Художественное оформление Алексей Иванов

© Олег Ивик, 2021

© «Время», 2021

Здравствуйте, читатель! Мой хорошо знакомый мне читатель. Не удивляйтесь – я вас прекрасно знаю. Я прямо вижу, как вы сидите, привалившись к спинке стула или дивана своим усталым позвоночником. Он у вас хилый, ваш позвоночник, и вы всегда норовите примостить его к чему-нибудь прочному. А под задом у вас – мягкое сиденье, набитое поролоном или чем-то в этом роде. И скорее всего, вы что-то жуете. А что еще делать, когда читаешь?

У вас дряблое тело и пломбы в зубах. И одну пломбу давно пора заменить. Если вы женщина, ваши глаза измазаны черной краской (если не измазаны, значит, вы вообще на себя забили). А если вы мужчина, ваши глаза не видели ничего лучшего, чем эти выпачканные краской женские лица. У вас нездоровый серый язык, и лучшее, что этот язык пробовал, это плохой коньяк. Ну, может, он еще пробовал кое-что у тех самых раскрашенных теток и телок – то, куда они еще не научились наносить краску, но откуда уже научились удалять волосы. Но не факт, что это самое, с удаленными волосами, лучше, чем плохой коньяк, – впрочем, не знаю.

Восход вы в последний раз видели несколько лет назад. Вы тогда не выспались и вас мутило от прошедшей ночи, от выпитого и от того, что она (он) согласилась (согласился). Впрочем, если вас продинамили, вас мутило примерно так же. Вы называли это выездом на природу и под утро, проблевавшись перед тем, как лечь спать, смотрели на озеро (реку, море), берега которого вы изгадили, и на встающее над всей этой гадостью солнце. Впрочем, солнце не входило в оплаченный комплект удовольствий – это был бонус, который вы, скорее всего, не заметили.

Закаты вы видите чаще – по крайней мере, имеете такую возможность. Если окна офиса, в котором вы работаете планктоном, обращены на запад, зимними вечерами вы можете наблюдать тусклое красноватое свечение в небе, замутненном выделениями большого города. Оно примерно такой же яркости, как ваши оргазмы, это свечение, и вы не обращаете на него особого внимания (в отличие от самих оргазмов, о которых иногда приятно поговорить)… Летом вы можете наблюдать закаты позднее, из окон собственной квартиры – опять-таки, если они выходят на запад. Впрочем, куда бы ни были обращены окна, закаты не включены в круг ваших интересов, и вы их, скорее всего, не видите. А зря. Как раз летние закаты порой бывают настолько ярче ваших оргазмов, что на них стоило бы посмотреть, если бы их не загораживали соседние многоэтажки.

Что я еще про вас знаю? Что вы, безусловно, достойны лучшего, но вот не получилось… Есть, конечно, и виноватые в этом (они вам прекрасно известны, мне тоже). Но в Турцию, Египет, а может, и в Таиланд вы все-таки успели слетать, пока нефть была в цене. Поэтому в какой-то мере жизнь удалась. Вы надеетесь, что некоторые вам завидуют – для них вы держите в фейсбуке страничку с фотографиями на фоне пляжных лежаков (иногда вместо лежака фигурирует унылый ездовой слон или менее унылая, но столь же бессмысленно живущая телка). Но сейчас ездить стало дороже, а денег вам вечно не хватает. Какие-то сволочи напрочь разворовали страну, так что вам и украсть нечего! Или почти нечего! Обидно…

Но кое-что вы все-таки урвали. У вас хороший телевизор и навороченный мобильник (или даже айфон). Может быть, есть и машина – во всяком случае, она запланирована. И одеты вы очень прилично… Ну, короче, вы интеллигентный человек и читать, конечно, любите! Но особо не читаете, потому что некогда и как-то душа не лежит. Но эта книга подвернулась, причем достаточно случайно. Раз уж подвернулась – можно и почитать… Так вот, я сразу предупреждаю: она вам не понравится. Люди любят читать про то, что им близко. Этому, говорят, на журфаке учат: если ты видел пожар, а потом встретил про него статью, ты ее обязательно прочтешь. Хотя, казалось бы, зачем читать, если ты сам там был, а журналисты все переврали, это ж ясно… Но человек любит читать о том, что он и так знает. А еще лучше – о себе самом… Но эта книга не о вас. Поэтому лучше закройте ее и займитесь чем-нибудь полезным. Уж лучше на закат идите посмотрите – он тоже не о вас, но он хоть является объективной ценностью. А эта книга – еще неизвестно. Может, она вообще фигня фигней, и даже скорее всего.

Это вступление, включая эпиграфы, предваряло текст, полученный публикатором настоящей рукописи, Олегом Ивиком (точнее, публикаторами, потому что под псевдонимом Олег Ивик работают два человека – Ольга Колобова и Валерий Иванов). Мы сочли своим долгом поставить его впереди основного текста и даже впереди своего предисловия, как это, видимо, и было задумано автором.

Впрочем, об авторе применительно к настоящей книге говорить трудно. Рукопись, обнаруженная в рюкзаке погибшего альпиниста, называвшего себя Женькой Арбалетом, была явно не завершенной. Несколько однообразный сюжет ее сводился к описанию одного-единственного путешествия, совершенного Женькой летом 2015 года. В рукописи имелись отсылки к не описанным еще событиям; предыдущие приключения, явно значимые для автора, упоминались вскользь. Из контекста было ясно, что и сам Женька, и его спутница давно занимались литературным творчеством и много говорили об этом между собой, но ни одно их эссе или стихотворение (кроме созданной ими вместе стихотворной записки) не было даже процитировано.

Признаться, эта рукопись, даже после самой тщательной редактуры, не могла идти в печать. И Олег Ивик на свой страх и риск решил расширить сюжет и обогатить авторский текст. Для этого он разыскал женщину, которая стала спутницей Женьки в его путешествии. Город, где она жила, был обозначен автором, и Олегу Ивику достаточно было обойти три-четыре туристических клуба, чтобы получить нужный телефон.

Ирина взялась написать несколько вставных кусков. Однако увлекшись, она написала значительно больше, чем предполагалось. Так в первоначальной рукописи оказались огромные вставки, созданные позднее и другим человеком. Но от авторства Ирина отказалась и свою фамилию предпочла сохранить в тайне. Олег Ивик слегка отредактировал и сократил написанные ею куски. Кроме того, он взял на себя смелость структурировать получившийся текст и дополнить его стихами Женьки Арбалета, взятыми из открытых источников, и рассказом «О дряни», найденным среди Женькиных рукописей. Олег Ивик также написал короткое предисловие и послесловие к получившемуся в результате роману. Автор каждого отрывка обозначен перед его началом.

Нигде не говорится, что у книги должен быть один автор или что творческий коллектив должен работать одновременно, в дружном согласии. Как сказал бард, «выпавшую гитару пусть подберет другой». Вот мы все ее и подобрали…

– Прыгайте в воду и сразу на дно, – сказал Ахмед. – Глубина здесь небольшой, восемнадцать метров, но течение бешеный. Встречаемся прямо под кормой, возле рифа. – Он ткнул пальцем в схему на экране планшета, где переплетались непонятные линии и стрелки. – Сначала плывем против течения, обогнем риф с севера. Там красивые актинии, я покажу. Потом дно идет вниз, много метров глубина, может, сто, может, двести. Мы опустимся до тридцать пять.

Худощавый длинноволосый парень в гидрокостюме, стоявший чуть в стороне от остальных дайверов, передернул плечами. Это было его первое ночное погружение, и ему было страшно. Корабль слегка покачивало на небольших, метровых волнах. За кормой было темно, небо тоже казалось черным – горевшие на дайв-деке фонари забивали свет звезд. Скоро парню предстояло прыгать туда, в эту зыбкую черноту.

Он подошел к своему месту на скамье, проверил показания манометра на баллоне и стал надевать снаряжение: пояс, наполненный свинцовыми грузами, надувной жилет с баллоном, ласты… На дайв-деке царили суета и плохая видимость. Несмотря на яркое освещение, тропическая ночь никуда не ушла – пятна света лишь подчеркивали черноту мечущихся теней. Фонари ослепляли, но вокруг них плотной массой лежала темнота. Черные силуэты один за другим падали вниз и беззвучно растворялись в этой темноте, в грохоте волн, набегавших на борт.

Парень поискал глазами своего бадди – напарника – и не увидел его. Может, он уже прыгнул?

– Никто никого не ждать! – кричал Ахмед. – Быстро! Вас течением разбросать!

Спотыкаясь и высоко поднимая ноги в ластах, парень подошел к самому краю дайв-дека: внизу, в метре от него, волны бились о корму. Он сунул в рот загубник, опустил маску, прижал ее к лицу обеими руками, шагнул вперед и упал в темноту.

Тьма и невесомость охватили его так мгновенно, что он почувствовал себя в ином мире – быть может, в загробном? Казалось невероятным, что в нескольких метрах от него на палубе горит свет и суетятся люди. Он поправил маску, выдул из нее воду и только тут сообразил, что надо бы включить фонарик. Он нащупал цилиндрик, висящий на груди, и нажал кнопку. Вокруг расплылось небольшое облако света, внутри которого был он сам. Он вспомнил, что надо быстрее идти ко дну, начал было стравливать воздух из жилета и тут увидел, что из октопуса – устройства с резервным загубником – выбивается мощный поток пузырей. Что-то было не так. Он подергал октопус – лучше не стало. Вроде кто-то говорил, что в этом случае надо октопусом постучать об воду. Он так и сделал: взял октопус и резко помахал им в пространстве – воздух продолжал выходить. Постучал октопусом о ладонь – никакого эффекта.

Он завис в толще воды, размышляя, что делать дальше. Идти на погружение с поломанным оборудованием нельзя. Досадно, ведь ночных погружений запланировано всего два… Если воздух кончится раньше, чем у других, что он будет делать? Конечно, ребята поделятся, дадут ему подышать. Но это будет очень муторно – переходить от одного к другому и клянчить воздух. А всплывать в одиночку, в темноте да еще при таком течении он не рискнет. Нет, не в одиночку, конечно; у него есть напарник – бадди, такой же неопытный, как он сам. Это их первое дайв-сафари, за спиной у каждого не больше десятка погружений. Если они пройдут, допустим, половину сегодняшнего маршрута (это около получаса) и потом всплывут – где в это время будет корабль? А что, если течение на поверхности окажется сильнее, чем в глубине, и они не смогут вернуться назад?

…Нет, надо возвращаться сейчас, лучше не рисковать. Он посмотрел на наручный компьютер – глубина восемь метров, декомпрессия не требуется. Он поддул жилет и медленно всплыл на поверхность… Волна сбоку ударила в лицо, припечатала маску – он выплюнул загубник, сдвинул маску на лоб и вдохнул свежий, наполненный брызгами воздух. Вокруг было темно, только его фонарик светился под водой, болтаясь на уровне солнечного сплетения. Небо было усеяно звездами, и он удивился, что свет с дайв-дека их не забивает и что он вообще не видит этого света. Он встал в воде вертикально и развернулся – корабль покачивался вдали, усыпанный пятнами фонарей. В это время волна накрыла парня с головой. Он выплюнул воду, чертыхнулся, лег на спину и поплыл, работая ластами. Волны заливали лицо и мешали дышать, но это ерунда. Главное – быстрее доплыть до корабля. Может, там уже волнуются. Наверное, его бадди вернулся на палубу и поднял тревогу. Ведь по инструкции, если ты не видишь своего напарника в течение одной минуты, ты должен об этом доложить.

Он снова встал вертикально и повернулся лицом к кораблю: что это, ему кажется или действительно расстояние между ним и кораблем увеличилось? На море трудно угадывать расстояния, да еще ночью… Взлетая на очередную волну, он напряженно вглядывался вдаль – на палубе никого не было видно. А волны как будто выросли.

Тогда он лег на спину и стал грести изо всех сил. Иногда он не удерживался и оборачивался, чтобы оценить результаты своих усилий. При этом терялось время – приходилось ждать, пока очередная волна поднимет его кверху, обеспечив обзор. Корабль не приближался. Тогда он взял волю в кулак и перестал оглядываться. Он лишь слегка поворачивал голову, чтобы боковым зрением угадывать идущий от корабля свет и не терять направления. Он греб непрерывно минут десять, проклиная волны и сплевывая воду. Вода попадала в легкие, и он кашлял, но работать ластами не переставал. Потом он все-таки обернулся – корабль не приблизился, более того, явно стал дальше. На палубе никого не было.

Он прикинул, что группа пробудет на погружении еще минут сорок. Потом они пойдут переодеваться и принимать душ. Потом соберутся в кают-компании на ужин и кто-нибудь заметит, что его место за столом пустует. Это случится часа через полтора, не раньше. За полтора часа его унесет от корабля на черт знает какое расстояние. Где же его бадди, черт бы его побрал! Почему не поднял тревогу?

Грести было бессмысленно, но это было единственным, что он мог сейчас делать, и он греб как одержимый. Сердце колотилось, ноги немели – их сводили судороги. Но он продолжал работать ластами… Интересно, что они сделают, когда обнаружат его отсутствие? Искать человека в ночном море бесполезно. Утром они могут запросить вертолеты, но это очень дорого, и это скандал. Скорее всего, они попытаются искать его сами, прямо с судна, да еще спустят на воду моторные «зодиаки»[1]. Хуже всего, что они не знают, что его унесло течением. Они могут подумать, что он полез в какую-нибудь подводную пещеру или спустился на слишком большую глубину и хватил там азотного наркоза. Или свел слишком близкое знакомство с муреной… Он вспомнил, как еще вчера, к возмущению инструктора, дразнил огромную мурену, щекоча ей нос пальцем… Они будут искать его в окрестностях ближайшего рифа… Но даже если они запросят вертолеты, теория гласит, что в волнах, превышающих один метр, искать человека практически бесполезно, даже днем. Аварийного буйка у него с собой не было.

Он подумал, что впервые в жизни с ним происходит настоящее приключение. То, что было до сих пор, все эти перевалы и горные вершины с грамотно организованными страховками и опытными руководителями групп – на приключение не тянули. Он вспомнил прочитанную недавно книгу Славы Курилова «Один в океане». Слава провел в океане трое суток, прыгнув с корабля в восьмиметровые волны, чтобы сбежать из Советского Союза. Ему не на кого было надеяться. Его искали, но этих ищущих он боялся больше, чем волн и акул, – они хотели вернуть его в совок и судить за побег…

Провести ночь в открытом море… Это же безумно интересно. А потом волны рано или поздно утихнут, и его, конечно, найдут. Красное море маленькое, течения известны и нанесены на карту. Вот и Ахмед показывал эти течения на планшете… Потом он вспомнил, что примерно половина несчастных случаев с дайверами происходит не на глубине, не от кессонной болезни и не от акул – они попросту теряются в море. Вот как он сейчас… Да нет, он сильный и выносливый. Он сможет обходиться без пресной воды дня три-четыре – за это время он выплывет к какому-нибудь берегу, или острову, или судну. Красное море нашпиговано судами и островами. Он прекрасно может спать на воде. Слава спал в океане, не имея ничего, кроме маски и трубки. А у него есть надувной жилет… Надо будет стравить воздух из баллона, чтобы он стал легче, а набитый свинцом пояс можно сбросить. Солнечные ожоги ему не грозят, потому что он затянут в гидру с головы до ног. Акулы – это вообще сказки для чайников, они очень редко нападают на человека, и уж во всяком случае не в Красном море. А когда он окажется на острове, он соорудит пирамиду из камней и коралловых обломков и водрузит на вершину алюминиевый баллон – кто-нибудь обязательно заметит блеск металла. Пока его не найдут, он сможет питаться сырой рыбой – ловить ее гидрокостюмом, как сетью, точнее как мешком. Из жилета, наверное, нетрудно соорудить простенький дистиллятор, работающий от солнца… А свинцовый пояс, пожалуй, лучше не сбрасывать: мало ли для чего пригодятся на необитаемом острове брезентовый пояс с кармашками и шесть слитков свинца… Он выживет! Это обалденное приключение, посланное ему судьбой…

Думая так, он греб, и греб, и греб… Потом он обернулся и увидел, что на палубе, которая была так далека, как будто он смотрел на нее в перевернутый бинокль, стоит человек…

Матрос облокотился о перила и курил, стряхивая пепел в воду. Он глядел в другую сторону, и парень видел только его спину в светлой майке и черный затылок. Изо всех сил работая ластами, он высунулся из воды почти по пояс и, взлетая на волны, стал кричать и размахивать включенным фонариком. Это было глупо, потому что матрос не мог ни видеть, ни слышать его. Потом матрос бросил в воду окурок и развернулся. Парень продолжал отчаянно размахивать фонариком. Матрос остановился, вглядываясь в морскую даль. Он не понимал, что за огонек маячит среди волн. Тогда парень догадался и направил луч фонарика себе в лицо. Матрос свесился через леер, потом неспешно пошел в сторону носа и исчез. Идиот! Прошла минута – никто не появился.

Ну и черт с ними со всеми! Парень плашмя упал вперед, волна ударила его по лицу, наполняя водой нос и легкие. Он отпрянул, согнулся в кашле, а потом обессиленно откинулся на воду. Будь что будет. Он расслабленно лежал на спине, и волны кидали его вверх и вниз. Теперь, когда он не сопротивлялся, они обращались с ним мягко и он мог нормально дышать, тем более что надувной жилет держал его на поверхности. Он смотрел на звезды. Надо принять это как очередное приключение. Даже если через несколько суток он погибнет, надо хотя бы сейчас, пока его не мучают жажда и голод, получить от этого приключения максимум удовольствия. Не всякому выпадает такое… И тут он услышал шум мотора. Он развернулся и увидел, что прямо на него идет «зодиак» с двумя матросами на борту. Луч мощного фонаря шарил по воде. «Зодиак» резко затормозил, и один из матросов протянул ему руку, помогая взобраться на борт.

– Спасибо! – пробормотал парень, падая на дно лодки. – Вы все-таки увидели мой фонарик? Вы испортили мне приключение, но все равно спасибо!

Матросы засмеялись, сказали что-то по-арабски, и один из них хлопнул его по плечу.

…В кают-кампании муж и жена, не пошедшие на ночное погружение под предлогом морской болезни, пили чай. Его бадди сидел на диване с бутылкой коньяка и смотрел фильм о дайвинге на Мальдивах. Он удивленно поднял голову:

– Вот как! Ты тоже не пошел на погружение? Я не захотел идти. Все-таки ночь, да еще течение… Хотел тебя предупредить, а ты куда-то делся. Где ты был?

– Курил на верхней палубе.

Парень сел на диван, взял чужую бутылку и хлебнул коньяк прямо из горлышка. На экране очаровательная девушка в голубом гидрокостюме извивалась среди пронизанных солнцем кораллов.

…По-настоящему он испугался того, что произошло, только на следующий день, точнее, на следующую ночь. Он снова пошел на ночное погружение, предварительно починив свой октопус. Едва он опустился на дно и присоединился к группе, его фонарик погас. Он подплыл к инструктору, жестами объяснил ситуацию, и инструктор велел ему и его бадди плыть рядом с собой… Двух фонарей вполне хватило на троих… Это было похоже на полет во сне… Нет, это вообще ни на что не было похоже – невесомость, тьма, мягкие пятна света, в которых колыхались гибкие тела людей, рыб, актиний… И все это время он думал: а что, если бы фонарик погас не сегодня, а вчера, всего на одну минуту горения раньше? С тех пор он всегда брал на ночные погружения два фонарика, и новички смеялись над ним, но ему было все равно. Сам он с этого дня себя новичком не чувствовал.

Эта история случилось с Женькой во время его первого дайв-сафари по Красному морю. Он рассказывал мне ее, сидя ночью у костра на берегу реки Индрюкой. Этому приключению посвящены первые строки его романа, и я решила рассказать о нем подробнее, потому что сам Женька упомянул его лишь вскользь… А теперь слово Женьке.

Мне снился сон: я плыл по ночному морю, пытаясь догнать корабль. Волны кидали меня, я проходил сквозь них и почему-то мог дышать прямо в воде, но до корабля добраться не мог. Вокруг было темно и страшно, а на палубе горел свет, и я знал, что там меня ждут друзья. Но как я ни старался, судно уходило все дальше и дальше… А потом я проснулся.

Мне часто снится этот сон в разных вариантах, потому что однажды такое со мной и вправду случилось. Это было моим первым по-настоящему опасным приключением. И обычно, проснувшись, я вдруг пугаюсь того, что засиделся в Москве, что приключения теперь вижу только во сне, и что где-то ветер треплет паруса, и волны бьются о рифы, и лавины сходят, и горные реки ревут, а я сейчас выпью кофе, спущусь в метро и поеду на работу.

Так и в этот раз. Я разнервничался, затосковал и принялся звонить своим друзьям-альпинистам, с которыми мы собирались идти в горы в конце июля. Этот конец июля уже наступил, мы давно получили по почте бумажки с большими красивыми печатями – разрешения на посещение пятикилометровой пограничной зоны Карачаево-Черкесии, и у меня даже рюкзак упакованный стоял. А все остальные тянули резину: кого-то с работы не отпускали, у кого-то жена беременна… И уже было ясно, что с плацкартными билетами мы пролетели, а может, пролетели и с купейными. И если они вдруг все решат немедленно ехать, то совершенно непонятно, как добираться до Кавказа. Потому что автостопом впятером не поедешь, да они и не любители автостопа.

В это утро я обзвонил всех, и все мне, во-первых, сказали, что только идиот может звонить в шесть утра, а во-вторых, – что у них до сих пор ничего не ясно. А Славик к тому же сообщил, что собирается жениться, и пригласил меня быть шафером.

Короче, я немного подумал и еще раз им всем позвонил, еще четыре раза выслушал, что я идиот, и сообщил, что никого ждать не буду и еду один. Конечно, лезть в одиночку на те вершины, которые у нас были намечены, я не мог – для этого я не настолько идиот. Я обложился бумажными и электронными картами, кроками, схемами и решил, что сейчас самое время сменить альпинизм на горный туризм. Это совсем разные вещи, а еще есть скалолазание. Обычно те, кто не в теме, их путают.

Смысл жизни скалолаза – карабкаться вверх и вниз по гладким и скользким скальным стенкам, желательно с обратным уклоном. Стенка высотой в несколько десятков метров для этого более чем достаточна, и, если скалолаз найдет такую скалу хоть в степи, он разобьет под ней палатку и будет счастлив. Но поскольку в степи скалы, тем более в должном ассортименте, встречаются редко, скалолаз едет в горы.

Альпинист, напротив, рвется вверх. Цель его жизни – взобраться на максимально высокую и по возможности трудную гору. Он выбирает какой-то любезный его сердцу пик, приходит к его подножию, разбивает там базовый лагерь и начинает восхождение. До базового лагеря он согласен добираться хоть на трамвае, но трамваи в горах не ходят, и альпинисту приходится некоторое время идти по горным тропам с рюкзаком за спиной. Особого кайфа он от этого не получает. Его кайф – стоять на вершине самого высокого и недоступного горного пика и презрительно сплевывать на идущих внизу горных туристов.

Для горного туриста смысл похода – протащить как можно более тяжелый рюкзак на как можно большее расстояние по разного рода перевалам, ледникам и осыпям, выбрав при этом самый неудобный из возможных маршрутов. Сам горный турист уверен, что он хочет искупаться в минеральном источнике и посмотреть на красивый водопад. Но если от источника к водопаду ведет дивная лесная дорога, заросшая малиной и грибами, горный турист с презрением отвергнет ее и наметит себе кружной путь с возможно большим числом оползней и камнепадов, причем обязательно проходящий хотя бы через один ледник и через засыпанный снегом перевал. Поскольку четкой труднодостижимой цели у горного туриста, в отличие от альпиниста, нет, поход считается тем более удачным, чем чаще его участники попадали под дождь и град, проваливались в трещины и падали в реку. Если ударил сильный мороз, кто-то подвернул ногу, палатку пришлось ставить на лед, а завхоз забыл дома примус – значит, поход особо удался.

Я вообще-то скорее альпинист. Я даже на жизнь себе зарабатываю промышленным альпинизмом. В реальности это означает, что я надеваю на себя свое крутое альпинистское снаряжение (побывавшее на нескольких четырех- и пятитысячниках) и лезу на крышу какой-нибудь тухлой пятиэтажки, чтобы сбить с нее сосульки или поправить съехавший лист железа… В горах я тоже в основном – альпинист. Но сейчас, поскольку я остался без команды, я вынужденно превратился в горного туриста.

Я решил через Карачаевск добраться до альплагеря «Узункол», оттуда пройти по долине реки Мырды до ее истока – ледника Мырды. Потом пересечь этот ледник, перевалить через перевал Ак-Тюбе, пройти ледник Гвандры[2] и дальше, по долинам нескольких речек, впадающих одна в другую, дойти до турбазы «Глобус». Я собирался идти медленно и всюду, где мне будут попадаться красивые и уютные места, ставить палатку и устраивать дневку. Ну а если по дороге я встречу какую-нибудь дружественную альпинистскую группу или симпатичных горных туристов, которые идут в места, где я еще не был, я могу к ним присоединиться.

В Узунколе я бывал не раз и в долине Мырды – тоже; я помнил, что там очень красиво. Мы совершили в том районе несколько восхождений. Но на ледник Мырды я не выходил, хотя и видел его вблизи, а на перевале Ак-Тюбе и за ним вообще никогда не был.

Я прикинул, что весь маршрут до Глобуса, включая дорогу от Москвы, займет дней семь-восемь, если в пути валять дурака. Это меня вполне устраивало. А из Глобуса можно еще куда-нибудь рвануть: если я захочу задержаться, на работе возражать не будут. Сейчас в Москве альпинистов больше, чем аварийных крыш, и мне всегда найдут замену. Я позвонил бригадиру и сказал, что на работу сегодня не выйду и вернусь недели через две или позже. Он спросил, куда я еду, объяснил, что только идиот может идти по ледникам в одиночку, и пожелал мне удачи.

В этот день я никуда не поехал, потому что было уже слишком поздно. Я решил добираться до Узункола автостопом – ну, может, не до самого Узункола, но, по крайней мере, до Карачаевска. А если ты решил ехать автостопом, то лучше всего выходить на трассу с рассветом.

Автостопом я езжу не только для экономии, хотя и это немаловажно. Когда стоишь на трассе, чувствуешь какую-то удивительную свободу. Весь мир лежит перед тобой, и если ты не особо торопишься, то никогда не знаешь, где окажешься через час. Может, тебя высадят на окраине какого-то незнакомого города, ты зайдешь в него, чтобы перекусить и купить мороженого, и вдруг увидишь старинную площадь, мощенную брусчаткой, и фантастической красоты собор шестнадцатого века, и улочки, сбегающие к реке… И пока ты все это осмотришь, и искупаешься на крохотном пляже, и поешь мороженого, и поболтаешь с рыбаками, безнадежно сидящими со своими удочками на рассохшемся причале, наступит вечер. И какая-то бабка, которую ты спросишь о ночлеге, посоветует тебе идти в монастырь на окраине города: там всех паломников и путников бесплатно кормят в трапезной и разрешают спать в храме. И ты идешь на колокольный звон и входишь в ворота монастыря. И тебя действительно заводят в трапезную и после общей молитвы дают тебе миску с постным борщом, салат и кашу. Оно, конечно, стоит копейки, и ты опустишь в кружку купюру, на которую можно купить пять таких обедов. Но все равно – мне, например, нравится атмосфера в монастырях и нравится, что кормят бесплатно, а деньги ты уже сам кладешь, если хочешь. А потом в храме всем раздают коврики (впрочем, у меня свой каремат), и можно устроиться прямо под куполом и смотреть, как оплавляются свечи, и молодой важный послушник гасит огарки, и тьма настает, а ты устремляешь глаза вверх и видишь над собой темный величественный лик Саваофа…

Перед рассветом, когда над корнями деревьев клубится туман, ты с какими-то паломниками идешь через рощицу к деревянному срубу монастырской купальни. Внутри совсем темно, крохотное оконце еще не разбужено грядущей зарей, и ты почти на ощупь раздеваешься и спускаешься по каменным ступеням в родниковую воду. Ты окунаешься с головой, тебе холодно и весело. Вверху кто-то скороговоркой читает «Отче наш», за деревянной стеной попискивают и плещутся женщины, а снаружи уже доносится оглушающий птичий гомон…

Потом солнце начинает подниматься над миром, и ты выходишь на трассу, тормозишь машину и едешь себе дальше. И если тебе по дороге приглянулся склон, на котором угнездилась березовая роща, а внизу протекает речушка, ты говоришь шоферу: шеф, тормозни! И выходишь, чтобы поваляться на траве под березами и немного поплавать… А если бы ты купил билет на поезд или автобус, ты бы промчался мимо этой рощи, глядя на нее сквозь грязное окно. А про город и монастырь вообще бы не узнал.

А иногда ты и вовсе оказываешься совсем не там, куда собирался. Я однажды ехал автостопом в сторону Мурманска – посмотреть на Кольский залив, сходить на атомный ледокол «Ленин» (туда водят экскурсии), а потом махнуть в Териберку. В Териберку я хотел даже не из-за «Левиафана», а просто я никогда еще не был так далеко на севере. Она хоть и стоит на берегу Баренцева моря, но по сути это уже почти океан. Если оттуда смотреть в море, то вдали, за горизонтом, по прямой, будет Ледовитый океан и даже Северный полюс…

Короче, я вышел из Москвы и отправился на Кольский полуостров. И меня почти сразу подобрали ребята на микроавтобусе, которые ехали в Карелию, чтобы там сплавляться на байдарках. У них кто-то в последнюю минуту заболел, и в одной байдарке не хватало гребца. Они сидели и горевали: или кому-то придется идти одному (а это трудно), или надо в байдарку-двойку сажать третьего (а это вообще нереально, потому что некуда)… Ну и в общем, они меня позвали с собой, и я согласился, потому что раньше никогда не был в Карелии и на байдарке почти не ходил – так, немножко, по Москве-реке, в рамках пляжного отдыха… Я с этими ребятами очень подружился, и поход мне понравился. Мы шли по Энг-озеру, а потом по реке Воньге, ночевали на островах, питались в основном рыбой, грибами и черникой… Мы две недели не видели ни одной деревни, и две недели у нас не ловили мобильники. Мы просто выпали из времени и цивилизации. Я впервые бродил по настоящим болотам, впервые ел морошку (а меня ели стаи комаров, оводов, мошки и еще какой-то бесчисленной дряни). Впервые проходил речные пороги (правда, не особо сложные – сложные мы обнесли, потому что байдарка – это не катамаран, у нее устойчивость фиговая).

Короче, автостоп – это классно. Но сейчас я не собирался менять маршрут или где-то задерживаться. У меня с собой были оборудование, одежда и еда, рассчитанные на поход через горы и ледники. Не зря же я тащил с собой хорошую альпинистскую палатку, теплый спальник (экстрим –15°, комфорт –5°), ледоруб, веревку, страховочную систему, примус, котелок…

Итак, на следующее утро, еще до восхода солнца, я разорился на такси до МКАДа, вышел к заправке у самого истока трассы М-4 и стал осматриваться, выбирая того, кто захочет меня подвезти и с кем мне будет приятно ехать. Какие-то три мужика курили в сторонке, возле газона. Они стояли довольно кучно, но вроде каждый сам по себе. Я подошел к ближайшему из них, молодому парню с хвостиком, и спросил:

– Не подкинешь по М-4, пока по дороге?

– А куда тебе? – спросил он.

– Вообще в Карачаевск. Если по М-4, то до Павловской, в Краснодарском крае.

– Я до Воронежа, – сказал он. – Плати восемьсот и садись.

– А за разговоры?

– А за разговоры пускай тебя дядя возит.

Я повернулся и пошел прочь. Подходить к двум другим как-то уже не хотелось. Вообще-то стопщиков часто берут бесплатно и именно за разговоры – водитель дуреет от бесконечного радио, и, если он засыпает, радио его не спасет. А живой разговор – другое дело.

И вдруг сзади раздался властный голос:

– Эй, парень, постой!

Я обернулся: один из куривших мужиков осматривал меня оценивающе с головы до ног. Он был крупный – не толстый, но какой-то начальственно крепкий, с мощной шеей и мясистыми чертами лица. Я в шмотках не разбираюсь, но по нему было видно, что он одет очень дорого, хотя все вроде было как у всех: какие-то хэбэшные брюки, бежевая рубашка, сандалии на босу ногу… Он смотрел на меня, слегка прищурясь и полуулыбаясь, и двигал вперед-назад нижней губой – как будто раба на рынке выбирал и сомневался в его качестве. Он довольно долго на меня смотрел. Потом спросил:

– А разговоры интересными будут? – и ухмыльнулся. Типа мои разговоры ему на фиг не нужны, но раз уж я их обещал, то он разрешит мне отработать поездку.

– Постараюсь.

Он бросил окурок на газон и кивнул на стоящий невдалеке черный «лексус»:

– Садись.

Не люблю, когда окурки бросают мимо урны, тем более на газон. Но сейчас вроде глупо было строить из себя гринписовца.

Я открыл заднюю дверь и хотел положить рюкзак на сиденье, но он прикрикнул на меня: рюкзак наверняка уже валялся на земле, и ему место в багажнике.

Мы запихнули рюкзак в багажник, и я сел на переднее сиденье. Мужик вывел машину на трассу, включил кондиционер и музыку. Музыка у него была хорошая – старый добрый рок: битлы вперемежку с роллингами и еще с кем-то в том же духе. А главное – она была негромкой. Ненавижу, когда музыку врубают на весь салон. А потом начинают разговаривать и пытаются перекричать ее, но тише не делают. Вообще, магнитофон и радио – это главный минус автостопа. В чужой машине командовать не будешь и приходится слушать все те помои, которые водитель считает музыкой. Я, например, ненавижу блатняк, но неплохо в нем разбираюсь, потому что десятки, если не сотни часов проехал под «Радио Шансон». А один раз в подобравшем меня микроавтобусе вынужден был посмотреть подряд несколько фильмов о каком-то русском шансонье – если бы не дождик, я бы тогда просто в окно выскочил и пешком пошел. Но сейчас мне вроде ничего подобного не грозило.

Мы долго ехали молча. Я не знал, как завести разговор, а водитель ни о чем не спрашивал. Он слушал музыку, что-то там переключал, и мне было неловко ему мешать. Потом я все-таки спросил:

– А вы меня докуда довезете?

– Докуда не надоешь. – Он хмыкнул. – Ладно, расслабься, повезло тебе. Я в Крым еду. Так что к ночи доберешься до Кисляковской. Там я сверну.

Вот это действительно повезло! Обычно я до одного только Ростова-на-Дону меняю пять-шесть машин, не меньше. Менять машины – это даже весело, и между ними успеваешь хоть немного размяться. Но зато это большая потеря времени. Бывает, тебя высаживают в таком месте, где никто не подберет: например, на подъеме или там, где нет обочины. И приходится долго идти пешком в облаках выхлопных газов. На М-4 сейчас вообще мало кто останавливается, чтобы подобрать стопщиков: трасса хорошая, машина разгоняется и водителю влом тормозить. А перед въездом на платные участки водители хоть и притормаживают, но они там злые и к ним лучше не подходить. Кроме того, до платного участка еще добраться надо. Поэтому поймать прямую машину – это большая удача.

– А вы отдыхать в Крыму будете?

– Да, в отпуск… Жена с дочкой уже на месте, самолетом полетели. А я машину туда перегоняю, будем ездить… Хотя, по правде, мы там однажды были и все уже посмотрели. Я бы вообще из пансионата не выходил… Но мои женщины хотят кататься. Что с них взять! – Он покровительственно улыбнулся и пожал плечами.

Я когда-то путешествовал по Крыму, и мне казалось, что посмотреть там все – невозможно. Там одних только пещерных городов штук десять. И разные археологические раскопки, и музеи, и дворцы, и крепости… И еще – горы, и Большой Крымский каньон… И субтропические парки Ливадии… И безжизненные степи Арабатской стрелки… И Сиваш с его багрово-красными травами… И подводные гроты Тарханкута… Я бы там мог год бродить, и мне бы не надоело… Я спросил:

– А почему вы тогда в Крым едете? В мире столько интересных мест.

– Я в силовом ведомстве работаю. Нам за границу нежелательно… Да и на черта она сдалась, эта заграница, – море всюду одинаковое. А у нас теперь хороший пансионат в Крыму.

Он приоткрыл окно, достал сигарету и щелкнул навороченной зажигалкой:

– Куришь?

– Иногда.

Он небрежно кинул мне на колени пачку сигарет и зажигалку.

– Спасибо!

Я курил и вспоминал золотых рыбок, которые искрились в лучах солнца среди кораллов Красного моря, и затонувшие корабли в голубой полутемной бездне того же моря. Мы заплывали в трюмы и парили над стоявшими там военными грузовиками и автомобилями, лишь слегка припорошенными илом, а стайки рыбок играли в кузовах и кабинах. Вспомнил нудистские пляжи Утриша – загорелые тела на раскаленной гальке, а в воде – огромные, поросшие водорослями валуны, и ты плывешь мимо них и ныряешь, идешь вниз, пока хватает дыхания, и вдруг перед тобой открывается желтоватое дно, а там сердитый краб растопырил клешни и бородавчатая, вся в наростах, скорпена лежит, ощетинившись иглами. Вспомнил пропахшие розами берега южного Крыма и степные берега западного Крыма – полынные, выжженные солнцем, пропитанные запахом йода и соли… Вспомнил Териберку, до которой все-таки однажды добрался… Все моря даже пахнут по-разному… У них разный цвет и вода разного вкуса. Я уж не говорю про рыб и водоросли, про дно и берега… Я уж не говорю про можжевельники и кактусы, про эфедру, растущую на каменистых склонах, про гигантские желтые цветки банана в тропических зарослях. Про пирсы и причалы, маяки и набережные, про рыболовецкие деревушки с раскинутыми для сушки сетями, про увитые розами виллы, про кривые, пахнущие тухлой рыбой, смолой и йодом улочки портовых городков… Если бы не горы, я бы все свободное время бродил по берегам разных морей…

Но я ничего этого не сказал. Потому что каждый видит мир по-своему. Для меня, например, все машины одинаковы: едет, и ладно. А для кого-то они разные и очень важно, какой у нее двигатель, и что написано на капоте, и какая обивка у сидений… И еще какой-то гидроусилитель – то ли он есть, то ли его нет…

Но дорогу надо было отрабатывать, и я сказал:

– А я вот в горы еду, в альплагерь «Узункол». Хочу два ледника пройти и перевал Ак-Тюбе. Вы там не были?

Он подвигал мясистой нижней губой и выбросил окурок в окно. Мне пришлось последовать его примеру, потому что, если бы я свой окурок стал куда-то заворачивать для грядущей урны, я бы этим его поставил в неловкое положение. Хотя его, наверное, мало кто может поставить в неловкое положение, и уж во всяком случае, не такой, как я.

Он выдержал паузу. Потом ответил, как-то лениво, будто нехотя:

– Нет, в Узунколе не был. А ты альпинист, что ли?

– Да. Но сейчас пойду как горный турист. Это не одно и то же. Альпинисты…

– Знаю, – перебил он. – Я когда-то этим занимался. Чуть не год на скалодроме корячился. А в горы так и не попал. Женился, и пошло-поехало. Ездили, конечно, в горы, но цивильно… У меня первая жена горными лыжами увлекалась, мы с ней катались… Я хорошо катался когда-то.

– А сейчас что же?

– А сейчас – новая жена, – хмыкнул он. – Ладно, давай знакомиться. Андрей Петрович. – Он оторвал от руля мясистую руку и протянул мне. Пожатие у него было неэнергичное, но крепкое, как будто моя ладонь попала в тиски.

– Женька.

– Вот прямо так: Женька?

– Вот прямо так, – улыбнулся я.

– Ну ладно, Женька так Женька… А где твоя команда, Женька?

– Я один иду.

– Ну ты ненормальный! А если что случится, кто тебя вытаскивать будет?

– Надо так идти, чтобы ничего не случилось. У меня хороший опыт.

– Да какой у тебя опыт, ты ж пацан еще! У меня сын старше тебя.

– Мне тридцать два, – сказал я, – это я так молодо выгляжу. И я очень много ходил, по несколько походов за год.

– Ты такой богатый? – хмыкнул он.

– Нет, просто мне, кроме этого, ничего особо не нужно. Машины у меня нет, ем я мало и дешево, на шмотки особо не трачусь. У меня все идет на путешествия. Если ехать автостопом, так эти походы почти ничего и не стоят. Один раз снарягу закупил, и все. Ну еще я дайвингом занимаюсь, это дороже.

– А отпуск тебе кто дает?

– А я сам себе хозяин, типа шабашника.

Он посмотрел на меня то ли с жалостью, то ли с презрением – наверное, и с тем и с другим сразу. Я не стал говорить, что когда-то окончил физфак, и он, наверное, решил, что я просто неуч и бездельник. В какой-то мере так оно и есть, потому что я физику за эти годы напрочь забыл, а ничему новому особо не научился, кроме альпинизма и дайвинга. Ну еще я английским занимался, точнее, перечитал кучу всякого худлита на английском – язык я и раньше знал, после спецшколы. Но читать Сэлинджера и Керуака в подлиннике – это ж не профессия, а блажь…

Потом он спросил:

– Ну вот катаешься ты по миру, развлекаешься, соришь деньгами, которые своим горбом зарабатываешь. А однажды свернул себе шею или провалился в трещину, и все. Что ты после себя оставишь? Не женат ведь, конечно, и детей нет?

– Нет. В смысле, нет жены и детей.

Что я мог ему ответить? Я не знаю, что я оставлю. Но то, что оставит он, меня тоже как-то не грело. Наверное, после него останутся хорошая квартира, загородный особняк и дорогая машина. Но ведь эту машину не он собрал, а особняк и квартиру построили рабочие. Что касается детей – дело же не в том, есть они или нет, а в том, какие они. Если у меня будут дети, я научу их любить этот мир и получать бешеный кайф от жизни – как это делаю сам. А чему научит их человек, которому все моря одинаковы, а в Крыму смотреть не на что?.. Наверное, они вырастут такими же скучными, как и он… Но не мог же я ему это сказать, и я молчал, вместо того чтобы болтать и отрабатывать дорогу… А что касается его профессии, тут он тоже неизвестно еще что оставит грядущим поколениям. Я не знаю, конечно, чем он там занимается на работе. Но я помню, как я ходил на вполне разрешенный митинг и эти силовики нас лупили дубинками и бросали в автозаки. Ну Андрей Петрович, конечно, с дубинкой не бегает – он человек важный и в возрасте. Может, он приказы отдает… А может, он маньяков и убийц ловит, а я про него такое думаю… Но я все равно к ментам отношусь с недоверием, кого бы они там ни ловили… А может, он военный – например, танкист? Какой-нибудь полковник или генерал-майор танковых войск… Но он не был похож на военного… И военные, кажется, не силовики? Или нет, кажется, силовики… А вообще, какая мне на хрен разница, чем он занимается. Он меня везет на халяву, и спасибо, дай ему Бог здоровья. Может, ему Крым скучен, зато, может, он Марселя Пруста в оригинале читает, – откуда я знаю.

Я почувствовал, что слишком надолго замолчал, и, чтобы хоть что-то сказать, ляпнул:

– А вы в Крыму пойдите в горы, раз у вас альпинистская подготовка есть. Там много где можно полазить.

Он хмыкнул:

– Ага! Брошу жену с дочкой в пансионате, куплю на базаре веревку и пойду карабкаться на Ай-Петри… Если бы я решил свернуть себе шею, я бы нашел для этого более достойный способ. Но я пока не тороплюсь. А вот ты реально рискуешь, причем по-глупому. По ледникам в одиночку не ходят.

– Так лучше, чем от водки и от простуд, – процитировал я и на всякий случай добавил: – Как пел Высоцкий… И вообще, длина жизни зависит не от количества прожитых дней, а от их качества и разнообразия. Я себе жизнь и так удлинил дальше некуда. Я тоже умирать не тороплюсь, но если бы мне предложили завтра свернуть себе шею в горах или прожить еще сто лет, лежа в постели под капельницами, я предпочел бы первое.

– А как же Стивен Хокинг? – спросил Андрей Петрович. – Может, случайно слышал про такого?

– Слышал.

– Тебе не кажется, что он живет более яркой жизнью, чем ты, хотя и прикован к инвалидной коляске? И его жизнь значима для человечества, в отличие от твоей.

– Согласен! Но я не Стивен Хокинг. Для этого нужно быть гениальным. Или просветленным. Тогда плевать, ездишь ты на инвалидной коляске, которую толкает сиделка, или водишь собственный «лексус». Я могу плевать на «лексус». Но на инвалидную коляску я плевать не способен, я еще не настолько просветлился. Если я в ней окажусь, я не смогу это принять. Вы, кажется, тоже предпочитаете «лексус»?

– Я два года провалялся в постели после автокатастрофы, – сказал он. – Не знал, встану или нет. Но я ни секунды не сомневался, что хочу жить. Даже в коляске. Может, потому и встал.

– Но теперь у вас все в порядке?

– Теперь все в порядке. И в горы могу ходить. Только непонятно зачем. Мне уже неинтересно. Когда привыкаешь к качественному отдыху, все эти высоцко-визборские настроения кажутся, ты уж извини, немного смешными. А как подумаешь, сколько людей в горах погибло, наслушавшись Высоцкого… Все эти «Парня в горы тяни, рискни…»

Он бросил руль и потянулся всем телом, закинув мощные волосатые руки за голову. Ему лет пятьдесят, наверное, было, но он был в хорошей форме, по крайней мере на вид… Он вернул руки на руль, и я обратил внимание на массивное золотое кольцо с черным камнем. А тогда уж, заодно, обратил внимание на массивную золотую цепь на шее. Сколько путешествий можно было бы совершить за эти финтифлюшки… Впрочем, у него и так денег, наверное, хватает. А ему неинтересно…

– А я хотел бы погибнуть в горах, – сказал я. – Ну не теперь, конечно, попозже. Но раз уж все равно когда-то умирать, то лучше в горах, чем в реанимации. И лучше остаться где-нибудь в трещине, чем лежать на кладбище. Мне вообще непонятно, зачем организуют спасработы, когда человек уже погиб. Он лежит в своих любимых горах, в какой-нибудь замечательной ледовой могиле, над ним высятся снежные вершины, лучше любого памятника. Так нет, надо его обязательно вытащить оттуда, законопатить в обитый тряпками деревянный ящик, закопать в грязь и навалить сверху бумажных венков. У себя дома ни один вменяемый человек бумажные цветы не поставит – почему все считают, что покойнику они приятны? Уродливее наших кладбищ вообще ничего не бывает. Все эти гробнички, венки, оградки… И еще неизвестно, с кем будешь лежать рядом – может, с какой-нибудь дурой или каким-нибудь упырем. А в горах если кто к тебе и присоединится в твоей трещине, так только собрат по разуму.

– На кладбище к тебе родные смогут приходить, – сказал Андрей Петрович. – Ты же не хочешь, чтобы они к тебе на ледник или на вершину лезли, чтобы цветы принести… Живые цветы, раз уж ты против бумажных. – Он ухмыльнулся.

– Я никаких цветов не хочу. Я вот читал про одну девчонку-дайвера из Голландии. Она погибла в конце двадцатого века при погружении в Голубую дыру – это возле Дахаба, в Египте. Очень опасное место. Она лежит в карстовом провале на глубине сто четырнадцать метров. Родичи решили ее не доставать, потому что она любила море и ей там хорошо. И теперь к ней ныряют самые продвинутые дайверы, чтобы ее поприветствовать и с ней сфотографироваться. Я бы сказал, самые отмороженные дайверы, потому что сто с лишним метров – это даже для профессионалов очень круто. Не знаю, пользовалась ли она успехом при жизни – в смысле, как женщина. И не знаю, была ли она опытным дайвером или новичком, который сдуру навернулся. Но теперь самые крутые парни считают за честь ее навестить.

– Ты про нее только читал? – спросил Андрей Петрович.

– Ну да, а что еще я мог с ней делать? Сам я туда не нырял.

– Я про нее ролик видел. Лежит на дне, в темноте, куча тряпья и резины, и торчат из этой кучи – баллон и объеденные кости лодыжек.

– Это аргумент. Но если говорить о моих личных предпочтениях, то ледник – это не море в тропиках. Там все будет сохраннее. Хотя меня эта сохранность по большому счету не особо волнует. Потому что душа по-всякому уже будет в другом месте. Я ж не древний египтянин. Это у них одна из душ должна была тусоваться вокруг мумии – в могиле и ее окрестностях.

– Одна из душ? – переспросил Андрей Петрович. – А у них что, по нескольку душ было?

– Да. И у древних китайцев тоже. Потом даосы эту практику переняли – они до двенадцати душ насчитывали у человека… Кстати, даосизм мне близок, я их энергетические упражнения практиковал. Но двенадцать душ для меня одного – это перебор. Мне бы с одной разобраться. Поэтому я скорее буддист.

Андрей Петрович покривился:

– Тянет вас на всю эту восточную чушь… Ходил бы, как люди, в церковь…

– А вы православный христианин?

– Конечно.

Я хотел его спросить, был ли он раньше коммунистом и комсомольцем (наверняка был), но не спросил, потому что это дешевая подколка; кроме того, он меня везет – чего я ему буду морали читать. По этой же причине я не спросил его, знает ли он наизусть хоть одну молитву и ходил ли он хоть раз в жизни к причастию, – подозреваю, что на оба вопроса он не смог бы ответить утвердительно… А я, кстати, причащался несколько раз. Я от всяких таких вещей чувствую себя как-то просветленнее. То же самое и в буддистском монастыре со мной было. Я вообще за все религии сразу, мне от каждой хочется взять то, что она может мне дать… Или что я способен от нее взять.

– Ты б еще с растаманами связался, – брезгливо сказал Андрей Петрович.

Ну он угадал – наверное, это у него профессиональное. Я не хотел его дразнить, но и врать не хотелось. Кроме того, если бы я промолчал, то это было бы предательством моих друзей-растаманов – как будто я от них отрекаюсь. И я сказал:

– А я общаюсь с растаманами. На Утрише у них есть большая колония, я там жил как-то летом и еще поеду. Я многое у них перенял. А что к ним цепляются? В России это даже не религия, а скорее тусовка по интересам. Они стараются быть ближе к природе, презирают удобства и всякие ненужные понты – ну там, престижные вещи, дорогую технику… Они эту фигню называют Вавилоном. И в Библии, кстати, Вавилон – символ блуда. Все религии в чем-то соприкасаются. Иисус ведь учил примерно тому же, чему растаманы, – отказаться от богатства, от земной власти, вести простую жизнь… А кто сегодня об этом помнит? Много вы знаете христиан, которые отдали богатство бедным? Все только внешние ритуалы соблюдают: носят крестики, ставят свечки, святят яйца, молебны заказывают… В лучшем случае постятся и исповедуются… Иисус, кстати, ничего из этого не делал и ни к чему такому не призывал.

– Иисус сорок дней постился, – сказал Андрей Петрович.

– Сравнили! Иисус постился один раз в жизни, но зато по-настоящему. Он сорок дней вообще ничего не ел. Это было реальное умерщвление плоти, преодоление себя. Он для этого в пустыню ушел! А наш современный пост напоминает не слишком строгую диету. Мяса, молока, яиц нельзя. Но зато мы возьмем грибочков, пожарим их с картошечкой и луком, посыплем приправами – пальчики оближешь… А еще есть рецепт замечательного постного теста – не отличишь от скоромного, жри в свое удовольствие… В чем смысл этой диеты? На умерщвление плоти она не похожа; на отрешение от мирской суеты – тем более… Все ведут обычную жизнь: ходят в гости, смотрят сериалы… А на еде – наоборот, особо зациклены. Рецептами постных блюд делятся, салаты какие-то сложные нарезают, по магазинам бегают – грибы ищут; в гостях все время нервничают, хозяйку расспрашивают: нет ли в пироге яиц да на чем картошку жарили… Лучше б они сварили себе пельменей на скорую руку и Библию почитали. Из моих знакомых христиан ее почти никто не читал полностью.

– А ты-то сам читал?

– Читал.

– Ну, тебе делать особо нечего, ты можешь себе это позволить, – сказал Андрей Петрович. – А работающему семейному человеку Библию трудно осилить. Несколько дней пропустил – и уже ничего не помнишь: кто там кого родил… Я три раза начинал – так и не осилил… Ты прав, конечно, сегодня мало настоящих христиан, тех, что за веру на костер пойдут. И все-таки, христианство, даже такое, дает человеку какую-то надежду… А твои растаманы на наркоте сидят, хуже этого трудно что придумать.

– Не совсем так. Они только коноплю признают. А все остальные наркотики осуждают. И пьянство осуждают. Коноплю, кстати, во многих странах разрешили, и ничего… Уж лучше конопля, чем водка. Я могу сравнивать…

– Хватит! – оборвал меня Андрей Петрович. – Ты сейчас на статью наговоришь. Я хоть и в отпуске… – Он хмыкнул. – Сменим тему…

Он замолчал, и я стал судорожно придумывать новую тему, но тут у него зазвонил телефон. Он отвечал односложно, но весь как-то расплылся от удовольствия, и я подумал, что это, наверное, жена звонит из Крыма. А потом он сказал, что будет под утро, и я понял, что это точно жена.

Андрей Петрович еще долго молчал, но сиял, как будто его маслом намазали. Потом не выдержал:

– Жена с дочкой вот звонили… По два-три раза в день звонят – меня ждут не дождутся… Очень довольны пансионатом… Дочка там в большой теннис играет.

Он улыбнулся гордо, по-хозяйски, но как-то очень трогательно.

– Сколько ей?

– Девять. Еще она плаванием занимается, так что ей там – в самый раз.

Он снова заулыбался и продолжал:

– Жена говорит, кормят их роскошно. Пляж – песчинка к песчинке. Водные велосипеды, аквапарк… Бассейн с пресной водой, бассейн с соленой, бассейн с подогревом, шарко, джакузи, сауна… Биллиард… Персонал вышколенный. И среди отдыхающих никаких случайных людей, никакой шантрапы. Никто отдых не испортит… Съездим в Бахчисарай, в Коктебель… Может, и в горы съездим – почему нет! Большой каньон посмотрим, Яйлу, Ай-Петри… В хорошие рестораны будем ездить… Ты бы так попробовал хоть раз, тогда бы мог сравнить. Ты ведь, кроме своих гор, ничего, наверное, и не видел.

Вообще-то я видел. Я много чего видел, видел я и то, что он имел в виду. Я помню, как первый раз прилетел в Хургаду в составе дайверской группы. После перелета целые сутки нырять нельзя из-за перепада давления, и нас поселили в пятизвездочном отеле. Я бы, может, выбрал что-нибудь подешевле, но меня не спрашивали. На следующий день мы перегрузились на судно и ушли в море на неделю, но сутки я провел в этих пяти звездах, и я выжал из них все что мог, потому что это тоже было приключение. Я вовсе не такой упертый, чтобы обязательно ночевать на снегу в обнимку с ледорубом… Короче, мне там поначалу безумно понравилось.

Отель стоял на первой линии, и сразу перед ним начинался пляж: чистейший желтый песок, а дальше – море. В песок были воткнуты красивые зонтики из пальмовых листьев, под ним – лежаки и лавочки. Там валялись люди с книгами или с воткнутыми наушниками. Я сразу побежал к морю – вода была фантастически чистой, и прямо с пирса видны разноцветные рыбки, всех цветов радуги. Какая-то девочка кормила их булкой, и они плавали вокруг нее, доверчивые и близкие, как в аквариуме. Я нырнул и стал их рассматривать сквозь воду – они были невероятно яркими, прямо мультяшными.

Потом я вылез из моря и поплавал в двух бассейнах: с морской водой и с пресной. Возле каждого стоял киоск с пивом, которое наливали бесплатно, сколько влезет, – надо было только показать розовый браслетик, который мне надели на рецепции. Я выпил две кружки разного пива, вернулся в отель и пошел гулять по зимнему саду. Там мне предложили еще что-нибудь выпить, и я взял безалкогольный коктейль из разных тропических соков и сливок. Потом я поднялся этажом выше, и там был еще один бар, и я сел под олеандр, торчащий из кадки, и выпил ананасовый сок, взбитый с мороженым. Выяснилось, что на каждом из восьми этажей было по бару, и я, со своим браслетиком, обошел их все. Они были очень разными, одни увиты цветами и уставлены пальмами, другие, наоборот, оформлены техногенно, металлом и стеклом, третьи – в мягких пуфиках и пестрых ситцах… И в каждом было особое освещение, и особый запах, и свое меню – и все бесплатно. Под конец у меня соки, мороженое и кофе уже из ушей лезли.

Я вернулся в номер и принял душ в роскошной ванной комнате – не для того, чтобы стать чистым, а просто по приколу, я после моря и двух бассейнов и так был чистым. Потом я сидел на балконе в плетеном кресле, курил и смотрел на море. Потом валялся на широченной кровати и задремал, но тут пришел мой бадди и позвал меня обедать.

В ресторане можно было бесплатно выбирать из нескольких первых блюд, нескольких вторых и кучи десертов. Я заказал суп из мидий, кальмара в кляре, фруктовый салат, блинчики и кофе – и чуть не погиб, пока все это съел, потому что был сыт после напитков и мороженого.

И снова я бродил по пляжу, и плавал в море и в обоих бассейнах, и валялся в номере, и курил на балконе, и снова под какими-то цветущими кустами пил какие-то соки со сливками. Потом наши все пошли танцевать, и я пошел вместе с ними, но танцевать не стал, а посмотрел и вернулся к себе. На балконе было почти тихо, издалека доносилась негромкая музыка. По морю бежала лунная дорожка, а еще в нем передвигались какие-то светящиеся пятна, и я понял, что это дайверы плавают с фонариками. Я сидел, смотрел на все это и чувствовал себя миллиардером, взирающим на свои владения. Я просто одурел от этой роскоши.

А наутро я встал рано, вышел на пляж, и там лежали все те же люди, под теми же зонтиками, перед ними лежали книги, а у некоторых в уши были воткнуты провода. И я посмотрел, как девочка кормит рыбок, поплавал в море, прошел мимо двух бассейнов и двух киосков с пивом. Потом съел роскошный завтрак (шведский стол: сотни салатов, нарезок, булочек, пирогов, пирожных, круассанов, сыров, колбас, блинчиков, яичниц, омлетов, сливок, соков, а еще – кофе всех мыслимых сортов, мюсли, сухофрукты, орехи, финики, ломтики авокадо, ананасов, манго, папайи… и еще черт знает чего, я даже и названий их не знаю) – у меня от этого завтрака осталось досадное ощущение упущенных возможностей, потому что я и сотой доли всех этих вкусностей не мог перепробовать, и было очень жалко уходить, но в меня уже не лезло. Я объелся, поднялся в номер и покурил на балконе, потом спустился на пляж, и там лежали те же самые люди с теми же проводами в ушах, и новая девочка кормила рыбок, и я почувствовал, что я попал в день сурка и что пора отсюда дергать, пока все это окончательно не зациклилось… Но тут нас позвали в автобус, и мы поехали в дайв-центр – подбирать себе оборудование и грузиться на судно… Так что дня сурка не получилось, и я спасся. Не представляю, что бы я делал в этом отеле две недели. Разве что книжки читал… Но читать можно и дома, бесплатно. Нет, там в принципе было неплохо, но вся эта роскошь только в первый день тебя волнует, а потом ты ее, наверное, уже не замечаешь и живешь как всегда: чем-то занимаешься, о чем-то думаешь, что-то читаешь. А роскошь слегка раздражает, как нечто чужеродное.

Я задумался обо всем этом, а потом очнулся и увидел, что Андрей Петрович на меня смотрит с усмешкой. Он сказал:

– Что, Женька, я тебя убедил? Бросай свои горы, поехали в Крым. В хороший пансионат ты, конечно, не попадешь, но хоть на теплом пляже поваляешься, в теплом море поплаваешь. Чего тебе на ледники переться – тоже, нашел удовольствие! Я тебя до Ливадии доброшу.

Я как-то растерялся от такого предложения и ответил довольно резко:

– Я в Крым теперь не езжу!

– Да… – протянул он и посмотрел на меня, как на сороконожку. – А что ж так? Не желаешь показываться на аннексированном полуострове?

– Ну типа того.

Я смутился, я не хотел его раздражать такими разговорами. В конце концов, он меня вез, и кто я, чтобы ему указывать, этично ехать в Крым или неэтично. Я вообще стараюсь политические разговоры со случайными попутчиками не вести: я их ни в чем не сумею убедить, как и они меня, только осадок неприятный останется… А он все не мог успокоиться:

– Что Женька, продался агентам Госдепа? За печеньки? Пошел в национал-предатели? Мы, значит, с тобой по разные стороны баррикад?

Он прикалывался, но мне все равно было неловко. Я сказал:

– Вы меня можете высадить, если вам со мной неудобно ехать. Вам, наверное, и по службе не положено со мной общаться, я ведь на Болотной был, и все такое… И даже в автозаке…

– Я сейчас не на службе, – хмыкнул он. – А на службе, наоборот, я с такими, как ты, именно что должен общаться, работа такая. – Он опять хмыкнул. – Но ты не волнуйся, я ж в отпуске… А что касается Крыма, читал я, по долгу службы, интервью с кем-то из ваших демократов-болотников… Кажется, Рыклин это был – знаешь такого?

– Знаю. Он журналист, в «Еже» работает. Я его читаю регулярно.

– «Ёж», к твоему сведению, уже год как заблокирован Роскомнадзором по требованию Генеральной прокуратуры. Ну конечно, продвинутых демократов, вроде тебя, это не останавливает: обходите блокировки, находите зеркала – на законы родного государства вам наплевать… Но я тебе мораль читать не буду, я в отпуске… А хотел я сказать про Рыклина. Он вот недавно в Крым поехал, сразу после возвращения полуострова в родную гавань. Ну, либеральные шавки подняли лай: как же это ты на оккупированную территорию подался, стыдно, ты ж благородная пятая колонна, а отдыхать поехал, как какой-нибудь единоросс. А он им ответил: ну и что, в советское время полстраны было оккупированной территорией: вся Прибалтика, Западная Украина и прочее. Так что ж, людям дома сидеть? Все, мол, тогда ездили, и никто их в это носом не тыкал… Я к чему: уж если ваш Рыклин Крымом не брезгует, тебе-то чего быть святее папы римского? Или ты хочешь быть оппозиционней, чем редактор запрещенного журнала?

Я не знал, что ему ответить, и молчал. Я действительно теперь не хотел ехать в Крым – для меня это было не то чтобы невозможно, но как-то некомфортно. Как-то морально неоправданно. Но будь он хоть десять раз украинским, сейчас я по-всякому собирался в Узункол… Тем временем Андрей Петрович притормозил машину, и я увидел, что мы стоим на площадке отдыха с кафешками и киосками. Я думал, что он решил меня высадить, а он вдруг сказал:

– Ладно, пятая колонна, пошли перекусим. Нам еще долго ехать. Я здесь одно кафе знаю, поприличнее остальных.

Кафе действительно было неплохим для придорожного заведения – чистым и прохладным. Мы взяли по чашке кофе, салаты, какие-то булочки и жареную рыбу с пюре. Я хотел расплатиться за себя, но Андрей Петрович властно сказал кассирше, что платит за двоих. Я пытался возразить, но кассирша не обратила на меня никакого внимания, и Андрей Петрович заплатил за обоих. Мне было неловко, особенно после того как мы с ним поспорили. Собственно, я не спорил, говорил в основном он, но все равно у меня было дурацкое ощущение, что я нахамил человеку, который меня везет. Но отказываться от обеда, который уже стоял на столе, было глупо. Мой рюкзак лежал в его «лексусе»… И мы уже проехали вместе километров пятьсот… Теперь было смешно становиться в позу… Короче, мы пообедали, я сказал: «Спасибо!» – и мы вернулись в машину.

Вдоль трассы потянулись красивые сосновые леса. Мы ехали молча. Андрей Петрович сделал музыку громче, показав тем самым, что не расположен беседовать. Меня это порадовало, потому что в воздухе витало какое-то напряжение. И тут зазвучала «Лестница в Небо»… Я когда эту вещь слушаю, мне все остальное кажется настолько мелким, что просто вообще не из-за чего переживать. И когда Роберт Плант дошел до завершающего «And she’s buying a stairway to Heaven» – напряжение спало, и мир снова стал прекрасен.

Спидометр показывал 140 километров в час. Андрей Петрович молча вел машину. Я хотел спросить, не оштрафуют ли его за такую скорость, но не спросил. Я смотрел на него, на его мощную фигуру в дорогой рубашке, на то, как уверенно, по-хозяйски он держит руль, закуривает, поворачивает голову, улыбается… Он каждый раз все это делал одинаково, как будто движения, жесты, мимика были раз и навсегда запрограммированы. Я не представлял себе, чтобы он мог вдруг скорчить забавную гримасу, или покатиться по траве, или подпрыгнуть, или сесть на землю, обхватив колени руками… Зато мне было легко представить, как он приедет в свой Крым, как грузновато выйдет из машины, как обнимет жену и потреплет по голове дочку… Как сядет за стол, как привычным жестом нальет коньяка, как закурит на веранде, пока жена будет рассказывать ему свои маленькие новости. Как будет на следующий день лежать на пляже, закинув руки за голову, выставив мощный волосатый живот и глядя вокруг со спокойным сознанием, что этот мир принадлежит ему… И так будет изо дня в день, из года в год – одни и те же жесты, одни и те же радости. Коньяк и шашлык. Секс и баня. Телевизор (точнее, дорогая плазма). Лежак на дорогом пляже. Повышение по службе. «Лексус» сменится «лендровером». Любовница-блондинка (крашеная) – любовницей-шатенкой. Дочка поступит в хороший вуз. Сын от первого брака женится, и свадьба станет годообразующим событием для всех причастных. На загородном участке вырастет двухэтажный особняк. А может, этот особняк уже есть. Я вполне мог представить, какой там камин и какие голубые елки торчат у входа… А еще – работа. Кабинет, большой стол, портрет над ним… А вокруг – люди, такие же, как он сам. В одинаковых форменных костюмах, с одинаковыми жестами и мимикой, с одинаковыми стрижеными затылками, одинаковыми желаниями и особняками.

Он казался мне похожим на покренившееся дерево – мощное, покрытое растрескавшейся корой; оно еще зеленеет, но уже не растет и не гнется. Оно не закачается под ветром, не вытянет свежие побеги навстречу небу и солнцу. Оно лишь будет каждый год натужно выдавливать из себя пучки однообразной листвы на заскорузлых ветках…

А ведь когда-то и он пускал бумажные кораблики в ручье – бегал босиком по теплой воде и был абсолютно счастлив. Брызги летели во все стороны, и в каждой сверкало солнце. Его короткие волосенки пахли детским мылом и летом. Он строил башню из мокрого песка. Залезал на чердак и дрожал от страха, потому что там обитало привидение. Изо всех сил тянулся на цыпочках, чтобы повесить любимый стеклянный шарик на новогоднюю елку. Впервые увидел снежинку под увеличительным стеклом и ошалел от восторга. Читал Джека Лондона и мечтал о коралловых островах, о бурях и рифах, о том, чтобы мчаться на собачьей упряжке по заснеженной равнине под переливами северного сияния. В его крови играла радость жизни, но он знал, что главное – впереди, и от этого ожидания жизнь была еще острее. Но впереди ничего не оказалось, кроме крашеных блондинок, коньяка и казенного лежака на казенном пляже. И все его чувства скукожились, стали однообразными, как и его жесты. Оттенки увяли. Исчезла непредсказуемость. Неожиданными стали лишь неприятности – а все свои радости он теперь заказывает заранее и оплачивает по твердому тарифу.

Он гнал машину, он торопился. Он спешил к тем скудным радостям, на которые я не польстился бы и даром. Он так хотел в гостиничный номер, который уже ждал его, к бутылке коньяка, которая уже была куплена женой, к лежаку, который уже стоял на чисто подметенном песке… А я даже не знал, где буду ночевать сегодня. Мир открывался передо мною тысячами дорог и возможностей, и каждая таила приключение. Я полулежал, расслабившись, на удобном сиденье, под кондиционером (дневной подарок судьбы) и ждал, что же судьба подарит мне сегодня ночью… А этот человек устало гнал дорогую машину к дорогому пансионату. Он за все это платил сам и платил немало. И путь его был предопределен на много дней – если, конечно, он не замечтается о своей крашеной блондинке и успеет вовремя нажать на тормоза, когда идущий впереди рефрижератор неожиданно затормозит перед искореженной грудой того, что недавно было еще одним автомобилем и еще одним человеком… Но он успеет. Такие всегда успевают вовремя нажать на все что надо…

Он так трогательно гордился собой, так покровительственно и свысока на меня смотрел, что я расчувствовался. Я почему-то представил, как он лежит без сна в своем дорогом гостиничном номере. О чем он думает в часы бессонницы? Ворочается, наверное, с боку на бок, сопит и потеет, а сна все нет. И мысли вертятся вокруг работы, и грядущего ремонта, и каких-то проблем с женой и дочкой… Он так спешит в свой Крым, а ведь ни фига ему там хорошего не светит. А он тоже хочет радости и на что-то еще надеется… А потом инфаркт… Или все-таки не успеет вовремя нажать на тормоз… О чем он будет вспоминать в том тоннеле, через который всем нам, говорят, суждено пронестись навстречу неведомому? О дорогом гостиничном номере, о крашеной блондинке или о кораблике, который он когда-то пускал, бегая босиком по берегу ручья? Да нет, он давно забыл про этот кораблик. А сам кораблик, сделанный из старой газеты, застрял в камышах (или в канализационной решетке) лет сорок пять тому назад и превратился в липкую слизь на илистом дне. А ведь этот кораблик – лучшее, что у него было.

Мне стало как-то не по себе оттого, что я так думаю про человека, который меня бесплатно везет, да еще и накормил. Как будто я что-то плохое про него думал. Ну в общем-то да, конечно, я к нему свысока относился, хотя и не показывал этого. И то, что я его жалел, это тоже было нехорошо. Но с другой стороны, мне искренне было его жалко, и я бы охотно для него что-то сделал. Ну, например, взял его с собой в горы. Для него это было бы приключением. И может, что-то бы в нем проснулось и оттаяло и тень бумажного кораблика мелькнула бы за поворотом ручья… Я сказал:

– А хотите как-нибудь в горы пойти? По-настоящему, в связке. Через альпийские луга, скалы и ледники. Есть маршруты, где особая подготовка не нужна, я вас всему за один день научу. А потом будет много впечатлений, а адреналина – еще больше. Это достаточно безопасно… Вы ведь хотели когда-то…

Он посмотрел на меня как-то не по-доброму и сказал:

– А если я соглашусь?

– Я серьезно. Можно маршрут подобрать дня на три-четыре, если у вас со временем плохо. Это ничего не будет стоить, только еды купим вскладчину. Снарягу я для вас найду… Ну вы ж меня подвезли, и вообще… Хотите, запишите мой телефон.

– Я твой телефон и так уже знаю, – сказал он, и было неясно, шутит он или нет. Он вдруг стал совсем мрачным, и я понял, что ни в какие горы он, конечно, со мной не пойдет. И что ему очень хочется, но он сам себе в этом не признаётся. У него семья, да и на работе не одобрят, и вообще это как-то странно – вдруг ни с того ни с сего переться в горы с каким-то малознакомым, политически неблагонадежным шалопаем. Для него это было как если бы я его позвал на Луну полететь на воздушном шаре – совершенно нереальной авантюрой.

А потом я подумал – с чего я взял, что моя жизнь и мои радости ярче, чем его? Он ведь тоже считает, что живет хорошо и что я псих и неудачник. И еще неизвестно, кто из нас прав. Но чем дольше я смотрел на него, тем грустнее мне за него становилось. И ему, кажется, тоже.

Дальше мы снова ехали молча. Трасса пересекла Дон – древние греки считали его границей между Европой и Азией, так что теперь, с их точки зрения, мы ехали уже по Азии. Я хотел сказать об этом, но не сказал… Впрочем, наша Азия не слишком отличалась от нашей Европы.

За окнами пылал невероятной красоты закат – солнце садилось немного позади нас, но все небо было оранжевым, чуть не со всех сторон. Мы плыли сквозь золотистый, светящийся полусумрак, и от этого становилось тихо и совсем грустно. А потом стало темно. Но персиковая полоса еще долго теплилась где-то сбоку, пока сумерки ее не съели.

На повороте возле Кисляковской ярко и тоскливо горели фонари. Андрей Петрович остановил машину, мы вышли, и я забрал рюкзак из багажника.

– Куда ж ты теперь денешься? – спросил Андрей Петрович.

– Может, кто-нибудь подберет. А если что – переночую на берегу Еи. Искупаюсь и буду спать на каремате. А вам спасибо! Удачно вам добраться и хорошо отдохнуть!

– И тебе того же, – усмехнулся он. – Но ты все-таки ненормальный.

Он протянул мне руку, и я ее пожал. Потом он сел в свой «лексус», сильно хлопнул дверью, и я остался один на трассе.

Я постоял немного на обочине. Мимо промчалось несколько машин, но тормозить их мне почему-то не хотелось. Да и не остановятся они среди ночи… Я знал, что в той стороне, куда свернул Андрей Петрович, судя по карте, была небольшая речка Ея, и пожалел, что не проехал с ним эти несколько километров. А впрочем, стоило пройтись пешком после целого дня в машине. Я надел рюкзак, свернул с М-4 на боковую трассу и пошел вперед в унылом свете фонарей. Машин здесь было мало. Вокруг темнели сжатые поля, а далеко впереди, справа, маячило несколько огоньков – наверное, хутор или ферма. Пахло дымом, травой и коровами. Потом фонари закончились, и по обе стороны трассы выросли жиденькие стены деревьев. С хутора послышалась музыка, перекличка женских голосов. Я подумал, что здесь меня, наверное, пустили бы переночевать в каком-нибудь флигеле или на сеновале. Но тут луна вышла из-за облака, и все вокруг стало прозрачным и теплым. Я поднял голову: луна была почти полной, а небо – почти чистым. Кое-где, пробиваясь сквозь лунное сияние, мерцали редкие звезды. Ветер донес запах воды, а впереди, далеко-далеко, слышалось курлыканье лягушек. Я сразу оставил мысль о сеновале. Вдали наметились какие-то едва освещенные домики. Скоро показалась дамба, по обе ее стороны вода чернела в обрамлении камышей. Я спустился вниз под оглушительное пение лягушек и нашел пару деревьев, стоящих чуть в стороне от дороги и от жилья. Я скинул рюкзак, разделся догола и продрался сквозь камыши. На фоне черной воды таинственно светились зонтики сусака, каждый – из множества розоватых цветков, которые в лунном свете казались молочно-белыми. Дно было илистым, а вода – почти неподвижной, но какой-то приятной на ощупь. Она чуть-чуть пахла тиной и коровами, а еще – травами и цветами Купальской ночи. Так и казалось, что сейчас из-за поворота выбегут обнаженные девушки и станут плескаться и пускать по воде венки с зажженными свечками, а потом со смехом разбегутся по лугу… Я участвовал в играх на Ивана Купала, и не раз… Но сейчас я был почти рад, что вокруг никого нет, кроме лягушек. Мне было как-то тихо, спокойно и чуть-чуть грустно после встречи с Андреем Петровичем. Впрочем, я его уже почти забыл, потому что день остался позади, а ночь принадлежала новому витку жизни.

Я побултыхался в черной воде, а потом лег и поплавал немного на спине, глядя на луну и звезды. Вода холодила затылок и затекала в уши, и я вдруг почувствовал, что страшно хочу есть. Я снова продрался сквозь кушири, вытерся и вытащил из рюкзака трикотажный костюм и каремат. Спальник я даже вынимать не стал, так было тепло. Я оделся, опрыскал себя какой-то дрянью от комаров и достал термос и бутерброды с сыром. Чай слегка остыл, но все равно было безумно вкусно поужинать вот так, после купания. Я сидел, жевал бутерброд и смотрел на реку, по которой бежала лунная дорожка. Луна светила мне прямо в лицо. Она склонялась к горизонту и медленно желтела. В домах на той стороне гасли последние огни. Было уже давно за полночь. Я выкурил сигарету и растянулся на каремате. Надо мной шелестели листья, а за ними мерцали звезды. Они высыпались горстями вслед за уходящей луной. Что-то зашуршало в траве. Я зажег фонарик – это был ежик, совсем еще юный. Он понюхал меня, и я сказал ему: «Привет!» Он не испугался, шумно засопел и зашуршал дальше по своим делам. А я уснул, и мне снилось, что я плыву под водой по прозрачному морю и дышу без всякого акваланга. Сначала я этому удивился, а потом стал принимать как должное. Я искал на дне что-то очень важное, нашел и почувствовал себя счастливым. С этим чувством я и проснулся. Вот только никак не мог вспомнить, что именно я нашел.

Проснулся я не сам – меня разбудила корова. Если бы не это вредное рогатое существо, я бы, может, еще долго смотрел свой дивный сон и радовался находке, чем бы она ни была. Но я услышал мычание над самым ухом и, открыв глаза, увидел, что корова стоит возле моего рюкзака и жует клапан. А ее подруги сгрудились вокруг и, возможно, собираются к ней присоединиться. Я вскочил как ужаленный, выхватил из-под каремата ледоруб и стал размахивать им и орать. Ледоруб я еще с ночи положил так, чтобы он был под рукой, – всякое ведь бывает. Коровы ледоруба не испугались, но связываться не стали и вяло пошли прочь, истоптав край моего каремата.

Утром вода в реке оказалась не такой чистой, а пейзаж не таким живописным, как мне виделось ночью. Но это уже не имело значения. Ночь была прекрасна, теперь она закончилась, и река Ея, со всеми ее водами и пейзажами, закончилась для меня вместе с ней. А сейчас меня ждали день и близкие горы. Я кое-как умылся и доел последний бутерброд. Солнце уже встало, лягушек сменили птицы, и гомон стоял невероятный. Я нашел несколько кустиков водяной мяты, три из них сорвал, чтобы добавлять в чай, и сунул их в сетчатый карман рюкзака. Мир вокруг наполнился упоительным запахом. Этот запах сопровождал меня весь день, пока кустики слегка не подсохли. Но и потом легкий аромат мяты чувствовался в моей палатке, пока я в одночасье не лишился и палатки, и рюкзака. Но об этом – позже. А пока что я вышел на трассу, овеянный запахом мяты, и пошел в сторону М-4, навстречу солнцу.

Женька упомянул Купальские ночи. Он больше не вернется к этой теме, а ведь он страстно любил ночи на Ивана Купала – однажды мы проговорили об этом чуть не целый вечер. Женька вообще любил все дикое, сказочное, потаенное… Луну и полнолуние, костры и факелы, фонарики в темных зарослях, ночные купания, картину Врубеля «Пан»… Сам он был пропитан высокогорным солнцем. Его стихиями были простор, свет и ветер, но нельзя сказать, чтобы он их любил, – они были его повседневностью. А ко всему, что связано с ночью – влажной травянистой ночью, полной лунных теней и шелестов, – у него было особое, какое-то романтическое отношение. О своих самых ярких ночах он иногда рассказывал.

Он странно обращался с воспоминаниями. Он жил здесь и сейчас, одним сегодняшним днем (или одной сегодняшней ночью), но свои лучшие воспоминания хранил. Случайное, мелкое, скучное не задерживалось в его памяти. Наверное, он, как и все люди, оформлял какие-то документы, ходил в поликлинику и в Сбербанк, оплачивал коммуналку, мыл посуду, с кем-то ссорился и мирился… Но у большинства людей жизнь из этого и состоит, и они с удовольствием рассказывают, как они ходили к врачу и как им нахамили в домоуправлении… Ложась спать, они вспоминают эти жалкие события дня, и им снятся плохие сны… Женька попросту не помнил о таких вещах, они проходили мимо него. Зато он хранил в памяти картины лучших виденных им восходов и закатов – за многие годы – и рассказывал о них так, как люди рассказывают о театральных спектаклях. Он с восторгом описывал куст вьющихся роз, встреченный им в Евпатории пятнадцать лет тому назад… Этот куст был для него так же значим, как коралловые рифы и затонувшие корабли, на которые он нырял с аквалангом в Красном море. Он воспринимал жизнь как непрерывную череду приключений в великолепных декорациях. Он ценил свои лучшие воспоминания, и для него прошлое состояло именно из них.

Одним из таких воспоминаний была его первая ночь на Ивана Купала – Женьке тогда исполнилось восемь лет… Их было человек десять взрослых и примерно столько же детей – большая компания москвичей, выбравшихся в лес и поставивших палатки на берегу небольшой равнинной речки.

…Мальчик шел по ночному лесу, сжимая в руках маленький лук и две стрелы, и ему было страшно. Он только что расстался с товарищами – все вместе они перешли по бревну заросший камышами ерик, и здесь их пути разделились – каждому предстояло идти в одиночку. Сзади едва доносилось трехголосое женское пение – это пели русалки. Мальчик был достаточно большим, чтобы понимать: три фигурки в мокрых белых рубахах, танцевавшие на мелководье под луной и манившие к себе путников, – это кто-то из своих, и он даже догадывался кто. Это было таинственно и красиво, но это игра… То, что происходило дальше, игрой не являлось: он действительно шел один по едва заметной в темноте тропинке, а вокруг шумел кронами настоящий ночной лес. Мало ли какое чудовище может здесь водиться. В Бабу-ягу и Змея Горыныча он, конечно, уже не верил, но все-таки… А еще бывают разбойники и страшные лесные звери. И уж точно бывают привидения и ожившие покойники – он так много про них читал, не может быть, чтобы все оказалось враньем.

Но возвращаться обратно было стыдно. Кроме того, это было так интересно – идти одному, без взрослых; бояться было еще интереснее. Мальчик знал, что где-то в лесной чаще спрятано яйцо, а в нем – игла, на конце которой таится смерть Змея Горыныча. Змея надо было истребить по двум причинам: во-первых, он воровал и заточал в подземелье девушек, а во-вторых, охранял подступы к цветущему папоротнику, под которым зарыт в землю волшебный клад. Взрослые предупредили, что яйцо светится и найти его в темноте будет нетрудно. Тот, кто это сделает, должен засвистеть в волшебную дудочку и собрать всех остальных участников похода.

Мальчик шел озираясь. Что-то шелестело в чаще, там слышались тихие шаги, трещали ветки. Может, это кто-то из своих. А может, что-то страшное, чему нет имени, что таится в глубине темных чердаков и подвалов, что прячется в ночных зарослях и безмолвно выходит на тропу, чтобы заколдовать, убить, утащить в свое логово… Снова затрещали ветви, и впереди на тропе появилась фигура, закутанная в белое. Мальчик едва не вскрикнул, но удержался, потому что всем им было строго велено не произносить ни слова и не издавать ни звука, пока волшебное яйцо не будет найдено. Он догадывался, что таинственная фигура – это кто-то из взрослых, закутавшийся в простыню. А вдруг нет? Он замер в ужасе, потом вспомнил, что у него есть с собой оружие, поднял лук и натянул тетиву. Фигура бросилась обратно в заросли, но стрела настигла ее. Привидение тихо выругалось и исчезло. Только тут мальчик вспомнил, что стрелять было велено не раньше, чем они найдут светящееся яйцо. Ну да ладно…

Победа над привидением придала ему сил, и он смело пошел вперед по тропинке. Вдруг слева послышались нестройные звуки дудочки. Неужели кто-то нашел яйцо раньше него? Это было досадно, тем более что он уже перестал бояться и был готов к активным поискам. Мальчик сошел с тропы и стал продираться сквозь заросли. Скоро показался неяркий красноватый свет. Подойдя ближе, он увидел висящий на ветке шар величиной с арбуз. Шар светился изнутри, а рядом стоял невероятно гордый семилетний Андрей и дудел в деревянную флейту, привязанную к ветке.

Искатели приключений один за другим подтягивались на звуки флейты. Многие были напуганы и шепотом делились друг с другом теми ужасами, которые им довелось пережить, и теми подвигами, которые они совершили в пути. Из кустов вынырнул кто-то в маске, в пестрых лохмотьях, расшитых листьями и увитых травой, с пылающим факелом в руках – леший! Он поставил на тропу жестянку с керосином, и дети, помня данные им инструкции, смочили наконечники своих стрел… Десять лучников натянули тетиву, десять горящих стрел прочертили темноту. Яйцо вспыхнуло, как бумажное, и мгновенно сгорело. Внутри оказался штырь с насаженным на него фонариком. Леший затоптал горевшие на земле стрелы и торжественно обломил конец штыря. А тем временем чьи-то невидимые ноги затоптали две-три горящие стрелы, пролетевшие мимо яйца.

Из-за дерева вышел Саша, Женькин дядя, в венке из полевых цветов. Он взял у лешего факел, и леший канул в темноту.

– Приветствую вас, витязи! – сказал Саша. – Хорошо справились. Осталось победить Змея Горыныча. Но это будет нетрудно – теперь, когда яйцо сгорело, а игла сломана, он не очень опасен. Но вы все-таки поосторожнее. И главное, не стреляйте попусту. Мало ли кто на тропе покажется – не сразу же в него палить! Берегите стрелы. – Он с укоризной посмотрел на Женьку и потер плечо.

– У меня стрел уже не осталось, – признался Женька.

– Держи! Но это последняя…

Идти всей толпой, да еще вместе с Сашей, было уже совсем не страшно. Луна и факел освещали их путь. Они вышли на огромную поляну, на которой не раз собирали землянику. Вдруг в верхушке высокого дуба на другой стороне поляны что-то зашуршало и затрещало. Женька поднял голову: оттуда прямо по ночному небу на них несся гигантский дракон. Он раскачивался, растопырив крылья, три головы его болтались в воздухе, шесть глаз горели, моргали и гасли, задуваемые ветром. Это было настолько страшно, что все, включая и совсем взрослого тринадцатилетнего Димку, закричали от ужаса. Змей Горыныч остановился посреди поляны, в трех метрах над землей. Трос, по которому он съехал на блоке, провис, и казалось, что чудовище сейчас спикирует прямо на своих врагов.

– Быстрее! Он опасен! – закричал Саша.

Откуда-то из темноты вынырнул леший со своей жестянкой и, выхватывая у перепуганных детей стрелы, стал сам совать их кончики в керосин.

– Стреляйте же! – орал Саша, поджигая тряпичные наконечники. – А то он украдет кого-то из девочек и унесет в свое логово!

Пылающие стрелы взвились в черное небо, две или три из них попали в чудовище, но Змею Горынычу было хоть бы что. Шестилетняя Маша заплакала.

– Не бойся, я убью его! – заорал Женька.

Он подбежал прямо под брюхо крылатого зверя и почти в упор выпустил свою стрелу туда, где были натянуты воняющие керосином тряпки. Стрела застряла в них, рассыпая искры. Чрево Горыныча задымилось, а потом вдруг вспыхнуло тусклым огнем. Пламя побежало кверху, пережгло трос, и Змей рухнул на землю, корчась и извергая вонючий дым, искры и всполохи огня. Его добили деревянными мечами, которые висели на поясе у каждого.

Пламя затоптали. Факел у Саши погас. Пахло гарью и керосином. Высокая полная луна освещала картину побоища. Поверженный дракон обратился в обожженную корягу с консервными банками вместо глаз. Дети стояли, потрясенные совершенным подвигом. Маша схватила Женьку за руку, прижалась носом к его плечу, и он преисполнился гордости. На шум битвы сбежались взрослые с поздравлениями. Женьке трясли руку, сравнивали его с Иваном-царевичем, Бардом Лучником и каким-то непонятным Вильгельмом Теллем. Потом Саша сказал:

– Теперь путь свободен, можно искать цветок папоротника. Напоминаю: папоротник цветет раз в году, в ночь на Ивана Купала. Он зацветает над спрятанным в земле кладом. Если вы не найдете его сегодня ночью, к утру он увянет и клад останется в земле. Так что смотрите в оба!

Цветок искали все вместе – Саша сказал, что папоротник должен расти недалеко от тропы, поэтому по лесу разбредаться не надо. Это было понятно: здоровенный Горыныч не мог спрятать свой клад в чащобе – он бы туда попросту не пролез, с такими-то крыльями. Группа растянулась по тропе. Женьке очень хотелось первому увидеть цветок, он протолкался вперед и спешил, чтобы его не обогнали. Маша почти бежала, держа его за руку.

– Женька, – зашептала она, – я так хочу найти цветок! Яйцо не я нашла, и обе стрелы у меня мимо пролетели. Я совсем бесполезная…

– Ты очень полезная, – возразил Женька, – если бы не ты, я бы в Горыныча не попал.

– Почему?

– Потому! Потому что я так сказал.

Маша притихла и еще крепче сжала Женькину руку. И вдруг Женька боковым зрением увидел справа от тропы, в кустах, какой-то свет. Он замер и стал вглядываться. Кусты загораживали обзор, ветер шевелил листья, пятна лунного света играли в подлеске, и все-таки в глубине леса угадывалось красноватое сияние… Или не угадывалось?

Маша запрыгала от нетерпения.

– Женька, ты что-то видишь?

– Ничего я не вижу, – буркнул Женька, – темно совсем. Может, ты увидишь. Пойди глянь за теми кустами.

Маша полезла в заросли и довольно долго там шуршала. А потом из темноты раздался восторженный вопль:

– Цветок! Цветок папоротника! Я его нашла!

Сердцевинка цветка светилась ярким желтым светом, озарявшим алые лепестки. Красноватые блики играли на листьях. Маша стояла перед цветком на коленях, сжимая его стебель дрожащими пальцами.

– Можно мне его сорвать?

– Не срывай, а то он погаснет! – закричал леший, до сих пор хранивший молчание, и Женька узнал голос дяди Юры.

Все столпились вокруг цветка и с благоговением смотрели на светящееся чудо. Саша достал складной нож.

– Ну, кто будет выкапывать клад?

– Можно я? – пискнула Маша.

– Нет, ты еще маленькая с ножом обращаться. Но ты нашла цветок, ты сегодня самая главная. Решай, кто будет доставать клад.

– Женька, – прошептала Маша и смутилась почти до слез.

Женька тоже смутился и опустился на колени перед цветком.

– Пусть левее копает, а то он провод перережет, – зашептал леший.

Саша стал на колени рядом с Женькой и ножом очертил на земле круг. Потом он вложил рукоятку в Женькину ладонь. Земля была рыхлой, и скоро лезвие ударило по чему-то твердому. Все столпились вокруг Женьки и завороженно смотрели, как он достает из ямки маленький металлический сундучок. Женька раскрыл его неловкими грязными пальцами, и при свете горящего цветка все увидели груду монет, колец, сережек и сверкающих драгоценных камней.

Леший заиграл на флейте, Саша зажег новый факел, и торжественная процессия направилась в лагерь. Маша шла впереди и несла открытый сундучок. Женьке позволили нести факел. Отблески огня играли на драгоценностях… В лагере был накрыт праздничный стол. На ветках висели бумажные фонарики со свечками. Женщины увенчали победителей пышными венками и помогли им по-братски разделить сокровища. Женьке досталось несколько монет с надписями на незнакомых языках, ярко-красный драгоценный камень величиной с ноготь и золотое солнце с торчащими во все стороны лучами. К солнцу прилагался шнурок, и Женька сразу надел его на шею.

После долгого и веселого пира, на котором немало кубков с яблочным соком было поднято за доблестных победителей и лично за Женьку, все отправились к реке. Здесь, под корягой, лежало два десятка венков с крестовинами, в центре которых были вставлены маленькие свечки. Надо было зайти в воду, загадать желание и пустить венок по течению. Женька, несмотря на окрики взрослых, выплыл на середину реки и только там отпустил свой венок. Очень скоро двадцать маленьких огоньков свернули за поворот. Женька, которому было видно лучше, чем остальным, наблюдал, как огоньки гасли один за другим, задуваемые ветром. Некоторые венки приставали к берегу, некоторые застревали в камышах. И только его венок, выпущенный прямо на стремнину, продолжал плыть по черной воде и светиться ровным пламенем, пока не исчез вдали.

Женька, очень счастливый, вылез на берег, проглотил нотацию от Саши и сел на корягу осмыслить все, что с ним сегодня произошло. Тело горело после ночного купания, лунный свет омывал лицо. Незаметно подошла Маша и села рядом. Смущенно поерзала по коряге, потом сунула что-то ему в руку. Женька открыл ладонь – на ней лежало кольцо с голубым камнем. Камень мягко светился под луной.

– Это тебе, – шепнула Маша.

– За что? – смутился Женька.

– Ты победил Горыныча. И цветок, если по правде, это ты нашел… А ты что загадал?

– Это тайна.

– А я загадала, чтобы выйти замуж за настоящего принца, из страны, где они еще есть. Можно за английского. Ты за моим венком следил?

– Да, – соврал Женька. – Он очень далеко уплыл, за поворот и еще дальше, и не погас. Так что будет тебе принц.

Счастливые, они пошли в лагерь, где уже звучали гитара и флейта, и Юра-леший, так и не снявший своих лесных одежд, схватил их за руки и потащил к костру – танцевать вокруг огня.

– А что ты загадал? – спросила я Женьку, когда он замолчал, глядя в другой костер, зажженный в другом месте через двадцать с лишним лет.

Он ответил не сразу. Мы сидели в ночном лесу; невдалеке грохотал и пенился Индрюкой, от него поднимались клочья тумана и таяли, выплывая на нашу поляну. Женька поднял голову:

– Смотри, звезда упала.

– А я не увидела!

– Еще увидишь. Август, они сейчас будут горстями сыпаться… Их будет больше, чем у нас желаний… А что я в тот раз загадал, я не могу рассказать – тогда не сбудется.

– А что, до сих пор не сбылось?

– Почему? Сбылось… И каждый день сбывается… Кстати, я потом, когда вырос, несколько раз встречал ночь на Ивана Купала в разных компаниях. С реконструкторами, со всякими любителями этнических игр. Иногда просто костры жгли, венки пускали… А бывало и по-настоящему… И все-таки та первая ночь была самой лучшей.

– А по-настоящему – это как?

– Ну как, сама же знаешь… Как у Тарковского… Сначала венки, костры, факелы… А потом обнаженные девушки бегут по лесу, и ты догоняешь, кого хочешь. Или кого сможешь… Я, если честно, в обычной жизни не связываюсь с женщинами, которых я не знаю достаточно близко. Ну, мне надо, чтобы у нас интересы были общие и все такое. Прекрасная незнакомка – это не для меня. Но Купальская ночь – совсем другое дело… Ты сливаешься с какими-то стихийными силами, чувствуешь себя их частью, и уже неважно, кого ты поймал в лесу и кинул на траву… Это волшебная ночь, и любая женщина – единственная, и в то же время она – воплощение всех женщин Земли. И совсем неважно, что наутро ты ее лица не помнишь и не можешь ее узнать среди всех тех, кто одетый и накрашенный рассаживается по машинам. Потому что ночью это была не она, а кто-то совсем другой.

– А ты тоже был не ты?

Женька удивленно посмотрел на меня:

– Откуда я знаю, который из этих двух – я?

В моей жизни тоже была Купальская ночь. «Настоящая» Купальская ночь, как выразился бы Женька. И я рассказала ему о ней, хотя обычно женщины не говорят о таких вещах с малознакомыми мужчинами. Но как было не рассказать о луне, которая полыхала в ту ночь над Танаисом – античным городом в дельте Дона, о запахе чабреца и полыни, о древних плитах, на которых мы пили дешевое вино, о строках Гомера и Блока, о черной воде, обрамленной камышами, о влажном луге, где пахло водяной мятой и где юноша с загорелым торсом впечатывал мое тело в прохладные ночные травы…

Танаис… Сейчас территория раскопок обнесена забором, там пищат датчики сигнализации и бродят охранники в камуфляже… Но двадцать-тридцать лет назад Танаис был островом свободы: свободы от государства, свободы от условностей – свободы быть собой. Археологи и художники, поэты и барды жили в маленьких хижинах, лепившихся сразу за рвом, окружавшим древний город сарматов и эллинов. Здесь мог поселиться любой, кто был готов променять дешевый комфорт совкового и постсовкового быта на роскошь степей, ветров и неба… А тот, кто не был к этому в должной мере готов, мог приезжать сюда, чтобы бродить по улицам, мощенным две тысячи лет тому назад, искать в отвалах античные бусины, а ночью слушать, как парень в белом хитоне играет на флейте, сидя на развалинах крепостной стены…

Мы встречали ночь в танаисском дворике, выложенном плоскими каменными плитами. Невысокие остатки стен не скрывали обзора, и весь город, залитый луной, был виден как на ладони. Откуда-то доносились звуки гитары и флейты… Отблески далекого костра… Сигаретный дым в распущенных волосах… Дешевое вино из горлышка… Нас было трое: я, мой приятель-физик из Москвы и малознакомый студент из завсегдатаев этих мест – высокий и жесткий парень с азиатскими скулами… Мы полулежали на камнях, еще теплых от недавно зашедшего солнца. Физик читал поэму Блока «В дюнах».

Он замолчал, вспоминая текст, потянулся к бутылке портвейна и отхлебнул из горлышка.

– Вы помните, что сегодня – ночь на Ивана Купала? – спросил студент.

– Да? То-то я смотрю, луна такая особенная… Так пойдемте купаться.

– У меня купальника с собой нет, – сказала я. В те годы я еще не стала завсегдатаем нудистских пляжей Утриша, и вопрос о купальнике меня не то чтобы смущал, но все же…

– Да какой может быть купальник! – возразил физик. – Ночь на дворе! Я тоже без плавок…

– Пойдемте! – сказал студент.

Мы встали и спустились к Мертвому Донцу. Когда-то, две тысячи лет тому назад, этот рукав Дона был главным руслом, и по нему из Меотиды – Азовского моря – поднимались к Танаису греческие корабли, груженные вином и оливковым маслом. Здесь купцы меняли свои товары на рабов-кочевников. Крепкие, вскормленные кобыльим молоком степняки высоко ценились на рынках Греции и Рима. Вот здесь, по этим плитам, через эти ворота, их гнали из города в порт – загорелых, крепких, пахнущих конем и потом полуобнаженных парней, закованных в железо.

С тех пор река обмелела и заилилась. Густые заросли камышей затрудняли вход. Но вода пахла свежестью, и лунная дорожка бежала по ней, разбрасывая искры. А мускулистые тела сопровождавших меня мужчин намекали на то, что не все так уж изменилось за прошедшие тысячелетия.

Мы разделись и пролезли сквозь камыши. Физик окатил меня веером брызг, я ответила ему тем же, потом нырнула и под водой поплыла прочь. Когда я вынырнула на поверхность, я увидела, что оба мужчины плывут за мною следом. Я снова нырнула и, изменив направление под водой, ринулась к другому берегу…

Это была неосознанная игра, инстинкт, закрепленный тысячами поколений предков, которые вот так же нагоняли в степи женщин – своих и чужих – и распластывали их на колючей траве. Десять веков христианства не могли заглушить зов древней языческой крови. Да и были ли они, эти десять веков? Мои слегка раскосые глаза явственно говорят о монгольском завоевателе, который настиг в степи мою прапрабабку-славянку лет этак пятьсот тому назад. Он выпрыгнул из седла, впечатал ее в горячую землю, и запах полыни смешался с запахом коня и пота… У него, наверное, были сильные загорелые руки и жестокое лицо завоевателя… Так ли искренне сопротивлялась та, чрево которой стало моей прародиной?

Я не думала, что будет дальше. Я просто плыла изо всех сил, но они плыли быстрее. Тогда я снова нырнула и затерялась в узкой протоке, в зарослях камышей. Но когда я выбежала на низкий, покрытый луговыми травами противоположный берег, погоня продолжилась. Физик отстал и шуршал камышами где-то вдали, но второй преследователь мчался за мной. В ярком свете луны его тело казалось черным, как на античной вазе. Я бежала вверх по невысокому склону, сбивая босые ноги о камни и корни, и голова моя кружилась от запаха водяной мяты.

…Он поймал меня за плечи и попытался швырнуть на траву. Все мои чувства были обострены, кровь стучала в висках и пульсировала в кончиках пальцев, тело горело от купания и бега, горели кровоточащие ступни, запахи разгоряченных тел и смятых нашими ногами трав вливались в ноздри… Он выкручивал мне руки, а я впилась ему в плечо зубами и неожиданно почувствовала соленый вкус крови. Он на мгновение отстранился и, задыхаясь, спросил – дань реалиям двадцатого века: «Ты согласна?» – «Да!» – выдохнула я. Он обрушился на меня всем телом. Мы покатились по траве, по колючим стеблям и острым камням. Я сопротивлялась, но он смял мою грудь и впился мне в рот своим жестоким азиатским ртом…

– …А если бы они оба догнали тебя? – спросил Женька.

– Я смотрела бы на их поединок, чтобы достаться победителю.

На М-4 меня почти сразу подобрала какая-то молодая пара, которая ехала в Джубгу. Я мог проехать с ними только километров пятьдесят, а потом наши дороги расходились. Но я все равно к ним сел, потому что знал – две трети тех, кто едет сейчас по М-4, спешат на море. Уж лучше добраться до Павловской и выйти на трассу Р-217 – там мне почти со всеми будет по пути. Так оно и получилось, и даже лучше, чем я мог мечтать. За Павловской я тормознул мрачноватого мужика на раздолбанных «жигулях», и он довез меня аж до Карачаевска. Он всю дорогу молчал, а я сначала пытался завязать разговор, потому что надо же отрабатывать проезд, а потом понял, что ему это не нужно, расслабился и стал смотреть в окно. Мы только раз остановились на заправке, и, пока он там возился, я купил два мороженых, себе и ему. Но он отказался, и мне пришлось съесть оба. Здорово было сидеть у открытого окна, есть мороженое и смотреть на то, как окрестности становятся все более холмистыми и как предгорья постепенно превращаются в горы – пусть еще невысокие. Вдоль трассы все чаще стали мелькать мечети. На женщинах появились платки и хиджабы. А потом мы въехали в Карачаевск, и мужик высадил меня на главной площади, возле Горянки – так здесь называют скульптуру девушки, стоящей на высоком постаменте, с чашей в руках. Я тысячу раз эту Горянку видел, потому что если едешь в горы, то очень часто застреваешь именно в Карачаевске. С точки зрения художественной ценности эта скульптура, по-моему, так себе. Но мне всегда на нее приятно смотреть, потому что с нее начинается новый поход.

И вот я в очередной раз полюбовался Горянкой, потом пошел вниз по улице и в очередной раз полюбовался огромной новой мечетью. Тут же рядом была автостанция. Я хотел сесть в автобус, потому что по местным дорогам люди едут в основном на маленькие расстояния и им не нужны попутчики. Правда, в горах народ гостеприимный и даже на такой дороге есть немалый шанс тормознуть машину… Так или иначе, выяснилось, что автобус на Хурзук уже час как ушел, а следующий будет нескоро. Надо было идти на трассу.

Я заскочил на рынок, съел там пару хычинов с сыром и купил помидоров и персиков. А потом в магазине купил буханку черного хлеба. Сало, брынзу, сухофрукты, лук, чеснок и консервы я взял с собой из Москвы. Но хлеб и всякие фрукты-овощи я всегда покупаю в самый последний момент, чтобы они меньше портились. Еще у меня была с собой пачка сухарей – на конец похода… Я шел по улице, ел немытые персики и любовался девушками в длинных, до земли, узких платьях и хиджабах. Они все были тоненькими и очень нарядными, в ярких шелках. Я подумал, что если эта одежда призвана закрыть женщину и уберечь мужчин от соблазна, то иногда получается совсем наоборот. Тут же рядом шли женщины, одетые по-европейски, но они как-то не особо радовали глаз. А потом я понял, что в основном мусульманскую одежду носили очень юные девушки, а юбки до середины икры и короче скорее можно было увидеть на тех, кому за сорок. А впрочем, и молодые девчонки многие были одеты, как в Москве, но они выглядели привычно, и я не обращал на них такого внимания.

И вот я шел и разглядывал девушек и незаметно вышел из города. Было уже часа три, солнце шпарило вовсю. Дорога вела вдоль Кубани, справа от дороги возвышалась гора, а слева, за рекой, тянулись какие-то пригороды с маленькими домиками и садами, но за ними тоже поднимались горы. Они здесь были еще невысокими, но все равно на них приятно было смотреть, почти как на девушек, хотя и совсем иначе.

Я не торопился стопить машину, потому что хотел взглянуть на порог Жёлоб – так называется место, где берега Кубани резко сужаются и в узком каньоне (метров пять-шесть шириной) среди камней грохочет бешеный поток, вздымая валы, брызги и пену. Я его видел, но сейчас, раз уж оказался рядом, решил снова посмотреть. Над рекой здесь перекинут мост, но к порогу можно подойти и по берегу – стоишь на краю невысокого обрыва, а под ногами бушует стихия. Там даже стоять страшно, но зато чувствуешь такую мощь, что она просто переливается в тебя и кажется, что взлетишь.

Сейчас на мосту что-то происходило. Тусовался какой-то народ, стояло несколько ребят в гидрокостюмах и спасжилетах, с камерами в руках. Из остановившейся машины вышли парень и девушка с маленьким ребенком и тоже подошли посмотреть. Я понял, что по Жёлобу кто-то будет сплавляться. Я знал, что сумасшедшие водники-экстремалы иногда его проходят на катамаранах, но ни разу этого не видел.

У меня есть друзья-водники в Ростове-на-Дону. Я с ними случайно познакомился в районе Архыза: шел в горы, а они собирали свои катамараны, чтобы сплавляться по Псышу и Зеленчуку. Такая нехилая команда под руководством мужика по кличке Старый Лоцман. Лоцманом катамаранщики зовут главного на судне, это у них вроде капитана. Так вот, этот Старый Лоцман потом как-то позвонил мне, и я с ним и его ребятами прошел реку Теберду – от Тебердинского заповедника до впадения в Кубань – и еще кусочек Кубани, до конца Карачаевска. Они говорили, что это очень простой маршрут, но мне с непривычки показалось, что адреналина там было выше крыши. Мы два дня шли на катамаранах, и я кое-чему научился. Кроме всего прочего, я понял, что, когда смотришь на реку с берега, кажется, что течение не такое уж бешеное, валы не такие уж высокие, а пороги не такие уж и страшные. Но когда оказываешься на воде, то все видится совсем иначе и гораздо страшнее. Интересно, что чувствуют сумасшедшие, которые проходят Жёлоб, если он даже со стороны кажется сплошным ужасом?

Я зашел на мост. Внизу вода ревела и грохотала так, что разговаривать было трудно. Но я все-таки спросил у ребят в гидрокостюмах, что и как. Они сказали, что идут от аула Учкулан тремя катамаранами: двумя четверками и двойкой (это значит, по четыре и по два человека на судне), и что четверки уже прошли порог, а двойка сейчас подойдет…

Я посмотрел вниз по течению: вдали, на невысоком берегу, стояла вытащенная из воды четверка. Вторая четверка ждала на воде, сразу за каньоном. Двое из сидящих на ней ребят держали в руках «морковки» – красно-оранжевые мешочки с засунутыми в них веревками. Такой мешочек бросают тому, кто терпит бедствие: веревка в полете разматывается, а второй ее конец остается у спасателя. Меня как-то вылавливали из Теберды с помощью «морковки», но я не терпел бедствия – просто мы тренировались. Я во время этой тренировки изрядно хлебнул воды, хотя, если со стороны посмотреть, река в том месте была довольно-таки спокойной. Ребята предложили мне в нее зайти и идти, пока меня не собьет с ног, а сами стали ниже по течению и вылавливали меня «морковкой». Но только они промахнулись, «морковку» я не поймал, и меня несло и било о камни, пока не прибило к какой-то отмели. Я, конечно, был в гидрокостюме и спасжилете, но это не сильно помогло. А друзья-водники за меня порадовались: они сказали, что это полезный опыт и он мне еще пригодится.

Парни, которые стояли на мосту, уже прошли Жёлоб, и я их очень зауважал, потому что это реально трудно и страшно. А потом вдали показался ярко-красный катамаран-двойка, а на нем две маленькие фигурки в красном и синем шлемах, каждая – с веслом в руках. Они шли без вещей – перед трудными порогами иногда вещи обносят по берегу. Сначала катамаран шел медленно, а потом его подхватило бурным течением и вдруг развернуло боком. Это было еще до входа в порог. Ребята гребли как черти, но не справлялись, и я испугался, потому что знал: войти в такой порог боком – это очень фигово. Ну то есть катамаран почти наверняка перевернется. А там уж как Бог даст – если тебя не шарахнет о скалу, не затянет в «бочку» или «котел», если ты не зацепишься жилетом о торчащие под водой камни или бревна, – может, тебя и вынесет в конце концов на спокойную воду, избитого и нахлебавшегося. А может, вынесет то, что от тебя останется… Но ребята справились, выровняли катамаран и вошли в порог носом. Там сначала идет крутой слив – я знал, что прямо посередине его торчит здоровенный камень, похожий на зуб, и что его надо обходить справа, потому что за ним, чуть левее, есть еще один камень. Сейчас вода была довольно высокая, и камней этих почти не было видно – их покрывала бушующая пена, но катамаран все равно мог за них зацепиться. Ребята, наверное, не хуже меня знали этот порог: они ушли вправо, а потом, очень резко, влево, потому что сразу за камнями из правой стены чуть не до середины русла торчит узкая каменная преграда. Сейчас она тоже была почти закрыта водой и пеной. Ребята лихо обошли ее, потом стали выравнивать нос, и тут их прижало к правой скале. Нос правой гондолы начал задираться кверху и взлетел по каменной стене под давлением бьющей в катамаран воды. Катамаран прямо закинуло на скалу. Оба гребца резко упали на носы своих гондол, свесившись вправо, но было уже поздно. Правая гондола еще несколько раз судорожно дернулась, поднимаясь кверху, рама встала вертикально, гондола оторвалась от стены и повисла в воздухе. Гребец, оказавшийся висящим метрах в двух от воды, пытался вернуть гондолу обратно, но вылетел из стремян[12]. Катамаран рухнул вверх дном, выбросив обоих гребцов. Я вдруг с удивлением понял, что на правой гондоле шла женщина. Когда она летела вниз, я увидел под синим шлемом бледное лицо с яркими губами. На нем не было страха – была только отчаянная сосредоточенность. Оба гребца сразу исчезли в бушующей пене. Они, естественно, были в спасжилетах, но в пене спасжилет не держит. Перевернутый катамаран понесло вниз, вода крутила его и швыряла о стену. Девушка с ребенком, стоявшая рядом со мной, вскрикнула. Один из парней-водников выматерился. Мы стояли на мосту, в нескольких метрах от происходящего, и никто ничего не мог сделать. И тут рядом с катамараном вынырнули две головы в шлемах. Один гребец схватился за гондолу, второй – за раму. Катамаран еще раз шарахнуло о стену и вынесло из каньона. Две фигурки вскарабкались на перевернутое судно – парень влез первым и подал руку женщине. У каждого в руках было весло. Я знал, что сохранить весло при падении в воду – залог выживания. Ребята сели рядком на одну из гондол, спиной наружу, вытянутыми ногами зацепили вторую гондолу и резко откинулись назад. Судно перевернулось, приняв нормальное положение. Две фигурки опять вынырнули, вскарабкались каждая на свою гондолу и сильными взмахами весел погнали катамаран вперед, ища, где бы зачалиться.

Парень-водник снова выматерился, теперь облегченно. Водники выключили свои камеры и пошли туда, где к первой стоявшей на берегу четверке уже подходила вторая, с невостребованными «морковками». Я подумал, что все происшедшее, с того момента как катамаран вошел в порог, едва ли заняло больше минуты. Можно сильно удлинить себе жизнь, если знаешь как.

Я облокотился о перила моста и смотрел на порог. И пытался представить себе, что чувствует человек, который туда угодил. А парень и девушка с ребенком о чем-то пошептались и подошли ко мне:

– Ты куда идешь?

– В Узункол.

– Ну вот видишь, – девушка обернулась к парню, – я же говорила! Куда еще здесь может идти человек с рюкзаком!

– Садись в машину, – сказал парень. – Мы тоже туда.

Они посадили меня вперед. Девушка села сзади, рядом с детским креслом, а с другой стороны мы поставили на сиденье мой рюкзак, и машина сразу наполнилась запахом мяты. Ребят звали Настя и Влад.

– А у вас разрешение на въезд есть? – спросил я. – Там погранзона. Машину тормознут на посту, километров за десять до Узункола.

Я думал, может, они матрасники, которые просто выехали на пикник и не знают, какие здесь порядки.

– Мы в Узунколе пятый раз, – сказал Влад. – Здесь и познакомились. При восхождении на пик Шоколадный.

– Круто, – сказал я. Потому что это и правда было круто.

– Мы два года пропустили, – сказала Настя, – пока я беременная была и пока Кирилл был маленький. А теперь снова сюда. Наши друзья уже разбили лагерь в долине Кичкинекола – у них тоже дети. Будем ходить в радиалки, немного скалолазанием займемся. Грибы-ягоды будем собирать… Ну а через годик Кирилл подрастет и можно будет заняться горным туризмом. Пойдем с ним в какой-нибудь некатегорийный поход.

– Или в единичку, – добавил Влад.

– А сколько ему? – спросил я.

– Полтора, – сказала Настя. – Его и сейчас можно в рюкзак посадить и идти. Но я как-то еще волнуюсь – мало ли что, а мы вдали от цивилизации, без связи… Пусть он понемногу привыкает к горам. Поживем пока как матрасники. А на следующий год я уже буду меньше бояться.

– Трусиха, – сказал Влад. – Кирилл здоровый, что ему сделается. Чем выше, тем меньше всяких инфекций. Можно было бы пройти с ним легенькую единичку или хоть некатегорийный… В высокогорье бы побывал, ледники посмотрел… Он же сейчас все впитывает, как губка, – все впечатления.

– Пока с него хватит леса, сосен и земляники, – отрезала Настя. – Долина Кичкинекола проходит по альпийским лугам и упирается в ледник – будем гулять, он все и так увидит. А лезть с ребенком в серьезный поход совсем не обязательно.

Кирилл тем временем сосредоточенно разглядывал горы, которые вздымались по обе стороны дороги. Я подумал, что это очень здорово, что они его с собой взяли, а не оставили на бабушек. Я вот горы первый раз увидел, когда мне было пятнадцать лет. Но меня бабушка одна воспитывала, потому что отец ушел, а мать умерла, когда я совсем маленький был. Так что бабушке не до гор было, понятное дело. А когда я перешел в десятый класс, меня Саша, брат матери, и его жена взяли с собой в Архыз, на какую-то турбазу, по путевке. И для меня это было событием, которое меня сделало. Мы жили в домике, ели в столовой и ходили гулять по тропинкам. Но я там увидел ребят с рюкзаками, с ледорубами, в обвязках. Одни тренировались на близлежащих скалах, другие шли вверх под рюкзаками, чтобы ночевать в горах и подниматься дальше… А некоторые, наоборот, спускались сверху – заросшие, загорелые, пахнущие потом и солнцем… Рядом с базой стояли палатки дикарей. Они сидели по ночам у костра и пели: «Пусть он в связке одной с тобой – там поймешь, кто такой!» А я прямо с ума сходил, потому что знал, что это не про меня. Меня Саша и Ленка не то что в связке на ледник – даже за ворота лагеря одного не отпускали. Они говорили, что отвечают за меня перед бабушкой. Я иззавидовался весь. И я тогда понял, что я стану альпинистом, как бы все ни были против. В Москве я сразу записался в группу скалолазания. Бабушка чуть в обморок не упала, когда узнала. Ну а теперь ее уже нет, и я свободен делать все, что мне вздумается, и рисковать сколько влезет – никто не расстроится… Нет, ну Сашка с Ленкой, конечно, расстроятся, если что, но у них теперь свой ребенок есть… Короче, я сейчас живу как хочу, без оглядки на родичей.

Наша машина довольно долго проторчала на погранзаставе, но в конце концов нас всех впустили. Я знаю, многие злятся на эту постоянную задержку и на то, что потом, куда бы ты ни шел, раза два-три в день будешь натыкаться на пограничников, которые проверяют у тебя документы. Но мне, честно говоря, нравится, что здесь такие порядки – они сразу отсекают случайных людей. Любители пикников и шашлыков сюда не добираются, им просто влом проходить все эти процедуры, тем более что разрешение надо заказывать заранее, и поэтому здесь чисто и тихо. Никаких бутылок под кустами, никакой попсы из машин. Любая девчонка может одна бродить по лесу и чувствовать себя в безопасности, потому что каждый человек здесь проверен, посчитан и зарегистрирован. Ну а если какой-то безумный нарушитель границы сюда и пробрался, так он не будет ни музыку врубать, ни бутылки разбрасывать, ни к девчонкам приставать – у него свои дела… Я вообще за свободу, и любой контроль мне противен. Но быдло, загаживающее горы и море всюду, куда можно добраться на машине, мне еще противнее. А здесь его нет. Здесь, если не считать пограничников и нескольких карачаевцев, пасущих свои стада, никого не увидишь, кроме альпинистов и горных туристов. Любой человек, которого ты встречаешь на тропе, твой брат по разуму. Все здороваются, спрашивают, на какую вершину ты идешь или с какого перевала спустился, делятся советами и сигаретами. И лица у них такие, как будто они пришли в кино сниматься, в фильме «Вертикаль», просто на всех пленки не хватило.

Мы долго тряслись по жуткой дороге, состоящей из луж, камней и подъемов, и наконец въехали в ворота альплагеря «Узункол». Влад побежал договариваться, чтобы поставить машину, а я повел Настю с Кириллом в бар. Но вообще, это только так называется «бар», а на самом деле это большая, обшитая деревом комната, где все тусуются и где можно заказать горячие хычины и пиво.

Свет в Узунколе включают только после восьми вечера, поэтому в баре было полутемно. У входа валялись рюкзаки, ледорубы, палки, даже моток веревки – наверное, кто-то очень голодный спустился с гор и еще не успел поставить палатку. За длинными деревянными столами сидели люди. Несколько ребят уткнулись в общий ноут – просматривали видеоотчет о каком-то восхождении. Двое играли в шахматы у окна. Лохматая девчонка сидела на столе, поставив на стул ноги в горных ботинках, и бренчала на гитаре; кто-то ей подпевал. Бородатый парень читал при свете налобника. Рожи у всех были симпатичные до ужаса и такие знакомые, будто я с ними всеми ходил на восхождения, ну или, по крайней мере, сидел у одного костра. Может, с кем-то действительно ходил и сидел… За стойкой хлопотала пожилая карачаевка – я не помнил, как ее зовут, но сразу ее узнал. Она меня тоже узнала, улыбнулась и кивнула. Я попросил приготовить нам четыре хычина с сыром и дать три бутылки «карачаевского» пива. Мы с Настей сидели и пили пиво, Кирилл ползал по столу и пользовался успехом, а к нам подсаживались все новые и новые люди, потому что Настю-то уж здесь точно знали куда лучше, чем меня. А потом ввалился Влад, волоча за собой два тяжеленных рюкзака и сумку, и я понял, что мне придется идти на Кичкинекол вместе с ними, потому что они сами это просто не дотащат, им же еще Кирилла нести. Кирилл уже немного ходил сам, но несколько километров по горной грунтовке он не пройдет, это ж ясно.

Влад на ходу проглотил все, что я для него заказал, и заторопился в путь. Сначала нам по-всякому было по дороге, поэтому они не удивились, что я взял их сумку. Настя смущенно объяснила, что у них так много вещей, потому что Кириллу нужны подгузники, и детское питание, и одеяло… Короче, мы взвалили на себя все это барахло, перешли по мостику реку Узункол и двинулись вверх по разбитой лесовозами грунтовке. Река грохотала, над нами нависали скалы, и облака запутывались в соснах, а вдоль дороги алели гроздья малины – ее здесь было так много, что туристы не успевали ее обдирать.

Как водится, мы напоролись на пограничников. Четверо окружили нас, а еще один стал в отдалении с направленным в нашу сторону стволом и держал всех на прицеле. Как будто боялся, что мы, со своими рюкзаками, сумками и Кириллом, сейчас кинемся врукопашную и начнем с боями прорываться к грузинской границе… Ну, у них так положено… Мы показали им документы, и они подробно расспросили, кто мы, зачем и куда. Я знал, что завтра они этот фокус повторят, а дня через два будут кивать нам, как старым знакомым, болтать о погоде и заходить на кофе… Впрочем, меня здесь через два дня уже не будет…

Скоро мы дошли до места, где реки Кичкинекол и Мырды сливаются, образуя Узункол. Отсюда мне надо было идти прямо по грунтовке, вдоль Мырды, а ребятам – свернуть налево, перейти мостик и двигаться вверх по Кичкинеколу. Но не мог же я оставить Кирилла без подгузников… Ребята удивились, что я сворачиваю вместе с ними, но я сказал, что скоро стемнеет и что мне проще сделать крюк к их лагерю – благо до него оставалось километра полтора-два, – чем переться ночью неведомо куда…

Мы шли по лесу, и вдруг действительно как-то неожиданно быстро стемнело, стало холодно, и туман сгустился. Точнее, он даже не сгустился, а поднялся к нам со стороны развилки в виде плотного облака. Здесь облака очень часто не спускаются с неба, а поднимаются по ущелью. Не знаю, где они там внизу зарождаются, это как-то странно происходит: не было, не было облака – и вдруг оно взялось из ниоткуда и ползет на тебя снизу. Так уж это место устроено… И вот мы шли сквозь это неведомо откуда взявшееся облако, в таинственном сером сумраке, а вокруг пахло хвоей, и Кичкинекол грохотал под крутым склоном… А потом ущелье распахнулось, и мы вышли в долину, на пологий берег. Справа от нас шумела река, слева вздымалась гора, покрытая лесом и туманом, а на ней, вдали, дрожали отсветы незримого костра. Но облако никуда не делось. Я знал, что, не будь его, за рекой мы увидели бы другую гору, а впереди, далеко-далеко, – горящую под луной «Кичкинекольскую подкову», часть Главного Кавказского хребта, которая замыкает эту долину. «Подкова» покрыта пятнами ледников и снежников, она вздымается на высоту около четырех тысяч метров, а за ней лежит Грузия.

Мы прошли еще немного вдоль реки и стали подниматься по склону, продираясь сквозь высокую, в пояс, траву. Под деревьями, в небольшой ложбине, горел костер. На едва намеченных уступах, среди валунов и сосен, стояли палатки. Вокруг тут же началась обычная суета: нас пытались сразу накормить, напоить, расспросить, что-то нам рассказать, успокоить раскричавшегося Кирилла, указать места для палаток… Где-то заплакал младенец, зашикала женщина, сонный детский голос позвал маму… Настя побежала к костру переодевать Кирилла, Влад стал рыться в рюкзаках в поисках чистого подгузника… Я почувствовал себя лишним посреди этого детского сада, быстро попрощался со всеми и свалил, пока они не успели меня задержать.

Я помнил, что где-то здесь есть небольшой деревянный мост через реку, и довольно скоро нашел его. За мостиком простирался влажный луг, а за ним в тумане угадывалась узкая рощица. Я зашел в нее, и грохот реки сразу почти угас, от него осталось только легкое цверенчание, вроде пения цикад. Меня и раньше это удивляло, потому что река была совсем рядом, метрах в пятидесяти, и она грохотала на перекатах как бешеная. Но эта роща гасила все звуки, а еще она гасила суету и усталость – я это помнил по прошлому разу. Под деревьями бежал небольшой ручей – узкий, не шире полутора метров, с обрывистыми берегами и каменистым дном. Кусты и травы окунали в него свои ветки и листья, а вода всегда была прозрачной, потому что исток этого ручья находился здесь же, в роще. И даже после сильных дождей, когда ледниковая вода Кичкинекола пополнялась сбегавшими с гор потоками и приобретала коричневатый цвет, ручей, выбивавшийся из-под каменной гряды, оставался идеально чистым.

Сейчас все это было окутано темнотой и туманом, и я почти на ощупь поставил палатку под какой-то березой, на месте, которое показалось мне достаточно пологим и не слишком сырым. Я устал, был сыт, и мне не хотелось затеваться с костром. Я зажег примус и вскипятил себе кружку чая с мятой. Еще утром эта мята росла на берегах Еи, а казалось, что с тех пор неделя прошла, не меньше… Я пил чай, глядя на полупрозрачные, изогнутые стволы берез, едва выступавшие из серого сумрака. Их нижние ветки беззвучно плескались в черном ручье, и туман сгущался у их корней. Мир был бесплотным, влажным, дымчатым, он был похож на сон наяву… А потом я забрался в спальник и уснул по-настоящему. Мне снилась степь, и по ней бродили львы, с которыми я находился в сложных взаимоотношениях. Временами я просыпался, потому что под боком у меня торчал острый камень, и вспоминал, что львы уже снились кому-то из моих хороших знакомых и поэтому сон мой очень значим и связывает меня с кем-то любимым. Но с кем именно, я не мог вспомнить.

Про старика Сантьяго я вспомнил только под утро – соловьи и прочие пернатые окончательно разбудили меня часа в четыре. Они пели так, что заглушали собой и ручей, и реку. Было уже почти светло, и туман сгинул, но мир оставался чуть призрачным, серебристым, сиреневатым. Я вылез из палатки и увидел чистейшее небо, и покрытые лесом высоченные горные склоны по обе стороны реки, и Кичкинекольскую подкову с ее скальными вершинами, ледниками и снежниками. Все вокруг было невероятно огромным и величественным. Но стоило опустить голову, и величие исчезало, уступая место какому-то среднерусскому уюту. Я видел маленькие кривые березы, склонившиеся над ручьем, и лужайку, на которой росли цветы всех расцветок и фасонов, и деревянный мостик вдали. Влажная трава серебрилась от росы, и на ней извивался и таял последний клочок тумана. Розовые соцветия иван-чая качались над моей головой, а под ногами желтело море неведомых мне цветов, и какие-то синие ромашки волнами рассыпались по траве, и цветущий чабрец, смятый моими ботинками, пахнул так, что голова кружилась. Вокруг лежали валуны, от маленьких до здоровенных, размером с грузовик, и на сером фоне одного из них старательно алел случайный цветок шиповника. Ручей журчал, и вода в нем была такой чистой, что ее почти не было видно. Только желтоватые камни на дне слегка расплывались и дрожали, и это доказывало, что вода есть и что она течет быстро и весело. Я разделся, тихо матерясь от холода, и плюхнулся на это каменистое ложе. Вода ошпарила меня, я выскочил, и мне сразу стало жарко. Кожа горела, и внутри живота, в районе солнечного сплетения, спиралями двигались волны тепла. Я растерся полотенцем, оделся и собрал немного хвороста. Он был сыроватым, но разгорелся легко. Я вскипятил чай, сделал бутерброды с салом, слегка поджарил их на огне и нарезал помидоры. Я завтракал под оглушительное пение соловьев. Березовые дрова потрескивали и пахли лучше любых ароматических палочек. А еще у меня оставались персики, которые надо было спасать, пока они не пропали, и я спас пять штук.

Я не хотел сворачивать влажную палатку и решил дождаться, пока солнце выйдет из-за гор. Мне было нечего делать, и я отправился гулять по роще. Нашел несколько белых грибов, снова раздул костер и пожарил их, нанизав на палочки с ломтями сала. Это было так вкусно, что я все съел, хотя и не был голодным.

А потом солнце залило мою лужайку, и она сразу высохла, и запах горячих трав и цветов потек к небу. Я просушил палатку, упаковал рюкзак, полюбовался, как белеют на солнце ледники и снежники Кичкинекола, перешел мостик и неспешно двинулся обратно, вниз по течению. Еще один мостик, вчерашняя развилка – и вот я уже шел по грунтовке, ведущей вверх по ущелью Мырды. Сама Мырды грохотала внизу, под обрывом. А вдоль дороги потянулись валуны с бесчисленными табличками. Фамилии, даты жизни… Погиб при восхождении на Далар в таком-то году… Погиб от удара молнии на вершине Чат-Баши… Погиб в трещине ледника Мырды… Это было что-то вроде аллеи памяти для всех, чья жизнь оборвалась в окрестностях Узункола… На некоторых табличках были фотографии, с них смотрели энергичные, умные, открытые лица. Конечно, для такого дела подбирают самые удачные снимки. Но с другой стороны, зайдите на любое кладбище – там родичи тоже выбирают не худшую из фотографий, и все-таки какие унылые рожи смотрят на нас с большинства памятников – надменные, тупые, безжизненные… Здесь было иначе… Я шел, разглядывал те валуны, где еще не было табличек, и думал: «Может, это место для меня? А что, я не против…»

Потом ущелье сменилось долиной, а лес ушел на склоны. Грунтовка закончилась, валуны с табличками тоже закончились. Я шагал по тропе, ведущей вверх, вдоль реки. Река здесь была тихой, прямо-таки равнинной, она разливалась по долине и тихо журчала. Кое-где она вытесняла тропу на крутой склон, усеянный огромными валунами. По таким валунам даже я бы, наверное, не всюду взобрался без снаряжения, и по ним были проложены деревянные лесенки. На склоне горы стоял кош – длинный старый сарай с навесом. Он был весь утыкан какими-то полуистлевшими полочками, кастрюльками, тряпками, ковриками, веревками, железками, конской сбруей… Вдоль наружной стены стояло несколько лавок, устланных овечьими шкурами, и пара столов, а точнее – здоровенных чурбанов, на которых лежали покрытые клеенкой куски фанеры. Все это было довольно грязным и очень живописным. В загоне паслись лошади, оседланный конь был привязан у входа. Вокруг витал запах жареного теста… Я бывал в этом коше и знал его хозяина – он и сейчас сидел у входа, толстый улыбчивый карачаевец, с неизменной сигаретой. Он всегда так сидел – я ни разу не видел его на ногах и без сигареты. Я поздоровался и сел на лавку.

– Давно тебя не было, – сказал хозяин. – Куда идешь?

– На ледник Мырды, потом на перевал Ак-Тюбе и, через Гвандру, в Глобус.

– Далеко собрался. Покушать надо, хорошо покушать. Есть хычины с сыром, есть с картошкой, айран свежий есть…

Он закричал что-то по-карачаевски, и из дверей выбежала женщина в платке. Она сразу подала мне кружку айрана, и я попросил сделать мне четыре хычина с сыром и завернуть с собой. Я не был голоден, но мне не хотелось обижать хозяев. Да и хычины у них всегда были очень вкусными и какими-то нестандартными, как будто они их не на продажу делали, а для себя. Кстати, я однажды у них довольно долго сидел, пережидая дождь, и хозяйка такие же точно хычины готовила для своей семьи. Летом они все живут в коше, здесь же в долине пасутся их стада. А когда сезон заканчивается, люди возвращаются в аул. Не знаю, куда они скот девают, – наверное, хозяин наезжает сюда время от времени и за ним присматривает…

Я ждал, пока испекутся хычины, а хозяйка все подливала мне айран – он у них бесплатно подается, пей сколько влезет. За соседним столиком сидели трое горников – мы разговорились, и я узнал, что они спустились с вершины Актур. Там их изрядно намочили дожди и побил град, а кроме того, у одного из ребят что-то стряслось с коленом и он не мог идти. Поэтому они сильно задержались, у них закончилась еда, и сейчас они наверстывали упущенное…

Я упаковал горячие хычины в клапан рюкзака. Все пожелали мне удачи, хорошей погоды и благополучного возвращения, и я пошел вверх по долине.

Когда идешь от коша вверх вдоль реки Мырды, натыкаешься на множество русел: от тех, которые переходишь по мостику, до тех, в которые нечаянно наступаешь в густой траве. Короче, сплошное болото. Но я люблю эти места. Кое-где с гор сбегают ручьи и водопады, на лугах пасутся лошади, справа видна громада горы Пирамида, а за поворотом открывается вид на ледники.

Я прошел «Нижние Мырдынские ночевки» – здесь река собирается в извилистое, но более или менее цельное русло, на берегах которого можно ставить палатки. На зеленых лужайках сухо и уютно, хотя близкие ледники слегка дышат холодом. Невысокие кривые березы дают тень и хворост, а огромные валуны с пятнами лишайников украшают пейзаж. Река здесь мелкая – это, скорее, ручей, бегущий по камешкам, потому что многочисленные водопады, которые его питают, в основном находятся ниже.

Скоро тропа стала подниматься вверх по правому склону. Цветущая долина закончилась, закончились деревья, остались только кусты рододендрона и высокая трава. Кусты становились все реже, трава все жиже, а внизу под склоном и того не было: там чахлые речные струи прокладывали себе путь по камням и глине. А моя тропа вела все вверх и вверх, туда, где уже и травы почти не осталось – так, ошметки какого-то потертого зеленого коврика. И вот они, «Верхние Мырдынские ночевки», – небольшое плато с россыпями камней и огромными валунами. Здесь нет хвороста и нельзя разжечь костер, а под палаткой, как ее ни поставь, будут щетиниться острые камни. Нельзя сказать, что это удобное место для стоянки, но дальше не будет и такого, поэтому многие остаются тут переночевать перед выходом на ледник или на какую-нибудь вершину. Но зато здесь очень величественно. Если подойти к восточному краю плато, то перед тобой разверзается бездна, в которую справа свешивается край ледника Мырды: из него с грохотом вырывается водопад и падает с огромной высоты. Чуть дальше виднеется второй водопад, а далеко-далеко, на другой стороне гигантского ущелья, вздымаются горы с пятнами снежников. Время от времени оттуда начинает сползать груда снега – она кажется совсем маленькой, но тихий гул или свист, почти ультразвук, проникают в тебя до самых печенок. А потом эта жалкая кучка обрушивается вниз – на дно ущелья или на какую-нибудь скальную полку. И тогда горы вокруг сотрясаются, и все внутри тебя сжимается, и хочется упасть на землю и закрыть голову руками… Не знаю, какое здесь расстояние до другой стороны ущелья – в горах это трудно определять. Наверное, оно немаленькое, метров пятьсот, не меньше, а может, и целый километр. И лавины, которые здесь сходят, это не кучки снега, а гигантские многотонные глыбы, слежавшиеся за лето и умноженные летними снегопадами, которые на такой высоте не редкость… А над всем этим: над плато, над ущельем, над ледниками и снежниками – вздымаются вершины Большого Кавказского хребта…

Я был в этом месте один раз, почти случайно. Мы ходили на Актур и решили заночевать на Нижних Мырдынских, а я один смотался до Верхних – просто посмотреть. Потом я вернулся измотанный, поздно ночью, и мне здорово досталось от руководителя группы… И вот я снова был здесь. Я сбросил рюкзак, подошел к самому обрыву и сел на камень, чтобы как следует все это прочувствовать, прежде чем начать суетиться с палаткой и примусом. Я немного повертел головой и вдруг увидел метрах в ста от себя стадо яков. Они топтались вокруг чего-то цветного, лежащего на земле, а на валуне, прямо над ними, стояла человеческая фигурка. Женская фигурка… Я до того удивился, что не сразу понял, что происходит. Говорят, здесь часто можно встретить людей, а яков – еще чаще. Но людей обычно бывает несколько – только такие сумасшедшие, как я, ходят в одиночку. А одиноких женщин здесь не может быть в принципе. И яки, увидев группу людей, стараются ее обойти – они не такие дураки, чтобы нарываться.

Я вытащил ледоруб и пошел туда, где все это происходило. Яки действительно были не дураки – когда я заорал на них и начал махать ледорубом у них перед носом, они сбились в кучу и стали вяло отходить назад. Только один – с самыми длинными и довольно-таки неприятными рогами – сердито уставился на меня и угрожающе наклонил голову. Наверное, это был самец и вожак – у яков такая длинная шерсть, что не поймешь, какого они пола. Я почти испугался, а потом подумал, что як – это, в сущности, корова, только дикая и мохнатая. Не хватало мне еще бояться коров! Короче, я тоже нагнул голову и пошел на него. Мы смотрели друг другу в глаза, и я махал ледорубом и орал. И я его морально победил – он еще немного на меня посмотрел, а потом развернулся и скипнул куда-то за валун. И все стадо вяло, но послушно последовало за ним. Они отошли метров на пятьдесят и продолжили пастись как ни в чем не бывало. Но победа осталась за мной, и я знал, что они уже не вернутся.

Женщина тем временем слезла с валуна. Она была среднего роста и средних лет. С короткими темно-рыжими кудрями, которые отчаянно трепались на ветру.

– Спасибо, – сказала она, улыбнулась и стала лет на двадцать моложе. – Меня зовут Ирина. – Она протянула мне руку.

– Женька.

– Ты очень вовремя пришел, Женька. Я только вытащила палатку, как эти настырные животные явились и стали меня окружать. Я на них кричала, но без толку. Может, они хотели просто познакомиться, но я не стала рисковать и влезла на камень. И уже мысленно распрощалась с палаткой и рюкзаком – они бы их растоптали в клочья. И тут появился ты… С меня причитается. Вино какой страны ты предпочитаешь в это время дня?

– А какое есть?

– Есть фляжка с остатками массандровского портвейна.

– А это какой страны? – спросил я. Я не хотел ее провоцировать, да и какая мне разница. Но раз уж она сама затронула эту тему. Впрочем, она просто цитировала Булгакова, а я как дурак опять нарывался на политику.

– Оно трехлетней выдержки, – сказала она и снова улыбнулась, – так что вопрос неактуален… Но может, сначала палатки поставим? Или ты дальше пойдешь?

– Я до утра останусь. Потом через ледник Мырды, на Ак-Тюбе. А ты? Ты здесь с кем?

– Я одна. Я завтра обратно в Узункол. А сюда просто посмотреть пришла. Столько слышала про это место.

Ее лицо казалось мне чуть-чуть знакомым, но я не мог понять, где я ее видел.

– А твоя команда сейчас в Узунколе? – спросил я. – Ты вообще куда и откуда?

– Моя команда уже в Ростове. Мы по Кубани сплавлялись. Закончили сплав за Жёлобом, и ребята уехали. А я до Узункола добралась на попутке. Глупо возвращаться, когда рядом такие интересные места. Я заранее пропуск оформила. Переночевала на Нижних Мырдынских. Теперь здесь проведу ночь. А потом хочу на Кичкинекол сходить.

– Ну ты молодец! Слушай, а это твой катамаран кильнулся в Жёлобе?

– Мой. А ты откуда знаешь?

– Я на мосту стоял.

Ирина смутилась и потерла нос.

– Мы очень глупо выглядели, да?

– С чего ты взяла? Такой крутой порог, и вы так здорово шли. Я бы там в жизни не рискнул…

– Да ну, по высокой воде он легко идется, а мы так облажались… Это я не выгребла…

– Не комплексуй. Если бы я там рискнул пройти, хотя бы и неудачно, я бы собой не знаю как гордился… Ну давай палатки ставить, пока яки не вернулись.

Я сходил за рюкзаком, и мы поставили две палатки рядом. Потом я достал свои хычины и помидоры, отдал их Ирине, чтобы она накрывала на стол, а сам пошел за водой. Неподалеку от нашей стоянки из скалы бил родник, он образовывал крохотный водоемчик – не больше метра в диаметре, но глубокий и чистый. Из него сочился ручей и снова пропадал между камнями. Сейчас возле этого водоема паслось небольшое стадо диких серн или козлов – я в них не разбираюсь. Такие изящные копытные бледно-коричневого цвета, с маленькими рожками. Одна серна пила из водоема, и я остановился метрах в десяти, чтобы ее не смущать. Впрочем, как позднее выяснилось, эти животные были не склонны смущаться: они лезли к нам на стол прямо при живых нас и пытались сожрать все, что там лежало, – никакой ледоруб не помогал. Но пока что я деликатно подождал своей очереди, потом набрал воды и поставил котелок на примус – хвороста на такой высоте не бывает, мы ведь уже поднялись тысячи на три метров.

Ирина накрыла стол на плоском камне и еще два камня пристроила рядом вместо табуретов. У нее даже нашлась какая-то тряпочка, исполняющая роль скатерти. Она вытащила из своего рюкзака сыр, копченую колбасу, огурцы, пачку чая, конфеты, печенье, сухари, но я заставил ее большую часть всего этого спрятать. Оставил только чай, конфеты и огурцы – остальное прекрасно могло еще полежать, в отличие от моих хычинов и помидоров. Еще у нее был термос с горячим кофе, заваренным с утра, – примус она не брала, потому что все стоянки, кроме Верхних Мырдынских, планировала на уровне леса.

Мы ужинали, пили чай и кофе и по очереди прихлебывали портвейн из фляжки. Вид вокруг был потрясающий, а потом еще и лавина сошла с противоположного склона. Меня лавиной не удивишь, но Ирина, оказывается, впервые такое видела и просто визжала от восторга. Она увлекалась водным туризмом, а водники высоко в горы не забираются, выше уровня леса им делать нечего – по крайней мере, на Кавказе, – поэтому лавины для них в новинку. Сейчас у Ирины слегка кружилась голова от горной болезни и оттого, что вокруг были ледники и снежники, которые она раньше видела только издали – а теперь они совсем рядом лежали, частично даже ниже нас.

Солнце уже село за гору, и наша сторона ущелья постепенно темнела, но пик Далар на востоке еще был залит оранжевым светом. Мы курили и любовались отражением закатного неба на скалах и снежниках. Ирины кудри просто пылали в этом освещении. Наглые, порыжевшие от заката серны лезли к нам на стол мордами и копытами, стоило на минуту отвернуться, а Ирина смеялась и кормила их сухарями. Потом серны куда-то свалили, а на небо высыпали первые звезды. На такой высоте они обычно огромные, пронзительные и их очень много. Но сегодня полная луна показалась на небе, едва успело стемнеть, поэтому звезд почти не было видно. Зато все вокруг было таким лунным, что казалось, сейчас взлетишь… Я знал, что завтра мне предстоит длинный и трудный переход и что надо ложиться спать, но спать не хотелось. И расставаться тоже не хотелось… Ирина сидела, прислонившись к валуну, и насвистывала Бетховенского «Сурка». Я впервые видел женщину, которая умеет свистеть, – у нее это неплохо получалось.

– Давай сделаем еще чаю, – предложила Ирина.

Мы только что выпили по кружке, не считая вина и кофе, и я подумал, что ей тоже просто не хочется идти в свою палатку. И еще я подумал, что я со своим переходом уж как-нибудь справлюсь, а ей ничего особо трудного завтра не грозит. До Кичкинекола она по-всякому дойдет. А кроме того, она может заночевать в Узунколе… Да где угодно… Нижние Мырдынские вообще находятся в двух часах ходьбы отсюда…

И мы сделали еще чаю и положили в него мяту, которую я собрал на берегах Еи. Я рассказывал Ирине о вершинах, на которых побывал, и о своих автостопных путешествиях. О том, как мы с моей девчонкой ездили на раскопки Трои… О Риме, где мы спали в палатке под мостом Фабричо – самым древним из действующих мостов Вечного города. Он был построен при жизни Юлия Цезаря, и с тех пор его не перестраивали. Мы сидели под этим мостом, смотрели на мутную воду Тибра, и нам казалось, что время остановилось две тысячи лет назад… Я читал Ирине стихи, которые я написал на Форуме, глядя на увенчанный крестом языческий храм, построенный в честь Фаустины – прекрасной и беспутной супруги императора Антонина Пия… А Ирина говорила о горных реках и порогах, о книгах по туризму, которые она пыталась писать и издавать (впрочем, без особого успеха), о друзьях, о муже и взрослом сыне… Ее муж был сейчас в Ростове, и мне, наверное, надо было удивиться, что замужняя женщина сплавляется по Кубани в мужской команде, а потом шатается одна по горам. Но я, честно говоря, не удивился. Потому что я обычно удивляюсь другому – тому, что люди, связавшие свои жизни для счастья и радости, потом лишают друг друга главной составляющей этого счастья – свободы…

Я не помню, кто из нас первым предложил пройти перевал Ак-Тюбе вместе, – настал момент, когда мы просто поняли, что идем в одной связке. У меня не было с собой горного оборудования, но Женька сказал, что маршрут несложный и мы обойдемся его ледорубом. Мою трекинговую палку Женька повертел в руках, хмыкнул, но сказал, что это лучше, чем ничего. Свою страховочную систему он обещал разделить на двоих. Я ни разу не видела этого хозяйства вблизи, и он показал мне несколько узких полосок плотной ткани, скрепленных веревками, металлическими кольцами и пряжками. Верхняя часть надевается на грудь и плечи и на альпинистском жаргоне называется «лифчиком». Нижняя, соответственно, «трусами». По-хорошему, обе части предназначены для одного человека и соединяются между собой, но Женька сказал, что «лифчик» он отдаст мне. Еще он сказал, что вторую систему в принципе можно самим соорудить из веревок, но это надо долго возиться, а получится все равно фигня, так что обойдемся тем, что есть.

Мой спальник не подходил для морозов высокогорья, но я взяла много шмоток – на воде бывает холодно и катамаранщики часто надевают сверх гидрокостюма еще кучу теплых вещей. Все это, естественно, промокает, поэтому для ночлега берется запасной свитер, вторая ветровка, другая обувь… Сейчас эти шмотки были у меня с собой, в Ростов я отправила с ребятами только шлем и гидрокостюм. Гидрокостюм в горах по-всякому не нужен, а о шлеме я позднее пожалела, когда узнала о камнепадах. Впрочем, Женька тоже не взял шлем, и камнепад мы обошли стороной.

Веревка, два карабина, примус и котелок у Женьки были. Еды у нас получилось довольно мало, потому что я рассчитывала через сутки вернуться в Узункол или, по крайней мере, дойти до коша. Но Женька уверял, что завтра к вечеру мы спустимся в зону леса и наберем грибов и ягод. И даже если нас что-то задержит, пару суток мы без труда продержимся на имеющихся запасах. Да и вообще, голодному человеку легче идти…

Я давно мечтала о настоящих горах, но как-то не складывалось… И сейчас я поняла, что не смогу отказаться… Дома меня пока не ждали – я предупредила, что задержусь в Узунколе и что мобильной связи там нет…

Полнолуние, разреженный воздух высокогорья и мысли о грядущем походе кружили голову. Покрытые снегом скалы вздымались к небу – я никогда не видела их так близко. Лавины сходили на противоположной стороне ущелья. Мир был огромен, холоден и прекрасен. Ветер с ледника Мырды нес клочья облаков и сдувал нежный пар с нашего котелка. Женькин чай упоительно пахнул мятой…

Женька докурил последнюю сигарету, взял все окурки и прикопал их под большим камнем. Потом он сжег бумажки и кульки, которые остались от нашего ужина, и развеял пепел по ветру.

– Иди спать, – сказал Женька. – Завтра у нас будет тяжелый день.

И мы разошлись по своим палаткам.

День был ясный, солнце пылало в густо-синем небе, а скалы отбрасывали бледно-синие тени, и ледник пестрел темно-синими трещинами. А остальное было белым, серым или коричневым всех оттенков. Но свет вокруг так бушевал и бил по глазам, что было даже странно, что все это – от одного-единственного солнца. И ветер дул порывами – веселый и мощный.

Мы спустились немного вниз. Впереди, направо от нас, вздымались крутые, обкатанные ледником скалы типа «бараньи лбы». Я слышал, что их можно обойти поверху, изрядно сократив путь. Но я ничего не хотел сокращать – я ведь для этого ледника сюда и пришел – ну, не для него одного, но и для него тоже.

Ледник лежал левее; между ним и скалами темнела полоса морены – мешанины камней и песка, которые оставляет ледник, сдвигаясь в сторону.

Из-за поворота скалы вышли трое парней с рюкзаками и ледорубами. Они были в обвязках и карабинах, хотя веревку уже сняли. Здесь всегда приятно встретить людей, потому что эти люди – твои братья по духу и разуму… Им было лет так от тридцати до шестидесяти. И, судя по щетине и какой-то общей одичалости, они бродили по горам недели две, не меньше. Эта одичалость, она сразу заметна. Вроде и одежда на них не такая уж и грязная – шмотки ведь пачкаются в первые два-три дня, а потом все как-то стабилизируется. И лица обгорают в первые дни, потом, наоборот – краснота проходит и кожа становится просто загорелой, а загореть и на пляже можно. Но что-то такое неуловимое появляется в человеке, который бродил по ледникам и скалам больше двух недель. Какая-то отрешенность во взгляде. Какое-то спокойствие… Даже не знаю что. Но оно будет еще долго заметно, пока городская суета его не смоет – до следующего похода. А окончательно, наверное, оно не уйдет никогда.

– Привет!

– Привет! Вы откуда?

– Сейчас – от перевала Мырды-1. А вообще, у нас шесть вершин позади.

– Какие?

Парни замялись. Потом старший ухмыльнулся:

– Разные. Вообще мы немножко еще в Грузию заскочили. Сюда погранцы не добираются, ни наши, ни чужие. Ходи где хочешь… Говорят, скоро системы слежения поставят, но пока вроде обходится… А вы куда?

– На перевал Ак-Тюбе.

– За бараньими лбами камнепад. Ледник в основном открытый[14], проходится нормально. Мы его по центру пересекали. Вы-то правее пойдете, вдоль Пирамиды. Но к скале не прижимайтесь, попадете под камни.

– Спасибо!

– У вас пожрать чего-нибудь не найдется? Сутки не ели – задержались на маршруте, и все закончилось. Хоть по сухарю.

– Конечно.

Мы скинули рюкзаки. Я достал луковицу и отрезал три ломтя сала и три ломтя хлеба. Ирина вынула пачку с сухарями, дала парням по две штуки. И еще отдала последний оставшийся у нее огурец. Парни попытались вернуть три сухаря:

– Вам не хватит. А мы сегодня в Узунколе пообедаем.

– Ничего, мы к ночи будем в лесу, там еды навалом. У вас газ есть?

– Закончился.

– Может, вам чай сделать?

– Нет, вы идите. Вам хорошо бы сегодня к лесу спуститься, до него нормальных ночевок не будет. Разве что на озере за перевалом… Но там нежарко и хвороста нет. Постарайтесь дойти до леса. Удачи вам!

– И вам.

– Ты смотри, девчонку береги, – ухмыльнулся старший. – Чего это она у тебя без ледоруба?

– Не волнуйся, сберегу.

Ирина как-то вдруг засмущалась, у нее даже кончик носа покраснел. Но видно было, что ей этот разговор приятен. Наверное, потому, что ее назвали девчонкой. Черт его знает, сколько ей лет. А может, потому, что она почувствовала себя на равных с этими крутыми парнями. Она шла на ледник, с которого они только что спустились, и подразумевалось, что у нее должен быть ледоруб… Да она, наверное, ледоруб и увидела-то впервые вчера вечером… Хотя она тоже крута по-своему как водник – что ей ледоруб!

Я дал парням три сигареты, чтобы они уж точно дотянули до Узункола. Они скинули рюкзаки и устроились на перекус и перекур. А мы вышли на морену, прошли немного, увязая в месиве камней, и уперлись в край ледника. Я достал страховку, мы надели «трусы» и «лифчик» и связались. Ледоруб я отдал Ирине, а себе взял ее трекинговую палку, с которой снял резиновое кольцо-ограничитель. В моих руках ледоруб был бы полезнее, а что касается Ирины, я вообще сомневался, что в решающую минуту она сумеет им воспользоваться. Но как-то мне неловко казалось брать ледоруб, когда новичок, да еще и женщина, идет с этой палочкой. Я знал, что для новичка ощутить в руках ледоруб очень важно, это прибавляет сил и уверенности в себе. Так оно и получилось. Она этот ледоруб у меня взяла, как рыцари в кино принимают прославленный меч из рук оруженосца. У нее аж плечи развернулись и нос задрался кверху.

Я привязал ледоруб к «усу» – одному из концов веревки, проходящей через Ирин карабин, и объяснил ей, что, если она начнет куда-нибудь проваливаться, падать, съезжать, надо всем телом вогнать рукоятку в снег и повиснуть на ледорубе. А если вокруг будет лед, то цепляться за него надо клювом ледоруба. И еще объяснил, что если падать буду я, то делать надо то же самое. Честно говоря, я не думал, что ей или мне предстоит куда-то всерьез проваливаться: один ледоруб и одна страховочная система на двоих не располагали к тому, чтобы падать в трещины, и я собирался идти очень осторожно, тщательно обходя все места, где лед или наст могут обрушиться. Но один из нас всегда может поскользнуться и поехать по склону – тогда второму придется его удерживать.

Еще я объяснил Ирине, что, если она поймет, что не может меня удержать, надо или перерезать веревку, или развинтить муфту и отстегнуть карабин, который соединяет с веревкой ее «лифчик». Я несколько раз заставил ее отстегнуть этот карабин, чтобы довести дело до автоматизма. А она сказала:

– Я все равно не смогу это сделать.

– Ну и дура… Жить захочешь – сделаешь. И вообще, твое дело – повиноваться. Ты первый раз в настоящих горах, и я руководитель группы. Понятно?

Она кивнула. Но по глазам было понятно: она решила умереть, но не отстегиваться. Все это я уже видел много раз. И видел, как люди отстегивались или обрезали веревки, когда им по большому счету ничего еще и не грозило – так, поскользнулся кто-то на почти ровном месте… Страх смерти – он может сделать с человеком что угодно, и заранее этого не знает никто: ни сам человек, ни окружающие. Я в разных ситуациях бывал, в том числе не в самых приятных, и мне вроде пока стыдиться нечего. И все-таки я в себе не уверен до конца. Когда буду уверен, брошу ходить в горы. Может, книги начну писать. Или в монастырь уйду – неважно в какой, например в буддистский.

Но пока мы шли по довольно-таки спокойному месту, перепрыгивая через трещины или обходя их. Ледник был «открытый» – то есть трещины не были завалены снегом, и мы их прекрасно видели. Я шел впереди, Ирина – сзади, метрах в пятнадцати, почти натягивая веревку. На веревке я навязал узлов, чтобы они играли роль тормоза, если вдруг что… Кое-где мы так расслаблялись, что даже шли рядом, хотя этого делать нельзя. Потому что если один из нас провалится, то даже если второй зарубится и удержится наверху, первый будет лететь вниз на всю длину веревки. А дно трещины может оказаться гораздо ближе, и очень навряд ли это будет мягкий снег – скорее камни или поток ледяной воды. Идти надо так, чтобы веревка была натянута и упавший сразу же повис в воздухе. Но только, когда идешь всего лишь вдвоем, да еще с одним ледорубом на двоих, это все теряет смысл. Я понимал, что, если Ирина неожиданно ухнет в трещину, я один ее не удержу, тем более без ледоруба. Ну а она меня и с ледорубом не удержит. Кроме того, в реальности выдерживать расстояние все равно не получается, особенно если идешь с женщиной-новичком. То ей надо помочь через трещину перепрыгнуть, то руку подать, потому что скользкий подъем и она падает.

То она вдруг видит перед собой пролом, а за ним, далеко внизу, – огромную ледяную пещеру, на дне которой с грохотом бурлит широченный поток талой воды и обрывается в бездну. Солнце пылает в этой пещере, врывается в дыру, пронизывает почти прозрачный по краям лед, расцвечивает его голубым и зеленым. А внизу пена горит белым огнем, вскипает тысячами всплесков и брызг и ухает в черноту провала. Это – одно из начал реки Мырды. Такими подледными каналами пронизан, наверное, весь ледник, и я не позавидую тому, кто свалится в эту грохочущую бездну. Скорее всего, он навеки застрянет в узких тоннелях, и вода будет понемногу выносить его останки: клочки одежды и волос, мелочи, вываливающиеся из порванного рюкзака, клочки истерзанной, изрезанной, но вечно свежей холодной плоти. А может, он нигде не застрянет, и то, что от него останется, вынесет в один из водопадов, которые мы видели на Верхних Мырдынских ночевках. И его избитый до неузнаваемости труп осядет ниже, в мелких разбоях[15] реки Мырды, там, где она неспешно струится по своей долине. Он будет лежать, затерявшись среди мелких камней и травы, пока не наступит пора дождей и мощное половодье не вынесет его ниже, в реку Узункол, а потом и в Кубань. Там он до смерти напугает каких-нибудь водников, сплавляющихся на катамаране и привыкших пить воду прямо из реки. Они еще долго будут брать с собой пятилитровки с питьевой водой – благо для катамарана лишние десять килограммов не проблема. А бедные горники, таскающие все, что им надо, на спине и выдавливающие перед походом половину зубной пасты из тюбиков, чтобы снизить вес, так и будут пить воду изо всех встреченных по дороге водоемов… Интересно, сколько несчастных уже проделало свой скорбный путь по тем рекам, из которых я пил?

А свалиться в эту бездну очень нетрудно: лед над нею не такой уж и толстый и неизвестно, где он проломится. И неизвестно, где проходят подо льдом эти жуткие каналы…

Но Ирина, увидев пещеру, визжит от восторга. Это зрелище действительно впечатляет, и мне стоит больших трудов оттащить ее подальше и не дать ей стать тем самым, о чем я только что рассказал.

Мы обошли бараньи лбы по краю ледника, под скалой, и скоро нам прямо на льду стали попадаться свежие камни. По камню всегда видно, свежий он или нет, – если он упал хотя бы неделю назад, он успевает как-то угнездиться. Впрочем, ходить там, где камни падали неделю назад, тоже дело не самое лучшее. Но эти были совсем свежими. Некоторые – величиной с кулак, а некоторые – с арбуз. Лежали они не под самой скалой, а далеко на льду: видно, их рикошетом отбрасывало от уступов, а потом они долго катились… Видел я человека, которому в голову угодил такой камень. Вернее, видел то, что от него осталось… Короче, я посмотрел на эти камни и решил взять левее… Тем более что край ледника уже становился вздыбленным, изломанным, а к центру вроде было ровнее. Да ледник и сам сдвигал нас к центру, кидая нам под ноги трещины, которые удобнее было обходить слева.

Так мы и шли. И солнце пылало над ледником Мырды и растапливало его понемногу, но мы знали, что никуда он не денется, и шли довольно весело. Нам стало жарко, и мы разделись до маек. Небо над нами было таким синим, каким оно никогда не бывает внизу. И фантастически чистый воздух врывался нам в легкие с каждым вдохом – а дышали мы очень активно, потому что шли быстро, да и воздух на таких высотах – около трех тысяч метров – уже слегка разрежен.

Если мы оборачивались назад, то видели, наверное, на десятки километров вдаль, и где-то там, за ледяной пустыней, по которой мы шли, едва виднелись поросшие лесом горы (отсюда этот лес казался мхом). А вокруг ледника вздымались голые скалы, высокие и не очень, крутые и пологие, с бесконечными белыми пятнами снежников… За ними стояли другие – множество ярусов. И нам, пробиравшимся уже почти по центру этого гигантского ледяного поля, безжизненный мир вокруг казался невообразимо огромным. Было странно представить, что мы пришли сюда пешком и что в каких-нибудь нескольких часах пути люди собирают малину в лесу, ставят палатки на теплую хвою, жгут костры, переходят горные потоки по деревянным мостикам и пользуются прочими благами дружелюбной природы и цивилизации.

Вокруг никого не было, даже птиц в небе, даже орлов, потому что им здесь ничего не перепадает – никакой живности на леднике нет. И скалы вокруг голые; на этой высоте не растет даже трава, поэтому не встретишь не то что зубра – полевку. И людей не было. Встреченные нами голодные нарушители государственной границы давно пропали из виду. Местным здесь делать нечего, а пограничники в такие места без особой надобности не ходят. Здесь, кроме альпинистов и горных туристов, вообще никто не бывает. Мир вокруг нас был абсолютно безжизненным: снег и лед, вода и скалы, небо и солнце… Но все это было таким живым, что аж вибрировало. И я чувствовал, что жизнь – это не только слабые и болезненные сгустки плоти, которыми были мы сами. Жизнь – это солнечные лучи, будящие лед и превращающие его в клокочущую воду. Жизнь – это теплые капли, струящиеся по нагретой скале. Это ветер, который с воем проносился мимо, а потом вдруг добрел и гладил наши щеки. И все вокруг было наполнено энергией, от которой у меня просто кончики пальцев пульсировали и волосы вставали дыбом, как наэлектризованные… Когда мы пару раз останавливались, чтобы передохнуть, и я сбрасывал рюкзак, мне казалось, что я сейчас взлечу. Но я не взлетал, потому что мне и без этого было классно.

Ирина сказала, что хочет есть, но я не разрешил. Она обиженно шмыгнула носом, но промолчала. Я достал из кармана пакетик с сухофруктами и дал ей несколько долек абрикоса. Пока все шло хорошо, но ни из чего не следует, что и дальше все будет так же. Я хотел за один день пересечь ледник, дойти до перевала, спуститься с него, пройти второй ледник – Гвандру – и выйти к озеру. В крайнем случае там уже можно заночевать в человеческих условиях (леса еще нет, но трава уже есть). А по-хорошему надо пройти еще километров пять-семь, спуститься к лесу и заночевать у костра. Но я знал, что всякое может случиться… Нет, совсем не обязательно какой-нибудь экстрим. Но один из нас может оступиться и растянуть связки на ноге. А еще можно свалиться в неглубокую трещину и намокнуть, и придется распаковывать рюкзак и переодеваться. А потом туман вдруг опустится, и мы будем пережидать непогоду… И доползем до озера, когда солнце сядет.

Или ничего не случится, и мы засветло дойдем до озера и даже до леса. И тут хлынет мерзкий холодный дождик, и начнем мы ставить мокрую палатку на мокрую траву в местах, где по ночам градусник падает заметно ниже нуля (по крайней мере, на высоте озера точно падает). И будем лежать в сырых спальниках и вспоминать те тридцать минут, которые потеряли днем. А не затевались бы с обедом – успели бы поставить палатку до дождя.

И так вот мы шли по леднику Мырды, слегка подкрепившись сушеными абрикосами, и все мыслимые стихии окружали нас и вливали в нас свою энергию. Я, честно говоря, в таких условиях вообще могу не есть, и даже не хочется. Потому что солнце, и воздух, и глоток ледниковой воды дают тебе все, что надо…

А потом мы увидели широкую трещину. Она извивалась и уходила вдаль в обе стороны. Одного конца ее не было видно, второй упирался в крутой скальный выступ, карабкаться на который нам явно было не по силам. В нескольких местах трещину пересекали снежные мосты. Один такой мост лежал прямо перед нами. Он был довольно широким (в смысле, слева направо) – метра три, не меньше. Мне он показался достаточно прочным – снег успел слежаться, это был плотный наст, по краям толщина его была сантиметров тридцать, но в центре, наверное, побольше.

Ширина трещины была в этом месте минимальной – около полутора метров. Мысль о том, чтобы прыгать, мне и в голову не пришла. Даже сняв рюкзак, таким прыжком можно к чертовой матери обвалить края трещины и приземлиться на дно, которого и видно-то не было. Я даже не стал подходить к ее краю и смотреть на это дно.

Я отошел от трещины, отстегнулся, забрал у Ирины ледоруб и надел на него свой карабин с веревкой. Потом вбил ледоруб в наст и стал сверху, чтобы он уж точно не выскочил. Часть веревки я смотал в кольцо и взял в руки, чтобы стравливать постепенно. Ирина была легче меня, и я велел ей идти первой, не топая и не задерживаясь. Она так и сделала, и наст не шелохнулся и не скрипнул под ней. Она перешла на другую сторону, и я снова пристегнулся и перекинул ей ледоруб. Я думал, Ирина поставит такую же страховку, как и я, но она подобрала ледоруб и пошла вперед, даже не привязав его к усу. Я окликнул ее, но она не услышала, потому что был сильный ветер, он прямо выл в ушах. Кричать громче я не стал, чтобы не вызвать обвал моста, – вообще-то, это предрассудок, криком даже лавину не сдвинешь, не то что мост, но мало ли… Можно было подождать, пока веревка натянется, и знаками показать Ирине, что она должна делать. Но она все равно грамотно не сделает… Да и не настолько я тяжелее Ирины – раз она прошла, то и я пройду… И я ступил на мост…

И тут раздался треск, и мир вокруг рухнул, превратившись в облако белого крошева. Я инстинктивно попытался ухватиться за край трещины, меня ударило о какой-то выступ, я проехал задом по льду, зацепился за что-то рюкзаком, приложился мордой о колючий наст и наконец повис на своих «трусах», раскачиваясь и ударяясь о стену. Я даже не испугался – настолько это было неожиданно. Потом я понял, что произошло. И еще я вспомнил, что Ирина не привязала ледоруб к «усу». Я представил, как она лежит на снегу, вцепившись в ледоруб, который она, видимо, успела воткнуть в наст (успела, раз я еще жив). Склон там был направлен в сторону трещины. Если она отпустит ледоруб, мы оба немедленно ухнем вниз. Да если бы и не было никакого склона, женщине на скользком насте не удержать мои шестьдесят пять килограммов плюс рюкзак, висящие над пропастью. Я буду жить ровно столько, сколько она сможет держаться за ледоруб. Наверное, когда веревка потащила ее назад, она успела зарубиться, пока ее волокло по снегу. И значит, она растянута между ледорубом, в который вцепилась вытянутыми руками, и веревкой, на другом конце которой висят все мои килограммы и моя жизнь. И тут мне стало по-настоящему плохо. Я понял, что это может длиться еще несколько минут, а если она проявит мужество и упорство, то несколько десятков минут. И это будут самые страшные минуты моей жизни. А потом я умру… или умрем мы оба.

– Расстегни карабин, – сказал я. Я боялся кричать, чтобы не вызвать обвал и не обрушить что-нибудь еще. И я боялся, что она не сможет расстегнуть карабин, потому что руки у нее заняты ледорубом, а как только она его бросит, она рухнет в пропасть вслед за мной.

Наверху молчали. Я даже не знал, слышит ли она меня. Я потянулся к своему карабину и попытался открутить муфту, но дрожащие пальцы не слушали меня. Они хотели жить. Мой разум знал, что я уже умер, но тело сопротивлялось. Руки тряслись. Кроме того, я подумал, что натянутая до предела веревка не выскочит из карабина, даже и расстегнутого, – ведь она проходит выше защелки. Тогда я достал из кармана нож. Перерезать веревку можно и дрожащими руками. Или я просто тяну время? Мне стало стыдно, и страх слегка отступил. Вот он, самый главный момент в моей жизни. Момент, для которого я читал книги о сильных людях, и ходил в горы, и тренировал дух и тело. Момент, который не повторится. Переиграть его нельзя. В вечности я останусь тем, чем буду сейчас. Я вынул нож из чехла. Вспомнил почему-то, что в рюкзаке у меня есть фляжка с коньяком и шоколадка. Я их берег для ночи после перевала. До слез стало жалко эту фляжку. Я полоснул по веревке. Это был качественный витой шнур, состоящий из множества нитей. Несколько нитей лопнули. Я стал резать дальше… Я резал очень медленно – пальцы сопротивлялись, как будто жили своей жизнью и принимали решения независимо от меня… И тут я услышал Ирин голос над самой своей головой:

– Женька, ты в порядке?

Я не понял, как она здесь оказалась и почему веревка по-прежнему натянута. Я только испугался за нее, потому что мне самому терять уже было нечего.

– Блядь! Сейчас ты свалишься вслед за мной! Отстегни карабин! Отползи от края!

– Я уже отстегнула, точнее обрезала. Я закрепила веревку на ледорубе.

Сначала я ничего не мог говорить. Потом я долго и тихо матерился – это были единственные фразы, которые у меня получались. Наконец я спросил:

– Как ты это сделала?

– Когда мост затрещал, я упала на ледоруб и вогнала рукоятку в наст, а карабин, прямо застегнутый, как он был на мне, нацепила на клюв ледоруба. Мост ведь не сразу рухнул – ты довольно долго падал, несколько секунд… Потом я отрезала «лифчик» от карабина – резанула где придется. Наверное, я все неграмотно сделала, и я испортила «лифчик». Но ледоруб хорошо воткнут, и карабин вроде держится. Не знаю, сколько они выдержат. Давай решать, как тебя вытаскивать.

Обалдеть! И ведь она впервые на леднике!

Я был так потрясен своим неожиданным шансом на жизнь, что не сразу понял: все не так радужно, как кажется, и совершенно непонятно, что делать дальше. Мост рухнул не полностью: со стороны Ирины он нависал над трещиной здоровенным карнизом, в который врезалась моя веревка. Я не мог помочь Ирине вытаскивать меня, потому что не мог, не раскачиваясь, дотянуться до стенок, а раскачиваться было нельзя, потому что ледоруб выскочит. Кроме того, я не мог перелезть через нависающий надо мной карниз. Палку я уронил. Мои руки и ноги болтались в воздухе. А сам я висел на глубине примерно четырех метров от края. Я посмотрел вниз, и мне опять стало нехорошо. Там несся водный поток – не слишком бурный, но быстрый. Оценить глубину трещины я не сумел, во всяком случае падение туда ничем хорошим закончиться не могло.

Я велел Ирине прикопать ее рюкзак в снег рядом с ледорубом и связать их лямками. Это хоть немного увеличивало шанс на то, что ледоруб не выскочит. Потом она легла на всю эту конструкцию, чтобы ее утяжелить, а я стал выпутываться из своего рюкзака. Я решил его сбросить, потому что у нас не было лишней веревки, чтобы его вытащить. Там лежало много полезного и почти все наши продукты, но для человека, который только что считал себя трупом на дне ледниковой трещины, такие вещи уже не имеют значения. А лишние тридцать килограммов – очень даже имеют. В рюкзаке Ирины были ее палатка, спальник, котелок и немного еды. Единственное, чего там не было, – это примуса.

Как я снимал с себя рюкзак и доставал из него примус, мобильник, деньги и документы – об этом можно было бы сложить отдельную легенду. Но я ее не сложу, потому что я сам не понял, как умудрился это сделать. Коньяк с шоколадкой лежали на самом дне, и я решил принести их в жертву божеству этого ледника вместе со всем остальным, что там было. А вот куртку я хотел достать – она лежала в клапане. Но рюкзак выскользнул у меня из рук, улетел на дно, и его немедленно унесло потоком. Примус я успел прицепить к «трусам». Я почувствовал себя немного мобильнее, но до стенок дотянуться так и не смог, а раскачиваться боялся, чтобы не вырвать ледоруб из наста (я удивлялся, что он вообще там еще держится). Я болтался над пропастью и прекрасно понимал, что вытащить меня Ирина не сумеет.

Единственное, что можно было сделать, – это срубить карниз, чтобы я вылез по стенке. Но тот, кто будет его рубить, рискует свалиться вниз. Второй веревки у нас не было, да ледоруб и не выдержит двоих.

– Я буду рубить лежа и очень аккуратно, – сказала Ирина.

Мне оставалось только принять это как данность. У Ирины был довольно большой нож в пластиковых ножнах – водники таскают такие на себе, чтобы при перевороте катамарана быстро обрезать стремена, если ты в них запутался. Ножи эти легкие, водоплавающие, острые – но с фиговой пластмассовой рукояткой. Для того чтобы долбить наст и лед, они ни с какой стороны не предназначены. Я боялся, что рукоятка отвалится после первых же ударов, но мой складной нож подходил для этого еще меньше. Мы решили, что Ирина начнет работать своим ножом, а если он сломается, я постараюсь докинуть ей свой.

Следующие два часа были адом – не таким, где огонь и сковородки, а дантовской Джудеккой, где вмерзшие в ледяное озеро грешники казнятся неподвижностью и холодом. Ирина кромсала наст, лежа на животе над самым обрывом, а я стряхивал с себя осколки и молился всем духам гор, ущелий и трещин, чтобы остатки моста не обломились под ней. Ирина подстелила под себя каремат и надела свитер, а мне сбросила свою куртку – я чудом поймал ее и нацепил на себя. Солнце не попадало в трещину, но скоро оно вообще зашло за тучи. Как мне было холодно – этого даже представить нельзя. И главное, я шевелиться не мог, потому что боялся стронуть ледоруб с места. Я только сгибал и разгибал пальцы рук и ног и растирал руки, потому что надеялся, что они мне скоро понадобятся. Но вообще-то я понимал, что могут больше и не понадобиться. Моя жизнь висела на веревке, которую я частично перерезал и которая держалась на воткнутом в черт знает что ледорубе. Я оценивал свои шансы примерно пятьдесят на пятьдесят. Время от времени я слегка отключался – от холода, от неподвижности, от страха – не знаю от чего. Мне мерещилось море, над которым я вишу, и было тепло, и чайки летали… Потом очередной пласт падал мне на голову, веревка дергалась и придвигалась ближе к краю трещины. А я включался обратно и начинал яростно тереть пальцы.

А потом я вспомнил рассказы о человеке, под которым здесь, на Мырды, точно так же обрушился мост, и он провалился в такую же трещину. И на нем тоже была только нижняя обвязка – просто по небрежности. Ребята стали рубить козырек, как это сейчас делала Ирина. Их было много, у них были ледорубы, и никто даже не думал, что все плохо кончится. А этот человек перевернулся вниз головой. Будь на нем полная обвязка, этого бы не случилось. Он бы повисел часок-другой, и парни бы его без труда вытащили. Но вниз головой долго не провисишь, и они вытащили труп… Почему мы всегда наступаем на одни и те же грабли… Впрочем, а что я мог сделать – ведь мою обвязку так или иначе пришлось делить на двоих…

Я сказал Ирине:

– Если что, ты бросай здесь все – рюкзак, палатку. Только ледоруб возьми, если получится, и фонарик. И надень на себя все шмотки, какие есть. Иди вдоль трещины на северо-запад, пока не упрешься в скалу. И возвращайся обратно, вниз. Где морена есть – иди по морене, черт с ним, с камнепадом. Ночью тоже иди – сейчас полнолуние, вокруг снег – будет светло как днем. Но если повезет, ты к ночи уже спустишься в долину.

– Если повезет? – спросила она.

Я понял, о чем она, но ничего не ответил – у меня на это уже сил не было.

Потом я, наверное, снова на какое-то время отключился, а очнулся от того, что здоровенный пласт снега ударил меня по голове, а сам я ударился боком о лед. Я открыл глаза – в моей трещине было полутемно. Я раскачивался у самой стенки и ударялся об нее боком. А сверху на меня смотрело незнакомое лицо: с разодранной щекой и черными распухшими губами. Потом уже я узнал, что Ирина проехала лицом по насту, когда втыкала ледоруб. А губы искусала, рубя карниз ножом. Но все это было не очень важно.

– Тебя можно вытаскивать? – спросила она.

– Меня не надо вытаскивать. Ты сейчас ляжешь на ледоруб и будешь молиться, чтобы он не выскочил. Остальное я сделаю сам.

Ее голова исчезла, и я попытался упереться ногами в стенку, а руками взяться за веревку. Ни то ни другое у меня не вышло: деревянные от неподвижности, заледенелые ноги и руки не слушались. Пришлось-таки немного повертеться и помахать всем, чем получалось. Никогда в жизни у меня все так сильно не замерзало… Если бы у меня был жумар…[16] Но мне как-то в голову не пришло брать его в поход первой категории сложности. Кстати, какие идиоты оценили этот маршрут единичкой? Их бы в эту трещину…

Наконец я полез по веревке, упираясь ногами в лед. Ну почему я не надел кошки? И ведь были они у меня в рюкзаке. Впрочем, если бы я их достал, я все равно отдал бы их Ирине. Ноги скользили и срывались, а руки дрожали и были как ватные. К счастью, стена оказалась неровной, с большими выступами, и мне было за что цепляться ногами. Вот моя голова уже показалась над краем. Я ухватился рукой за нависающий сбоку обломок карниза. Еще один рывок, и я упал на снег. Я слегка отполз в сторону, попытался встать на ноги и не смог. Я дополз до Ирины – она ревела, лежа на снегу. Я вытряхнул ее рюкзак и в том, что из него вывалилось, нашел бутылку медовухи – не легкой браги, которую тоже так иногда называют, а настоящей, сорокоградусной. Отвинтил колпачок, приподнял голову Ирины и влил ей туда с полстакана прямо из горлышка. Потом выпил сам. И стал приседать, сгибаться, махать руками и ногами… Бегать я не решался, потому что провалиться куда-нибудь во второй раз за день – это было бы слишком. Но отжался я раз пятьдесят. И скоро внутри меня стало вызревать какое-то тепло, а потом по всему телу разлился жар и даже пальцы рук и ног пришли в нормальное состояние. Только голова немного кружилась.

Я с трудом выдернул из наста ледоруб и понял, почему остался в живых, – ледоруб застрял между большими, едва прикрытыми снегом камнями. Вот уж повезло так повезло…

Было еще совсем не поздно – вполне реально дойти хотя бы до твердой земли перед перевалом. Но я чувствовал, что сил на это у нас уже нет – по крайней мере, моральных. Я взял Ирину палатку и поставил ее на снег. Палатка у нее была так себе, не для ледника. Но что взять с водника! Я постелил внутри пустой рюкзак и каремат, сверху бросил спальник. Нормальные горники ходят со спальником типа «кокон» – он сужается в ногах, и в него вдвоем не влезешь. Но водники такими тонкостями не заморачиваются: у них там внизу тепло, а кроме того, вес спальника не имеет для них значения. Поэтому они берут, что под руку подвернется, и вечно экипированы всякой дрянью. У Ирины был обычный прямоугольный мешок на змейке, даже без температурной маркировки, – фигня для пикников, – но зато широкий по всей длине. Для двоих не самых толстых людей – то что надо.

Ирина встала, пошатываясь, подобрала брошенный мной котелок и наполнила его снегом и льдом. Закинула в палатку все, что я разбросал. Мы залезли внутрь, разожгли примус и поставили на него котелок. Все это время мы молчали. В палатке стало тепло. Я вернул Ире ее куртку, хотя она и сопротивлялась, но согласился взять ее свитер и ветровку; еще она дала мне свое запасное трико и майку, и я их надел под низ, потому что ночью наверняка ударит мороз, а мои шмотки болтались сейчас в потаенных истоках Мырды.

– У тебя был термос, – вспомнил я.

– Чай я весь выпила, пока… ну, пока все это длилось.

– Неважно, мы в термосе заварим новый чай. А в котелке сделаем суп.

Она заварила чай, а я порезал все, что у нее было из несладкой еды: колбасу, сыр, луковицу, морковку и головку чеснока, – и закинул в котелок, в который мы снова наскребли снега и льда.

Пока мы пили чай с сухарями, печеньем и конфетами, палатка наполнилась дивным запахом супа. Ложка у нас была одна, и мы передавали ее друг другу.

– Почему ты не подождал, пока я застрахую тебя? – спросила Ирина.

– А ты что, собиралась меня страховать? Ты же пошла вперед…

– Я думала, правильнее это сделать подальше от трещины. Надо было сразу?

– Да нет… Просто ты так бойко ломанулась… Даже рюкзак не сняла… Я думал, ты так и пойдешь… Надо было заранее договориться… Но в конечном итоге все получилось правильно. Чудом, но получилось. Нам повезло, что мост рухнул не сразу и рывок получился слабый.

– Я вообще везучая, – хмыкнула она. – …Давай допьем медовуху.

– Я только хотел это предложить…

– За то, что мы живы!

– Нет, за тебя! Потому что я обязан тебе жизнью. О таком особо не говорят. Но помнить это я буду.

– Спасибо!

Она смутилась и спрятала нос куда-то в воротник.

Мы допили медовуху.

– Ты себя в зеркале когда в последний раз видела? – спросил я.

– А ты?

Она достала пудреницу, раскрыла и протянула мне – из зеркала на меня глянула изрядно покоцанная физиономия. Ну мне-то это было параллельно. Потом она посмотрела на себя, расхохоталась и никак не могла остановиться. Я сначала удивился, а потом мне тоже вдруг стало смешно, и мы прямо катались по палатке от хохота, пока не опрокинули примус и стоящий рядом с ним котелок, – к счастью, котелок был уже пустым, а примус от такого обращения погас сам…

Я снова зажег примус – для тепла.

– Ты не боишься, что у нас кончится газ? – спросила Ирина.

– Ничего, время от времени будем подтапливать, а то мы здесь вымерзнем. Газ оставим только на утренний кофе… У тебя ведь есть кофе? Такие приключения два раза за поход не повторяются; завтра к вечеру мы спустимся в лес, там будет хворост. Думаю, дух ледника Мырды доволен подношением, которое я ему сделал: прекрасный новый рюкзак с палаткой, шмотками, флягой коньяка и шоколадкой. Больше он нас не тронет.

– А дух ледника Гвандры? Ведь нам завтра идти через Гвандру…

– Мы бросим в первую же трещину самую большую конфету. Отложи ее.

Она фыркнула, но повиновалась: поковырялась в кулечке с конфетами, вытащила какую-то фигню в яркой обертке и засунула в карман.

– Кстати, мы забыли о Кузьмиче, – сказала Ирина.

Она взяла бутылку из-под медовухи – там оставалось еще несколько капель, – открыла палатку и вытряхнула их на снег.

– Спасибо тебе, Кузьмич, за хорошую погоду! Пожалуйста, пошли нам и завтра сухой и теплый день. А когда мы дойдем до леса, тогда уж будь что будет, хотя бы и дождик.

– Кто такой Кузьмич? – спросил я.

– Ты что, не знаешь про Кузьмича? – удивилась Ирина. – Может, к нему только водники обращаются? Хотя он горникам тоже вроде помогает. Странно, что ты не слышал. В нашем клубе его все знают. Говорят, был такой метеоролог на Кавказе, на какой-то забытой богом метеостанции. Звали его Кузьмич. И ему туристы звонили (или, может, тогда еще радиограммы слали), чтобы узнать, какая будет погода. Ну и просили: ты уж, Кузьмич, не подкузьми, пошли нам солнышко и все что надо… Потом Кузьмич умер, но к нему, по традиции, все равно обращаются. Только теперь не радиограммы шлют, а наливают на землю чего-нибудь выпить и просят или благодарят. Сколько я ходила в водные походы, Кузьмич ни разу не подводил, если ему вовремя наливали. А пару раз забывали налить, так потом и дождь начинался, и мороз мог ударить в мае месяце…

Спиртного у нас больше не было, но я тоже высунулся из палатки, произнес благодарственную речь в честь Кузьмича и налил ему немного горячего чаю из термоса.

Мы еще посидели и поболтали о горах и о реках, о целебных свойствах шоколада и о волшебных свойствах мандрагоры, о взятии Трои и о строении нашей галактики, о кошках, собаках и о ручной крысе, которая у меня однажды жила… А еще о ракушках и о том, как за ними нырять, – Ирина когда-то зарабатывала этим себе на жизнь.

А потом мы выключили примус, кое-как втиснулись в один спальник и сразу уснули. Под нашей палаткой ревели подледные реки, а над нашей палаткой горы склоняли свои гордые головы. А когда стемнело, ее осветила полная луна – она сияла в небе, которое Кузьмич очистил от туч специально для нас. А мы спали, как ангелы… Я, правда, не совсем точно знаю, как спят ангелы, наверное как голуби, засунув голову под крыло и слегка подрагивая перьями.

А я и правда зарабатывала себе на жизнь тем, что ныряла за ракушками. Это было давно, еще с первым мужем. Точнее, с человеком, которому предстояло стать моим первым мужем… Обычно когда говорят о ловцах ракушек, представляют себе коралловые острова и смуглых туземок, которые прыгают в океан со своих пирог, сделанных из пальмового дерева. Но и на нашем привычном Черном море хороший ныряльщик когда-то мог заработать неплохие деньги. Что же касается экзотики – я побывала на многих морях, но Черное люблю больше всех.

Мы приехали в Лазаревскую – это была наша первая совместная поездка – и сняли каморку у какой-то ворчливой местной тетки. Стояла эпоха глухого совка, а мы были молоды и неопытны и не знали, что на Черном море есть множество мест, где можно поставить палатку. Все наши знакомые (кроме тех, кому выпало сомнительное счастье достать путевку в санаторий) снимали убогие каморки у ворчливых теток, и мы поступили так же. Но мы были молоды и веселы, и нам было плевать на всех теток на свете.

Единственное окно нашей каморки выходило во двор, туда, где под фиговым деревом стоял большой стол. Здесь с утра до ночи толклись отдыхающие – арендаторы других каморок и комнат. Кто-то ел, кто-то пил, кто-то играл в карты, кто-то кормил детей манной кашей… Мы пытались заниматься любовью при наглухо задраенном и зашторенном окне и все-таки слышали каждое слово, каждый стук ложки, каждый писк ребенка, которому всовывали в рот осточертевшую кашу… Нам казалось, что мы участвуем в какой-то извращенной групповухе, и только часам к двум ночи последний постоялец покидал свое место под нашим окошком. А в шесть утра там уже появлялись любители ранних завтраков. И тогда мы стали убегать на море и, надев ласты, уплывать к горизонту. Когда люди на берегу становились крохотными фигурками неопределенного пола, мы скидывали с себя купальные костюмы, засовывали их в яркий полиэтиленовый пакет (чтобы потом найти) и пускали на волю волн. А сами предавались изысканному сексу в полной невесомости, в голубоватом сиянии пронизанной солнцем воды… Мы умели надолго задерживать дыхание… Мы теряли представление о верхе и низе… Движения были медленными и плавными, тела извивались, облекая друг друга и перетекая друг в друга… Руки жадно вцеплялись в ускользающее тело партнера. Холодные соленые поцелуи обжигали губы. Нехватка воздуха до предела обостряла все ощущения… Время от времени один из нас, не выдержав пытки удушьем, делал несколько гребков ластами, и мы хватали воздух искусанными ртами, чтобы снова погрузиться в мир потрескивающей тишины и невесомости, где царили только два чувства: жажда второго тела, которое все время ускользает от тебя, проваливаясь в голубую бездну, и жажда воздуха…

Потом мы подолгу лежали на спине, держась за руки и слегка покачивая ластами. Два загорелых стройных тела, распростертых на лучшей из постелей. Иногда я засыпала, но сон длился недолго, потому что ласты тянули вниз и мелкая рябь захлестывала лицо. Скорее, это была полудрема, невесомость сознания, дополнявшая невесомость тела. Мы могли валяться там часами – дремать, плескаться, нырять, ловить и догонять друг друга. Или расплываться в разные стороны, а потом уходить под воду и плыть обратно, чтобы встретиться на заранее оговоренной глубине. Искать партнера в голубом сиянии, или в темнеющей с каждым гребком бездне, или среди гигантских, покрытых ракушками валунов. И потом, взявшись за руки, задыхаясь, плыть наверх, жадно глядя, как приближается маслянистое пятно солнца… Всплывать на искрящуюся поверхность, хватать воздух обожженными легкими и показывать маленький трофей, схваченный на морском дне, – яркий камушек или изящную ракушку, из которой на растопыренную ладонь вылазит рак-отшельник, щекоча кожу крохотными лапками…

Нудизм входил в моду, и на обочине любого пляжа можно было видеть парней и девушек без купальных костюмов. Мы подплывали к ним и, обнаженные, лежали на скалах, пропитываясь солнцем и солью. Тело становилось легким, голова кружилась от ныряния и голода, потому что мы не утруждали себя обедами, морская вода вытекала из носа.

По вечерам мы ужинали в кафе, а потом сидели на берегу с бутылкой вина и смотрели, как солнце садится в пурпурное море. И понимали, почему Гомер называл море «винно-чермным». А иногда, если наступившая ночь была безлунной и темной, мы уплывали подальше от пляжа, за пределы городской засветки, и там любовались свечением крохотных микроорганизмов, которые устраивали нам пышную иллюминацию, стоило энергично пошевелить в воде рукой или ногой. Море светилось не всегда, но иногда нам везло, и наши тела, пронзающие воду, казались факелами, рассыпающими мириады искр. А по руке, выброшенной вверх, стекали горящие капли.

Мы брали в море недопитую бутылку и приканчивали ее вдали от берега. Пена игристого вина смешивалась с морской пеной. Поцелуи пахли виноградом, йодом и солью…

А через несколько дней мы поняли, что у нас закончились деньги. Закончились неожиданно, окончательно и совсем. Настолько совсем, что мы не могли даже заказать разговор с домом – эра мобильников еще не наступила, и для телефонных переговоров надо было идти на почту и платить. Каморка наша была оплачена на месяц вперед, но обратных билетов у нас не было.

Три дня мы питались инжиром из чужих садов – тяжелые ветви свисали над заборами и при определенной ловкости можно было сорвать несколько ягод, не нарушая границ частной собственности. Три дня мы ныряли, собирая рапаны – крупные, розовые внутри ракушки, которые давно стали одним из символов черноморских курортов. Мы вываривали их на хозяйской кухне, и тетка ругалась, а нас мутило от густого вонючего пара. Мы знали, что моллюсков этих можно есть, но без приправ, без лимонного сока и без хлеба они казались нам отвратительными. Нас тошнило от голода, и запах рапанов усугублял наши муки… Мы вытаскивали вареных моллюсков из раковин, а потом часами полировали эти раковины о крупный прибрежный песок, счищая известковый налет, в кровь стирая пальцы. К счастью, у меня был с собой бесцветный маникюрный лак – без него даже самая красивая ракушка выглядит тусклой, стоит ей высохнуть.

Когда первая партия – с полсотни штук – была готова, мы соорудили лоток из позаимствованной в хозяйском сарае фанеры и отправились на городской пляж. Мы надели на себя самую яркую одежду в самых немыслимых сочетаниях – нам надо было привлечь к себе внимание. Я выпросила у хозяйки красную тряпку и сделала Андрею чалму. Себе соорудила подобие сари из пестрой купальной простыни… Как нам было стыдно!

– Рапаны! Рапаны! Кому рапаны! Покупайте, завтра уходим в море!

– А где вы их ловите?

– Видите, на горизонте стоит на рейде корабль? Мы с него! Аквалангисты… Завтра отплываем в Турцию. Покупайте ракушки! Таких больших и красивых вы нигде не достанете!

– А почем они?

– По рублю. Мелкие по полтиннику. А вот эти, самые крупные, по три рубля.

Продав несколько ракушек, мы взяли в ближайшем ларьке бутылку портвейна и выпили ее из горла в какой-то подворотне – для храбрости. Стало не так стыдно и даже весело.

Унылые люди, лежащие на пляже, уже успели искупаться в мутной прибрежной водичке, выпить пива и сыграть в карты. Наше появление вносило хоть какое-то разнообразие в их тоскливый отдых. Толстые мужики, оторвавшись от карт, манили нас пальцем, и мы кидались на зов, выкладывали перед ними свой товар.

– На какой глубине собирали?

– Пятьдесят метров!

– Там же темно!

– Конечно! Мы берем под воду специальные фонари. Но риск велик. Наш товарищ погиб в такой экспедиции три года назад.

– Я слышал, ныряльщики болеют какой-то особой болезнью?

– Кессонная болезнь. Она многих губит. Но мы пока живы… Покупайте, пока мы живы…

– А что, будет неплохая пепельница…

Дети сбегались к нашему лотку:

– Мама, мама! Мне вот эту!

Вечером мы ужинали в ресторане и стертыми в кровь пальцами поднимали бокалы с шампанским – за Черное море!

Мы не привезли домой денег, но сезон провели отлично, ни в чем себе не отказывая. Чтобы меньше травмировать пальцы, купили металлическую щетку и перчатки. Купили большой флакон нитролака и кисточки. А на следующий год поехали в Лазаревскую без денег – мы знали, что море нас прокормит. Очень скоро нам надоело самим обрабатывать и продавать рапаны, и мы нашли бабку, которая брала их у нас сырыми – оптом, по пять копеек за штуку.

Мы вставали с рассветом, слегка перекусывали и шли на дикий пляж. У нас были с собой арендованная тачка, две пары ласт, маски с трубками и большая нейлоновая сумка. Мы отплывали метров на сто-двести от берега; здесь нам никто не мешал, а рапаны водились во множестве. Основные их колонии лежали на глубине от восьми до десяти метров – может, и глубже, но там уже было совсем темно, да и нырять туда было трудно. В основном нырял Андрей – он делал это лучше меня. Первые пять-шесть метров он был виден мне сверху, потом исчезал в голубом сумраке, и, даже надев маску, я не могла его разглядеть. Я всматривалась в глубину, стараясь предугадать его появление, но он всегда выныривал в самом неожиданном месте – случалось это минуты через полторы после погружения. Иногда он задерживался, и я начинала волноваться, но рано или поздно его голова показывалась над поверхностью – часто метрах в десяти, а то и двадцати от меня. Он резко выдувал воду из трубки и, распластавшись на воде, приходил в себя, а я подплывала и забирала у него очередную добычу – пять-шесть рапанов. Случалось, что он вытаскивал их до десятка, засовывая в плавки все то, что не умещалось в руках. Я складывала ракушки в нейлоновую сумку и вела счет. Когда сумка наполнялась до половины, держать ее в руках становилось неловко, и я ложилась на спину, а сумку ставила на живот. Забив ее доверху, я отправлялась на берег, везя на себе около пятнадцати килограммов добычи. В воде она ничего не весила – надо только было плыть, согнувшись в пояснице, чтобы сумка находилась под водой… Пока я разгружалась, пересчитывала рапаны и возвращалась в море, Андрей отдыхал. Мне отдыхать не приходилось, но я и не нуждалась в отдыхе. Я воспринимала эту работу как спорт, и легкая усталость радовала тело. Насколько это было интереснее, чем валяться на пляже или бесцельно плавать вдоль берега…

Набрав к полудню тысячу ракушек, мы отвозили тачку к своей покупательнице и получали пятьдесят рублей. Моя зарплата корреспондента провинциальной газеты составляла сто рублей в месяц. Ни до, ни после я никогда не зарабатывала так много. Но дело было не только в деньгах. Море стало для нас домом, другом, кормильцем. Мы были с ним на «ты». Мы любили его, и оно отвечало нам взаимностью. Иногда оно дразнило нас, устраивало небольшие летние шторма, и мы, к ужасу отдыхающих, купались в двухметровых волнах. Зайти в воду всегда легко – гораздо труднее выйти. Страшно из глубины пересекать полосу прибоя, когда одно неверное движение, один недоплытый или переплытый в сторону берега метр могут стоить тебе жизни. Волна швырнет тебя о камни, размозжит голову, потащит бесчувственное тело обратно в море… Мы знали, что это может случиться с кем угодно, но только не с нами. Море было нашим другом, и мы не боялись его. Оно предлагало нам поиграть, и мы принимали его вызов; оно вспенивало адреналин в нашей крови, но ни разу не обидело нас по-настоящему, а несколько синяков и разбитые локти и колени не в счет… Потом, пока вода очищалась после шторма, море давало нам пару дней отдыха. Мы уходили на целый день в горы, в Мамедово ущелье, купались в ледяной воде реки Куапсе, собирали ежевику, валялись на солнечных полянах, одурманенные запахом хвои. Или сидели на открытой веранде какого-нибудь ресторана, пили хорошее вино и слушали, как отдыхающие проклинают непогоду и жалуются на волны… Что они понимали в непогоде и в волнах… Что они знали о море… Они проводили свои дни на переполненном пляже, на лежаках, грязных от чужого пота. Их дряблые тела обгорали на солнце, и они прятали их под зонтики. Их пивные животы мешали им прыгать в пену прибоя. Их вялые легкие не позволяли им нырять… Иногда их мужчины просили наловить им крабов. Они небрежно подзывали нас, а потом величественно расплачивались. Они презирали наш труд, а я искренне презирала мужчин, которые платят мне – женщине – за то, что я умею нырять и плавать лучше их. Они приезжали сюда раз в год, чтобы спускать заработанные унылым трудом деньги. Они считали, что получают здесь удовольствие… Что они знали об удовольствиях! Что они знали о том, какой это может быть кайф – работать…

Мы думали, что станем миллионерами – по крайней мере, по советским меркам. Тот факт, что мы истребляем рапан, нас не смущал – эти хищные моллюски были занесены в Черное море только в двадцатом веке на днищах судов, идущих с Дальнего Востока. За несколько десятилетий они успели изрядно навредить местной фауне, и, уничтожая их, мы служили Черному морю… Мы выловили их тысяч двадцать, когда наша оптовая бабка сообщила, что обеспечена товаром на много лет вперед. Мы нашли другую бабку, но и она сдалась дней через десять. Мы пошли по рукам. В конце концов нам пришлось ездить к очередной покупательнице на автобусе в какое-то богом забытое селение. Водители ругали нас и нашу тачку, вонючая вода капала и растекалась по автобусу, пассажиры требовали высадить нас. Мы стоически терпели ругань и платили водителям двойную цену. Но и эта, дальняя, бабка отказалась от нас на седьмой тысяче ракушек. Мы переполнили лазаревский рынок рапан и спровоцировали «кризис перепроизводства» – тогда это был модный термин, который совковые журналисты и агитаторы употребляли, говоря о странах капитализма. Наш личный капитализм в отдельно взятой Лазаревской накрылся. Мы переехали в Адлер, но там рапаны в должном количестве не водились. Впрочем, скорее всего, водились, но мы еще не знали, где их искать. А попытка заранее найти оптового покупателя привела к тому, что двое местных парней вычислили нас и предложили убраться из города. Что мы и сделали, потому что знали по опыту – никогда не надо плыть против течения. Море дало нам то, что хотело дать, – свою дружбу и целое лето счастья. Кроме того, у меня уже появилось подозрение, что наши игры в километре от берега принесли мне еще одну нежданную радость. Что ж, детям не впервой было появляться из морской пены – примером тому Афродита, родившаяся из пены, смешанной с семенем Урана. Я хотела назвать дочку Мариной, что значит «морская», но родился сын.

Кстати, домой мы вернулись почти без денег – мы так и не поняли, куда они делись. Мы зарабатывали их играючи и тратили не считая. Думаю, это лучшее, что можно делать с деньгами.

Ночью я проснулся от холода и оттого, что мне надо было выйти по нужде. Я обулся и выполз из палатки. На востоке небо закрывала громада горы Кирпич, но вокруг нее все уже изрядно порозовело. Я знал, что солнце должно взойти около пяти утра, значит, сейчас была примерно половина пятого. На юго-западе в бледном небе висела полная луна – очень тонкая и прозрачная. Было почти светло, и все вокруг мерцало какими-то неуловимыми серебристыми и розоватыми тонами. И ледник лежал такой мирный и голубовато-розовый, как будто это не он вчера чуть не угробил меня. Скалы были величественными и спокойными, они почти не отбрасывали теней, потому что светящееся на востоке небо и заходящая луна уравновешивали друг друга.

Я несколько раз отжался, чтобы согреться, а потом пошел и разбудил Ирину. Она сопротивлялась и пищала, что я идиот, но я все-таки вытащил ее из палатки. И она об этом не пожалела, потому что когда б еще она встретила восход прямо посреди ледника. Нормальные люди на леднике не ночуют – они проходят его днем и ставят палатку на твердую землю за перевалом. А самые нормальные вообще не лезут на ледник, а спят в теплой палатке на лесной поляне…

Мы не стали дожидаться, пока солнце покажется над скалами, – нам все-таки хотелось спать. Но мы полюбовались всеми цветами и оттенками неба, которые были подарены нам в это утро восходом и Кузьмичом. А потом вершина Пирамиды на западе вспыхнула золотом под первыми лучами, и мы, удостоверившись в том, что солнце есть и что оно встало над миром, отсалютовали ему ледорубом, включили ненадолго примус и снова забрались в спальник.

Встали мы поздно. У нас много чего болело: у Ирины – руки и плечи, потому что она два часа колола снег и лед, а у меня – вообще все, хотя я вроде ничего и не делал. И лицо у Ирины было такое, что мама не горюй! Как будто кто-то долго и методично бил ее мордой об лед, а потом еще приложился ледорубом. Даже глаза слегка заплыли. Но из этих ссадин торчал веселый и почему-то не пострадавший нос, все это безобразие обрамляли рыжие кудри… Поэтому на нее и на такую было приятно смотреть. И нам было весело, потому что мы были живы, мы видели потрясающий восход, и впереди нас ждал день, полный впечатлений, а может, и приключений. У нас было с собой все, что нужно для счастья. Спальника, палатки и имеющейся одежды, как выяснилось, вполне хватало на двоих. У нас был кофе (молотый и растворимый), чай, примерно стакан сахара и соль. Еще оставалось немножко сухарей и конфет. Я предложил не экономить и съесть их все, кроме конфеты, предназначенной для духа Гвандры.

– Днем мы не будем терять время на еду – на перевале выпьем сладкого чая из термоса. Зато если мы успеем дойти до леса, там будут грибы. А еще – малина и черника, они как раз с августа начинаются.

– А земляника?

– Не сезон, разве что совсем чуть-чуть. Но мы разожжем костер, сядем на теплую хвою и поджарим грибы на палочках.

– Ура!

Мы кое-как починили порезанный «лифчик» и двинулись вперед. Надо полагать, дух ледника Мырды остался доволен коньяком и шоколадкой, потому что мы дошли до перевала без особых приключений. Было непривычно и здорово идти налегке. Я нес Ирин рюкзак, но он мало что весил, потому что в нем не было продуктов. А она вообще шла без поклажи, насвистывая какие-то детские песенки. И когда мы прыгали через трещины, мы прямо взлетали. А потом ледник закончился, мы немного прошли по морене и вскарабкались по каменным завалам. И вот он, перевал Ак-Тюбе!

Мы пили чай, сидя на небольшом глинистом гребне, на высоте 3300 метров над уровнем моря. Над нами сияло солнце. Вокруг вздымались горные массивы, и горные пики уходили в густо-синее небо. Огромность мира просто завораживала… Только есть очень хотелось, потому что те несколько сухарей и конфет, которые мы съели на завтрак, мгновенно сгорели при такой нагрузке. Но я даже люблю это чувство голода и пустоты в желудке, когда я в горах.

На перевале, как это принято, стоял выложенный из камней тур – небольшая пирамида, в которой мы нашли записку, оставленную предыдущей группой. Я вынул ее, и мы узнали, что три дня назад здесь прошли семеро горников из Питера, направляясь в обратную нам сторону, в долину Мырды, и что у них все было хорошо, кроме погоды. Они желали нам удачи и солнца. Когда мы вернемся в цивилизацию, надо будет переслать эту записку в питерский клуб, координаты которого были указаны. Если группа вовремя не вышла на связь, близкие должны узнать, где она обозначила себя в последний раз и все ли с ней было в порядке. Ну а если никто не пропал, то получить такую записку просто приятно. И кто-то в далеком Питере порадуется, что его друзья прошли этот перевал и что вслед за ними сюда уже пришли другие сумасшедшие. Наш с Ириной поход был незарегистрированным, и никакой клуб не ждал от нас вестей, но мы решили все-таки оставить весточку тем, кто идет за нами, чтобы потом получить конверт от этих братьев по разуму (или по его отсутствию). Ирина вырвала листок из блокнота, и мы вместе сочинили стихи:

Мы запихнули листок в полиэтиленовую шкурку и оставили под камнями. Я написал на записке Ирин адрес, потому что это был ее первый горный поход и я хотел, чтобы она получила что-то на память. У нас ведь у обоих даже фотоаппаратов с собой не было – мы с ней в этом схожи, оба считаем, что когда смотришь на мир в объектив, то потом так и помнишь все через его глазок, по количеству получившихся фотографий. А больше ничего не помнишь – ни запаха, ни вкуса, ни ветра в волосах, ни солнца на коже, ни холода с голодом… Я люблю перебирать воспоминания, и они у меня куда ярче и живее фотографий. Да и таскать за собой по горам лишнюю вещь, к тому же хрупкую, напряжно. А телефоны у нас у обоих были самые простые, кнопочные, без камер… Ну короче, мы в этом смысле друг друга стоили.

Под нашими ногами простирался ледник Гвандры. Судя по всему, здесь недавно выпал снег. Трещины были закрыты, и мне это не понравилось. Мы могли пересечь ледник, спустившись на него по довольно крутому заснеженному склону, а могли – обойти его по морене, выходя на лед лишь по необходимости. Второе было безопаснее, но первое – короче. Кроме того, идти по узкой морене, глинистой, каменистой, изрезанной языками льда и ручьями, не самое большое удовольствие. Я подумал, что нам надо поторопиться и обязательно дойти до леса, потому что еда у нас закончилась, газ – практически тоже, и, если мы застрянем на высокогорье, нам предстоит не самая приятная ночь. И я решил идти напрямую.

Мы снова связались, кинули конфету в какую-то случайную трещину и стали спускаться по снежному склону. В одном месте он был таким крутым и скользким, что нам пришлось выбивать ступени. Я шел первым, спиной вперед, – вонзал в снег перед собой Ирин нож и, держась за него, одной ногой выбивал в насте ступеньку. Потом становился туда, выбивал ступеньку второй ногой, переносил нож на шаг ниже и все начинал сначала. По-хорошему, конечно, вместо ножа надо было пользоваться ледорубом, но он был у Ирины, а палку я вчера посеял в трещине… Ирина, тоже спиной вперед, шла по моим ступеням, но кое-где они обваливались под моим весом, и она сама выбивала ступеньки для себя. Ей, по-моему, ужасно нравилось, что она выбивает ступени, как настоящий альпинист. Ну типа как у Высоцкого: «Мы рубим ступени, ни шагу назад…» И она их выбивала где надо и где не надо.

Мы уже почти спустились, когда она вдруг вскрикнула, упала грудью на снег и замерла. Я был от нее в нескольких метрах и увидел, что там, где она ударила ногой по насту, зияет дыра и нога провалилась «по самое небалуй».

– Не шевелись! – крикнул я.

Я быстро спустился вниз на пять-шесть ступенек, чтобы натянуть веревку, и напрягся, ожидая возможного рывка. Но все было спокойно.

– Что там под тобой?

– Я не вижу, но нога болтается. Может, там один-два метра, а может – неизвестно сколько.

– Какая под тобой толщина наста?

– Сантиметров двадцать.

Ее ледоруб был воткнут совсем рядом с дырой, и значит, он тоже пробил наст насквозь. Весь этот участок наста мог провалиться к чертовой матери вместе с ней и ледорубом. Признаться, мне в голову не приходило, что под нами – пустота. Я думал, что этот снег лежит на каменистом склоне. Но может, там просто небольшая трещина?

– Осторожно доставай ногу и сползай вниз. На ледоруб не опирайся. Ступени не выбивай. Ледоруб вынешь аккуратно в самый последний момент. Если поедешь по склону – не страшно, я тебя удержу.

Ирина завозилась на снегу, вытаскивая ногу. Я напрягся, готовый к тому, чтобы держать ее, если она рухнет в дыру или покатится по склону. Но все обошлось. Она чуть-чуть сползла вниз, нащупала ногой мою ступеньку и вытащила ледоруб.

– Если не можешь идти без ледоруба, втыкай его, только осторожно! – крикнул я. – Не проломи наст!

Мы продолжили спуск. Впрочем, нам оставались считаные метры…

Потом был долгий путь по леднику, изрезанному трещинами. Они были запорошены снегом, и часто казалось, что это просто неглубокие и довольно пологие овражки, на дно которых можно спокойно становиться. Может, так оно и было, но этого никогда не знаешь наверняка. Мы изрядно задолбались прыгать через них. У меня ноги длиннее, да и вообще я прыгаю лучше, даже с рюкзаком. А Ире прыжки давались хуже, и очень часто она приземлялась значительно ближе к середине «овражка», чем следовало. Я надеялся, что провалиться под ней, пожалуй, ничего не провалится. Но если она поскользнется и поедет вниз по склону, то прекрасно может оказаться на тонком насте, прикрывающем провал. Я забрал у нее ледоруб, потому что понимал: если что, то это я буду держать ее, а не наоборот. Она обиженно шмыгнула носом, но ледоруб отдала…

Вообще, она меня слушалась, и я это оценил. Новички часто пытаются спорить, им кажется, что они, пройдя один-два дня по ледникам, уже все знают и умеют. Им хочется показать, что они тоже крутые, и от этого с ними бывают постоянные проблемы. Известно, что в горах чаще всего гибнут или совсем новички, или очень опытные горники. Новички гибнут даже не от неопытности, а от самоуверенности. И от нее же гибнут мастера, которые не дают себе труда застраховаться и все сделать по уму… Я боялся, что Ирина после вчерашнего будет задирать нос и пытаться командовать наравне со мной. Тем более что она привыкла командовать на катамаране. Но она подчинялась мне беспрекословно. Наверное, все-таки опыт водника сказался: на горной реке команды лоцмана не обсуждаются, их выполняют немедленно, потому что даже секундное промедление может плохо кончиться. Даже если лоцман сошел с ума и отдает совершенно нелепые распоряжения, лучше слаженно выполнить их, чем начать грести в разные стороны. А сейчас я стал для нее лоцманом… Короче, я был ею доволен. А кроме того, на нее было приятно смотреть – как она движется, как неумело, но старательно прыгает через трещины, как заправляет под шапочку выбившиеся кудри… И еще мне нравилось, что она совсем не ныла, хотя я видел, что она устала и она, конечно же, хотела есть, – не все так легко относятся к голоду, как я.

Я ее спросил, не жалеет ли она, что пошла. А она ответила, что все обалденно и она даже не ожидала, что будет так здорово. Я подумал, что она ведь не врет и не храбрится. Ей действительно все это нравилось – и не только потому, что пейзажи красивые. Она такая же сумасшедшая, как и я, – ей самый кайф, когда трудно и страшно. Мы все в детстве любили пугаться, залезая на темный чердак, ну а кто совсем смелый – шел ночью на кладбище. И кататься на качелях любили так, чтоб аж затошнило. И на деревья карабкались на самую верхушку, чтобы ветки под тобой качались и гнулись и чтобы потом лететь оттуда, обдирая руки и оставляя кровавые следы на коре. И прыгали с крыши сарая, потому что сначала очень страшно, а потом аж ноги отшибает… Обычно оно с возрастом проходит, но не у всех.

Почему-то мы назвали эту игру «Вьетконг». Нас было восемь человек – любителей восточных единоборств, живших в палатках на большом лесистом острове в низовьях Дона. Мы намечали границы лесного участка и оставляли там одного из нас – того, кому предстояло играть против всех. У него было десять минут, чтоб спрятать в дупле, в траве или где угодно камень размером с яйцо, а потом спрятаться самому. Через десять минут «группа захвата» входила в лес. У группы был один час на то, чтобы получить амулет обратно – любыми способами.

Найти камень в лесу абсолютно нереально, поэтому искали человека. Он мог убегать и сопротивляться, но в конце концов оказывался во власти своих противников. Мы договорились, что допустимы любые пытки, не оставляющие последствий. Мы все прошли хорошую школу на татами и были прекрасно знакомы с болевыми захватами и приемами. Обычно владелец амулета тянул время, давая ложные показания, но тем жестче с ним обращались, когда ложь выходила наружу. До конца часа не смог продержаться никто…

Я шла на игру, уверенная, что выдержу все и посрамлю парней, которые передо мной сдавались один за другим. Главное было попасть в руки противника как можно позже. Но не так-то легко спрятаться в нашем прозрачном южнорусском лесу. И не так-то легко потом убежать от разъяренных погоней людей, которых ты только что заставила продираться сквозь заросли терновника и которым ты, вырываясь, успела наставить синяков.

Это потрясающее чувство – бежать по лесу, спасаясь от реальной опасности, от реальных пыток. В предыдущих, чужих, сетах я играла жестко и теперь знала, что пощады не будет. Кровь стучала в висках, тело становилось легким и упругим, сознание отключалось – тело само знало, куда ему бежать, как изворачиваться, куда и чем бить… Время замедлялось, движения становились плавными, а удары точными. А боли не было совсем, как будто это не я продиралась сквозь колючие кусты, цеплялась за корни, падала на землю, сбивая колени и локти…

Но очень скоро я уже была распята на траве, как и все те, кто вел эту игру до меня. Никакое айкидо не помогло… И тогда обрушивались страх и боль.

Это было совсем не так, как на тренировке, где никто не ставит своей целью истязать тебя и где ты всегда вправе хлопнуть ладонью по татами или по бедру – «стоп-знак». В нашей игре не было стоп-знаков, здесь была возможна только полная и безоговорочная капитуляция. Выдерживать болевые приемы на татами нетрудно – пусть у тебя темнеет в глазах, но ты можешь сопротивляться, у тебя обычно свободна хотя бы одна рука, и кипение крови в бою заставляет забыть о боли. А выдерживать пытку, когда ты полностью лишен возможности двигаться, когда твои руки и ноги зафиксированы чужими жестокими руками, – я не представляла, что это так страшно. Эйфория боя уходит быстро, сменяясь ощущением полной беспомощности…

Это было интересно попробовать – хотя бы для того, чтобы лучше узнать себя и не переоценивать собственное мужество и собственную гордость. Их хватило на несколько минут. Впрочем, в реальной жизни их, возможно, хватило бы несколько на дольше – кто знает…

Лишь один из игроков не отдал амулета. Он влез на такое высокое дерево, с которого мы попросту не смогли его снять. Через час он спустился, чтобы принять заслуженные поздравления, а потом ужасно расстроился, вдруг осознав, что проверить себя на прочность уже не сможет. Мы обещали ему, что завтра повторим игру, но на следующий день пошел дождь и мы сидели в палатках и предавались мирному ничегонеделанию… А потом наступили новые дни и новые игры, потому что у жизни есть много игр для нас, на любой вкус.

И вот мы шли по леднику Гвандры, шли, и прыгали, и снова шли, и даже я слегка устал. Но отдыхать было негде, потому что всюду лежал мокрый снег. Один раз мы немного отдохнули стоя. А тем временем солнце зашло за тучу, и стал накрапывать дождик. Мы достали из рюкзака куртку для Ирины и ветровку со свитером для меня. Я всегда беру в горы большой кусок полиэтилена, вырезанный так, что им можно накрыть человека с рюкзаком, наподобие плаща. Но мой полиэтилен достался духу ледника Мырды – впрочем, не думаю, что дух ему сильно обрадовался. А у Ирины ничего подобного не было. Дождь припустил сильнее, и я снял с себя ветровку и укрыл ею рюкзак – там лежали палатка, спальник и каремат, и их сухость была важнее, чем моя… Бытует мнение, что карематы от воды беречь не надо, но это вопрос веры. Видел я людей, которые дрожали от холода на промокшем каремате, но все равно верили, что карематы не промокают. Ну, я с сектантами не спорю, а каремат от дождя берегу.

Мы так устали, замерзли и промокли, что даже не особо обрадовались, когда ледник закончился и мы вышли на пологий каменистый склон. Впереди показалось озеро, на котором я в крайнем случае собирался переночевать. Но теперь был смысл идти дальше. Дождь усиливался, и повсюду текла вода. Я спросил у Ирины, не промокли ли у нее ноги, и выяснил, что они промокли еще на леднике. Этого следовало ожидать – она была в кроссовках. И ведь молчала! Моим горным ботинкам дождь был не страшен, но отдать их Ирине я не мог – сорок четвертый ей явно не годился, как и мне ее тридцать седьмой или какой там еще…

Я предложил сделать растворимый кофе с сахаром, потому что видел, что Ирина уже просто падает от усталости. У нас оставалось немного газа в баллоне, а воды вокруг было полно, хотя и не самой чистой из-за дождя: какие-то ручейки и едва намеченная речка. Но Ирина отказалась, и я не стал затеваться. Мы шли, спотыкаясь о камни, переходили вброд мелкие потоки, и дождь затекал нам за шиворот. Свитер на мне промок, и я ужасно замерз. Мир был серым, мокрым и холодным – от низкого неба до горных подножий. И вдруг Ирина закричала:

– Посмотри на землю!

Я посмотрел и ничего особого не увидел. А она рассмеялась и сказала:

– Трава!

И правда, сквозь камни повсюду пробивалась жиденькая травка. Вообще-то, мы траву видели только вчера утром – на Верхних Мырдынских ночевках ее было вполне достаточно. Но за эти два дня сплошных снегов, льдов и морен мы уже забыли, как она выглядит. Казалось, целая жизнь прошла с тех пор, как мы сидели на траве под солнцем. Сейчас солнца не было, и сидеть в этих дождевых потоках я бы не стал. Но трава была символом того, что впереди нас ждут альпийские луга, а потом – заросли черники, и лес с грибами, и жаркий костер…

Мы прибавили ходу. А трава все густела, становилась все выше. Из нее торчали какие-то древовидные веточки, что-то вилось, и кустилось, и зеленело, и цвело… И вот уже мокрые альпийские луга, все в цветах и каплях, окружали нас со всех сторон. Дождь закончился, но облака клубились над нами, под нами и вокруг нас, они ложились на мокрую траву и запутывались в невысоких кустах рододендрона… Мы окунались в них, и все становилось волшебно-туманным и зыбким, а нос и легкие наполнялись влагой. А потом, снаружи, цвета играли с новой силой, и капли на траве вдруг засияли от выглянувшего неизвестно откуда солнца.

– Ой, а я думала, давно вечер, – сказала Ирина.

Она достала мобильник – была половина четвертого. А впереди уже виднелись первые деревья. Под ногами мелькнул знакомый кустик – я присмотрелся, и это была черника. Весь склон впереди зарос ею. Я сбросил рюкзак, а Ирине и сбрасывать было нечего. Мы стали рвать ягоды и отправлять их в рот – темно-синие, плотные, сытные. Потом я достал кулек из-под сухарей, и мы набрали черники на ужин.

– Пересыплем ее сахаром, – сказала Ирина, – заварим чай, и с голоду во всяком случае не умрем.

Склон постепенно просыхал. А может, здесь не было такого сильного дождя. Все ручьи и потоки давно объединились в небольшую, но бурную речку. Редкие деревья торчали среди валунов. Ирина увидела первый кустик малины и жадно на него накинулась. Ягоды были огромные, и чем дальше вниз, тем их было больше. На ворсистых листьях дрожали капли дождя, но земля была только чуть влажной. Пока Ирина паслась в малиннике, я сходил назад за брошенным рюкзаком.

– Ты куда-нибудь спешишь? – спросил я.

– Как говорил Пятачок, до пятницы я совершенно свободна, – хмыкнула она. – Ты хочешь здесь остаться?

– Почему бы и нет.

– Давай. Здесь здорово. И река близко. Как она называется?

– Ак-Тюбе. Или Индрюкой? Кажется, Ак-Тюбе с чем-то сливается и становится Индрюкоем. Не помню. Моя карта плавает сейчас под ледником Мырды, а я здесь первый раз.

– Но мы не заблудимся?

– Не думаю.

– А жалко! – Она скорчила гримаску. – Было бы здорово заблудиться в горах. Если не очень надолго.

– Это я могу тебе устроить. А сейчас выбирай – будешь ставить палатку или пойдешь за грибами?

– Лучше палатку. Я в грибах не разбираюсь.

Я оставил ее, взял пустой кулек и пошел туда, где тропа ныряла под деревья. Это был уже настоящий лес, в том числе сосновый. Он уходил вниз вместе с тропой, он пахнул хвоей, влагой и теплом. Сколько здесь было малины – это просто описать невозможно. Я продирался сквозь мокрые кусты и ел, ел, пока не объелся, потом наполнил кулек, а потом вспомнил, что пришел сюда за грибами. Я подобрал палку и стал ворошить листья под деревьями. Скоро мне попалась первая сыроежка, а потом несколько белых. Сыроежку я выбросил, потому что я не очень доверяю пластинчатым грибам – мало ли какая поганка может прикинуться сыроежкой. А в белых я был уверен. Они оказались слегка трухлявыми, но лучше чем ничего, и я сложил их в подол майки. А потом мне совсем повезло, потому что возле реки я увидел лопухи. Я не думал, что они встречаются так высоко, – наверное, дух Гвандры, или Кузьмич, или еще кто-нибудь столь же влиятельный вырастил их специально для нас. Я пытался выкопать корни, но только измазался в земле, а до клубней не добрался. Может, они еще маленькие были, их по-хорошему надо выкапывать осенью, причем на второй год жизни куста. Но я нарезал стеблей. Их нижняя часть, твердая и хрустящая, вполне съедобна и довольно вкусна, вроде капустной кочерыжки.

Когда я вернулся со своей добычей, возле палатки горел костер, на нем закипал котелок с ягодным компотом. В термосе был заварен чай. Полная миска пересыпанной сахаром черники стояла на плоском камне… Я на ходу выпил чашку чая, чтобы окончательно согреться. Чай пахнул чабрецом и еще чем-то душистым.

– Где ты взяла чабрец?

– Под ногами. И листья малины добавила.

– Здорово!

Я вспомнил свою утраченную вместе с рюкзаком мяту. Но и без нее чай был великолепным. Я отдал Ирине грибы и сделал несколько ходок за хворостом, чтобы обеспечить огонь на весь вечер и на утро. Хворост был сырым, но не мокрым. Тем временем Ирина поджарила грибы на палочках и выложила их на камень. Здесь же я с удивлением обнаружил пачку овсяных хлебцев.

– Это сюрприз, – сказала Ирина и смутилась вся аж до кончика носа. – Ничего, что я их утаила? Утром мы бы их съели и не заметили. Я подумала, что вечером мы им больше порадуемся.

– Ты чудо! У тебя еще много таких сюрпризов?

– Нет, это единственный. Еще есть пачка сигарет, но ты о ней знаешь.

– Я о ней забыл, так что это тоже сюрприз.

Я отдал Ирине свои ботинки, и она надела их, а кроссовки повесила над костром. Я вытянул ноги к огню и положил их на корягу.

– Теперь я не могу ходить, чтобы не промочить носки, и тебе придется меня обслуживать.

– Слушаю и повинуюсь, – улыбнулась она. – Но я буду спотыкаться в этих ботинках и не смогу исполнять твои повеления слишком быстро.

Наш ужин был роскошным и изысканным. Запах жареных грибов стоял над лагерем. Мы закусывали грибы хрустящими хлебцами, мы макали в соль стебли лопуха, мы запивали все это дивным компотом. Альпийский луг – цветистый и ароматный – был нашим полом, горы были нашими стенами, а небо – почти очистившееся от туч, зеленевшее первыми звездами, – нашим потолком. Костер потрескивал и согревал нам лица. Пахло хвоей и дымом, ветром и недавним дождем… Из подгорающих кроссовок шел духовитый пар… Свитер на мне давно высох, и мне было тепло. Ирина тоже согрелась; она сняла шапочку и расчесалась – ее кудри отливали темным золотом в свете костра. Ссадины на лице почти не были видны. На носу чернела сажа. Ей сейчас можно было дать лет двадцать пять, не больше. Она упоенно грызла стебель лопуха.

– Как тебе лопухи? Ты их раньше ела?

– Первый раз ем. Мне нравится! А одуванчиков здесь нет? Они тоже съедобные. Еще можно есть корни сурепки.

– Одуванчики должны быть, завтра поищем. А вот сурепку в горах не помню – может, внимания не обращал… Но после дождя будет столько грибов, что мы и без сурепки проживем.

Потом мы пили горячий чай, ели малину и пересыпанную сахаром чернику и неспешно курили. Луна вышла из-за горы, и мир стал еще прекраснее, чем был раньше, хотя казалось, что прекраснее уже некуда… Не могу сказать, что мы наелись, но нам было хорошо. А половина черники даже осталась на завтрак, хотя утром ее можно было еще набрать. Мы на чернику уже просто смотреть не могли.

Я сказал Ирине, что она молодец. Мы с ней только два дня были знакомы, а уже было понятно, что на нее можно положиться. Ну типа «пусть он в связке с тобой одной – там поймешь, кто такой». Потому что горы действительно проверяют людей не только на прочность, но и на вшивость. А она стала со мной спорить. Она считала, что в горах человека нельзя проверить, потому что в экстремальной ситуации он и ведет себя особенно. Он наслушался Высоцкого и Визбора, и ему хочется соответствовать высоким стандартам. В горах каждый строит из себя героя. А по-настоящему человек проверяется в быту, на коммунальной кухне, или когда сторублевки до зарплаты не хватает… На этот счет ни Высоцкий, ни Визбор ничего не писали, и человек ведет себя без подсказок, становясь таким, какой он есть… Я вспомнил, что у Высоцкого есть песня про коммунальную квартиру, где «на двадцать восемь комнаток всего одна уборная», но Ирина возразила, что эта песня совсем о другом… Она сказала, что когда-то даже написала эссе на эту тему для какого-то литературного конкурса. И что она мне его пришлет на мейл, когда мы вернемся в цивилизацию… Она по образованию была журналистка или что-то вроде этого, хотя и занималась не пойми чем… Потом она мне, кстати, ничего не прислала – но ей не до того уже было, и я не в обиде…

А сейчас мы еще поспорили немного о бардах, раз уж о них зашла речь. Ирина вообще бардов не любила. Она считала, что они перенесли все лучшее, что есть в человеке, в какой-то особый мир покорителей гор и морей. Друг – это тот, про которого известно, что «когда ты упал со скал, он стонал, но держал». А в обычной жизни ему себя проявить невозможно: недаром, если сомневаешься в нем, то «парня в горы тяни, рискни». Или вот взять отношение к женщине. Окуджава поет: «Не бродяги, не пропойцы, за столом семи морей, вы пропойте, вы пропойте славу женщине моей!» А если не «за столом семи морей»? А если в убогой квартире с потрескавшимся потолком и кухонным чадом? Барды приучили людей, что дружба, верность, любовь существуют в специальном мире, в который нормальный человек попадает только в отпуске, если вообще попадает… Может, она и права. Но я все равно люблю и Высоцкого, и Визбора, и Окуджаву. Хотя я-то в основном живу в том мире, который они описывают, поэтому для меня здесь никакого противоречия нет…

Я действительно забыла прислать ему это эссе. Ну что ж, вставляю его здесь. Женька был немного буддистом и верил в переселение душ, хотя и не слишком твердо. Скорее, он его допускал. Но если душа и правда возрождается в новом теле, может быть, тот, кем стал Женька Арбалет, однажды прочтет эту книгу, и значит, я выполнила свое обещание.

У меня были друзья. Знаете, из тех, что выросли на Высоцком, Окуджаве и Визборе, из тех, что ездят на фестивали самодеятельной песни и ходят в горы… Из тех, что живут по завету «Если друг оказался вдруг…» и главным достоинством человека считают способность стонать, но держать веревку.

Когда они испытывают потребность в дружбе (а эта потребность у людей такого рода развита весьма сильно), они едут в горы и там исправно стонут и держат купленную в дорогом магазине туристического оборудования веревку – держат все две недели своего честно заработанного и хорошо оплаченного трудового отпуска. А потом они эту веревку куда-то девают – до следующего лета – и возвращаются домой, в свою дорогую, столь же честно заработанную квартиру, где на элегантной стене висят гитара и фотографии Эльбруса. Иногда они снимают гитару со стены и поют песни о настоящей дружбе и о тех, кто остался в горах (может быть, на конце той самой веревки, которую теперь некому держать?).

Меня они тоже звали в горы – наверное, там наша дружба должна была окончательно укрепиться, – а я не поехала и разочаровала своих друзей. Они решили, что я не готова держать веревку, и, вернувшись с гор, не стали мне больше звонить (и не позвонили по сей день). Впрочем, тогда мне было не до звонков. Стоял знаменитый кризис 2008 года, я потеряла работу и проводила дни, пытаясь найти хоть какие-нибудь средства к существованию. Безработные журналисты, перебивающиеся рекламными слоганами и переводами с английского, на фиг никому не нужны в кризис. А все заманчивые должности ночных сиделок и укладчиц булочек оказались давно заняты.

Знаете, бывает такое ощущение – конца. Наверное, оно знакомо и тем, кому случалось висеть на веревке над пропастью. Но у них, по крайней мере, была иллюзия, что их еще какое-то время будут держать, – тем и хороши горы. А в городе нет ни пропастей, ни веревок, а есть мерзкий дождик за окном и пустой холодильник. И работы нет. И жрать нечего. И в носу хлюпает (нет, не от слез, а просто от вялого насморка). И переспать не с кем. И котел отопления сломался. И Интернет отключили за неуплату вместе с мобильником… Может, городской телефон тоже отключили? Ты снимаешь трубку и слышишь гудки. Впрочем, какая разница – за последнюю неделю тебе никто вообще не звонил. Оно и понятно – веселья от тебя сейчас мало, на фиг бы кто стал звонить… Захочешь – можешь и сама позвонить кому-нибудь. Только кому?

И ты сидишь за столом, и тупо смотришь на последние двадцать рублей, и думаешь, что купить – хлеба или сигарет? Или ничего не покупать, а просто взять лезвие и… Глупая мысль, и ты этого, конечно, не сделаешь… А как было бы просто… И ни дождика, ни сломанного котла…

Ты сидишь, и смотришь на эти двадцать рублей, и думаешь – что же все-таки купить? И стоит ли эта пачка сигарет того, чтобы идти три квартала под дождем, если потом негде даже отогреться…

И в это время в дверь стучат. Ты открываешь, а там стоят люди, которых ты никогда не считала особо близкими друзьями. Чего им надо? И они заходят и, смущаясь, суют тебе сверток с картофельной запеканкой. Они боятся обидеть тебя и лепечут, что ты такую не сумеешь испечь и поэтому они решили тебя угостить… А еще у них с собой пачка чая, хорошего чая, – совершенно случайно…

Запеканки совсем немного – ее пекли на небольшой круглой сковородке, а потом резали на дольки. По долькам понятно, какого размера была сковородка. Ты знаешь, что у этих людей тоже нет работы, зато есть дети, и что запеканку эту делили на всех, и значит, никто не встал из-за стола сытым. И поэтому ты берешь ее без малейших колебаний и говоришь: «Ребята, поставьте чайник, а я пока сбегаю за сигаретами».

Ты выходишь из дома под вялый дождик. В сущности, на улице не так уж и холодно. Котел можно попробовать починить самостоятельно. А жить без Интернета и мобильника даже спокойнее. Вообще, все нормально… В городе всегда все нормально, что здесь может случиться? То ли дело в горах, на ледяных заснеженных вершинах, где гудят ветра, грохочут лавины и настоящие люди со стоном держат страховку, спасая от смерти своих друзей, висящих над пропастью.

Я проснулся на рассвете. Ирина лежала, обняв меня за плечи и уткнувшись носом мне в плечо. Она слегка посапывала во сне, рыжие кудри торчали из-под вязаной шапочки. Она казалась маленькой и трогательно слабой. Но я помнил ее лицо, когда она проходила Жёлоб, и я помнил, как она кромсала ножом карниз, лежа на нем без страховки, и как она шла в мокрых кроссовках по леднику и прыгала через трещины… Слабой она не была, но мне почему-то хотелось помочь ей, согреть ее… Черт его знает, что лезет человеку в голову на таких высотах. Хотя мы вроде уже спустились примерно до двух тысяч метров…

Короче, я встал, разжег костер и сделал кофе, а потом налил его в термос, чтобы подать ей прямо в постель, а точнее в спальник, когда она проснется. А пока я выпил кружку сам и выкурил сигарету, глядя в огонь. Солнце уже поднялось, и скоро на нашу поляну упал первый луч. Я взял Ирину умывальную сумочку и пошел к реке. Она здесь довольно круто неслась вниз по склону, дыбясь на валунах и взбивая пену, но я нашел маленький затон, где можно было лечь на дно, и, держась за ветки, чтобы не унесло потоком, погрузился в ледяную воду. Я даже умудрился помыться с мылом.

Потом я оделся, и у меня все тело горело, и кончики пальцев вибрировали от переполнявшей меня энергии. Нет, даже не так, энергия не переполняла меня – она проходила через меня. Это была наша общая энергия – моя, и гор, и ветра, и солнца… Я просто настроился на какую-то волну, стал частью всего, что меня окружало, и вибрировал вместе со Вселенной…

Я нашел два гриба и несколько ягод земляники и вернулся к палатке как раз вовремя, чтобы влезть внутрь с термосом и кружкой, пока Ирина причесывалась. Она обрадовалась кофе и землянике, расчувствовалась и чмокнула меня в щеку. Мы выпили по чашке – точнее, она пила из кружки, а я – из крышки от термоса. Потом мы вылезли наружу. Солнце заливало нашу стоянку, вокруг простирался цветущий луг, усеянный гигантскими валунами, – они были покрыты пестрыми лишайниками и смотрелись очень живописно. На круто уходящем вниз склоне росли сосны и что-то лиственное – это начинался лес. Я показал Ирине, где можно искупаться, а сам тем временем пожарил грибы – новые и те три штуки, которые вчера Ирина забраковала за червивость.

Наш завтрак оказался очень скудным – пять грибов, кофе и черника с сахаром. Еще мы сварили черничный компот. Грибов было мало, и мы не наелись. Но вокруг было так здорово, что мне не хотелось вставать и сворачивать палатку. Солнце искрилась в редких каплях то ли росы, то ли вчерашнего дождя. Пахло мокрыми цветами. Небо было чистым и синим, только небольшое облачко валялось на траве неподалеку от нас. Ирина сидела, привалившись к большому камню, и мусолила перед носом душистую веточку чабреца.

– Примерно так я представляю себе рай, – сказала она. – Не православный рай, где все бродят по абстрактному пейзажу в длинных одеждах и играют на арфах, а, например, дантовский земной рай. Я, правда, давно читала, но там вроде была какая-то потрясающая гора, вся покрытая цветущим лугом, и лес, и прозрачные ручьи…

– Я смутно это помню, – сказал я. – Почему-то поэтам плохо удается описание блаженства. Ад у Данте гораздо ярче описан, я его много раз перечитывал. Чистилище еще так-сяк. А «Рай» вообще читать невозможно.

– Его небесный рай – полный отстой, – согласилась Ирина. – Эти планеты, по которым блуждают лишенные человеческого облика души в виде каких-то болотных огоньков… Бр-р-р… Но земной рай хорош. Это, кажется, вроде плацдарма для перехода в рай небесный. Будь я праведной католической душой, я бы там и осталась.

– А ты не праведная? Или не католическая?

– Ни то ни другое.

– А кто ты по вероисповеданию?

– Наверное, православная христианка. Я бываю в церкви – иногда. Но я чаще хожу в армянскую церковь – мне это территориально ближе. Мне кажется, Богу все равно, в какой именно церкви я ему поставлю свечку. Если ему вообще нужны мои свечки… Кроме того, наша РПЦ в последнее время как-то уж слишком…

– Понятно, – сказал я, избавляя ее от необходимости подбирать слова и возводить хулу на Церковь, к которой она худо-бедно принадлежала.

– А еще я иногда бываю у кришнаитов.

– Ничего себе сочетаньице…

– Ты знаешь, я когда-то прочитала одно сравнение – не помню у кого. Там было сказано, что все религии – это группы людей, которые штурмуют одну и ту же гору, стремятся к одной и той же вершине. Какая-то компания идет по тропе, исполняя ритуальные гимны. Другая с молитвами вбивает крючья и карабкается по отвесной стене. Третья пробирается по узкому ущелью, выкладывая мандалы на берегах бурного потока, который приходится преодолевать вброд. Четвертая лезет по леднику и при этом соблюдает какие-то посты… Но все они встретятся на одной вершине – те, кто дойдет, конечно… Мне кажется, если я часть пути пролезу по скале, а потом мне кто-то укажет путь по тропе, а последний подъем я одолею с теми, кто идет по ущелью, – я ведь все равно окажусь там, куда стремлюсь… У кришнаитов мне бывает спокойно и радостно. Они такие светлые, веселые… У них аскеза покруче, чем у христиан. Постоянный пост, ни мяса, ни яиц никогда нельзя, и секс разрешен только для деторождения. У православных христиан с этим все-таки свободнее. Но у нас аскеза – это подвиг, страдание, преодоление… А кришнаиты веселятся себе, будто им и не надо ничего такого. И верят абсолютно, без всяких доказательств. Им какие-то миссионеры сказали – и они сразу поверили на слово. Я им завидую – я так не умею… А ты кто?

– Я, наверное, буддист. Или даос… Хотя я люблю бывать в православных монастырях – как раз там мне бывает спокойно и радостно. Но я и в буддистском монастыре однажды провел дней десять… А еще мне нравится движение раста… Слушай, мы обо всем этом еще поговорим, а сейчас нам надо решать, что делать дальше. Мы уходим из этого земного рая или остаемся?

– Я бы осталась…

Я обрадовался, что Ирина хочет остаться. Но у нас совсем не было еды – только чай и кофе – как раз без них можно было бы обойтись, заменив их отварами трав и ягод. У нас даже сахар закончился. Вокруг росло много черники и так-сяк малины (мы ее уже изрядно объели), да кое-где попадались отдельные ягодки земляники. На опушках могли встретиться одуванчики. Может, где-то по берегу росли еще лопухи – вчерашние я срезал, оставив один куст (я всегда оставляю один куст или стебель любой травы, которую срезаю, – на развод)… Место было не очень грибное, это я уже понял. Я успел осмотреть наш лес сверху: он, по моим прикидкам, имел примерно пятьсот метров в диаметре и никаких неожиданностей, вроде богатых на грибы чащоб, не таил… Но здесь лежал путь между турбазой «Глобус» и альплагерем «Узункол», проходила торная тропа на Гвандру и Мырды. Последняя группа, судя по снятой нами записке, была здесь три – нет, теперь уже четыре дня назад. Сейчас начало августа, самый сезон. Быть не может, чтобы какие-нибудь туристы не прошли мимо нас сегодня-завтра и не оставили нам чего-нибудь поесть.

Я поделился своими соображениями с Ириной, и она сказала, что мы не пропадем в лесу, раз уж не пропали на двух ледниках. Мы только решили перенести наш лагерь немного глубже в лес, потому что солнце уже шпарило вовсю и на опушке было жарко. Мы нашли чудесное место под соснами. Река с грохотом катилась вниз в полусотне метров от нас. Весь этот поросший лесом склон был довольно крутым, но на нашей новой стоянке имелись две небольшие горизонтальные террасы. На одной мы поставили палатку, на другой устроили костер и вообще кухню-столовую… Ирина сорвала пригоршню молодых сосновых иголок и отправила в рот. Я последовал ее примеру – иглы были горькие, но свежие, острые на вкус, и жевать их было приятно.

Обустроив лагерь, мы слегка постирались в речке и развесили шмотки по кустам. Нагрели на костре воду и по очереди помыли голову, поливая друг друга из кружки. Вокруг запахло шампунем и цивилизацией. Потом мы взяли кульки и клапан от рюкзака и отправились на поиски еды, прежде всего грибов. Они встречались нечасто, но времени у нас было навалом, и часа за три мы набрали полклапана. А потом мы услышали голоса и прямо сквозь заросли бегом продрались на тропу. Нам повезло: вверх, в сторону Гвандры, двигались пятеро – четверо мужчин и женщина. Они все были уже не первой молодости, лет так за сорок-пятьдесят, и изрядно запыхались, потому что день был жарким, а подъем довольно крутым. Мы пригласили их выпить компота. Их руководитель поворчал, что нельзя задерживаться, но женщина настаивала. А когда я сказал, что мы сами только что прошли маршрут, который им предстоял, они уже без всяких споров завернули в наш лагерь.

Мы напоили гостей кислым черничным компотом, который сварили утром. Потом мы курили, и женщина с завистью разглядывала нашу стоянку – я так понял, что она охотно бы осталась здесь на денек-другой, но у руководителя группы были свои планы. Они шли из Глобуса, уже сделали одну ночевку и вторую запланировали на озере перед ледником Гвандры. Трое из них ходили этим маршрутом лет двадцать назад и теперь решили его повторить. А еще двое, включая женщину, были чайниками, которым впервые предстояло оказаться на леднике, и они слегка нервничали, особенно женщина. Мы рассказали им о состоянии обоих ледников, о тонком насте, сквозь который чуть не провалилась Ирина, о камнепаде на морене Мырды, о трещине, в которую провалился я, и о моем утраченном рюкзаке. Их это слегка напугало, прежде всего моя трещина. Я посоветовал им не вылезать на середину ледника, как это сделали мы, – это совсем необязательно было. Они сказали, что у них есть полный комплект обвязок, веревок, ледорубов, кошек и всего, что надо, и я их заверил, что если идти по правилам, то маршрут этот совершенно безопасен. Пусть только соблюдают дистанцию и держат ледорубы наготове, а потом не суются под камнепад, и все будет хорошо.

Гости сами предложили нам еды. Они оставили нам треть буханки черного хлеба, кусочек сала, луковицу, один пакетный гороховый суп и немного кускового сахара. И еще оставили начатую пачку сигарет. Мы просто обалдели от такого богатства.

Когда они ушли, мы сразу занялись обедом – к этому времени нам уже безумно хотелось есть, даже мне. Мы ведь еще вчера, мягко говоря, не переедали, а сегодня и вовсе завтрак был скудным. Черника – это хорошо, но когда завтрак состоит в основном из черники, то очень скоро ты на нее уже смотреть не можешь.

Мы разделили сало на три части, граммов по сто каждая, одну часть мелко порезали, поджарили на крышке от котелка, а потом добавили туда нарезанные грибы, треть луковицы и корни одуванчика – Ирина нашла-таки опушку, где росли одуванчики. Потом мы все это выложили в кипящую воду, в которой уже бурлила треть горохового пакета, и добавили мелко порезанные одуванчиковые стебли и листья, которые сначала обдали кипятком – чтобы меньше горчили. Получился роскошный суп, довольно густой, потому что грибов было не так уж и мало и мы их жарили в два приема. Суп все-таки слегка горчил, но был вкусным и сытным, и мы почти наелись. На десерт были чай и малина. Сахар мы оставили для утреннего кофе. Хлеб тоже оставили – для завтраков и ужинов, потому что жареные грибы без хлеба – это совсем не то, что с хлебом… Мы прикинули, что без труда продержимся на своих запасах три дня, включая сегодняшний. Еще два раза мы сварим такой же суп. Из трети буханки получаются двенадцать узких общепитовских ломтиков хлеба, и мы будем получать по ломтику на завтрак и ужин. А иногда даже по два ломтика, потому что первое утро уже прошло, а в последний вечер мы купим еды. Значит, два дня мы можем жить здесь, а потом за один день дойдем до Глобуса. А если повезет, с нами еще кто-нибудь поделится.

После обеда мы валялись на теплой хвое. Ирина читала Бродского, а я смотрел на облака и на Ирину – и то и другое было приятно. Иногда она что-то читала вслух, и случалось, я даже подхватывал на память. А потом я вдруг услышал:

И это явно был не Бродский. Что-то такое знакомое, из детства, и как будто это было со мной. И вдруг я вспомнил:

А Ирина рассмеялась и продолжила:

– Чего это ты вдруг? – спросил я.

– Не знаю, просто вспомнила. Это Джордж Стерлинг.

– Я только помню, что это эпиграф к «Сердцам трех»[18]. В оригинале я его раньше не слышал, потому и не узнал сначала. А сам роман исключительно глупый. Но в детстве я его любил, конечно. Я так живо представлял, что я с ними путешествую по Кордильерам, что мне до сих пор иногда кажется, что я там был. Ну то есть, если меня спрашивают, был ли я в Кордильерах, я на автомате отвечаю «да», а потом уже понимаю, что нет. Хотя те Кордильеры, конечно, не имеют никакого отношения к реальности – какие-то тоннели с бездонными колодцами и спящая красотка с ее волшебным зеркалом… Но от этого «Мы – спина к спине – у мачты» я просто балдел. И, как сейчас выяснилось, до сих пор балдею.

– Я тоже. Потому я и нашла английский текст Стерлинга. «Back to back against the mainmast»…[19] Просто мурашки по спине… А мы тут сидим, малину собираем…

– Странно слышать такое от солидной замужней дамы, – поддразнил ее я. – Ты хотела бы пойти в пираты?

– Конечно! Только чтобы никого не убивать… Я вообще против любого насилия. Я бы стала вегетарианкой, если бы это могло спасти хоть одну жизнь. Но планы мясокомбинатов от моего решения не изменятся… А вот если я, например, приезжаю в деревню и хозяйка говорит: давайте я для вас курицу зарежу, – я всегда отказываюсь, даже если другой еды особо нет… Я даже рыбу не ловлю… Если бы ты попал на необитаемый остров, ты бы смог зарезать козу?

– Не знаю. Если бы умирал от голода, наверное, смог бы, но не уверен. Я бы ее лучше попробовал подоить… А вот если бы кто-то, кого я люблю, умирал от голода, я бы не только козу, я бы и человека мог убить… Наверное… А вообще, этого не узнаешь, пока не окажешься в такой ситуации.

– Ты же говорил, что ты буддист. Буддистам вообще никого нельзя убивать.

– Ну да, так Будда учил. В Индии. Там руку протяни – и в нее упадет банан. А потом буддизм распространился среди скотоводов – в Тибете, например… Или, вот, взять Монголию – там во многих районах, кроме молока и мяса, вообще другой еды почти не было. И что им было делать? Я, правда, читал, что в Тибете скотоводы не режут скот, а довольствуются теми коровами, которые свалились с обрыва и погибли. Но я сильно подозреваю, что они им помогают свалиться… Ну коровы ладно, они молоко дают. А бычков тибетцам куда девать? И буддизм, соответственно, под это подстроился. А заодно оброс кучей всяких ритуалов и обрядов. Будда бы в ужас пришел, если бы увидел, во что превратили его лаконичную идею ухода от мирской суеты.

– Это со всеми религиями происходит. Христос не говорил и сотой доли того, чему сегодня учит христианство. Все эти службы, молитвы, песнопения, свечи, иконы, исповеди, попы…

– А с другой стороны, если бы всего этого не было, нормальный человек вообще бы о религии не думал. Потому что нормальному человеку надо вкусно пожрать в ритуальных целях, хотя бы иногда. Ну все эти разговления, куличи, яйца… А еще ему нужно, чтобы было красиво, с музыкой, огоньками и картинками… Представь русскую деревню веке, например, в восемнадцатом. Стоит груда покосившихся изб, и размокшая дорога между ними идет, и жрать особо нечего. Многие там будут задумываться о Царствии Небесном? А пришел человек в церковь – там красиво: позолота, акустика, ладаном пахнет… Иначе его туда фиг заманишь… А чисто духовные радости, без позолоты, – это всегда для сумасшедших вроде нас.

– А что, красивое пение, иконы, радующий глаз интерьер – хотя бы и с позолотой – это не духовные радости? – возразила Ирина.

– Черт его знает… Ну да, религиозная музыка, конечно, относится к духовным радостям. Но я имел в виду радости другого порядка – то самое Царствие Небесное, о котором говорил Христос. Или нирвану, о которой говорил Будда. Ну или просветление даосов. Их ведь не достигнешь через удовольствие, хотя бы ты всего Моцарта и Баха переслушал. Музыка услаждает слух. Христос не к музыкантам пошел, а в пустыню и сорок дней голодал; и Гаутама бросил свой дворец, променял музыкантов на аскетов и тоже голодал. Если бы они музыку слушали да позолоту созерцали, думаешь, они бы стали тем, чем стали? Музыка – это все-таки полумера, я уж не говорю о позолоте. Это красиво, и нормальному человеку помогает стать чуть-чуть возвышенней. Но тем, кто хочет настоящего духовного преображения, нужно не услаждать слух и зрение, ну или не только услаждать. Им нужны более жесткие и жестокие вещи. Нужны страдания, нужен риск… Ну что я тебе объясняю! Ты ж сама пошла сначала на порогах биться о камни и в ледяной воде полоскаться, а потом и вовсе на ледник полезла. Ты ж вроде не мазохистка… А все-таки ты получаешь от этого радость. И пожалуй, это именно духовная радость, потому что физически тебе холодно, больно, трудно… Я когда говорил про чисто духовные радости, я имел в виду, например, то, что мы испытываем в горах.

– Ну, знаешь, в горах красивее, чем в любом храме. Вспомни рассвет на леднике! Кроме того, почти все, что мы здесь имеем, завязано на материальные вещи. Ну вот когда мы возле трещины пили медовуху из горла – одна из лучших минут. А какой дивный вечер был у нас вчера, когда мы высохли и поели…

– Такие вещи делают счастливыми только психов.

– Вроде нас с тобой, да? Каждому хочется считать, что он особенный, и мы с тобой не исключение.

– Но мы же правда особенные, – засмеялся я. – Уж ты точно особенная, можешь мне поверить. У тебя нос до сих пор в саже, со вчерашнего вечера, хоть ты и купалась. А ты даже в зеркальце не посмотрелась ни разу.

– Ой! – пискнула Ирина и полезла в палатку за пудреницей.

Не знаю, что вы обо мне подумаете, но однажды дождливым летним днем на леднике Уллучиран я бил женщину. Бил по лицу. И это не было символической пощечиной – я в кровь разбил ей губы, и у нее потом несколько дней оставались синяки под глазами. И я ни разу об этом не пожалел.

Есть у меня один знакомый, Павел Сергеевич. Мужик под шестьдесят, в каком-то НИИ работает, жена, дети, внуки, камни в почках… Но когда-то он в горы ходил, еще студентом, и у него это типа лучшие воспоминания юности… И вот он решил собрать старую команду и снова пройти один из прежних маршрутов – ну, что попроще… Наметил стать в Приэльбрусье, на поляне Эммануэля, пожить там дня четыре, потом подняться до «Аэродрома», пересечь ледник Уллучиран, пройти перевал Балк-Баши и спуститься вниз, на минеральный источник Западный Джилысу. Но из старой команды он почти никого не нашел – только одного, по имени Виктор. Зато напросились случайные люди – абсолютные чайники: какие-то тетки из его отдела, подруга жены, племянник, невеста племянника… Что Павел Сергеич, что Виктор – оба уже лет тридцать по-серьезному в горы не ходили, а то и больше, – не помнят ни как узлы вязать, ни как страховку ставить. У обоих проблемы со здоровьем, у некоторых теток – тоже… Короче, Павел Сергеич мне предложил эту группу возглавить, чтобы у них хоть один нормальный горник был. Он сказал, что всю подготовку берет на себя – в смысле, продукты, палатки, транспорт… Я только тогда начну руководить, когда мы доедем до места. А на билеты и еду для меня они скинутся. Ну это часто так делается: руководитель похода идет на халяву, потому что на него ложатся все хлопоты. А мне даже и хлопотать не надо было – только проверить оборудование, какое они с собой брали, и потом, уже в горах, принимать решения, связанные с безопасностью. А так – в смысле жратвы, вечерних развлечений, дежурств и морального климата – это они сами разберутся. Ну я согласился – почему бы и нет… Меня, конечно, смущало, что там в основном новички шли, но новички ведь тоже люди. Они совсем не обязательно слабаки и дебилы. Особые надежды я возлагал на Павлова племянника, Игоря, и на его девушку, Кристину. У нас было общее собрание перед походом, и они мне показались крепкими ребятами – физически крепкими. Кристина, правда, была полновата и накрашена как распоследняя… И стразы на ее майке так переливались, что меня аж затошнило, как будто я дешевых леденцов объелся. Не люблю, когда девчонки строят из себя шлюх в ситуации, когда уместнее строить из себя туристов. Но я так подумал, что какая мне, на фиг, разница, что она из себя строит, лишь бы она рюкзак несла и веревку держала… И ей, и Игорю лет под тридцать было, как и мне, а остальным – гораздо больше. Всего нас десять человек набралось.

Проблемы начались уже в поезде. Эта команда накупила продуктов по спискам, которые им Павел Сергеич раздал, и многие так и пришли с кульками, потому что в рюкзаки все не влезло – правда, они и паковаться-то грамотно не умели. Да еще Павел с Виктором приволокли целый мешок всякого общака: веревки, системы, карабины, ледорубы, котелки, примусы, баллоны с газом… Короче, стали мы это барахло и жратву распределять и по рюкзакам рассовывать, потому что все, что мы в первые четыре дня не съедим, нам придется дальше волочить по ледникам и осыпям, а руки должны быть свободны. Ну и сразу выяснилось, что у Кристины городской рюкзачок – такой, с каким люди в магазин за хлебом ходят, или чуть побольше. Я вообще не понял, как это… А Игорь сказал, что у него большой рюкзак и он спальник и шмотки Кристины к себе упаковал. Их-то он упаковал, но из общих вещей он уже ничего не мог взять. Он же еще нес их с Кристиной четырехместную палатку с большим пологом. Это вообще было сумасшествие, но я заранее не отследил, а теперь было поздно что-то менять. Короче, я сам пытался засунуть ему в рюкзак несколько банок тушенки, но у меня не вышло – туда уже ничего не лезло. Тогда я приторочил ему снаружи мешок с разным кухонным барахлом. Я хотел и Кристине что-то приторочить, но она подняла такой визг, что я сразу сдался. И мне пришлось упаковать все, что не влезло, в брезентовую сумку – потом я так эту сумку и нес. На спине – переполненный рюкзак, в одной руке – палка или ледоруб, а на боку, под второй рукой, – сумка. А куда ее деть? Я же вроде самый опытный, да еще и руководитель, да еще и на халяву… Потом, когда жратва понемногу съедалась, я распихивал теткам, в их пустеющие рюкзаки, все, что в этой сумке лежало. И они стонали, но брали, хотя этим теткам было кому за сорок, кому за пятьдесят, а одной, Валентине, даже шестьдесят пять (она, правда, была туристкой, но водницей, а водники тяжелые рюкзаки таскать не привыкли). Павел с Виктором ничего не могли у меня взять: их рюкзаки были забиты снарягой и общими палатками… А Кристина так и шла налегке… Тетки между собой шушукались, но вслух ничего не говорили, потому что их особо в горы не звали, они сами напросились и свое место знали. Павел Сергеич тоже молчал, потому что Игорь – его племянник… Ну да ладно, это их проблемы, а у меня спина от лишних десяти килограммов не развалится.

Мы приехали в Кисловодск и довольно долго сидели там на рюкзаках, пока Павел Сергеич искал машину. Потом мы загрузились в уазик, и сначала он нас повез почти по равнине. А потом на этой равнине вдруг показалась огромная двуглавая гора, покрытая снегом, и все страшно заволновались и обрадовались – даже я, хотя я это тысячу раз видел и дважды поднимался на Эльбрус… А дорога шла все вверх и вверх, деревья стали пропадать, вокруг расстилались горы, покрытые ровными зелеными лугами, и кое-где водопады виднелись – им тоже все очень радовались. Но радоваться мешало то, что жутко хотелось есть. Жратва у нас была упакована в рюкзаки, а рюкзаки свалены в кучу на задних сиденьях, и оттуда было уже ничего не вытащить. И вдруг уазик наполнился запахом огурцов и копченой курицы. Все завертели головами – а это Игорь с Кристиной открыли ее маленький рюкзачок, расстелили на коленях салфетки и прекрасно позавтракали, глядя на горные пейзажи… Я, честно говоря, такого раньше не видел. Ну бывает, кто-то берет в поход что-то вкусное и жрет один в своей палатке. Но чтобы вот так, при всех… Мы ж вроде одной командой шли, Павел Сергеич им родственник, остальные – его друзья. Только я посторонним был… Но это вообще не мое дело, кто там чего жрет в их команде, и я смотрел в окно и любовался Эльбрусом и пейзажами, потому что они того стоили.

А потом мы приехали на поляну Эммануэля. Она так названа в честь русского генерала Георгия Эммануэля, который в начале девятнадцатого века руководил экспедицией на Эльбрус. На скале, рядом с местом, где был его лагерь, до сих пор висит памятная плита. А мы метрах в ста остановились. Но это только так называется – поляна. А на самом деле это огромное плато, километра примерно полтора на два. Оно лежит на высоте двух с половиной тысяч метров. Деревьев здесь нет и кустов нет, а есть зеленая трава. В это время года – в начале августа – все покрывают какие-то мелкие желтые цветы вроде сурепки и лютиков сразу, чуть не в пояс высотой. Вдали возвышается Эльбрус, а если спуститься по тропе, там бежит река Кызылкол, в ней можно брать воду. По ее берегам выбиваются из-под земли маленькие источники с нарзаном. А если пройти километра два, там устроены нарзанные ванны и целый лагерь для матрасников, которые приехали оздоравливаться: какие-то фургончики, палатки, халабуды, киоски – короче, всякая фигня. Но мы стали в месте, откуда этой фигни не было ни видно, ни слышно, – только желто-зеленая равнина, окруженная горами, и Эльбрус с его снежными шапками.

Короче, мы выгрузили рюкзаки из уазика и принялись разбивать лагерь. Павел Сергеич с Валентиной ставили палатки – у нас две палатки было на восьмерых. Игорь с Кристиной поставили третью палатку отдельно, подальше от всех, – ну это понятно, у них любовь… Виктор полез за примусами и газовыми баллонами, потому что все хотели чаю. Тетки расстелили кусок полиэтилена, заменявший скатерть, и что-то на нем начали резать, намазывать, раскладывать. И сюда же народ поскидывал, что у кого осталось из поезда, – в поезде мы общего стола не устраивали, потому что были разбросаны по всему вагону. Тетки все эти остатки колбас, яиц и огурцов тоже пристраивали на бутерброды. Ну а я взял котелки и побежал к реке за водой. А когда вернулся, увидел, что все хлопочут, тетки делают бутерброды, а Игорь с Кристиной пристроились рядом и эти бутерброды поедают. Съедят по одному – берут по второму и жрут дальше. И какими-то помидорами закусывают из своего кулечка. А тетки сидят, насупившись, и молча мажут паштеты на хлеб… Но скоро чай закипел, все к столу подсели, выпили по глотку водки в честь приезда, и как-то стало весело и пофиг… Кроме бутербродов, к чаю было общее печенье и не доеденные в поезде сладости, какие народ повываливал. Но Кристина свой кулек с дорогими конфетами положила не на стол, а на траву рядом с собой, и они с Игорем эти конфеты сами ели. То есть, если бы кто-то потянулся и взял оттуда конфету, они бы, конечно, сделали вид, что так и задумано, но никто не потянулся, и они весь кулек сожрали. Мне эти конфеты были на фиг не нужны, но совсем противно стало… Я, честно говоря, не знал, что так бывает. Но я ведь здесь вообще на халяву был, и не мне решать, кто и как должен есть. Тем более что это не моя компания, и к безопасности, за которую я отвечал, это вроде отношения не имело… Я тогда так думал, что не имело…

Мы четыре дня стояли на поляне Эммануэля и каждый день ходили в радиалки – к разным водопадам, источникам и прочим красивым местам. Там было довольно-таки безопасно, но я следил, чтобы народ не совался куда не надо. Ну и рюкзак со жратвой и всякими ковриками тоже я носил – а кто еще? По вечерам я проводил тренировки – заставлял всех надевать страховку, связывал их веревкой и гонял по поляне, делая вид, что это ледник. А один раз научил спускаться по отвесной скале – там было-то всего метров пять, но народ очень волновался, а потом очень гордился. Ну, кроме Павла и Виктора, конечно, – они это когда-то умели и сейчас легко проделали. Кристина тоже справилась и очень мило поблагодарила меня… Скоро я привык к своей новой команде и как-то привязался к ним, даже к этой парочке.

На третий день выпало дежурство Игоря и Кристины, но оно прошло довольно бескровно, потому что и утром и вечером шел дождь, а если дождь, то принято, чтобы все помогали дежурным. Поэтому дежурства не получилось, а было общее столпотворение на кухне, и все сделалось само собой.

На пятый день мы сняли лагерь и выдвинулись к «Аэродрому» – на северном склоне Эльбруса есть большая, абсолютно ровная поляна, на которой немцы в сорок втором году сажали свои самолеты. По легенде, эти самолеты не имели отношения к военным действиям – просто немецкие мистики искали вход в Шамбалу и думали, что он расположен на Эльбрусе. К Аэродрому ведет тропа, она петляет по склонам и кое-где проходит над обрывом. Там не особо круто; будь я один, я бы с закрытыми глазами прошел. Но мои тетки боялись, и я им велел надеть страховку и связаться. В конце концов, мы никуда не торопились, а лишняя тренировка не повредит. И тут Кристина отказалась становиться в связку. Она заявила, что они с Игорем не желают лететь в пропасть вслед за стариками, у которых не в порядке координация. И они связались отдельно. Это было глупо хотя бы потому, что Кристина точно не удержала бы Игоря. Но она понимала, что он не упадет. Я тоже понимал, что на этой тропе никто не упадет, поэтому не стал спорить. Я шел первым в связке. По-хорошему, последним надо было поставить сильного человека, то есть Игоря. Но пришлось поставить Виктора… Мы давно пришли к Аэродрому, разбили лагерь и приготовили еду, когда показался Игорь. Он бросил рюкзак и побежал обратно – взять рюкзачок у Кристины. Она явилась налегке, с букетиком ромашек, и они скрылись в своей наспех поставленной палатке. К ужину их не дозвались, и дежурный, чтобы освободить котелок, отнес им полные миски прямо под полог – ну не выбрасывать же суп с тушенкой только потому, что у кого-то любовь…

На Аэродроме мы два дня постояли – там есть интересные места, куда можно сходить. А потом мы опять свернули лагерь и пошли вверх. По пути пришлось взбираться по нескольким осыпям, и тетки попискивали от страха и напряга, но шли. Зато когда мы поднимались на очередное плато и перед нами распахивались гигантские пространства, покрытые ослепительно зеленой травой, а за ними – амфитеатры заснеженных гор, тетки снова визжали, но теперь уже от восторга. Только Кристина ныла всю дорогу. Ночевали мы перед самым ледником – до него метров пятьсот оставалось, не больше. В тот день опять было их с Игорем дежурство, и Кристина кое-как сварила утреннюю кашу и упаковала еду для дневного перекуса. Но вечером, когда мы пришли на стоянку, она сразу залезла в палатку и сказала, что замерзла и, кажется, простудилась. Там действительно было холодно – высота и близость ледника давали себя знать, и как только зашло солнце, ударил легкий мороз. Игорь стал бегать вокруг Кристины с чаем, соорудил грелки из бутылок, менял в них горячую воду, а тетки нервничали, потому что не могли ни готовить, ни чай заварить – оба примуса работали на Кристину. Потом я не выдержал и отнял у Игоря все это хозяйство, включая закипевший котелок. Я помог теткам приготовить ужин – от дежурных мы бы толку не дождались.

Утром мы встали очень рано, потому что нам предстоял самый длинный и тяжелый переход, который нельзя разбить на части: на маршруте нет места для стоянки. Мы должны были пересечь по краю ледник Уллучиран, подняться на перевал Балк-Баши, спуститься с него и выйти в долину реки Битюк-Тебе, к минеральному источнику. В основном ради этого дня меня Павел Сергеич и взял – с остальным он бы худо-бедно и сам справился.

Я боялся, что Кристина начнет выделываться и строить из себя больную, но утром – о чудо! – она сама вылезает из палатки (уже накрашенная, в сверкающей стразами шапочке), плотно завтракает и безропотно надевает страховку. На леднике ставлю ее в середину связки как слабое звено. Игорь пытается вклиниться рядом, но я ставлю его замыкающим: он физически сильнее остальных и даже явно сильнее меня. Ну а я-то по-всякому иду первым как руководитель. По-хорошему, десять человек для одной связки – многовато, и лучше бы разделить их пополам, но не могу же я разорваться, а второго нормального горника в команде нет.

Мы выходим на ледник. Я здесь в первый раз. Нас встречает какая-то довольно муторная мешанина: языки ледника вперемежку с мореной, скользкие склоны, провалы, ручьи, кое-где трещины. Тетки видят, как в провале бушует горный поток, и мы надолго застреваем возле него с фотоаппаратами. То же самое – возле особо выдающейся трещины. Потом суета с фотографированием утихает, потому что все начинают уставать. Идти тяжело. Иногда приходится прыгать через трещины. Несколько раз переходим потоки по камням. В один из этих потоков Валентина умудряется свалиться – ничего особо страшного, но она промокает до пояса. Она смеется и говорит, что наконец-то у нее настоящее приключение, но это не так весело, как она пытается показать, потому что у нее нет запасной обуви, кроме тапочек. Она переодевает брюки и идет в мокрых ботинках. Солнце уходит за тучи, и становится холодно.

Мы растягиваемся метров на семьдесят – я слежу, чтобы веревка была более или менее натянута. Идем медленно. Все устали, потому что у нас очень много лишних вещей. Надо было самому это проконтролировать еще в Москве, но кто ж знал. Мне Павел Сергеич только страховки и веревки дал проверить, а за остальным барахлом обещал сам присмотреть, но явно протормозил. Рюкзаки теток весят килограммов по двадцать. Рюкзаки Павла и Виктора – по двадцать пять – тридцать. Наши с Игорем – наверное, килограммов по сорок. Тетки просятся отдохнуть. Я вижу, что они не только уставшие, но и какие-то продрогшие и отсыревшие – я сам такой. Приходится раньше времени сделать привал прямо на мокром насте и дать им горячего чая с курагой и орехами – у нас есть один литровый термос на десятерых. Сам остаюсь без чая. Павел и Виктор, сделав по маленькому глотку, тоже отказываются в пользу женщин. Валентина пытается поделиться со мной, уверяя, что она – опытный турист и ей такое не впервой. Но я велю выпить все, что ей причитается, и она повинуется. Игорь от чая не отказывается, но отдает свою порцию Кристине. Я понимаю, что засветло мы можем и не успеть. Кристина ноет, говорит, что устала и не в силах нести рюкзак. Ее рюкзачок весит немного, килограммов пять-шесть, но отдать его некому. Пытаюсь всучить его Игорю, но тщетно. В чем-то Игорь прав, потому что он идет замыкающим и должен быть настороже, а у него и так тяжелый рюкзак да еще и мешок с кухонным барахлом висит сзади. Поскольку моя сумка с излишками уже изрядно опустела за прошедшие дни, я сдаюсь и приторачиваю Кристинин рюкзачок к своему. Иду, все на мне болтается, и я понимаю, что представляю комичное зрелище. А главное, я с этими двумя рюкзаками и сумкой на плече ужасно неуклюж и малоподвижен. Во всяком случае, далеко не так ловок и подвижен, как должен быть руководитель группы, который ведет чайников по леднику… Начинается дождик. Останавливаемся, достаем плащи и куски полиэтилена – у кого что есть, кое-как прикрываем себя и рюкзаки. Дождь превращается в мелкий град. Тетки идут молча и скорбно, но не жалуются, и Валентина вдруг запевает старую туристскую песню:

Все, кому слышно, смеются. Я этих теток начинаю по-настоящему уважать, потому что даже мне трудно. Конечно, их рюкзаки в два раза легче моего, но они и слабее меня раза в два-три. А холодно и мокро им так же, как и мне. И есть хочется так же. И я ко всему этому привык, а они в первый раз идут. Им ведь еще и страшно: первый раз на леднике всегда страшно, а кроме того, я их запугал всякими ужастиками, чтобы они осторожнее шли…

Павел Сергеич подхватывает:

И вдруг веревка резко натягивается. Оборачиваюсь и вижу, что все стоят, а в середине связки что-то происходит. Тогда я отстегиваюсь и иду назад. А там на снегу сидит Кристина и бормочет:

– Я никуда дальше не пойду. Что хотите делайте, а я не пойду!

Все начинают ее уговаривать, а она сидит и мотает головой. Игорь застрял где-то сзади, и Павел Сергеич идет за ним. Тетки стоят под тяжелыми рюкзаками и ждут, когда эта толстенькая дрянь придет в себя. Валентина в мокрых ботинках стоит. А я должен их всех засветло довести до места, где можно поставить палатки и обсушиться. Впереди перевал – легкий перевал, не надо никуда карабкаться, надо просто идти. Но его высота – 3691 метр, а горная болезнь уже сейчас многим дает о себе знать… Ночевать там нельзя: это место открыто всем ветрам, а после захода солнца ударит мороз… И там нет хвороста, а примусом особо не обогреешься… И тогда я скидываю свой рюкзак, отстегиваю от него рюкзак Кристины и говорю:

– Ты сейчас возьмешь свои шмотки, встанешь и пойдешь. Больше никто за тебя ничего нести не будет. И больше я твои выкрутасы терпеть не намерен. Поняла?

А она снова мотает головой и кричит: «Нет!»

Тогда я открываю ее рюкзак, вытаскиваю из кармана документы и бросаю на снег рядом с ней. А потом размахиваюсь и швыряю рюкзак через какой-то протекающий мимо поток. Он падает в воду на другом берегу и застревает среди камней. Кристина визжит, вскакивает и кидается на меня с кулаками, и я бью ее по лицу. Бью сильно – она отлетает на несколько метров и падает. Я подхожу к ней, поднимаю за шиворот и бью снова. Она лежит на снегу, и с ее губ капает кровь. В это время на меня налетает Игорь, и я бью его кулаком в лицо. Он тоже падает, сам поднимается и получает еще раз. Они лежат рядом на снегу и всхлипывают. Я говорю Кристине:

– Вставай немедленно! – протягиваю ей руку и помогаю подняться. Она встает, продолжая реветь и размазывая по лицу кровь, сопли и косметику. – Иди на свое место и пристегнись! Документы подними!

Она всхлипывает, спотыкается, но идет.

Игорь встает сам. Он смотрит на меня с ненавистью и страхом. Но все-таки считает своим долгом пробормотать:

– Ты сейчас принесешь обратно ее рюкзак! Или ты об этом пожалеешь!

Я бью его в третий раз, не очень сильно, но он падает и лежит на снегу. Я беру его за куртку и поднимаю на ноги.

– Ты станешь предпоследним в связке. Иди на свое новое место! Быстро! Виктор, ты станешь замыкающим.

Все молча повинуются.

Мы проходим ледник и выходим на пологий подъем, ведущий к перевалу. Я разрешаю снять страховку: здесь уже безопасно. Но Виктору велю по-прежнему идти сзади и следить: вдруг кто-нибудь отстанет. Сам я иду впереди. На нас опускается густой туман, и я начинаю волноваться, чтобы никто не потерялся. Порядок давно нарушен, и все, кроме меня и Виктора, идут, где хотят. Внезапно кто-то догоняет меня и обнимает за шею – прямо поверх рюкзака. Я изумленно оборачиваюсь – это Валентина.

– Молодец, мальчик! – шепчет она и исчезает в тумане.

…Мы прошли перевал засветло, но к месту ночлега спустились уже в темноте – правда, луна светила вовсю. Под конец пришлось траверсировать два-три крутых травянистых склона, и я слегка волновался за теток, потому что спускаться под рюкзаком по такому склону довольно трудно, гораздо труднее, чем подниматься. Но все обошлось, и мы оказались в чудесной речной долине. Там еще не было деревьев, но был ровный мягкий луг, серебристый от луны, и мы поставили палатки на почти сухую траву. Горы закрывали нас от ледника, и ночь была теплой.

Сначала атмосфера за ужином была слегка напряженной, но потом Павел Сергеич достал спирт, который развел и охладил в реке, и предложил выпить за то, что ледник и перевал пройдены, «несмотря на небольшие проблемы». Он сказал, что мы все проявили волю и мужество и заслужили маленький праздник. Мы сомкнули кружки, и кружка Кристины ударилась о мою. Они с Игорем держали себя так, как будто ничего не произошло. Надо отдать им должное – это было лучшее из того, что они могли сделать. Потому что начинать какие-то разборки, когда поход еще не закончен и все так или иначе обречены сидеть за одним столом, – это не выход.

На следующее утро, когда я умывался в реке, ко мне подошел Павел Сергеич. Он мялся:

– Женька, ты уж слишком резко вчера… Все-таки женщина…

Я молчал. Среди тех, кого я должен был живыми и здоровыми провести через ледник и перевал, тоже были женщины. И я отвечал за них. Но Павел Сергеич и без меня это знал… Он пожевал губами.

– Хотя, может, ты и прав… Может, это пойдет им на пользу… Особенно ей… Игорь-то – нормальный парень вроде. Просто любовь… Ну ты понимаешь…

Я понимал. Но в том, что касается этой толстенькой дряни, я совершенно не собирался наставлять ее на путь истинный и мне было по барабану, пойдет ей моя взбучка на пользу или нет. Я должен был вернуть всех, в том числе и ее, живыми. А воспитывать ее я не собирался. Это только в романах человек, испытавший потрясение, мгновенно перерождается и начинает переводить старушек через улицу. А эту телку можно было лупить по морде хоть каждый день, она бы только розовела и жрала еще больше… Я был уверен, что потом, когда они с Игорем вернутся из похода и поженятся, они станут очень гордиться, что у их союза было такое романтическое начало. Они будут рассказывать друзьям о ледниках, и о горных вершинах, и о том, как они оба преодолевали немыслимые трудности и вышли победителями в борьбе со стихией. И сами будут в это искренне верить… Но я не мог сказать всего этого Павлу Сергеичу и молчал.

…К вечеру мы спустились из высокогорья и разбили лагерь в роскошном хвойном лесу. Все истосковались по огню и теплу и, поставив палатки, кинулись собирать дрова. Только Игорь с Кристиной сидели у небольшого еще огня и дружно ели разогретую прямо в банке тушенку. Павел Сергеич поймал мой недоуменный взгляд и пробормотал:

– Понимаешь, Женька… Игорь сказал, что Кристина устала… А ужин еще нескоро… Я дал им одну банку…

Я пожал плечами – меня это не касалось. Я провел группу по маршруту, и они все вернулись живыми и с кучей впечатлений. А кто из них съел больше общей тушенки – не мое дело.

Утром следующего дня к нам с Ириной заявились пограничники. Они как-то недоверчиво держались, хотя у нас все документы оказались в порядке. Им было непонятно, чего мы здесь делаем, – обычно туристы после перевала Ак-Тюбе ночуют на озере или в лесу и идут дальше… Ну, они побродили по нашей поляне, заглянули в палатку и свалили, пообещав прийти снова.

А вечером к нашему лагерю спустилась большая группа совсем молодых ребят из Питера, шедших тем же маршрутом, что и мы. Они провели ночь на Нижних Мырдынских ночевках, за один день преодолели подъем до Верхних, два ледника, перевал и спуск до леса и сейчас падали от усталости. Уже темнело, и мы разрешили им стать на наших террасах – вокруг больше не было горизонтальных площадок, пригодных для установки четырех палаток. Ребята сняли записку той команды, которая накануне оставила нам продукты, – из нее мы узнали, что у наших случайных знакомых все хорошо.

Питерцы накормили нас горячим ужином. Ушли они на рассвете – свалили не попрощавшись. Но утром мы с Ириной обнаружили возле своей палатки кулек, а в нем – овсянку, кусок сала, луковицу и головку чеснока. Учитывая, что грибы, чернику и малину тоже никто не отменял, равно как и одуванчики, нам, можно сказать, предстояло жить в роскоши. Погода стояла сухая и жаркая, ягоды поспевали каждый день, и малины становилось все больше. Грибов было немного, но они были.

Вообще-то таким манером здесь можно было жить до конца сезона, но мне не хотелось становиться хвостопадом. Два раза люди с нами поделились – и хватит. Кроме того, Ирина торопилась к мужу – он у нее был демократичным, но не настолько, чтобы жена исчезла в горах, а он на это вообще не реагировал. И сын будет волноваться. Наши мобильники здесь еще не брали, и она даже не могла сообщить, что задерживается. Ее близкие думали, что Ирина бродит в окрестностях Узункола – там мобильной связи тоже практически нет. Но к третьему-четвертому августа она обещала выдвинуться в Ростов и позвонить с дороги, а четвертое уже наступило…

Я предложил снять лагерь пятого после обеда и идти в сторону Глобуса, пока не появится связь, а там можно еще ненадолго задержаться. Я не знал, где это случится, – в горах мобильники иногда ловят в самых неожиданных местах. Бывает, на много километров вокруг связи нет, а на каком-то одном пригорке, в радиусе двух-трех метров, стабильно, в течение многих лет работает, например, «Мегафон». И если это место находится неподалеку от турбазы или от общепринятой стоянки, о нем все знают и бегают туда звонить. А сколько еще таких безвестных точек разбросано по горам… Короче, мы решили идти до появления связи, чтобы Ирина могла предупредить своих. В крайнем случае будем идти до Глобуса. Это километров пятнадцать-двадцать: сначала по бездорожью, по каменным завалам и осыпям, а потом по грунтовке. Но у нас почти не было вещей, и я был уверен, что мы дойдем часов за пять-шесть.

Теперь, поскольку у нас появились новые продукты, мы решили оставить хлеб на дорогу – нажарить к нему грибов, сделать чай и взять с собой. А пока что мы сварили грибной суп и положили туда весь оставшийся гороховый концентрат. На ужин и на завтрак были запланированы овсянка с салом и грибами.

Мы искупались в реке, побродили по лесу в поисках грибов и ягод, а потом валялись на хвое. Ирина дочитала томик Бродского. Скучно нам не было, потому что всегда находилась тема для разговора. Да мне и одному скучно не бывает. Но на закате мне стало немного грустно, потому что это был наш последний настоящий вечер в горах. Завтра мы, скорее всего, будем ночевать в Глобусе, ну или где-то около, а Глобус – это совсем не то, что Узункол. Он находится за пределами погранзоны, и туда может въехать любой урод. Там много людей и машин, из машин орет музыка, всюду стелется чад от шашлыков, по лесу валяются груды мусора… Нет, там нормальных горников тоже хватает, но нескольких дебилов вполне достаточно, чтобы изгадить самое лучшее место. Да и Ирина позвонит своим и будет всеми мыслями дома… Она, кажется, уже всеми мыслями дома… Дойдем до Глобуса – надо договорить ей какую-нибудь попутку на утро…

Что буду делать я сам, я еще не знал. У меня не было ни рюкзака, ни палатки, ни куртки – вообще ничего. Только ледоруб и примус. Но если Ирина оставит мне свои вещи, я смогу еще побродить по горам. Может, я в Глобусе впишусь в какую-нибудь команду… А на обратном пути завезу ей шмотки в Ростов… Но мне не хотелось думать об этом, я отгонял мысли о завтрашнем дне и старался жить здесь и сейчас.

Вечером мы сидели у костра; потом он погас, а мы легли и стали смотреть на звезды. Они сыпались прямо горстями, и я не успевал загадывать желания. Я для себя уже все загадал, что мне надо, а они падали и падали, и я стал загадывать для своих друзей – я ведь примерно знал, чего они хотят. А про кого не знал, тем загадывал удачи и путешествий. Когда друзья закончились, я стал желать удачи всяким известным личностям, которые мне нравились. Я пожелал ее Пелевину, и Джонни Деппу, и Шевчуку, и БГ, и Анджелине Джоли, и Туве Янссон… Янссон уже умерла, но где-то же она есть – в раю или в новом воплощении, – пусть ей там будет хорошо, потому что она классная и я люблю ее муми-троллей. Потом я вспомнил наш разговор с Андреем Петровичем и пожелал удачи и здоровья Стивену Хокингу. Заодно я и Андрею Петровичу пожелал, чтобы он забил на свою работу и стал ходить в горы. Илону Маску я пожелал, чтобы его ракеты благополучно долетели до Марса. Маск навел меня на мысль о ребятах, которые сейчас летают по космосу на МКС, – я не знал их по именам и пожелал им удачи оптом…

Я стал думать, кому бы еще чего-нибудь пожелать, но Ирина сказала, что засыпает, и мы пошли в палатку. Мы больше не теснились в одном спальнике, потому что в лесу было тепло. Ирина спала на каремате, я – на пустом рюкзаке, а спальник мы раскрыли, превратив в общее одеяло…

Мы лежали рядом, Ирины волосы касались моей щеки, от нее пахло дымом, земляникой, хвоей и еще чем-то нежным и теплым… В конце концов, все ведь сложилось! Она побывала в настоящих горах, как она и хотела! И теперь у каждого из нас есть еще один близкий друг. А я на леднике Мырды приобрел хороший опыт. Все было очень здорово, а впереди – новый виток жизни… Чего я расстраиваюсь?

Я думал, что утро будет принадлежать нам, но оно принадлежало чемоданному настроению. Ирина захотела заранее сложить палатку и упаковать рюкзак, чтобы уже об этом не думать, и на опустевшей поляне сразу стало как-то бессмысленно. Мы сели, откинувшись на рюкзак, и пытались о чем-то поговорить, выкурили по сигарете, но разговор, впервые со дня нашего знакомства, не клеился. Мы сидели и ждали, когда же наступит час выхода. И тогда мы просто встали – как-то даже не договариваясь. Ирина залила едва тлеющий костер остатками воды из котелка и засунула котелок в клапан. А я надел рюкзак на плечи, и мы молча вышли на тропу. Скоро тропа уперлась в каменный завал, пришлось прыгать по камням, и нам стало не до настроений.

После первого же завала мы не нашли тропу – может, ее там и не было. Мы шли часа три, и я пожалел о своей утраченной карте. И еще я подумал, что я идиот: через наш лагерь прошли две группы, у которых наверняка были карты, а я на них даже не взглянул. Я знал, что мы не заблудимся, река выведет нас куда надо, но это путь не самый короткий и не самый удобный. Мы продирались через кушери, завалы и осыпи, и я подозревал, что где-то в стороне проходит натоптанная тропа. Было жарко, и мы решили отдохнуть возле воды. Я сел спиной к реке, а Ирина побултыхалась в речке. Я тем временем достал термос, хлеб и жареные грибы и разложил их на камне. Ирина вылезла, замерзшая и веселая, достала из рюкзака мобильник, включила его и подсела к столу, завернувшись в ярко-желтое полотенце. И тут раздался писк. Я не сразу понял, что это, потому что не ожидал ничего такого, – а это были эсэмэски. Они посыпались на Ирин мобильник одна за другой. Она стала их просматривать, а потом мужской голос сказал: «Здравствуй, Ира!» – это включилось голосовое сообщение. Ирина пробормотала: «Извини!» – и побежала куда-то в кусты. Оттуда долго ничего не было слышно, потом стал доноситься ее голос на повышенных тонах, а потом мне показалось, что она плачет. И все смолкло. Я не знал, что мне делать, – у нее там, наверное, с мужем были какие-то разборки; может, он был недоволен, что она задержалась. И если он еще на связи, то мой голос явно будет лишним… Но она все не шла, и я решил выяснить, что происходит. В конце концов, я могу молча подойти.

…Она сидела на траве, на каких-то колючках. Мобильник лежал рядом. Ее лицо ничего не выражало, но глаза были красными. Полотенце съехало, и мне была видна ее голая грудь.

– Что случилось? – спросил я, стараясь смотреть в сторону.

– Он ушел на войну, – сказала она спокойно.

– Кто «он»?

– Мой муж.

– На какую войну?

– На Донбасс. Добровольцем.

Я не знал, что надо говорить в таких случаях. Потом я сказал:

– Сегодня с войны в основном возвращаются живыми. Это ж не Великая Отечественная…

– Он ушел воевать на стороне ДНР. И я сказала ему, чтобы он не возвращался. Меня не интересует, вернется он оттуда или нет. Ко мне он больше не вернется.

И она снова заплакала. Ее прямо трясло. Я сел рядом и обнял ее. Мне было все равно, что у нее там съехало с груди или не съехало, и ей тоже. Она ревела, уткнувшись носом мне в майку, а я гладил ее по волосам. Потом я сказал:

– Хочешь сигарету?

Она кивнула. Я помог ей встать и запахнул на ней полотенце – она о нем вообще забыла. Мы вернулись к нашей стоянке, я посадил ее на рюкзак, и мы закурили. Она больше не плакала. Потом она сказала:

– Я не хочу возвращаться домой. Если ты спешишь, езжай в Москву, а я останусь в Глобусе, пока денег хватит.

– Ты уверена? Может, тебе надо вернуться и поговорить с ним?

– Он уже едет туда. Он прислал мне голосовое сообщение. Я позвонила, и он чудом взял трубку. Там у него связи не будет… И вообще, это уже не важно. Все кончено…

– А сын знает?

– Это не его сын. От первого мужа… Не знает, наверное… Он в Питере живет.

– Я останусь с тобой. Но только не в Глобусе. Мы там купим продуктов, а потом уйдем в горы. И ты успокоишься… Может, он еще вернется с дороги… Да и вообще, мало ли как жизнь сложится…

– Я не хочу, чтобы он возвращался… Кстати, я по крови – наполовину украинка. Но дело не в этом… Если бы я была русской, я бы то же самое сказала… А ты – ты ведь не собирался оставаться… Я не хочу, чтобы ты из-за меня…

– Я-то как раз собирался. Я хотел отправить тебя в Ростов, попросить у тебя палатку и спальник дней на десять и пойти еще куда-нибудь. Так что для меня это даже удачно, что ты остаешься… Хотя мне, конечно, очень жалко, что так вышло…

Она опять заплакала. Я сунул ей еще одну раскуренную сигарету. В конце концов она успокоилась и сказала:

– Извини. Больше этого не будет… Я даже рада – этот узел так или иначе надо было развязать… Раньше все нормально было, до Украины. Он очень критически был настроен к тому, что у нас происходит. Ну носился немного со скрепами и величием России, но не могут же все думать одинаково. А теперь я ему говорю: ты посмотри, с кем ты в одной лодке. А он кричит: правители приходят и уходят, а великая Россия остается, хоть что-то правильно сделали! У него новые знакомые появились – какие-то ряженые в непонятно чьей форме, какие-то парни с Донбасса… Среди старых знакомых он прямо чистку провел: сократил общение с теми, кто не разделяет его взгляды.

– А с тобой все нормально было?

– Мы любили друг друга, и остальное было неважно…

Она всхлипнула и высморкалась в край своего желтого полотенца.

– Мы с ним в последний год сначала ссорились, а потом перестали говорить на такие темы – просто категорическое табу. Если его знакомые приходили, я не участвовала в разговорах о политике. Молча подавала на стол. Потом сидела и молча улыбалась, как дура. А если мои друзья приходили и кто-то затрагивал скользкую тему, он уходил к себе в комнату, чтобы не взорваться… Он какие-то деньги собирал для Донбасса, какие-то медикаменты туда возил. Говорил, что это для мирного населения. Как я могла возражать! Я, правда, не очень понимала, зачем мирному населению нужно столько бинтов и средств для обработки ран… Но я не представляла, что он поедет воевать.

– Может, он из-за денег? Там же платят?

– Нет. Он на свои деньги туда лекарства отправлял. У него свой бизнес был – теперь без него все развалится, он мне так и сказал. Он сказал, что ему на это плевать, что он жизнь готов отдать, не только тухлую фирму… Мне кажется, он просто впервые почувствовал себя настоящим мужчиной – в наше время для этого не так много возможностей…

– А он не ходил с тобой на сплавы?

– Нет. Он считал, что это искусственные трудности, бессмысленные. Он водников сравнивал с зацеперами – знаешь, такие сумасшедшие подростки, которые по приколу ездят на крышах вагонов или виснут на паровозах и пачками гибнут… А здесь он вроде за идею идет погибать… Вообразил себя хемингуэевским героем. Ну, из «По ком звонит колокол» и в этом роде…

– Слушай, но он же не мальчик… В армию не берут после какого-то возраста – не знаю какого, но лет после сорока точно не берут… Может, он не воевать поехал, а с гуманитарной миссией… А ты черт-те что придумала и переживаешь.

– Там же не регулярная армия, туда всех берут. Он идет воевать, он мне прямо сказал, чтобы между нами недомолвок не было… А что касается возраста – он младше меня на пятнадцать лет. Ему тридцать три.

Она криво улыбнулась и шмыгнула носом. А я автоматически подсчитал, что ей сорок восемь. Но она обалденно выглядела для своих лет. Да вообще, независимо от всяких лет, – обалденно, и все. Я хотел ей об этом сказать, а потом подумал, что я ведь ей как женщине ни разу комплиментов не говорил, и момент, когда она потеряла мужа, не самый лучший, чтобы начинать. Я ничего такого не имел в виду, но мало ли что она могла подумать. Хотя она не была похожа на женщину, которая бы что-то такое подумала… Короче, я промолчал о том, как она выглядит, а вместо этого спросил:

– Сколько ты с ним прожила?

– Семь лет… Мне теперь еще и жить не на что… Я работу потеряла перед тем, как мы познакомились. Перебивалась случайными статьями, переводами. Потом ему помогала с его фирмой – немножко освоила бухгалтерию. А вообще, в основном он меня содержал… Но это все фигня, я могу жить почти без денег. Мне случалось голодать… И вообще, любой период когда-то заканчивается, и ты ревешь и думаешь, что это трагедия. А это просто Господь Бог освобождает тебе место для чего-то нового. Не только для нового мужчины… Просто для новой полосы в жизни… И эта новая полоса обычно ярче прежней. По крайней мере, у меня всегда каждая следующая была ярче.

Она снова шмыгнула носом.

– Мы больше не будем говорить об этом. Будем просто жить и радоваться. Завтра я буду в полном порядке. Обещаю!

– Договорились! Но вообще, ты мне любая нравишься, даже если ты не в порядке. Так что можешь себя не насиловать и реветь сколько влезет.

– Я больше не буду реветь, – сказала она. Она опустила глаза на полотенце, которое снова наполовину распахнулось, взяла свои шмотки и ушла за кусты одеваться. Потом сказала, что позвонит сыну, и опять ушла ненадолго. Вернулась спокойная. Я разлил чай, и мы молча перекусили. Потом я надел рюкзак, и мы двинулись дальше. Ирина насвистывала «Город золотой» и бетховенского «Сурка» – никто бы не сказал, что час назад эта женщина потеряла любимого мужа и средства к существованию. Я не знал, что это – железная выдержка или действительно надежда на новую, лучшую, полосу – наверное, и то и другое… Было еще светло, когда грунтовка подвела нас к воротам Глобуса.

В самом Глобусе нам ничего съедобного не обломилось. Но в широком смысле Глобусом называют несколько разных турбаз, разбросанных по долине Махар, – мы там немного потусовались и нашли какую-то кафешку. Ну, нормальной ее можно было назвать только с голодухи[21], потому что там орала мерзкая музыка и какие-то подвыпившие типы слонялись. Под навесами за длинными столами сидели пузатые мужики, и толстые накрашенные тетки, и жиденькие возбужденные телки. А перед ними было навалено столько еды, сколько нормальные люди за год не съедят. Но эти сжирали и еще заказывали. Вокруг все было уставлено машинами, возле них стояли раскладные столики, и там тоже лежала еда, и торчали бутылки, и обильные объедки стыли на пластиковых тарелках, а между машинами дети играли в мяч, и из каждой машины орала своя музыка, одна другой тошнотворнее. А над всем этим миром – над дорогими джипами, над унылыми дачными домиками, над потными, источающими алкоголь телами, над полупустыми бутылками, над тарелками с недоеденным мясом, над мощной фиолетовой теткой, которая хохотала, уткнувшись носом в золотую цепь на груди своего спутника, – над всем этим плыл голубой шашлычный чад, приправленный легким запахом туалета. Чад застревал в ноздрях, запутывался в волосах, пропитывал одежду – наверное, он становился чем-то вроде опознавательного знака, знака принадлежности. Вернувшись домой, эти люди еще несколько дней будут чувствовать запах горелого мяса, осевший на сиденьях машин, на обуви, на взятых из дома шезлонгах – на всем том, что не засунется в стиральную машину. Этот запах въестся в кожу и легкие. Им будут пахнуть волосики детей, он будет мерещиться взрослым, когда они лягут спать… И люди будут шевелить ноздрями и удовлетворенно вспоминать, как они здорово оттянулись «на природе»…

Мы выбрали место, где было чуть меньше музыки и вони, и я пошел к стойке и заказал хычины, какое-то мясо, нарезку из овощей и чай. Еще я заказал два стакана вина, потому что подозревал, что Ирине это сейчас не помешает. Потом я объяснил ситуацию мужику за стойкой и попросил подобрать нам еды дней на десять – такой, которая не портится. Магазина здесь не было, но мы с ним все обсудили, и чуть позже он притащил нам две полиэтиленовые сумки со всякой всячиной. Он поклялся, что хычины с сыром и картошкой пролежат дня три-четыре. А еще он предложил мне сало, местный сыр, вяленую рыбу, хлеб, помидоры, морковку, лук, сигареты… Фабричных консервов у них не было, но были стеклянные банки с местными закрутками. От грибных я отказался, а баклажанную икру, аджику и варенье взял. Чаем и кофе здесь не торговали, их можно было пить только за столиком, но все-таки я выпросил по пачке. Еще я выпросил картошки и пачку макарон. А кроме того, мужик мне посоветовал взять местную чачу. Я попробовал ее и купил две бутылки. В горах вообще не стоит злоупотреблять спиртным, но иногда оно нужно, чтобы согреться и снять стресс. Кроме того, у меня было подозрение, что в серьезные горы мы больше не пойдем, а ограничимся зоной леса. У нас на двоих была только одна страховочная система, один ледоруб и один спальник. Газ у нас закончился, заправить баллончики, как выяснилось, можно будет только завтра вечером, а торчать здесь еще сутки мне как-то не улыбалось… Короче, я решил, что мы в ближайшее время обойдемся без экстрима.

Я истратил почти все деньги, какие у меня были. Потом я вернулся к столу, где сидела Ирина, и скоро нам принесли тарелки с едой и два полных стакана. Вино оказалось вполне приличным, и еда тоже. Мы так отвыкли есть вволю, что я получил огромный кайф от всего. Я боялся, что Ирина из-за своих переживаний только поковыряет в тарелке, но она ела с аппетитом. Потом мужик принес нам запасы в дорогу. Ирина ужаснулась тому, сколько я всего набрал, и хотела со мной рассчитаться, но я не дал. Мы даже чуть-чуть поссорились, но я настоял на своем. Я не хотел, чтобы она тратила деньги, – я так понял, что, когда она вернется в Ростов, ей будет особо не на что жить. Она немного помогала мужу с его фирмой, но зарплата у нее была символическая, а теперь и той не будет. Случайные журналистские приработки были так малы, что вообще не делали погоды. Они с мужем много путешествовали за его счет, он оплачивал ее сплавы, и машину он тоже оформил на нее. Но сбережений у нее не было, и она жила от одной суммы, выданной мужем на хозяйство, до другой…

Тем временем стемнело, и я понял, что нам надо отсюда дергать, если мы не хотим платить за ночлег и до утра наслаждаться группой «Нэнси» и Викой Цыгановой. Мы запихали еду в рюкзак, а компрессионный мешок со спальником вынули – Ирина распустила лямки и надела его на плечи, как маленький рюкзачок. Туда еще и часть шмоток влезла. Ирина зажгла фонарик, и мы пошли вдоль дороги, пытаясь найти какую-нибудь тропу, ведущую в лес. Но устья всех троп были так замусорены, что нам не хотелось на них сворачивать. Тогда мы без всякой тропы продрались через заросли и метрах в ста от дороги нашли плоскую площадку под соснами – не поляну, но пятачок, где можно поставить палатку. Костер нам был не нужен, поэтому мы не боялись, что кто-нибудь увидит нас и припрется заводить знакомство. Мы на скорую руку установили палатку, закинули в нее спальные принадлежности, а рюкзак с едой я хорошо завязал и повесил на дерево, чтобы лесная живность не добралась до наших припасов. Ирина заползла в палатку, и только тут я понял, как она измучена. Она не стала переодеваться, расчесываться, умываться… Раньше она всегда лезла в ближайшую речку, чтобы хоть как-то помыться или сполоснуть лицо и почистить зубы. А сейчас она даже влажную салфетку не достала. Просто упала на каремат и отрубилась. Я подумал, что надо было перепаковать еду и постелить рюкзак на дно палатки, но было уже поздно. Я укрыл Ирину спальником и примостился рядом. Какие-то корни и камни впивались мне в бок, но я не хотел вертеться, чтобы не разбудить ее. Довольно долго я лежал без сна. А потом я почувствовал, что она плачет. Я молча обнял ее, она уткнулась носом мне в шею и плакала, пока не заснула снова. А может, она просто притворилась спящей, чтобы успокоить меня… Так или иначе, она притихла, и я наконец уснул.

Утром я проснулся первым. Снаружи уютно пела кукушка, и тени листьев играли на желтом своде палатки. Я раскрыл полог, и палатка наполнилась запахом свежей травы. Крохотная голубая бабочка влетела внутрь, растерянно затрепыхалась в солнечной пыли и уселась, подрагивая крылышками. Я испугался, что мы ее раздавим, и попытался выдворить гостью, но ее притягивал ослепительно алый нейлон спального мешка… Алые тени озаряли лицо Ирины, щеку пересекала царапина, губы были измазаны ягодным соком. Она улыбалась во сне. У нее часто бывало такое выражение – смелое, открытое и чуть-чуть радостное. Она даже в дождь и холод держалась так, будто стоит на солнечной вершине и победно улыбается навстречу ветру. Но сейчас она никак не держалась, потому что спала, и все равно губы у нее изгибались, как лук у Артемиды, и подбородок был приподнят, а скулы слегка розовели. Короткие темно-рыжие завитки падали на лоб и делали ее похожей на мальчишку. Я подумал, что ей сорок восемь, но можно дать и тридцать… Чем занималась она все эти годы, чтобы в конце концов проснуться в рваной палатке рядом с таким случайным шалопаем, как я, – без мужа, без денег, без работы, вообще без какого-нибудь стоящего занятия, кроме горных сплавов? Хотя если посмотреть, то у меня тоже не было жены, денег, толковой работы и какого-нибудь стоящего занятия, кроме экстремальных путешествий. Но я как-то привык считать, что я молод и у меня все впереди… Может, она тоже так думает? Она говорила, что теперь ее жизнь войдет в новую яркую полосу. Кроме того, у нее есть сын… Но все равно, скоро она вернется в пустой дом… Чем она будет жить (я не о деньгах)? Пока мы вместе шли по высокогорью, мне казалось, что мы знакомы всю вечность, а теперь я понял, что совсем не знаю эту женщину…

А она потянулась, открыла глаза – я только сейчас осознал, какого они редкого, темно-синего цвета, – и улыбнулась победно и нежно сразу. Она сказала:

– Привет, Женька! Ты еще не сделал кофе?

У нас не было воды, и мы пошли искать ручей. Он нашелся довольно быстро, и мы поплескались в нем по очереди. Над крохотным водопадом сияла радуга, и солнце искрилось в каждой капле воды, которую мы щедро разбрызгивали по траве. Лиловые колокольчики намокли и стали ярче – казалось, они сейчас зазвенят от радости. Ирина сорвала один стебель и воткнула себе за ухо. Пахло свежестью и водяной пылью, но горячий ветер приносил откуда-то жаркий августовский запах малины и нагретой хвои.

– Смотри, сколько ягод! – воскликнула Ирина.

Мы залезли в малинник и долго паслись там, пока не поняли, что не знаем, в какой стороне наша палатка. Но мы ее нашли, я сделал маленький костерок и сварил кофе, а Ирина накрыла на стол. Мы ели хычины и помидоры, и я подбрасывал в костер небольшие веточки, чтобы огонь и запах дыма делали нашу жизнь уютнее. И еще мы выпили по крохотному глотку чачи – с той же целью.

– Куда мы пойдем дальше? – спросила Ирина. Лиловые колокольчики качались у ее виска, оттеняя грозовую, с фиолетовой нотой, синеву глаз.

– Куда хочешь! Весь мир перед нами. У нас есть палатка и еда на десять дней. Можно автостопом доехать до северных морей – там сейчас белые ночи. Или до Байкала… Или поехать в Урюпинск и посмотреть на памятник козе. Я всю жизнь мечтал попасть в Урюпинск, но как-то не получалось.

– А я в Бобруйск, – улыбнулась Ирина. – Но глупо было покупать еду в ресторане, если мы едем в Бобруйск.

– Честно говоря, я вчера считал, что мы будем гулять по Кавказу, потому и купил все это… А сейчас вдруг подумал, что мы можем ехать куда угодно. Хочешь в Бобруйск?

Она улыбнулась и снова стала похожа на мальчишку:

– Это, наверное, странно, но я бы охотно повторила наш маршрут, только в обратную сторону.

– Он тебе так понравился?

– Да… – Она смутилась и спрятала нос в ладони… У нее был красивый нос, чуть широковатый, но породистый, с изящными, тонко вырезанными ноздрями. Когда я на них смотрел, мне почему-то вспоминались розовые, обкатанные волнами раковины тропических морей. Хотя, конечно, ее нос совсем не был похож на ракушку, это просто мне так мерещилось… А она вытащила свой замечательный нос из ладоней, потерла его и сказала: – Ты знаешь, я была так счастлива все эти дни… Я даже как-то забыла о своих проблемах… Я столько лет мечтала о настоящих горах… Но мы когда шли, мне трудно было, и страшно тоже… Я не получила от этих мест всего того, что могла бы… И мне теперь жалко… Если бы я снова оказалась на леднике Мырды, я бы уже не боялась, а ловила чистый кайф. И я бы не думала о мокрых ногах и о том, что еда заканчивается… Я теперь знаю, что все это фигня…

– Мне кажется, ты и раньше об этом знала…

– Знала, но не до конца… И в том, втором, лесу, что мы вчера проскочили на ходу, – там столько красивых мест было. Я шла и думала: вот бы здесь пожить… А потом – нет, лучше здесь… Когда мы с тобой в лесу стояли, мы ведь место не выбирали, дотащились до первых деревьев, а наутро просто передвинули палатку в тень… А теперь мы можем жить где вздумается. Правда, здорово?

Ее глаза напоминали цветом грозовое небо, но в них не было грозы, а было ожидание радости… Вчера в это время она была замужем – любила мужчину и была верна ему. Сегодня ночью она плакала, и ее слезы затекали мне за воротник… Суток не прошло, и она уже радуется и мечтает о жизни на лесной поляне… Я плохо знаю женщин, но мне казалось, что они иначе ведут себя, потеряв мужа… А как они себя ведут? Я никого еще не видел вот так, в день потери… Сам я, когда разошелся с Маринкой, неделю валялся на диване и никого не хотел видеть. Только смотрел какие-то дурацкие фильмы и пил пиво. И даже в горы не уехал, хотя и понимал, что горы мне помогут, – просто не мог себя заставить собрать рюкзак, наметить маршрут… А ведь мы с Маринкой жили раздельно, просто встречались, и я никогда не был в ней уверен. Маринка была классной, но какой-то не очень настоящей – как будто она насмотрелась фильмов про красивых и умных женщин и стала играть одну из них… А Ирина была настоящей. Она была надежной, смелой и веселой. Я вспомнил, как она смеялась, когда шла, замерзшая и голодная, по леднику Гвандры… И как радовалась каждой падающей звезде, и каждому встреченному водопаду, и каждому грибу, зажаренному на веточке… Может, так и надо, чтобы настоящая женщина забывала свою большую любовь за одни сутки, – кто я, чтобы судить?

– Собирай палатку, – сказал я. – Мы пойдем в тот лес, который тебе понравился, станем на любой поляне, которая тебе нравится, и будем жить там, пока тебе не надоест. А потом пойдем через Гвандру и Мырды обратно в Узункол. Точнее, в долину Кичкинекола. Ты же хотела побывать на Кичкинеколе? Все будет так, как ты хочешь… Только на ледниках ты будешь беспрекословно подчиняться, потому что у нас почти нет снаряги и я не хочу, чтобы один из нас снова угодил в трещину…

– С трещинами покончено! – объявила она и победно улыбнулась. – С любыми! С ледяными, психологическими, идеологическими… Мир будет надежен, ясен и целен. Он будет полон простых радостей, а я буду послушна, как бетховенский «Сурок»!

Она засвистела «Сурка» и стала складывать палатку.

Мы с Женькой довольно часто говорили о политике, и я удивилась, что он ни словом не упомянул об этом в своей рукописи. Мы много спорили, и иногда дело доходило почти до ссоры. Политические взгляды у нас с ним были примерно одинаковы, но он, в отличие от меня, ходил на митинги, стоял в каких-то пикетах и провел немало часов в автозаке и в полиции. Он не мог понять, почему я во всем этом не участвую.

Я пыталась отшучиваться.

– Женька, ты буддист, у тебя впереди много жизней. А у меня – только одна. Я не хочу тратить ее на борьбу с подонками. Слишком часто случается, что в политической жизни, и вообще во всяких социальных разборках, именно подонки диктуют повестку дня. Они совершают подлости, а мы эти подлости переживаем, мы из-за них ночей не спим, мы придумываем, что с этим можно поделать… В результате наша жизнь вовлекается в орбиту этих подлостей. А я не хочу, чтобы подлецы определяли мою жизнь. Я хочу жить так, как если бы их не было, и иногда у меня это получается.

– У меня это получается всегда, – говорил он, – и ты могла бы это заметить! Я живу в своей системе ценностей… Но я молод, здоров, и мне есть чем и для чего жить. Я мог бы забить на все. Но когда я вижу детей, которым всем миром собирают деньги на лечение… Когда я вижу хороших ребят, которых кидают в тюрьмы ни за что…

– Женька, все эти пикеты ничего не изменят. Ты сам это прекрасно знаешь. Переведи деньги конкретному ребенку или поставь подпись под конкретной петицией – это реально может кому-то помочь. Но когда ты выходишь против системы, ты это делаешь для себя. И тогда получается еще хуже, потому что это ложь. Ты выходишь на пикет, делая вид, что борешься за правду, а на самом деле просто пытаешься бросить кость собственной совести, чтобы потом спокойно ехать в горы… Это ложь и фальшь. Ты выходишь, зная, что ничего изменить нельзя, тебя кидают в автозак, ты там делаешь селфи, потом проводишь несколько действительно неприятных часов или дней в заключении и после этого чувствуешь себя вправе ехать отдыхать. Типа, ты свое отсидел – свою лепту внес. Что-то в этом есть от христианских мучеников: лишь бы пострадать. Страдание как самоцель. Только они на арену со львами шли, а ты отделываешься дубинкой по ребрам и короткой отсидкой… Но суть та же: ты сам идешь и напрашиваешься, чтобы тебя побили. Ничего другого от своих действий ты ждать не можешь.

– Ты просто боишься! – кричал Женька. – И логикой пытаешься оправдать свое неучастие! Ты ходила на разрешенные митинги? Ну, скажем, в одиннадцатом-двенадцатом году? С белой ленточкой?

– Ходила. Только без ленточки, потому что мне этот символ уже тогда казался глупым. Митинговала под присмотром полиции, в загончике, как для овец. Ни в чем равном по глупости я в жизни не участвовала. Мне этого хватило!

– А может, тогда это было безопасно, вот ты и участвовала? А теперь, когда можно реально дубинкой схлопотать и даже реальный срок получить, у тебя появляются отмазки – типа это бесполезно?

Мы так и не пришли ни к какому соглашению. А потом, через четыре года, я написала небольшой фельетон на эту тему. Я посылала его на какой-то конкурс, но он так и не был опубликован. Я привожу его здесь, чтобы завершить наш с Женькой спор. К сожалению, Женька уже не может мне ответить. Но кто знает, а вдруг мы еще встретимся с ним на той общей для всех религий вершине, о которой мы когда-то говорили. И пусть он возразит мне, если эта тема еще будет его волновать.

– Они таки утвердили это! – закричал Максим, отрываясь от компьютера. – Нужен стаж с четырнадцатилетнего возраста. Остальные пенсию не получат! А это значит, что ее никто не получит.

– Ну почему, – робко возразила жена, – Викина бабушка в четырнадцать лет уже работала на военном заводе.

– Ну вот она и получит, а остальные…

– Она тоже не получит. Она умерла незадолго до последней войны с Белоруссией.

– Вот и я о том же… Нет, ты как хочешь, а я пойду на митинг…

– Он же несанкционированный… – У жены задрожали губы.

– Ну и пусть! Я не намерен больше это терпеть!

Максим привычно собрался – запихал в рюкзак пластиковую бутылочку с водой, влажные салфетки, пачку печенья…

– Паспорт оппозиционера не забудь, – напомнила жена, – и талончик для автозака.

– Про паспорт помню, – отозвался Максим. – Только там уже места не осталось для очередного штампа. Надо пойти поменять… И талончки закончились. Ничего, кто-нибудь поделится… Там наших много будет. Народ устал… Я уверен, сегодня тысячи людей наконец выступят… Мы им покажем! У них штампов не хватит…

Максим вышел из квартиры и спустился вниз, в домовый комитет. Там уже стояла небольшая очередь.

– Кто за разрешением на митинг? – спросил Максим.

– Тебе на санкционированный?

– Еще чего! – сказал Максим, гордясь собой. Очередь уважительно загудела и пропустила его вперед.

Разрешение оформили неожиданно быстро. Вместе с Максимом несанкционированно митинговать собирался Василий из второго подъезда. Они дошли до ближайшей остановки автозаков, и Василий поделился с Максимом талончиком на проезд.

Платный подвоз оппозиционеров на митинги силами ОМОНа ввели недавно, и это оказалось очень удобно для обеих сторон. Автозаки в сторону площадки для протеста все равно шли пустыми, и плата за проезд окупала расходы ведомства на бензин. А для самих митингующих это и вовсе было решением проблемы. Ведь загон для несанкционированных митингов находился так далеко за городом, что добраться туда можно было только на своей машине либо на такси. А талончик автозака стоил копейки, и его мог позволить себе любой пенсионер… «Раньше мог позволить, – мрачно подумал Максим. – Ну ничего, сегодня мы им покажем…»

Пройдя звенелки и дав на скорую руку обыскать себя, Максим и Василий зашли в огромный, окруженный бетонной стеной двор, похожий на стадион. По периметру его шли лавочки; отдельные зоны, отведенные для разных партий, были огорожены веревочками и помечены соответствующими символами и флажками. Сбоку помещалась стойка регистрации. Улыбчивая девушка в полицейской форме долго искала в паспорте Максима место для очередного штампа.

– Ты паспорт-то поменяй, – интимно шепнула она. – В следующий раз не зарегистрирую. Ишь, пятая колонна!

– А я и без регистрации помитингую, – пошутил Максим.

– Ладно, распишись вот тут.

– А что это?

– Расписка. Что ты согласен на разгон силами ОМОНа и казаков. И не будешь предъявлять претензий, если тебя нагайкой отхлещут.

– Как это, нагайкой? – опешил Максим.

– Не нравится, не митингуй, – подмигнула девушка, – или ходи на разрешенные митинги… Давай не задерживай…

Максим гордо пожал плечами и подмахнул бумажку.

Вместе с Василием они нашли себе место на лавочке. Было жарко. Народу в загоне становилось все больше. Кое-где мелькали бумажные баннеры – белые или крашенные в цвета соответствующих партий. Лозунгов на них не было: текст полагалось согласовывать за две недели, а этот митинг был стихийным, и никто, конечно, не успел подготовиться.

– Ничего, – сказал Максим Василию. – И так все ясно! Смотри, сколько народу! Это же почти революция!

Василий согласно кивнул и вытряхнул в рот остатки воды из бутылки.

Время шло, становилось все жарче. «Надо бы узнать, когда начало», – подумал Максим. Он направился к ближайшему полицейскому.

– Часа через три, не раньше, – ответил тот. – Народу очень много, автозаки не успевают подвозить.

– Черт, как всегда у нас все через жопу делают! – возмутился Максим. – Вы что, заранее не знали, что пенсионная реформа вызовет небывалый протест! Могли бы транспорт обеспечить! Про питьевую воду я уже молчу… Вам бы только воровать! И свободы душить… Я хоть за водой смотаюсь, автостопом. Где здесь выход?

– А вон, где казаки стоят. Получишь пять плетей и вали.

– Это за что?

– Ты бумагу подписал?

– Ну подписал. Но я не хочу…

– Люди за реформы ратуют! За свободу! За будущее наших детей! А ты свою шкуру жалеешь! – Полицейский сплюнул и отвернулся.

Маским еще немного потолкался в толпе. Жара становилась невыносимой.

«В конце концов, что мне плети! – подумал Максим. – Я сюда не за печеньками ехал. Я этим исполню свой гражданский долг, я докажу, что не боюсь. Что мне эти сатрапы режима, эти вертухаи духа…»

Он подошел к калитке, возле которой толпился народ и стояли два опереточных казака в папахах. Снаружи раздавались крики, свист плетей и звуки ударов.

– Выйти можно?

– В очередь! – прикрикнул на него один из казаков. – Много вас тут, борцов за лучшее будущее.

«А ведь и правда много! – подумал Максим с неожиданной гордостью. – И раз от раза все больше! И какие хорошие лица у всех! Приятно стоять в этой толпе, делить с ней ее радости и горести, ее надежды. Какое чувство единения! Какой общий порыв!»

Он улыбнулся стайке студентов, стоявшей в конце очереди, и пристроился за ними.

Женька в своем незаконченном романе постарался свести к минимуму рассуждения о политике. Но, судя по тому, что чуть выше пишет Ирина, политикой он интересовался. И Олег Ивик нашел среди разбросанных по Интернету Женькиных стихов одно произведение, написанное специально для литературного конкурса «Хорошие сценарии для России». Напомним, что конкурс этот проводился в 2014 году проектом «Культурный альянс». Учредители писали: «Мы предлагаем пофантазировать на тему о том, как могла бы выглядеть цивилизованная Россия, в которой всем нам понравилось бы жить. Описать, какое развитие событий, какие усилия личности, стечения обстоятельств или даже чудо способны привести к позитивным переменам в России. Антиутопии мы сочинять умеем. Давайте посмотрим, умеем ли мы мечтать о хорошем».

И Женька начал мечтать о хорошем. Для этого он решил продолжить известную поэму А. К. Толстого «История государства Российского…». Известно, что граф Алексей Константинович, начав свое сатирическое летописание эпохой Рюрика, завершил его серединой XIX века. Женька пропустил чуть больше полусотни лет, оттолкнулся от Октябрьского переворота, вкратце пробежался по XX веку, дошел до 2014 года и стал «мечтать о хорошем». Как у него это получилось – смотрите сами.

Олег Ивик подчеркивает, что поэма сия начиная с некоего неопределенного момента носит характер, увы, сугубо фантастический и ни в коем случае не претендует на отражение реальных событий. Посему любые претензии действующих лиц к автору (а также к редакторам и издателям) следует считать безосновательными.

Мы разбили лагерь на краю леса. Перед нашей палаткой простирался луг, плавно уходящий вниз по склону. Кое-где из него торчали кучки деревьев, кусты и живописные валуны. Обзор во все стороны был неимоверный, вдали виднелись ледники и снежники, но в целом было довольно-таки уютно. Ближайшие горы были покрыты лесами, вокруг нас все кудрявилось какими-то луговыми цветами, а вдоль нашего леса тянулся гигантский малинник – я в жизни не видел столько спелой малины сразу. Река билась о пороги за скальным гребнем, метрах в ста от нас, – мы специально стали подальше от нее, чтобы жить в тишине. Но вообще-то тишины не получилось, потому что все вокруг звенело и цверенчало какими-то кузнечиками, цикадами, птицами… И даже ночью шелесты, трески, шаги, чье-то уханье и вой ветра – наполняли окрестности буйной жизнью. А на закате и чуть позже, когда на прозрачном небе появлялись первые, зеленые, звезды, по склонам гор начинали перекликаться шакалы. Они вопили, как киношные индейцы, идущие в атаку на проклятых бледнолицых. Я когда услышал их, сразу полез перевешивать кульки с едой повыше. Знаю я их повадки – они не постесняются и все прямо с кульками уволокут в лес, а там уже будут разбираться, нужно оно им или нет.

Тропа на Гвандру и на перевал Ак-Тюбе проходила в стороне от нашего лагеря, и мы не ждали гостей – разве что пограничников. Мы валялись в траве раздетые, наливаясь солнцем. Мы купались в Индрюкое, и бурлящая ледниковая вода ошпаривала нас холодом, кожа горела на ветру, а энергия растекалась из середины живота и пульсировала в кончиках пальцев. Загорелые тела не нуждались в одежде. Я смотрел, как Ирина плещется в водопаде, и ее голая грудь – золотистая, мокрая, вся в пятнах солнца и пены – не вызывала у меня ничего, кроме радости видеть ее. Закрыть Ирину купальником было все равно что напялить лифчик на русалку или обрядить в плавки дельфина… Она казалась мне древним и вечно юным божеством этих мест, бесполым зверем – белкой или серной, о которых не знаешь, он это или она, – солнечным бликом, частью леса, травы и воздуха… Куда больше я хотел ее вечерами, когда она в брюках и свитере сидела у костра и губы ее лукаво изгибались, а тонкая шея нежно и доверчиво выглядывала из широкого ворота. Мне хотелось провести пальцами по этой чистой линии, снизу вверх, запустить пальцы в короткую гриву волос, сжать до боли… Впиться губами в едва намеченную под свитером грудь… В золотистой полутьме костра она казалась совсем девочкой, но когда мы спали рядом, от ее волос пахло дымом и малиной – жаркими запахами зрелости и лета. Нос у нее был вечно вымазан сажей, а губы – ягодным соком. Ночи стояли теплые, и она часто спала в одной майке – по утрам ее влажная загорелая кожа источала жар. Я открывал полог палатки, чтобы впустить прохладный ветер и разбудить спящую. Если наши руки случайно соприкасались, я чувствовал, что она вся вибрирует, почти искрится. Мне казалось, еще чуть-чуть – и ее пальцы, волосы, плечи полыхнут огнем, как мачты корабля в грозу полыхают огнями святого Эльма. Я не знал, что это – энергия секса или энергия радости. Хочет ли она меня, или просто ее переполняет обретенная свобода, переполняют стихии, бушующие вокруг нашего стойбища. Я и сам в горах вечно бываю пьян солнцем и ветром. Но сейчас я знал, что со мной происходит совсем другое. А что происходит с ней, я еще не понимал до конца и не хотел ее торопить. Наверное, она и сама себя еще не понимала. Хотя она вроде такая взрослая тетка и все должна про себя знать… Короче, я старался реже касаться ее. Мы совершали изнурительные однодневные походы по окрестностям, занимались скалолазанием. Я гонял Ирину вверх и вниз по отвесной скале, а потом ставил ее на страховку и сам тренировался до полного изнеможения. Ноги у нас гудели, а мышцы ныли от бесконечных перегрузок; мы почти не ели, потому что не хотелось и было не до того. Тела становились легкими, и токи энергии все сильнее бились в пальцах, а если язык прижимался к небу, казалось, что ты лизнул контакт батарейки, и в позвоночнике бежали искры.

Далеко в небе что-то смутно гудело и перекатывалось. Я чувствовал – гроза ходит вокруг нас, она уже бушует за горными хребтами, опоясывающими горизонт. А гроза все не шла, и воздух густел день ото дня, насыщаясь влагой, жаром и электричеством. Глаза Ирины из серо-голубых стали темно-синими. Она все чаще замирала в самые неожиданные моменты, и я понимал, что она впитывает энергию и прислушивается к тому, как упругие волны растекаются по ее телу. Не знаю, умела ли она направлять эти волны, но я за нее не волновался: у таких, как она, все должно получаться само.

…В ту ночь я проснулся от далеких, но теперь уже вполне явственных раскатов грома. Гроза переваливала через хребты и врывалась в нашу долину. Ветер трепал лес. Сквозь ткань палатки полыхнула вспышка, и я стал считать: …девять, десять, одиннадцать… Раздался грохот, и я мысленно умножил триста сорок три на двенадцать – молния ударила примерно в четырех километрах от нас. Новая вспышка, и еще одна… А потом они пошли почти без перерыва. Небо полыхало, раскаты грома раздавались все ближе и ближе, и грянул ливень. Он загрохотал по нашей туго натянутой крыше, и Ирина проснулась. Она сбросила спальник и, приподнявшись на локте, всматривалась в ночь.

– Далеко гроза?

– Не знаю. Такие частые молнии, что не поймешь, какой удар грома к которой из них относится. Думаю, сейчас – в паре километров.

Небо уже светилось почти непрестанно. Скорее, это были редкие мгновения темноты на светлом фоне. И вдруг этот фон прорезала ослепительная вспышка, хлестнувшая по глазам, а сразу за ней раздался удар, от которого задрожала земля.

– Ой, совсем рядом! – закричала Ирина. – Даже страшно! Женька, это, кажется, называется «воробьиная ночь» – когда молнии бьют непрерывно. Это играет нечистая сила, расплодившаяся на земле после Купальской ночи, а природа молниями загоняет ее обратно в ад. Что-то такое есть у восточных славян… Открой полог, я хочу это видеть.

– Но палатку зальет…

– Тогда пошли туда сами! Пошли купаться под дождем!

Она скинула с себя то немногое, что на ней было, и выскочила из палатки. А я скинул с себя то немногое, что было на мне, и хотел последовать за ней. Но потом я подумал, что она может замерзнуть и мне надо быть теплым, чтобы ее согреть. Я слегка распахнул полог – Ирина плясала под дождем. Молнии выхватывали ее обнаженную фигурку и снова погружали в серую темноту. Ливень хлестал ее, и клочья тумана обвивали ее ноги. А она смеялась и пела. Она пела кусочки из «Лестницы в Небо», и гром заглушал ее каждые несколько секунд. А далекие раскаты шли фоном, потому что они вообще не прекращались. И дождь ее тоже заглушал, но все-таки я ее слышал. И я слышал, что ей кайф от этой грозы, и от дождя, и вообще от всего.

…Она ввалилась обратно в палатку – мокрая, замерзшая и ужасно счастливая. Стала искать полотенце и намочила все вокруг, но ничего не нашла. Я дал ей свою майку, чтобы вытереться, а потом взял ее руки в свои – они были жутко холодные. Я растер ей руки и ступни. А она обняла меня за шею, и ее холодные груди прижались к моей теплой груди. Я коснулся губами ее губ, слегка раскрыл их и почувствовал, что изнутри она вся пышет жаром, несмотря на ледяную кожу. Я стал целовать ее шею и грудь, а она откинулась назад и повторяла: «Женька, как здорово, как все здорово, правда?..»

Утром мы сидели у маленького костра и завтракали. Огромная радуга раскинулась на небе, соединив два горных хребта мерцающим многоцветным мостом. Мы выпили по глотку чачи и налили немного на землю для Кузьмича.

– Мы не просим тебя о хорошей погоде, а благодарим за вчерашнюю грозу, – сказала Ирина и победно улыбнулась.

Мы не обнимались больше и даже не касались друг друга. Я думал, что, может, это случайно получилось вчера – ну потому, что гроза и все такое. Может, она не хотела и теперь не знает, что ей со мной делать дальше. И я старался вести себя так, будто ничего не изменилось. А она смотрела на меня улыбающимися глазами – они были светло-синими, прозрачными, даже как будто зелеными… И вдруг она зашептала речитативом:

– Ты, О Принц-Дракон воздуха, опьяненный кровью закатов! Я боготворю Тебя, Эвоэ![22] Обожаю Тебя, ИАО![23] – И я узнал жаркие строки великого мистика Алистера Кроули[24]. Эти слова пела своему возлюбленному прекрасная Лу в минуты высшего духовного и наркотического экстаза.

А Ирина продолжала все громче:

– О смелый солдат жизни, тонущий в зыбучих песках смерти! Я люблю тебя, Эвоэ! Я люблю тебя, ИАО!

Ты, О искаженный вопль урагана, что пронесся, кружась, по листве лесов! Я обожаю Тебя, Эвоэ! Боготворю Тебя, ИАО!

Ты, О Лиловая грудь шторма, на которой молния оставила следы своих зубов! Я боготворю Тебя, Эвоэ! Обожаю Тебя, ИАО!

Может, она что-то и перевирала слегка, но это ничего не меняло, она была прекрасна, как и эти слова, а кипение стихий вокруг нас было таким, что никакой героин, на котором сидели ребята из «Дневника наркомана», был нам не нужен.

Я протянул ей руку, и она взяла ее. И мы пошли под сосны и занимались любовью до самого обеда – вдумчиво, изысканно и нежно.

Фантастические грозы раскалывали в то лето небо над Гвандрой. А потом радуги – от одного хребта до другого – собирали небо обратно, чтобы полуденное солнце могло сиять для нас. Для нас струились рассветы и полыхали закаты. Для нас всходил над горами месяц и сыпались в лес тяжелые августовские звезды. Мы уже не загадывали желаний – мир и так принадлежал нам, а мы принадлежали друг другу. Нас сжигала постоянная жажда. Мы занимались любовью на альпийских лугах и на горячей хвое в тени кряжистых сосен, на прожженных солнцем валунах и в ледяной пене водопадов. Зарницы и радуги озаряли наши оргазмы. Нет, жизнь сама была сплошным оргазмом, и мы пульсировали в такт со Вселенной.

Однажды мы собрали лагерь и двинулись к леднику Гвандры. Было жарко и сухо. Мы прошли лес, где когда-то, усталые и мокрые, ставили палатку и доедали последнюю пачку хлебцев. Этот лес принадлежал нам, он жил в наших воспоминаниях, и мы помнили, что были счастливы в нем… Мы прошли ледник, где когда-то нас поливал дождь и где Ирина чуть не по пояс провалилась в снежную дыру. Это было хорошее воспоминание, потому что тогда мы преодолели все, не раскисли и не сникли. А сейчас ледник сам ложился нам под ноги, и горячий ветер овевал наши лица, и путь до перевала оказался таким коротким, что мы просто не могли понять, где же мы успели так устать когда-то… Мы прошли ледник Мырды и взглянули издали на нашу трещину – она не стоила особого внимания, потому что теперь мы знали, что бессмертны… Но сам ледник был хорош, Ирина сказала, что он ей нравится, и я ей его подарил. Еще я предложил ей выбрать самую красивую гору. Она выбрала Пирамиду, и ее я тоже ей подарил… На Верхних Мырдынских ночевках мы встретили каких-то робких новичков – они с ужасом смотрели, как мы сходим с ледника с одним рюкзаком и одной страховкой на двоих. Они не знали, что нам теперь вообще не нужна страховка, но мы не сказали им об этом, потому что они бы не поняли. Если кому-то из них сильно повезет, он сам все поймет однажды…

Мы ели хычины в коше и слушали щебет каких-то девчонок-альпинисток. Они только что закончили восхождение и явно старались произвести на нас впечатление, хотя и сидели за другим столиком. У них были свежие личики, и они, судя по всему, были вполне себе крутыми горниками. Но я смотрел на лицо Ирины – нежный изгиб ее губ, тонкая морщинка на переносице, ягодный сок на щеке… В ее сине-зеленых глазах полыхали наши ледники и наши грозы… Как можно любить кого-то другого? Как я сам мог жить с кем-то другим? …И когда мы пришли на Кичкинекол, я подарил ей еще и свой ручей – тот, что на левом берегу, под березами, где цветет иван-чай и одинокий шиповник алеет на фоне серого валуна. Этот куст шиповника я тоже ей подарил. И решил, что, пожалуй, хватит, потому что столько подарков она не сможет унести с собой, они перемешаются и потеряются по дороге. Но она уверила меня, что ничего не потеряет и будет хранить их вечно.

Мы сидели ночью у ручья, который теперь принадлежал Ирине, слушали, как он журчит, и читали друг другу стихи. Очень часто один из нас начинал, а второй подхватывал. Мы знали наизусть почти одно и то же, но я не удивлялся – так и должно было быть. А потом она прочла несколько стихотворений, которые я слышал впервые, я даже не смог угадать автора, и она сказала, что написала их сама. В основном это были перепевы греческих мифов… Мне запомнились стихи о Медее. Там говорилось, что Медея была для Ясона лишь приложением к золотому руну. Да и вообще, греческие герои рассматривали женщин лишь как побочный результат своих подвигов. Победил чудовище, завоевал город – заодно прихватил в жены какую-нибудь местную царевну. Но скоро у Леды родится Елена, которая отомстит за всех женщин: тысячи мужчин погибнут за ее красоту. Собственно, с этого времени женщины и начнут править миром… Мне эти стихи показались немного феминистскими. Ирина совсем не похожа на феминистку, и меня она слушается почти беспрекословно. Но кто их знает, этих женщин. Они – существа загадочные. Я только одно наверняка понял из этих стихов: у Ирины и раньше не все так уж благополучно было в жизни. По большому счету, у нее, наверное, не было по-настоящему близкого человека. Ну, по крайней мере, тогда, когда она эти стихи писала. Но может, это очень старые стихи? Ей ведь уже столько лет, что страшно подумать… И я расчувствовался и подарил ей звезду из созвездия Кассиопеи. Ее она точно не потеряет, потому что Кассиопею почти всегда видно на небе, по крайней мере в наших широтах. Ирина сможет любоваться ею, когда от ледника и ручья у нее останутся лишь смутные воспоминания… И даже когда ледник растает, ручей иссякнет, а наши нынешние тела превратятся в цветы и травы, эта звезда будет гореть над миром и помнить о нас.

Я знал, что весь мир лежит у наших ног, но легкость, с которой мы нашли попутную машину, удивила даже меня. Группа альпинистов возвращалась в Ростов на микроавтобусе, и у них было несколько свободных мест. Ирина пыталась сунуть им деньги, но они не взяли. Тогда она купила всем по две бутылки местного пива в Карачаевске. Я не мог в этом участвовать – у меня не осталось ни копейки. Последние свои деньги я истратил в баре Узункола – мы с Ириной несколько раз заходили туда перекусить, пока стояли на Кичкинеколе.

Я не знал, что буду делать в Ростове и надолго ли туда еду, – ни один из нас этот вопрос не поднимал. Я не представлял, как мы расстанемся с ней. Но как я буду жить у нее в Ростове, я представлял еще меньше.

Ирина дремала, положив голову мне на плечо, а я смотрел в окно. Горы становились все ниже и ниже, предгорья сменились плоской степью. Солнце садилось в оранжевые облака, когда мы проехали Кисляковский поворот. Прошло чуть больше месяца с того дня, когда Андрей Петрович высадил меня здесь поздно ночью. Он, наверное, давно уже вернулся в Москву – сидит в своем кабинете, такой же, как месяц назад, только слегка загорел и волосы слегка поблекли. И ждет следующего лета… Нет, наверное, он ждет зимних каникул, чтобы поехать на какую-нибудь «Розу Хутор». А куда еще он может поехать? Не знаю, что это за «Роза Хутор», но туда, кажется, все ездят, такие, как он. Они обречены на эту «Розу»… Они туда едут, как едут на ежегодный техосмотр… Или на воскресный обед к теще… Это не обсуждается – надо, значит, надо…

Я почему-то вспомнил, как знакомая художница делала золотую лепнину в доме у какого-то олигарха. Когда заказчик оговаривал с ней объем работы, его жена сморщилась и сказала:

– Как я ненавижу золото! Просто тошнит от всей этой безвкусицы!

– Меня самого тошнит, – признался олигарх. – А что делать?

Я хотел рассказать эту историю Ирине, но она спала до самого Ростова, и я не стал будить ее.

…Поздно ночью мы подошли к деревянной калитке на плохо освещенной окраинной улочке. Одноэтажные дома стояли здесь, как в деревне, – в просторных дворах, окруженных заборами. Только заборы, в отличие от деревенских, были глухими. Из-за них на улицу свешивались ветки яблонь и диких абрикосов, которые на юге зовут жердёлами; в листве колыхались желтые фонари. Ирина сунула руку в какую-то щель и открыла засов. Мы вошли в темный двор, где, несмотря на осень, пахло сиренью, миновали заросли кустов и подошли к дому, который молчал нам навстречу всеми своими черными окнами. Ирина поднялась по деревянным ступенькам на открытую веранду и ощупью нашла выключатель.

Свет ударил по глазам. Я увидел стол, покрытый грязной клеенкой, бутылку с остатками вина, буханку хлеба, пластмассовые тарелки… А на лавке возле стола лежал человек. Он был одет в несвежий камуфляж. Под головой у него был рюкзак. Человек закрыл глаза рукой, заслоняясь от света, а потом приподнялся на лавке и убрал руку, напряженно щурясь. Лицо у него с одной стороны было в жутких ожогах – красное, с черными пятнами и облезшей кожей. Ожог спускался на шею и исчезал под расстегнутым воротом. А с другой стороны лицо было покрыто многодневной щетиной… Человек сел на лавку, и губы его передернулись:

– Ирка, ты?

Ирина стояла молча, схватившись за дверной косяк.

– Я ранен, Ира. Контузия, и еще много всего. Я… Мне некуда было идти. В таком виде я даже зайти ни к кому не мог… Я думал, ты здесь… А тебя не было…

Ирина молчала.

– Я три дня здесь живу. Просто потому, что мне больше некуда. Но ты… Если ты скажешь, я уйду.

– Почему ты не вошел в дом?

– Я выбросил ключ. Тогда, когда ты сказала мне, чтобы я не возвращался… Я и сам не собирался возвращаться. Там ведь война не на год и не на два, ты сама понимаешь. Я думал там остаться. Или там погибнуть. Мне здесь по-всякому было нечего больше делать. А потом контузия, почти сразу. И несколько осколочных…

– Почему ты не звонил?

– У меня нет больше мобильника.

– Что у тебя с лицом?

– Да это ерунда, это пройдет. Вот только с глазами не очень… Мне, наверное, лучше уйти. Я только свои шмотки заберу, а то у меня почти ничего нет, кроме того, что на мне. Ты можешь мне все собрать и вынести.

Он встал. От него пахло потом, чем-то кислым и еще – металлом и машинным маслом. Он стоял и, кажется, не видел меня. Он смотрел на Ирину. А она подошла к нему и уткнулась лицом в его грязный камуфляж. Он осторожно обнял ее за плечи и сразу отпустил.

– Я сейчас уйду, Ира.

– Ты все такой же дурак, как и прежде, – сказала она.

Она отперла дверь и втолкнула его внутрь. Сама зашла следом.

Она оставила дверь открытой, и я занес ее рюкзак и положил в прихожей.

Потом я спустился со ступенек и прошел обратно по дорожке, выложенной кирпичом. Теперь окна дома ярко светились, и я увидел, что вдоль дорожки цвели разноцветные георгины, а за ними густо ветвилась сирень – зеленая и свежая, как в начале лета. Я заметил несколько пышных гроздьев – я и не знал, что сирень может цвести осенью. Я остановился возле калитки и постоял немного, глядя в сад. Сирень пахла так, что голова кружилась. Но сверчки истово и жарко пели о том, что лето все-таки закончилось. На веранде горел стеклянный шар, он просвечивал сквозь яблоневые листья, и они принимали все оттенки, от черного до нежно-зеленого и даже золотого. Ветра не было, но листья слегка шевелились и шелестели. Огромная ночная бабочка – бражник – пролетела, полоснула меня крылом по лицу и скрылась на веранде.

Я вернулся, взял со стола бутылку и из горла допил все, что там было, – средней руки портвейн. Потом вышел на улицу и пошел в сторону трассы.

Я больше не видел Ирину, но в сети и по телефону мы иногда общаемся. Дела у нее обстоят фигово – она никогда не жалуется, но на прямые вопросы отвечает правду. Муж ее болеет, надеется оформить инвалидность, но это сложно, долго и стоит больших денег. Их фирма закрылась. Ирина пыталась устроиться на работу, но в провинции никому не нужны женщины ее возраста без определенных занятий. В конце концов она нашла какой-то надомный бухгалтерский приработок, но платят ей копейки. Машину они продали, и все деньги давно ушли на лечение. Раза три я переводил ей небольшие суммы – она очень сердилась, но деньги обратно не возвращала, и я понял, что у нее все совсем хреново.

Она сказала мне, что многие друзья от нее отвернулись, узнав, где побывал ее муж, и она вполне их понимает. А потом засмеялась и добавила, что все равно ей гораздо больше нравится быть в глазах окружающих подружкой боевика, чем одинокой женщиной предпенсионного возраста. Она сказала, что ее жизнь сейчас – это сплошное приключение. Психологическое приключение. Она сама не ожидала от себя такой терпимости. А все, кому это не нравится, могут убираться. И она так четко сформулировала, куда именно убираться, что я даже удивился.

Мы с Ириной собираемся как-нибудь снова пойти в горы. И ее муж собирается с нами – она так сказала. Он все о нас знает, но все нормально. А что касается нагрузок, он сказал, что выдержит. Она тоже так считает: в смысле, что все нормально и что он все выдержит. А я никак не считаю, но я сделаю, как она скажет. В горах я по-всякому не стану ни с кем спорить – в горы ведь не для этого идешь.

А вообще, я никогда особо не понимал женщин – может, потому у меня и нет никого…

Женька погиб на ледопаде Ушбы пять лет спустя. Группа шла налегке, оставив вещи в базовом лагере, и была хорошо экипирована и подготовлена, но случилось непредвиденное. Гигантский пласт фирна обрушился в трещину, увлекая за собой троих из пяти участников связки. Женька оказался самым нижним. Он перерезал веревку, и двое, оставшиеся на поверхности, вытащили двоих упавших – одного живого и одного задохнувшегося в ледяной могиле. Веревка была перерезана практически мгновенно – быстрым и чистым движением остро отточенного ножа.

Тело Женьки так и не нашли – он оказался погребен под тоннами снега, фирна и льда.

В базовом лагере, в Женькином рюкзаке, лежала рукопись неоконченной книги о его походе по Мырды и Гвандре и о женщине, которую он встретил у истоков Мырды. Это были распечатанные листы – исчерканные, со множеством помарок и большими вставками, дописанными от руки на отдельных страницах.

Судя по тому, что пишет Женька, он погиб именно такой смертью, какой хотел бы погибнуть. И именно там, в горах, он хотел бы остаться навсегда. Это – одна из причин, по которой поиски тела были организованы его друзьями чисто формально. Что же касается рукописи, друзья Женьки настоятельно хотели, чтобы она была опубликована. И Олег Ивик взялся за выполнение этой нелегкой задачи, к которой он, как уже говорилось в предисловии, привлек и Ирину. Сюда же, в эту рукопись, Олег Ивик вставил стихи Женьки, которые тот время от времени публиковал на разного рода поэтических форумах и порталах. Собрать их было нетрудно. Сложнее было вмонтировать их в рукопись – ведь никто не знает, какие намерения имелись на этот счет у автора и имелись ли вообще. Хочется верить, что Женька не обидится на нас за то, как мы распорядились его творчеством. Впрочем, нельзя исключить, что там, где он теперь пребывает, у него есть возможность самостоятельно завершить начатый труд. А у нас, если мы со временем удостоимся оказаться там же, где и он, будет возможность сравнить оба экземпляра.

Редактор Регина Данкова

Художественный редактор Алексей Иванов

Корректор Елена Плёнкина

Издательство «Время»

Вид надувных моторных лодок. – Здесь и далее примеч. Олега Ивика.

Гвандра – горная вершина на границе Карачаево-Черкесии и Абхазии и одноименный горный массив. В широком смысле так называют весь прилегающий район. Это же название носит ледник, лежащий к западу от перевала Ак-Тюбе.

Имеется в виду Бог-отец в мифологии растаманов, аналог иудео-христианского Яхве (Иеговы). Его имя Джа является краткой формой имени Яхве.

Российская регги-группа, творчество которой связано с движением раста.

В мифологии растаманов – низшее божество женского рода.

Поселиться (жарг.).

Сообразительный (жарг.).

Старый (жарг.).

Не переживай (жарг.).

Легализация конопли и ее производных.

Спичечный коробок с травой (жарг.).

Так называют лямки, удерживающие гребца на гондоле катамарана.

«Пьета» работы Микеланджело в соборе Св. Петра в Риме.

Открытым называется ледник, трещины которого не забиты снегом и не перекрыты снежными мостами.

Протоки, на которые разбивается река.

Металлический зажим, который альпинисты используют для вертикального подъема по веревке.

Сатори – состояние озарения в медитативной практике буддизма.

Роман Джека Лондона.

Мы спина к спине у мачты.

Ипполита – мифическая царица амазонок, дочь бога Ареса. Жила на малоазийском берегу Черного моря – самом краю греческой Ойкумены XIII века до н. э. Похищена Тесеем и привезена в Афины, где и погибла.

Олег Ивик хочет подчеркнуть, что Женька Арбалет имеет особое мнение на то, где и как надо тусоваться. Если же подойти к этому вопросу с общепринятой точки зрения, то кафе и базы отдыха в долине Махар являются вполне добротными и, возможно, даже более качественными, чем столь любезный Женьке Узункол.

Эвоэ! – возглас экстаза, которым сопровождали свои оргии поклонники Вакха-Диониса.

ИОА (как и Эвоэ) – тайное имя Бога в эзотерических учениях.

Алистер Кроули (1875–1947) – английский писатель, идеолог оккультизма, автор множества книг, в том числе романа «Дневник наркомана», строки из которого вспоминает Ирина.

Высшее божество, творец мира в мифологии растаманов.

В мифологии растаманов – средоточие пороков цивилизации, символ обывательской жизни.

Низшее божество в растаманской мифологии.

Куда идешь? (лат.) – «Камо грядеши?». Вопрос, заданный апостолом Петром Христу, которого он встретил на дороге, покидая Рим в дни гонений на христиан. Услышав ответ Христа: «…Я иду в Рим на второе распятие», – Петр вернулся и был казнен.

Медея помогла Ясону похитить золотое руно; в благодарность он женился на ней.

Ариадна помогла Тесею выбраться из лабиринта Минотавра, подарив ему клубок ниток. Он женился на ней, но потом оставил жену на острове Наксос, уступив ее богу виноделия Дионису. Некоторые авторы трактовали это в том смысле, что брошен- ная Ариадна спилась от горя.

Геракл отправился в поход против амазонок, чтобы захватить волшебный пояс, принадлежавший их царице Ипполите (у некоторых авторов Антиопе или Меланиппе), дочери Ареса. Сама царица была взята в плен, стала женой Тесея и погибла в Афинах.

Богиня справедливости в древнегреческой мифологии.

Богиня раздора Эрида подбросила на пиршественный стол богов яблоко с надписью «прекраснейшей». Ссора трех богинь из-за этого яблока привела к Троянской войне, погубившей тысячи древнегреческих героев.

Елена, похищение которой стало причиной Троянской войны, родилась, согласно некоторым авторам, от связи царицы Леды с Зевсом, принявшим облик лебедя.