход и река стала немного шире и менее загруженной судами, Рид нашел Стивена в каюте и сказал:

– Пожалуйста, не могли бы вы взглянуть на вахтенный журнал, сэр? Я все точно записал.

– Очень точно, клянусь честью, – сказал Стивен, просматривая ровные колонки с датами, временем и другими пометками.

– А вот здесь, сэр, указано время, до минуты, когда мы бросили якорь в Пуле. Пожалуйста, подпишите, мелко и аккуратно внизу страницы, со всеми степенями, какие только сможете придумать, и титулом члена Королевского научного общества в придачу. А иначе они мне никогда не поверят.

Стивен подписал, и Рид, некоторое время повосхищавшись его записью, сказал:

– Разве не чудесно было бы так же быстро вернуться назад? Думаю, никто бы возражать не стал. Опять же, шхуна немного осела на корму, что немного облегчит дело.

– А почему нам будет легче, Уильям?

– Ну, сэр, она сможет лавировать против ветра чуть-чуть лучше, – Увидев на лице доктора полное непонимание, он добавил: – Разве вы не заметили, что он по-прежнему дует с запада-юго-запада?

– Я думал, что он дует сбоку, с нашего широкого борта, с правого траверза, – сказал Стивен. – Я не мог этого не заметить, когда с меня сорвало шляпу. Но тогда, без сомнения, это мы повернули, а не ветер или, я бы даже сказал, ураган. Как вы думаете, не застрянем ли мы в Даунсе, как те несчастные бедняги из конвоев?

– О, нет, сэр, надеюсь, что нет. Осмелюсь предположить, что к тому времени ветер переменится. Я даже не сомневаюсь в этом, судя по тому, как ноет рана.

Но, несмотря на все покалывания, – Рид был ранен в руку во время боя с даяками в Ост-Индии, и Стивену пришлось ее отнять, – когда они в сгущающихся сумерках снова миновали Нор, по-прежнему дул сильный ветер с запада-юго-запада; и все время, пока они шли от Северного Форленда, по всей длине и ширине Даунса сверкали сигнальные огни судов, стоявших в двух-трех кабельтовых от них, все еще заточенных в гавани неблагоприятным ветром, к которым с тех пор прибавилось много новых. В течение ночи ветер усилился, и в середине ночной вахты четыре корабля сели на мель возле Гудвина.

Следующая неделя была одной из самых неприятных в жизни Стивена. Вечер за вечером они тщетно ждали перемены погоды, и каждый раз, когда заходило солнце, все их надежды рушились. Днем, обычно около полудня, наступало некоторое затишье, и несколько лодок покрепче выходили в море из Дила, торговали по заоблачным ценам со стоявшими на более защищенных местах торговыми судами, а затем возвращались по ветру в Рамсгейт[92]; но даже они иногда терпели крушение. Через несколько дней после того, как эскадра должна была выйти в море, – ведь даже доктор Мэтьюрин понимал, что для кораблей, стоящих у Сент-Хеленса, западно-юго-западный ветер дул с траверза, а не прямо в нос, как несчастным судам в Даунсе, – он сел на одну из этих лодок, идущих в Рамсгейт, уже наполовину решившись отправиться верхом в Бархэм. Но там, сидя в музыкальном магазине и размышляя, он пришел к выводу, что все было слишком неопределенно. Это было дело, которое нужно было выполнить в одной плавной последовательности, легко, без колебаний, либо за него вообще не стоило браться. "Рингл" не должен был приходить один, в неизвестное заранее время; не должно было быть ни нескромных, болтливых посыльных, слоняющихся без дела, ни неопределенного ожидания, – ничего, что могло бы привлечь внимание.

– А теперь, сэр, с вашего позволения, – сказал продавец. – боюсь, мне нужно закрываться. Я хочу успеть на аукцион в Диле.

– Хорошо, – сказал Стивен. – тогда я возьму это, – Он поднял "Похоронную симфонию" Гайдна[93]. – если вы будете так добры и хорошенько завернете ее, потому что мне тоже нужно возвращаться в Дил, чтобы успеть на свой корабль.

– В таком случае, вы можете поехать в моей повозке. Я заверну партитуру в два куска промасленной ткани, потому что, боюсь, в лодке вы порядочно вымокнете.

С этого момента и до самой субботы он регулярно возвращался к листьям коки, решив, что даже этот хаос звуков, весь этот непрекращающийся, хотя и разнообразный, вой, визг и стон ветра и бесконечный шум волн оправдывали их употребление, не говоря уже о терзавшем его беспокойстве. Он обнаружил, что они произвели один очень любопытный и неожиданный эффект: обычно он плохо и неуверенно разбирался в оркестровой партитуре, но теперь он мог слышать, как играет почти весь оркестр уже при первом просмотре страниц, а при втором и третьем в голове у него звучало почти идеальное исполнение. И, конечно, листья также сделали то, на что он рассчитывал, – прояснили его разум, уменьшили беспокойство, в значительной степени избавили от голода и сна; однако на третий день у него сложилось впечатление, что они воздействовали не на Стивена Мэтьюрина, а на другого, несколько более приземленного, апатичного, незаинтересованного человека, для которого, хотя и он был в чем-то умнее, Гайдн не имел большого значения.

– Может быть, я употребил слишком много? – спросил он, пересчитывая листья, чтобы проверить дозу. – Или, возможно, досадная перемена, отнявшая у меня эту радость, была вызвана постоянной и сильной качкой?

– Доктор, – воскликнул Уильям Рид, прерывая его размышления. – на этот раз, я думаю, мы действительно можем надеяться. Барометр поднимается!

Другие суда тоже заметили это, – многие с тревогой следили за барометром, – и теперь на рейде наблюдалось некоторое оживление; но ветер все еще был слишком сильным и встречным, чтобы какое-либо судно, оснащенное прямыми парусами, могло хотя бы подумать о движении в этом узком месте, хотя и появились признаки того, что ветер поворачивает с запада и даже северо-запада. Около полудня небольшое судно, за которым пристально наблюдали с нескольких других шхун с косыми парусами, стоявших в Даунсе, попыталось выйти в море. В первые мгновения шквал скрыл его от глаз тех, кто был на палубе "Рингла", а когда он прошел, стало видно, что у него снесло бушприт, передний парус сорвало, и теперь оно беспомощно неслось между линиями кораблей, задевая множество канатов и проклинаемое всеми, кто находился в пределах слышимости.

Во время дневной вахты Бонден, спустившись вниз под более или менее убедительным предлогом, сказал Риду:

– Как я полагаю, вам известно, сэр, некоторые из наших людей когда-то были контрабандистами. Конечно, теперь они стали другими людьми и с презрением отнеслись бы к нелегальному бочонку бренди или ящику чая, но они помнят, чему научились в те недостойные дни. Моулд и Ваггерс однажды были в этом самом месте, когда их марсельную шхуну точно так же сносило ветром, и они говорят, что при ветре едва ли в пол-румба еще западнее во время прилива там возможно пройти на достаточно маневренном судне. Они так и сделали, потому что очень спешили: они прошли между Молотом и Наковальней, вышли из Даунса и, таким образом, легко спустились дальше по Ла-Маншу, и уже на следующий день прибыли в Шелмерстон к ужину, встретившись со своими друзьями у мыса Грис-Нез[94]. А у них, сэр, – добавил он, взглянув на горизонт. – совсем не такая шхуна была, как у нас.

Рид ответил не сразу. Как и многие другие мичманы, он приводил в порты захваченные суда, но никогда еще не совершал такого перехода, как этот, и тем более на таком корабле. В течение получаса он наблюдал за ветром, и когда тот поменялся на пол-румба в их пользу, он вызвал Моулда и Ваггерса.

– Моулд и Ваггерс, – сказал он серьезным, официальным голосом. – при таком ветре и течении вы смогли бы провести шхуну через пролив?

– Да, сэр, – ответили они, но тогда нужно было поторапливаться: уже через полчаса должен был начаться отлив.

Команда "Рингла" поторопилась. Им до смерти надоело, что их швыряет туда-сюда, как сушеный горох в банке, и они очень хотели показать всем этим сухофруктам в Даунсе, как настоящие моряки справляются с подобными ситуациями. Они подняли якоря, поставили небольшой кливер и грот со всеми рифами и стали пробираться сквозь массы судов.

Моулд стоял у руля, крепко вцепившись в румпель, а Ваггерс и двое его друзей были у грота-шкота. На поверхности моря было много белых барашков, и с началом отлива буруны на краю песчаных мелей стали шире. Они направлялись к определенной мели, и уже было видно, почему ей дали такое название: справа набегающий вал обрывался, поднимая столб воды, который при отливе, сильном волнении и попутном ветре перелетал через двадцатиметровый канал, падая с громким глухим стуком на ровный песок по другую сторону – Наковальню. Пока что Молот был не более чем маленьким трехметровым фонтаном воды, но лица матросов окаменели, когда они приблизились к нему, потому что сразу за ним в канале был резкий изгиб, где каждый метр будет иметь значение.

И вот они оказались между Молотом и Наковальней, и вода взметнулась, залив брызгами Стивена и Рида.

– Готовьтесь к повороту, – сказал Моулд. – Руль под ветер.

Шхуна шла безупречно, совершая плавный поворот без единой задержки: Моулд с мгновение удерживал ее очень круто к ветру, и она еще немного продвинулась вперед, а затем позволил ей спуститься под ветер. Они миновали опасное место, вышли из Даунса, и теперь для такого ходкого судна, как "Рингл", вышедшего на морской простор, путь домой был лишь делом нескольких долгих переходов.

Стивен Мэтьюрин, режим питания которого был сильно нарушен из-за употребления листьев коки (бывшего, однако, сейчас строго умеренным, поскольку доза назначалась человеком, в котором можно было безошибочно узнать его самого), вошел в столовую дома в Бархэме в самый разгар трапезы, то есть в тот момент, когда Кларисса разбила скорлупу второго вареного яйца.

Она была не из тех женщин, которые склонны к крикам или восклицаниям, но все же не была и бесчувственной, и сейчас издала громкое "О!" и быстро спросила, он ли это и вернулся ли он, но сразу осеклась, снова села и предложила ему что-нибудь поесть, – приготовить омлет было делом нескольких минут, не больше.

– Спасибо, моя дорогая, я пообедал в дороге, – сказал Стивен, поцеловав ее в обе щеки. – Какой великолепный у вас стол, – продолжил он, усаживаясь рядом с ней. От своего крестного отца он унаследовал невероятное количество серебра, в основном перуанского, скромного и неброского, и по всей длине стола текла сверкающая река.

– Это в честь того дня, когда я сбежала из Нового Южного Уэльса, – сказала Кларисса. – Не выпьете ли вы хотя бы бокал вина?

– С удовольствием, – ответил Стивен. – Бокал вина будет как раз кстати. Но послушайте, моя дорогая. Через час мы должны уезжать в Испанию, так что, когда вы съедите свое яйцо, да благословит вас Бог, не могли бы вы собрать те вещи, которые вам с Бригитой понадобятся в путешествии?

Кларисса серьезно посмотрела на него, так и не донеся очередную ложку до рта, но прежде чем она успела заговорить, на лестнице и в коридоре раздался грохот, и в комнату ворвались Падин и Бригита. Падин, запинаясь, начал произносить какое-то слово, которое могло бы означать "экипаж", но так и не смог его закончить, потому что Бригита крикнула по-английски "Лошади!", а затем, увидев Стивена, оба в изумлении замолчали.

После паузы, длившейся не более половины вдоха, Падин взял Бригиту за руку и подвел к нему; она посмотрела на Стивена с застенчивым, но вполне очевидным интересом, даже с улыбкой, и, слегка подталкиваемая сзади, приподняла к нему лицо и произнесла на чистом ирландском:

– Да пребудут с вами Бог и Дева Мария, отец мой.

Он поцеловал ее и сказал:

– Да пребудут с тобой Бог, Дева Мария и Патрик, дочь моя. Мы едем в Испанию – страну, полную чудес.

Падин объяснил, что они были в задней комнате на втором этаже и вешали гамак, прежде чем Бригита должна была спуститься вниз и съесть пудинг, когда увидели, как во двор конюшни въезжает карета из "Ройял Вильяма" с двумя лошадьми, которых они знали, Норманом и Гамильтоном, и двумя лошадьми, которых они не знали, позаимствованными, без сомнения, в "Гербе Налдера".

Взволнованная и расстроенная всей этой суетой миссис Уоррен внесла пудинг. Она довольно туго завязала ребенку салфетку, усадив ее на стул, поставила перед ней тарелку (это был обычный дрожащий пудинг) и сказала Клариссе:

– Кучеры сказали, что им нужно напоить лошадей и выгулять их взад-вперед в течение часа, не больше. Мне их накормить чем-нибудь?

– Хлеб, сыр и пинту пива на каждого, – ответила Кларисса. – Моя дорогая Бригита, ты не должна играть со своей едой. Что твой отец подумает?

Бригита действительно взбивала пудинг, чтобы он как следует задрожал, но тут же остановилась и опустила голову. Через некоторое время она прошептала по-ирландски:

– Хотите кусочек?

– Да, но только очень маленький, пожалуйста, – сказал Стивен.

Он наблюдал за Клариссой, пока она доедала яйцо. "Как я ценю эту молодую женщину за то, что она не задает вопросов", подумал он. "Правда, что она привыкла к морской жизни и к тому, что в любой момент может покинуть дом, семью, котят, голубей, комнатные растения, – Боже упаси, ни в коем случае нельзя пропустить прилив, – но я убежден, что ей не нужно спрашивать: она поняла самое главное сразу же, как наши взгляды встретились".

Но обо всем этом он знал или хотя бы в какой-то степени догадывался, а вот перемены в ребенке застали его врасплох, очаровали и повергли в полное изумление. Он надеялся и молился о каком-то заметном прогрессе, поставив не меньше пятидесяти килограмм свечей, благоразумно распределенных между пятьюдесятью тремя святыми, но теперь, за такое короткое время, ребенок начал жить обычной жизнью.

Она доела пудинг и, показав свою тарелку, на которой не было ни крошки, спросила, можно ли ей спуститься вниз: ей так хотелось подойти поближе, посмотреть на карету и потрогать ее. Это было сказано на неуверенном английском, но затем она тихо и как бы доверительно обратилась к Стивену по-ирландски:

– А вы бы не хотели посмотреть карету? Запряженную четверкой лошадей?

– Милая, я же только что на ней приехал. Там сиденье еще теплое оттого, что я его нагрел. И мы все отправимся на ней в путь через час, не больше, как только я допью свой кофе.

Девочка громко рассмеялась.

– А можно нам с Падином посидеть на маленьком сиденье позади кареты? – спросила она. – О, какое счастье!

Кларисса никогда не была обременена большим количеством личных вещей. Один раз она просунула голову в дверь и спросила:

– А там холодно?

– Зимой – очень, – ответил Стивен. – Но не беспокойтесь об этом. Мы купим подходящую одежду в Ла-Корунье, Авиле или в самом Мадриде. Однако возьмите с собой что-нибудь от дождей, частых на севере, и сапоги.

У него едва хватило времени поговорить с престарелым конюхом и служанками, выплатить им жалованье за шесть месяцев вперед, дать указания по уходу за скотом и замене котла для стирки белья, которую оплатит миссис Обри, прежде чем Падин доложил:

– Все погружено на борт и увязано веревками, сэр, и можно нам с Бригитой сесть на маленький, на маленький, маленький...?

– Можно, – ответил Стивен, выходя из дома. Он открыл дверцу кареты для Клариссы, благословил слуг, собравшихся на ступеньках, подал сигнал кучерам, и карета тронулась. – Позвольте я объясню создавшуюся ситуацию.

– Нас с Падином выдали?

– Вы правы.

– Я так и думала. В деревне начались расспросы; странного вида мужчин видели на подъездной дорожке и даже на конюшенном дворе.

– Это все из-за мести, направленной на меня. В помиловании, о котором я просил, – вполне обычном помиловании в подобных случаях для вас и Падина, – мне не было отказано, но оно откладывалось из-за скрытого противодействия. Я верю, что оно будет дано, и довольно скоро; но до тех пор нам всем будет гораздо разумнее находиться за пределами страны, вне досягаемости моего врага. В любом случае, я бы хотел, чтобы Бригита находилась под присмотром доктора Лиенса, который добился большего успеха с такими детьми, чем кто-либо другой в Европе. Хотя, слава Богу, она, похоже, вообще не нуждается в помощи какого-либо врача. Эта перемена в ней похожа на настоящее чудо.

– Это совершенно за пределами моего понимания, – сказала Кларисса. – Ничто в жизни не приносило мне такой радости: она менялась день за днем, как распускающийся цветок. Она довольно долго разговаривала только с Падином и животными, а теперь болтает со мной и слугами. Поначалу она немного стеснялась английского и говорила на нем только с кошками и свиньей.

Стивен рассмеялся от удовольствия, издавая странные скрежещущие звуки, и через некоторое время сказал:

– Она выучит еще и испанский, кастильский. Мне жаль, что это будет не каталанский, гораздо более прекрасный, древний, чистый и приятный язык, на котором пишут гораздо более великие писатели, – вспомните Рамона Льюля[95], – но, как часто говорит капитан Обри, "Нельзя и рыбку съесть, и двух зайцев убить". Я собираюсь отвезти вас – или, скорее, отправить под охраной, поскольку я не могу покинуть корабль, – в бенедиктинскую обитель в Авиле, где настоятельницей является тетя моего отца и где доктор Лиенс будет недалеко. В нем самая простая и доброжелательная атмосфера из тамошних монастырей; все монахини – благородные женщины, а некоторые из них и кое-кто из пансионерок – англичанки из старинных католических семей или ирландки; у них отличный хор; и монастырю принадлежат три самых прекрасных виноградника в Испании. Я хочу, чтобы Падин отправился с вами в качестве вашего слуги и постоянного источника новой жизни для Бригиты. Там вам не будет одиноко, и хотя жизнь там может быть довольно скучной, она будет безопасной.

– Большего я не могу и желать, – сказала Кларисса.

Теперь карета ехала по ровной дороге, недалеко от поворота на Эшгроув, и был слышен голос Бригиты, восхищавшейся огромными, "большими-пребольшими" копнами сена, каких она никогда в жизни не видела.

– У нас будет время навестить миссис Обри и попрощаться? – спросила Кларисса. – Конечно, было бы в высшей степени невежливо исчезнуть, не сказав ни слова. Это также выглядело бы как недостойная обида.

– Не получится, – сказал Стивен. – Даже при наше нынешней скорости прилив уже начнет спадать. Нельзя терять ни минуты, – Он задумался и, наконец, вопросительным тоном повторил слово "обида".

– Да, – сказала Кларисса. – Очень неудачно получилось. Она была очень добра и иногда навещала нас с Бригитой, а некоторое время назад прислала записку, в которой сообщила, что у нее есть письмо от капитана Обри из Лондона с новостями о моей пенсии для вдовы офицера, и спрашивала разрешения заехать. Поскольку одна подруга Дианы подарила нам оленину, а было полнолуние и она была совсем одна, я пригласила ее на обед вместе с доктором Хэмишем и мистером Хинкси, нашим пастором. Мы все великолепно обставили, – даже этот противный Киллик вряд ли справился бы лучше, чем Падин, – и я надела свое самое лучшее платье. Это был тот самый великолепный малиновый яванский шелк, который капитан Обри подарил мне на свадьбу.

Стивен кивнул. Он прекрасно помнил, как Джек Обри разрезал рулон ткани, который купил у китайского торговца в Батавии с помощью жены губернатора.

– Да. Но миссис Обри приехала в платье из точно такого же материала. Оно было чуть более пышное и собрано вот здесь, но точно из такого же великолепного красного шелка. Мы уставились друг на друга, как две дурочки, и прежде чем кто-либо из нас успел что-либо сказать, появились мужчины, сначала Хинкси, а затем и доктор. Но я знала с абсолютной уверенностью, как будто это было написано у нее на лбу, что она подумала, будто Обри подарил мне ткань за оказанные услуги, а ей достались остатки от подарка его любовнице. Еда, насколько я помню, была довольно вкусной, и вино вам бы понравилось, – мы пили старинное шамбертенское с олениной, – и время от времени она вспоминала о хороших манерах и добавляла что-нибудь к общему разговору. Но все было напрасно. Этот обед, один из немногих, которые я когда-либо давала, стал полным фиаско. Когда мы с миссис Обри вышли в гостиную, привели Бригиту, так что не было никакой возможности для объяснений, даже если бы у меня и возникло желание что-то сказать, которого к тому времени у меня, безусловно, не было. К счастью, мужчины недолго сидели за своим вином, так что вечер вскоре подошел к своему печальному завершению. Вот что я имела в виду, когда говорила об обиде.

Стивен кивнул.

– Мне нечего сказать, кроме того, что я очень глубоко сожалею о случившейся неприятности; во всем этом не было никакой необходимости. Мы уже спускаемся к морю.

– Море, море! – кричала Бригита, прыгая от восторга, когда они спускались по берегу к ожидавшей их лодке. – О, какое чудесное море!

Она увидела его впервые, и ее восторгам не было конца. Половина прилива уже миновала, и небольшая зыбь у входа в гавань разбивалась белыми волнами, которые веером набегали на чистый твердый песок, а сама вода была сине-зеленой и совершенно прозрачной. Очень высоко над головой простиралось небо неопределенного цвета, усеянное высокими кучевыми облаками; по обе стороны бухты изгибались желтовато-коричневые скалы, а заходящее за Шелмерстоном солнце излучало рассеянный, теплый, спокойный, ровный и приятный свет. Она бросилась к воде, схватила три листка морской капусты и пучок зеленых, вьющихся водорослей, сунула за пазуху и побежала обратно.

– Как поживаете, сэр? – обратилась она к Бондену, протягивая руку, и команда шлюпки приветствовала ее с безграничной доброжелательностью.

– Пусть малышка доктора сядет на носу, – сказал Моулд, и они передавали ее из рук в руки, пока она не уселась на его сложенную куртку и не вскрикнула от восторга, когда лодка отчалила.

– Миссис Оукс, мэм, добро пожаловать на борт, – сказал Рид, помогая ей взобраться на шхуну. – И ты тоже, моя милая. Доктор, вы успели как раз вовремя к приливу. Я даже не начал посматривать на часы. Мэм, надеюсь, что вы проголодались. Наши друзья в городе привезли нам самую изысканную камбалу, какую только можно было найти, – Он сопроводил их вниз, и, попросив держать головы пониже, вернулся на палубу.

Последовала обычная последовательность звуков: на борт принимали канат, поднимали якорь, лодку подвели к шлюпбалкам, а затем даже не слишком натренированный слух мог различить скрип фалов на блоках, и палуба под ногами накренилась; корабль наполнился шумом и вибрацией.

– Мы движемся! – воскликнула Бригита. Она выбежала из каюты и бросилась на палубу. "Я не должен вести себя, как старая, глупая наседка", подумал Стивен, но, тем не менее, последовал за ней и, сидя на корме возле руля, наблюдал, как она рискует жизнью и здоровьем, а Падин и матросы, добрые и бесконечно терпеливые, очень мягко сдерживают ее необузданные выходки: в какой-то момент он увидел, как она поднималась на фор-марс, держась за грубую и задубевшую шею старины Моулда.

Она была идеальной путешественницей, неутомимой, восхищавшейся всем на свете; и хотя "Рингл", удаляясь от берега, встретил сильную зыбь с запада-юго-запада, которая несколько утихла при встрече с приливным течением, она не испытывала ни малейших колебаний, ни, по-видимому, какого-либо страха. Она также не боялась промокнуть, что было даже к лучшему, поскольку "Рингл" шел строго на юго-запад в крутой бейдевинд, а неспокойные волны накатывали с правого борта, регулярно окатывая ее брызгами, пока она цеплялась за передние ванты, приветствуя каждый налетающий бело-зеленый гребень восторженным воплем.

В конце концов, когда стемнело, ее привели на корму и спустили вниз, обсушили, поставили перед ней миску с матросским рагу (единственным блюдом на "Рингле", не считая овсянки) и предложили "налегать, дружище, налегать, как следует". После двух ложек она заснула, уронив голову на стол и все еще сжимая в одной руке обглоданный сухарь, и заснула так крепко, что ее, совершенно обмякшую, пришлось вынести, более или менее протереть губкой и уложить в маленькую койку.

– Что ж, сэр, – сказал Рид за ужином. – о более благоприятном ветре нельзя было и мечтать. Это судно отлично идет при ветре впереди траверза, и с тех пор, как мы прошли Старт[96], мы развиваем скорость в десять узлов даже с теми парусами, что вы видите, – никаких выдумок типа гафельных топселей и тому подобного. Я действительно хотел прибавить парусов, мэм, чтобы показать вам, на что способна шхуна, но они и слышать об этом не хотят. Открытого бунта, конечно, не было, только неодобрительные взгляды и покачивания головами, и мне сказали, что, по общему мнению, шхуна должна идти плавно, ведь это первое путешествие девочки; хотя, должен сказать, я думаю, она бы и глазом не моргнула, если бы мы шли в фордевинд с убранными парусами, каждую минуту подвергаясь опасности перевернуться. А теперь, мэм, не хотите ли еще яблочного пирога? Жена плотника их прислала, один для матросов, а другой для нас, что, по-моему, было очень любезно с ее стороны.

– Очень небольшой, благодарю вас. Я люблю хороший яблочный пирог, и этот выглядит превосходно, но мне так хочется спать, что я могу опозориться и повалиться набок. Очевидно, это морской воздух на меня так подействовал.

В этом, действительно, сомневаться не приходилось. Морской воздух оказал то же самое действие на всех троих пассажиров, и они даже не пошевелились до тех пор, пока солнце совсем не поднялось. Они вышли на палубу, все трое бледные и плохо соображающие, протирая спросонья глаза.

– Доброе утро, сэр! – воскликнул Рид, который был оскорбительно свеж и бодр. – Какой замечательный день! За ночь мы сделали замечательный переход, и недалеко от Уэсана мы смогли перекинуться парой слов с "Брисеидой"; старина Бомонт – вы помните старину Бомонта на "Ворчестере", сэр? – был вахтенным офицером, и он сказал, что кто-то из блокадной эскадры в четверг обменялся сигналами с коммодором, который двигался на юго-запад с небольшой скоростью. Но, сэр, уверен, что вы хотели бы позавтракать. А что ест девочка?

– А что, действительно? Миссис Оукс, – позвал он. – Скажите, чем кормят детей на завтрак?

– Молоком, – сказал Кларисса.

Экипаж "Рингла" выглядел довольно озадаченным, а дисциплина на борту частной шхуны под руководством мичмана была не такой жесткой, как на линейном корабле, и они свободно обменивались мнениями.

– Если бы я только сообразил, – сказал Слейд. – я бы захватил с собой полное ведро и горшочек сливок впридачу.

– Сыр особенно полезен маленьким девочкам для костей, – сказал парусный старшина. – Мой кузен Стерджис одолжил бы нам свою козу.

В конце концов, было решено, что раз сухари и легкое пиво не годились, – а миссис Оукс сразу отвергла и то, и другое, – то овсянка была их единственным вариантом. Поэтому перед Бригитой поставили тарелку с очень жидкой овсяной кашей, подслащенной сахаром и сдобренной сливочным маслом. Она заявила, что это самое вкусное блюдо, которое она когда-либо ела, лучше всех угощений на день рождения, съела все с нескрываемой жадностью и попросила добавки, а когда, наконец, ей сказали, что она может быть свободна, запрыгала по палубе, распевая "Каша, каша-каша-малаша-а-а-а" с упорством, которое могли выдержать только очень добродушные матросы, какими и были члены команды "Рингла". Только сигнал к обеду изменил ход ее мыслей. Поскольку сегодня был четверг, ей и всем матросам выдали солонину и сушеный горох; в порцию также входил галлон пива, но ей посоветовали не настаивать на его получении.

Во второй половине дня ветер посвежел, они взяли рифы на фоке и гроте, и всеми на "Рингле" овладело радостное ощущение того, что они делают отличный переход: десять узлов, десять и две сажени, одиннадцать узлов, сэр, если будет угодно, и так вахта за вахтой. Бригита проводила все свое время, стоя на носу и наблюдая, как шхуна поднимается на теперь уже гораздо более длинных волнах, мчится вниз и на огромной скорости преодолевает следующий гребень, разбрасывая брызги в подветренную сторону самым волнительным образом, на что можно было смотреть бесконечно. Однажды вереница морских свиней проплыла перед носом шхуны, поднимаясь и опускаясь, как одна длинная черная змея; а в другой раз Стивен показал ей буревестника, маленькую черную птичку, качавшуюся в белой пене от разбивающихся гребней волн; но в остальном весь этот день был наполнен ярким, но рассеянным светом, мчащимися в небе облаками с голубыми проблесками между ними, бескрайним серым морем, непрерывным движением ветра и воды и свежестью, которая пронизывала все вокруг.

– Ты прирожденный моряк, милая, – сказал Слейд, когда она пришла на корму ужинать.

– Я больше никогда на берег не сойду, – ответила она.

Падин легко вернулся к работе моряка, обычного нестроевого матроса, потому что не обладал бесчисленными особыми навыками, необходимыми для того, чтобы считаться умелым матросом; навыки, конечно, у него были, и много, но все они были связаны с землей, ведь он был настоящим крестьянином, крестьянином по рождению и способностям. Тем не менее, он был достаточно опытным моряком, чтобы чувствовать себя на борту как дома, и во время утренней вахты в четверг Стивен застал его за ловлей макрели с носа "Рингла".

До рассвета оставалось еще много времени; погода была умеренно пасмурная, с редкими дождями; где-то далеко в море был слышен гром; шла ровная зыбь; довольно сильный ветер дул с западо-северо-запада. Шхуна шла очень длинными галсами, уверенно двигаясь против ветра, и теперь была на правом галсе, приближаясь к суше, к опасному скалистому северному побережью Испании, пока невидимому. Где-то впереди по левому борту маяк Варес[97], высоко на мысе, далеко уходящем в море, казался огненно-оранжевым, если его не заслоняли шквалы; говорили, что этот свет привлекает рыбу, которую так часто можно встретить в этой бухте. Так это было или нет, но матросы ночной вахты наловили полную корзину рыбы, и именно поэтому шхуна немного задержалась на этом галсе, подойдя несколько ближе к берегу. Она шла под зарифленными фоком и гротом, с наполовину спущенным кливером, легко двигаясь навстречу приливу, который быстро огибал мыс, но не сильно приближаясь к суше.

– Ты не ложился, как я вижу, – сказал доктор.

– Вы правы, – сказал Падин. – В конце вахты я начал думать о человеке, который предал нас, о этом доносчике, об Иуде; и от ярости и страха, что меня отправят обратно в Ботани-Бей, мне совсем не спалось.

– Будь он проклят, этот доносчик, – сказал Стивен. – Ад полон такими, как он. Они... – Его прервала тройная вспышка молнии и почти одновременный удар грома над утесом в подветренной стороне. – Там, – продолжал он. – находится побережье Испании, – Еще одна вспышка молнии ясно осветила далекий берег. – И как только ты ступишь на землю этой страны, ни один человек не сможет забрать тебя и отправить обратно в то проклятое место. В любом случае, я уверен, что в течение года я добьюсь вашего помилования, и тогда ты сможешь отправиться, куда захочешь. Но сейчас, Падин, я хочу, чтобы ты поехал с Бригитой и миссис Оукс в Авилу, в Испанию, и присмотрел за ними. Они будут жить там, в монастыре, где с монахинями живут многие другие дамы. И послушай, Падин, если ты будешь верно заботиться о них в течение года, у тебя будет небольшая ферма, которой я владею в Манстере, недалеко от Сидхейн-на-Гейре в графстве Клэр, с семнадцатью акрами – семнадцатью ирландскими акрами, – неплохой земли; там есть дом с шиферной крышей, и сейчас там три коровы и осел, свиньи, конечно, и два улья с пчелами; и есть разрешение нарезать на болоте семнадцать возов торфа. Тебе этого хватит, Падин?

– Хватит, ваша честь, как вам будет угодно, – сказал Падин дрожащим голосом. – Я бы присматривал за вашей малышкой хоть тысячу лет совершенно бесплатно; но как бы я хотел свой участок земли. Мой дед когда-то владел почти тремя акрами земли и арендовал еще два...

Они говорили о земле, о радостях жизни земледельца, о том, как приятно видеть, как все растет, о жатве и молотьбе; или, скорее, Падин говорил, и Стивен никогда раньше не слышал от него такого чистого потока слов. И вот разгорелся день, разгорелся совершенно внезапно, и облака рассеялись при первом же проблеске рассвета.

– Все наверх! – взревел Бонден на корме, и он вместе с другими побежал по палубе, колотя в люки. – Все наверх, все наверх! – Падин, вздрогнув от неожиданности, врезался в Стивена со своей удочкой и корзиной с рыбой, и, прежде чем они успели опомниться, Рид уже стоял на палубе в ночной рубашке и отдавал приказы. Меньше чем в километре за кормой, в бухте, закрытой мысом Варес, был трехмачтовый люггер – длинное, низкое, черное судно. Он был хорошо вооружен и укомплектован большим количеством матросов, и на нем уже прибавляли парусов.

Падин тут же бросился на свое место у фока-шкота. Стивен встал на корме по правому борту, где он никому не мешал, мог слышать быстрый разговор между Ридом и матросами, чьим мнением тот интересовался, и улавливал слова матросов, когда они работали или стояли наготове. Все сходились во мнении, что люггер был французским, из Дуарнене[98], назывался "Мари-Поль", очень быстроходный: таможенные суда никогда его не ловили; иногда он действовал как капер, а теперь уж точно, раз на борту было столько людей; и они могли бы пощадить простое рыболовное судно из Бриксэма[99], но никого другого, ни один христианский, турецкий или еврейский корабль; шкипера у них звали Франсуа, настоящий ублюдок; на носу у них была медная девятифунтовая пушка, с которой они управлялись с дьявольским умением. Все матросы говорили серьезно, и вид у них был мрачный. Он не мог видеть выражения лица Рида, – тот стоял с Бонденом у румпеля и был к нему спиной, – но лицо Бондена окаменело.

Посмотрев по сторонам, Стивен оценил положение: с каждой минутой становилось все светлее, а клипер кренился все больше и больше по мере того, как шкоты выбирали и закрепляли на корме. Судя по его морскому опыту, положение было безвыходным. Километрах в полутора впереди мыс Варес вдавался в море, и они не могли обогнуть его оконечность на правом галсе: им нужно было повернуть на другой галс, чтобы получить больше пространства, и, как только они это сделают, этот большой люггер обязательно должен был взять их на абордаж. Он быстро нагонял, и на палубе было полно людей.

Он участвовал во многих морских погонях, как преследователь или как добыча, и все они были долгими, иногда очень долгими, по несколько дней, с большим напряжением, но более размеренными и потому более терпимыми. Теперь все было делом нескольких минут, а не часов или дней; клипер, подветренный борт которого утопал в пене, нес целое облако парусов и уже делал десять узлов, и он должен был либо достичь этого мыса через четыре минуты, либо сделать поворот на другой галс, и тогда люггер настиг бы его с траверза правого борта.

Пока бежали эти минуты, он с необычайной остротой осознал, что значит его состояние, лежащее в сундуках внизу, для него, его дочери и для тысячи различных сторон его жизни. Ему и в голову не приходило, что деньги могут иметь такую ценность и что он может ими так дорожить. Между "Ринглом" и мысом на разбивающихся о берег волнах качались чайки. Он повернул свое изможденное лицо к тем, кто был у руля и, словно почувствовав на себе его взгляд, Рид обернулся к нему. В выражении лица молодого человека было что-то от той безумной веселости, которую Стивен часто видел у Джека Обри в подобные критические моменты, и, улыбнувшись, юноша крикнул:

– Будьте наготове, доктор, и держитесь крепче, – сказал он и добавил несколько слов Слейду, что-то насчет сухаря. Затем он и Бонден, налегая на румпель и не сводя глаз с шкаторины фока, слегка повернули шхуну под ветер, а потом еще немного.

Стивен увидел, как этот ужасный край мыса, теперь бывший так близко, стремительно удаляется влево, и его выдающаяся в море оконечность оказалась как раз напротив их левого борта, буквально метрах в десяти. Он услышал, как юный Рид крикнул:

– Бросай его посильнее!

Слейд швырнул сухарь, он ударился о скалу, и под взрыв хохота они промчались мимо мыса, направляясь в открытое море.

Люггер наугад выстрелил из пушки и лег на другой галс, не в силах обогнуть мыс, теряя пространство, скорость и свой ускользающий приз. Погоня продолжалась еще несколько часов, но к полудню люггер безнадежно отстал, и над горизонтом виднелись только его мачты.

Команда пребывала в состоянии необычайного благодушия, матросы часто смеялись, напоминая друг другу, что "когда они огибали этот старый мыс Варес, до него можно было сухарь добросить, ха-ха-ха!" Некоторые пытались объяснить свой восторг миссис Оукс и Бригите, но, хотя им удалось передать общее чувство радости и благодарности судьбе, все же слушатели не смогли его в полной мере разделить к тому моменту, когда "Рингл" вошел в порт Ла-Корунья, или, как называли его некоторые, Гройн.

Когда Стивен стоял на носу, с улыбкой глядя на оживленную гавань и город, Моулд как бы невзначай подошел к нему и сказал уголком рта:

– Я и мои приятели знаем Гройн так же хорошо, как и Шелмерстон: именно сюда мы обычно приходили за бренди. И если вы хотели бы, чтобы товар был выгружен, так скажем, незаметно, мы знаем одного человека, – абсолютно честного, иначе его бы уже давно прикончили, – который мог бы помочь.

– Спасибо тебе, Моулд, большое спасибо за твое любезное предложение, но на этот раз – в этот раз, понимаешь? – я собираюсь его выгрузить с соблюдением всех официальных формальностей. Я так и собираюсь сказать капитану порта и его людям. Но я очень благодарен тебе и твоим друзьям за желание помочь.

Несколько часов спустя Стивен, сидя в каюте с совершенно безмолвным Ридом и двумя старшими портовыми чиновниками, сказал:

– И кроме военных припасов, принадлежащих этому судну, тендеру недавно заходившего сюда корабля Его Британского величества "Беллона", которые не являются декларируемым товаром, здесь нет ничего, кроме некоторых ценностей, принадлежащих лично мне, и я собираюсь передать их в отделение "Коммерческого Банка Святого Духа" в этом городе. Я знаком с доном Хосе Руисом, его директором, который изначально и отправил их мне. Поскольку они хранятся в золотых монетах, в английских гинеях, то, конечно, не облагаются пошлиной.

– О какой сумме идет речь?

– Количество гиней я назвать не могу, но вес, по-моему, где-то между пятью и шестью тоннами. Вот почему я должен просить вас оказать мне величайшую любезность и предоставить этому судну место у причала, и, если возможно, одолжить мне пару надежных крепких людей для переноски сундуков. А здесь, – Он указал на два маленьких, но увесистых холщовых мешочка. – я подготовил некоторую сумму, которую, надеюсь, вы распределите по своему усмотрению. Я смею надеяться, что мы договорились, господа? Если так, я должен поспешить на берег, поговорить с доном Хосе о золоте, а потом сразу же поспешить и засвидетельствовать свое почтение губернатору.

– О, сэр, – вскричали они. – губернатор уже на полпути в Вальядолид. Он очень расстроится.

– Но полковник дон Патрисио Фицджеральд-и-Сааведра, я надеюсь, все еще здесь?

– О, конечно, разумеется, дон Патрисио здесь, и со всеми своими людьми.

– Кузен Стивен! – воскликнул полковник. – Как я рад вас видеть! Каким, надеюсь, добрым ветром вас занесло в Галисию?

– Сначала скажите, как вы сами поживаете? Фортуна к вам благоволит?

– Скорее, я в укромных частях у Фортуны[100]. Но солдату недостойно жаловаться. Прошу вас, рассказывайте.

– Ну что ж, Патрик, я привез свою дочь Бригиту и женщину, которая за ней присматривает, потому что хотел бы, чтобы они провели некоторое время с тетей Петрониллой в Авиле; у них есть слуга, Падин Колман, но в этой стране неспокойно, путь им предстоит долгий, а мне самому нужно уезжать, и мне не хотелось бы отпускать их одних, тем более что они не знают и слова по-испански. Руис из банка заказал экипаж с курьером, говорящим по-французски, и обычной охраной, но если бы вы могли одолжить мне хотя бы полдюжины ваших солдат с офицером, вы бы мне оказали чрезвычайную услугу, и я был бы намного более счастлив, отправляясь в плавание.

Полковник оказал ему чрезвычайную услугу, но, взглянув на лицо Стивена, когда он стоял на носу "Рингла", наблюдая, как восьмерка лошадей тащит огромную карету вверх по холму за Ла-Коруньей, с кавалерийскими эскортом впереди и сзади, из которой две руки машут белыми платочками, все машут и машут, пока совсем не скрываются из виду, никто бы не подумал, что он выглядит намного более счастливым.

– Итак, сэр, – смущенным, сочувственным голосом произнес Рид, когда Стивен вошел в каюту. – мы намерены отдать швартовы, как только этот огромный португалец уберется с дороги; но я не помню, сэр, что вы когда-нибудь сообщали мне о нашем следующем месте назначения, раз мы не нагнали коммодора в Гройне.

– Разве? – спросил Стивен. Он задумался, и пауза затянулась. – Иисус, Мария и Иосиф, – пробормотал он. – я забыл его название. Это слово где-то на языке вертится, но ускользает от меня... там гнездятся буревестники: возможно, тупики, а еще летучие мыши, в огромной, продуваемой всеми ветрами пещере... где-то далеко в море, какие-то острова... вспомнил: Берленгаш! Ну, конечно же, плывем на острова Берленгаш!

----------

Во второй половине дня в субботу, когда по левому борту уже были видны острова Берленгаш, легкий бриз, который так приятно подгонял "Рингл" с тех пор, как они прошли мыс Финистерре, совсем стих, возможно, оглушенный грохотом канонады далеко на юго-западе, по правому борту.

Шхуна, приготовленная к бою, прибавляла парусов, пытаясь поймать как можно больше ветра, чтобы поскорее достичь той мглы, что виднелась впереди по правому борту. Доктора Мэтьюрина, который у поручней наблюдал за стаями встревоженных морских птиц, описывавших широкие круги вокруг далеких скал, отправили вниз, в то полутемное, тесное треугольное помещение, где ему пришлось бы в одиночку лечить раненых, если бы "Рингл" смог бы успеть вовремя туда, где на юго-западе от них шло грандиозное сражение, – по крайней мере, судя по грохоту бортовых залпов, которые могли издавать только линейные корабли.

Моулд, самый старый и грешный, но самый легкий матрос на борту, ростом в метр шестьдесят, был на верхушке мачты с подзорной трубой; пьянящий аромат пороха уже слабо разносился по палубе, когда он позвал:

– Эй, на палубе. Один мрак и темнота, но я вижу, что это эскадра проводит учебные стрельбы. Вижу брейд-вымпел на "Беллоне". Ясно вижу "Великолепный".

Пока он говорил, подул легкий бриз, который разогнал стелющиеся над водой клубы пушечного дыма, открыл их взорам всю эскадру, теперь увеличившуюся на два брига и шхуну из Лиссабона, и быстро понес "Рингл" к месту встречи.

Рид поспешил вниз, чтобы позвать доктора.

– Это было больше похоже на настоящую битву, на столкновение флотов, чем все, что я когда-либо слышал, – сказал он. – Если вы возьмете мою трубу, то увидите, что они стреляют с обеих бортов по разным мишеням, буксируемым вдоль линии кораблей. С двух бортов сразу! Вы когда-нибудь такое видели, сэр?

– Никогда, – ответил Стивен, не покривив душой. Его пост находился на нижней палубе, и хотя в некоторых четко определенных случаях, когда барабан не отбивал боевую тревогу, ему разрешалось наблюдать за офицерами, мичманами и матросами, выполнявшими стрельбы из корабельных пушек, он никогда не видел, как стреляют с двух бортов сразу. Это редко случалось даже в бою, за исключением тех случаев, когда сражение превращалось в общую свалку, как это было при Трафальгаре, и практически никогда во время учебных стрельб, одной из причин чего была стоимость пороха. Правительство выдавало скудное количество пороха, достаточное лишь для того, чтобы немного потренироваться в стрельбе из пушек, и за все, что выходило за рамки этого, капитан должен был платить из своего кармана, а лишь немногие командиры судов были настолько убеждены в важности артиллерийской выучки и при этом достаточно богаты, чтобы купить столько пороха, сколько требуется, и натренировать команду корабля давать три прицельных бортовых залпа за пять минут. Некоторые, хотя и были, как Томас с "Темзы", достаточно состоятельными людьми, считали, что быстрота парусных маневров, сверкающая латунь и безупречная покраска, тщательно вычерненные реи и природная британская доблесть решат любые боевые задачи, и их артиллерийские учения сводились к тому, что они просто выкатывали орудия из портов и вкатывали обратно, никогда не используя даже официальный запас пороха; большинство из таких офицеров редко или вообще никогда не участвовали в боевых действиях. Джек Обри, с другой стороны, повидал больше морских боев, чем большинство капитанов, и он, как и многие его друзья, был убежден, что никакое мужество не поможет победить примерно равного по силе врага, который находится с наветренной стороны и может стрелять быстрее и точнее. Более того, он видел катастрофические последствия того, что команда не обучена стрельбе с обеих бортов. Однажды, например, когда он был пассажиром на "Яве", она вступила в бой с американским фрегатом "Конститьюшн"; в какой-то момент боя американец подставил британскому кораблю свою уязвимую корму, но матросам, которые вели огонь из орудий правого борта, не хватило ни ума, ни, главное, подготовки, чтобы нанести ему убийственный урон из пушек левого борта. "Конститьюшн" сделал поворот почти невредимым и хотя несколько позже "Ява", преисполненная решимости, попыталась взять его на абордаж, из этого ничего не вышло. К концу того декабрьского дня несчастная "Ява" была захвачена и сожжена, а ее выживший экипаж, включая Джека, был увезен в плен в Бостон[101].

Теперь у него было достаточно денег, чтобы купить большое количество пороха; поэтому, поставив цель создать эскадру, способную справиться с любым противником равной силы, он проводил масштабные артиллерийские учения с применением всех пушек крупных калибров; все корабли выстроились в боевую линию и стреляли по целям, проплывающим с обеих сторон на расстоянии кабельтова, то есть намного ближе дальности выстрела основных корабельных орудий.

Когда "Рингл" приблизился к флагману, стоявшему в середине линии, Стивен с некоторым беспокойством заметил, что, хотя поверхность океана была настолько гладкой, насколько можно было пожелать, с едва заметной рябью, вся огромная масса воды регулярно вздымалась длинными, набегающими с юга волнами, что было хорошо видно по лодкам, стоявшим вдоль борта "Беллоны", поскольку коммодор вызвал капитанов "Великолепного", "Темзы" и "Авроры", и их шлюпки равномерно поднимались и опускались на удивительно большое расстояние. Он слишком хорошо знал, что любому, кроме первоклассного моряка, было бы трудно подняться на борт, не опозорившись; и он все еще размышлял над этой проблемой, когда "Рингл" проскользнул под кормой "Беллоны", мягко прошел вдоль ее левого борта и причалил к фока-русленю.

– Мистер Барлоу, – крикнул Рид помощнику штурмана на баке. – принесите трос для вещей доктора. Достаточно крепкий, прошу вас, – добавил он значительным тоном.

Трос оказался достаточно крепким, и, когда багаж Стивена был крепко увязан, ему велели сесть на свой сундук, держась за веревку обеими руками.

– Держитесь крепче, сэр, и не смотрите вниз, – сказал Рид, а затем, на поднимающейся волне, крикнул: – Поднимай! Осторожнее там, эй, осторожнее.

Стивена и его вещи подняли, перенесли через борт и опустили на палубу так осторожно, что не разбилось бы и яйцо. Он поблагодарил матросов, пристально посмотрел в одно из знакомых лиц, сказал:

– А, Кейли... – и аккуратно схватил моряка за левое ухо, которое он когда-то пришил обратно после того, как его наполовину оторвали в одной опасной игре. – Очень хорошо, отлично, – сказал он. – зажило, как на собаке, – и направился на корму по левому борту, встречая кивки и приветствия бывших товарищей по кораблю, потому что почти все матросы "Сюрприза", которые не обосновались в Шелмерстоне, присоединились к своему капитану на "Беллоне".

Подойдя к шканцам, он увидел, как из каюты коммодора вышел разъяренный капитан Томас с "Темзы"; его лицо было странного цвета: из-за чрезмерной бледности, вызванной гневом, и загара оно напоминало маску. Его спустили в шлюпку со всеми подобающими церемониями, но он сделал вид, что не видел Стивена, в отличие от Даффа с "Великолепного" и Ховарда с "Авроры", которые отплывали в своих лодках непосредственно перед ним.

Стивен заметил понимающие взгляды и двусмысленные улыбки среди офицеров, выстроившихся в официальном порядке на шканцах, но как только лодка с "Темзы" отчалила, Том Пуллингс отвернулся от входного порта с широкой, искренней, жизнерадостной улыбкой совсем другого рода и поспешил к нему, крича:

– Добро пожаловать на борт, дорогой доктор, добро пожаловать! Мы не ожидали увидеть вас так скоро, что за приятный сюрприз. Идите скорее к капи... к коммодору. Он будет очень рад и доволен. Но сначала позвольте мне представить моего второго лейтенанта, – первый в лазарете, и дела у него совсем плохи – лейтенант Хардинг, доктор Мэтьюрин.

Они пожали руки, внимательно глядя друг на друга, – товарищи по кораблю могли сделать приятным или испортить даже короткое плавание, – и на вежливое "Как поживаете, сэр?" каждый ответил "К вашим услугам, сэр".

Стивен впервые увидел Пуллингса в его такой долгожданной форме капитана, и, когда они шли на корму, заметил:

– Как вам идет этот мундир, Том.

– О, сэр, – ответил Пуллингс со счастливым смехом. – Должен признаться, я очень его люблю.

Они подошли к часовому из морской пехоты, и Пуллингс сказал:

– Я оставлю вас здесь, сэр, и принесу свой отчет о скорости стрельбы, как только он будет готов. Нельзя терять ни минуты, потому что половину каракулей на грифельной доске смогу разобрать только я, а другую половину – мистер Адамс.

Стивен, улыбаясь, прошел через все ютовые помещения в главную каюту, но Джек сидел лицом к корме, уставившись вдаль и положив обе руки на заваленный бумагами стол, неподвижный и с таким сурово-несчастным видом, что улыбка Стивена тут же погасла. Он кашлянул. Джек резко обернулся, и на мгновение его печаль сменилась сильным раздражением, а потом он вскочил, двигаясь, будто сбросил с десяток лет, и обнял Стивена с еще большей силой, чем обычно, восклицая:

– Боже мой, Стивен, как я рад вас видеть! Как там дела дома?

– Все хорошо, насколько мне известно. Но я уезжал в большой спешке, как вы знаете.

– Да. Конечно. Расскажите, как прошло плавание. У вас, должно быть, все время были попутные ветра. С пакетбота сообщили, что еще в прошлый вторник вы никак не могли выйти из Даунса. Господи, как я рад, что вы здесь. Как насчет мадеры и сухарей? Херес? Или, может быть, сварить кофе? Давайте-ка выпьем кофе.

– С большим удовольствием. Этот негодяй на "Рингле", без сомнения, отличный моряк, но понятия не имеет о кофе. Совершенно никакого, варварство какое-то.

– Киллик! Эй, Киллик! – позвал Джек.

– Ну, что еще? – буркнул Киллик, открывая дверь спальной каюты. После заметной паузы он добавил "сэр" и, одарив Стивена ледяной улыбкой, сказал: – Надеюсь, я вижу вашу честь в добром здравии?

– В полном, спасибо, Киллик, а как ты сам?

– Понемногу, сэр, потихоньку. Но сейчас столько хлопот, у нас же целая эскадра.

– Свари кофе, – сказал Джек. – И повесь койку для доктора.

– Я же этим и занимаюсь, разве не видите? – ответил Киллик, но менее недовольным тоном, чем обычно, и без раздраженного взгляда.

– Итак, расскажите мне о вашем плавании, – продолжил Джек. – Боюсь, я прервал вас своими восклицаниями.

– Я не стану докучать вам рассказами о своем времени на суше, замечу только, что шхуна и ее команда проявили себя самым наилучшим образом и что мы высадились на берег в Шелмерстоне, а затем снова в Ла-Корунье. Но позвольте сказать вам, что, несмотря на сильный и благоприятный ветер, с которым мы иногда проходили до трехсот километров от полудня до полудня, мы увидели... – Он увлеченно перечислял птиц, рыб, морских млекопитающих (среди них несколько китов), растения, ракообразных и другие формы жизни, которых поднимали с поверхности или ловили небольшой сетью, пока не заметил, что внимание Джека ослабло. – У Финистерре, – продолжал он. – на какое-то время ветер стих, и я, кажется, видел белобрюхого тюленя; но вскоре ветер услышал наши посвистывания и весело погнал нас дальше, пока не показались острова Берленгаш и мы не услышали стрельбу ваших орудий. Этот превосходный молодой человек Рид поставил все возможные паруса, так ему не хотелось пропустить предполагаемую битву; и он не стал убирать их, когда ветер усилился, так что мачты буквально гнулись. Но, как бы то ни было, этот грохот оказался не более чем грандиозными учебными стрельбами. Надеюсь, вы остались довольны их результатом?

– Стивен, это был полный провал. Фиаско. Но, возможно, в другой раз у нас лучше получится. Скажите, вы не взяли с собой никаких писем, когда уезжали из Шелмерстона? Я имею в виду, из Эшгроува.

– К сожалению, нет, - сказал Стивен. – Мне искренне жаль разочаровывать вас, но я обещал юному Риду успеть к утреннему приливу, этому священному утреннему приливу. Кроме того, я не только спешил на встречу с вами, – можно даже сказать, движимый чувством долга, – но еще и путешествовал с дочерью и Клариссой Оукс, чтобы сначала отвезти их в Испанию, где мне нужно проконсультироваться с выдающимся специалистом. И мы не заезжали в гости: Кларисса и Софи больше не друзья.

– Да, мне об этом известно.

– Простите, что я вас разочаровал, – повторил Стивен, чтобы прервать неприятное молчание.

– О, не волнуйтесь об этом, Стивен, – воскликнул Джек. – Как бы вы могли меня разочаровать? В любом случае, буквально на днях я получил одно письмо с лиссабонской почтой, и оно было чертовски неприятным. Не скажу, что это меня встревожило, но...

Стивен подумал: "Брат мой, я никогда не видел вас таким подавленным, за исключением того раза, когда вас лишили звания капитана".

– Входите, – крикнул Джек.

– Все готово, сэр, – сказал Том Пуллингс. – А вот отчет о стрельбах. Боюсь, вы вряд ли останетесь довольны.

Джек взглянул на листок.

– Нет, – сказал он. – Нет. Этим я не могу быть доволен. Давайте попробуем показать им что-нибудь получше. Стивен, вы давно не видели учебных стрельб из корабельных орудий, и я не помню, чтобы когда-нибудь показывал вам, как корабль ведет огонь с обоих бортов. Хотите на это посмотреть?

– Мне бы ничто не доставило большего удовольствия.

Когда они вышли на шканцы, Пуллингс отдал приказ бить боевую тревогу, и Джек, перекрикивая грохот барабанов, сказал:

– Как вы понимаете, это только главные батареи, нижняя и верхняя орудийные палубы, тридцатидвухфунтовые и восемнадцатифунтовые пушки.

Даже доктор Мэтьюрин не мог бы подумать, что это будут обычные, "холостые" учения, когда матросы отрывались от своих обычных занятий, чтобы три или четыре раза выкатить и вкатить орудия, прежде чем расчеты снова распустят. Вовсе нет: стрельба будет настоящая, и все в эскадре это знали, ведь это было задумано, чтобы показать, как это следует делать в бою, и все на "Беллоне" были чрезвычайно озабочены тем, чтобы пример флагмана действительно стал образцовым, поскольку команда не только уже очень гордилась своим кораблем, но даже среди тех, кто служил с ним с самого его первого судна, неуклюжего брига в Средиземном море, было сильное желание угодить коммодору, или, точнее, избежать его неудовольствия, последствия которого могли быть ужасными, особенно теперь. С раннего утра мистер Мирз, канонир, его заместитель и помощники и, конечно, расчеты, – первый и второй номера, заряжающие, подносчики пороха и ядер, – шкотовые, матросы абордажных команд и морские пехотинцы приводили в порядок свои орудия, смазывали лафеты, выпрашивали жир у коков, чтобы смазать блоки, расставляли снасти и пирамиды с ядрами именно так, как было нужно, в то время как мичманы и офицеры, отвечающие за свои подразделения, также суетились, проверяя пороховые рожки, пыжи, картузы, замки, механизмы и тому подобное; и все это каждый расчет делал на батареях как правого, так и левого борта, ибо, хотя на борту "Беллоны" находилось более пятисот человек, этого было недостаточно, чтобы обеспечить людьми каждую бортовую батарею, и одному расчету приходилось обслуживать два орудия.

Орудийные расчеты, часто возглавляемые ветеранам "Сюрприза", привыкшими к Джеку Обри, или, во всяком случае, людьми, побывавшими во многих боях, были сформированы, как только Джек принял командование эскадрой, и с тех пор они тренировались вместе. Казалось, они должны были быть уверены в себе, но это было не так. Они повязали головы платками, подтянули штаны, поплевали на руки и смотрели вперед, на ярко освещенное, плавно вздымающееся море, а их черные, коричневые или белые, но сильно загорелые тела бессознательно покачивались в такт движению палубы, пока они ждали выстрела сигнальной пушки со шканцев и появления мишеней.

– Начинайте, мистер Мирз, – сказал капитан Пуллингс, и раздался пронзительный выстрел пушки; дым едва успело унести за корму, как по правому борту появилась цель – три группы бочек с изношенной парусиной, развевающейся на поставленных вертикально шестах, каждая из которых представляла собой бак, шкафут и шканцы линейного корабля, и все это буксировалось на длинном тросе шлюпками эскадры. Через две минуты появилась цель и по левому борту, части которой также двигались с небольшой скоростью с интервалом в триста метров.

– От носа к корме, стрелять по готовности, – скомандовал Пуллингс со шканцев, и на орудийной палубе второй лейтенант повторил его приказ. Джек пустил секундомер.

Прошли две долгих волны, на которых корабль накренялся градусов на семь, показывая все свои зубы, и на следующем подъеме носовое тридцатидвухфунтовое орудие на орудийной палубе издало оглушительный рев, выбросив сноп пламени, который осветил всю струю дыма, и его ядро попало в бочки мишени; одобрительные крики раздались с обеих палуб, но у его расчета не было времени на восторги: они с бешеной скоростью пробанили откатившуюся пушку, зарядили картуз, а затем ядро и пыж, с грохотом накатили монстра весом в две с половиной тонны обратно и ринулись к левому борту, где второй номер уже приготовил для них все необходимое, чтобы сделать следующий выстрел. К этому времени свой залп уже произвели половина батарей верхней и нижней палуб правого борта. Оглушительные раскаты и клубы дыма уже наполовину оглушили и ослепили Стивена, но теперь грохот удвоился, когда в дело вступили орудия левого борта и еще одна группа целей оказалась в пределах досягаемости. У него создалось впечатление огромного, всепоглощающего шума, на фоне которого яростно, напряженно, сосредоточенно трудились матросы орудийных расчетов, блестящие от пота. Он видел, как на шкафуте они накатывали, наводили и стреляли из своих орудий, прежде чем броситься к другому борту, – слаженно, безошибочно, не мешая друг другу, почти без слов, лишь с минимальными, тут же понятными товарищам жестами и кивками.

Затем, сразу после последнего, тщательно нацеленного выстрела тридцатидвухфунтовой пушки, все было кончено, и на оглушенный мир опустилась тишина. Клубы дыма отнесло в подветренную сторону, подальше от эскадры. Джек посмотрел на встревоженного Тома и сказал:

– Боюсь, эти три бортовых залпа не совсем уложились в пять минут, капитан Пуллингс.

– Боюсь, что нет, сэр, – отозвался Том, покачав головой.

– Тем не менее, мы не так уж и отстали, и скоро, уверен, сможем получить хороший результат, – продолжал Джек. – И в любом случае, мы дали всем общее представление о том, чего нужно ожидать, и довольно хорошее общее представление. А вам понравилось, доктор?

– Я понятия не имел, что стрельба с обеих бортов требует столько сил, – сказал Стивен тем довольно громким голосом, которым обычно говорят после сильной артиллерийской канонады. – и что она требует столько умений и так опасна, ведь орудия откатываются с обеих сторон с такой страшной силой. Я достаточно часто видел обычный бортовой залп, и он требовал от матросов удивительной ловкости, но это превосходит всякое воображение. Я наблюдал за их ужасающей работой на шкафуте, – Он кивнул туда, где за барьером шканцев, стояли восемнадцатифунтовые орудия верхней палубы, которые теперь закрепляли, а все приспособления возвращали на место. – но внизу, на главной орудийной палубе, где выстрелы этих огромных пушек гремели в ушах с обеих сторон и был весь этот дым, – должно быть, это было очень похоже на ад.

– Удивительно, к чему можно привыкнуть, – заметил Джек. – Все относительно: немногие могут выносить ваши пилы и ведра крови, но вы же бровью не поведете.

Он повернулся, чтобы вернуться в каюту, и Стивен уже собирался последовать за ним, когда к нему подошел старший помощник хирурга.

– Простите меня, сэр, – сказал он. – но мы очень обеспокоены состоянием мистера Грея, первого лейтенанта; Маколей считает, что это может быть очень внезапный и острый приступ камня в мочевом пузыре, и я с ним полностью согласен.

– Я сейчас же иду с вами, мистер Смит, – сказал Стивен, и по мере того, как они спускались с палубы на палубу, сдавленные крики пациента становились все более слышными. Приход Стивена принес некоторое облегчение, и Грей немного успокоился, что позволило провести короткий осмотр, – короткий, поскольку сомнений в причине его страданий уже не было, – но как только он откинулся назад, стоны возобновились, и он изо всех сил вцепился в простыню и одеяло, а его тело выгнулось дугой и дрожало от ужасной боли. Стивен кивнул, пошел в аптечный склад, достал нетронутую настойку лауданума (которая когда-то была его утешением и радостью и едва не погубила его, поскольку это была жидкая форма опиума) и несколько пиявок, отмерил такую дозу, что его помощники молча вытаращили глаза, дал им инструкции насчет инструментов и бинтов, поставил несколько пиявок и сказал молодым людям на латыни, что полностью согласен и что, как только пациент будет к этому готов, – если вообще сможет продержаться так долго, – он будет оперировать, вероятно, ранним утром, а плотнику пока следует приготовить необходимый стул: в пособии Арчболда[102] имелся чертеж с размерами.

Он вернулся на шканцы и некоторое время расхаживал там; вечер был чудесным. Эскадра шла на юго-юго-восток под всеми парусами, и с бака "Великолепного", следовавшего за кормой, доносились звуки музыки: там матросы танцевали во время второй собачьей вахты. В какой-то момент доктор увидел в полутьме Киллика, который ласковым, покровительственным тоном сказал ему, что сегодня на ужин будет "отличная утка, сэр", а потом прошел вдоль борта на бак; оттуда он по вантам добрался до фор-марса, этой широкой, удобной платформы высоко над палубой, со сложенными лиселями вместо подушек и великолепным видом на идущие впереди корабли, направляющиеся к Африке под нижними парусами и марселями с одним рифом под небом, на котором уже выступали звезды. Но Киллик был так же равнодушен к звездам, как и к красоте "Лавра", прелестного легкого двадцатидвухпушечного фрегата, шедшего прямо впереди. Он поднялся наверх для назначенной встречи, – в одно из немногих мест на корабле (где пятьсот человек занимали пространство длиной пятьдесят два и шириной не более четырнадцати метров, почти полностью забитое припасами, провизией, водой, пушками, порохом и ядрами), где моряки могли поговорить наедине, – чтобы повидаться со своим старым другом Барретом Бонденом, с которым он едва ли обменялся парой слов с тех пор, как прибыл "Рингл". Киллик с большим неудовольствием посмотрел на молодых матросов, которые тоже сидели там и играли в шашки.

– Свалите-ка, парни, – сказал им Бонден вполне доброжелательно, и они тут же ушли, ведь его авторитет рулевого самого коммодора не оставлял им выбора.

– Ну, как дела? – спросил Киллик, пожимая Бондену руку.

– Все хорошо, братишка, – ответил тот. – Все хорошо, спасибо. А что за канитель на корабле?

– Хочешь знать, что на корабле происходит?

– Да, дружище. Все изменилось. Можно подумать, что на борту сам дьявол или старый Джерви: косые взгляды, ни одной улыбки, офицеры нервничают, а матросы все дерганые, будто завтра судный день или адмиральский смотр. Экипаж, конечно, еще не сработался, когда мы покидали Помпи, но на борту было много старых товарищей, настоящих моряков, и в целом это был счастливый корабль. Что случилось?

– Ну, как бы это... – начал Киллик, подыскивая яркий, даже остроумный короткий ответ, но, в конце концов, отказавшись от этих попыток, продолжил: – ...дело не только в Пурпурном Императоре и его несчастливом корабле, который не смог бы и военный бриг янки захватить, если бы этим бригом командовал не полный идиот; и не только в этом "Великолепном" с его бандой голубков на борту, хотя все это тоже играет свою роль. Нет. Всему этому причиной – домашнее неблагополучие. Это домашнее неблагополучие давит на корабль, и так не самый довольный корабль, что бы ты там ни говорил, с таким количеством совсем зеленых новичков, с кучей насильно завербованных сухофруктов и первым лейтенантом, который слишком болен, чтобы выполнять свою работу. Домашнее неблагополучие.

– Что ты имеешь в виду под этим своим "домашним неблагополучием"? – сурово спросил Бонден.

– Я имею в виду, что капи... коммодор и миссис А. разругались. Вот что.

– Боже всемогущий, – прошептал Бонден, откидываясь спиной на мачту, потому что в этот момент слова Киллика звучали совершенно убедительно. Но через какое-то время он спросил: – А откуда ты знаешь?

– Ну, – сказал Киллик. – Так, кое-что замечаешь. Ненароком то услышишь, потом другое, так и начинаешь догадываться. Никто не скажет, что я сую свой нос, куда не следует, – Бонден промолчал. – И никто не может сказать, что я не забочусь прежде всего об интересах капитана.

– Верно, – отозвался Бонден.

– Ну вот, пока мы были в Ост-Индии, и в этом чертовом Ботани-Бей, в Перу и так далее, миссис А. присматривала за всем, что у нас есть здесь – в Эшгроуве, в Гэмпшире, я имею в виду; и она присматривала за поместьем Вулкомб, которое капитан унаследовал от генерала, потому что мистер Крофт, адвокат Крофт, уже плоховато соображает, в его-то возрасте. Так вот, есть там одна семья, по фамилии Пенгелли.

– Пенгелли. Да, я их помню.

– И у этих Пенгелли было две фермы в поместье, и обе пожизненно арендовал старый Фрэнк Пенгелли, и в последний раз, когда капитан был в Дорсете, как раз перед нашим отплытием, старый Пенгелли сказал ему, что беспокоится об аренде, если он умрет до возвращения корабля домой, беспокоится за свою семью, потому что аренда была на два поколения, и он уже был вторым. А первым его отец был, как понимаешь, – Бонден кивнул. Аренда на одно, два или три поколения была обычным делом и в его части Англии. – Ну вот, кажется, когда капитан уже садился на своего коня, – того большого грязно-серого, помнишь? – он сказал, что позаботится о том, чтобы с молодыми Пенгелли все было в порядке, и старый Фрэнк понял его так, что он имел в виду его сыновей. Но когда старый Фрэнк умер, а это случилось, когда мы не пробыли в плавании и года, миссис отдала Уэстон-Хей его старшему сыну Уильяму, а Олтон-Хилл со всеми его пастбищами – младшему Фрэнку, племяннику и крестнику старика, оставив другого брата, Калеба, ни с чем.

– Этот Калеб был ленивый и бестолковый пьяница, а никакой не фермер. Хотя дочка у него красивая была.

– Да. Но когда мы вернулись домой, оказалось, что капитан действительно имел в виду сыновей, когда говорил о молодых Пенгелли, и они с миссис повздорили из-за этого. Не раз ругались, и довольно громко. А еще из-за некоторых других изменений, которые она внесла: в Дорсете, пока нас не было, было немало смертей, – Киллик замолчал, не в силах разглядеть выражение лица Бондена в темноте, но вскоре продолжил: – Да, у Калеба действительно была хорошенькая дочь, и звали ее Нэн, а сейчас Нэн работает горничной в Эшгроуве. Знаешь Неда Харта, который у нас в саду работает?

– Само собой. Конечно, знаю. На одном корабле ходили. Он ступню потерял на "Ворчестере".

– Ну, Нед и Нэн хотят пожениться. И Калеб говорит, что если сможет получить эту аренду, то устроит их дела. Вот так я все и узнал: Нэн рассказывает Неду про Калеба, а Нед рассказывает мне, как человеку, знающему, что у капитана на уме.

– Ясно. Но с чего бы им ругаться из-за такого дела?

– Не только из-за этого, но одно, потом другое, слово за слово, и каждый раз разногласия, вот и разругались. Помнишь пастора Хинкси?

– Того джентльмена, что много лет назад ухаживал за мисс Софи, он еще в крикет играл?

– Он самый, так вот, оказалось, что это пастор Хинкси ей насоветовал по поводу аренды и всего остального, по поводу всего, из-за чего они ругались. Он приезжал в Эшгроув, по крайней мере, раз в неделю, пока нас не было, говорит Нед, и даже сидел в кресле капитана.

– Вот черт, – сказал Бонден.

– И его уважают миссис Уильямс со своей подружкой, и детям он тоже нравится. Такой он популярный, – Бонден мрачно кивнул: крайне неудачные обстоятельства. – И вот, они ссорились, и постоянно всплывало, что пастор то, пастор се. А сам пастор что ни день, так в гости припрется. Но это все ничто, сущая ерунда по сравнению с тем, что случилось, когда капитан был в Лондоне, а она поехала на ужин в Бархэм, где миссис Оукс присматривает за отпрыском бедняги доктора.

– Никакой она не отпрыск... Она самая хорошенькая девчушка, какую я когда-либо видел: разговаривает с Падином на их языке и на самом настоящем христианском английском с нами. Смеется, когда шхуна плывет по морю, поднимается на мачты на плечах старины Моулда, ее никогда не укачивает, а море она просто обожает. Мы только что отвезли ее и миссис Оукс в Гройн на шхуне. Прелестная маленькая девочка, а доктор счастлив, как... – Прежде чем он смог подобрать уместное сравнение, Киллик продолжил:

– Что именно произошло, Нэн не могла сказать, но это было связано с тем шелком, который капитан купил на Яве и из которого мы сшили свадебное платье для миссис Оукс.

– Я сам лиф шил, – сказал Бонден.

– Ну вот, на платье ушла только часть отреза, а остальное было доставлено домой, как и планировалось изначально. И вот миссис А. надела его на обед, где были пастор Хинкси и еще какой-то джентльмен, а когда вернулась, то сорвала его, сказав, что никогда больше не наденет эту тряпку, и отдала своей горничной, которая показала Нэн, и та говорит, что никогда не видела такой красивой ткани.

– Ума не приложу, что все это значит, – произнес Бонден.

– Я тоже не понимал, – сказал Киллик. – пока все это не дошло до Нэн через Клэптон, горничную миссис А., и ее подружек. Но, похоже, когда капитан вернулся через день или около того после этого обеда, его ждало письмо о той аренде, которое его рассердило, и он упрекнул миссис А. в том, что она слишком часто видит пастора Хинкси и больше прислушивается к его советам, чем к советам своего мужа, и, возможно, он сказал кое-что еще, как бы увлекся, смекаешь? В любом случае, этого она не смогла вынести и набросилась на него, прямо как дикарка, крича, что если он может так обращаться с ней и обвинять ее, в то время как она носит шмотки его потаскухи и ведет себя с ней вежливо, то будь она проклята, если еще хоть слово с ним скажет, и она сняла свое кольцо и сказала ему, что он может... Нет, так она не говорила, а просто выбросила его в окно. Но она могла бы так сказать, а то и похуже: никто никогда бы не подумал, что в ней столько храбрости и злости, что она способна так с ним разговаривать, хотя при этом она ни разу не проронила ни слезинки, не сказала ни одного бранного слова, не сломала ничего. Ну, вот, это было как раз перед тем, как мы отплыли. Последние несколько дней он спал в летнем домике, а она – в будуаре с запертой дверью; и на прощание они и слова не сказали, хотя дети проводили его до лодки и помахали рукой, и…

Юнга высунул голову из-за поручня и сказал:

– Мистер Киллик, сэр, Гримбл спрашивает, подавать ему утку или подождать вас? А то повар коммодора говорит, что она скоро испортится.

– Киллик, – сказал коммодор, отдавая ему пустую соусницу. – передай повару, чтобы он наполнил это чем-нибудь, очень похожим на подливу, или он мне за это ответит. Даже ангелы небесные возопили бы против такой пересохшей утки, – добавил он, обращаясь к Стивену.

– Да, утка без должной подливы теряет право назваться таковой, – ответил Стивен. – И все же, вот несколько кусочков из боковой части, которые вполне сгодятся с глотком этого эрмитажа[103].

– Хотел бы я уметь так разделывать мясо, – сказал Джек, наблюдая, как нож Стивена нарезает утку длинными тонкими полосками. – У меня дичь обычно снова взлетает в воздух, самым ужасным образом разбрызгивая жир по столу и коленям моих гостей.

– Единственное судно, на котором я когда-либо плавал, позорно перевернулось вверх дном, – сказал Стивен. – У каждого свое ремесло, как сказал Платон, и это справедливо.

Подали подливку, довольно жидковатую, но вполне подходящую; Джек продолжил есть и пить.

– Вы, конечно, возьмете еще? – спросил он. – Птица рядом с вами – вернее, то, что от нее осталось. Стакан вина?

– Спасибо, я откажусь. Я уже вполне наелся. И как я уже говорил, мне надо сдерживаться. Завтра у меня, скорее всего, будет тяжелый день, и начнется он рано. Но я присоединюсь к вам, когда подадут портвейн.

Джек продолжил есть без смущения, – они были очень старыми друзьями, сильно различавшимися по росту, весу, возможностям и запросам, – но и без особого аппетита.

– Хотите, я расскажу вам еще об одном наблюдении Платона? – спросил Стивен.

– Прошу вас, – ответил Джек, и на его лице снова ненадолго появилась улыбка.

– Это должно вам понравиться, потому что у вас очень красивый почерк. Хинкси процитировал его, когда я обедал с ним в Лондоне и мы обсуждали меню: "Каллиграфия – это материальное проявление строения души". Если это так, то моя, должно быть, похожа на вязанку хвороста, поскольку от моего почерка отреклась бы даже умственно отсталая курица со своей лапой; в то время как у вас, особенно на ваших картах, такая изящная плавность и четкость, – такой, должно быть, была душа того, кто создал Парфенон.

Джек вежливо поклонился, и подали вареный пудинг с изюмом. Он молча предложил кусочек Стивену, который покачал головой, и некоторое время машинально ел, прежде чем отодвинуть тарелку.

Киллик принес портвейн с миндалем, грецкими орехами и пирожными. Джек сказал ему, что тот может идти спать, и встал, чтобы запереть за ним двери как главной, так и спальной каюты, не обратив внимания на его удивленное "А кофе что, не будете?"

– Я не знал, что вы обедали с Хинкси, – сказал он, снова усаживаясь.

– Разумеется, не знали. Это было, когда я отправился на шхуне в Лондон, а вы уже были в море. Я встретил его в магазине Клементи, где он перебирал партитуры для фортепиано и клавесина. Он оказался настоящим знатоком, и мы обсуждали вашего любимого Баха, а потом я пригласил его в "Блэкс", где мы достаточно вкусно пообедали. Обед удался бы на славу, если бы сидевшие неподалеку армейские офицеры не начали шуметь. Тем не менее, мы закончили вечер очень приятно, поболтав в библиотеке о братьях Бенда[104]; когда допьем вино, мы могли бы сыграть несколько их дуэтов, которые я привез с собой.

– Эх, Стивен, – сказал Джек. – к музыке у меня еще меньше аппетита, чем к еде. Я не притрагивался к скрипке с тех пор, как мы вышли в море. Но, возвращаясь к Хинкси, что вы можете о нем сказать?

– Я нашел его очень приятным собеседником; он ученый и джентльмен, и он был очень добр к Софи, пока нас не было.

– О, знаю, и я ему очень признателен, – сказал Джек и вполголоса добавил: – Я только хотел бы, чтобы я не стал ему слишком сильно обязан, не хотелось бы благодарить его за пару рогов.

Стивен не обратил внимания на это невнятное бормотание: его мысли были далеко.

– Я помню как-то, – сказал он наконец. – Шла игра в крикет, и кто-то ударил или поймал мяч таким образом, что раздался общий возглас одобрения. Моя соседка спросила, подпрыгивая на месте: "Кто это был? Кто же это был?" "Это тот симпатичный джентльмен", ответила ее подруга, "Мистер Хинкси". Его обычно считают довольно красивым.

– Ох уж мне эта мужская красота, – сказал Джек. – Не понимаю, что они в нем находят.

– Ну, с его атлетическим телосложением, которое вы не можете отрицать, и его приятными манерами, он, как мне кажется, прекрасно подходит для того, чтобы понравиться молодой женщине. Или женщине средних лет, если уж на то пошло.

– Я все равно не понимаю, что они в нем находят, – повторил Джек.

– Возможно, вы смотрите на него другими глазами, любезный; но, как бы там ни было, похоже, что мисс Смит, мисс Люси Смит, находит в нем так много, что приняла его предложение выйти за него замуж. Об этом он сообщил мне не без некоторого сдержанного торжества в голосе в конце нашей трапезы, а перед тем, как мы расстались, сказал также, что отец этой леди, один из влиятельных людей в Ост-Индской компании, настолько одобряет этот брак, что употребил все свое влияние, чтобы назначить мистера Хинкси епископом – англиканским епископом, конечно, – Бомбея. Может быть, Бомбея, может быть, Мадраса или Калькутты, а может быть, и даже викарным епископом, – у меня немного помутилось в голове от тостов, которые мы выпили, – но, во всяком случае, это очень достойное положение в Индии для него и его невесты. Джек, у нас ведь на борту еще есть пиво, не так ли?

– Пиво? Да, полагаю... Стивен, не могу выразить, как я рад слышать то, о чем вы только что сообщили... Так он женится? А я так боялся... Стивен, портвейн рядом с вами. А я был на грани того, чтобы признаться вам... в глупых, постыдных мыслях.

– Я рад, брат мой, что вы этого не сделали. Такого испытания не выдержит даже самая крепкая дружба: результаты неизменно оказываются катастрофическими.

– Я так счастлив, – заметил Джек через мгновение, и действительно, было видно, как он буквально раздувается от счастья. – Но что вы там говорили про пиво?

– Я спросил, есть ли у нас еще на борту пиво, то есть находимся ли мы еще в той части плавания, когда пиво, взятое из дома, выдается матросам в абсурдном и преступном объеме по четыре литра в день. Четыре, это же восемь кружек! Разве пиво уже не уступило место еще более вредному грогу?

– Думаю, мы пока еще на пивном рационе. Обычно оно заканчивается только к острову Тенерифе. Хотите?

– Если изволите. Сегодня ночью мне особенно нужен крепкий сон, а пиво, добротное пиво, – самое действенное снотворное из известных человеку.

Через некоторое время Джек вернулся с кувшином, из которого они поочередно отхлебывали, сидя у кормового окна и глядя на длинный кильватерный след в лунном свете.

– Вы же знаете, – сказал Джек. – Я никого в открытую не обвинял.

– Брат мой, – сказал Стивен. – Вы можете изо всей силы ударить женщину пониже спины, а потом утверждать, что никогда не били ее по лицу.

Через пару глотков Джек продолжил:

– И все же ей не следовало говорить "твоя потаскуха", ведь, как вам прекрасно известно, в этом случае я был совершенно невиновен.

– В этом случае... а во скольких других слабая воля помешала вам остаться невиновным? Как вам не стыдно так придираться? Это были недостойные слова, но это совсем не возвышает морально вас самих. Отнюдь. Ваш единственный выход – ползти на животе, крича "грешен", желательно на латыни, и колотя себя в грудь. И я скажу вам еще кое-что, Джек: и вы, и Софи поражены, глубоко поражены этим проклятым пороком – ревностью, этим самым пагубным пороком, который отравляет всю жизнь, как физическую, так и духовную; и если вы не возьмете себя в руки, вы можете безнадежно погибнуть.

– Я всегда гордился тем, что ревность мне совершенно чужда, – сказал Джек.

– Долгое время я совершенно необоснованно гордился своей необыкновенной красотой, но это не сделало меня красавцем, – ответил Стивен.

Они допили пиво, и, наконец, Стивен, возвращаясь из кормовой галереи, сказал:

– Но я рад, что вы не открыли мне свои мысли, потому что потом вы меня же за это и возненавидели бы, и в любом случае я бы не смог бы вам ответить симпатией, на которую вы рассчитывали. Утром мне почти наверняка придется оперировать, чтобы удалить камень, и супружеские разногласия, особенно те, которые основаны на недоразумениях, кажутся пустяками по сравнению с процедурой литотомии в море и вероятной смертью в страшных предчувствиях и нечеловеческих физических и душевных страданиях.

Мистер Грей перенес операцию с невероятным мужеством. Физически у него не было выбора, так как он был крепко привязан к этом ужасному стулу, его ноги были широко расставлены, а голый живот открыт для ножа; но его сила духа была совершенно невероятной, и хотя Стивен оперировал многих пациентов, – пациентов в смысле страдальцев – он никогда не слышал такого ровного голоса, ни такой совершенно внятно произнесенной благодарности, как у Грея, когда они сняли обтянутые кожей цепи, и его бледное, блестящее от пота, жутко искаженное лицо откинулось назад.

Потеря любого пациента огорчала Стивена как в профессиональном, так и в личном смысле, и часто на долгое время. Он не думал, что Грей умрет, хотя случай был действительно почти безнадежным; но, несмотря на все усилия доктора Мэтьюрина, тяжелая внутренняя инфекция медленно прогрессировала, и его похоронили на глубине двух тысяч морских саженей незадолго до того, как эскадра поймала северо-восточные пассаты.

Ветер, хотя и был устойчивым, поначалу дул слабо, и коммодор получил отличное подтверждение ходовых качеств своих кораблей: когда они шли с максимально возможной скоростью, не нарушая строя колонны, "Беллона" могла дать "Великолепному" фору в бом-брамсели и нижние стаксели; "Аврора" могла обогнать оба двухдечных судна; но "Темза" могла лишь с трудом не отставать. Джек считал, что причиной этого не были ни дефекты корпуса судна, ни недостаток рвения, с которым матросы бросались на мачты, чтобы лавировать парусами; скорее, это происходило из-за отсутствия знающего командира, который разбирался бы во всех тонкостях управления парусами: всякий раз, когда легкий бриз дул немного впереди траверза, их единственным решением было выбрать шкоты грубой силой, крепко притянуть галсовые углы парусов книзу, а булини максимально туго натянуть; хотя они по-прежнему затмевали все остальные корабли блеском латуни и краски, и надо признать, что теперь они стреляли из пушек быстрее, хотя и ненамного точнее. Однако его действительно радовали корабли поменьше, двадцатипушечная "Камилла" Смита и двадцатидвухпушечный "Лавр" Дика Ричардсона. Обоими их капитаны управляли просто превосходно, и они обладали многими достоинствами его любимого "Сюрприза": это были отличные корабли, очень ходкие и маневренные, которые практически не сваливались под ветер, насколько это вообще возможно для судов с прямыми парусами.

– Вот что я вам скажу, Стивен, – сказал Джек, когда они стояли на кормовом балконе, окруженные позолоченными фигурами прошлого века, эпохи длинных жилетов. – Барометр взлетел вверх очень причудливым образом, а в этих водах за этим обычно следует полный штиль или что-то подобное. Во время второй собачьей вахты... О, Стивен, всякий раз, когда я говорю это, я вспоминаю ваше изящное, остроумное объяснение, что короткая вахта была названа собачьей потому, что ее купировали, как хвост собаке, о, ха-ха-ха-ха, и я часто смеюсь во весь голос. Так вот, если мои расчеты, расчеты Тома и штурмана верны, то мы должны уже были пересечь тридцать первую параллель, и я должен вскрыть свои запечатанные приказы. Уже во время полуденного наблюдения было очевидно, что мы к этому очень близки, и я мог бы сделать это и тогда, но я очень суеверен по отношению к подобным вещам. Как я надеюсь, что в них будут хорошие новости: приказы искать врага, что-то вроде настоящего военного плавания, ведь с эскадрой такого размера этого следовало бы ожидать, – вместо того, чтобы устраивать перестрелки с кучкой жалких работорговцев.

– Возможно, жалкие рабы тоже заслуживают внимания, – заметил Стивен.

– О, конечно, и мне бы самому очень не хотелось быть рабом. Но Нельсон говорил, что если отменить эту торговлю... – Он осекся, поскольку это был один из немногих пунктов, по которым они полностью расходились во мнениях. – Однако, как вы считаете, Стивен, – продолжил он после паузы, в течение которой "Рингл" прошел у них за кормой, ведь ему, как тендеру "Беллоны", не требовалось придерживаться какого-либо определенного положения в колонне, пока он был в пределах окрика с палубы, и Рид максимально использовал все восхитительные качества этого судна. – Не подумайте, что я ропщу, недоволен или неблагодарен за то, что получил это великолепное назначение. Но я вот все думал, размышлял и прикидывал...

– Брат мой, – сказал Стивен. – Вы становитесь многословны.

– ... и я полагаю, что эта эскадра слишком большая для такого задания. Кроме того, есть несколько обстоятельств, которые мне не понравились почти с самого начала: нас очень быстро постарались отправить в море, и в газетах появились заметки вроде: "Мы узнали от джентльмена, очень близкого к министерству, что было решено принять чрезвычайно жесткие меры против недостойной торговли неграми, и доблестный капитан Обри, преисполненный решимости добиться того, чтобы свобода воцарилась как на море, так и на суше, отправился в плавание с мощной эскадрой", и дальше этот негодяй называет все корабли, указывая число матросов в команде и количество пушек. И в этой газете, как и в "Посте" и "Курьере", также совершенно справедливо указывалось, что это первый случай, когда для выполнения такого задания были отправлены линейные корабли. "Необходимо приложить очень большие усилия, чтобы искоренить эту гнусную торговлю человеческой плотью, и министерство решило принять самые энергичные меры". Это я прочитал в Лиссабоне, и таких заметок десятки в разных газетах. Вокруг много суеты и ненужных разговоров, часто очень личных и неприятно показных. Как мы их застанем врасплох, если об этом кричат на каждом углу? Но на самом деле я хотел сказать, что, будут ли в конверте хорошие новости или нет, я уверен, – насколько можно быть уверенным в чем-либо на море, – что ветер стихнет, и я собираюсь пригласить капитанов эскадры на обед. Нельзя получить даже наполовину боеспособной эскадры без достаточного взаимопонимания между командирами судов.

– Если вы хотите достичь достаточного взаимопонимания с Пурпурным императором, вам достаточно говорить с ним только о лорде Нельсоне, рабстве и Королевском флоте. Хирург его корабля консультировался со мной по поводу здоровья его императорского величества; я решил сам взглянуть на пациента, и он поделился со мной своим мнением о нашей миссии: было величайшей глупостью пытаться охранять такой огромный участок побережья с севера на юг эскадрой такого размера, как наша. И даже если бы мы действовали только в районе Уайды, ни один линейный корабль и очень немногие фрегаты смогли бы настичь судно работорговцев, за исключением очень штормовой погоды. Почти все они используют длинные низкие шхуны, очень маневренные, скоростные и управляемые опытными моряками. Но даже в случае успеха, какой был бы в этом смысл? Эти бедняги, из самых разных племен в глубине континента, не имеющие общего языка и часто смертельно ненавидящие друг друга, если их спасут, будут с благими намерениями отправлены в Сьерра-Леоне или в какое-нибудь другое перенаселенное место, где им будет приказано возделывать землю, – и это людям, которые никогда в жизни ничего не возделывали и которые питались совсем другой пищей. Нет, о, нет. Было бы гораздо лучше, гораздо милосерднее позволить быстро и без проблем переправить их через океан, поспешно высадить в Вест-Индии и продать людям, которые не только позаботились бы о них, – ведь любой, кто хоть немного понимает свои интересы, заботится о том, что так дорого ему обходится, – но и обратили бы их в христиан, что было самым добрым поступком из всех возможных, поскольку рабы были бы спасены, в то время как все те, кто остался в Африке или был возвращен туда, обязательно были бы прокляты. Затем он повторил вашу мысль о том, что отмена работорговли приведет к уничтожению военно-морского флота, и закончил словами о том, что рабство одобрено Священным Писанием. Однако он был твердо намерен выполнять все приказы в меру своих возможностей, поскольку этого требует долг офицера.

– И что вы на это сказали, Стивен?

– Честное слово, я ничего не сказал, ведь он мне и слова вставить не давал, но время от времени я делал неопределенные движения головой. Затем я прописал ему дозу, которая, возможно, окажет смягчающее действие, – или, по крайне мере, избавит его от наиболее желчных выделений.

– Может, он хотя бы тогда станет более сносным собеседником. Должно быть, это очень утомительно – постоянно пребывать в состоянии ярости или, по крайней мере, быть все время на взводе, – Ухо Джека уловило тихий перезвон часов в кармане Стивена. – Вторая собачья вахта! – воскликнул он и, войдя в каюту, вызвал мичмана. – Мистер Уэзерби, – сказал он. – будьте так добры, передайте мои наилучшие пожелания капитану Пуллингсу и скажите, что я хотел бы знать, какое расстояние было пройдено с момента полуденного наблюдения.

– Слушаюсь, сэр, – сказал юноша и вернулся меньше чем через минуту с листком бумаги. Джек взглянул на записку, улыбнулся, зашел в штурманскую каюту для последней проверки и поспешил к железному ящичку в своем сундуке, с отверстиями по бокам и утяжеленному свинцом, для документов, которые не должны попасть к врагу и должны утонуть, как только их выбросят за борт, сразу и без возможности восстановления: сигналов, кодов, официальных писем. Эти секретные приказы были самыми объемными из всех, которые он когда-либо получал, и он с большим удовольствием отметил, что они включали замечания и наблюдения тех командиров, которые с 1808 года выполняли похожие задания, поскольку его собственное знакомство с тем побережьем почти полностью ограничивалось плаванием мимо него как можно дальше и как можно быстрее, ведь это чрезвычайно нездоровая часть света, а ближе к берегу еще и с переменными ветрами и штилями, а также опасными течениями.

Но когда он перевернул несколько страниц и пробежал глазами по самим приказам, его лицо засияло от удовольствия. С чрезвычайной быстротой его взгляд уловил тот факт, что, разогнав как следует работорговцев, он должен был в определенный день, на заданной долготе и широте, собрать корабли, указанные на полях, и проложить соответствующий курс, чтобы перехватить и уничтожить французскую эскадру, которая должна была выйти из Бреста в заданный день, сначала направляясь к Азорским островам, а затем примерно на двадцати пяти градусах западной долготы изменяя курс на залив Бантри. Все это сопровождалось множеством различных оговорок, но Джек привык к этому; он мгновенно уловил суть, и его взгляд упал на абзац, которым заканчивалось многие из его приказов: что в этом деле он должен консультироваться с доктором Стивеном Мэтьюрином (через которого более подробная информация о точных датах и позициях может быть позже сообщена по соответствующим каналам) по всем вопросам, которые могут иметь политическое или дипломатическое значение. Не обращая внимания на завершающий пассаж (изящный финальный штрих от их светлости) о том, что он не должен потерпеть неудачу ни в этом задании, ни в какой-либо его части, поскольку в противном случае ответит за это по всей строгости военно-морского закона, он позвал Стивена с большого кормового балкона, – по сути, самого замечательного произведения военно-морской архитектуры, известного человеку. Но едва доктор повернулся, как улыбка на лице Джека и блеск в его глазах значительно потускнели: французы явно намеревались еще раз вторгнуться в Ирландию или, как они выражались, освободить ее, и он немного стеснялся поднимать этот вопрос. Стивен никогда не произносил по этому поводу гневных речей, но Джек очень хорошо знал, что он предпочел бы, чтобы англичане остались в Англии и предоставили управление Ирландией ирландцам.

Стивен заметил, как изменилось его лицо, – крупное, красное, несмотря на загар, с сияющими необычным блеском голубыми глазами, лицо добродушного человека, – и увидел бумаги в его руках.

– Я уверен, вы все об этом знаете, Стивен? – Стивен кивнул. – В любом случае, для вас есть документ, – он протянул ему бумагу. – Может, пройдемся на юте?

Полное уединение, даже для коммодора первого класса с капитаном в подчинении и в шляпе контр-адмирала, было редкостью на военном корабле, в этом чрезвычайно любопытном, любящем сплетни сообществе, особенно на корабле с такими любопытными матросами, как Киллик и его помощник Гримбл, чьи обязанности приводили их в самые недоступные для простых смертных места и которые прекрасно разбирались в том, через какую решетку на какой палубе и при каком ветре лучше всего доносились голоса.

Вскоре сигнальщик и его помощники покинули ютовую надстройку, – изящную полукруглую площадку примерно пятнадцать на восемь метров, – и Джек со Стивеном некоторое время расхаживали по палубе от одного борта к другому.

– Вы не знаете, с чего начать, любезный, – сказал Стивен после пяти-шести поворотов. – поэтому я сам расскажу вам, как обстоят дела. Ирландский вопрос, как его начинают называть в газетах, на мой взгляд, может быть решен двумя простыми мерами: эмансипацией католиков и роспуском союза; и вполне возможно, что со временем это произойдет без насилия. Но если бы французы вторглись туда и принялись вооружать недовольных, начался бы сущий ад, бесконечное насилие, и это могло бы даже нарушить равновесие, обеспечив победу этому дьяволу Бонапарту. И что бы тогда случилось с Ирландией? Она оказалась бы в гораздо худшем состоянии, под властью умелой и абсолютно беспринципной тирании, католической только по названию и удивительно жадной до наживы. Вспомните Рим, Венецию, Швейцарию, Мальту. Нет. Хотя это огорчило бы многих моих друзей, я от всего сердца хотел бы предотвратить высадку французов. Я достаточно долго прослужил на флоте, чтобы предпочесть меньшее из двух зол.

– Так и есть, брат мой, – сказал Джек, с симпатией глядя на него. – Разумеется, мне поручено консультироваться с вами по сложным вопросам, и я покажу вам все документы, когда у вас будет свободное время, хотя мимоходом позвольте мне сказать, что Адмиралтейство, заметив, что потери людей от болезней на судах у побережья Африки иногда бывают очень велики, сообщило, что в случае необходимости корабль с большим числом больных мог забрать достаточное количество пациентов с других судов и отправиться на остров Вознесения, где в соответствующее время года можно поправить здоровье с помощью черепах, чистой пресной воды и определенных зеленых растений.

– Ах, остров Вознесения... – с тоской в голосе произнес Стивен.

– И говорят, что сейчас губернатором Сьерра-Леоне служит мой старый товарищ Джеймс Вуд. Вы же помните Джеймса Вуда, Стивен? Ему прострелили горло под Порто-Веккьо, и он говорит с хрипом; мы поднимались на борт его корабля в Даунсе, когда он командовал "Гебой", и он приезжал погостить в Эшгроув.

– Тот жизнерадостный джентльмен, который наполнил свой корабль таким немыслимым количеством веревок, краски и тому подобного?

– Да, он не стеснял себя формальностями и любил выходить в море на хорошо снаряженном корабле, даже если для этого требовалось удивительно сильно расположить к себе работников верфи. А еще он отлично играет в вист.

– Я хорошо его помню.

– Конечно, помните, – сказал Джек, улыбаясь при воспоминании о том, как капитан Вуд однажды ловко дал взятку и приобрел один из запасных якорей флагманского корабля. – И поскольку вы все знаете о второй части нашего задания, – продолжил он почти шепотом. – я вообще не буду распространяться об этом: ни слова, ведь, как говорили древние, за молчание дают золото. Но я расскажу вам о первой части миссии – о том, как нам нанести удар по работорговле: от нас требуется сразу же поднять большой переполох, чтобы все наблюдатели изумились, а также освободить как можно больше рабов. Пока у меня совсем нет опыта в этой конкретной деятельности, и, хотя я ознакомился с довольно скудными отчетами командиров, выполнявших подобные задания, мне все равно хотелось бы узнать гораздо больше, и я считаю, что задавать вопросы – это единственный способ что-либо выяснить. Книгу или отчет, конечно, не спросишь, но вот переговорить с их автором было бы очень полезно. Поэтому я намерен вызвать всех капитанов и расспросить, что им известно, а затем пригласить их завтра на обед. Он шагнул вперед и крикнул вниз, на шканцы:

– Капитан Пуллингс!

– Сэр?

– Вызвать всех капитанов на борт.

– Так точно, сэр. Мистер Миллер, – сказал он вахтенному офицеру. – Вызвать всех капитанов.

– Так точно, сэр. Мистер Соумс... – И так приказ передавался от сигнального лейтенанта к сигнальному мичману и, таким образом, до самого старшины сигнальщиков, у которого было достаточно времени, чтобы подготовить вымпел "Всем капитанам прибыть на борт", который взлетел на верхушку мачты "Беллоны" мгновением позже и был передан по всей линии, вызвав переполох во многих каютах, где капитаны тут же сбрасывали свои парусиновые брюки и нанковые куртки – день был жаркий, с кормы дул легкий ветерок, – и, обливаясь потом, натягивали белые чулки, белые бриджи и белый жилет, а поверх всего этого – синий суконный сюртук с золотым шитьем.

Они прибыли без какой-либо последовательности, но вовремя, только шлюпка с "Темзы" несколько запоздала, и было слышно, как ее капитан минут пять проклинал своего мичмана, рулевого и "этого сукина сына на носовом весле". Когда все они собрались на юте, который Джек счел более просторным и подходящим для свободных бесед местом, чем шканцы, он сказал:

– Джентльмены, я должен сообщить вам, что мои приказы требуют от эскадры провести очень решительную демонстрацию силы при нашем первом прибытии на побережье. У меня есть замечания и наблюдения предыдущих командиров эскадр в этом регионе, но я также хотел бы задать вопросы офицерам, которые бывали в этих местах. Итак, служил ли там ранее кто-то из вас или ваших офицеров?

Послышался общий шепот, все переглянулись, и Джек, повернувшись к капитану Томасу, который долгое время служил в Вест-Индии и владел там недвижимостью, спросил его, не хочет ли он что-нибудь сказать.

– А почему я? – воскликнул Томас. – Почему именно я должен рассказывать о работорговле? – Затем, увидев изумление на лицах окружающих, он взял себя в руки, кашлянул и продолжил: – Прошу прощения, сэр, если я говорил несколько резко, просто меня вывела из себя тупость моих гребцов. Нет, мне тут нечего сказать, – Тут он снова осекся, и взгляды Стивена и мистера Адамса на мгновение встретились; выражения на их лицах совершенно не изменились, но каждый был уверен, что проглоченные Томасом слова были восхвалением работорговли и даже самого рабства.

– Что ж, жаль, что придется начинать с чистого листа, – сказал Джек, оглядывая молчавших капитанов. – Но из отчетов моих предшественников совершенно ясно, что большую часть времени нам придется иметь дело с небольшими судами, действующими в прибрежной зоне, и я хотел бы, чтобы все присутствующие офицеры убедились, что все шлюпки находятся в хорошем состоянии, а их экипажи хорошо обучены ставить мачты и проходить под парусами значительные расстояния. Мистер Ховард, мне кажется, я видел, как позавчера вы удивительно быстро спустили на воду свой катер.

– Да, сэр, – со смехом ответил Ховард. – Это случилось из-за обычной идиотской выходки одного юнги. Он загарпунил тунца с таким усердием, что вылетел из носового порта, ведь гарпун был крепко привязан к его запястью. К счастью, катер как раз переставляли на другое место, так что мы сразу же спустили его за борт и спасли наше единственное приличное оружие.

– Отличная работа, – сказал Джек. – Просто прекрасная. А слово "оружие" напомнило мне о том, что быстро спускать шлюпки за борт и хорошо ими управлять очень важно, но это не должно, ни в коем случае не должно влиять на наши артиллерийские учения, результаты которых, как вы все согласитесь, все еще оставляют желать лучшего. Однако завтра у нас несколько необычный день, и я надеюсь, что после учений у вас останется достаточно времени, чтобы пообедать со мной.

Пробило две склянки, и Киллик и его помощники осторожно поднялись по трапу на ют; первые двое несли подносы с графинами, в которых было все, что положено пить в такой час, а остальные – стаканы, в которые это можно было наливать.

Когда капитанов спускали в шлюпки, к Стивену подошел его друг Ховард и, встав рядом с ним, тихо сказал:

– Мэтьюрин, вы, конечно, знаете коммодора намного лучше, чем я; скажите, он использует слово "офицер" только в точном, военно-морскомего значении?

– Полагаю, да, он довольно щепетилен в вопросах рангов и званий. Он так же негативно отнесся к "шведскому рыцарю"[105], как и Нельсон. Но он очень разумный человек.

– Несомненно. Я был поражен убедительностью, последовательностью и ясностью его доклада о колебании земной оси в Королевском научном обществе, – Шоули взял меня с собой, – и в течение нескольких дней, как мне кажется, я понимал не только суть этого явления, но даже прецессию равноденствий.

– Разумеется, он выдающийся астроном.

– Да. Но я хочу сказать вот что: у меня на "Авроре" есть помощник штурмана по имени Хьюэлл. А помощник штурмана, как вы прекрасно знаете, не является офицером в нашем обычном понимании этого слова, то есть официально он не имеет офицерского звания. Он отслужил положенное количество лет, сдал требуемый экзамен на чин лейтенанта, но не смог сойти за джентльмена, – короче говоря, проводившие экзамен капитаны, посовещавшись наедине, не сочли его достойным, и поэтому ему так и не дали никакого назначения. Но он отличный моряк и очень много знает о судах работорговцев и их повадках.

– В таком случае, я уверен, что коммодор захочет с ним поговорить.

– Лучшего кандидата и сыскать нельзя. Хьюэлл родился на Ямайке, в семье судовладельца, и сначала он ходил в море на одном из торговых судов своего отца, перевозившем грузы, иногда и рабов, а затем Дик Харрисон взял его с собой на "Эвтерпу", на шканцы. Во время перемирия он служил помощником капитана на одном из работорговых судов Томаса, но ему это надоело, и он был рад вернуться на службу, сначала на "Эвриал" Джона Уэста, а затем и ко мне.

– Я не знал, что капитан Томас владеет рабами.

– Это семейное предприятие, но он чрезвычайно щепетилен по этому поводу с тех пор, как закон отменил работорговлю, и не хочет, чтобы об этом знали.

Несмотря на то, что ему нужно было побриться и надеть лучшую форму, Хьюэлл был на борту уже через десять минут. Это был невысокий, круглоголовый мужчина лет тридцати пяти, и далеко не красавец: оспа страшно изуродовала его лицо, а там, где оно не было изъедено болезнью, разорвавшийся картуз с порохом густо усеял его черными точками; кроме того, у него были очень плохие зубы, с трещинами и обесцвеченные. Однако это явное уродство не объясняло его нынешнего положения на флоте, – возможно, самого неудобного звания из всех, – поскольку Джек знал немало выглядевших гораздо хуже мичманов, которые получили назначения после экзамена на чин лейтенанта в Сомерсет-Хаусе. Нет, проблема заключалась в желтоватом оттенке кожи, которым, как можно было бы сказать, обладал Хьюэлл, – очевидно, унаследованном от африканской прабабушки.

– Садитесь, мистер Хьюэлл, – сказал Джек, когда тот вошел в капитанскую каюту. – Вы, без сомнения, знаете, что цель нашей эскадры – покончить с работорговлей или, по крайней мере, максимально ей воспрепятствовать. Мне сказали, что вы обладаете значительными знаниями в этой области; пожалуйста, расскажите мне вкратце о своем опыте. А присутствующий здесь доктор Мэтьюрин также хотел бы кое-что узнать по этому вопросу: не о мореходных качествах их судов или особых ветрах в Бенинском заливе, как вы понимаете, а о более общих аспектах.

– Ну, сэр, – сказал Хьюэлл, глядя Джеку прямо в глаза и собираясь с мыслями. – я родился в Кингстоне, где у моего отца было несколько торговых судов, и когда я был мальчишкой, то часто ходил на том или ином из них, мы торговали на Карибских островах, ходили и в Штаты, или до самой Африки, на мыс Пальмас и в Гвинейский залив, за пальмовым маслом, золотом, если мы могли его достать, гвинейским перцем и слоновой костью; иногда возили и негров, если их предлагали, но немного, поскольку мы не были обычными работорговцами, которые торгуют большими партиями. Поэтому мне те воды довольно хорошо знакомы, особенно весь Гвинейский залив. Затем, через некоторое время, мой отец сказал своему старому знакомому, капитану Харрисону, что мне не терпится попасть на борт военного корабля, и он очень любезно принял меня на шканцы на "Эвтерпе", которая в то время стояла в Кингстоне. Я прослужил на ней три года, а затем последовал за своим капитаном на "Топаз", где он меня назначил помощником штурмана. Это было как раз перед перемирием, когда экипаж распустили в Чатэме. Я вернулся на Ямайку и брался за все, что мог найти, – мой отец к тому времени уже отошел от дел, – в основном, устраивался на небольшие торговые суда, отправлявшиеся в Гвинею и на юг, вплоть до Кабинды или в Бразилию. Иногда возили и негров, как и прежде; но, хотя я хорошо был знаком с работорговцами и их обычаями, особенно на больших кораблях из Ливерпуля, я никогда не плавал ни на одном из них, пока не поднялся на борт "Элкинса" в Монтего-Бей; и тогда, хотя владельцы утверждали, что судно перевозит смешанные грузы, я понял, что это крупное работорговое судно, как только я ступил на палубу.

– А как же вы это поняли, сэр? – спросил Стивен.

– Ну, сэр, камбуз у них был переполнен, а обычно на корабле достаточно котлов, чтобы приготовить еду для команды, – в данном случае, скажем, для тридцати человек, – но здесь они были рассчитаны на то, чтобы кормить еще и четыреста или пятьсот рабов на протяжении восьми или девяти тысяч километров перехода через океан, скажем, пару месяцев. И воды у них тоже был соответствующий запас. И потом, у них была и палуба для рабов.

– Не уверен, что знаю, о чем вы говорите.

– Ну, это вообще не палуба в смысле настила, а скорее ряд решеток, закрывающих все пространство, отведенное для рабов, и пропускающих в него воздух; и примерно в полуметре или чуть больше под этими решетками они сидят или скрючиваются, обычно рядами, идущими поперек корабля, мужчины на носу, скованные попарно, а женщины на корме.

– Даже в пространстве высотой в метр они едва ли смогли бы сидеть, выпрямившись, не то что стоять.

– Нет, сэр. А чаще оно и того меньше.

– И сколько же всего их туда помещают?

– Говоря кратко, столько, сколько влезет. Обычный расчет – трое на каждую тонну грузоподъемности судна, так что "Элкинс", на котором я был, вмещал пятьсот человек, ведь он мог перевозить сто семьдесят тонн; и это работает, если переход быстрый. Но есть такие, которые набивают их так тесно, что, если пошевелится один, должны сдвинуться все; и тогда, если только большую часть пути не будет попутного ветра, результат просто ужасный.

– Их когда-нибудь выпускают?

– Никогда, если до берега можно доплыть, а в открытом море группами в дневное время.

– Как же они ночью чистоту поддерживают?

– Никак, сэр. Совсем никак. На некоторых кораблях смывают грязь из шланга и запускают помпы во время дневной вахты, а некоторые заставляют негров убираться, а затем мыться на палубе – все они совершенно голые, – водой с добавлением уксуса; но даже при этом от работорговых судов с наветренной стороны воняет за километр и больше.

– Но ведь тогда, – сказал Стивен. – при такой грязи и тесноте, в таком зловонном воздухе и такой жаре должны начинаться болезни?

– Так и есть, сэр. Даже если чернокожие не пострадали, пока их захватывали в плен, а затем отправляли на побережье и держали в бараке, и даже если им не приходилось сидеть взаперти на палубе для рабов в течение недели или около того, пока весь груз не будет собран, уже на третий или четвертый день, примерно в то время, когда морская болезнь прекращается, начинается дизентерия, и они обычно начинают умирать, – иногда, кажется, просто от страданий. Даже на достаточно приличном корабле, где рабов, отказывавшихся есть, пороли кнутом и заставляли бегать по палубе, чтобы подышать свежим воздухом и размяться, я видел, как по двадцать человек в день выбрасывали за борт через неделю после отплытия из Уайды. Считается обычным делом, если они теряют до трети всего груза.

– А разве достаточно умным капитанам не приходит в голову, что более гуманное обращение сделало бы торговлю более прибыльной? В конце концов, за сильного негра на торгах можно получить от сорока до шестидесяти фунтов.

– Есть и такие, сэр: люди, которые гордятся тем, что предоставляют первоклассный товар, как они выражаются. У некоторых есть даже специальные фермы, где рабов откармливают и их осматривают врачи. Но большинство не видят в этом смысла. Теперь, когда торговля стала незаконной, прибыль, даже с учетом потери трети груза, настолько велика, что они считают за лучшее каждый раз набивать трюм под завязку, каков бы ни был риск; и всегда есть шанс на попутный ветер при выходе из залива и быстрый успешный переход.

– А какие суда сейчас используются? – спросил Джек.

– Ну, сэр, после принятия закона об запрете работорговли и появления эскадры большинство кораблей вышли из дела. Из залива в Баию[106] или Рио ходит несколько быстроходных бригов, – это не говоря о старомодных португальских судах к югу от экватора, потому что они защищены[107], – но большинство работорговцев сейчас использует шхуны, очень быстрые при попутном ветре и маневренные, от совсем небольших судов до новых трехсоттонных балтиморских клиперов, и ходят они под испанскими флагами, часто фальшивыми, с более или менее американской командой и шкипером, который говорит, что он испанец, а испанцы не подчиняются нашему законодательству. Но теперь, с тех пор как британскую эскадру отозвали, кое-кто из старых дельцов вернулся; более или менее подлатав свои корабли, они ходят в Гавану. Обычно они очень хорошо знают побережье и местных вождей, и иногда заходят туда, куда посторонний не осмелился бы сунуться. А большим судам во многих местах приходится грузиться через прибой на каноэ. Все это побережье вплоть до Биафрского залива очень низкое, мангровые болота и топи на сотни километров вокруг, а комаров так много, что вы едва можете дышать, особенно в сезон дождей; хотя время от времени в лесу попадаются бухточки, небольшие просветы, если вы знаете куда смотреть, и именно туда заходят небольшие шхуны, иногда берущие на борт полный груз за один день.

– А вам хорошо известно все побережье, мистер Хьюэлл? – спросил Джек.

– Я бы не сказал, что смог бы служить лоцманом между мысом Лопес[108] и Бенгелой[109], сэр, но в остальном я довольно хорошо с ним знаком.

– Хорошо, тогда давайте пройдемся по этой общей карте, начиная с севера. Я бы хотел, чтобы вы дали мне приблизительное представление о местных условиях, течениях, ветрах, конечно, действующих невольничьих рынках и так далее. Затем, в другой день, с капитаном Пуллингсом, штурманом и моим секретарем, который будет делать заметки, мы обсудим все это более подробно. Так, вот Сьерра-Леоне и Фритаун[110]... Доктор, – прервался он. – вы вольны остаться, если хотите, но я должен предупредить вас, что с этого момента наш разговор, скорее всего, будет чисто морским, скучным для сухопутного человека.

– Позвольте, коммодор, почему вы считаете меня сухопутным? Я насквозь уже просолен на службе, как самая настоящая селедка. Однако, – он взглянул на часы. – мне нужно в лазарет. До свиданья, мистер Хьюэлл. Надеюсь, когда-нибудь у вас будет время рассказать мне немного о млекопитающих Западной Африки: я полагаю, что там обитает не менее трех видов панголинов.

На следующий день коммодор обедал со своими капитанами, и этот день показался невыразимо утомительным для тех, кто жил на корме, из-за непрекращающейся суетливой деятельности раздражительного и ворчливого стюарда коммодора, Киллика, его помощника Гримбла, поваров коммодора и капитана и тех матросов, которых они смогли привлечь к уборке, чистке, протирке, полировке, перестановке и расстановке мебели; все это сопровождалось такой пронзительной руганью и брюзжанием, что Джеку пришлось уйти на шканцы, где он в очередной раз показал юнгам, как правильно обращаться с секстантом, и проверил мичманов на знание самых важных для навигации звезд, а Стивену – на нижнюю палубу, где он читал записи своих помощников, пока его не прервал юнга, сообщивший ему, что хирург "Великолепного" просит встречи с ним.

Мистер Гиффард и Стивен были довольно хорошо знакомы, – во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы первоначальная нерешительность Гиффарда убедила Стивена, что это не рядовой визит и не просьба одолжить бутыль териака[111] или пачку сухого бульона и немного корпии. И действительно, после утомительного обсуждения того, как дует пассат, Гиффард спросил, могут ли они поговорить наедине. Стивен повел его обратно вниз, в свою маленькую каюту, и там Гиффард сказал:

– Я полагаю, что, как врачи, мы можем об этом говорить. Я думаю, что не разглашу секретов и не нарушу профессиональную конфиденциальность, если скажу, что наш капитан – педераст, что он ночью вызывает в свою каюту молодых матросов и что офицеры очень обеспокоены, поскольку эти молодые люди могут позволять себе вольности, что со временем полностью разрушит дисциплину. Она уже сильно ослаблена, но они не решаются предпринимать какие-либо официальные меры, которые неизбежно приведут к позорному повешению и сильно дискредитируют корабль; и они надеются, что личное обращение к коммодору возымеет желаемый эффект. Ведь медик, друг и старый товарищ по плаваниям... – он замолчал.

– Не стану притворяться, что не понимаю вас, – ответил Стивен. – но должен вам сказать, что доносчиков я ненавижу гораздо больше, чем содомитов; если вообще можно сказать, что я ненавижу содомитов как таковых: достаточно вспомнить Ахилла и многих других. Это правда, что в нашем обществе такие связи неуместны на военном корабле... и все же вы приводите только предположения. Неужели репутация человека может быть подорвана простым изложением предположений, да еще из вторых рук?

– Но ведь нужно помнить о служебном долге, – сказал Гиффард.

– Это, безусловно, верно... – начал Стивен, но прервался, чтобы ответить на стук в дверь: – Войдите.

– Пожалуйста, сэр, – сказал юнга. – мистер Киллик спрашивает, собираетесь ли вы когда-нибудь примерить свою рубашку с оборками? Ведь он там с ней стоит уже полсклянки, и даже больше.

– Мария и Иосиф! – воскликнул Стивен, хлопнув ладонью по тому месту, где должны были находиться его часы, если бы он не оставил их в кормовой галерее. – Мистер Гиффард, сэр, прошу меня простить, могу я дать вам ответ, когда все обдумаю?

Умение снять мерку с батистовой рубашки, украсить ее спереди оборкой, а затем выгладить эту оборку до идеального хруста казалось невероятным в таком неотесанном создании, как Киллик; но он был моряком и отлично умел шить, даже для моряка, и ни он, ни кто-либо другой не посчитал бы это чем-то необычным.

Поэтому именно в этой элегантной рубашке Стивен стоял на шканцах "Беллоны", ожидая прибытия гостей. Шлюпки с капитанами "Темзы", "Авроры", "Камиллы" и "Лавра" друг за другом подошли к борту и поднялись на корабль со всеми церемониями. Все они уже стояли рядом, когда прибыла лодка с "Великолепного", управляемая гордым рулевым Даффа, рядом с которым стоял мичман в шляпе с золотым шитьем, где на веслах были десять молодых гребцов, одетых со всей возможной морской элегантностью и великолепием: облегающие белые брюки с вшитыми в стрелки лентами, рубашки с вышивкой, малиновые шейные платки, широкополые шляпы, блестящие косицы. Вспоминая слова Гиффарда, Стивен внимательно оглядел их: по отдельности каждый матрос смотрелся бы очень хорошо, но поскольку все они были так разодеты, то ему это показалось излишним. И не ему одному. Джек Обри взглянул вниз, в шлюпку, после того, как принял капитана Даффа на борту, захохотал и сказал:

– Честное слово, мистер Дафф, вам следует что-то сделать с нарядом этих юных леди, иначе недалеким людям в голову придут очень смешные идеи. Они вспомнят про статью XXIX военно-морского устава[112], ха-ха-ха!

Сам по себе обед прошел хорошо, и даже Пурпурный Император, который сознавал свою оплошность и к тому же любил поесть, старался быть любезным. Терпеливая ловля на блесну из окон кают-компании принесла на стол красивую рыбу-меч; из личного скота коммодора были поданы три пары птицы и овца, а из его погреба – изрядное количество кларета, который, конечно, был несколько теплым, но такого качества, что его все равно можно было пить с удовольствием; благодаря маленькой джерсейской корове удалось приготовить силлэбаб[113]; еще оставалось немного сносного сыра, который с миндальными пирожными подали к разливанному морю портвейна.

Стивен отлично провел время: с одной стороны у него сидел Ховард, с которым он беседовал о Сафо[114] и прелестях погружений в водолазном колоколе, а с другой – офицер морской пехоты, который знал на удивление много людей в литературном мире Лондона и, к его огромному удовольствию, рассказал ему о романе некоего мистера Джона Полтона, который в настоящее время все читали с восхищением, романе, посвященном, как ни странно, джентльмену с таким же именем, как у доктора Мэтьюрина, – без сомнения, его родственнику[115].

Капитан Дафф сидел прямо напротив него, и они обменялись несколькими любезными словами, но стол был слишком широким, а разговоры вокруг слишком громкими, чтобы продолжать беседу. И все же время от времени, когда его соседи были заняты чем-то другим, Стивен присматривался к его лицу, манерам и разговору. Дафф был необычайно привлекательным, бравым мужчиной лет тридцати пяти, несколько крупнее большинства присутствующих, без малейшего намека на те черты, которые обычно ассоциируются с неортодоксальными привязанностями; казалось, его совершенно не задела грубость коммодора, и временами Стивен задавался вопросом, не ошиблись ли офицеры "Великолепного". Очевидно, он был дружелюбным человеком, как и многие морские офицеры, готовым угодить и быть довольным собой и собеседником, а также хорошим слушателем. И Стивен знал, что раньше он отлично проявил себя, командуя тридцатидвухпушечным фрегатом, вооруженным двенадцатифунтовыми пушками. И все же бывали моменты, когда, казалось, в нем появлялось определенное беспокойство, какое-то желание одобрения окружающих.

"Если его офицеры правы", размышлял Стивен, когда они выпили тост за короля, "то я надеюсь, что совершенно искренняя и невинная шутка Джека послужит достаточным предупреждением".

Вся компания выпила кофе на юте, стоя с маленькими чашками в руках и наслаждаясь легким ветерком. Прежде чем попрощаться с коммодором, Дафф подошел к нему и сказал, что надеется увидеть доктора Мэтьюрина на берегу, когда они прибудут в Сьерра-Леоне.

– Я тоже на это надеюсь, честное слово, – сказал Стивен. – И с нетерпением жду возможности познакомиться с птицами, зверями и цветами. У нас на борту есть молодой офицер, который хорошо знает эту страну, и я попросил его рассказать мне о ней.

Но прошло много времени, прежде чем мистер Хьюэлл смог рассказать доктору все, что ему было известно о млекопитающих Западной Африки, поскольку день за днем он проводил с коммодором и его старшими офицерами, пока эскадра медленно следовала на юг.

Обычно это была самая приятная часть плавания на хорошо управляемом корабле: этот бег с попутными пассатами под теплым, но пока не угнетающе жарким солнцем, когда почти не требовалось прикасаться ни к шкотам, ни к брасам; на палубе матросы днем шили себе одежду для жаркой погоды, а вечером танцевали на баке; но теперь все изменилось, совершенно изменилось, – так, что даже самые старые матросы на борту такого не помнили. Коммодор, поддерживаемый большинством капитанов, начал муштровать эскадру.

– Нельзя терять ни минуты, – заметил он, подав сигнал "Темзе" прибавить парусов. И действительно, мешкать не приходилось. Даже его собственный корабль, хотя и намного превосходивший остальные в навыках стрельбы из пушек благодаря многочисленным ветеранам "Сюрприза", проявлял себя далеко не так блестяще, как "Темза", в спуске на воду, подготовке и вооружении всех шлюпок, и капитан Пуллингс наговорил по этому поводу немало резких слов своим лейтенантам, помощникам штурмана и мичманам, – слов, которые усердно передавались нижестоящим чинам, иногда с почти чрезмерным рвением. Этот стремительный спуск шлюпок на воду, замена брам-стеньг за тринадцать минут пятьдесят пять секунд или их снятие за две минуты двадцать пять секунд, были из тех портовых учений, в которых командиры, служившие в Вест-Индии, преуспели в совершенстве; и хотя люди на "Темзе", казалось, не знали, что им делать в шлюпках после того, как они оказывались на воде, кроме как грести, их стремительность до глубины души огорчала остальную эскадру.

День за днем они трудились на стрельбах из пушек и стрелкового оружия, а также на учениях с шлюпками, которые часто включали в себя установку карронад на более крупных из них. И вся эта деятельность, которая могла быть и действительно была точно рассчитана по времени, конечно же, проводилась в дополнение ко всем обычным обязанностям экипажей; и хотя в первые дни она вводила людей в состояние, похожее на оцепенение, число нарушителей дисциплины во всей эскадре резко сократилось, и даже на "Темзе", на этом несчастливом корабле, почти не было пьянства, драк и ропота (а последнее считалось более тяжким преступлением, чем два первых).

Всех быстро охватил дух соревнования, и Стивен однажды увидел, как его старый приятель, всегда добродушный старина Джо Плейс, швырнул свою шляпу на палубу и с гнусной бранью топтал ее, когда мичман с синего катера, рассчитав оговоренную поправку, заявил, что "Лавр" опередил их на шесть секунд, когда они брасопили реи на другой галс. Действительно, Джек Обри, который замечал, какими суровыми взглядами встречали его гребцов, иногда задумывался, не слишком ли обостряется это соперничество между кораблями. Но ему некогда было отвлекаться на отвлеченные размышления, поскольку все свободное время он проводил с Хьюэллом, Джоном Вудбайном (штурманом "Беллоны" и отличным навигатором), мистером Адамсом, а иногда и с Томом Пуллингсом, изучая карты, записывая все наблюдения Хьюэлла и сопоставляя их со своими документами из Адмиралтейства и пытаясь составить короткую, но ошеломляющую кампанию против работорговцев, которая произвела бы должное впечатление на общественное мнение. Но она должна была быть краткой, действительно стремительной. Он очень боялся упустить французов, ведь ради встречи с ними и затевалась вся эта экспедиция, и он, как никто, знал, что практически все африканское побережье, которое его интересовало, особенно опасный Бенинский залив, было крайне ненадежным с точки зрения ветров. Если бы он отлично справился в Африке, но затем эскадра, направлявшаяся на север для встречи с французами, попала бы в полосу штилей и застыла бы на месте с обвисшими парусами, в то время как вражеские корабли мчались на северо-восток к Ирландии откуда-то из района Азорских островов (поскольку они должны были сделать ложный выпад в том направлении, как если бы собирались атаковать Вест-Индию), он повесился бы на грот-мачте. С другой стороны, он должен был выполнить как можно больше из полученных заданий, и сделать это так, чтобы все об этом узнали.

После смерти Грея на "Беллоне" образовалась вакансия, и он заполнил ее, назначив Хьюэлла исполняющим обязанности лейтенанта. Как он и предполагал, это очень огорчило некоторых из его молодых подчиненных, поскольку временное назначение, сделанное коммодором, почти всегда утверждалось Адмиралтейством; но он не мог обойтись без совершенно исключительного опыта Хьюэлла, его понимания местных племен, торговых связей на побережье и знания языков. К тому же, еще до того, как он привык к отвратительной улыбке Хьюэлла, он ему стал нравиться не только как умный, аккуратный и способный офицер, но и как человек. Эти совещания часто нарушали установленные часы приема пищи, и Джек и его коллеги продолжали обсуждения их в течение всего обеда, а иногда даже пропускали саму священную трапезу.

Это вернуло Стивена на его естественное место в корабельном хозяйстве, ведь официально хирург был членом кают-компании. И все же, хотя кают-компания "Беллоны" представляла собой длинное красивое помещение с собственной величественной кормовой галереей, здесь было довольно многолюдно: как флагманский корабль, она имела на борту по одному дополнительному лейтенанту и офицеру морской пехоты, так что, когда Стивен появлялся, обычно довольно поздно, он был тринадцатым гостем, что очень беспокоило его товарищей по столу и всех слуг. С другой стороны, он так редко бывал там раньше, что они не знали, что о нем думать; он был известен как близкий друг капитана и коммодора и, как говорили, был богаче их обоих, – еще одна причина для общей сдержанности, тем более что доктор был не склонен к светским беседам и часто сидел, погруженный в свои мысли.

Короче говоря, он чувствовал некоторую скованность в этой компании, в которой, как ни странно, не было ни одного из его старых товарищей по плаваниям; а поскольку бурное веселье, бесконечные анекдоты двух лейтенантов морской пехоты и карточные фокусы казначея тоже казались ему несколько угнетающими, он стал приходить ближе к концу трапезы, чтобы либо быстро что-нибудь перекусить, либо унести еду с собой, завернув в салфетку, в свою официальную каюту хирурга, расположенную далеко на нижней палубе.

Все это время, пока он плыл из Ла-Коруньи, все существо Стивена было наполнено счастьем, как наяву, так и во сне: неосознанное чувство, всегда готовое стать полностью осознанным. Однако теперь оно скорее сопровождалось легким сожалением о той жизни моряка, которую он знал раньше, о жизни в своего рода плавучей деревне, где он знал всех жителей и в силу долгого знакомства проникся симпатией практически ко всем из них, – деревне, география которой, хотя и была сложной, подчинялась своей морской логике и в конце концов стала для него такой привычной.

Двухдечный линейный корабль, однако, был уже целым городком, и потребовалось бы очень длительное плавание, чтобы создать что-то похожее на такую же взаимозависимость и чувство товарищества среди его шестисот жителей, включая сверхкомплектные единицы, если это вообще было возможно. Конечно, когда-то он плавал на "Ворчестере" и на ужасном старом "Леопарде", но в случае с первым кораблем это продолжалось очень недолго, а со вторым, который был чуть больше тяжелого фрегата, привело к такому количеству открытий в области фауны и скудной флоры Антарктики, что они перевесили все остальные неудобства[116].

"Существенная разница обусловлена не только огромными размерами", размышлял он, выходя из каюты подышать свежим воздухом перед обходом, "но и появлением другого измерения, этого дополнительного этажа или палубы".

Пока он думал об этом, ноги пронесли его вверх по трапу, так что голова уже поднялась над той самой дополнительной палубой, и в очередной раз за всю свою жизнь в море он был совершенно поражен и преисполнен восхищения. Все орудийные порты были широко открыты; ослепительный свет заходящего солнца, отражаясь от спокойного, покрытого небольшой рябью моря, заливал все обширное чистое пространство, где преобладал светло-коричневый оттенок, слегка темневший возле мачт, и ровные ряды огромных тридцатидвухфунтовых орудий по обе стороны от него, а дальний конец был закрыт холщовой ширмой его лазарета. Все это в своей совершенной упорядоченной простоте предстало перед ним своеобразным огромным натюрмортом, – таким приятным глазу, какого он никогда не видел.

– Что за упражнения могли привести к такому прекрасному положению дел? – спросил он сам себя. По всей эскадре постоянно проводились всевозможные учения, о чем он очень хорошо знал по раненым, которых доставляли вниз, – растяжения, раздробленные пальцы на ногах, обычная грыжа или что-то в этом роде и пороховые ожоги, – но что могло вызвать появление этого великолепного, светлого, пустого пространства, пахнущего солью, смолой и горящим фитилем, он определить не мог.

Но вот рассматриваемый им натюрморт совершенно неожиданно изменился, когда появился маленький мичман, который буквально выпрыгнул из люка в носовой части и побежал к корме.

– А, вот и вы, сэр! – воскликнул он, совершенно уверенный в том, что его примут радушно. – Я вас повсюду искал. Коммодор передает вам свои наилучшие пожелания, если позволите, и будет рад видеть доктора Мэтьюрина на юте в удобное для него время.

– Благодарю вас, мистер Уэзерби. Пожалуйста, передайте коммодору мои наилучшие пожелания и скажите, что, как только я загляну в лазарет, я окажу себе честь навестить его наверху.

– А, Стивен, вот и вы, – воскликнул Джек. – Я вас не видел уже сто лет. Как поживаете?

– Прекрасно, благодарю вас. Я очень доволен лазаретом. Однако, – продолжил он, поворачивая Джека к свету и вглядываясь в его лицо. – ваш внешний вид я похвалить не могу.

– Вы еще ни разу не хвалили мой внешний вид, и мне было бы неловко, если бы вы теперь начали это делать.

– Вы правы. Но теперь к этому добавилась болезненная бледность напряженной умственной работы, к которой я не привык: размышления, анализ, наблюдения. Покажите-ка язык. Неважно. Да, очень неважно, и дыхание тоже нездоровое, довольно зловонное. Вы что, забросили утренние заплывы, дневные восхождения на различные части мачт, пятикилометровые прогулки по шканцам?

– Да, забросил. Во-первых, из-за невероятного количества акул: Хьюэлл говорит, что они всегда кишат в водах, где ходят суда с рабами, а остальное – потому что я почти не выходил из каюты. Я с большим усердием и поспешностью разрабатывал план кампании, потому что, видите ли, хотя я и намерен сделать все, что можно разумно ожидать от борьбы с рабством, я хочу сделать это быстро, оставив как можно больше времени для всего остального, – вы меня понимаете. А то мы в такую лужу сядем, если прибудем только к шапочному разбору.

– Я искренне надеюсь, что вы довольны своими успехами.

– Что ж, Стивен, не хотелось бы хвастаться, но я должен признать, что доволен. С помощью этого замечательного молодого человека, Хьюэлла, мы с Томом и мистером Вудбайном разработали серию маневров, которые при небольшом везении должны оказаться вполне успешными. Единственное, о чем я очень сожалею, так это о том, что не вижу никакой возможности устроить грандиозный переполох при нашем первом же прибытии, как того пожелали их светлости, – Понизив голос и подведя доктора прямо к одному из великолепных кормовых фонарей, равномерно покачивающихся от крена корабля, он продолжил: – Может показаться нечестивым, даже богохульным, утверждать, что мои приказы могли быть написаны несколькими сухопутными людьми, привыкшими к регулярности поездок в почтовой карете или по внутренним каналам; но, с другой стороны, некоторые лорды – простые политики, живущие на суше, и, так или иначе, приказы передаются через секретаря, этого осла Барроу, нескольким клеркам, которые, возможно, вообще никогда не были в море... но не будем об этом. Как и все остальные морские офицеры, я и раньше получал приказы, в которых не учитывались ни ветер, ни приливы и отливы. Я не жалуюсь. Но чего я действительно не могу понять, так это того, что министерство ожидает, что я застигну этих работорговцев врасплох, когда о нашей экспедиции уже было объявлено всему миру в полудюжине ежедневных газет, включая "Таймс". И не говорите мне, что эти статьи появились без ведома Уайтхолла. Нет, единственное, что я могу придумать, – это провести полномасштабные артиллерийские учения, как только мы окажемся перед городом. По крайней мере, мы наделаем шуму. Но это так досадно, потому что Хьюэлл говорит мне, что как только прошлая эскадра была отозвана, работорговля тут же возобновилась, даже на реке Галлинас и на острове Шербро, прямо рядом с Фритауном, и, проявив осторожность, мы смогли бы захватить с полдюжины судов, которые грузятся в устье реки. Тем не менее, завтра я отправлю "Рингл", чтобы они приготовили для нас немного пороха. С таким бризом он доберется туда за день.

– Быть может, любезный друг, вы несправедливы к министерству? Вероятно, они подумали о том, что, хотя сотрудники французской разведки являются одними из самых внимательных читателей "Таймс" и "Пост", лишь немногие работорговцы в Бенинском заливе подписаны на эти газеты; и что французы, убежденные в том, что вы заняты к югу от экватора, – убеждение, которое только подкрепят сообщения о планируемом вами шуме, – будут продолжать свою дерзость вражью[117] и отправят экспедицию, несмотря на присутствие этой эскадры.

– О! – воскликнул Джек. – Вы действительно думаете, что дела могут обстоять так?

– Мне известны случаи, когда эта хитрость приносила успех, но применять ее нужно с большой осторожностью, чтобы того, кто хитрит, самого не перехитрили.

– Что ж, меня они точно перехитрили, хотя, полагаю, я неплохо разбираюсь, что и как в этом мире. Без сомнения, в Уайтхолле сидят большие умы, а мне лучше заниматься навигацией и скрипкой. Господи, – Он от души рассмеялся. – а я-то тут изображал большого политика, – Некоторое время они расхаживали взад-вперед, а потом он сказал: – Вот что я вам скажу, Стивен: с тех пор, как вы рассказали мне об этом добродушном, честном джентльмене Хинкси, музыка буквально бурлит во мне. Может, мы сегодня вечером сыграем?

Доктор Мэтьюрин обладал многими достоинствами, необходимыми для врача: он умел слушать то, что говорили его пациенты; он желал только добра даже самым неприятным из них, когда они доверяли ему свое лечение; он был равнодушен к вознаграждению; благодаря усердному чтению и большому опыту он полностью осознавал ограниченность своих возможностей, что, впрочем, иногда скрывал, но только для того, чтобы поднять настроение пациентам (он глубоко верил в целительную силу если и не открытого веселья, то общей жизнерадостности). Тем не менее, у него были некоторые недостатки, и одним из них была привычка к различным стимулирующим веществам, которые он пробовал, как правило, из любопытства: например, он вдыхал большие количества веселящего газа и паров конопли, не говоря уже о табаке, бханге во всех его очаровательных разновидностях в Индии, бетеле на Яве и соседних островах, кате[118] в Красном море и вызывающих галлюцинации кактусах в Южной Америке; но иногда он делал это и для облегчения душевных страданий, как в том случае, когда пристрастился к опиуму в той или иной его форме. В настоящее время он усердно травился листьями коки, о пользе которых узнал в Перу.

Он жевал их с небольшим количеством лайма, храня листья в кожаном мешочке, а лайм – в серебряной шкатулке из Перу в форме сердца; но в последнее время ему показалось, что их действие ослабевает, возможно, из-за длительного хранения. Казалось, он больше не ощущал столь заметного эффекта онемения во рту и глотке; возможно, это было не более чем результатом долгого привыкания, но он решил, что, как только эскадра окажется в пределах досягаемости Бразилии, он пошлет за новыми запасами; и сегодня вечером, поскольку ему хотелось сыграть особенно хорошо, он принял необычно большую дозу. Он действительно играл отлично; они оба играли прекрасно и в полной мере наслаждались своей музыкой. Но в то время как коммодор, отяжелевший от дневной работы, портвейна и поджаренного сыра, заснул сразу, как только его голова коснулась подушки мерно качающейся койки, Стивен обнаружил, что листья коки действуют как никогда эффективно, – они намного превосходили кофе в том, что лишали его даже мыслей о сне, – и, поскольку он хотел утром заняться своими заметками, он принял сильнодействующее снотворное вместе с пилюлей из яванской мандрагоры и засунул глубоко в уши шарики из воска, чтобы защититься от корабельных шумов, – смены вахт, традиционного намывания и надраивания палуб, скрипа и стука насосов. Долгая практика сделала его искусным в этом упражнении, но в некотором смысле он был простодушным созданием и никогда не замечал, что с каждым последующим днем Благовещения Пресвятой Девы Марии[119] становится на год старше и что теперь он, будучи уже человеком средних лет, принял дозу, рассчитанную на молодого мужчину. В таких случаях его всегда было очень трудно разбудить, а сегодня – особенно.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Уилкинс, старший помощник штурмана, Хардингу, теперь первому лейтенанту "Беллоны". – но я не могу его разбудить. Я тянул его за одежду, и он пригрозил меня укусить, а потом снова свернулся калачиком, хотя мы оба кричали ему на ухо и трясли койку.

Наконец, Киллик вывел доктора на палубу – частично умытого, частично одетого, но небритого, отупевшего от долгого сна, угрюмого, щурящегося от яркого света.

– А вот и вы, доктор! – невыносимо громко приветствовал его Джек. – Доброе утро! Надеюсь, вы смогли вздремнуть?

– А что случилось? – спросил Стивен, ошалело оглядываясь по сторонам.

Эскадра лежала в дрейфе, и в ее середине, несколько наветреннее "Беллоны", было потрепанное торговое судно с убранными парусами и под испанским флагом. Пока доктор смотрел на него, по палубе разнесся тошнотворный запах, и он не удивился, услышав, как Джек сказал:

– Это работорговое судно. Мистер Хьюэлл знает его, это "Нэнси", ранее оно базировалось в Кингстоне, но недавно его продали. Шкипер сейчас прибудет на борт. Я бы хотел, чтобы вы определили его национальность, если сможете, и посмотрели его документы, если они на иностранном языке. Господи, как я надеюсь, что он тот, кто нам нужен, – добавил он вполголоса.

На борту работоргового судна из камбуза уже валил дым; на палубе стояло множество обнаженных чернокожих женщин, девушек и детей; на воду медленно спустили шлюпку, и, когда над горизонтом уже показался краешек солнца, на борт поднялся шкипер со своими бумагами и переводчиком.

– Вы говорите по-английски, сэр? – спросил капитан Пуллингс.

– Очень мало, сеньор, – ответил шкипер с иностранным акцентом. – Он переводить.

– А по-испански, полагаю, говорите? – спросил его Стивен на этом языке.

– О, си, си, сеньор, – ответил тот, пытаясь придать себе непринужденный вид.

Они обменялись несколькими фразами. Стивен протянул руку за паспортом шкипера и, мельком взглянув на него, выбросил за борт. Мужчина вскрикнул и сделал движение, как будто хотел броситься за ним, но остановился, взглянув на полное акул море.

– Он самозванец, – сказал Стивен. – Англичанин. Не знает он испанского. И бумаги у него фальшивые. Вы можете спокойно захватить судно, – и добавил, обращаясь к Джеку: – Давайте поднимемся к ним на борт.

Джек кивнул и окликнул Хьюэлла.

– Для таких открытий нет ничего лучше рассвета, – сказал он, когда они спускали на воду его шлюпку. – Я много раз обнаруживал призовые суда, причем с подветренной стороны, как раз перед первыми лучами солнца.

Но его голос совершенно изменился, когда они приблизились к работорговцу: вонь усилилась, вода стала еще более грязной, и он внезапно замолчал, увидев, как за борт сбросили уже посеревшие тела двух мертвых маленьких девочек. Какое-то мгновение за них дрались акулы, которые были едва ли длиннее их самих, пока более крупный хищник, выскользнувший из-под киля судна, не разорвал их на части.

Негры не понимали, что происходит; они думали не о спасении, а только о каком-то новом плене, вероятно, еще более худшем; они были напуганы и очень страдали от голода и жажды. Хьюэлл пытался их успокоить на разных языках и на лингва-франка побережья, но за исключением нескольких детей, они ему не верили.

Мужчин пока не выпустили, но вот люки подняли, и первая группа, пошатываясь, поднималась по трапу, все еще корчась и сгибаясь после того, как они всю ночь просидели на корточках в пространстве высотой, в лучшем случае, семьдесят сантиметров. Джек, Стивен, Хьюэлл и Бонден спустились вниз, в удушливый смрад, а за ними нервно наблюдали члены экипажа судна, которые теперь не знали, куда девать свои кнуты. Рабы, сидевшие дальше всех на корме, выходили, едва взглянув на них, потирая колени, локти и ушибленные головы; они были скованы цепями попарно; выражение их лиц в целом было нечеловеческим, – какая-то апатия с затаенным страхом, но ни одной явной эмоции нельзя было выделить.

Их ряды казались бесконечными: десятки и десятки согбенных, худых, жалких людей, голых и черных, как ночной мрак. Но вот их поток почти прекратился, и Хьюэлл сказал:

– Несомненно, там остались только больные. Их всегда держат на носу, где через якорные клюзы поступает немного воздуха. Может быть, вы хотите взглянуть, доктор?

У Стивена, повидавшего немало ужасных тюремных лазаретов, сумасшедших домов и богаделен, была профессиональная привычка; у Хьюэлла, из-за его плаваний на работорговых судах, тоже; но у Джека ее не было: даже орудийная палуба в средней части корабля во время ожесточенных сражений флотов, которую называли бойней, никак не могла его подготовить к такому, и у него закружилась голова. Он упрямо шел за ними, пригибаясь под низкими балками; он слышал, как Стивен отдавал распоряжения снять кандалы, видел, как он осматривал нескольких человек, которые были слишком слабы, чтобы двигаться, в тусклом свете и духоте, слышал, как он говорил, что здесь дизентерия, что нужны матросы, вода и швабры.

Он поднялся на палубу, где матросы работорговца посмотрели на него с ужасом, и сдавленным, не своим, лающим голосом приказал шестерым спуститься вниз с ведрами и швабрами, шестерым встать к насосам, еще четверым пошевеливаться на камбузе, а все кнуты выбросить за борт. Некоторые рабы поглядывали на него, но без особого любопытства; некоторые уже мылись; большинство сидело на палубе, все еще сгорбившись.

– Эй, на "Беллоне"! – крикнул он.

– Сэр?

– Отправьте этого человека сюда с его людьми. Взвод морских пехотинцев с офицером, оружейника с помощником. И ассистентов хирурга.

Он позвал корабельного стюарда, велел ему расстелить на палубе все постельные принадлежности из каюты, и, когда больные поднимались наверх, он приказывал укладывать их туда. На борт поднялся шкипер "Нэнси".

– Возьми эту швабру, – произнес Джек, наклоняясь к его искаженному от страха лицу, когда тот поднимался по борту. – Возьми эту швабру и прибери там, внизу, прибери сейчас же.

Среди матросов работорговца не возникло и намека на неповиновение; напротив, все матросы проявляли непонятное, отвратительное рвение. И вот теперь, когда морские пехотинцы заняли свои посты, выстроившись в две шеренги на корме, с ружьями наготове, с камбуза принесли еду в подносах на десять человек, а рабы собрались в привычные группы, почти заполнившие палубу: их было не менее пятисот человек.

– Мистер Хьюэлл, – сказал Джек. – не могли бы вы сказать им, что им не причинят вреда и не продадут, а освободят, когда мы прибудем в Сьерра-Леоне через пару дней?

– Постараюсь, сэр, насколько позволят мои скудные знания, – И он обратился к рабам, громко и на разных языках. Несколько чернокожих проявили некоторый интерес и определенное понимание, но остальные жадно поглощали пищу, устремив глаза в пустоту, как будто окружающий мир для них был лишен смысла.

– Мистер Хьюэлл, – снова заговорил Джек. – вы считаете, что было бы безопасно снять с них кандалы?

– Да, сэр, пока морские пехотинцы остаются здесь. Но я считаю, что матросов стоит снять до наступления темноты, а сильная призовая команда, хорошо вооруженная, предотвратит любые неприятности, которые могут возникнуть ночью.

Джек кивнул.

– Если доктору что-нибудь понадобится, – лодки, койки, носилки или что-нибудь в этом роде, – Стивен устроил в разгромленной каюте лазарет. – немедленно сообщите капитану Пуллингсу. Вас сменят до конца вахты. Дэвис, – обратился он к одному из своих гребцов, здоровенному, уродливому, жестокому матросу, который переходил за ним с корабля на корабль. – проследи, чтобы эти парни у насосов и внизу были заняты делом. Будут волочить ноги, можешь им врезать.

Он вернулся на "Беллону", снял с себя всю одежду, долго мылся пресной водой, потом удалился в свою каюту и долго там сидел, размышляя, перебирая в уме открывающиеся перед ним возможности, тщательно обдумывая, делая заметки и написав два письма капитану Вуду в Сьерра-Леоне, одно официальное, другое личное.

В течение этого времени, или его части, Стивен с Хьюэллом сидели на кабестане работоргового судна, дыша свежим воздухом. Ветер дул в корму, а эскадра дрейфовала на юго-востоке. Доктор был вполне доволен своими пациентами: он наложил мазь и чистые повязки на множество натертых железом запястий, и хорошо накормленные люди на палубе стали выглядеть немного более по-человечески.

– Исходя из вашего опыта, можете ли вы сказать, что на этом судне все было очень плохо? – спросил он.

– О, нет, вовсе нет, – ответил Хьюэлл. – Для корабля, который две недели как вышел из Уайды, я бы сказал, что дела у них шли неплохо. Нет. Это, конечно, отвратительно, и я полагаю, что коммодор был глубоко потрясен; но случаев дизентерии было немного, да и то на ранней стадии. Бывает значительно, намного хуже. Пожалуй, самое страшное зрелище из всего, что я когда-либо видел, было на бриге под названием "Гонгора", за которым мы гнались три дня от побережья. Все это время рабов, конечно, держали внизу, – без еды, с очень небольшим количеством воздуха, пока судно летело на всех парусах, – и когда, наконец, мы захватили его и открыли люки, там, внизу, было двести трупов: дизентерия, голод, удушье, отчаяние, а главное, драки, прежде чем они слишком ослабели, чтобы забивать друг друга до смерти своим железом. На этом проклятом бриге находилось почти равное количество людей из племен фантис и ашантис, смертельных врагов, которые находились в состоянии войны, причем каждая сторона продавала своих пленников на одном и том же рынке, и всех их набили вместе.

– Прошу прощения, сэр, – сказал высокий помощник штурмана, голова которого появилась над бортом, – но я должен сменить мистера Хьюэлла. Коммодор желает видеть его, когда он умоется и переоденется.

– Мистер Хьюэлл, – сказал Джек. – поправьте меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, в Сьерра-Леоне принято пускать захваченные и конфискованные суда работорговцев на слом, а предполагаемая аукционная цена груза распределяется в качестве призовых денег.

– Да, сэр. Раньше действительно быстрые суда просто выкупались и снова использовались в работорговле.

– Отлично. Вы как-то рассказывали доктору и мне о людях из племени кру, описывая их как отличных моряков, лоцманов для различных участков побережья, умных и надежных.

– Да, сэр. У них всегда была такая репутация, и я убедился, что они полностью ее заслуживают. Я много раз имел с ними дело, с тех пор как был еще мальчишкой. Более того, большинство из них хорошо говорят на варианте английского, распространенном на побережье, и еще лучше понимают его.

– Рад это слышать. Вот два письма для капитана Вуда, губернатора. Я прошу его, чтобы этот корабль, "Нэнси", немедленно был официально конфискован и чтобы его поставили на якорь на рейде, как только он опустеет. И я прошу его подготовить для меня полную пороховую баржу, когда прибудет эскадра. Если он согласится на это, а я в этом почти не сомневаюсь, я хочу, чтобы вы приложили все усилия и наняли по крайней мере по одному хорошему туземцу из народа кру на каждую лодку нашей эскадры, начиная с шестивесельного катера, чтобы они могли провести шлюпки во время ночного рейда на остров Шербро и обратно, и, возможно, на реку Галлинас. Как вы думаете, это осуществимо, мистер Хьюэлл?

– При таком устойчивом попутном ветре – вполне осуществимо, сэр. И я не сомневаюсь насчет кру. В Сьерра-Леоне есть городок кру, где проживает несколько сотен таких людей, многих из которых я знаю вот уже двадцать пять лет. Они ненавидят рабство и не желают иметь с ним ничего общего.

– Очень рад это слышать. Мистер Адамс передаст вам письменный приказ и ту сумму, которую вы посчитаете нужной для оплаты за помощь кру. Вы подниметесь на борт "Рингла" как можно скорее и отправитесь в Сьерра-Леоне, не теряя ни минуты. Возьмите с собой мистера Рида: он великолепно управляется с шхуной. И можете не жалеть парусов, мистер Хьюэлл. Всего вам доброго.

----------

Ближе к вечеру над холмами за Фритауном начали собираться на удивление темные тучи; они двигались против ветра в течение часа, пока половина неба не почернела, а жара не стала еще более невыносимой. Затем почти то же самое произошло на западе, в море, но там тучи были еще темнее, сплошь черные, и, когда подул морской бриз, они полностью скрыли низкое солнце и поспешили затянуть все небо душной, низко нависшей пеленой.

С морским ветром также появились пять кораблей, смутно различимых, но, несомненно, военных судов, направлявшихся в Кейптаун и Индию; пороховая баржа, отплывшая с военно-морской верфи, несомненно, предназначалась для них. А поскольку несколько кру также отплыли на шхуне, вполне вероятно, что среди этих кораблей было торговое судно, которое пользовалось их защитой, пока не повернет на восток, где можно торговать на Перечном берегу, Берегу слоновой кости и Золотом берегу[120] перцем, пальмовым маслом, слоновьими бивнями и золотым песком. Ходили глупые слухи о возвращении эскадры против работорговли, – слухи, основанные на появлении и немедленной конфискации "Нэнси", которая теперь стояла на рейде; но они были опровергнуты на том основании, что "Нэнси" привел собственный шлюп губернатора, без сомнения, действовавший в качестве капера, – ведь капитан Вуд, как и его предшественники, мог выдать такое разрешение, а у кого было больше шансов сделать это, чем у такого знающего офицера? Кроме того, кто когда-нибудь слышал о том, чтобы в такой эскадре был двухдечный линейный корабль? Ибо даже при таком освещении, которое вполне могло предвещать конец света, можно было разглядеть не один, а два этих больших корабля.

– Ты – отец лжи[121], – сказал один сирийский купец другому. – В этом освещении, или, скорее, в этой видимой тьме, вообще ничего нельзя разглядеть. Хотя признаю, что это очень похоже на конец света.

– Ты – отпрыск бессильного крота и распутной летучей мыши, – ответил его друг. – Я отчетливо различаю две орудийных палубы на втором спереди корабле, и на третьем тоже. Кажется, они держат курс прямо на "Нэнси".

– Речи безумца и глупца, – сказал первый купец.

Но едва он произнес эти слова, как первый из кораблей повернул вправо, так что его борт оказался прямо напротив борта "Нэнси", и с расстояния двухсот метров дал бортовой залп, яркие вспышки которого осветили всю массу облаков, а его грохот, оглушивший город, пронесся до самого горизонта, отдаваясь эхом среди холмов. Не успели раздаться несколько удивленных возгласов, как все это повторилось, но с еще большей силой, с более громкими, продолжительными залпами тяжелых тридцатидвухфунтовых орудий; и так продолжалось вдоль всей линии кораблей до самого последнего. Над заливом клубился пороховой дым, и наступила странно пугающая тишина, а птицы в панике разлетались во все стороны. Но после недолгой паузы по всему городу прокатился всеобщий возглас изумления, за которым последовали догадки: это были французы; это было второе пришествие патриарха Авраама; это был капитан английского военного корабля, проводящий в жизнь закон против работорговли. Он поймал этого незадачливого Книттеля, который шел на "Нэнси" под испанским флагом, приковал его и всех его матросов цепями к мачтам и теперь расстреливал и сжигал их заживо. Это объяснение получило всеобщую поддержку по мере того, как эскадра удалялась и возвращалась обратно, теперь уже грохоча и ревя орудиями двух кораблей одновременно, так что зрители – а это было уже все население Фритауна, – едва могли расслышать собственные голоса, хотя и кричали необычайно громко. И во время паузы между этим залпом и следующим, когда орудия правого борта снова издали свой протяжный и зловещий рев, причем одна только "Беллона" выбрасывала при каждом залпе по нескольку сотен фунтов металла, повсюду распространился слух о том, что Канде Нгобе, у которого была подзорная труба, ясно видел изувеченных жертв в цепях; то же самое видел Амаду Н'Диадже, человек с очень острым зрением; и то же разглядел и Сулейман бен Хамад, который утверждал, что некоторые из них были еще живы.

Было живо и это несчастное судно: его борта были пробиты насквозь, но оно пока держалось на воде, осев очень низко в спокойном море, – у него не было ни одной пробоины ниже ватерлинии, и оно все еще оставалось на плаву. Но теперь, после очередного оглушительного крещендо артиллерийских залпов, осветившего небо и город и наполнившего улицы тенями, в дело вступили и карронады, рассчитанные на стрельбу с очень близкого расстояния, и послышался еще один голос войны – пронзительный лающий треск этих настоящих "сокрушителей", стреляющих гораздо быстрее, чем длинноствольные пушки, и более тяжелыми ядрами, чем у большинства других орудий. Их огонь был таким частым и смертоносным, что работорговое судно не смогло выдержать и одного прохода эскадры и стремительно погрузилось в море, воды которого теперь странно помутнели от песка, напоминая густую кашу, что было результатом встречного воздействия прилива и местного течения.

– Орудия на место! – пронесся крик по всей линии, и ухмыляющиеся расчеты вкатывали обратно в порты и тщательно закрепляли разогревшиеся пушки. Был, наконец, подан поразительно поздний ужин, и когда вся команда поставила корабли на якорь на глубине двадцати пяти саженей, вахта внизу улеглась в койки, все еще улыбаясь, ведь стрельба боевыми, да еще по такой мишени, была одним из самых приятных занятий в жизни моряка.

– Ни одно министерство не могло бы рассчитывать на большее впечатление и более оглушительный шум, – по-прежнему довольно громким голосом сказал Стивен, когда они сидели в приведенной в порядок, но все еще пахнущей порохом капитанской каюте. – Как и на более убедительное доказательство присутствия эскадры.

– Это был настоящая ночь Гая Фокса[122], – сказал Джек. – Я бесконечно благодарен Джеймсу Вуду за то, что он так умно и осмотрительно все организовал, – было множество мелочей, о которых я вообще не подумал, а любая из них могла бы привести к провалу: например, тот блестящий ход, когда он послал своих людей поставить "Нэнси" на рейде.

– Да, отлично придумано. Просто замечательно.

– Да. Но если с побережья подует бриз, а они клянутся, что так и будет, то, полагаю, к завтрашнему вечеру мы затмим и эту ночь Гая Фокса. Я убежден, что мы можем нанести такой удар по торговле, что эти Уилберфорс[123] и... как там его зовут?

– Ромилли[124]?

– Нет, другой.

– Маколей[125].

– Верно. Эти Уилберфорс и Маколей будут прыгать, хлопая в ладоши, и напьются на радостях.

На следующий день задолго до первой собачьей вахты все наблюдательные пункты на всех кораблях и судах эскадры, которой командовал Джек Обри, были заполнены матросами, пристально смотревшими на мыс, замыкавший бухту: там, за самим мысом Сьерра-Леоне, их друзья, которые ускользнули в самый разгар канонады, вскоре должны были появиться снова, подгоняемые нынешним ласковым бризом; а после их возвращения всех ждали увольнения на берег и, возможно, призовые деньги, которые сделали бы их еще более приятными. Но даже и без призовых увольнения на берег были очень притягательны: тех, кто никогда их не видел, ждали пальмы и их плоды, а молодые женщины на побережье, как говорили, были очень дружелюбны. Воздержание сильно тяготило матросов; кроме того, там могло быть полно свежих фруктов. Но при нынешнем положении вещей для кораблей, стоявших на якоре далеко в заливе, не существовало такого понятия, как отпуск на берег, ведь несколько оставшихся в эскадре маленьких яликов и тому подобного были приспособлены только для одного офицера за раз или, самое большее, для двух, и то довольно худых. Без шлюпок увольнения были невозможны.

Радостные возгласы первыми раздались на борту "Авроры", стоявшей на краю линии, и быстро распространились по всей эскадре, когда в поле зрения появились все шлюпки, которые вели невероятное количество призов: по меньшей мере пять шхун, два брига и одно трехмачтовое судно.

Губернаторский шлюп покинул гавань, чтобы провести призовые суда на глазах у всего собравшегося города, который теперь был поражен еще больше, чем накануне вечером: никогда еще никто не видел такой добычи и даже ничего, чтобы отдаленно бы ее напоминало. Те, кто имел интересы в работорговле, а их было немало, побледнели, посерели или пожелтели, в зависимости от цвета кожи, принимая молчаливый, угрюмый и несчастный вид, потому что узнавали каждое из захваченных судов, ведь ошибиться было невозможно. Но большинство жителей охватило радостное возбуждение, они улыбались и болтали, и не из-за какого-либо рвения в борьбе за отмену рабства, – за исключением людей из племени кру, – а от искреннего, сердечного удовольствия при мысли о деньгах, которые попадут в карманы моряков и быстро их покинут. Награда в 60 фунтов стерлингов за освобожденного мужчину-раба, 30 фунтов за женщину и 10 фунтов за ребенка уже составляла значительную сумму только для "Нэнси"; а с учетом этого нового и беспрецедентного числа захваченных судов она приобретала сказочные размеры, даже без учета стоимости самих конфискованных судов. А поскольку во Фритауне хорошо знали, как ведут себя моряки на берегу, горожане, особенно содержатели таверн и притонов, с нетерпением ожидали их прибытия.

Это приятное предвкушение еще сильнее ощущалось на борту кораблей эскадры, и когда в ответ на сигнал коммодора "Рингл" и многие шлюпки направились к якорной стоянке и своим кораблям, их приветствовали новыми и еще более громкими криками. В мгновение ока они превратятся в лодки, назначенные для доставки моряков в увольнение на берег, и некоторые из свободных от вахты матросов спешили привести себя в порядок, в то время как другие, менее уверенные в своих перспективах, разыскивали мичманов или офицеров своего отряда, чтобы попытаться искренними просьбами и подобающим уважением увеличить свои шансы, а, может, и получить несколько пенсов авансом.

Как раз в то время, когда разговоры о грядущих радостях были в самом разгаре, начали распространяться ужасные слухи. Сначала на орудийную палубу ворвался молодой помощник боцмана с кислым лицом, срывая с шеи свой лучший цветной шелковый платок.

– Никаких увольнений, – заявил он куда-то в пространство. – В Сьерра-Леоне после захода солнца на берег не выпустят. Приказ этого проклятого доктора.

Ему объяснили, что он неправ: это правило относилось только к нему из-за его плохого поведения, косолапости и морды, которой бы и сам Иона постыдился. Только полный идиот мог бы заявлять, что увольнений не будет. Но вскоре эта новость повторялась так часто и таким количеством людей, что ей уже нельзя было не верить. После захода солнца никаких увольнений на берег – приказ доктора, утвержденный капитаном и коммодором.

– К черту доктора! Будь он проклят! Гореть ему в аду! – сказали по очереди на нижней палубе, в каюте мичманов и в кают-компании.

В это время сам доктор, зашивая руку сияющего Хьюэлла, порезанную в короткой схватке и грубо перевязанную подолом рубашки мертвого матроса с работоргового судна, слушал его неофициальный устный доклад коммодору. Посоветовавшись с лейтенантом, мичманами и младшими офицерами, он разделил флотилию на четыре группы примерно равной численности, стараясь, чтобы матросы с одного корабля были как можно ближе друг к другу: две – для Шербро и две – для Манга и Лоас, довольно близко к материку.

– Дело было так: мы подошли к западному рынку, в Шербро, ведущая лодка подплыла ближе, главный кру тихо окликнул, спрашивая, на судне ли такой-то, а пока он говорил, лодка подошла к борту, и, как только она его коснулась, мы поспешили на палубу, связали стояночную вахту, задраивая люки и крича, что разнесем их всех к чертовой матери, если они хоть пальцем пошевелят, обрезали канаты и вышли в море с таким приятным бризом, какого только можно пожелать. Это было легче легкого, – Хьюэлл громко рассмеялся. – У них не было охраны, они понятия не имели о возможной опасности и даже шума не подняли. То же самое было и со следующими тремя, и все первоклассные шхуны, – мы с трудом могли поверить, – и так продолжалось до тех пор, пока мы не добрались до трехмачтовика. Там мы немного замешкались с подъемом на борт, потому что корабль уже начал двигаться, вся команда была на палубе, и возникли кое-какие трудности. Вот откуда у меня это, – Он кивнул на свою рану. – Но это ерунда; и вот, сняв все суда в Шербро с запада на восток, мы присоединились к остальным и направились в Манга и Лоас, где мы сделали почти то же самое; хотя я рад сообщить, сэр, что там они даже стали по нам стрелять.

– Очень хорошо, – удовлетворенно сказал Джек, потому что любое судно, открывшее огонь по военному кораблю, даже если оно не больше четырехвесельного катера, считалось виновным в пиратстве и, следовательно, подлежало конфискации, независимо от его флага и порта приписки, конфискации без всяких промедлений. – Но, надеюсь, без большого урона?

– Всего несколько царапин, сэр, потому что, когда мы взяли первый бриг, португальский, облака рассеялись, и стало видно, сколько нас было, с призами и всем прочим. Одно судно попыталось обрубить канаты и сбежать, но им это не помогло; остальные, те, что не спали, ринулись к берегу, как сумасшедшие, на тех лодках, которые были у них на борту или на буксире. Итак, зачистив эти два места, сэр, мы заперли их экипажи внизу, оставили на борту призовые команды и, держа их как можно дальше в подветренную сторону на случай какой-нибудь глупой попытки бегства, взяли курс домой.

– Отличная работа, мистер Хьюэлл, просто прекрасная, – сказал Джек и, помолчав, добавил: – Скажите, что вы сделали с их бумагами?

– Что ж, сэр, я вспомнил, что сказал губернатор о юридических тонкостях, мешающих вершить очевидное правосудие, и я думаю, что, в основном, они были уничтожены в бою или оказались за бортом. Я сохранил на всякий случай пару деклараций и реестров португальских капитанов; не то чтобы это имело какое-то значение, поскольку португальцы не защищены к северу от экватора. А с обычными пиратами проблем не было, мы их просто сразу заковали в кандалы. И теперь я припоминаю, сэр, что в резиденции губернатора был кто-то, – кажется, один из джентльменов из суда вице-адмиралтейства, – который заметил, что человек, у которого не было документов, плывший на корабле, у которого не было документов, и который не мог с уверенностью опознать человека, который его арестовал, был в затруднительном, почти безнадежном положении: он вообще не смог бы выиграть никакое дело, даже с самым лучшим адвокатом и даже если нашлась бы какая-нибудь глупая юридическая оговорка в его пользу.

– Кажется, это вы говорили, доктор, – сказал Джек.

– Вот так, мистер Хьюэлл, – сказал Стивен, обрезая нитку и не обращая внимания на неосторожность Джека. – Вот так. Я бы посоветовал держать ее на перевязи в течение нескольких дней и избегать чрезмерного употребления мяса или напитков. На обед можно съесть яйца или немного рыбы, приготовленной на гриле, и немного фруктов, а на ужин – небольшую тарелку каши, жидкой, но не слишком. А это очень хорошо подойдет для перевязи, – продолжал он, заметив лучший шейный платок Джека из тончайшего батиста, перекинутый через спинку стула и только выглаженный Килликом. – Вот, – сказал он, вставляя в него раненую руку с легкостью, выработанной долгой практикой. – А теперь позвольте мне попросить вас порекомендовать надежного туземца из кру, средних лет, не склонного ни к распутству, ни к выпивке, который показал бы мне Фритаун, куда я должен отправиться вскоре после захода солнца. Дорогой коммодор, могу ли я попросить выдать мне удобную шлюпку?

– Мой дорогой доктор, – сказал Джек. – никакой шлюпки я вам не выдам, и этого не сделают ни капитан Пуллингс, ни мистер Хардинг, и никто из тех, кто вас любит. Если бы кто-нибудь увидел, как вы сходите на берег в течение получаса после того, как запретили то же самое всей команде корабля, вы стали бы самым ненавидимым человеком в эскадре. Не думаю, что они стали бы прибегать к физическому насилию, но их симпатия к вам погибла бы навсегда.

– Если вас устроит, сэр, – сказал Хьюэлл. – утром я первым делом увижу такого человека, который привезет бумаги на подпись мне и мистеру Адамсу о количестве освобожденных рабов. Это старейшина из кру по имени... Ну, поскольку нам трудно произносить их собственные имена, мы часто называем их Проныра Гарри, или Толстяк, или Граф Хау. А мой друг известен по всему побережью как Квадратный Джон. Он тот, кто вам нужен.

"Квадратный" было, пожалуй, преувеличением, но только педант мог возражать против очевидной прямоугольности фигуры этого приятеля Хьюэлла, который оказался очень широкоплечим, коренастым мужчиной с короткими ногами и длинными руками. Его маленькая круглая голова была покрыта седеющими курчавыми волосами, а на лбу виднелись две синие полоски и еще одна, пошире, прямо от уха до уха, но ни эти татуировки, ни его подпиленные резцы не выглядели более причудливо, чем рубашка с оборками на европейце. Он был настолько черен, или даже иссиня-черен, насколько вообще возможно для человека, что придавало его улыбке еще больший блеск; и все же было ясно, что шутить с ним ни в коем случае не стоило.

Он приплыл на рассвете, гребя в одном из тех гибких, но на вид хрупких каноэ, которые кру использовали для высадки на берег через чудовищный прибой, столь обычный на побережье, проворно, как мальчишка, взобрался по борту, отдал честь шканцам и крикнул оглушающим басом:

– Документы для лейтенанта Хьюэлла, сэр, если угодно.

Он согласился отвезти Стивена на берег и показать ему все, что тот пожелает увидеть во Фритауне; и пока они плыли, то поднимаясь, то опускаясь на длинных, мощных волнах, Стивен расспрашивал его, знает ли он внутренние районы страны, местную природу и животных, которые там обитают. Да, сказал он, в детстве он некоторое время жил в Сино, в стране кру, на побережье, но у него был дядя, который жил далеко вверх по реке, и там он провел несколько лет, когда стал достаточно взрослым, чтобы охотиться; дядя показывал ему различных животных – каких можно было убивать, какие были священными или, по крайней мере, находились под защитой джу-джу[126], какие были нечистыми, какие были неподходящими для молодого неженатого мужчины его положения. Эти знания, восхитительные и необходимые сами по себе, оказались впоследствии чрезвычайно полезными, когда один голландский натуралист пригласил его показать местных змей, и это позволило ему купить свою первую жену, отличную танцовщицу и повариху.

– Его интересовали только змеи?

– О, нет, нет. Боже, нет. Слоны и землеройки, мыши, летучие мыши, птицы, гигантские скорпионы тоже, но сначала змеи, и когда я показал ему питона кру длиной в три сажени, который обвился вокруг своих яиц, он дал мне семь шиллингов, так он был доволен, – семь шиллингов и ярко-красную шерстяную шапочку.

– Надеюсь, он написал книгу. О, как я надеюсь, что он написал книгу. Джон, не скажете ли вы мне, как его зовут, этого достойного джентльмена?

– Мистер Клопшток, сэр, – сказал Квадратный Джон, покачав головой. – Нет книги.

– Как, совсем никакой книги не написал?

Кру снова покачал головой.

– Мистер Клопшток, он мертв, – Удерживая каноэ на гребне небольшой волны, он съежился, конвульсивно задрожал и изобразил человека, страдающего рвотой на последней стадии желтой лихорадки, и все это совершенно убедительно и в течение нескольких секунд, необходимых для того, чтобы волна промчалась дальше, с ревом накатила на берег и опустила каноэ на песок. Квадратный Джон вышел из лодки, едва замочив ноги, подал Стивену руку и подтащил каноэ выше границы прибоя, крикнув на своем необычайно правильном английском парнишке из кру, чтобы тот следил за лодкой и веслом. Однако мальчишка ничего не понял, и ему пришлось повторить на местном диалекте.

– Так что нет книги, сэр, – серьезно сказал кру, когда они шли по берегу. – Но он был очень хорошим человеком и добр ко мне. Он меня научил английскому, как говорят в Лондоне.

– Мне казалось, что ты сказал, что он был голландцем.

– Да, сэр, но он хорошо говорил на английском, и он был рад сюда приехать, потому что думал, что мы тоже на нем говорим. Английский, как в Лондоне. Но он показывал мне гравюры с изображением кобр, панголинов и землероек или рисовал их сам и говорил мне их названия на лондонском английском. Так я и привык так же говорить, как миссионеры. Ну, сэр, куда вы хотите пойти?

– Я бы хотел немного осмотреть город, проехав мимо дома губернатора, форта и рынка. А потом я хотел бы увидеть мистера Хумузиоса, менялу.

Это был растянутый, раскинувшийся на значительной площади город, в котором большинство домов стояли на большом расстоянии друг от друга, окруженные своими собственными оградами, часто с пальмами, высоко поднимающимися над стенами. По пути им встретилось мало людей, и Квадратный Джон, видя, что Стивен расположен к разговору, продолжил:

– А еще в детстве я был знаком с другим натуралистом, сэр, мистером Афцелиусом[127], шведом, и он тоже говорил на правильном английском, как в Лондоне. Он был ботаником. Но книгу тоже не написал, хотя провел здесь немало лет.

– Никакой книги, увы?

– Нет, сэр. Когда в девяносто четвертом году французы захватили город, они сожгли его дом вместе с остальными, а также все его бумаги и образцы. Это так ему разбило сердце, что он так и не написал свою книгу.

Они оба покачали головами и некоторое время шли молча, пока не добрались до рынка. А тут, завернув за угол, они попали в другой мир – многолюдный, оживленный, шумный, веселый, пестрый; прилавки с фруктами и овощами всех видов, сверкающими в лучах восходящего солнца: бананы, плантаны, папайя, гуава, апельсины, лаймы, дыни, ананасы, голубиный горох, абельмош, сахарный горошек, сулейник, кокосовые орехи; плетеные корзинки, полные риса, кукурузы, проса, малегеты, а также ямса, маниоки и сахарного тростника. Рыбы тоже было в изобилии: тарпон, ставрида, кефаль, окунь, сериола, треска, морской лещ (довольно грубоватый, по словам его проводника, но сытный) и, конечно, огромное количество устриц. Вокруг прогуливались степенные арабы, закутанные в белое, и несколько человек в красных мундирах из форта, а в большинстве лавок были собаки или кошки; но в целом остальной мир был черным. Однако можно было увидеть разные степени черноты – от блестящего черного дерева, характерного для кру, до молочно-шоколадного.

– Вот занди из Велле, это в Конго … – сказал Квадратный Джон, незаметно кивая на одну покупательницу, которая на местном варианте английского торговалась за морского леща, который, по ее словам, весил меньше четырех килограмм:

– Да в нем совсем нечего есть, одни кости, – восклицала она.

– … а там несколько йоруба. Агбосоми всегда можно узнать по их татуировкам: они говорят на ю, так же, как и аттакпами. Видите, у этих на щеках надрезы племени кондо: совсем как у гребо. А это кпвеси разговаривает с махи из Дагомеи[128], – Он указал на многих других и сказал: – Здесь живут представители всех народов, которых когда-либо продавали на побережье, и даже из Мозамбика, а также, сэр, несколько чернокожих из Новой Шотландии. Но вы, сэр, все знаете про Новую Шотландию.

– Нет, не знаю, – сказал Стивен.

– Ну, сэр, в Америке были рабы, которые сражались на стороне короля; и когда армия короля потерпела поражение, их перевезли в Новую Шотландию, а затем, примерно через двадцать лет, тех, кто еще был жив после всего этого снега и мороза, привезли сюда. Некоторые в тех краях даже выучили гэльский.

– Да пребудет с ними Бог, – сказал Стивен. – А теперь я хотел бы поговорить с мистером Хумузиосом, пожалуйста.

– Да, сэр, сию минуту, – ответил кру. – Его место вон там, в дальнем углу, под навесом, или тентом, как его еще называют.

Мистер Хумузиос был греком из какой-то далекой африканской диаспоры; он сидел под навесом за столом, уставленным блюдцами с самыми разнообразными деньгами, от мелких медных монет до португальских джо стоимостью четыре фунта за штуку, а также изящными весами и счетами. Слева от него сидел маленький чернокожий мальчик, а справа – лысый пес, такой огромный, что вполне мог принадлежать к другой расе; собака ни на кого не обращала внимания – кроме тех, кто пытался дотронуться до стола.

– Месье Хумузиос, – сказал Стивен по-французски, как было давно условлено. – Добрый день. У меня есть для вас переводной вексель.

Хумузиос мягко посмотрел на него поверх очков и, отвечая на странно старомодном, но совершенно беглом левантийском варианте того же языка, поприветствовал его в Сьерра-Леоне, взглянул на документ, сказал, что никогда не приносит на рынок такие суммы, и на местном английском велел мальчику позвать Сократеса, пожилого клерка. Как только тот пришел, Хумузиос повел Стивена в необыкновенно красивый дом арабской архитектуры с резными ставнями и фонтаном во внутреннем дворике и, попросив его присесть на покрытое ковром возвышение, заметил, что для таких сделок требуется определенная степень подтверждения личности контрагента; доктор простит его за соблюдение этой ненужной формальности, но такие суеверия были обычны среди людей его профессии.

Стивен улыбнулся, сказав "Конечно", и стал рыться в карманах в поисках монет. Он ничего не нашел и был вынужден одолжить шесть английских пенни, которые разложил в два ряда, а затем изменил положение трех так, чтобы они, всегда соприкасаясь с двумя другими, образовывали круг при третьем перемещении.

– Очень хорошо, – сказал Хумузиос. Он вытащил из-под рубашки кошелек, отсчитал пятьдесят гиней и продолжил: – Я слышал от своего начальника, что, возможно, буду иметь честь время от времени получать для вас сообщения. Будьте уверены, что их я тоже буду хранить у сердца.

– У меня есть еще одна просьба, – сказал Стивен. – Не могли бы вы порекомендовать какого-нибудь коммерсанта во Фритауне, у которого есть партнеры в Бразилии или Буэнос-Айресе?

– Теперь, когда работорговля стала незаконной, контактов мало, но я веду определенные финансовые дела с экспортными фирмами в Баие – хинин, каучук, шоколад, ваниль и тому подобное.

– Листья коки?

– Разумеется.

– Тогда, пожалуйста, будьте так добры, закажите мне десять килограмм лучших горных листьев из Перу. Вот вам пять гиней в качестве задатка.

– С большим удовольствием. Я пошлю заказ при первой же возможности, и это займет от месяца до шести недель.

– Вы очень любезны, сэр, – сказал Стивен и, выпив чашку кофе, откланялся, довольный встречей со связным. Очень часто такие связные, эти живые почтовые ящики, имели более чем неприглядную сторону; иногда жизнь сотрудника разведки действительно была очень опасной, но еще более утомительным было то, что это почти всегда приводило его к вынужденному общению с сомнительными, часто полукриминальными личностями, чье дружеское отношение и понимающие улыбки были крайне неприятны. И все же подобные связи, которые так часто напоминали о сомнительных финансовых сделках или переписке, связанной с супружеской изменой, были необходимы: даже в хорошо организованном посольстве, дипломатической миссии или консульстве неосторожная болтовня была настолько обычным делом, что альтернативные средства связи были абсолютно необходимым злом; и Мэтьюрин, конечно же, не собирался подвергать опасности успех нынешней экспедиции (вероятность которого он оценивал очень высоко), доверив предприимчивому губернатору или его сотрудникам что-либо хотя бы в малейшей степени конфиденциальное.

Он нашел своего проводника сидящим на камне снаружи, и, когда они возвращались на берег, он сказал:

– Квадратный Джон, если ты не занят в течение следующих нескольких недель, я бы хотел, чтобы ты плавал со мной и показал мне растения, птиц и животных, которых ты сможешь увидеть, когда мы будем сходить на берег. Я буду платить тебе жалование умелого матроса и попрошу капитана Пуллингса внести тебя в список команды как сверхштатную единицу.

– Буду очень, очень рад, сэр, – сказал кру, и они пожали руки. Пройдя еще сотню метров и немного поразмыслив, доктор Мэтьюрин сказал:

– Мне показалось, что на другой стороне города есть отличное болото. Если я смогу закончить свой обход достаточно рано, мы могли бы отправиться туда сегодня после обеда, а в последующие дни мы, возможно, поднимемся на высокий холм за городом.

Капитан Пуллингс легко согласился взять Джона на борт в качестве сверхштатного матроса с выдачей обычного рациона (кроме табака, иначе казначей стал бы хныкать и стонать до конца плавания), и он сказал, что может оставить свое каноэ в ялике, поскольку оно больше подходит для высадки доктора на берег, учитывая такой сильный прибой.

Это было в высшей степени приятно, как и почти всеобщее веселье, когда к борту подошли шлюпки, чтобы доставить матросов в увольнение на берег. Раздалось несколько анонимных возгласов "Как дела, старина Сатурнино[129]?" – прозвище, данное ему какими-то беспутными мальтийскими матросами, – но в основном вокруг были улыбки и кивки, вчерашнее бурное негодование совершенно забылось, в то время как многие из его старших товарищей по кораблю спрашивали, что они могли бы привезти ему с берега.

Однако обход пациентов лазарета радости ему не принес. Та оглушительная канонада, возможно, и не убила всех работорговцев на борту "Нэнси" (в это верили во всем Фритауне), но она, несомненно, покалечила нескольких наиболее торопливых и наименее проворных новичков в команде, несмотря на предыдущие частые учения; и хотя лазарет "Беллоны" был, возможно, наиболее чистым и хорошо проветриваемым, чем на любом линейном корабле флота, необычайно влажная, гнетущая жара не очень подходила для тех, кому приходилось там лежать. Там были виндзейли, правильно установленные и эффективные, но они не могли сделать воздух, который они приносили вниз, более свежим, чем он был на палубе, где матросы ходили, тяжело дыша и утирая пот. Некоторые раны и ожоги грозили дать осложнения, и после обеда, который был съеден в душной кают-компании, потому что губернатор пригласил Джека и его капитанов к себе, и состоял из мясного пудинга с почками, Стивен повторил обход со своими помощниками – любезными, но медлительными молодыми людьми, которым не хватало опыта. Они продолжали работу до тех пор, пока, как раз когда он готовил последнюю порцию успокаивающей микстуры из чемерицы, Стивен не услышал шум возвращающейся капитанской шлюпки, свист боцманской дудки, когда коммодор и капитан поднимались на борт, стук и лязг оружия морских пехотинцев.

– Итак, господа, – сказал он. – теперь, я полагаю, мы можем позволить лазарету немного отдохнуть. Эванс, – обратился он к санитару, пожилому коновалу, который сбежал в море, спасаясь от сварливой жены. – В случае затруднений зови мистера Смита. А я пока, – добавил он. – собираюсь осмотреть болото за городом.

– Ну что ж, любезный, я вижу, вы вернулись, – сказал он, входя в каюту, где у кормового окна сидел Джек в рубашке с короткими рукавами и расстегнутыми на коленях и талии брюками. – Надеюсь, вам понравился обед?

– Джеймс Вуд принял нас не хуже Помпезного Пилата, благослови его Господь, – сказал Джек. – Четыре часа, и ни разу без стакана в руке. Хотя, Боже, иногда я чувствую, что мне уже не двадцать. Может, это из-за жары. Разве вы не находите, что здесь жарко, как в аду? Воздух сырой, душный, спертый? Похоже, что нет, раз вы надели сюртук?

– Я не нахожу жару чрезмерной или неприятной, хотя и допускаю, что здесь сыро. Такие полные люди, как вы, чувствуют это сильнее, чем мы, мужчины с более элегантной фигурой. Но утешьтесь: мне сказали, что приближается сухой сезон, когда воздух, хотя иногда и становится намного жарче, совершенно сух, настолько сух, что чернокожие смазывают себя пальмовым маслом, чтобы кожа не трескалась, а за неимением пальмового масла – жиром. Это сухое время года иногда сопровождается интересным ветром, харматтаном, хотя это также может быть и названием самого сезона. Что касается моего сюртука, то я надел его, потому что собираюсь полюбоваться болотом за городом и не хочу рисковать из-за сырого тумана.

– Мой дорогой Стивен, о чем вы думаете? Разве вы забыли свой собственный приказ, что никто не должен сходить на берег после заката? Хотя вы так и не объяснили нам, почему. Это точно не из-за сырых туманов, потому что в тавернах и борделях не бывает сырых туманов, а именно туда моряки инстинктивно направляются, как лань к потокам воды[130].

– Всему виной опасные миазмы.

– Это что, вредные испарения?

– Да, что-то вроде этого, и я могу заверить вас, Джек, что после заката они особенно опасны.

– Посмотрите туда, – сказал Джек, кивая на запад, где через кормовые окна было видно краснеющее солнце, и его сияние уже было приглушено густым и тяжелым воздухом. – Оно зайдет раньше, чем вы успеете полюбоваться своим болотом в течение пяти минут. Нет, Стивен. Все должно быть справедливо. Вы не можете отказывать матросам в увольнениях, если сами будете путаться среди сов и других ночных птиц.

Абсолютная искренность и убежденность Джека преодолели протесты Стивена, его восклицания об особых случаях, о неизбежных исключениях, которые следует понимать, о некоторых оговорках, которые следует принимать как должное, и в конце концов он сказал:

– Ну, в любом случае, я бы многого не увидел, и всегда есть завтра.

– Стивен, – сказал Джек. – мне горько это говорить, но что касается так манящего вас унылого болота, то никакого завтра не будет. Мы снимаемся с якоря во время отлива: губернатор говорит, что при таком ветре новости о нашем прибытии и о наших успехах могли еще не дойти до острова Филиппа, что несколько работорговых судов должны прибыть туда, чтобы завершить погрузку, и что мы можем застать их за этим занятием.

– Ах, вот как, – сказал Стивен, застигнутый врасплох.

– Мы должны использовать все возможные преимущества, прежде чем все побережье об этом узнает. Нельзя терять ни минуты, и как только начнется отлив, мы сможем пойти против течения и выйти из бухты.

Стивен был вынужден согласиться, и, послав самому себе несколько проклятий за глупую, опрометчивую, неосторожную болтливость, отсутствие вдумчивости и подобающей сдержанности, которые помогли бы добиться некоторых исключений ради общего блага, он вышел на палубу, где его утешил вид необычайно многочисленного косяка летучих рыб, которые в сумерках проносились высоко над поверхностью, где их хватали фрегаты, снующие и мелькающие среди них с захватывающей дух быстротой. Затем он с удовольствием узнал, что река возле острова Филиппа была хорошо известна Квадратному Джону, который сказал, что, хотя в разгар сезона дождей она разливалась широко и текла быстро, затапливая лес и образуя в устье водопад и огромную отмель, но когда сильные дожди заканчивались, она начала сужаться и открывался берег, по которому можно было пройти через лес, где часто встречались шимпанзе, и дальше, в более открытую местность, нередко посещаемую слонами. Он также рассказал о небольшой равнине за вторым рядом водопадов, почти полностью покрытой баобабами, на которой обитало четырнадцать различных видов летучих мышей, и некоторые из них были огромными, с жуткими мордами.

Он размышлял о восхитительных возможностях: западноафриканском филине, голубом бананоеде, множестве великолепных ткачиков и нектарниц, возможно, даже о потто, когда услышал крик "Всем поднять якорь", – ожидаемый приказ, за которым немедленно последовал свисток боцмана, после чего послышались громкие крики его помощников во все люки "Всем поднять якорь", – и поспешил убраться подальше: ведь он хорошо знал, что после этой команды толпа людей с невероятным рвением побежит по палубе, не обращая внимания на тех, кто может оказаться у них на пути, крича во все горло и натягивая всевозможные канаты. Войдя в каюту, он обнаружил Джека, спокойно сидящего на рундуке и перебирающего струны на скрипке.

– Что ж, Стивен, – сказал он, поднимая глаза. – мне было так жаль расстраивать вас из-за этого зловонного болота, но, осмелюсь сказать, эти миазмы причинили бы вам не меньше вреда, чем обычному необразованному матросу.

– Я ничуть не был расстроен, любезный друг – ответил Стивен. – Я размышлял о прелестях Синона, – реки, которая впадает в море у острова Филиппа. Я думал о разнообразии растений и животных, о вполне реальной возможности увидеть потто, и вскоре ко мне вернулся привычный энтузиазм.

– Что это за потто?

– Это маленькое пушистое существо, которое весь день спит, свернувшись калачиком и спрятав голову между ног, а потом всю ночь очень-очень медленно лазит высоко на деревьях, неторопливо объедая листья, подкрадываясь к птицам, когда те усаживаются на ночлег, и поедая их тоже. У него огромные глаза, что вполне логично. Кто-то называет его байбаком, кто-то медлительным лемуром, кто-то ленивцем, но совершенно ошибочно, потому что у них нет ничего общего, кроме скромного поведения и безобидного образа жизни. Потто – самый интересный из приматов с анатомической точки зрения. Адансон[131] видел и даже препарировал потто, и я очень хочу испытать такое же счастье.

– Адамсон, который командует "Тетисом"?

– Нет, нет, Адансон, через "н". Француз, хотя по происхождению он был шотландцем. Я ведь рассказывал вам об Адансоне, Джек?

– Мне кажется, вы упоминали имя этого джентльмена, – сказал Джек, сосредоточившись на колке своей струны "ре", которая на этом старом, грубой работы инструменте всегда была капризной и своенравной, особенно в сырую погоду.

– Он был великим натуралистом, столь же ревностным, плодовитым и трудолюбивым, сколь и неудачливым. Я знал его в Париже, когда был молод, и восхищался им чрезвычайно, Кювье[132] тоже. В то время он уже был членом Академии наук, но был очень добр к нам. Когда Адансон был еще совсем молодым человеком, он отправился в Сенегал и пробыл там пять или шесть лет, наблюдая, собирая, препарируя, описывая и классифицируя; и он обобщил все это в краткой, но заслуживающей всяческих похвал книге о природе этой страны, из которой я почерпнул почти все, что знаю об африканской флоре и фауне. Это по-настоящему ценная книга, ставшая результатом напряженных и длительных усилий; но я едва ли осмелюсь поставить ее в один ряд с его главным творением – двадцатью семью большими томами, посвященными систематическому описанию всех живых существ и субстанций и отношений между ними, со ста пятьюдесятью томами указателей, точных научных описаний, отдельных трактатов и словарей. Сто пятьдесят томов, Джек, включая сорок тысяч рисунков и тридцать тысяч образцов! Он все это показывал Академии. Его работу очень хвалили, но не напечатали. Тем не менее, он продолжал работать над этим в бедности и старости, и мне нравится думать, что он был счастлив своим грандиозным творением и пользовался восхищением таких людей, как Жюссье[133], и Института[134] в целом.

– Я уверен, что так оно и было, – сказал Джек. – Отплываем! – крикнул он, когда корабль набрал ход, и Стивен, проследив его взгляд за корму, увидел, как "Темза", "Лавр" и "Камилла" подняли марсели и встали в кильватер за "Беллоной", и колонна, возглавляемая "Великолепным", двинулась на юго-восток, в наступающую ночь и внезапный сильный шквал с дождем. Джек настраивал свою скрипку с перетянутыми струнами; они немного поговорили о высоте звука и о том, как некоторые люди считают, что "ля" должно звучать именно так. Джек сыграл ноту и сказал: – Я этого не вынесу. Мне неприятно думать, что наши предки были такими тугоухими, – Через мгновение он усмехнулся, размышляя о двойном значении этого слова, и сказал: – А это довольно неплохо, Стивен, вам не кажется? Тугоухими, а у меня просто струны натянуты слишком туго. Ну, поняли, а? Но можете ли вы представить себе Корелли, играющего в этой заунывной, унылой манере? – Затем, полностью изменив тон, он продолжил: – Вот что я вам скажу, Стивен: быть командиром эскадры – это очень тяжело, бесконечное одиночество и тяжкий труд, и если ваша экспедиция не оправдает ожиданий нескольких странных людей, которые никогда в жизни не были в море, то они вас забьют до смерти и похоронят на перекрестке дорог, забив осиновый кол в сердце. Но есть и свои плюсы. На борту есть Том и все остальные; все на кораблях и судах Его Величества, находящихся под моим командованием, мечутся по палубе, мокнут под дождем. "О, глядите, вот шквал идет! Выбирай! Крепи и обтягивай! Поднимай, опускай, брасопь, на гитовы!" А мы сидим здесь, как благородные джентльмены, ха-ха-ха! Вот, теперь она ровно пошла; давайте я прикажу зажечь свет, принесем вашу виолончель, и мы сыграем немного.

В половине пятого утра Стивена разбудил взволнованный мистер Смит: Абель Блэк, марсовый, вахта правого борта, у которого была самая обыкновенная трещина в малоберцовой кости (в темноте споткнулся о неправильно поставленное ведро), вот-вот лопнет. С тех пор как его перевели в лазарет, у него наблюдалась задержка мочи, но по совершенно другой причине – из-за обычного образования камней; но он был застенчивым человеком и, находясь вдали от своих товарищей, лежа между двумя неизвестными матросами из ютовой команды левого борта, сначала не стал упоминать об этом, а во время ночных вахт он не любил беспокоить врачей, и теперь эта скромность привела его к поистине неудобной ситуации. Стивен хорошо знал это состояние, часто сопутствующее другим типичным недугам моряков; он также привык иметь дело с удивительно непоследовательными и сложными предрассудками моряков; и, справившись с ситуацией на некоторое время, он вернулся в постель. Но уснуть не смог, потому что как раз в тот момент, когда он уже забрался в свою койку, которая легко покачивалась, какой-то грозный голос внутри него произнес: "Мэтьюрин, Мэтьюрин, ты уже один раз изрядно надоел бедному Джеку Обри своим скучным рассказом о Мишеле Адансоне много лет назад, полчаса болтая с таким же серьезным, даже восторженным видом, пока он сидел там, улыбаясь, вежливо кивая и приговаривая: "О, в самом деле?" и "Подумать только". Как тебе не стыдно! Можешь теперь краснеть, но это делу не поможет. Твою совесть это не успокоит".

Он не мог вспомнить, на какой долготе или широте это было, и даже в каком океане, но как наяву слышал звук своего собственного увлеченного голоса, который звучал все громче и громче, и вежливые ответы Джека[135].

– Часто ли я так делаю? – спросил он сам себя в темноте. – Это привычка, Боже упаси, или только мой преклонный возраст? Он такой милый, хорошо воспитанный человек, просто душка; но простит ли когда-нибудь мое сердце ему это моральное преимущество?

Наконец он заснул, но, когда проснулся, воспоминание по-прежнему было с ним, ясное и отчетливое. Чтобы развеять его, он с особой тщательностью умылся, побрился – в конце концов, было воскресенье, – и вышел на палубу подышать свежим воздухом. К его удивлению, по левому борту вообще не было видно суши, и небольших судов тоже было не видать. Эскадра теперь состояла из двухдечных линейных кораблей и фрегатов, и все они выстроились в удивительно четкую линию на равном расстоянии друг от друга, двигаясь на юго-запад под брамселями при ветре на траверзе. Пока он стоял на палубе, мичман доложил о скорости судна:

– Восемь узлов и половина сажени, сэр, с вашего позволения; а мистер Вудбайн считает, что течение движется прямо на восток со скоростью в целый узел.

Вахтенный офицер, мистер Миллер, что-то ответил, но Стивен пропустил это мимо ушей, поскольку его внимание было полностью поглощено порывом ветра, донесшим запах тостов, бекона и, возможно, только что зажаренной летучей рыбы.

Он поспешил на корму. Он хотел придать себе важный вид, повторив доклад о скорости корабля и течения, но жадность и волнение пересилили его, и он воскликнул:

– Доброе утро, Джек, да пребудут с вами Бог и Дева Мария, это что, только что поджаренная летучая рыба?

– Добрейшего утра и вам, Стивен. Вы угадали. Давайте я вам положу парочку.

– Джек, – сказал Стивен через некоторое время. – Я был поражен, не увидев ни земли, ни наших меньших судов. Не будет слишком неподобающим спросить вас, как это случилось? Они, наконец, потерялись под покровом ночной темноты? В это легко было бы поверить.

– Боюсь, что так, – сказал Джек. – И все же я уверен, что по крайней мере у одного из них на борту был компас; и в любом случае, если он сломается, они всегда смогут следовать за нашими огнями. У нас на корме три великолепных зеленых фонаря, как вы, без сомнения, заметили, и, осмелюсь сказать, кто-то их зажег, – Он повысил голос. – Киллик! Эй, Киллик! Свари-ка новый кофейник, а?

– Я уже его несу, разве не видите? – пробурчал Киллик из-за двери.

– Еще чашечку, Стивен?

– С удовольствием.

– Мы разделились, когда во время ночной вахты ветер изменился на три румба. Бриги и шхуны, которые могут держать гораздо круче к ветру, плывут прямо вдоль побережья к острову Филиппа, когда могут, а когда не могут, то лавируют против ветра; чуть дальше от берега за ними следуют "Лавр" и "Камилла"; а мы совершаем длинный переход на юго-запад, намереваясь во время дневной вахты сделать поворот, подойти ближе к берегу за островом и поймать всех негодяев, которые, возможно, попытаются сбежать или оказать помощь, если в гавани возникнут какие-нибудь проблемы, в чем я сомневаюсь.

Стивен некоторое время переваривал услышанное, а затем сказал:

– Джек, вчера вечером мне вдруг пришло в голову, что я уже рассказывал вам все об Адансоне раньше, и очень подробно, – о его преданности науке, его бесчисленных книгах, его несчастье. Прошу прощения. Нет ничего более скучного, более печального, чем история, повторенная еще раз.

– Уверен, что в целом вы правы. Но я могу вас заверить, Стивен, что в этом случае я не придал этому значения. По правде говоря, я был так занят своей струной "ре", которая все время соскакивала, что опасался, как бы вы не сочли мою невнимательность невежливой. Но я вам сейчас все объясню, Стивен: я поговорил с Хьюэллом и выработал план кампании. Хотите послушать?

– С большим удовольствием.

– Что ж, мне уже давно казалось, и Хьюэлл, и все офицеры, которые были в Шербро и за ним, подтверждают это, что, по сути, все решается возле берега, и что здесь вообще нет места линейным кораблям или даже фрегатам, если только они не такие быстроходные и маневренные, как "Сюрприз". Для них нет другого места, кроме как на той позиции, что занимают некоторые игроки в крикет, которые находятся на самом краю поля, чтобы подбирать улетевшие далеко мячи, – я имею в виду далеко в море и с наветренной стороны от вероятных путей отхода противника, особенно в сторону Гаваны. Нет смысла находиться в пределах видимости с берега: наши высокие мачты видны издалека, тем более что, когда здесь была предыдущая эскадра, на холмах и очень высоких деревьях размещались наблюдатели, и они появятся снова, как только все узнают о нашем прибытии. В целом, как вы знаете, чернокожие видят гораздо лучше, чем мы.

– Да, я не раз в этом убеждался.

– Итак, как только мы разберемся с островом Филиппа, я отправлю линейные корабли и "Темзу" подальше в море, чтобы их не было видно с берега, но на расстоянии, достаточном для подачи сигналов друг другу, и вместе с судами поменьше мы сможем покрыть значительное расстояние. В то же время остальные будут двигаться прямо вдоль побережья так быстро, как только смогут, чтобы опередить новости о том, что мы здесь, в то время как мы пойдем дальше от берега, от мыса Пальмас[136] до Бенинского залива.

– Так будь же он проклят, этот Бенин, Сорок нас было, остался один[137], – продекламировал Стивен.

– Ну что вы такое говорите, Стивен, – воскликнул Джек с неподдельным неудовольствием в голосе. – Как вам пришло в голову петь, или скорее завывать, такую глупую, несчастливую старую песню на борту корабля, который направляется в этот самый залив? Вы меня поражаете, после стольких-то лет в море.

– О, Джек, простите меня, Бог знает, где я это услышал, слова пришли ко мне сами собой, просто по аналогии. Обещаю, что больше не буду.

– Не то чтобы я был хоть в малейшей степени суеверен, – сказал Джек все еще недовольным тоном. – но каждый, кто хоть что-то знает о море, в курсе, что эту песню поют на кораблях, которые выходят из залива, чтобы поиздеваться над теми, кто туда направляется. Прошу вас, не пойте ее больше, пока мы не направимся в сторону дома. Она может принести несчастье и точно расстроит матросов.

– Я искренне сожалею об этом и больше никогда так не сделаю. Но расскажите мне об этом заливе, Джек, там обитают сирены или полно опасных рифов? И где он вообще находится?

– Я покажу вам все на картах в штурманской каюте, когда мы будем проходить мимо, но пока, – сказал Джек и потянулся за бумагой и карандашом. – вот как приблизительно это выглядит. Я оставляю в стороне Перечный берег, потому что шум, который мы подняли в Шербро и который мы произведем на острове Филиппа, переполошит весь этот район; но здесь, на востоке, находится Берег Слоновой Кости с несколькими многообещающими эстуариями и лагунами; затем мы двинемся на восток и немного на северо-восток, прямо в залив, приближаясь к Золотому берегу, с такими местами, как Дикскоув и Секонди, Кейп-Кост-Касл и Виннеба, где расположены крупные рынки, и так далее до Невольничьего берега в этом огромном заливе, который и есть Бенинский, а дальше – Биафрский залив, там ветры становятся очень сильными, а течение идет на восток, там свирепствует лихорадка, очень сложные воды, особенно для судов с прямыми парусами. Но вот туда и ходят многие суда работорговцев, в Гранд-Попо и Уайду. Однако я не думаю, что мы сможем продвинуться дальше Уайды, хотя в мангровых зарослях за ней есть еще Брасс, Бонни и Калабары, Старый и Новый. Но к тому времени, я думаю, нам придется, если это вообще возможно, взять на юг к экватору и поймать юго-восточные пассаты возле острова Сент-Томас, подальше от проклятого залива, штилей и ложных бризов. Таков мой план, хотя я забыл сказать, что "Рингл" и шхуна "Активный" будут то приближаться к берегу, то удаляться, постоянно передавая нам сообщения либо напрямую, либо подавая сигналы на "Камиллу" или "Лавр", чтобы они повторили их для флагмана, поскольку они будут находиться между нами и действующими у побережья судами. И, кстати, я собираюсь расстроить беднягу Дика, заставив его сменить прекрасную высокую брам-стеньгу, типичную для военного корабля, на более жалкую, и то же самое будет сделано и на "Камилле", чтобы наблюдатели на берегу приняли их за обычные торговые суда.

– Тогда, насколько я понимаю, – сказал Стивен, не обращая внимания на предстоящее несчастье капитана Ричардсона. – этот корабль, "Беллона", даже не увидит побережья на протяжении всей экспедиции.

– Только в том, очень маловероятном, случае, когда возникнет стычка, с которой бриги, "Камилла" и "Лавр", имея более шестидесяти пушек на всех, не смогут справиться. Хотя, конечно, время от времени с брам-салинга можно будет увидеть очертания далеких гор.

Стивен отвернулся, держа руку на спинке стула.

– Боюсь, вы горюете о своем потто, – сказал Джек после неловкого молчания. – Но завтра у вас будет прекрасная возможность сойти на берег, когда мы разберемся с теми, кто стоит в гавани острова Филиппа. И я осмелюсь сказать, что вы могли бы время от времени отправляться к берегу, когда "Рингл" будет к нам подходить, чтобы доложить о результатах или отвезти обратно приказы. Хотя, если уж на то пошло, вы всегда можете поменяться местами с хирургом "Камиллы", "Лавра" или одного из бригов, действующих у побережья.

– Нет. Я как цепной медведь. Бежать нельзя, Но буду защищаться от облавы[138], – сказал Стивен с грустной улыбкой. – Не такая уж ужасная облава, грех жаловаться; просто я был слишком избалован в Ост-Индии, Новой Голландии и Перу. Нет, отнюдь. А теперь я выпью еще чашку кофе, а потом мне пора заняться этой кальцификацией, которая почти всегда представляет значительную трудность.

– Вы вдруг решили заняться математикой? – воскликнул Джек. – Я удивлен, поражен и очень рад. Но под калькуляцией вы имеете в виду исчисление дифференциальное или инфинитиземальное? Если я могу чем-то помочь...

– Вы очень добры, любезный, – сказал Стивен, отставляя чашку и вставая. – но я имею в виду кальцификацию в мочевом пузыре, не более того: то, что обычно называют камнем. Ведь мои познания в математике весьма скудны. Мне нужно идти.

– О, – сказал Джек, чувствуя себя странно униженным. – Вы ведь помните, что сегодня воскресенье? – крикнул он вслед Стивену.

Было маловероятно, что Стивен смог бы забыть, что сегодня воскресенье, потому что Киллик не только забрал и спрятал его недавно завитый и напудренный лучший парик, только что вычищенный камзол и бриджи, но и санитар сказал: "Прошу прощения, сэр, но вы не забыли, что сегодня воскресенье?", в то время как оба его помощника, по отдельности и очень тактично, спросили его, помнил ли он об этом.

– Как будто я какой-то дикарь, неспособный отличить добро от зла, а воскресенье от обычных дней недели, – воскликнул он; но его негодование было смягчено осознанием того, что сегодня утром он на самом деле встал со своей койки, не подозревая об этом важном событии, и что побрился он чисто случайно. – И все же я бы очень скоро это понял, – продолжил он. – Атмосфера на борту военного корабля в воскресенье совершенно особая.

Так оно и было на самом деле: пятьсот или шестьсот человек мылись, брились или их брили, переплетали косицы своим закадычным друзьям, натягивали чистые койки, надевали лучшую одежду, чтобы пройти смотр по отрядам, а затем послушать церковную службу, и все это в большой спешке, в очень тесном помещении с высокой температурой и влажностью, как в курятнике, еще и после того, как они привели корабль и все, до чего можно было дотянуться, в состояние образцово-показательной чистоты, если оно было деревянным, и блеска, если металлическим.

Англиканский аспект воскресного дня не затрагивал Стивена, в отличие от ритуальной чистоты и порядка: когда капитан Пуллингс и его первый лейтенант, мистер Хардинг пришли, чтобы осмотреть лазарет, то он, его ассистенты и санитар были "трезвы и должным образом одеты", их начищенные до блеска инструменты были разложены по местам, а пациенты неподвижно лежали в своих койках. Кроме того, он должен был участвовать в обеде, который кают-компания давала капитану, но это должно было произойти только после того, как была оборудована церковь: над шканцами натянули тент, флаг на оружейном ящике служил кафедрой, с которой произносил молитвы и проповеди капеллан, если он был на корабле (на "Беллоне" его не было), или сам капитан, хотя капитан вполне мог бы предпочесть чтение статей устава военно-морского флота. Таким образом, после осмотра лазарета у Стивена было время подняться на ют, откуда ему открылся прекрасный вид на почти сотню морских пехотинцев, выстроившихся в идеальном порядке во всем великолепии алой формы и сияющего металла, а также на длинные, несколько менее стройные ряды моряков, чистых и подтянутых, стоявших в вольных, непринужденных позах, по всей палубе от носа до кормы. Это зрелище всегда доставляло ему определенное удовольствие.

Во время самой службы он присоединился к другим католикам, которые с четками читали молитву святой Бригиты на баке; они были всех возможных цветов и происхождения, и некоторые иногда терялись из-за необычного количества "аве", но, откуда бы они ни были родом, их латынь была узнаваемо одинаковой; возникало ощущение чего-то домашнего, и они пели с приятным единством, а с кормы доносились англиканские гимны и псалмы. Обе службы закончились примерно в одно и то же время, и Стивен вернулся на шканцы, обогнав капитана Пуллингса, когда тот направлялся в малую каюту, где он жил, по необходимости уступая капитанское помещение коммодору.

– Ну что, Том, – спросил он. – значит, вы пережили это испытание? – Как капитан "Беллоны", он только что прочитал матросам одну из коротких проповедей Саута[139].

– Да, сэр, как вы сказали, каждый раз это дается немного легче, но иногда я жалею, что мы не просто шайка злобных язычников. Как бы я хотел сейчас просто выпить и поесть.

Наконец начавшийся обед оказался на редкость вкусным, и почти целый час, прежде чем офицеры "Беллоны" и их гости сели за стол, с суши дул горячий ветер – горячий, но поразительно сухой, так что их форма больше не липла к телу, а аппетит разыгрался на удивление сильно.

– Это начало сухого сезона, – сказал Хьюэлл, обращаясь к Стивену через стол. – Эти два ветра будут сменять друг друга неделю или две, а потом, осмелюсь сказать, наступит настоящий харматтан, палубу покроет коричневая пыль, и все будет трескаться, и это будет продолжаться до самого Благовещения.

Разговор зашел о сухом времени года, ведь оно гораздо лучше, чем сезон дождей, потом о том, как приятно утолять сильную жажду, и вскоре Стивен, повернувшись к своему соседу справа, лейтенанту морской пехоты с "Великолепного", сказал, что восхищается стойкостью солдат в любых условиях, когда они неподвижно стоят на посту под палящим солнцем или в лютый холод, а также маршируют, разворачиваясь и двигаясь в обратном направлении с такой идеальной регулярностью.

– Есть что-то удивительно привлекательное в этом самообладании, – или, можно сказать, почти полном самоотречении, – в этой строгой, ритмичной точности, в барабанном бое, топоте ног и звоне оружия. Имеет ли это какое-то отношение к войне или нет, я не могу сказать, но само зрелище меня восхищает.

– Совершенно с вами согласен, сэр, – сказал морской пехотинец. – И мне всегда казалось, что в этой муштре есть нечто гораздо большее, чем просто тренировка выдержки и повиновения командам. Я мало что знаю о пирровых танцах[140], но мне приятно думать, что они чем-то напоминали наши маневры, только с четко понимаемой, а не смутно осознаваемой священной функцией. Гвардейская пехота – прекрасный пример того, что я имею в виду, когда они маршируют со своими флагами.

– В танцах вряд ли можно отрицать религиозный элемент. В конце концов, Давид танцевал перед Ковчегом Завета, а в тех частях Испании, где сохранился мосарабский обряд[141], размеренный танец до сих пор является частью мессы.

Здесь Стивена пригласили выпить бокал вина с капитаном Пуллингсом, в то время как его сосед присоединился к оживленной дискуссии о сохранении дичи, шедшей на другом конце стола.

Трапеза продолжалась; первый лейтенант разрезал баранье седло, а затем ногу, с таким умением, которое сделало честь "Беллоне", и графины с кларетом уверенно огибали стол снова и снова. Однако вскоре даже тема охоты на фазанов и борьбы с браконьерами была исчерпана, и Стивен, обнаружив, что морской пехотинец освободился, сказал:

– Единственное, что я помню о пирровой пляске, – это то, что ее танцевали в доспехах.

– Я рад слышать это от вас, сэр, – с улыбкой сказал молодой человек, который был поразительно хорош собой. – потому что это подтверждает мою точку зрения, что мы делаем то же самое. Конечно, мы признаем упадок, произошедший со времен Гектора и Лисандра, и в должной мере сократили количество нашего снаряжения; но с соответствующими изменениями мы по-прежнему проводим учения, или танцуем, в доспехах.

– О, вот как? – воскликнул Стивен. – Я никогда этого не замечал.

– Ну, вот это, сэр, – сказал королевский морской пехотинец, похлопывая по своему нагрудному знаку, маленькому серебряному полумесяцу, висевшему спереди на его красном мундире. – это нагрудник. Немного меньше, чем панцирь, который носил Ахилл, но ведь и наши заслуги не столь велики.

Он весело рассмеялся, схватил стоявший поблизости графин и наполнил бокалы себе и Стивену. Он не успел выпить и половины, как Том Пуллингс поднял руку, и в мертвой тишине с мачты повторился крик, донесшийся ясно и внятно через открытые люки и орудийные порты:

– Эй, на палубе! Вижу землю! Земля слева по носу.

– Мистер Хардинг, прошу меня извинить: я должен сообщить коммодору. Господа, прошу, продолжайте обед. Если я не вернусь, благодарю вас за гостеприимство.

Он не вернулся, и, поскольку не было особого смысла отрываться от мяса, чтобы увидеть очень далекую землю, они продолжили есть. Горячий, почти иссушающий ветер дул все сильнее, и хотя некоторые офицеры просили подать глинтвейн или лимонад, другие утоляли растущую жажду кларетом, и пришлось принести еще с десяток бутылок.

В отсутствие капитана и с недавно назначенным первым лейтенантом, не обладавшим особым авторитетом, разговоры стали громче и гораздо свободнее. Доктору и морскому пехотинцу приходилось повышать голос, чтобы быть услышанными; их разговор все еще крутился вокруг таких тем, как официальные танцы прошлого века во Франции и строевая подготовка кавалерии и целых флотов, но Стивену было неприятно осознавать, что его сосед выпил уже слишком много и продолжает пить и что его внимание переключилось на разговор на конце стола, где сидел казначей и где несколько человек, перекрикивая друг друга, говорили о содомии.

– Вы можете говорить, что угодно, – сказал высокий, худой второй лейтенант "Темзы". – но они не настоящие мужчины. У них могут быть хорошие манеры, они могут читать книги и так далее, но в схватке на них нельзя положиться. Когда я служил мичманом на "Британии", у меня в орудийном расчете было двое, и, когда становилось совсем жарко, они прятались между бочонком с пресной водой и кабестаном.

Были высказаны другие взгляды, убеждения и впечатления, некоторые терпимые, даже доброжелательные, но большинство более или менее яростно выступало против содомитов.

– В такой атмосфере, я думаю, вряд ли стоило бы упоминать Патрокла или священный отряд из Фив[142], – пробормотал Стивен, но морской пехотинец был слишком поглощен общим гвалтом, чтобы обратить на это внимание; он наполнил еще один бокал и выпил его, не отрывая взгляда от группы рядом с казначеем.

– Говорите, что хотите, – сказал высокий худой лейтенант. – но даже если бы у меня были такие же вкусы, я бы очень не хотел идти в бой на борту корабля, которым командует один из них, каким бы великолепным он ни был.

– Если это намек на мой корабль, сэр, – воскликнул побледневший морской пехотинец, отодвигая свой стул и вставая. – я должен попросить вас немедленно взять свои слова обратно. Боевые качества "Великолепного" не подлежат сомнению.

– Я не знал, что вы с "Великолепного", – сказал лейтенант.

– Я вижу, что есть и другие, кто избегает схватки, – бросил морской пехотинец, и все бросились разнимать двух офицеров, наступил общий шум и крайнее беспокойство. В конце концов, обоих посадили в соответствующие шлюпки, причем в лодке "Великолепного" гребли, как назло, несколько самых миловидных матросов.

Земля уже была отчетливо видна, горячий ветер был таким сильным и попутным, какой только можно было пожелать, а "Беллона", "Великолепный" и "Темза" приближались к тому месту, где они должны были отрезать путь любому судну, пытающемуся сбежать с острова Филиппа. Но с бригов прибрежного отряда на флагман уже передавались сигналы через "Лавр": никого не было видно, гавань была пуста, суда работорговцев должны были появиться только через три дня, их задержали в Таконди, и хотя в барракунах – огромных загонах для рабов, – держали много негров, их увели, когда завидели корабли эскадры.

Джек Обри изменил курс, и благодаря приливу и вечернему бризу три его корабля вошли прямо в гавань, с помощью Квадратного Джона, который хорошо знал все входы и якорные стоянки. Сигнал для вызова всех капитанов на борт "Беллоны" подняли еще до того, как она бросила якорь, и шлюпки подошли к ней в коротких тропических сумерках.

После того, как Джек посовещался с ними, он сказал Стивену:

– Я намерен снова выйти в море и скрыться из виду, отправив бриги и шхуны на восток вдоль побережья к лагуне Муни, чтобы остановить любые лодки или каноэ, которые могут передать предупреждение, а потом захватить их все, как только они окажутся в гавани. Согласно прогнозам Хьюэлла и Квадратного Джона, – он отличный моряк, этот кру, – а также показаниям барометра, есть очень хорошие шансы, что мы их поймаем, трех голландцев и датчанина, направляющихся в Гавану. Так что, если вы хотите сойти на берег сегодня вечером вместе со своим проводником, вы могли бы провести пару дней, изучая местную природу вдоль вашей реки; там есть небольшая деревушка кру, где вы могли бы переночевать. Но вам нужно быть здесь, на берегу, и быть готовым отчалить, не теряя ни минуты, во время самой высокой точки прилива в среду.

– А в какое время это будет? – спросил Стивен, скрывая свой восторг.

– Ну, конечно же, в семь вечера, – сказал Джек довольно нетерпеливо: он до сих пор находил неспособность Стивена понимать циклы луны и приливов едва ли правдоподобной для человека его способностей. Он помолчал, что-то обдумывая, а затем совершенно другим тоном продолжил: – И все же, Стивен, я не могу не вспомнить, что вы говорили о запрете увольнений на берег во Фритауне после захода солнца из-за миазмов и вредных испарений, и я прошу вас быть предельно осторожным: оставаться дома и выходить только тогда, когда на улице светит солнце.

– Спасибо вам за заботу, мой дорогой друг, – сказал Стивен. – но не позволяйте климату огорчать ваше великодушное сердце. Рядом с Фритауном находится распространяющее лихорадку болото; там даже лошади долго не живут. Но я буду идти вдоль широкой бурной реки с водопадами, а в проточной воде не следует бояться миазмов. Опасность таится лишь в застойных водоемах. Теперь мне нужно собрать сумки для образцов и листы бумаги, выбрать подходящую одежду, – есть ли там пиявки? – проконсультироваться с добрым Джоном и спланировать наш маршрут. Через два дня, если не задерживаться, мы могли бы дойти до той его равнины с баобабами и чудовищными летучими мышами и добраться до страны потто и панголина Темминка[143]!

----------

Только через несколько дней после того, как они покинули остров Филиппа, Стивен смог провести спокойный вечер в своей каюте, чтобы разобрать сделанные в спешке заметки и некоторые ботанические образцы и начать писать подробный отчет о своем путешествии вверх по реке Синон. Он, конечно, рассказал Джеку о карликовом гиппопотаме, красной лесной свинье, свирепом слоне, который загнал его на баобаб, мартышках, шимпанзе (спокойных, любопытных, хотя и робких), орхидее выше человеческого роста с розовыми цветами, питоне кру, к которому Квадратный Джон обратился нараспев и который, повернув голову, наблюдал, как они смиренно проходят мимо, семи видах птиц-носорогов, двух панголинах, большом разнообразии жуков и скорпионе двадцать сантиметров длиной, а также нектарницах и ткачиках.

– А как же ваш потто? – спросил Джек. – Надеюсь, вы его увидели?

– Конечно, я его видел, – сказал Стивен. – Он сидел на длинной голой ветке, освещенный луной, и смотрел вниз своими большими круглыми глазами. Осмелюсь сказать, что пока я наблюдал за ним, он продвинулся сантиметров на тридцать или даже больше.

– Вы его подстрелили?

– Нет. Я все же не такой натуралист. Вы бы тоже этого не сделали. Но я подстрелил стервятника-рыболова, которого я считаю очень ценным, и если, как я надеюсь, окажется, что этот вид не описан, я назову его в честь корабля.

Те первые дни на острове и на противоположном берегу были полны забот. Среди тех, кто совершил набег на Шербро, уже было несколько случаев малярийной лихорадки, и хотя захваченные работорговцы – они уверенно, без малейших предосторожностей вошли в гавань, – были загружены только наполовину, многие негры находились на борту еще со Старого Калабара, и некоторые из них были в тяжелом состоянии. Однако теперь одно датское и два голландских судна были отправлены с призовыми командами во Фритаун, и двухдечные корабли, вместе с "Авророй" и медленной, плохо маневрирующей "Темзой", под покровом ночи снялись с якоря и ушли в открытое море, далеко за горизонт, где они не были видны даже с самого высокого дерева, чтобы направиться на восток, к Бенинскому заливу, тем самым выполняя план коммодора. Утром те, кто находился на шканцах "Беллоны", могли разглядеть скромные брамсели "Лавра" на траверзе левого борта, а "Лавр" держал связь с бригами у побережья; все были на своих местах, корабль вернулся к обычной повседневной жизни, и Стивен смог привести хоть в какой-то порядок образцы, препарировать собранных птиц и наклеить на все находки ярлыки, пока их огромное количество (это была на редкость удачная экспедиция) не перегрузило его память. Со всем этим ему очень помогли знания Квадратного Джона; но теперь, после обеда, он сел в одиночестве, чтобы все записать. Обычно, как только он приходил в нужное настроение и приводил все факты в порядок, он писал довольно быстро; но сейчас, хотя образы этой благословенной реки, чистого берега между водой и лесом и стервятника-рыболова над головой стояли у него перед глазами, как живые, имена, время суток и последовательность событий казались гораздо менее ясными, и они не сразу поддавались тем усилиям ума, которые он сейчас был в состоянии приложить. Его охватили вялость, мышечная и головная боль, отупение.

За обедом он выпил пару бокалов вина, а после – чашку кофе, и, предположив, что одной чашки было недостаточно, чтобы сохранить бодрость после обеда, отправился в капитанскую каюту, где Джек Обри писал за своим столом, поставив рядом кофейник.

После еще двух чашек ему удалось вымучить пару абзацев, но это было совсем не похоже на тот счастливый спонтанный поток слов, который возникал у него в голове накануне. Скромных размеров шарик листьев коки (он экономил свои запасы) не помог его прозе обрести легкость, но через некоторое время побудил его подойти к зеркалу и высунуть язык. Увы, как он и подозревал, он был ярко-красным, как и губы, а глаза, хотя и блестели, казались запавшими. Он пощупал свой пульс: сильный и учащенный. Он измерил температуру: около тридцати восьми, почти как и в окружающем воздухе. Он немного подумал, а затем спустился вниз, где нашел мистера Смита, который в аптечном уголке делал пилюли.

– Мистер Смит, – сказал он. – я не сомневаюсь, что в Бриджтауне вы видели много случаев желтой лихорадки.

– О, да, сэр, – ответил Смит. – От нее у нас больше всего потерь было. Молодые офицеры на нее надеялись, чтобы получить повышение. Ее называли "черной рвотой", а иногда и "желтым Джеком".

– Могли бы вы сказать, что для этого заболевания было характерно лицо лихорадочного больного?

– Да, сэр, в большей степени, чем с любой другой болезнью.

– Тогда будьте так добры, когда покончите с этой порцией пилюль, пойдемте со мной туда, где хорошее освещение.

Нигде освещение не было бы лучше, чем у открытого орудийного порта, у которого они стояли, и ни один молодой врач не смог бы быть убедительнее мистера Смита. После того как он тщательно осмотрел Стивена с самым пристальным вниманием, он, что было вполне естественно, позволил себе другие вольности врача: приподнял ему веки, попросил открыть рот, пощупал пульс на сонной артерии и задал соответствующие вопросы. Наконец, с очень серьезным видом он сказал:

– Даже учитывая мою склонность к ошибкам и относительную неопытность, сэр, я должен сказать, что, за одним исключением, у вас есть все признаки пациента на первой стадии желтой лихорадки; молю Бога, чтобы я ошибался.

– Благодарю вас за откровенность, мистер Смит. А какое это исключение?

– Очевидное чувство тревоги и заметно ощущаемое стеснение в прекордиальной области, которые присутствовали во всех случаях, с которыми я сталкивался, и которые на Барбадосе считаются наиболее значимыми симптомами.

"Возможно, вы никогда не осматривали пациентов, употреблявших коку, это целебное растение", сказал про себя Стивен, а вслух произнес:

– Несмотря на это, мистер Смит, мы будем рассматривать мое недомогание как случай начинающейся желтой лихорадки, и я начну принимать соответствующие препараты. У нас еще остался цейлонский корень?

– Сомневаюсь, сэр.

– Тогда хорошо подойдет корень девичьего винограда. Я также приму большое количество хинина. И если болезнь проявится, мистер Смит, я официально заявляю, что в этом случае не должно быть ни кровопускания, ни каких-либо клизм: я не страдаю полнокровием. Из питья как можно больше теплой воды с небольшим количеством кофе – настолько много, насколько это возможно без сильного дискомфорта. И обтирание, просто обтирание губкой, без глупых обливаний, было бы полезно в разгаре стадии лихорадки. Вы обещаете следовать моим указаниям, Уильям Смит?

– Да, сэр, – Он собирался что-то добавить, но передумал.

– В остальном все, чего я желаю, – это полумрак и тишина, насколько это возможно на военном корабле в море, и мой мешочек с листьями коки под рукой. Несмотря на мнение уважаемого доктора Линда и некоторых других, я не верю, что желтая лихорадка заразна. Но чтобы не нервировать своих товарищей по кораблю, я пока поживу в своей каюте на нижней палубе. Там относительный порядок, но я был бы вам признателен, если бы ее немного подмели, – не протерли и не вытерли досуха, а именно подмели, потому что огромный блестящий коричневый западноафриканский таракан, хотя и интересен как отдельная особь, в больших количествах становится утомительным; и я боюсь, что они уже размножаются.

– Будет сделано, сэр. Я вернусь, как только каюту уберут и проветрят.

Оставшись один, Стивен медленно прошел в пустую кают-компанию и уселся там у баллера руля, глядя за корму; хотя на этой палубе и не было балкона, на ней был великолепный ряд окон, выходящих прямо на белую, бурлящую кильватерную струю "Беллоны", вид которой был завораживающим, и на какое-то время его разум погрузился в знакомую мечтательную задумчивость, прежде чем вернуться к четким последовательным мыслям.

Желтая лихорадка действительно часто убивала; трудно было назвать сколько-нибудь убедительную цифру, хотя он слышал достоверные сообщения о восьмидесяти случаях летального исхода из ста. Что касается материальной стороны вопроса, то, по словам мистера Лоуренса, перед отъездом из Англии он составил "железное завещание", поручив нескольким очень надежным джентльменам в качестве попечителей заботиться о Диане, Бригите, Клариссе и других, а что касается менее осязаемой стороны дела, то его опыт врача подсказывал ему, что при прочих равных условиях те пациенты, которые сдавались либо от ужаса, либо от боли, либо из-за упадка духа и отсутствия интереса к жизни, не выживали, в то время как те, у кого было острое желание жить, не теряя и часа, – те, у кого очаровательная дочь, солидное состояние и коллекция почти наверняка неизвестных семенных растений...

– Что такое? – воскликнул он.

– Коммодор передает свои наилучшие пожелания, сэр, – сказал рыжеволосый юнга, у которого еще не выпали все молочные зубы. – и был бы рад увидеть доктора в удобное для него время.

– Мое почтение коммодору, – машинально ответил Стивен. – и сообщите, что я тотчас же к нему приду.

Он посидел несколько минут, затем встал, отряхнулся, поправил парик и шейный платок и медленно поднялся по трапу на шканцы и далее на корму, чувствуя странную слабость в коленях.

– А, вот и вы, Стивен, – воскликнул Джек, в то время как Том Пуллингс вскочил и придвинул ему стул. – Как хорошо, что вы пришли так быстро. Мы с Томом хотели, чтобы вы ознакомились с этим отчетом о действиях эскадры с момента прибытия. Может быть, вы нам подскажете пару изящных выражений. У мистера Адамса отличный почерк, но в вопросах стиля он ничем не лучше нас.

– Это только грубый черновик, доктор, – добавил Том.

Стивен некоторое время читал.

– Что вы имеете в виду под "надлежащим образом"? – спросил он. – "...проследовали надлежащим образом".

– То есть мы поплыли так быстро, как только могли, – сказал один.

– Ну, знаете, так, как и следует плыть, выполняя задание, – дополнил другой. – С наивозможнейшей быстротой.

– Ну, если вам не нравится "так быстро, как только могли"... – начал Стивен.

– Нет, – сказал Том. – "Так быстро, как только могли" слишком просто.

– Тогда напишите "с чрезвычайной стремительностью", – сказал Стивен.

– Стремительность. Да, вот это подходящее слово, – сказал Том, улыбаясь. – А как оно пишется, сэр? – Ответа не последовало. – Как оно пи... вы себя плохо чувствуете, сэр?

Пораженные, они оба с большим беспокойством посмотрели на него, а он сидел молча, тяжело дыша. Джек дернул за шнур звонка и, обращаясь к появившемуся Гримблу, сказал:

– Позвать помощника хирурга. Пусть Киллик подготовит койку, ночную рубашку, ночной горшок.

Оба ассистента хирурга прибыли в течение минуты, а через несколько секунд после них и Киллик, и в последовавшей за этим борьбе Стивен, ослабевший телом и волей, был побежден общей доброжелательной настойчивостью.

– К дьяволу эту инфекцию, – сказал коммодор. – Когда я был юнгой, я переболел "желтым Джеком" на Ямайке, мне он не страшен. К тому же, это вообще не заразно.

– Доктор, вы ужасно бледны, – сказал Том Пуллингс. – Свежий воздух – вот, что вам нужно, а не вонь трюма на нижней палубе.

Стивен был не в силах протестовать, и после некоторой суматохи и тщательно сдерживаемого шума он обнаружил, что лежит в своей знакомой койке, под затененным потолочным окном, выходящим на ют, а под рукой у него кувшин с чуть теплой водой, подкрашенной кофе, и листья коки. Его лихорадило все сильнее, пульс был стабильным, но высоким, дыхание учащенным; лицо овевало приятное дуновение морского воздуха; он собирался с силами для предстоящего испытания.

Первая стадия: в первый день болезни, самый легкий, больной много дремлет, хотя, несмотря на умеренно повышенную температуру тела, ощущение озноба возвращается. В это время язык влажный, шершавый. Кожа влажная, с частым обильным потоотделением.

– Прошу вас, мистер Смит, расскажите мне кратко о трех стадиях этого заболевания и их отдельных проявлениях. И было бы неплохо, если бы мистер Маколей тоже послушал и понаблюдал за симптомами, пока вы их называете, – сказал Стивен.

– Что ж, сэр, это второй день первой стадии, и мы можем ожидать, что жар спадет, а беспокойство и нервозность возрастут. Мы обнаружим, что моча нездоровая, мутная, возможно, с примесью крови – в любом случае, темная. И хотя наблюдавшиеся вчера мышечные боли и обильное потоотделение уменьшаются, пациент впадает во все большее уныние.

– Это очень полезно, очень ценно, что пациент может об этом узнать. Ибо, джентльмены, вы должны принять во внимание, что если он знает, что его мучения носят, как бы это сказать, механический характер, то есть они всего лишь часть болезни, общая для всех страдающих от нее, а не результат работы его собственного разума, и тем более не следствие приступа меланхолии или даже чувства вины, он гораздо лучше вооружен для борьбы с недугом.

– Да, сэр, – ответил Смит. – Пожалуйста, покажите язык. Я так и думал. Это второй день, и середина языка коричневая. Хотите, я подержу для вас зеркальце, сэр?

– Если это вас не затруднит.

– Завтра шершавость и нездоровый цвет исчезнут. Но я с сожалением вынужден сообщить, что завтра, на третий день первой стадии, у вас будет сильная рвота и слабость.

– Я уже ощущаю значительную слабость. Прошу вас, поднесите бокал к моим губам: я едва могу его поднять, не говоря уже о том, чтобы держать ровно...

Группа матросов, занятых натяжкой вант на фор-стеньге, ослабших из-за наступления сухого сезона, заметили, как их мичман ухватился за бакштаг и соскользнул на палубу, – вероятно, чтобы отправиться в гальюн. Они почувствовали себя свободнее, и один из недалеких матросов, снова возвращаясь к судовым сплетням, сказал:

– Итак, доктор не разрешил нам сойти на берег, опасаясь лихорадки, и у него самого теперь "желтый Джек", о-ха-ха-ха! Нас не отпускал, а теперь сам заболел: Бог его покарал.

– Смотри, как бы Баррет Бонден тебя не услышал, – сказал другой моряк. – а то он с тобой сделает то же, что и с Диком Роу, который теперь только половиной лица улыбается. А от второй немного осталось.

Вторая стадия: пульс становится реже и слабее, но температуры нет, более того, она даже ниже обычной. Крайнее беспокойство и желтый оттенок на коже и белках глаз. Черная рвота. Еще большее беспокойство, оцепенение, бред. Эта стадия продолжается неопределенное количество дней, прежде чем либо полностью прекратиться, либо перейти в третью.

Даже в этом оцепенении и бреду – довольно умеренном, по-видимому, смягченном листьями коки и более похожем на полусон, чем на горячечный бред, – Стивен постоянно ощущал успокаивающее присутствие Джека: тот тихо двигался по каюте, время от времени что-то говоря вполголоса, давал ему попить, поддерживал, пока его тошнило. В один из многочисленных моментов ясного сознания он услышал, как какой-то матрос на юте сказал:

– Не дыши рядом с потолочным окном, приятель: судовой хирург лежит прямо под ним, и воздух, который от него исходит, смертелен. Есть такое дерево на Яве, под которым если уснуть, то уже не проснешься. А это примерно то же самое.

– Киллик говорит, что это не заразно.

– Если это не заразно, то почему этот ублюдок приносит туда еду бегом, задерживая дыхание с куском угля во рту, потом бросается намазывать лицо уксусом и настойкой Грегори, а сам весь бледный и дрожит? Ага, не заразно, будь я проклят. Я видел, как они дохли в Кингстоне целыми палатами, пока даже сухопутным крабам не надоело их жрать.

Третья стадия: пульс становится чрезвычайно слабым и неравномерным; жар в прекордиальной области значительно усиливается, дыхание становится затрудненным, с частыми судорожными вздохами; пациент становится еще более тревожным и крайне беспокойным; пот течет по лицу, шее и груди; становится трудно глотать, появляются судороги, пациент постоянно теребит простыню. Кома может длиться восемь, десять или двенадцать часов, а потом наступает смерть.

А потом, на другой день – но сколько их прошло на самом деле? – он услышал голоса, громкие и ясные:

– Санитар помогал им обтирать его губкой; говорит, что никогда не видел такого желтого тела: все как у морской свинки, с фиолетовыми пятнами. Лекари сказали, что, если ему не станет лучше за пару дней, его спустят за борт в воскресенье, когда будет церковная служба.

Воскресенье прошло без похорон, а во вторник Смит и Маколей пришли и сказали ему:

– Сэр, теперь мы убеждены, что вы избежали третьей стадии. Щупать ваш пульс теперь – одно удовольствие, он все еще слабый, но ровный и четкий; вашими экскрементами мы тоже довольны. Внутренняя потеря крови с пятницы незначительна, и к вам уже возвращаются силы: вы почти можете поднять наполовину наполненный бокал, а ваш голос доносится до кормовой галереи. Пройдет еще много, очень много времени, прежде чем вы снова сможете бродить по лесу, но, несмотря на это, мы чувствуем, что теперь можем по-настоящему поздравить вас с выздоровлением.

– Поздравляю, сэр, очень рад, что вы поправились, – сказал Маколей, и оба осторожно пожали ему руку.

Прошло очень много времени, прежде чем Стивен смог бродить хотя бы по спальной каюте, но как только он научился ходить самостоятельно, да еще по качающейся палубе, на чужих, онемевших ногах, к нему быстро вернулись силы и появился замечательный аппетит. Но задолго до того, как он смог без посторонней помощи добраться до гальюна, ему стало противно от состояния собственной беспомощности.

– У болезни бесчисленное множество недостатков, многие из которых вам слишком хорошо известны, мой дорогой друг, – сказал он, когда они с Джеком сидели вдвоем в капитанской каюте. – и среди них, в некотором смысле, самым отвратительным является абсолютный эгоизм страдальца. Очевидно, что тело, делающее все возможное, чтобы выжить, естественным образом замыкается в себе; но разум, обитающий в этом теле, склонен наслаждаться поблажками со стороны окружающих, продолжая вести себя так же еще долго после того, как необходимость в этом отпадет. К моему горькому стыду, я почти ничего не знаю об успехе нашей экспедиции и даже о нашем местонахождении. Время от времени вы вскользь рассказывали мне о различных захватах судов, опасных ситуациях, штормах, об этом страшном харматтане, но я слишком мало слышал, чтобы составить связную историю. Будьте добры, передайте еще кусочек ананаса.

– Ну, мистер Смит сказал, чтобы вас не беспокоили, а главное, чтобы вы не волновались; и в целом, когда случалось что-то по-настоящему интересное, вроде того, как "Аврора" и Лавр" столкнулись с большой гаванской шхуной, вы всегда крепко спали.

– Господи, действительно, как я спал: это блаженное погружение в радужное забвение и выход из него, нет ничего более целебного. Но не могли бы вы рассказать мне, как продвигается эта часть нашей миссии, на каком мы сейчас этапе и оправдались ли ваши ожидания?

– Что касается этапа, то мы почти завершили плавание вдоль всего побережья. Мы зашли так далеко на восток, как я и планировал, – возможно, даже дальше, чем следовало, вплоть до самого Бенинского залива. Сейчас мы находимся недалеко от Невольничьего берега, и завтра или послезавтра, я надеюсь, бриги, действующие у побережья, подойдут к Уайде, где большой невольничий рынок. Как только мы разберемся с этим, я передам командование прибрежными судами Хенслоу, старшему по званию из командующих бригами, и отправлюсь к Сент-Томасу, чтобы поймать юго-восточные пассаты.

– Я помню, потом прощай, Фритаун, мы идем на север!

– Верно. Что касается наших успехов, то полагаю, что вряд ли кто-нибудь ожидал большего или даже таких результатов, каких мы достигли. Мы захватили восемнадцать работорговых судов и отправили их с призовыми командами: все или почти все будут конфискованы, особенно если учесть, что большинство из них были застигнуты врасплох, поскольку мы опередили новости о своем присутствии, и открыли по нам огонь, тем самым став пиратами.

– Великолепно, клянусь честью! Это составит не меньше пяти тысяч освобожденных чернокожих. Я и подумать не мог, что вы добьетесь таких успехов.

– Шесть тысяч сто двадцать человек, считая женщин; но было несколько португальских судов, которые нам пришлось отпустить, поскольку у них особый статус, если они грузятся в португальском поселении; и насчет нескольких есть сомнения, потому что любой командир, который захватывает судно, не нарушающее закон, несет ответственность за причиненный ущерб, а он огромен. Но даже и без них все прошло просто замечательно. На борту судов прибрежной флотилии было несколько прекрасных, энергичных офицеров. Одним из них был, конечно же, Хьюэлл; он прибудет завтра за распоряжениями по поводу Уайды, и, если вы почувствуете себя достаточно хорошо, я попрошу его прийти и зачитать вам журнал, рассказав о каждой стычке по очереди. Он был в самой гуще событий, а я сам почти ничего не видел, кроме того, как захватили шхуну из Гаваны.

– Мне бы это доставило огромное удовольствие. И все же, брат мой, несмотря на этот поразительный успех, вы выглядите печальным, измученным и встревоженным. Я не хочу навязывать вам ни малейшей откровенности, и если мои слова будут такими нескромными, как я подозреваю, я не стану возмущаться, если вы уклонитесь от этого разговора. Но ваша скрипка, которая поддерживала меня все эти недели, доносясь с кормового балкона, играет пианино-пианиссимо и всегда в ре-миноре. На бедном корабле что, какая-то течь, которую нельзя заделать? Ждет ли нас крушение?

Джек долго смотрел на него задумчивым взглядом, а потом сказал:

– Печальным – да, ведь мне никогда не нравилось руководить с расстояния, и смерть многих из тех молодых людей, которых я посылал в бой, глубоко огорчила меня. Измученным и встревоженным – да, потому что у меня есть две причины, две очень веские причины быть одновременно измученным и встревоженным. Первая заключается в том, что ветры, которые так долго были благоприятными, теперь стали очень нестабильными, и я очень боюсь, – как и Хьюэлл, – что это может продолжаться в том же духе еще несколько месяцев, что может помешать нам добраться до Сент-Томаса вовремя. А вторая причина в том, что, если мне удастся привести свою эскадру на место встречи вовремя, чтобы перехватить французов, я не уверен, как поведут себя все мои корабли. Мне горько говорить это, Стивен, хотя на корабле секретов нет, и я не думаю, что многое из этого станет для вас новостью. Дело в том, что два из них, на которых находится сорок процентов от числа всех наших орудий и около пятидесяти процентов от общей массы бортового залпа, управляются очень плохо. В результате всех наших учений они могут довольно хорошо стрелять и достаточно быстро спускать на воду шлюпки, но в целом эти корабли оставляют желать лучшего. Ни один из них никак нельзя назвать счастливым кораблем; и обоими командуют люди, которые совершенно не годятся для этой роли. Один из них – содомит, или, по крайней мере, все так думают, и он совершенно не ладит со своими офицерами, а дисциплина среди матросов совсем никуда; другой – кровавый тиран, который почем зря порет матросов, и никакой не моряк. Если бы я постоянно не одергивал его, у него на борту давно бы произошел мятеж, и самый кровавый, – Джек помолчал, рассеянно отрезал еще один ломтик ананаса и передал его Стивену. Стивен, кивнув, взял его, но ничего не сказал. Джек очень редко говорил таким образом, и этот монолог нельзя было прерывать. – Я терпеть не могу использовать обычное грубое слово в адрес Даффа, он отличный моряк, и он мне нравится, а на то, содомит он или нет, мне наплевать. Но я пытался донести до него, что на борту военного корабля надо себя сдерживать. Девка на борту – это плохо, а полдюжины девок превратят его в настоящий бедлам. Но если мужчина – мужеложец, которого ничто не сдерживает, то вся команда корабля становится для него добычей. Это неприемлемо. Я пытался заставить его это понять, но я не очень красноречив и, осмелюсь сказать, выражался неумело, чертовски пытаясь быть тактичным, потому что его беспокоило только то, что его храбрость, его мужество, его достойное поведение как морского офицера, так сказать, могут быть поставлены под сомнение. Пока он готов атаковать врага, каковы бы ни были шансы, остальное его не волнует. Все это очень сложно. Его офицеры хотят арестовать его и предать военному суду, так он их разозлил своими любимчиками. Говорят, что у них есть свидетели, доказательства, с которыми его точно осудят. А если его признают виновным, то повесят, ведь это единственный приговор. Ситуация крайне неприятная и опасная. Все это очень плохо для флота, вообще для всех. Я сделал все, что мог, сменив его офицеров, – из-за лихорадки и потерь было произведено несколько повышений, – но его корабль все еще... – Он покачал головой. – А что касается Пурпурного Императора, который, кстати, совсем не разговаривает с Даффом и едва ли со мной, то он ухитрился собрать группу офицеров, очень похожих на него самого: среди них нет ни одного стоящего моряка, и даже штурману нужны обе вахты, чтобы сделать поворот оверштаг надлежащим образом. Это обычная вест-индская дисциплина: целый день драить и полировать, пороть матроса, который последним с реи слезет, и при всем этом форма с иголочки, грубое незнание своей профессии и презрение к настоящим боевым капитанам. Я никогда не видел, чтобы на одном корабле, принадлежащем Его Величеству, собралось столько некомпетентных офицеров.

Джек молчал так долго, что Стивен отважился сказать:

– Возможно, в долгом плавании на север, при постоянных учениях и в холодных морях эти два больных корабля немного поправятся.

– Я очень на это надеюсь, – сказал Джек. – Но чтобы довести их до уровня, близкого к стандартам Нельсона, потребуется необычайно долгий путь, чтобы все матросы буквально стали другими людьми. А с таким человеком, как Пурпурный Император, это невозможно: в нем уже не осталось ничего человеческого, только набор напыщенных манер. Хотя тяжелая работа – а мы здесь, на кораблях вдали от берега, постоянно бездельничаем, – и холодное море способны творить чудеса. Стивен, если бы вас обложить подушками, как думаете, смогли бы вы удержать виолончель? Море спокойное. Если вас еще и веревкой привязать, вы будете довольно устойчивы к качке.

Когда Хьюэлл поднялся на борт с куттера "Сестос", он застал коммодора и капитана на шканцах, и они выглядели довольными; и когда после обычного вступления он спросил, как поживает доктор, коммодор кивнул головой в сторону кормы, и Хьюэлл, внимательно прислушавшись, различил глубокий, мелодичный, хотя и несколько неуверенный голос виолончели.

– Не родился еще тот "желтый Джек", который бы смог покончить с нашим доктором, – сказал коммодор. – Пойдемте со мной, и когда вы закончите свой доклад, я вас провожу. Ему не терпится узнать, как прошла вся наша кампания на побережье.

Они пошли на корму, и по дороге Хьюэлл сказал:

– Мой доклад очень краток, сэр. В Уайде пусто. Новости, наконец, нас опередили, и на рейде не осталось ни одного судна, к которому мы могли бы безопасно притронуться.

– Я искренне этому рад, – сказал Джек и прошел в капитанскую каюту, где Стивен сидел, привязанный к стулу с подлокотниками и похожий на огромного ребенка. – Доктор, – воскликнул Джек. – я привел к вам мистера Хьюэлла, который сообщил мне, что в Уайде пусто. Я так рад этому, потому что мы больше не можем выделять офицеров и матросов для призовых команд, – у нас и так большой некомплект личного состава, пока они там пьянствуют во Фритауне. Более того, это позволит нам сразу же покинуть это адское побережье, направляясь к Сент-Томасу и более пригодному для дыхания воздуху. Но поскольку ветер сейчас прямо противоположный и, вероятно, будет дуть до захода солнца, я зайду в гавань, попрощаюсь с бригами и шхунами, а затем задам этим негодяям в городе и в барракунах такой салют, который вселит в них страх Божий. Мистер Хьюэлл, я пришлю вам черновики журнала, чтобы вы могли рассказать доктору о каждой операции по очереди.

На палубе над головой послышались приказы и топот ног, когда готовили флажный сигнал; руль уже положили на борт, и корабль все поворачивал и поворачивал, и качка постепенно менялась с бортовой на килевую по мере того, как он направлялся к суше.

– Только гляньте на этих чертовых неумех! – воскликнул Хьюэлл, указывая на "Темзу" в двух кабельтовых за кормой в кильватере "Беллоны". Стивен мог различить, как там трепетали какие-то паруса и корабль отклонялся от невидимой линии, обозначенной флагманом, но со всем его морским опытом он не смог бы сказать, в чем заключалось преступление, каким бы отвратительным оно ни было.

Принесли черновики, но, прежде чем прочесть их, Хьюэлл спросил о путешествии Квадратного Джона и Стивена вверх по реке Синон.

– Джон – самый лучший проводник, которого можно было пожелать, – ответил Стивен. – Я очень благодарен вам за рекомендацию; и хотя моя маленькая экспедиция была прискорбно короткой, я увидел много чудес и привез множество образцов.

– Я гадал, удалось ли вам встретить потто. Я помню, что вам особенно хотелось увидеть местного потто.

– Да, одного я видел, и это было великолепное зрелище. Но я не смог привезти его с собой.

– В таком случае, у меня есть один на борту "Сестоса", если он вам нужен. Но, боюсь, это калабарский потто, без хвоста. Их еще зовут авантибо. Самка. Когда я увидел ее на рынке, то сразу подумал о вас.

– О, ничто на свете не доставило бы мне большего удовольствия, – воскликнул Стивен. – Я бесконечно признателен вам, дорогой мистер Хьюэлл. Калабарский потто всего лишь в двух-трех часах плавания, а то и меньше, благодаря этому прекрасному, благоуханному бризу. Замечательно!

Рассказ о действиях прибрежной эскадры занял примерно час до обеда, который Хьюэлл съел вместе с коммодором, капитаном, первым лейтенантом и вымытым до блеска и потерявшим дар речи мичманом; они помогли Стивену подняться по трапу, чтобы вместе выпить кофе на юте; и к этому времени их взорам уже открылись обширные пространства Африки: лагуны, сверкающие у побережья, едва различимые, очень высокие пальмы и зеленые заросли, часто очень темные, простиравшиеся вглубь страны и вдали сливавшиеся с горизонтом и небом. Мичман, покраснев, едва слышно пролепетал слова благодарности и исчез; старшие офицеры последовали за ним, выпив не более чем по стакану бренди, и Хьюэлл сказал:

– Там, на дальнем берегу лагуны, примерно на полпути, находится Уайда. Хотите посмотреть в мою трубу?

– Если изволите. Так это и есть тот огромный невольничий рынок. Но я не вижу гавани или порта.

– Нет, сэр. В Уайде ничего подобного нет. Все это приходится доставлять на берег или привозить на борт через этот ужасный прибой, – смотрите, как разбиваются волны! – затем поднимать по пляжу и переправлять через лагуну. У племени мина, которое этим занимается, отличные лодки, но и то грузы тонут.

– Но это ведь довольно странное положение вещей для такого крупного торгового города?

– Да, сэр, но на всем этом побережье очень мало настоящих портов. И потом, Дагомея, то есть практически все, что мы видим, – это сухопутное королевство: их столица находится далеко в глубине континента. Они ничего не знают о море и не любят побережье, но это очень воинственная нация, постоянно совершающая набеги на соседей с целью захвата рабов, которых они обменивают на европейские товары. Поэтому они используют Уайду, которую более или менее контролируют, как ближайший порт, каким бы неудобным он ни был; а поскольку они ежегодно вывозят тысячи и тысячи негров, она превратилась в полноценный город с английским, французским и португальским кварталами, а также несколькими домами арабов и йоруба.

– Я вижу, что между домами очень много зелени.

– Апельсины, лаймы и лимоны там повсюду, сэр, и после долгого плавания это очень кстати. Я помню, как в первый раз, когда я здесь побывал, я выжал с десяток фруктов в миску и сразу же выпил. В те дни все было устроено не так хитро, и некоторые товары приходилось тащить на себе до самого Абомея, большого города короля, а в самую жаркую погоду – до Каны, его меньшей резиденции.

– Не думаю, что я когда-либо читал описание большого африканского города, – я имею в виду негритянский город, а не мавританский.

– А это зрелище очень любопытное, сэр. Абомей окружен стеной в десять километров длиной и высотой в семь метров, с шестью воротами. Там находится дом короля, огромное, гигантское здание, на удивление высокое, украшенное черепами: черепа на стенах, черепа на столбах, черепа повсюду, а еще челюсти. И, конечно же, там есть множество обычных домиков племени ю, – в тех краях все говорят на языке ю, – глиняных, с соломенными крышами, а также сооружения, которые можно назвать дворцами, рыночная площадь размером, возможно, в сорок или пятьдесят акров и огромные казармы.

– А как эти люди к вам относились?

– Дагомейцы – прекрасные, честные люди, вежливые, хотя и сдержанные; и все же у меня было впечатление, что они смотрят на меня свысока, что, конечно, так и было, поскольку они были намного выше, но я имею в виду из-за их гордости. И все же я не помню, чтобы кто-нибудь из них вел себя как-то недостойно; а поскольку я привез дюжину сундуков с отличными железными боевыми шлемами для его амазонок, король приказал выдать мне золотое украшение весом грамм в сто.

– Вы сказали "амазонок", мистер Хьюэлл?

– О, да, сэр. Дагомейские амазонки, – И, видя, что Стивен по-прежнему в недоумении, он продолжил: – Самую боеспособную часть королевской армии составляют молодые женщины, сэр, ужасно смелые и свирепые. Я никогда не видел больше тысячи человек одновременно, когда мимо маршировали какие-то их отряды, но меня уверяли, что их было гораздо больше. Это для них я привез железные шлемы.

– Они действительно воины? Не просто следуют за войсками?

– Они на самом деле воины, сэр, и, судя по всему, довольно грозные, бесстрашные и беспощадные. Они занимают почетное место в боевых порядках и идут в атаку первыми.

– Поразительно.

– Я тоже был поражен, сэр, когда несколько, как полагаю, их сержантов заставили меня зайти в их хижину и помочь им надеть боевые шлемы. Тогда я был моложе и не так уродлив, как сейчас, и они использовали меня в постыдных целях. Я до сих пор краснею при мысли об этом, – Он опустил голову, жалея, что завел об этом разговор. Стивен спросил:

– Эта потто, мистер Хьюэлл, за которую я вам бесконечно благодарен, она ведет такой же строго ночной образ жизни, как и ее кузен, обыкновенный потто?

– Не имею ни малейшего понятия, сэр. Там, на рынке, она свернулась клубочком под соломой на дне клетки из тонкой медной проволоки, и когда я спросил, что это, старуха сказала "потто". Конечно, нужно было немного поторговаться, и я договорился о скидке, эквивалентной четырем пенсам, за то, что у нее не было хвоста; но в конце концов она получила цену, которая заставила ее рассмеяться от удовольствия, и сказала, что в придачу я мог бы взять несколько книжек и картинок. Видите ли, она была экономкой у католического миссионера и продавала то, что он оставил. Уже все купили, кроме этих книг, бумаг и потто, которую представители всех племен в Уайде, даже хауса, считали каким-то чуждым тотемом, который мог оскорбить местных духов. Я отнес ее на борт "Сестоса" и перед тем, как лечь спать, заметил, что она смотрит на меня глазами, похожими на блюдца, но, похоже, это зрелище ей не понравилось, и она почти сразу же снова свернулась в соломе, хотя я и предложил ей кусочек банана. Это все, что я знаю, за исключением того, что на следующий день ее бы сварили, если бы не нашлось покупателя.

– Вы ведь не могли привезти ее с собой на этом изящном судне, любезный мистер Хьюэлл?

– О, нет. Движение, по-видимому, причиняет ей беспокойство, и нам пришлось идти против сильных волн, но я привез рисунки и книги.

Среди книг были "Описательная география" Помпония Мела[144], изношенный почти до дыр требник и толстая тетрадь, заполненная с одной стороны вариантами слов на различных африканских языках, а с другой – какими-то размышлениями и тем, что, по-видимому, было черновиками писем. Рисунки были выполнены кропотливо, но неумело, и изображали встревоженного бесхвостого потто в разных позах.

– Мне жаль вас разочаровывать, – сказал Хьюэлл. – но эскадра приближается со скоростью чуть больше восьми узлов, – вон там, по правому борту, вы можете увидеть наши бриги и шхуну, и через несколько минут я должен буду отбыть с приказами. Всем кораблям и судам приказано произвести королевский салют из двадцати одного орудия.

– А это еще в честь чего? Это же не день восстановления монархии или что-то в этом роде.

– Чтобы произвести впечатление на Уайду и короля Дагомеи, и это можно оправдать тем, что это день рождения члена королевской семьи – ну, почти. Мистер Адамс пролистал весь календарь и наткнулся на герцога Хабахтсталя, который родился сегодня: я полагаю, он близкий кузен короля. По крайней мере, достаточно близкий родственник королевской семьи для наших целей.

Это зловещее имя никогда полностью не покидало мыслей Стивена, но сегодня оно отступило дальше, чем обычно, и от его внезапного, совершенно неожиданного его упоминания ему стало как-то не по себе.

Хьюэлл отправился на рейд Уайды, оставив рисунки и остальное Стивену. Вскоре он взял блокнот и, открыв его с обратной стороны, сразу же наткнулся на уменьшенный рисунок потто и существа, очень похожего на него, которое он принял за Lemur tardigra du s[145], со следующим текстом, по-видимому, предназначенным для одного из членов Конгрегации Святого Духа[146]: "Ведет она себя по большей части кротко, за исключением холодного времени года, когда ее нрав, казалось, совершенно меняется; а Создатель, сделавший ее такой чувствительной к холоду, которому она, должно быть, часто подвергалась даже в своих родных лесах, наделил ее густым мехом, который мы редко видим у животных в этом тропическом климате; ко мне она всегда была благосклонна и отличала меня от других людей, ведь я не только постоянно кормил ее, но и купал два раза в неделю в воде, соответствующей сезону; но когда я беспокоил ее зимой, она обычно сердилась и, казалось, упрекала меня за то беспокойство, которое испытывала, хотя были приняты все возможные меры предосторожности, чтобы поддерживать ее в надлежащем тепле. Ей всегда нравилось, когда ее гладили по голове, и она часто позволяла мне потрогать ее чрезвычайно острые зубы; но характер у нее всегда был вспыльчивый, и когда ее беспокоили без причины, она выражала легкое негодование неясным бормотанием, похожим на писк белки.

С получаса после восхода солнца до получаса перед заходом солнца она спала без перерыва, свернувшись клубочком, как ежик, а как только просыпалась, начинала готовиться к трудам предстоящей ночи, вылизываясь и умываясь, как кошка, что благодаря гибкости ее шеи и конечностей можно было легко выполнить; затем она была готова к небольшому завтраку, после которого обычно еще немного дремала; но когда солнце совсем садилось, к ней возвращалась вся ее бодрость. Незадолго до рассвета, когда, вставая очень рано, я мог понаблюдать за ней, она, казалось, требовала моего внимания, и если я протягивал ей палец, она с большой нежностью облизывала или покусывала его, но с жадностью брала фрукты, когда я их предлагал, хотя она редко съедала много за утренней трапезой; когда наступление дня возвращало ей ночь, ее глаза теряли свой блеск и внимательность, и она готовилась вздремнуть часов десять-одиннадцать".

Неровный почерк миссионера было трудно разобрать, это была дрожащая рука очень больного или пожилого человека, и к тому времени, когда Стивен дочитал до конца страницы, "Беллона", ее эскадра и все суда прибрежной флотилии выстроились в линию и легли в дрейф при слабеющем бризе, совсем недалеко от огромной толпы, чернеющей на пляже. Он услышал обычные приказы, хриплые крики главного канонира Мирза и его помощника и понял, что сейчас будет дан салют. И все же ничто не могло подготовить его к тому оглушительному реву, который последовал за первым залпом "Беллоны". Люди на берегу были удивлены не меньше, а то и больше, и несколько тысяч пали ниц, прикрывая головы руками.

Шум был не таким сильным, а клубы дыма не такими плотными, как во Фритауне, но в целом атмосфера была более напряженной; и когда Стивен снова смог слышать свои мысли, он подумал, что Джек Обри, вероятно, прав и что работорговля в целом получила удар, который был в тысячу раз важнее, чем стоимость потраченного пороха (а ядра и вовсе сэкономили). Он не очень волновался за потто. Существа, живущие в зоне тропических гроз, где прямо над их головами раздаются оглушительные раскаты грома, могут вынести любой шум, который может создать Королевский военно-морской флот, – особенно те из них, кто весь день спит, уткнув голову в лапы.

По крайней мере, с этим конкретным зверем дело обстояло именно так. Когда Хьюэлл и Квадратный Джон подняли ее на борт и отнесли в маленькую каюту Мэтьюрина на нижней палубе, – он не доверял Джеку, который будет громко разговаривать и трепать ее за подбородок, чего нельзя было делать, пока она не привыкнет к жизни на борту, – он зажег огарок свечи и долго сидел с ней. Примерно на закате она вышла, выглядя, конечно, взволнованной, как любой потто в новой обстановке, но уверенно, без страха. Она не стала брать предложенный им банан, и тем более трогать его палец, но немного умылась, – очень красивое маленькое создание, – и незадолго до того, как доктор ушел, он увидел, как один из многочисленных местных тараканов забрался к ней в клетку. Ее огромные глаза загорелись необычным огнем, она замерла, пока он не оказался в пределах досягаемости, а затем схватила его обеими лапками. Однако для того, чтобы съесть добычу, что она сделала, судя по всему, с аппетитом, она использовала только одну, причем левую.

– Спокойной ночи, милая потто, – сказал он, закрывая за собой дверь.

Путь его лежал через каюту мичманов, где в данный момент находилось с десяток молодых людей, которые поглощали свой ужин, бросая друг в друга кусками сухарей и перекрикиваясь. При виде доктора они все вскочили, спросили, как у него дела, сказали, что очень рады видеть его в полном порядке, но ему не следует усердствовать, особенно ходить так быстро, в его-то возрасте, он должен быть осторожен, с этим благословенным попутным ветром бризом с побережья корабль качается на волнах, как лебедь Леды. Два помощника штурмана, Апекс и Тиндалл, настояли на том, чтобы, поддерживая за локти, провести Стивена по трапу на орудийную палубу, а оттуда на шканцы, где, как считалось, он был в безопасности и мог, с помощью первого лейтенанта, пройти на корму и дальше в каюту.

– Боже мой, Стивен, – воскликнул Джек. – я думал, вы уже спите. А я тут ходил на цыпочках и старался пить свой херес как можно тише.

– Я сидел со своей потто на нижней палубе, – сказал Стивен. – она ведь ведет ночной образ жизни. Какие дружелюбные молодые люди обитают в каюте мичманов!

– Разумеется. Сейчас они остепеняются, становятся гораздо менее несносными, и пара из них может даже стать моряками, лет через пятьдесят. Но какой подвиг вы совершили, поднявшись с нижней палубы в таком состоянии. Надеюсь, они вам помогли?

– Пожалуй, мы скорее поддерживали друг друга, – сказал Стивен. – Силы возвращаются ко мне на всех парусах. На всех парусах, – повторил он морское выражение с некоторым самодовольством.

Хотя он бесстыдно преувеличил свою собственную роль в успешном подъеме с нижней палубы, в отношении остального доктор говорил чистую правду. День за днем дул этот прекрасный благословенный ветер, унося корабли из проклятого залива под всеми парусами; на "Темзе" однажды даже поднимали трюмсели, после того как им три раза подали сигнал прибавить парусов, причем третье повторение было подчеркнуто выстрелом из пушки с наветренной стороны; и день ото дня Стивен становился бодрее и проворнее, а аппетит у него (как и у потто) становился все лучше.

Многие больные с прибрежной флотилии теперь находились на борту "Беллоны" и других кораблей эскадры, у большинства из них была лихорадка того или иного рода, – трехдневная малярия, включая ее двойные варианты, перемежающаяся и четырехдневная малярия, хотя было и три случая желтой лихорадки, – и очень скоро доктор Мэтьюрин уже совершал, по крайней мере, утренний обход, сопровождаемый Квадратным Джоном, который после этого помогал ему подняться на палубу, где он простаивал примерно полсклянки, наслаждаясь с Джеком, Томом и всеми присутствовавшими матросами тем отличным ходом, который набирала эскадра, когда ветер забирал то с правого борта, то с левого; хоть теперь бриз уже не дул прямо в корму, как в первый день, когда берег скрылся из виду, но он и не был встречным, так что они неуклонно приближались к экватору, по целой вахте следуя одним галсом.

– Такого не припомнят и ветераны плаваний в Гвинейском заливе, – сказал штурман, мистер Вудбайн. – и некоторые матросы говорят, что ваш потто принес кораблю удачу.

Офицер морской пехоты на шканцах добавил:

– Мой слуга Джо Эндрюс рассказывал, что многие матросы, которые долго ходили в африканских водах, говорят, что нет ничего лучше потто, чтобы принести удачу; и, в конце концов, даже в Библии есть какая-то земля потто, не так ли[147]?

– Это правда, – спросил Джек Стивена за ужином. – что Баркер и Оверли идут на поправку?

– Да, можно так сказать, – ответил Стивен, который просидел с этими пациентами несколько часов, сначала убеждая их соседей, что желтая лихорадка не заразна, – ведь они больше не разговаривали с беднягами, старались не дышать с ними одним воздухом и все время отворачивались, – а потом объясняя самим больным, что у них были отличные шансы поправиться, если только они соберут все свои силы и не будут отчаиваться. В данном случае ни к чьим бы словам не могло быть больше доверия, и хотя третий пациент, чья болезнь зашла уже очень далеко, умер почти сразу, Баркер и Оверли, скорее всего, должны были умереть другой смертью.

– Ага, – сказал Джек, кивая головой. – это был отличный ход – привезти вашего потто на борт.

– Да пропадите вы пропадом, Джек Обри, раз вы такой мерзкий язычник и отъявленный суевер, – воскликнул глубоко оскорбленный Стивен.

– О, прошу прощения, – покраснев, сказал Джек. – Я вовсе не это имел в виду. Совсем не то хотел сказать. Я имел в виду, что матросов это очень подбодрило. Я уверен, что ваши лекарства им очень помогли. Совершенно в этом не сомневаюсь.

Они шли все дальше, лавируя круто к ветру, который дул в основном с юго-запада, часто менялся, но никогда не затихал, – ни одного из этих зловещих штилей, обычных в заливе, с густыми, несущими лихорадку туманами, наплывающими от берега, – и к тому времени, когда они увидели Сент-Томас, увенчанную облаками вершину, возвышающуюся над горизонтом примерно в ста километрах на юго-юго-востоке и полрумба к востоку, Стивен набрал шесть килограмм, и его бриджи уже не спадали, если их не заколоть булавкой.

– Вот наше спасение! – воскликнул он, когда его разбудили от мирного сна, чтобы взглянуть на вершину, о которой шла речь.

– Что вы имеете в виду под спасением? – подозрительно спросил Джек. Его часто отвлекали или пытались отвлечь от маршрута плавания ради отдаленных островов, где, по слухам, обитал двоюродный брат птицы феникса, очень любопытный крапивник или примечательные места обитания партеногенетических ящериц (это было в Эгейском море), и он не собирался высаживать доктора Мэтьюрина на острове Сент-Томас для очередной продолжительной прогулки; к тому же, опытный глаз моряка уже мог различить вдали по правому борту особые облака, образованные долгожданными юго-восточными пассатами.

– Мой дорогой коммодор, как вы можете быть таким непонятливым? Разве не я говорил вам всю эту неделю и даже раньше, что у меня в аптеке вообще не осталось коры хинного дерева? Разве мои пациенты с лихорадкой не поглощали ее день и ночь? Разве я не раздавал ее направо и налево на другие корабли? Разве один болван, которого я не буду называть, не разбил целую бутыль? И разве Сент-Томас не является островом, где можно найти лучшую в мире кору высочайшего качества, которая гарантированно очистит весь лазарет от больных? И не только кору, но и полезнейшие овощи и фрукты, недостаток которых уже становится очевидным.

– Нам придется потерять целый день, – заметил Джек. – Хотя, должен признать, я слышал несколько невнятных жалоб по поводу коры – как ее количества, так и качества.

– Кора хинного дерева – единственное средство от лихорадки, – заявил Стивен. – Нам она нужна.

При обстоятельствах, которые он уже не мог точно вспомнить, – вероятно, во время пира в "Голове Кеппела" в Портсмуте, – Джек однажды сказал, что "хинин, конечно, лучше, чем стрихнин", и это остроумнейшее замечание было воспринято окружающими с бесконечным весельем и искренним восхищением. Он улыбнулся при этом воспоминании и, глядя на серьезное, искреннее выражение на лице своего друга, – речь явно не шла ни о каких партеногенетических ящерицах, – сказал:

– Хорошо. Но только на самое короткое время, достаточное, чтобы купить дюжину бутылок коры, и сразу назад. И как бы я хотел, чтобы так оно и было, – добавил он про себя.

Конечно, все случилось не совсем так; другого и не следовало ожидать ни в одном британском порту. Во-первых, нужно было решить вопрос с салютом: ни один из кораблей Его величества не мог отдать честь иностранному форту, губернатору или местному сановнику, не убедившись предварительно, что им будет дан ответ с таким же количеством выстрелов. Для этого надо было отправить офицера в сопровождении переводчика, – к счастью, мистер Адамс немного говорил по-португальски. Затем возник вопрос с посещением берега: после того, как над заливом Чавес прогремели пятнадцать пушечных выстрелов, посланник от капитана порта подошел к ним на красивом вельботе и, услышав, что эскадра прибыла с Невольничего берега, принял серьезный вид и сказал, что с тех пор, как в Уайде три года назад была вспышка чумы, им пришлось ввести карантин, который должны пройти все выходящие на берег. Стивен поговорил с ним наедине, и так убедительно, что правила были немного смягчены: врач и шлюпка с каждого корабля могли провести на берегу несколько часов, но никто не должен был отходить более чем на сто шагов от границы прилива.

Как и ожидало большинство людей в эскадре, второй лейтенант "Темзы" и молодой офицер морской пехоты с "Великолепного", который был соседом Стивена за ужином, воспользовались этой возможностью, чтобы уладить свои разногласия. Они и их секунданты отошли от берега больше, чем на сто шагов, но не ненамного дальше, так как поблизости была удобная кокосовая роща. Здесь было отмерено нужное расстояние, и, когда уронили носовой платок, молодые люди выстрелили друг другу в живот. Каждого из них отнесли обратно в лодку, и вопрос о мужественности и боевых качествах "Великолепного" остался нерешенным.

– Вы знали об этом рандеву, Стивен? – спросил Джек в тот вечер, когда Сент-Томас уже почти скрылся далеко на юге, а "Беллона" наверстывала упущенное время, подняв верхние и нижние стаксели, чтобы лучше использовать юго-восточный пассат.

– Право, я же был свидетелем самой ссоры.

– Если бы вы мне сказали, я бы мог это предотвратить.

– Ерунда. Было нанесено прямое оскорбление, и у морского пехотинца с "Великолепного" было полное право требовать удовлетворения. Не было принесено никаких извинений, никто не отказался; и это был необходимый результат, как вы прекрасно знаете.

Джек не мог этого отрицать. Он покачал головой.

– Как я надеюсь, что молодой человек не умрет. В противном случае Дафф может повеситься. Как вы думаете, он выживет? Я имею в виду офицера с "Великолепного".

– Одному Богу известно. Я его еще не осматривал. Все закончилось до того, как я завершил свои дела с аптекарем, и я видел только кровь на песке. Но раны в живот часто бывают смертельны, если задеты внутренности.

В конце концов, оба молодых человека умерли, но не раньше, чем второй лейтенант, по настоянию капеллана "Темзы", признал, что был неправ, и отправил соответствующее сообщение Уиллоуби, морскому пехотинцу, который поблагодарил его и пожелал скорейшего выздоровления. Однако это примирение не распространилось на экипажи соответствующих кораблей. Враждебность между двумя кораблями усилилась, и это проявлялось при каждом удобном случае криками "Как дела, голубки?" или "Эй, вижу фрегат с педерастами!" с борта "Темзы" и "Опоздали с поворотом" или "Поднять больше парусов" с "Великолепного". Не то чтобы возможностей для оскорблений было много, потому что, хотя прекрасный пассат то усиливался, то утихал, он никогда не ослабевал настолько, чтобы привести к одному из тех штилей, которые так часты в этих водах, когда было возможно обычное посещение матросами других кораблей или взаимные визиты между офицерами; коммодор тоже никогда не создавал искусственных штилей, ложась в дрейф, даже по воскресеньям. Он очень боялся опоздать; и хотя в те дни, когда ветер был слабее, чем обычно, он вызывал "Рингл" и проходил вдоль колонны, чтобы посмотреть, как продвигаются дела у его капитанов, он неизменно придерживался своего принципа "Не терять ни минуты – нельзя терять ни минуты" и сам подчинялся ему до такой степени, что запретил кораблям, которые он посещал, убавлять парусов, чтобы ему было легче подняться на борт.

Однажды он обедал на "Великолепном" и, хотя назначил ее первого лейтенанта, наиболее ярого противника капитана Даффа, который хотел его арестовать, командиром брига, с сожалением обнаружил за капитанским столом заметную напряженность: офицеры чувствовали себя не в своей тарелке, а Дафф, хотя и был радушным хозяином, был встревожен и явно не обладал нужным авторитетом.

– Он хороший, добрый человек и управляет своим кораблем как первоклассный моряк, но, похоже, не способен понять намеков, – сказал Джек, вернувшись.

И все же это был единственный неудачный день из десяти, – десяти, не больше, и если бы не неуклюжая "Темза", им потребовалось бы всего восемь, чтобы добраться до Фритауна; а в остальное время плавание было восхитительным, – таким же, к какому они так привыкли за то время, когда бороздили обширные просторы Тихого океана, и к которому они вернулись как к естественному образу жизни, со всеми корабельными церемониями и распорядком дня на борту, отмеченным звоном колокола, будто в монастыре. Восемь склянок утренней вахты, когда те, в чьи обязанности входило демонстрировать солнцу безупречно чистую палубу, должны были покинуть свои койки за два часа до его восхода; восемь склянок дневной вахты, когда офицеры определяют высоту солнца в полдень и раздается сигнал матросам к обеду; колокол и дудки слышны весь день, а также звучит музыка: барабан отбивает "Сердце из дуба"[148], возвещая время обеда в кают-компании (хотя на "Авроре", офицер морской пехоты которой организовал оркестр среди своих людей, исполняли это произведение в более изящном стиле); снова барабан, бьющий боевую тревогу и отбой, и почти каждый вечер скрипки, волынки или маленькая пронзительная флейта играли для матросов, когда они танцевали на баке; а потом колокол звонил и всю ночь напролет, хотя и несколько приглушенно. Этот формальный распорядок, конечно, существовал и во время утомительного плавания вдоль берегов залива, в котором "Беллона" часто лежала в дрейфе, ничего не делая; но только сейчас он обрел свою полную значимость, и через удивительно короткое время стало казаться, что эта часть путешествия уже длится вечно.

Для Джека и Стивена вечер тоже проходил по старой привычной схеме: ужин и музыка, иногда шахматы или карты, если волнение на море было настолько сильным, что Стивену было трудно удержать виолончель, или долгие разговоры об общих друзьях, о прежних плаваниях, но редко о будущем, о тревожных перспективах для обоих, о которых они избегали упоминать.

– Джек, – сказал Стивен, когда из-за сильной качки корабля ему пришлось положить смычок; он говорил довольно неуверенно, зная, как Джек не любит любые темы, которые могут дискредитировать флот. – вас не огорчит, если вы расскажете мне еще немного о содомии на флоте? О ней часто приходится слышать, а постоянное повторение военно-морского устава с его упоминанием "противоестественного и отвратительного греха педерастии” делает ее частью морской жизни. Но, кроме вашего первого корабля, брига "Софи"...

– Это был шлюп, – сказал Джек довольно резко.

– Но у нее же было две мачты. Я прекрасно помню их: одна впереди, а другая, если вы меня понимаете, сзади, тогда как на шлюпе, как вы не устаете повторять, есть только одна, более или менее посередине судна.

– Будь у нее вообще ни одной мачты или все пятьдесят, она все равно стала бы шлюпом с того момента, как на его борту зачитали приказ о моем назначении, потому что я был командиром, командиром и штурманом, а любое судно, которым руководит командир, мгновенно становится военным шлюпом.

– Так вот, на том судне был матрос, который не мог совладать со своей страстью – к козе, насколько я помню. Но, кроме этого, я не помню ни одного случая, а я ведь уже очень старый и опытный морской волк.

– Полагаю, что нет. Но если учесть, что на нижней палубе битком набиты три-четыре сотни человек, и есть облако свидетелей[149], когда натягивают койки, а также очень большую посещаемость отхожих мест, то трудно представить себе более неподходящее место для подобных выходок. И все же иногда такое случается в тех немногих уголках и закоулках, которые есть на военном корабле, а также в каютах. Я помню жуткий случай на Корсике в 96-м. "Бланш", капитан Сойер, и "Мелеагр", капитан Кокберн, Джордж Кокберн, – оба тридцатидвухпушечные фрегаты, с двенадцатифунтовыми, – они ходили там вместе годом ранее, и произошло нечто неприятное в этом роде, с участием Сойера. Вы же помните Джорджа Кокберна, Стивен?

– Разумеется, очень хороший человек и отличный моряк.

– Он вызвал с обоих кораблей всех тех, кто знал об этом, и заставил их поклясться, что они будут держать все это в секрете. Да, так вот. На следующий год Сойер опять начал вызывать матросов в свою каюту и гасить свет. И, конечно, он благоволил к этим парням и не позволял офицерам заставлять их выполнять свой долг, и, само собой, дисциплина начала рушиться. И это продолжалось, и наконец его первый лейтенант потребовал военного трибунала, который и провели, а Сойер стал защищаться, выдвинув обвинения почти против всего командного состава. Бедняга Джордж Кокберн оказался в ужасной ситуации. У него были определенные доказательства вины этого человека в частных письмах, которые Сойер писал Кокберну. Но они были частными, то есть конфиденциальными. Но, с другой стороны, если бы Сойера оправдали, карьера всех его офицеров была бы разрушена, и человек, который не должен был командовать, остался бы на своем посту. Так что ради пользы флота он их показал, и при этом был бледный, как смерть, и еще долго после этого не мог оправиться. Судьи долго крутили и вертели все эти улики и признали Сойера виновным не в самом деянии, а только в грубой непристойности, поэтому его не повесили, а уволили со службы. Д'Арси Престон, ваш соотечественник, полагаю...

– Из рода Горманстонов. Когда-нибудь я вам расскажу о том, как они умирали[150]. Прошу вас, продолжайте.

– Его на короткое время сменил Д'Арси Престон, а затем Нельсон, в то время бывший коммодором, назначил Генри Хотэма, настоящего сторонника строгой дисциплины, поскольку "Бланш" все еще находилась в самом плачевном состоянии. Действительно, ее матросы зашли так далеко в своем непослушании и любви к комфорту, что отказались повиноваться. Они сказали, что он проклятый изверг, и не пожелали ни принять его на борт, ни выслушать, как зачитывают приказ о его назначении; они развернули носовые орудия в сторону кормы и просто выгнали его с корабля. В конце концов, прибыл сам Нельсон, взяв с собой Хотэма; он сказал матросам с "Бланш", что у них лучшая репутация среди команд фрегатов во флоте, они же захватили два более сильных фрегата в честном бою, и что, теперь они собираются бунтовать? Если капитан Хотэм поступит с ними несправедливо, они должны написать ему письмо, и он поддержит их. После этого они трижды прокричали "ура" и вернулись к своим обязанностям, а он вернулся на флагман, оставив Хотэма командовать. Но это продолжалось недолго: ведь как команда они были безнадежны, настолько глубоко зашло разложение; и как только они добрались до Портсмута, они подали прошение, чтобы им дали другого капитана или другой корабль.

– И что, им дали то или другое?

– Конечно же, нет. Их раскидали малыми партиями по разным кораблям, где был некомплект. Что касается нашего дела, или того, что чем-то похоже на наше дело, я посоветуюсь с Джеймсом Вудом, когда мы доберемся до Фритауна, и посмотрю, что можно сделать, хорошенько перетряхнув экипажи и сделав несколько переводов. А пока давайте выпьем еще по бокалу вина – портвейн отлично пьется в такую жару, вы не находите? – и вернемся к нашему Боккерини.

Они так и сделали, но Джек играл равнодушно, музыка больше не была ему по душе, и Стивен недоумевал, как он мог быть таким недогадливым и поднять эту тему, зная преданность своего друга флоту и несмотря на собственные опасения. Он утешал себя мыслью, что соленая вода все смоет, что еще пара сотен километров этого прекрасного плавания поднимут Джеку настроение и что во Фритауне его трудности разрешатся.

Прекрасным ясным днем во Фритауне огромная гавань была усеяна кораблями Королевского военно-морского флота и несколькими торговыми судами, которые с подобающей расторопностью начали отдавать салюты вымпелу коммодора Обри. "Рингл" был послан вперед с сообщением губернатору, и как только "Беллона" удобно встала на якорь и вся эскадра привела себя в порядок, выровняв реи с помощью брасов и топенантов, Джек в сопровождении подчиненных ему командиров торжественно сошел на берег, чтобы посетить его превосходительство. На нем был парадный мундир, наградная шпага, шляпа с золотым шитьем и медаль за битву на Ниле, потому что как только корабль подал свой сигнал, дом губернатора ответил, пригласив его вместе с капитанами на обед. Адмиральский катер "Беллоны" являл собой прекрасное зрелище: свежевыкрашенная шлюпка, управляемая самой аккуратной командой гребцов на флоте, большинство из которых были товарищами Джека по многим плаваниям, а управлял ей Бонден, серьезный, полный подобающей случаю торжественности, в точно таком же наряде, как у Тома Аллена, рулевого Нельсона, на которого он был похож, а рядом с ним был мистер Уэзерби, мичман, которому нужно было показать, как вести себя на подобных церемониях.

Катер "Беллоны" (на самом деле это была обычная капитанская шлюпка, но, поскольку ею управляли гребцы Джека и она действовала как адмиральский катер, она получила более громкое название) имел четырнадцать весел, и когда эти четырнадцать матросов не были полностью поглощены равномерными гребками, они с некоторым неодобрением поглядывали на корму: их хирург и его проводник тоже были на борту, и они всех подвели – потрепанные, непричесанные, со старым зеленым зонтом, к тому же плохо сложенным.

– Ума не приложу, почему этот бездельник Киллик вообще выпустил его в таком виде, как какого-то бродягу, – прошептал матрос на носовом весле.

– Не беспокойся, – ответил его товарищ уголком рта. – Во дворец он не поедет.

Доктор с Квадратным Джоном действительно направлялись на рыночную площадь, чтобы при первой же возможности найти Хумузиоса, а затем поспешить на болото, чтобы посидеть там под тем самым зонтиком, разглядывая в трубу длинноногих болотных птиц и, возможно, даже стервятника-рыболова; и доктор был неожиданно сильно разочарован, когда, подойдя к киоску менялы, они застали там только Сократеса, который сказал, что мистер Хумузиос отправился вглубь страны и вернется в пятницу.

Стивен был как-то необычно поражен и растерян, услышав эту новость; но, поразмыслив немного, он велел Джону идти и побыть с семьей, а сам медленно побрел в направлении зловонного болота, – сильно уменьшившегося в размерах в этот сухой сезон, но все еще зловонного, все еще болота, где то же количество птиц собиралось на меньшей площади. А чего еще стоило желать? Адансон работал чрезвычайно усердно, но он был дальше к северу, на берегах Сенегала, и даже он не мог найти и описать все виды.

– Доктор, доктор! – послышались крики позади него.

– Кто-то там зовет доктора, бедняги, – заметил он. – И как бы им хотелось его найти. Интересно, залетает ли певчий ястреб так далеко на юг?

– Доктор, доктор! – крики продолжались уже довольно охрипшим и запыхавшимся голосом, и наконец он остановился.

– Коммодор просит вас прийти немедленно, – выдохнул мичман. – Его превосходительство приглашает вас на обед.

– Мои наилучшие пожелания и благодарности его превосходительству, – ответил Стивен. – но, к сожалению, я не могу принять его предложение, – И он двинулся дальше, к своему зловонному болоту.

– Послушайте, сэр, так не пойдет, – сказал высокий сержант. – Вы навлечете на нас серьезные неприятности. У нас приказ препроводить вас обратно, иначе нас привяжут к столбу и выпорют. Пожалуйста, пройдемте, сэр.

Стивен посмотрел на трех запыхавшихся, но решительных помощников штурмана и на могучего морского пехотинца и сдался.

– Мой дорогой сэр, – воскликнул губернатор. – я прошу вас не обижаться на столь позднее уведомление и бесцеремонное приглашение, но в прошлый раз, когда вы были здесь, я не имел ни удовольствия, ни чести встретиться с вами; и когда моя жена услышала, что доктор Мэтьюрин, сам доктор Стивен Мэтьюрин, был в Сьерра-Леоне и не пообедал у нас, она была бесконечно огорчена, расстроена и совершенно убита горем. Позвольте мне вас представить, – Он подвел Стивена к очень привлекательной молодой женщине, высокой, светловолосой, приятно пухленькой, которая улыбалась ему с предельной доброжелательностью.

– Прошу прощения, мэм, за то, что вынужден предстать перед вами в таком неприглядном...

– О, не стоит, – вскричала она, взяв его за руки. – Вы же с ног до головы покрыты лаврами. Я сестра Эдварда Хизерли, и я прочитала все ваши замечательные книги и статьи, включая ваш доклад Институту, который месье Кювье прислал Эдварду.

Эдвард Хизерли, очень застенчивый молодой человек, натуралист и член Королевского научного общества (хотя и редко посещавший заседания), владел небольшим поместьем на севере Англии, где он жил очень скромно со своей сестрой, и оба они занимались коллекционированием, ботаникой, рисованием, препарированием и, прежде всего, сравнением. У них были сочлененные скелеты всех британских млекопитающих, и Эдвард сказал Стивену, одному из своих немногих близких друзей, что его сестра разбирается в костях гораздо лучше, чем он, а по части летучих мышей ей нет равных. Это промелькнуло или, скорее, возникло в его сознании так быстро, что перед его ответом не возникло никакой заметной паузы:

– Мисс Кристина! Я так счастлив вас видеть, мэм, и теперь меня совсем не беспокоит мой внешний вид.

У капитана Джеймса Вуда, губернатора, была незамужняя сестра, которая до его женитьбы занималась всеми его официальными приемами, и это было к лучшему, потому что, хотя миссис губернатор помнила о своих обязанностях и выполняла их, немногие моряки могли по-настоящему привлечь ее внимание, когда рядом находился знаменитый ученый.

– Вы непременно должны прийти завтра, – сказала она, когда они расставались. – и я покажу вам сад и моих питомцев – у меня есть певчий ястреб и кистехвостый дикобраз! Возможно, вы захотите увидеть и мои кости.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, – сказал Стивен, пожимая ей руку. – И, возможно, мы могли бы прогуляться к болоту.

– Что ж, Стивен, честное слово, вы везунчик, – сказал Джек, когда они шли к шлюпке. – Единственная хорошенькая женщина на приеме, и вы полностью завладели ее вниманием. А в гостиной она села рядом с вами и часами ни с кем больше не разговаривала.

– Нам было о чем поговорить. Она знает о костях и их вариациях от вида к виду больше, чем любая женщина, с которой я знаком, даже гораздо больше, чем большинство профессиональных анатомов-мужчин. Она сестра Эдварда Хизерли, которого вы могли видеть на заседаниях общества. Прекрасная молодая женщина.

– Вот это прелестно. Обожаю общаться с такими женщинами. Мы с Каролиной Гершель не раз до поздней ночи болтали о померанской глине и последних этапах шлифовки зеркала для телескопа. Но красивая и умная одновременно – что за удача! Хотя я ума не приложу, как она могла выйти за Джеймса Вуда. Он отличный, опытный моряк и прекрасный человек, но звезд с неба не хватает, и он по меньшей мере вдвое старше ее.

– Брачные союзы других людей не перестают нас удивлять, – отозвался Стивен.

Они пошли дальше, отказавшись сначала от паланкина, а затем от гамака, подвешенного на шесте и переносимого двумя мужчинами, обычного средства передвижения в тех краях.

– Кажется, вы тоже отлично провели время на своем конце стола, – сказал Стивен через некоторое время.

– Так и было. Там был кое-то из суда вице-адмиралтейства и секретарь администрации, и они говорили, как хорошо мы справились, насколько лучше, чем кто-либо другой, и насколько богаче мы станем, когда уладятся все процедуры, особенно если никто из так называемых американских или испанских судов не выиграет апелляцию против их решений, что крайне маловероятно, и какие большие нашим матросам достанутся призовые, которые уже лежат в холщовых мешочках в казначействе и готовы к выплате. И еще, Стивен, раз сейчас сухой сезон, вы ведь не будете держать их на борту всю ночь?

– Нет, не буду, хотя вы очень хорошо знаете, к чему это приведет. Но, брат мой, вы прямо светитесь от радости, которой никогда не вызывали призовые деньги, как бы вы их ни любили. Вы что, получили известия из Адмиралтейства?

– О, нет. Я пока ничего не ожидаю, если вообще что-либо ожидаю: на последнем этапе мы сэкономили много времени. Нет. У меня письма из дома, – он постучал по карману. – а у вас – из Испании.

Письмо Стивену было из Авилы. Кларисса сообщала, что они ведут спокойную, приятную жизнь, рассказывала о здоровом, ласковом и послушном ребенке, который теперь стал разговорчивым и сносно говорит по-английски, немного по-испански, но предпочитает ирландский, на котором она говорила с Падином. Она довольно хорошо выучила буквы, но пока не могла определиться, какой рукой их писать. Тетя Стивена, Петронилла, была очень добра к Бригите – к ним обеим. У некоторых женщин, живших в монастыре, были экипажи, и они ездили с ними на прогулки, закутавшись в меха: стояла суровая зима, и двое двоюродных братьев Стивена, один из которых приехал из Сеговии, а другой из Мадрида, в полдень слышали, как неподалеку от дороги завывали волки. Сама она чувствовала себя хорошо, в меру счастливой, читала столько, сколько не читала уже много лет, и ей нравилось пение монахинь: иногда она ходила с Падином (который посылал свое почтение) в бенедиктинскую церковь послушать молитвы.

К письму был приложен небольшой квадратный листок бумаги, не слишком чистый, с изображением зубастого волка и несколькими словами, которые Стивен не мог разобрать, пока не понял, что они написаны по-ирландски так, как слышатся: "О, мой отец, здравствуйте, Бригита".

Он долго сидел в каюте, наслаждаясь этим посланием и попивая сок лайма, пока с кормового балкона не появился Джек, выглядевший таким же счастливым. Он сказал:

– Я получил такие восхитительные письма от Софи, которая шлет вам привет, и я собираюсь ответить на них сию минуту: в Саутгемптон отправляется торговое судно. Стивен, как по-латыни пишется "грешен"?

Кристина Хизерли совершенно очаровала доктора Мэтьюрина: в ту ночь он лежал в своей койке, покачиваясь на длинных волнах Атлантического океана и размышляя о том, как провел день, и у него перед глазами возник поразительно четкий образ того, как она увлеченно рассказывает о ключицах у приматов, при этом особенно широко открыв глаза.

– Может ли быть так, что ее физическое присутствие пробудило давно дремлющие чувства в моей, как говорится, душе? – задался он вопросом. Ответ "Нет, мои мотивы совершенно чисты" пришел почти в тот же момент, когда другая часть его сознания размышляла о нежном пожатии ее руки: доброта? дружба с ее братом? определенная симпатия? – Нет, – снова ответил он. – поскольку мои мотивы совершенно чисты, она чувствует себя в полной безопасности со мной, человеком средних лет, плохо сложенным, изможденным от "желтого Джека", и может вести себя так же свободно, как со своим дедушкой или, по крайней мере, дядей. И все же, из уважения к ней и к дому губернатора, я попрошу Киллика распаковать, завить и припудрить мой лучший парик к завтрашнему визиту.

Утром, встав пораньше, он сказал:

– Я не буду бриться до тех пор, пока не закончу обход и завтрак, когда будет достаточно светло, чтобы побриться как следует.

Но когда его обход закончился, – а он был довольно долгим, с несколькими новыми случаями трудноизлечимой сыпи, которую он никогда раньше не видел, – освещение все еще было очень плохим. По пути наверх он встретил Киллика и, стараясь перекричать какой-то странный шум вокруг, попросил его позаботиться о парике и приготовить ему хорошие атласные бриджи и чистую рубашку, добавив, что собирается попросить первого лейтенанта прислать лодку до полудня.

– Ни до, ни после полудня, никак, сэр. Повис пыльный туман, на палубе почти нечем дышать, и никакие лодки никуда не поплывут. Харматтан, как его называют, настоящий африканский суховей. Не нужен вам никакой парик.

Это было правдой. И даже если бы он его надел, то его сразу сдуло бы. В тот момент, когда он поднял голову над палубой шканцев, его редкие локоны отбросило на юго-запад, и он понял, что шум, который он слышал, был звуком очень странного, чрезвычайно яростного северо-восточного ветра, горячего, необычайно иссушающего и несущего столько красно-коричневой пыли, что временами за бортом едва можно было что-либо разглядеть дальше, чем в двадцати метрах. Но и эти двадцать метров видимого моря превратились в сплошную пену на поверхности хаотических волн.

– Суховей, сэр, – сказал стоящий рядом Квадратный Джон. – Но небольшой, до завтра или до послезавтра.

– Как я надеюсь, что ты прав, – сказал Стивен. – Я особенно хочу увидеть мистера Хумузиоса, – Говоря это, он чувствовал, как красная пыль скрипит у него на зубах.

День выдался полным разочарований, и к тому же ужасно хотелось пить, но все же в нем были свои приятные моменты. Джек, который, как обычно, проводил все возможные измерения – температура на различных глубинах, соленость, влажность воздуха и так далее – для своего друга Гумбольдта[151], показал Стивену свой морской сундук, который был перенесен на палубу, чтобы столяр мог пристроить дополнительный ящик или поднос, – действительно, очень прочный сундук, который много повидал на своем веку и пережил почти все погодные условия, какие только мог предложить мир, но харматтан расколол его крышку, в которой была широкая щель от одного края до другого.

– Мы поливаем из пожарного шланга шлюпки, чтобы не треснули, – весело проревел он.

Однако Квадратный Джон оказался прав насчет продолжительности, и в четверг они увидели мир, в котором, хотя и был полон разрушений и покрыт рыжеватой пылью, слой которой в закрытых местах достигал метра, было, по крайней мере, довольно тихо, и гладко выбритого и опрятно одетого Стивена Мэтьюрина перевезли на берег по грязному, слегка волнующемуся морю. Поскольку он вез в подарок нектарниц, а вернее, их шкурки, уложенные перьями наружу, такие же красивые, как любой букет, и гораздо более долговечные, он отправился в дом губернатора в паланкине. Он собирался сообщить о своем визите, но миссис Вуд, вскрикнув, распахнула окно и окликнула его, спрашивая, как у него дела.

Она сказала, что спустится через минуту, и так и сделала, задержавшись только для того, чтобы переобуться и накинуть кашемировую шаль, которая ей удивительно шла.

– Я очень сожалею об этом отвратительном харматтане, – сказала она. – Он полностью уничтожил мой сад. Но, может быть, когда мы выпьем кофе, вы захотите взглянуть на несколько высушенных образцов и кости?

На кости действительно стоило посмотреть, они были красиво разложены и часто соединены с такой ловкостью, на которую были способны немногие.

– Когда мы были маленькими, – сказала она, и Стивен улыбнулся. – мы с Эдвардом относили летучую мышь к числу приматов. Но теперь мы знаем, что это не так.

– Я уверен, что вы правы, – сказал Стивен. – Они очень дружелюбные существа, но мне кажется, что их ближайшими родственниками являются насекомоядные.

– Вот именно! – воскликнула она. – Стоит только посмотреть на их зубы и подъязычную кость, что бы там ни говорил Линней. А приматы гораздо более интересны. Давайте сначала взглянем на них? Вон в тех выдвижных ящиках и высоком шкафу – все это приматы; давайте начнем с самых низших из них и дойдем до понго. Вот здесь, – Она открыла нижний ящик. – обыкновенный потто. Perodicticus potto.

– Ах, – сказал Стивен, осторожно взяв костяную лапку. – как я мечтал увидеть эти фаланги. Вы не помните, был ли при жизни ноготь на этом искалеченном указательном пальце?

– Нет, не было, и бедняжка, похоже, прекрасно это осознавал. Я часто видела, как он непонимающе смотрит на свою лапу.

– Он жил у вас, не так ли?

– Да. Почти полтора года, и как жаль, что его больше нет. К потто как-то необъяснимо тесно привязываешься.

Стивен довольно долго молча рассматривал кости, особенно очень любопытные передние спинные позвонки, и наконец сказал:

– Дорогая миссис Вуд, могу я попросить вас об одной любезности?

– Дорогой мистер Мэтьюрин, – ответила она, покраснев. – Вы можете меня просить, о чем угодно.

– Я тоже необъяснимо тесно привязался к одной потто, – сказал он. – Самке бесхвостого калабарского потто.

– Авантибо! – воскликнула она, оправившись от неожиданности.

Стивен поклонился.

– С тех пор как мы покинули те края, я постоянно думаю о ней. По совести говоря, я не могу увезти ее к северу от тропика; у меня не хватит решимости убить и препарировать ее; бросить ее на произвол судьбы на каком-то дереве в незнакомой местности тоже было бы мне не по душе.

– О, как хорошо я вас понимаю, – сказала она, ласково беря его за руку. – Оставьте ее у меня, и я буду заботиться о ней, как только смогу, ради нее и ради вас; и если она умрет, как умер мой дорогой потто, вы тоже получите ее кости.

Пятничный рынок был переполнен больше обычного, и Стивену не терпелось найти Хумузиоса: харматтан испортил не только сундук коммодора, но и множество других вещей на борту "Беллоны", включая коробку, в которой Стивен хранил небольшой запас листьев коки, и всеядные, ненасытные тараканы проникли внутрь, испортив то немногое, что они не смогли съесть; он уже чувствовал их нехватку. На площади было много матросов и морских пехотинцев, рассеянно бродивших вокруг, и целое племя высоких, крепких, очень черных мужчин из какого-то отдаленного региона, где было принято носить копья с широкими лезвиями и сверкающие трезубцы; они стояли, пораженные своим первым посещением города; Джон мягко отодвинул их в сторону, плечом расчищая дорогу, как в стаде быков, Стивен последовал за ним и наконец, рядом с киоском ловца змей, увидел знакомый навес, жуткого огромного лысого пса и, к своей радости, Хумузиоса. Сократес уже был там, поэтому Хумузиос оставил его присматривать за монетами и сразу же отвел Стивена в дом. После обмена приветствиями он сказал, что получил листья из Бразилии, но только когда за ними закрылась дверь, он упомянул о трех сообщениях, которые пришли для доктора Мэтьюрина.

Стивен искренне поблагодарил его за хлопоты, заплатил за листья, положил письма в карман и сказал:

– Вы были очень любезны; позвольте мне предложить вам приобрести акции Ост-Индской компании, как только они упадут ниже ста шестнадцати.

Они расстались, весьма довольные друг другом, и Стивен, сопровождаемый Квадратным Джоном, который нес маленький мешок, отправился на берег, к лодке, к кораблю, к уединению своей каюты и к своей дешифровальной книге; но не успели они пройти и нескольких шагов, как дорогу им преградила толпа матросов, многие из которых были уже пьяны, все дрались, или вот-вот собирались подраться, или подбадривали тех, кто дрался. Это были матросы с "Темзы" и "Великолепного", решавшие свои разногласия. К счастью, мимо проходила группа в меру трезвых матросов с "Беллоны", некоторые из которых были старыми товарищами Стивена по плаваниям, и они, тесно обступив доктора и его спутника и крича "Дайте пройти, эй, там", быстро провели их целыми и невредимыми.

Оказавшись на борту, Стивен поспешил вниз, запер дверь и вскрыл письма в порядке их отправки. Они все были, конечно, из конторы Блейна. Шифр был настолько знакомым, что он почти мог обойтись без ключа; первые два письма несли хорошие новости, хотя и ничего примечательного: план французов следовал своим чередом; произошли две незначительные смены командования на второстепенных судах, и один корабль был заменен другим, равным по силе. Однако в третьем послании говорилось, что проведенная в Нидерландах реквизиция позволила обеспечить более быстрые, подходящие и вместительные транспорты, что срок начала всей операции может быть ускорен на неделю или десять дней и что третий линейный корабль, "Сезар", семьдесят четыре орудия, идущий из Америки, может присоединиться к французской эскадре в 42°20 северной широты, 18°3 восточной долготы; при этом число французских фрегатов может сократиться. Письмо заканчивалось надеждой, что, возможно, оно дойдет до Стивена не слишком поздно, и к нему был приложен четвертый лист, написанный самим Блейном в соответствии с кодом, который они использовали для секретного личного общения. Стивен узнал почерк и последовательности символов, но совершенно не мог разобрать смысла, хотя был почти уверен, что в одном месте была комбинация, которую сэр Джозеф использовал для обозначения имени Дианы. Он внимательно просмотрел кодовую книгу, которую и так знал наизусть, но очевидного решения так и не нашел.

Он отложил личное послание в сторону для дальнейшего изучения и отправился на поиски Джека, который был в штурманской каюте. Они с Томом и штурманом с тревогой смотрели на хронометры, которые больше не совпадали: харматтан, засуха и пыль, по-видимому, вывели из строя один из них или даже оба. В определенных случаях Джек действовал очень быстро: бросив короткий взгляд на лицо Стивена, он тут же пригласил его в главную каюту, молча выслушал, а потом сказал:

– Слава Богу, что мы узнали вовремя. Мы сейчас же выйдем в море. Прошу вас, немедленно займитесь своими медицинскими запасами, – Он вызвал Тома: – Том, мы должны выйти в море через двенадцать часов, с первым отливом. У нас не хватает людей, и так много матросов сейчас на берегу, их трудно будет найти и забрать, так что нас ждут большие сложности; отправьте шлюпки к торговым судам, которые прибыли последними, и завербуйте всех, кого сможете. С запасами у нас все довольно хорошо, не считая канонира, но нужно сразу же начать погрузку воды. Разумеется, никаких увольнений. Подайте сигнал для сбора всех капитанов и вызовите пороховые баржи. Всех морских пехотинцев на берег, собирать матросов, и я попрошу губернатора прислать своих солдат.

Стивен, его помощники и потто в затемненной клетке отправились на берег, а вокруг уже царила лихорадочная деятельность; пока его ассистенты забирали все необходимое из аптеки, Стивен со своей подопечной поспешил к миссис Вуд попрощаться. Вынужденный уход, как он заметил, необычно сильно расстроил его. Он еще не встречал такой замечательной женщины.

Вернувшись на корабль, он увидел, что пороховые баржи уже отходят от борта, а на шкафуте распределяют по вахтам и постам новых матросов, только что насильно завербованных с торговых судов. Не прошло и одиннадцати с половиной часов после решительного приказа, отданного Джеком, как на фок-мачте взвился "Синий Питер"[152], последняя пара шлюпок и несколько отчаянных каноэ примчались к судам сквозь умеренный прибой, и в двенадцатом часу эскадра вышла в море в идеальной колонне, держа курс на вест-норд-вест по ветру прямо за траверзом, а оркестр на "Авроре" громко и чисто заиграл:

Бодрее, ребята, нас слава зовет,

Навеки запомнят чудесный наш год,

Не будьте рабами, глядите смелей,

Мы будем свободны, мы дети морей[153].

Коммодор Обри стоял на грот-брам-салинге "Беллоны", примерно в сорока метрах над бескрайним серым морем; это была довольно хрупкая опора для человека с его весом, и даже при таком умеренном волнении его сто с лишним килограмм постоянно описывали неправильные окружности, которые могли бы создать проблемы даже для обезьяны, ведь только бортовая качка раскачивала его на двадцать метров; но хотя он знал, что вахта правого борта крепит штормовой марсель на рее под ним (барометр постоянно падал), он не замечал ни этого движения, ни изменяющихся центробежных сил, как не замечал и ветра, завывающего у него в ушах, и стоял в такой естественной позе, как будто был дома, на маленькой площадке наверху главной лестницы в своем поместье в Эшгроуве. Он неотрывно смотрел на северо-восток, где над горизонтом отчетливо виднелись верхние паруса "Лавра", шедшего на расстоянии двадцати пяти километров, в то время как впередсмотрящий на "Лавре" смотрел еще дальше, туда, где находился "Рингл", на пределе видимости в хорошую погоду. Но на "Лавре" пока не поднимали никаких сигналов. Повесив на шею подзорную трубу и поменяв руку, которой он держался за брам-ванты, он повернулся, чтобы осмотреть океан на юго-западе. Здесь гряда облаков ожидаемо закрыла нижнюю часть неба, но он все еще мог различить белое пятно брига "Орест", который в свою очередь поддерживал связь с тендером "Проворный", шедшим в десяти километрах позади него. Таким образом, в данный момент он находился в центре круга диаметром в восемьдесят километров, по которому ни одно судно не могло пройти незамеченным; но вскоре его дальние корабли и небольшие суда приблизятся, солнце зайдет за облака на юго-западе, и наступит ночь, почти наверняка с ненастной погодой, и луны не будет видно.

Он прибыл сюда, сохранив всю эскадру в довольно хорошем состоянии после довольно трудного перехода из Сьерра-Леоне, охватившего около сорока градусов широты, за восемь дней до самой ранней даты, указанной военно-морской разведкой для встречи французской эскадры с их семидесятичетырехпушечным линейным кораблем, идущим с запада, в 42°20 северной широты, 18°3 западной долготы. В течение этих восьми дней при довольно удобных ветрах и ясной погоде он медленно двигался на северо-восток до полудня и на юго-запад до захода солнца по обе стороны от центра воображаемого круга. Они никого не встретили, кроме недавно вышедшего из Бристоля торгового судна, которое не видело ни одного корабля после выхода из Ла-Манша и оказалось в этом глухом уголке моря из-за злобного американского капера, наводившего шороху дальше к югу. Но между этими восемью днями прошло семь ночей, и восьмая была уже близко.

Бросив еще один взгляд на северо-восток, он увидел, что "Лавр" уже направляется к эскадре, держа круто к ветру на левом галсе. Другой, и гораздо более долгий, взгляд он бросил на юго-запад, потому что это был наиболее важный участок: если он не перехватит этот семидесятичетырехпушечный корабль и если французский командир будет управлять своим кораблем, как полагается, то эскадре, столь сильно уступающей противнику в численности, грозит позорное поражение.

Он повернулся, снова повесил на шею трубу и, терзаемый беспокойством, начал спускаться вниз. Стивен услышал, как он разговаривает с Томом Пуллингсом в передней части каюты, и отложил свою кодовую книгу и бесчисленные варианты расшифровки сообщения Блейна, которые он выполнил, меняя цифры, буквы и комбинации в надежде найти первоначальную ошибку своего старого друга и таким образом понять смысл его сообщения; до сих пор, после многих дней тщательной работы, он только укрепился в убеждении, что та группа символов, в которой он поначалу не был уверен, на самом деле обозначала Диану. Он запер рабочий стол, постарался стереть тревожное выражение со своего лица и вернулся в главную каюту.

Когда Джек вошел, то застал доктора сидящим перед подносом с птичьими шкурками и этикетками. Стивен поднял глаза и через мгновение сказал:

– Я полагаю, что для измученного тревогой ума нет ничего более раздражающего, чем утешение. Помимо всего прочего, оно часто подразумевает умственное превосходство того, кто утешает. Но я очень сочувствую вашей тревоге, мой дорогой друг.

– Благодарю вас, Стивен. Если бы вы сказали мне, что всегда есть завтрашний день, я бы, наверное, заткнул календарь вам в глотку.

Он погрузился в свои мысли, а Стивен продолжал сортировать и маркировать свои шкурки. В глубине души Джек был убежден, что семидесятичетырехпушечный проскользнул мимо ночью и что шансы на успех его эскадры будут крайне малы. Такое уже не раз бывало в истории флота. Сэр Роберт Колдер с пятнадцатью линейными кораблями встретился с объединенным французским и испанским флотом из двадцати судов под командованием Вильнева у Финистерре[154]; он предстал перед военным трибуналом и был обвинен в том, что захватил только два корабля; конечно, он оставил английское побережье без охраны, и его осудили скорее за неправильно принятое решение, чем за преступную халатность, но все же... Нельсон с девятью семидесятичетырехпушечными кораблями, один из которых сел на мель, столкнулся в бухте Абукир с Брюэ, у которого было десять таких же линейных кораблей, плюс три восьмидесятипушечных и его собственный великолепный 120-пушечный "Ориент", всего четырнадцать крупных военных судов, сразу атаковал их и сжег, захватил или уничтожил все, кроме двух. А он сам, хотя и совсем в другом масштабе, командуя четырнадцатипушечным бригом, взял на абордаж и захватил испанский фрегат, на котором было тридцать два орудия[155]. Но Нельсон знал своих капитанов, знал свои корабли, и врага он тоже знал. "Никогда не думайте о маневрах", сказал он Джеку в один памятный вечер, "всегда просто идите прямо на врага".

Да, но тогда его противник не был по-настоящему выдающимся моряком: он много лет просидел взаперти в порту, его команды не привыкли быстро управлять кораблями в штормовых условиях (часто и в любых других тоже), не привыкли с отчаянным упорством вести огонь из орудий, и дисциплина у них тоже хромала. Теперь же ситуация изменилась. Нельсон никогда бы не посоветовал капитану "Явы" идти прямо на американский военный корабль "Конститьюшн", не думая ни о каких маневрах.

Нельсон хорош знал своих капитанов; молодой Джек Обри отлично знал команду "Софи" после долгого плавания на тесном маленьком шлюпе. Несмотря на все их недостатки и частое пьянство, на них можно было положиться, они без колебаний и слаженно действовали при подготовке к битве и в самом сражении, несмотря на ужасающее неравенство сил. С другой стороны, уже постаревший Джек не мог настолько положиться на своих капитанов, кроме Ховарда с "Авроры" и Ричардсона с "Лавра". Он не сомневался в личном мужестве Даффа, но проблема заключалась в том, что дисциплина могла снизиться настолько, что это могло помешать надлежащему управлению кораблем во время боя. Что касается Томаса с "Темзы", Императора, то тут никто не мог сказать наверняка, ведь очень жестокие люди могли проявить храбрость в сражении; но было совершенно очевидно, что если бы он и не дрогнул в бою, то все равно не смог бы управлять своим кораблем эффективно: для этого у него не хватало ни здравого смысла, ни опыта. Джека не особенно волновал боевой дух команды. Они уже достаточно неплохо управлялись с пушками, и он уже не раз замечал, что, как только корабль вступает в бой, орудийные расчеты работают быстро и слаженно, а грохот выстрелов и пороховой дым уничтожают остатки робости даже в самых безнадежных матросах. В бою они иногда могли, как бы случайно, избавиться от некоторых наиболее жестоких офицеров, но он никогда не видел, чтобы они прекращали сражаться, если только их корабль не был вынужден спустить флаг.

Нет, в этом сражении – ибо оно должно было состояться независимо от того, присоединится к французам этот семидесятичетырехпушечный или нет, – все почти наверняка будет решаться маневрами, управлением кораблями; а с плохой дисциплиной на "Великолепном" и при неважных ходовых качествах "Темзы" эта высокая вероятность неудачи так глубоко тревожила его, что ему стоило больших усилий не строить постоянно в голове таких планов боя, которые сводили бы эти факторы почти к нулю.

– Полагаю, что нет более бесполезного занятия, – сказал он вслух. – чем разговоры о том, как вести морское сражение, пока вы не узнаете направление и силу ветра, численность кораблей с обеих сторон, их взаимное расположение, состояние моря и то, состоится ли оно днем или ночью... Боже, Стивен, могу поклясться, что я слышал запах жареного сыра. Мы не угощались поджаренным сыром перед тем, как сыграть, уже целую вечность, а то и больше.

Последовала короткая пауза, и на некотором расстоянии, сквозь запах моря, шум натянутого такелажа и скрип дерева, послышался голос Киллика, обращавшегося к своему помощнику:

– Ты меня слышал, Арт. Сто раз повторять не буду. Я сказал, открой дверь своей задницей и дай мне пройти.

Почти сразу же после этого он вошел, держа в руках великолепное серебряное блюдо с маленькими тарелочками поджаренного сыра. Он поставил его на столик для ужина с выражением угрюмого триумфа на лице и сказал:

– С этого бристольского судна стюарду казначея дали немного сыра. Чеддера. А я у него взял.

Стивен как можно тщательнее вытер дно своей второй тарелочки кусочком сухаря, допил вино и сказал:

– Хотите, я расскажу вам об одной мысли, которая не давала мне покоя с самого Бенинского залива, когда вы рассказали мне о своем беспокойстве по поводу двух кораблей? Я, конечно, не разбираюсь ни в морской стратегии...

– О, ну, я бы так не сказал.

Стивен поклонился.

–... ни в тактике...

– В конце концов, все относительно.

– Тем не менее, одним из судов, о которых идет речь, был фрегат, и я всегда считал, что, когда вступают в бой линейные корабли, обязанность фрегата – быть на расстоянии, передавать сообщения, повторять сигналы, подбирать выживших, цепляющихся за обломки, и, в конечном счете, преследовать и атаковать фрегаты противника, когда они попытаются спастись бегством, но ни в коем случае не вступать в бой.

– Все, что вы говорите, справедливо, если речь идет о баталиях флотов. Линейные корабли не стреляют по фрегатам во время сражений флотов, – хотя было исключение, которое я видел в битве на Ниле, – если только фрегаты сами не открывают по ним огонь. В конце концов, кобель сучку не кусает, и здесь примерно то же самое. Но мы не составляем флота, и два линейных корабля – это не линия баталии. Все зависит от ветра и погоды, времени суток, а также от того, какое волнение на море; но когда встречаются небольшие эскадры, вполне может возникнуть общая схватка, в которой участвуют фрегаты и даже шлюпы. Будьте добры, передайте мне вашу канифоль, – К этому времени они уже начали играть.

– Я удивляюсь, – и у меня есть на то причины, – что человек вашего, я бы даже сказал, богатства и положения, член парламента, занимающий высокое место в списке капитанов по производству и пользующийся уважением при дворе, не может или, скорее, не хочет купить кусочек канифоли.

– Вы должны учитывать, что я семейный человек, Стивен, у меня есть сын, которому нужно дать образование, и дочери, которым нужно готовить приданое и покупать одежду, а еще обувь – два, а иногда и три раза в год. Палантины. Когда вы начнете беспокоиться о состоянии Бригиты и ее палантинах, вы тоже будете экономить на канифоли. Попомните мои слова. Вы не находите, что сыр прекрасно успокаивает желудок? Думаю, что я сегодня отлично высплюсь.

– У меня такое же впечатление, – сказал Стивен. – Я пропустил свою обычную, очень умеренную дозу листьев коки и позволил себе выпить два лишних бокала портвейна. У меня уже глаза слипаются. Прошу вас, передайте партитуру: я это адажио не очень хорошо помню.

Поджаренный сыр трудно назвать снотворным, но то ли время, то ли погода, то ли какие-то особые свойства сыра, воздействующие на умы, измученные тревогой, заставили Стивена проспать до тех пор, пока не подали сигнал к завтраку для матросов, в то время как Джек – с одним перерывом, когда его внутреннее чутье уловило, что северо-западный ветер усилился, так что вахтенный офицер взял риф на грот- и фок-марселях, – лежал, тихо сопя, пока смутная фигура рядом с ним не закричала срывающимся от волнения юношеским голосом:

– Сэр, сэр, прошу вас. С "Лавра" сообщили, что противник виден на северо-северо-западе, примерно в сорока километрах, направляется на юго-запад.

– Число? Типы судов?

– Нет, сэр. На северо-северо-западе очень плохая видимость.

– Благодарю вас, мистер Хоббс. Я тотчас же поднимусь на палубу.

Так он и сделал, присоединившись ко всем офицерам и мичманам ночной вахты, которые все еще были в ночных рубашках и накинутых поверх сюртуках, и все они пристально смотрели по носу с левого борта туда, где в слабом утреннем свете под серым небом уже виднелся корпус "Лавра", идущего под всеми парусами и отбрасывающего прекрасную носовую волну, а его сигнальные флаги все еще развевались.

Все присутствовавшие повернулись, чтобы пожелать коммодору доброго утра. Он сказал сигнальному лейтенанту:

– Передайте, пусть спросит "Рингл", имеют ли они какое-либо представление о числе и типах судов противника.

Наступила пауза, во время которой над горизонтом на северо-западе пронесся шквал.

– Ответ отрицательный, – наконец сказал сигнальный лейтенант.

– Лавр, повторите приказ "Ринглу": приблизиться к врагу под американским флагом. Уточнить число и типы судов. Потом отойти на юго-восток, пока не будут видны только их марсели. Доложить через... – Джек внимательно посмотрел на небо. – ...один час. Получение приказа не подтверждать. А теперь эскадре: Курс восток-северо-восток и полрумба к востоку под всеми парусами, – На дневной вахте пробила одна склянка, и Джек сказал: – Капитан Пуллингс, если ваши люди хоть немного похожи на меня, они, должно быть, уже чертовски проголодались. Давайте все позавтракаем.

Звуки дудок и топот ног по палубе разбудили, наконец, доктора Мэтьюрина; поэтому он сел за стол раньше всех, поскольку заботился об умывании, причесывании и бритье не больше, чем отшельники Фиваиды[156]. Со шканцев Джек направился на корму, в штурманскую каюту, за ним последовали Том, первый лейтенант и штурман. В это время солнце начало пробиваться сквозь облака на востоке.

– Доброе утро, коммодор, – поздоровался Стивен, уже вплотную занявшийся яичницей и отличным беконом, приготовленным корабельным мясником. – Доброе утро, Том. Вот дела. Я так сильно проспал, пропустил утренний обход, кофе почти остыл, а вокруг бегают люди и кричат: "О, о, враг поблизости. Что нам делать, чтобы спастись?" Правда ли это, любезные?

– Увы, это чистая правда, – согласился Джек, печально опустив голову. – И я с сожалением должен сообщить вам, что они находятся в пределах тридцати километров, а то и меньше.

– Не беспокойтесь, доктор, – сказал Том. – У коммодора есть план, который станет для них страхом и препоной[157].

– А нам он о нем поведает? Расскажет в выражениях, понятных для самого скудного ума?

– Дайте мне доесть баранью отбивную и собраться с мыслями, – сказал Джек. – и я в вашем распоряжении... Что ж, – сказал он наконец, вытирая рот. – все, что я могу предложить, носит чисто теоретический характер, ничем не обоснованный, и, естественно, таковым и останется до тех пор, пока мы не узнаем численность противника. Но я исхожу из трех предположений: во-первых, он ищет пропавший семидесятичетырехпушечник; во-вторых, он обременен транспортами и потому постарается избежать боя, если будет такая возможность; и в-третьих, в данный момент этот северо-западный ветер ему благоприятствует, но он редко дует в этих водах, и к вечеру или чуть позже он изменится на гораздо более привычный юго-западны, что, безусловно, гораздо удобнее для моего плана.

Том кивнул и сказал:

– Вот это верно.

– Итак, предполагая, что все это так и есть, я направлюсь на восток-северо-восток, наблюдая за ним, если только погода останется ясной, а "Рингл" будет находиться, скажем, в пятнадцати километрах, – обычное судно, ничего не подозревающий маленький американский капер, судов одинаковой конструкции и с таким же оснащением десятки, – а "Лавр" будет повторять сигналы. А потом, когда французский коммодор будет далеко к югу от нас... Том, передайте мне, пожалуйста, хлебную тарелку, – Он разломил сухарь, расчистил место на столе и сказал: – Уже личинки завелись? Вот этот большой кусок, с червяком внутри, это место назначенной встречи. А вот мы, немного к востоку. Вот французы, они за горизонтом, и ни один их фрегат не ведет разведку; они направляются в назначенное место. Когда они доберутся туда, – что при таком попутном ветре произойдет сегодня, – так вот, когда они доберутся туда и не найдут тот линейный корабль, они развернутся и направятся в Ирландию. К этому времени, по всей вероятности, ветер сменит направление на юго-юго-западное и снова станет для них попутным. Да, но мы уже тут как тут, – Он постучал пальцем по кусочку сухаря. – и как только они пройдут параллель с той точкой, где мы их впервые увидели, как только они окажутся к северу от нас, тогда мы и займем наветренное положение! Мы будем идти с наветренной стороны и, в принципе, сможем навязать им бой, нравится им это или нет.

– Прекрасный план, – сказал Стивен, глядя на сухари. – И вы его очень доступно объяснили. Но, – он покачал головой. – это отвратительная необходимость.

Неприязнь Стивена к убийству других людей часто смущала Джека, чьей профессией это было, и он быстро добавил:

– Конечно, это только идеальный вариант развития событий. Этому может помешать тысяча причин: северо-западный ветер не изменится или совсем утихнет, какой-нибудь чересчур шустрый капер, который увидит нас и доложит о нашем присутствии, подкрепление, прибытие другого линейного корабля, шторм, который лишит нас мачт... и в любом случае, все эти мои предсказания, возможно, в духе старины Мура[158]...

– С вашего позволения, сэр, – сказал вошедший мичман, обращаясь к своему капитану. – мистер Сомс передает наилучшие пожелания и сообщает, что "Лавр" сигналит, что видит два линейных корабля, вероятно, семидесятичетырехпушечных, два фрегата в сопровождении, фрегат или корвет километрах в пяти впереди и четыре транспорта, два из которых сильно отстают.

– Спасибо, мистер Дормер, – сказал Том Пуллингс. – Я сейчас приду и сам взгляну, – Он улыбнулся Стивену и, когда молодой человек ушел, сказал: – Я считаю, что слова коммодора совсем не то же, сэр, что предсказания Фрэнсиса Мура. Думаю, мы их накроем...

– Тише, Том, – сказал коммодор. – Знаете, цыплят ведь по осени считают.

– Совершенно верно, сэр, – согласился Том, дотрагиваясь до деревянного хлебного блюда. – Я чуть не сболтнул лишнего, – Он встал, поблагодарил за завтрак и поспешил обратно на шканцы.

В целом прогноз Джека оказался достаточно верным, но и его оговорки тоже. Ветер сменился на юго-юго-западный раньше, чем он ожидал, так что французской эскадре пришлось лавировать, галс за галсом, на пути к месту встречи; а затем коммодор Эспри-Транквил Мэстраль, ветеран огромной экспедиции, отправленной в залив Бантри в 96-м году[159], в которой было не менее семнадцати линейных кораблей и тринадцать фрегатов, решил ждать семидесятичетырехпушечник из Америки до четырнадцатого числа, особенно удачного дня; и даже тогда он не поднимал паруса до самого благоприятного часа, то есть половины двенадцатого, так что в бурную, штормовую ночь, при сильном ветре в корму с левого борта, который гнал их вперед с хорошей скоростью, он и его корабли едва не ушли незамеченными.

В течение этого времени, полного ужасного беспокойства, "Беллона" и ее товарищи неуклонно продвигались на запад, чтобы через три или четыре дня настичь французов, отправлявшихся на северо-северо-восток, в Ирландию; экипажи заполнили этот мучительный период бесчисленными делами, которые всегда найдутся на корабле в море, а также умеренно успешной ловлей рыбы с борта.

Позицию, в которой должна была расположиться эскадра, несколько южнее и восточнее точки, которой французы должны были достичь самое большее через три дня, сообщили "Лавру" и "Ринглу"; но за почти вдвое больший промежуток времени дрейф по океанским водам, ненастная погода и склонность людей к ошибкам лишили этот предполагаемый срок какого-либо смысла, и только когда Мэстраль уже шел своим курсом с четырнадцатого числа, "Рингл", идя очень круто к ветру, в семь склянок на утренней вахте прорвался сквозь сильное волнение и шквал с дождем и сообщил, что через полчаса после заката вчера они видели на северо-востоке мачты французов, которые следовали в том же направлении.

Последние полтора дня Джек Обри почти все время проводил на палубе или на мачте, очень мало говорил, еще меньше ел, был бледен и замкнут. Теперь он немного выдохнул, и началась погоня, что требовало срочной установки дополнительных бакштагов, брасов, вант и штагов, которые позволили бы кораблям выдерживать давление всей массы парусов, которую матросы ставили с такой быстротой.

Только полное напряжение сил и умения всех моряков, все это сложное управление кораблем и всей эскадрой помогли ему снова не впасть в горькое самобичевание из-за того, что был так близок к провалу из-за чрезмерной уверенности в собственных суждениях. Как только "Беллона" была приведена в надлежащее состояние, больше всего сил приходилось тратить на "Темзу". Он провел у нее на борту целый день, довольно любезно показывая им, как выжать из парусов дополнительный узел или даже две-три сажени; но, хотя и наметились некоторые улучшения, он вынужден был признать, что, даже когда он приложил все усилия, судно все еще оставалось слишком медлительным для фрегата, и теперь его могли исправить только радикальные меры. Нельзя было сказать, что у нее были какие-то дефекты корпуса, но было совершенно ясно, что при нынешней оснастке она не могла идти быстрее. Чтобы воспользоваться преимуществами своих обводов, "Темза" должна была иметь дифферент на корму по крайней мере в полметра; но исключительно для того, чтобы улучшить ее внешний вид, все ее грузы, балласт, вода, припасы были уложены так, чтобы мачты стояли вертикально, ровно перпендикулярно, ведь это было красиво. Томас сказал, что это самый элегантный корабль в порту, когда его реи выровнены с помощью брасов и топенантов, а мачты расположены под прямым углом к поверхности моря, и принц Уильям часто хвалил ее внешний вид. Джек не стал высказывать свое мнение о компетентности принца Уильяма в оценке боевых качеств судов, но сказал, что, когда они будут в бухте Корк, то попробуют сделать небольшую осадку на корму и провести сравнительные испытания, а затем он пожелал всем доброго дня и покинул фрегат в немного улучшившемся настроении. Не успел он вернуться на "Беллону", как "Темза", проявляя излишнее рвение, потеряла фор-брам-стеньгу.

Тем не менее на второе утро, ближе к концу утренней вахты, низкое небо немного прояснилось, и в северо-восточной части горизонта показались слабые белые отблески парусов французской эскадры. Джек довольно долго разглядывал их с верхушки мачты, пытаясь составить общее представление об их ходовых качествах, и, наконец, спустившись вниз, был встречен неприятным, неодобрительным взглядом Киллика.

– Ну, вот, сэр, – завел он знакомую ворчливую песню. – Ваша лучшая рубашка и адмиральская форма уже полсклянки как готовы. Вы же не забыли, что сегодня обедаете в кают-компании? Даже доктор, и тот вспомнил, и сам переоделся.

Общее возбуждение от погони вселило новые силы в повара кают-компании, и он использовал большинство самых редких и дорогих ингредиентов: херес в черепаховом супе, портвейн в соусе для молочного поросенка, бренди в одном из любимых матросских блюд коммодора, фу-фу, которое обычно готовится из ячменя и патоки, но теперь было еще с медом и коньяком.

Джек впервые за долгое время так превосходно пообедал; успешная погоня, четко слышимая скорость корабля, громкий плеск воды о борт, ощущение того, как с готовностью гнется рангоут, – все это сняло большую часть напряжения, создаваемого адмиральской формой на почетном госте, и общая беседа была веселой и непринужденной. Несколько офицеров видели, а чаще слышали что-то о катастрофической попытке Гоша[160] с огромным, плохо управляемым флотом вторгнуться в залив Бантри в 96-м году, и, хотя по большей части они избегали разговоров о службе, у них было что рассказать об этом скалистом побережье со страшными штормами с юго-запада, скале Фастнет, коварных приливах и отливах у островов Скеллиг[161], – замечания, которые, однако, были бы более своевременными, если бы уже не дул как раз такой ветер и если бы падающий барометр не указывал на то, что вскоре он будет дуть еще сильнее.

После кофе Джек предложил Стивену надеть брезентовую куртку и зюйдвестку – очень подходящее в этом случае название, – и пойти с ним посмотреть на корабли противника с носа, прихватив с собой подзорную трубу. На баке было сыро, там смешивались брызги от несущихся за ними волн и воды, поднимаемой "Беллоной", когда она зарывалась носом, и видимость была настолько плохой, что Джек предложил подняться на фор-марс и позвал Бондена.

Стивен возразил, что он совершенно оправился и что у него достаточно сил для этого простого, привычного восхождения. Джек крикнул чуть громче, Бонден подбежал к ним, и Стивен подчинился, заметив про себя: "Таким образом, я могу утешиться тем, что меня легко и безопасно поднимут на эту мачту и в то же время я сохраню самоуважение".

С высоты примерно в двадцать пять метров перед ними действительно открывался прекрасный вид на серое, испещренное белыми точками, исхлестанное порывами ветра пространство океана, а на северо-востоке виднелись те паруса, которые они так долго искали. Видны были не только марсели, но иногда и нижние паруса, а кое-где можно было разглядеть и корпус. "Беллона" еще не совсем встала прямо в кильватер кораблям противника, поскольку самый быстрым способом сделать это было приблизиться к ним по как можно более прямой линии, а не зигзагом, поэтому с фор-марса они все еще видели французскую линию сбоку. Джек передал подзорную трубу.

– Два двухдечных линейных корабля и одно маленькое судно далеко впереди, – сказал Стивен. – Затем еще четыре, которые, как я полагаю, являются транспортами. И два фрегата.

– Да, – сказал Джек. – Как хорошо он управляет этими транспортами: все точно на своих местах. Их коммодор знает свое дело. Они быстрые, даже очень быстрые для транспортов, но я почти не сомневаюсь, что мы их нагоняем, – Он повернул винт на трубе, который разделял объектив на две половины, и сказал: – Теперь вы видите два изображения переднего линейного корабля, которые чуть соприкасаются; если они останутся на том же расстоянии, как сейчас, то мы движемся с одинаковой скоростью; если они разделяются, то мы отстаем; а если они накладываются друг на друга, то мы нагоняем. Нужно немного подождать, чтобы заметить разницу.

Стивен все смотрел и смотрел; после долгой паузы, во время которой он указал на буревестника, мчавшегося навстречу пенящемуся валу, он снова вгляделся и воскликнул:

– Они соединились. А теперь накладываются друг на друга!

– Мы действительно довольно быстро их догоняем, и я думаю, что если мы оставим "Темзу" идти своим ходом, то, возможно, догоним их к середине утра, когда уже будет видна земля. Я думаю, что их коммодор почти наверняка развернется и примет бой там, а не среди этих зловещих скал у неизвестного побережья; кроме того, это может позволить ему высадить свои войска на берег под прикрытием одного или обоих фрегатов.

– А наши фрегаты разве их не уничтожат?

– Возможно. Но они будут сильно уступать в весе бортового залпа. Один французский корабль, по-моему, тридцатишестипушечный и почти наверняка вооружен восемнадцатифунтовыми орудиями, а другой – тридцатидвухпушечный, с таким же калибром. Наша бедная "Темза" несет только двенадцатифунтовки, а "Аврора" так и вообще девятифунтовые...

Стивен еще что-то сказал, но Джек явно его не слышал, пристально наблюдая за противником.

– При нынешнем положении вещей, – сказал он наконец. – чем скорее мы вступим в бой, тем лучше, – и, повернувшись, крикнул вниз Мирзу, который возился на баке: – Я прошу вас, главный канонир, проверьте рым-болты у орудийных канатов. Завтра им придется нелегко.

- Если хоть один из них вылетит, сэр, – ответил канонир, с усмешкой взглянув на него. – можете меня самого зарядить в пушку, а потом выстрелить.

Джек рассмеялся, но, спустившись на палубу, сказал Стивену вполголоса:

– Насколько я помню, у французов приказ плыть в залив Бантри или устье реки Кенмэр. Вам знакомы эти места, или все эти глубокие бухты в том районе?

– Почти нет, и то с чисто сухопутной точки зрения. Я вообще не знаю местность к западу от Корка. Однажды я действительно гостил у Уайтов; не тех, из Бантри, а у их родственников, живущих между Скиберином и Балтимором. Меня туда занесло, когда я услышал, что кто-то якобы видел орлана-белохвоста на Чистом острове. Но как проводник я бесполезен, а тем более как лоцман, Боже меня упаси.

– Если все останется, как прежде, то мне все относительно ясно, – сказал Джек.

Все, разумеется, не осталось, как прежде: ветер усилился, сменив направление на западное, так что они могли нести только полностью зарифленные марсели, но и с ними продолжали мчаться с головокружительной скоростью. Ночь оказалась такой непроглядной, какую только можно себе представить, небо было полностью затянуто облаками, которые опускались чуть ли не до верхушек мачт, шел частый дождь, постоянно переходящий в очень сильные шквалы. Ни малейшей возможности провести наблюдения, и на счисление пути едва ли можно было полагаться.

На "Беллоне" горели все три больших кормовых фонаря, и время от времени Джек Обри оставлял свою скрипку или игру в карты со Стивеном, чтобы постоять рядом с ними на юте, наблюдая в их свете за проливным дождем или вглядываясь в темноту за кормой в поисках своей эскадры; в восемь склянок, когда на борту "Великолепного" сменялась вахта, было видно тусклое свечение, и один или два раза вспыхивал огонек в том месте, где, как он предполагал, был "Рингл", прямо на траверзе; но почти все остальное время его окружала одна ревущая тьма, будто какая-то чуждая форма жизни. Через некоторое время, когда он вернулся на шканцы, лампы на нактоузе горели так ярко, что даже в отраженном свете он узнал вахтенного мичмана, скрывшегося под непромокаемой одеждой и шляпой.

– Скверная ночь, мистер Уэзерби, – сказал он. – Надеюсь, погода не повлияла на ваш боевой настрой?

– О нет, сэр, – ответил парень, смеясь от возбуждения. – Разве это не весело?

Каждые несколько склянок он выходил – а иногда и пробирался ощупью, – на ют, ощущая меняющиеся силы ветра и моря: завтра должен был начаться большой весенний прилив, и ему уже казалось, что среди бесчисленных факторов, воздействующих на корпус судна, он различает его первые движения.

– Ветер теперь уже почти западный, – сказал он Стивену, вернувшись из одного из таких обходов ближе к концу ночи. Но доктор спал, согнувшись в кресле, и его голова покачивалась в такт движениям судна, которое неслось сквозь темноту.

Казалось, не прошло и мгновения, как сам Джек задремал, но крик дозорного на баке "Буруны по правому борту" прорвался сквозь подступающий сон, и он оказался на палубе прежде, чем мичман успел добежать до него с сообщением. Миллер, вахтенный офицер, уже вытравил шкоты, чтобы сбавить ход судна, и они с Джеком стояли, прислушиваясь; сквозь общий шум ветра и грохот бурлящих волн доносился серьезный, размеренный шум прибоя, разбивающегося о берег или риф.

– Дать две голубые ракеты, – произнес Джек: это был условленный сигнал; и на этот раз, несмотря на ветер и вездесущие брызги, которые заливали все вокруг, они сразу же взмыли вверх, отчетливо демонстрируя всем свою неземную голубизну.

– Действительно, небо стало выше, почти прояснилось, – сказал лейтенант.

– Через полсклянки будет день, – сказал штурман. – На востоке уже можно различить проблески.

Проблески зари все увеличивались; западный ветер, хотя и был по-прежнему очень сильным, приносил меньше дождя и больше облаков, и вскоре их привыкшие к темноте глаза различили сначала длинный мыс слева по борту высотой метров тридцать, вершину которого покрывали облака; со стороны, обращенной к морю, виднелись острова, а с правого борта был еще более длинный, еще сильнее закрытый тучами мыс, с западной стороны которого волны разбивались с такой потрясающей, ритмичной торжественностью; между ними лежала узкая скалистая бухта, вдававшаяся в сушу, конец которой терялся во мраке; и по мере того, как становилось все светлее, а вода становилась менее темной, они увидели еще один округлый остров чуть дальше, ближе к северному берегу. У этого берега острова стояли два корабля. Джек взял подзорную трубу Миллера. Это были французские линейные корабли, и по мере того, как он с предельной сосредоточенностью разглядывал их, он все больше и больше убеждался, что они тоже не уверены в том, где именно находятся. Действительно, при такой видимости это могло быть любое из полудюжины похожих мест. И было ясно, что они пытались это выяснить, ожидая появления заранее предусмотренных сигналов и лоцманов: у одного на мачте развевался зеленый флаг.

– Склянки не бить, – сказал он, прерывая корабельный распорядок дня: в этот момент ему не нужны были никакие утренние церемонии.

– Есть не бить склянки, сэр, – отозвался квартирмейстер.

– С вашего позволения, сэр, – сказал Миллер, указывая на первый остров за северной оконечностью залива, который оказался целой небольшой группой островов.

– Вижу, – сказал Джек. – Очень хорошо, – Потому что там, в бухте, настолько укромной, защищенной и скрытой от посторонних глаз, насколько можно было пожелать, невидимой с берега и из большей части залива, стояли транспорты и оба фрегата.

С жестокой радостью он понял, как обстояло дело. Узкий залив тянулся прямо на северо-восток: если бы французский коммодор завел свою эскадру вглубь, при таком ветре он никогда не смог бы выйти обратно. Он пытался убедиться, что это то самое место, и уже продвинулся на довольно опасное расстояние.

Все офицеры были на палубе.

– У нас не осталось никого, кто знает ирландские воды? – спросил Джек.

– Нет, сэр, – ответил Миллер. – Даже Майкл Тирни умер в Бенинском заливе. Но штурман сейчас роется в своих картах и попросил произвести промер глубины.

– Это уже не важно, – сказал Джек. – Бейте боевую тревогу, – Он выбежал на ют и посмотрел за корму. Все были на местах, "Великолепный" на расстоянии кабельтова, за исключением "Темзы", которая ушла сильно к востоку, почти за другим мысом, закрывающим бухту. "Рингл", как верный помощник, покачивался на огромных волнах в пятидесяти метрах с кормы "Беллоны". – Доброе утро, Уильям, – крикнул он. – Как у вас дела?

– Доброе утро, сэр, – ответил Рид. – Отлично сэр, благодарю вас.

Вернувшись, Джек сначала подал сигнал "Темзе" присоединиться к эскадре, а затем "Великолепному" подойти на расстояние оклика.

Шестидесятичетырехпушный корабль подошел к "Беллоне" с подветренной стороны, и Джек крикнул своим громогласным голосом:

– Капитан Дафф, вон там стоят французские линейные корабли. Мы сейчас же атакуем их, а пока мы будем подходить, давайте немного перекусим. Я нападу на флагман, а вы и "Темза" займитесь вторым кораблем.

– Буду очень рад, сэр, – ответил Дафф, улыбаясь, а его команда проревела троекратное "ура".

Прежде чем спуститься вниз, Джек отдал приказ "Авроре", "Камилле" и "Лавру" вести из-за островов незаметное наблюдение за транспортами и их эскортом. У него были все основания надеяться захватить их без лишних потерь, если он добьется успеха здесь, в заливе.

Спиртовка и усердие стюарда могут творить чудеса даже в условиях сильного шторма, и Джек Обри, оставив кофейник Стивену, который унес его в лазарет, снова вышел на палубу согретым и сытым. На нем была обычная для таких случаев одежда: старый форменный сюртук, поношенная шляпа с медной окантовкой, на которой виднелось множество зарубок, тяжелая абордажная сабля, заменявшая шпагу, сапоги и шелковые чулки (они были гораздо лучше на случай ранения). Он окинул взглядом палубу, – все было в идеальном боевом порядке, который капитан Пуллингс так хорошо знал, – потом взглянул на другую сторону залива, где "Темза" быстро набирала ход, и на французов, которые, в свою очередь, сдвинулись от острова на южную сторону залива, к тому, что смутно было похоже на деревню, где они легли в дрейф под штормовыми парусами и, возможно, заведя вперед стоп-анкеры. "Великолепный" держался на расстоянии кабельтова за кормой, двигаясь так же уверенно под теми же плотно зарифленными марселями.

– Товарищи, – сказал Джек спокойным голосом, который, однако, был хорошо слышен за ревом ветра. – мы собираемся атаковать флагманский корабль с наветренной стороны, в то время как "Великолепный" займется его спутником. Я собираюсь подойти к ним так близко, чтобы наши ядра пробивали им оба борта, чтобы закончить дело быстро. И будь проклят тот, кто первый запросит пощады.

С борта "Великолепного" донеслись восторженные крики, а над палубой потянулся запах фитилей, зажженных у каждой пушки, – аромат, сравнимый только с пороховым дымом. Однако "Темза" не поддержала крики "ура" на других кораблях, хотя и находилась довольно близко. Джек взял свою подзорную трубу: они попали в беду, оказавшись слишком близко к рифу, и теперь не могли ни повернуть, ни двигаться вперед.

Первое пристрелочное ядро французов упало в море рядом с бортом. Следующее угодило в цель где-то в районе левого якорного клюза. Том отклонил корабль от курса ровно настолько, чтобы передние орудия правого борта смогли ответить, и теперь, несмотря на ветер, дувший прямо в корму, был слышен и запах порохового дыма.

Как быстро они промчались последние несколько сот метров! В какой-то момент вы еще могли заметить чайку или эту проклятую неуклюжую "Темзу", а в следующий вокруг уже стоял оглушительный рев битвы между ставшими рей к рею кораблями, где бортовые залпы теряли всякое единство и сливались в непрерывный смертоносный грохот. Корабли столкнулись, и французы попытались броситься на абордаж, вопя изо всех сил. Их отбросили, и вскоре раздался более громкий, торжествующий рев, затем еще один, когда вся бизань-мачта французского корабля рухнула за борт, увлекая за собой грот-стеньгу. Вражеский корабль больше не мог идти носом к ветру, и его развернуло влево; но он по-прежнему слушался руля и направился на северо-восток вдоль берега, ведя огонь со своего неповрежденного борта, пока, в самой высокой точке прилива, через одиннадцать минут после первого выстрела, не налетел на скалистый выступ прямо напротив деревни.

Джек привел "Беллону" к ветру и потребовал от французов сдаться, что они и сделали после минутного колебания. Даже если бы они смогли навести орудия, а это было уже невозможно, они находились под таким ужасным углом на скале среди прибоя, что у них не было никакой надежды. Однако так далеко в глубине залива и на этих отмелях прибой был гораздо менее страшен, чем это казалось сначала. Кормовые шлюпки доставили французского коммодора и его офицеров на борт без особых трудностей и отвезли обратно призовую команду, в том числе, по настоятельной просьбе французов, и Стивена Мэтьюрина, потому что их собственный хирург был убит, когда поднялся на палубу, чтобы посмотреть на сражение. Призовая команда была номинальной и, на крайний случай, включала совсем небольшой отряд морских пехотинцев, потому что, даже если бы он и предполагал возможные трудности на борту приза, у Джека не было времени ни на что другое. Под мчащимися облаками он увидел, как "Великолепный" предпринял чрезвычайно смелый, но опасный маневр, вырвавшись вперед и внезапно попытавшись обойти француза с носа, чтобы обстрелять его продольными бортовыми залпами. Но его корабль или умение его матросов подвели его, и "Великолепный" не смог завершить поворот. Он замер против ветра, не в силах маневрировать, а французский корабль расстреливал его, снес грот- и бизань-мачты, а затем "Великолепный" лег на прежний правый галс. Противник, разумеется, привелся к ветру и прошил его продольным бортовым залпом.

Если бы не приближение "Беллоны", то "Великолепный" был бы уничтожен или захвачен. А в сложившейся ситуации французский корабль поднял нижние паруса и, держа, круто к ветру, помчался к оконечности южного мыса, а затем в открытое море за ним, едва сохранив мачты и паруса, и исчез, направляясь на восток и увеличивая скорость, нисколько не заботясь о своих товарищах в той уединенной бухте.

Причина этого стремительного бегства стала ясна мгновение спустя, когда из-за северного мыса показались два английских линейных корабля и фрегат. Джек подал им сигнал лечь в дрейф, подчеркнув этот приказ выстрелом из пушки, велел Тому присмотреть за "Великолепным" и, если его можно будет оставить, продвинуться как можно дальше к бухте, где стояли транспорты, после чего спустился в "Рингл".

Он поднялся на борт ближайшего линейного корабля, "Ройял Оук", где его, закопченного пороховым дымом и забрызганного кровью, встретили со всеми почестями, полагающимися обладателю брейд-вымпела, и с большим энтузиазмом.

– Джентльмены, у меня для вас хорошие новости, – сказал он. – Вон там, среди группы островов, есть бухта, – Он показал пальцем. – в которой скрываются четыре французских транспорта и два фрегата. Я бы их сам захватил, но у меня в трюме метр воды, и она быстро поднимается, после того как я дрался вон с тем господином, который сел на мель, – он сражался с крайним ожесточением, – и мой корабль идет медленно и тяжело.

Они отнеслись к нему с бесконечным вниманием: конечно, они сделают все, что он пожелает, они искренне поздравляют его с победой и надеются, что потери у него небольшие, и они благодарили Господа за то, что им было приказано покинуть Берхейвен[162] из-за слухов об артиллерийской канонаде. Его проводили в каюту: будет ли коммодору угодно выпить чашку чая или какао? А может, джина и горячей воды, или местного виски? Все это время они приближались к бухте, и теперь капитаны фрегатов Джека поднялись на борт, с нетерпением ожидая новостей, но опечаленные потрепанным видом "Беллоны": было видно, что ей действительно приходится нелегко, а ее насосы выбрасывают воду в подветренную сторону.

Один из французских фрегатов в бухте решил попытать счастья. Они перерубили якорный канат, протиснулись через невероятно узкую брешь и помчались на восток, опережая шторм, подняв все паруса, чтобы присоединиться к линейному кораблю и вместе уйти обратно во Францию. Остальные сдались перед лицом превосходящего противника: к этому времени "Беллона" присоединилась к остальным судам.

– Уильям, – обратился Джек Обри к Риду на тендере. – пожалуйста, отправляйтесь к доктору и скажите ему, что капитан Гири одолжит нам матросов для откачки воды и проводит обратно в Бантри, где нас подлатают, а "Уорвик" возьмет на буксир беднягу "Великолепного". Скажите ему, что все в порядке и что я надеюсь приехать и повидаться с ним через день или два. Это совсем недалеко по суше; вот почему весть о нашем прибытии сюда так быстро дошла до Бантри: мальчишка приехал на осле и сообщил им, что наконец-то прибыли французы.

Наконец-то прибыли французы, которых так долго, долго ждали. Хотя сейчас все, казалось, пошло наперекосяк, здесь, по крайней мере, был большой французский корабль, и на нем было полно людей и много оружия.

Начался отлив, вода отошла невероятно далеко, и французский корабль тяжело осел, а его израненные шпангоуты скрипели и даже ломались под его весом. Большинство пленных находились на орудийных палубах, но некоторые помогали призовой команде выполнять различные работы, а другие вместе со Стивеном переносили раненых в госпиталь Святого Сердца, расположенный за Данири. Некоторые мужчины из деревни до революции служили в том или ином ирландском полку на французской службе и до сих пор бегло говорили на этом языке; наверняка именно они узнали о цели экспедиции и характере груза на корабле. Слухи об этом быстро распространились, и к тому времени, когда Стивен вернулся из больницы с отцом Бойлом, у севшего на мель корабля, чья сторона, обращенная к суше, была уже почти сухой, собралась шумная толпа, и слышались угрожающие крики. К борту была приставлена неуклюжая лестница, и на платформе у ее подножия стояли часовые из морских пехотинцев "Беллоны", выглядевшие одновременно злыми и встревоженными, потому что, кроме того, что мужчины из деревни были уже готовы забросать их камнями, на берегу было много водорослей, ила и всякой грязи, которыми местные женщины, уже распустившие волосы, собирались в них швырять, испачкав их безупречную униформу.

Они освободили место для отца Бойла и Стивена, и молодой офицер прошептал:

– Я боюсь, что они могут попытаться прорваться на борт.

Наполовину поднявшись по лестнице, Стивен обернулся и сказал по-ирландски:

– Люди Данири, я вижу, что вам нужно оружие.

– Верно, – послышались крики в ответ. – И мы его получим.

– Если вы возьмете в руки это оружие, оружие от человека, который держал в плену папу римского и который стал магометанином в Каире[163], оно станет вашим проклятием и верной смертью, Господь да оградит нас от зла. Разве вы не знаете, что вся округа взбудоражена известием о приходе французов? Ополчение всего Западного Корка и графства Керри уже в походе, и каждый, у кого найдут ружье с этого корабля, будет повешен. К вечеру повсюду будут стоять виселицы, и везде будут гореть соломенные крыши, – Повернувшись к священнику, он воскликнул на латыни: – Смерть в котле, человек Божий! Смерть в котле![164] Ради Бога, отец мой, успокой их, иначе завтра здесь не счесть будет вдов, – И, снова перейдя на ирландский, он сказал: – Был пророк Гиезий, как расскажет вам наш добрый отец Бойл, и ему и его ученикам предложили поесть в пустыне, но кто-то закричал громким голосом, вырывавшимся из самого сердца: "Не прикасайся к этому, о человек Божий. Яд в этом котле". Соотечественники, этот проклятый корабль станет для вас этим отравленным котлом, если, не дай Бог, вы к нему прикоснетесь, – С этими словами он поднялся на борт, оставив их в молчании.

Поздно ночью и все следующее утро ополченцы и обычные солдаты, привезшие с собой обычные орудия устрашения, – виселицу, огонь и железо, – обыскивали Данири и все близлежащие фермы и хижины. Но они ничего не нашли, кроме какого-то запрещенного спиртного, которое и выпили.

На следующий день на мессе Стивена встретили с уважением, подобающим генерал-губернатору Ольстера, и, возможно, даже с большей симпатией; многие мужчины спрашивали, не окажет ли он честь его дому и не выпьет ли с ними; а на корабле для него были оставлены подарки в виде белого пудинга, сливок и каррагенового желе. К этому времени все наиболее важные операции были проведены, и местные медики уже могли дальше позаботиться об оставшихся пациентах. У него появилось свободное время для прогулок, во время одной из которых один из многочисленных сельских джентльменов, приехавших поглазеть на севший на мель французский линейный корабль, крикнул из своей двуколки:

– Эй, Мэтьюрин! Как я рад вас видеть! Это сколько лет прошло? Давайте зайдем в этот кабачок и выпьем по стаканчику хереса, или вы предпочитаете местный самогон, – возможно, он безопаснее? Как ваши дела? Я очень рад это слышать, клянусь честью. У меня тоже все отлично. Уверен, вы же едете к Диане. Я с ней выезжал на охоту в конце марта, с гончими Нед Таафа. Прекрасный был день, мы убили двух лис. Хозяин, эй, хозяин! Два стакана хереса, пожалуйста. И немного хлеба на закуску. Анчоусов, я полагаю, нет?

Стивен посмотрел на прозрачное вино, поднял свой бокал и с поклоном произнес:

– Да благословит вас Бог, – Он достал свои элегантные часы и положил рядом, наблюдая, как центральная секундная стрелка совершает полный оборот.

Его друг внимательно наблюдал за происходящим.

– Вы ведь измеряете свой пульс? – спросил он.

– Вы правы, – ответил Стивен. – В последнее время я испытывал самые разные чувства, и я хотел определить хоть какое-то число, чтобы описать, по крайней мере, их общий эффект, то есть физическое воздействие, ведь воздействие душевное измерить нельзя. Мой пульс сейчас составляет сто семнадцать ударов в минуту.

– Я считаю, что это самое счастливое число в мире: простое число, которое нельзя разделить ни на какое другое.

– Вы правы, Станислас Рош: оно не слишком большое и не слишком маленькое. Послушайте, вы не окажете мне услугу? Не подбросите ли вы меня в этом элегантном экипаже до Бантри, где я смог бы нанять лошадь или повозку?

– Я сделаю намного лучше, поскольку Бантри находится не в том направлении, по крайней мере, для половины пути. Я отвезу вас в сам Дримолиг: разве это не любезно с моей стороны?

– Об этом стоит написать золотыми буквами, – ответил Стивен рассеянно.

И всю дорогу его разговор был таким же до неприятного рассеянным. К счастью, Станислас говорил за двоих: он рассказал о том дне с гончими Неда Таафа, о том, с каким воодушевлением Диана преодолевала огромное количество оград и канав на маленьком арабском мерине, о каждой детали долгой погони по местности, которую Стивен никогда не видел, – погони, которая закончилась совершенно неожиданным образом.

– Разве вы не удивлены? – спросил Станислас.

– Я поражен до глубины души, – сказал Стивен совершенно искренне. Но он постепенно приходил в себя, приводя свои мысли в некое подобие порядка и уже почти полностью осознавая тот факт, что через несколько минут может увидеть свою возлюбленную, и плевать на последствия. Диана гостила, и уже давно, у полковника Вильерса, своего престарелого родственника – дяди? сводного дяди? – ее первого мужа, джентльмена, о котором Стивен не знал ничего, кроме того, что он когда-то служил в Индии и очень любил рыбалку.

– Вот мы и на месте, – сказал Станислас, останавливая повозку. – Мы довольно быстро доехали. Откройте ворота, если вас не затруднит. В будке привратника почти никогда никого нет. А, пока не забыл, как офицеру флота Его Величества вам нужно носить частичный траур. Сегодня утром, как я уже вам говорил, я был в Бантри, смотрел на "Беллону" и "Великолепного", на котором уже установили что-то вроде мачты, и, к своему беспокойству, увидел приспущенный флаг. Я послал спросить, значит ли это, что доблестный капитан Дафф убит. Нет, ответили мне, он только ногу потерял. Флаг был приспущен, как я заметил, и на всех остальных военных судах, и это было делано из-за смерти члена королевской семьи, или какого-то королевского родственника, герцога Хабахтсталя, владельца замка Росснакрина, генерал-губернатора графства, который перерезал себе горло в Лондоне в прошлый четверг, – об этом только что узнали.

Это добавило изумления Стивену, – конечно, не столь ошеломляющего, но тоже значительного по любым другим меркам: после смерти этого человека не возникнет никаких трудностей с помилованием Падина и Клариссы, а его собственное состояние будет в безопасности где угодно. Он сможет купить Диане золотую корону, если она того пожелает.

– Станислас, – сказал Стивен с обочины дороги. – я не буду открывать ворота. Я попрощаюсь с вами здесь, и я благодарю вас от всей души. Я не видел Диану так давно и проплыл столько тысяч километров, чтобы оказаться здесь, что я бы хотел встретиться с ней наедине.

– Ну, конечно, разумеется. Я вас понимаю. И она тоже будет очень удивлена.

– Храни вас Бог, Станислас, прощайте.

Он прошел через калитку в прекрасный широкий двор, несколько испорченный обвалившимся куском стены из серого камня метров в семь и остовом баркаса, лежавшего у центрального фонтана. За двором раскинулся залитый ярким солнцем дом с двумя невысокими флигелями, трехэтажной центральной частью с классическим портиком и изящными ступенями, многие из которых даже были целыми.

Он почти добрался до верхней из них, заметив, что между камнями росла любопытная печеночница, когда дверь открылась сама собой и голос Дианы позвал:

– Вы привезли хлеб?

– Нет, – ответил Стивен.

Она появилась из темноты, прикрыв глаза рукой, и крикнула:

– Стивен, любовь моя, это ты? – Она сбежала по ступенькам, оступилась на последней и упала в его объятия, обливаясь слезами.

Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и она сказала:

– У тебя есть невероятно странная манера внезапно появляться как раз в тот момент, когда я о тебе думаю. Но, Стивен, дорогой мой, ты так пожелтел и похудел. Они там вообще тебя кормят? Ты болел? Ты ведь в отпуске, правда? Тебе нужно пробыть здесь как можно дольше, и полковник накормит тебя лососем, копчеными угрями и форелью. Он вернется перед ужином. Боже, как я рада тебя видеть. Тебе надо отдохнуть, ты выглядишь ужасно. Пойдем в мою постель.

– Ты меня зовешь в свою постель?

– Ну, конечно, пойдем со мной в постель. И больше никогда ее не покидай. Стивен, никогда больше не уходи в море.

Остров, расположенный в самой западной точке Бретани, Франция.

Небольшой архипелаг в 45 км к юго-западу от полуострова Корнуолл, Англия.

Эдвард Пакенхэм (?-1798) - английский морской офицер, изобретатель руля Пакенхэма, простой замены для утраченного руля, изготовленной из обычных запасных частей рангоута.

Вулканический остров, расположенный в южной части Атлантического океана, посередине между Африкой и Южной Америкой.

Военно-морская база в Портсмуте.

В греческой мифологии Крокус - смертный юноша, который из-за несчастной любви превратился в цветок крокус. Обри, по обыкновению, путает Креза ("богат, как Крез" ) и Крокуса.

Очень редкая золотая монета 17 века, еще называемая "ормондский пистоль". Названа в честь Мурроу МакДермода О’Брайена, 1-й графа Инчикина (1614-1674), крупного ирландского аристократа и военачальника.

"Examen du pyrrhonisme ancien et moderne" Жана-Пьера Клуза (1663-1750).

Гораций, "Послания", II, 2, 55: "Годы бегут, и у нас одно за другим похищают: Отняли шутки, румянец, пирушки, любви шаловливость" (Пер. Н. С. Гинцбурга)

Историческая область на юге Ирландии.

Восточное побережье полуострова Индостан к югу от дельты реки Кришна до мыса Коморин.

Один из островов Азорского архипелага.

Мыс на побережье Ла-Манша, в районе Дувра.

Валлийское блюдо, гренки или ломтики поджаренного хлеба с расплавленным сырным соусом.

Персонаж пьесы Уильяма Шекспира "Мера за меру". Он является палачом в Вене, ответственным за приведение в исполнение смертных приговоров и считается символом суровой и неумолимой природы закона.

В Уайтхолле находилось британское адмиралтейство.

Одно из игристых вин Шампани, производимых в Силлери, деревне в департаменте Марна.

Вымышленный вид, "великий Eupator". Eupatorus (лат.) - род крупных жуков из подсемейства Dynastinae в семействе пластинчатоусые.

Турла Мор О’Коннор (1088-1156) - верховный король Ирландии (1119-1156).

Монастырь Клонмакнойс расположен в графстве Оффали, Ирландия.

Остров в Индонезии.

Здесь упомянуты события 13-16 романов серии, действие которых происходит в ходе упомянутого длительного кругосветного плавания героев, которое завершается в этой книге.

Вероятно, Мануэль Уртадо де Мендоса (?-1815) - аргентинский военный, принимавший участие в восстании в Куско в 1814 г.

Бернардо О’Хиггинс Рикельме (1778-1842) - революционер, национальный герой Республики Чили, руководитель борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке.

Город в графстве Дорсет в Юго-Западной Англии.

Лондонский Пул - отрезок Темзы, примыкающий к Тауэрскому мосту в историческом центре Лондона, старейшая часть Лондонского порта.

Центральная улица Лондона, которая соединяет районы Вестминстер и Сити.

Общественное здание, занимающее целый квартал между Стрэндом и Темзой в Лондоне, чуть восточнее моста Ватерлоо. В это время использовалось Адмиралтейством.

Место в Австралии, где находилась колония, куда ссылали преступников из Англии.

Мыс на южной оконечности острова Портленд и самая южная точка графства Дорсет, Англия.

Хью Блэр (1718–1800) - шотландский священник и писатель. Наиболее известен благодаря "Проповедям", пятитомному труду, в котором излагается практическая христианская мораль.

Эдвард Янг (1683–1765) - английский поэт, наиболее известный благодаря "Ночным размышлениям", серии философских произведений белыми стихами, отражающих его душевное состояние после нескольких тяжелых утрат.

Курортный город в Северном Йоркшире, Англия.

Город и порт в графстве Гэмпшир, Англия.

Персонификация языческого Праздника мая, а также весны и лета. Традиционно - девушка, избранная за красоту "королевой", носит в качестве короны венок из цветов.

Числа от одного до двенадцати на ирландском.

Якорная стоянка в проливе Те-Солент, между островом Уайт и берегом Хэмпшира. Внешний рейд Портсмута.

Якорная стоянка рядом с Портсмутом.

Городки в Северном Йоркшире, Англия.

Историческая область в Ирландии.

Об этом рассказывается в одиннадцатом романе серии.

Дети-феи (ирл.)

На кораблях веревка с узлом (линек) и узкая дощечка использовались для наказания матросов.

Каролина Лукреция Гершель (1750 - 1848) - англо-германский астроном, младшая сестра и ассистентка известного английского астронома и оптика Уильяма Гершеля (1738 - 1822).

Об этом рассказывается в пятом романе серии.

Гварнери - итальянское семейство скрипичных мастеров.

Речь идет о событиях, описанных в романе "Фрегат Его Величества "Сюрприз".

Об этом рассказывается в романе "Фрегат Его Величества "Сюрприз".

То есть в Кембридже. Стивен учился в Тринити-Колледже, в Дублине, где свысока смотрят на два главных университета Англии.

Линейный корабль, флагман адмирала Нельсона, единственное сохранившееся до сих пор судно той эпохи.

Якорная стоянка в устье Темзы, Англия.

Джек вспоминает события романа "Салют из тринадцати орудий". Гройн - другое название города Ла-Корунья в Испании.

Блюдо британской (изначально индийской) кухни из нарезанной отварной рыбы, отварного риса, петрушки, яиц вкрутую, карри, масла, сливок и изюма.

Местечко на полуострове Госпорт, графство Хэмпшир, Англия. С 1740-х годов там находился военно-морской госпиталь.

Джон Маркхэм (1761–1827) - британский морской офицер, адмирал. По-видимому, первый специально построенный лазарет, спроектированный капитаном Маркхэмом на корабле "Кентавр", был создан по настоятельным рекомендациям Троттера, выдающегося хирурга британского военно-морского флота.

Франц Йозеф Галль (1758-1828) - австрийский врач и анатом, основатель френологии.

Том вспоминает события, описанные в первом романе серии.

Архипелаг из небольших островов в Атлантическом океане, расположенный на расстоянии 10-15 км от побережья Португалии.

Высушенный млечный сок, выделяемый из корневища травы ферулы, имеющий резкий запах.

Красотел пахучий - крупный жук из семейства жужелиц. Отличается резким запахом, который испускает в случае опасности.

Генри Чарльз Серр (1764–1841) - англо-ирландский военный и полицейский. Он сыграл значительную роль в подавлении ирландского восстания 1798 года, в ходе которого им лично был убит лидер Союза объединенных ирландцев Эдвард Фитцджеральд, который, как утверждал Серр, оказывал сопротивление при аресте.

Тюрьма в Лондоне.

Евангелие от Матфея, 4:10: "Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, Сатана, ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи".

Местность в Гэмпшире, Англия.

Коммуна в Нормандии, Франция.

Один из Нормандских островов, принадлежащих Англии.

Джон Джервис, 1-й граф Сент-Винсент (1735-1823) - британский адмирал эпохи революционных и Наполеоновских войн.

Мыс в Испании на побережье Атлантического океана.

Место у якорной стоянки Спитхед, упомянутой выше.

Хью Пигот (1769–1797) - британский морской офицер. В 1782 году он спровоцировал своих людей на мятеж, который стал самым кровавым в истории британского флота. В результате него погибли Пигот и девять других офицеров.

Роберт Корбет (?-1810) - офицер британского флота во время французской революции и наполеоновских войн, который погиб в бою при весьма противоречивых обстоятельствах. Он был настолько жестоким, что он спровоцировал два мятежа, один из которых был вызван просто слухом о том, что он поднимается на борт корабля.

Джон Арнольд (1736–1799) - английский часовщик и изобретатель.

Исторический район в центре Лондона.

Апостольский протонотарий - титул в Римско-католической церкви, либо член самой высшей неепископской коллегии прелатов в Римской курии, либо, вне Рима, почетный прелат, которому папа римский присвоил этот титул.

Форт на острове Портси в Гэмпшире, Англия.

Местечки на южном побережье Англии.

Бичи-Хед - мыс на южном побережье Англии.

Мыс на побережье графства Кент в юго-восточной Англии.

Город в северной части графства Кент, Великобритания. Находится на острове Шеппи, при впадении реки Медуэй в эстуарий Темзы. В то время там располагались верфи и госпиталь.

Самая южная точка на острове Уайт, Англия.

Рейд в южной части Северного моря, недалеко от пролива Ла-Манш у побережья восточного Кента. В эпоху парусных кораблей Даунс служил постоянной базой для военных кораблей и местом сбора переоборудованных или недавно построенных судов, выходивших из Чатемской верфи.

Прибрежный город в английском графстве Кент.

Пролив в районе Даунса.

Гудвин - мели в южной части Северного моря, располагаются примерно в 10 км от города Дил на побережье Кента. Между мелями Гудвин и побережьем Кента и расположена якорная стоянка Даунс. В этом месте происходило множество кораблекрушений.

Учреждение, выдававшее своего рода аккредитацию для лоцманов, водивших суда в дельте Темзы.

Морской госпиталь и дом призрения для увечных матросов в Гринвиче отчасти финансировался за счет ежемесячного вычета шести пенсов из жалованья моряков. "Гринвичский сундук" был не просто кассой, а физическим объектом, который сохранился до наших дней и выставляется в музее.

Д. Чосер, "Кентерберийские рассказы", пролог Мажордома, строка 54.

Район Лондона, где было много адвокатских контор.

Дворец Хэмптон-Корт - королевский дворец, расположенный в лондонском районе Ричмонд-на-Темзе, в 19 километрах к юго-западу и вверх по течению Темзы от центра Лондона.

Лестница вела вверх от Темзы, к нижнему краю Лондонского Тауэра, примерно там, где сегодня находится Тауэрский мост.

Вымышленная улица, буквально "переулок постельных девушек".

Портовый город в графстве Кент, Англия.

Франц Йозеф Гайдн (1732-1809) - австрийский композитор, один из основоположников таких музыкальных жанров, как симфония и струнный квартет.

Мыс, расположенный в департаменте Па-де-Кале на севере Франции.

Рамон Льюль (1235-1315) - каталонский миссионер, поэт, философ и теолог.

Старт-Пойнт - мыс, расположенный на в графстве Девон, Англия.

Маяк Эстака-де-Варес находится в провинции Ла-Корунья, Испания.

Город на северо-западном побережье Франции, в Бретани.

Город на побережье Девона, Англия.

У. Шекспир, "Гамлет", акт II, сцена 2:

Гильденстерн. На колпачке Фортуны мы не шишка.

Гамлет. Но и не подошвы ее башмаков?

Розенкранц. Ни то, ни другое, принц.

Гамлет. Так вы живете около ее пояса или в средоточии ее милостей?

Гильденстерн. Право же, мы занимаем у нее скромное место.

Гамлет. В укромных частях Фортуны? О, конечно; это особа непотребная"

( пер. Б. Пастернака).

Об этом рассказывается в одни из предыдущих романов серии.

Невыясненный источник. Возможно, Арчибальд Арнотт (1772–1855) - британский военный хирург, или Арчибальд Мензис (1754-1842) - шотландский судовой хирург и ботаник.

Французский сорт красного вина.

Йозеф Бенда (1724-1804) - чешский скрипач и композитор. Его старшие братья Франтишек, Ян Йиржи и Йиржи Антонин также были композиторами-скрипачами.

Так называли адмирала Сиднея Смита (1764-1840). В 1790 году он поступил на службу в шведский военно-морской флот и командовал эскадрой, за что был пожалован шведским рыцарским орденом. Когда он вернулся в Великобританию, король разрешил ему носить эти знаки отличия и использовать титул, что вызывало недовольство Нельсона и многих других офицеров.

Город в Бразилии.

Несмотря на запрет работорговли в Британии, он не распространялся на португальские суда к югу от экватора.

Полуостров на западном побережье Центральной Африки в Габоне, отделяющий Гвинейский залив от Атлантического океана.

Город в Анголе.

Город в Африке, сейчас столица государства Сьерра-Леоне.

Мнимое универсальное противоядие, которое якобы излечивало все без исключения отравления. Изготавливался из самых разнообразных ингредиентов. Вышел из употребления во второй половине XIX века.

Эта статья предусматривала смертную казнь за содомию.

Британский десерт из густых сливок, взбитых вручную с сахаром и белым вином.

Древнегреческая поэтесса.

Отсылка к роману "Мускат утешения".

Об этом рассказывается в романе "Остров запустения".

Стивен намекает на слова из второго куплета британского гимна "Боже, храни короля": "Верною стражей в мире у трона мы; Страх и препона мы дерзости вражей" (пер. В. Жуковского).

Бханг - каннабис (инд.); бетель - лист, жевание которого вызывает стимулирующий эффект; кат - лист, с похожими целями используемый в Йемене.

В Британии долгое время было принято начинать год в день Благовещения, 25 марта. Эта дата официально было изменена на 1 января с 1752 года, но в католицизме эта традиция сохранялась гораздо дольше.

Исторические области на побережье Африки, названные по тем товарам, которыми там больше всего торговали.

То есть дьявол. Первое послание Иоанна, 8:44: "Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи".

Гай Фокс (1570-1606) - английский дворянин-католик, самый известный участник Порохового заговора против английского и шотландского короля Якова I в 1605 году.

Уильям Уилберфорс (1759–1833) - британский политик, филантроп и лидер движения за отмену работорговли.

Сэмюэл Ромилли (1757–1818) - британский юрист, политик из партии вигов, сторонник отмены рабства.

Колин Маколей (1760–1836) - шотландский генерал и ключевое лицо в кампании за отмену рабства.

Система духовных верований, включающая в себя предметы, такие как амулеты и заклинания, используемые в религиозной практике в Западной Африке.

Адам Афцелиус (1750-1837) - шведский ботаник, ученик Карла Линнея.

Африканское государство, существовавшее на территории современного Бенина и Конго.

Saturnino - грустный, печальный (ит.).

Псалом 41, строка 2: "Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже!"

Мишель Адансон (1727–1806) - французский ботаник и натуралист XVIII века, который путешествовал по Сенегалу.

Жорж Леопольд де Кювье (1769-1832) - французский естествоиспытатель, натуралист. Считается основателем сравнительной анатомии и палеонтологии.

Антуан Лоран де Жюссье (1748-1836) - французский ботаник, создатель первой естественной системы классификации растений.

Институт Франции - основное официальное научное учреждение Франции, объединяющее пять национальных академий.

Стивен вспоминает эпизод, произошедший в романе "Обратная сторона медали".

Мыс на юго-востоке побережья Либерии, близ границы с Кот-д’Ивуаром. Является западной границей Гвинейского залива и южной границей Перцового Берега.

Старая морская песня об опасностях плавания в Экваториальную Африку, где свирепствовала лихорадка.

У. Шекспир, "Макбет", акт V, сцена 7 ( пер. Б. Пастернака).

Роберт Саут (1634–1716) - английский церковный деятель, известный своими воинственными проповедями и латинской поэзией.

Пирровый танец в древней Греции служил в качестве упражнения во время военной подготовки.

Один из католических литургических обрядов, практикуется в некоторых городах Испании, главным образом, в Толедо.

Боевой отряд в Древней Греции, по легенде состоявший из гомосексуальных пар.

Саванный панголин - млекопитающее из отряда панголинов. Видовой эпитет дан в честь голландского зоолога К. Я Темминка (1778-1858).

Помпоний Мела (15-60) - один из первых римских географов, создавший свой труд «Описательная география около 44 года.

Род животных, которых называют тонкими лори.

Католическая монашеская конгрегация, известная в основном своей миссионерской деятельностью.

В английском похоже звучат слова "потто" (potto) и "горшечник" ( potter). Евангелие от Матфея, 27:10: "и дали их за землю горшечника, как сказал мне Господь".

Гимн британского флота.

Послание апостола Павла к евреям, 12:1: "Посему и мы, имея вокруг себя такое облако свидетелей, свергнем с себя всякое бремя и запинающий нас грех и с терпением будем проходить предлежащее нам поприще".

По легенде, после смерти главы рода, местные лисы собирались у поместья Горманстонов и лаяли.

Александр фон Гумбольдт (1769-1859) - немецкий географ, натуралист и путешественник, один из основателей географии как самостоятельной науки.

Синий флаг с белым квадратом, поднимаемый на корабле, который срочно покидает порт.

Начальные строки гимна британского флота. "Чудеcным годом" был 1759, в течение которого во время Семилетней войны британские войска одержали победу в нескольких значительных сражениях на суше и на море.

Сражение при Финистерре произошло в 1805 году и стало своего рода прелюдией к Трафальгарской битве.

Отсылка к событиям первого романа в серии.

Старинное название области в Верхнем Египте, которое фигурирует в сказаниях о первых христианских отшельниках.

Том цитирует гимн "Боже, храни короля" (см. соответствующее примечание выше).

Фрэнсис Мур (1657–1715) - английский врач и астролог, автор и издатель книги, которая позже стала "Альманахом Старого Мура". Альманах, носящий его имя, был впервые опубликован в 1697 году и первоначально содержал погодные и астрологические прогнозы.

Ирландская экспедиция 1796 года - неудачная попытка Первой французской республики оказать в период революционных войн помощь находившемуся под запретом Обществу объединённых ирландцев, народному повстанческому движению ирландских республиканцев, в их планируемом восстании против британской власти над островом.

Луи-Лазар Гош (1768-1797) - генерал французской революционной армии.

Два маленьких скалистых острова в графстве Керри, Ирландия.

Порт в графстве Корк, Ирландия.

То есть Наполеона.

Вторая Книга царств, 4:40: "Но как скоро они стали есть похлебку, то подняли крик и говорили: смерть в котле, человек Божий! И не могли есть".