© Кравченко А., текст, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2026

– Хорошо. Давайте дальше, – наконец кивнула Татьяна Валерьевна. И отвернулась.

Весь красный, Марик плюхнулся на место и закрыл голову руками.

Он так и не смог начать говорить перед классом, как мама ни билась и ни водила его по психологам и всяким развивающим занятиям. Один психолог посоветовал учить стихи и петь. Марик представлял, как он вдруг запоёт на уроке… Другой психолог настаивал, что нужно «готовиться к выступлениям и делать карточки, на которых писать основные мысли».

Вокруг снова шёл урок, и говорили уже совсем о другом.

– Время даёт поэту новые возможности… – Учительский голос прорывался с трудом. В голове застревали отдельные слова. Что там с поэтом? Кто там что ему даёт?

Лена рядом записывала. Марик скосил глаза.

Круглыми старательными буквами в тетрадке было выведено: «Поэту – возможности». «Возможности» Лена выделила электрически-зелёным маркером.

Каждый день Лена добавляла что-то в тетрадку и подчёркивала яркими маркерами. Цвета маркеров подходили к Лениным разноцветным ногтям.

Однажды она откроет эту тетрадку и прочтёт от начала до конца. И откроется ей знание. И все будут называть её «просветлённая».

Лена, Лена. Она всё равно останется Леной и не станет Катей.

Марик увидел Катю в начале года и решил: если она обернётся, это будет знак.

Он попробует ей что-нибудь сказать, позвать. И даже прорепетировал: «У меня тут место свободное».

Так небрежно. И махнёт рукой – мол, сюда.

Но Катя быстро прошла к окну, совсем в другой ряд, не оборачиваясь.

А Марик гипнотизировал её профиль, а потом спину.

– Тут свободно? – услышал он. И это была Лена.

Не дожидаясь ответа, Лена плюхнулась рядом и начала раскладывать свои вещи.

А Катя… Катя теперь сидела в другом конце класса. И Марик боялся туда даже посмотреть.

Наверное, Марик слишком долго разглядывал Лену, потому что она нервно спросила:

– Что?

Марик поспешно замотал головой и отвернулся.

Сзади загрохотало.

Кажется, Данил. Он засыпал в самый неподходящий момент и иногда падал.

Повисла пауза.

Тяф-Тяф, то есть Татьяна Валерьевна застыла, а потом стала расти. Её небольшие глаза стали круглыми. Грудь раздулась, словно жабры.

– У меня нет слов! – начала она почти тихо, а дальше по нарастающей: – Сколько можно?! Вы же взрослые люди. Ведь это вам нужно! Вам, не мне! Мы будто говорим с вами на разных языках…

Марик подумал, что Тяф-Тяф права: никто никого не слушает и не понимает. Как в огромной Вавилонской башне.

Надо изобрести такой переводчик, который бы улавливал мысли. Для Марика это было бы спасением. Вечно он ничего не может сказать – внутри всё логично, а наружу выходит убого, жалко и вообще не так.

Тяф-Тяф продолжала кричать.

– Тем более, что вам сдавать экзамены…

Вот это она совсем зря.

Сзади снова послышалось движение.

Сгорбившись, ни на кого не глядя, по классу шёл Лёша.

– Ты куда? – опешила Тяф-Тяф.

Лёша споткнулся о чей-то портфель, но даже не посмотрел в её сторону.

– Что-то случилось дома? – Голос Тяф-Тяф дрогнул. Она почему-то испугалась.

Лёша прошёл мимо неё за дверь.

Тяф-Тяф секунду смотрела на закрытую дверь. Потом повернулась к классу.

– Что с ним? – потерянно спросила она. То ли класс, то ли себя. И вдруг выкрикнула: – Марк, догони его!

Марик даже не понял сначала, чего она хочет. Потом вскочил и бросился вон из класса.

– Мы вас ждём, – добавила она в спину.

Школьный коридор, пронизанный пыльными лучами солнца, молчал. Посреди рекреации стоял завуч.

– Что случилось? Выгнали? – спросил он сочувственно.

Лёшина спина маячила уже около лестницы.

– Лёш! – позвал Марик тихо, а оказалось, на весь коридор.

Лёша затормозил и обернулся.

– Меня послали… За тобой…

Лёша удивлённо поднял бровь.

– С тобой всё в порядке? – спросил Марик осторожно и кивнул в сторону класса. – Пойдём?

Вопрос повис в воздухе.

Лёша смотрел так, будто не понимал, о чём речь.

Помощь ему точно была не нужна.

Марик почувствовал себя дураком: зачем он здесь?

Лёша был как с другой планеты.

– Нас ждут. Урок.

Лёшин рот вдруг скривился.

– На меня нельзя кричать! – сказал он.

Это прозвучало почти как «у меня аллергия». Или «астма».

– Почему? – спросил Марик.

– По определению.

Он что, особенный? А на остальных можно? Откуда он такой взялся?

– Меня послали… Нас ждут… – неуверенно повторил Марик.

– Иди! – Лёша дёрнул плечом и двинул вниз по лестнице. Марик почему-то пошёл за ним.

Марик подумал, что у него тоже такая аллергия. Слабая, но она всё-таки есть. И на него тоже нельзя кричать. И он вдруг понял, что не пойдёт обратно. Можно же и не пойти.

Марик догнал Лёшу уже на первом этаже.

Они торопливо шли мимо рядов вешалок.

– Куда направились, молодые люди? – окликнул их охранник на выходе.

Марик застрял.

Что сказать? Что их отпустили? Неправда. Что они скоро вернутся? Марик не был в этом уверен. Наверное, придётся всё-таки вернуться.

– Туда! – коротко сообщил Лёша и прошёл через турникет. Марик бросился за ним.

Лёша шагал размашисто и сосредоточенно. Из рукавов торчали его длинные тощие руки.

Школа смотрела на них мрачными провалами окон. Марик вдруг испугался, что их могут увидеть, но тут же подумал: ну увидят их из окна, и что? Бросятся в погоню?

Он представил, как из школы вываливается огромная толпа. Толпа бежит за ними, рассыпается, выстраивается в цепь и окружает. «Слева заходи! Давай!»

Бежать бесполезно.

Они поворачиваются, чтобы встретить эту толпу лицом к лицу. И тут Тяф-Тяф раздвигает ряды школьников могучими руками, делает шаг вперёд и снова начинает кричать: «Вас всех ждёт ЕГЭ! Это вам же надо! Вы что, не понимаете?!»

– Она не так уж громко кричала, – подумал вслух Марик.

– Ага. Надо было померить децибелы.

Они уходили всё дальше и дальше. Ветер дул в спину, словно был с ними заодно.

«На меня! Нельзя! Кричать! Тоже! – понял Марик и тут же сник: – Куда мы идём? Что там будем делать? Что скажет Тяф-Тяф? Что подумают остальные?»

Но он же не может вернуться без Лёши, за которым его послали.

Они шли по весёлой какой-то улице. И Марик заметил, что рябина уже красная. И пахнет прелыми листьями. И уже идёт пар изо рта, будто ты дракон.

Они вдруг оказались среди людей, которые идут не по делам.

Мимо бежал дядька в спортивном костюме, такой, который, что бы ни происходило, будет занят своим здоровьем. Будет бежать в новую жизнь. А жизнь будет отступать, немножко даже брезгливо. Потому что зачем этой жизни люди, которые думают только о собственном весе, диете и уровне сахара в моче? Дядька подбегает к пешеходному переходу и продолжает бежать на месте.

– Только вперёд! – вдруг сказал Лёша.

– Что? – дядька обернулся.

– Зелёный. – Лёша кивнул на светофор.

Где надо прогуливать школу? Отличное место – Воробьёвы горы.

Ну понятно. Это такое место, которое показывают иностранцам. «Sparrow Hills» звучит зловеще.

«Здесь в 1827 году юноши Александр Герцен и Николай Огарёв, ставшие великими революционерами-демократами, дали клятву не щадя жизни бороться с самодержавием».

Марик залез в интернет. Так. Получается, в 1827 году им было пятнадцать и четырнадцать лет? Ничего себе самомнение у людей! Два таких шпенделя вдруг раз – и решили бороться с самодержавием.

– Давай тоже в чём-нибудь поклянёмся? – предложил Марик.

– В чём?

Тут Марик понял, что у него нет никаких идеалов, за которые можно не щадить жизни. И ему стало даже как-то неуютно. Было бы хорошо их найти в ближайшее время. У всех есть идеалы, а у него нет.

– Интересно, как определили место, где они поклялись? – спросил Лёша.

Марик представил, как Герцен поклялся, и быстренько записал координаты – долготу и широту.

На барельефе у обоих были бакенбарды. Ну пусть даже дети теперь взрослеют гораздо позже. Раз все говорят «поколение инфантилов». Но бакенбарды в четырнадцать и пятнадцать лет – это как-то слишком.

Они старше на целые бакенбарды.

– Мы не будем ждать, пока отрастут бакенбарды. Мы начнём прямо сейчас. Мы объявим о правах человека.

– Угу.

– И нам тоже поставят тут памятник. Сбоку от этого.

– Поменьше, – усмехнулся Лёша.

– Почему поменьше?

– Герцен написал «Былое и думы», а мы пока ничего не написали.

– Человек имеет право, чтобы на него не кричали, – понял Марк.

Остальные права Марик не успел придумать, потому что вспомнил, что оставил в школе рюкзак.

Не то чтобы было жалко рюкзак. Но всё-таки когда-нибудь за ним придётся вернуться.

– Завтра заберёшь.

– Не. Там капуста, кусок тыквы и огурцы.

Лёша посмотрел на Марика вопросительно.

– Для улиток. Долго рассказывать. Если хочешь, я тебе покажу потом.

– Позвони кому-нибудь, попроси оставить у охранника.

– Ты где? – спросил Слава Дударов.

– Тут.

– Ты что… просто ушёл? – Дуда звучал растерянно.

Марик вдруг понял, что ушёл не просто. И буркнул что-то невразумительное.

– Ты знаешь, что теперь будет?!

– Оставь, пожалуйста, рюкзак у охранника.

Марик выключил телефон.

– Дуда считает, что будет скандал.

Лёша задумчиво кивнул.

Лучше бы не кивал.

Грядущий скандал придавил Марика. И зачем они ушли?

Марик представил, что надо будет стоять и выслушивать бесконечные «почему», «куда», «что случилось» и «кто разрешил». А потом, когда Тяф-Тяф устанет говорить, а Марик с Лёшей устанут слушать, надо будет сказать что-то вроде: виноваты, погорячились, больше так не будем.

– Ну извинимся, – с облегчением понял Марик.

– За что? – Лёша явно злился. – Как ты себе это представляешь? «Извините. Вообще-то кричать на меня можно, даже рекомендуется. Если вам нужно выпустить пар, звоните мне, я приду, вы покричите, и вам полегчает?»

И он вдруг зарычал. Рык превратился почти в крик и многократно умножился эхом.

– Ты чего? – опешил Марик.

– Как же мне всё надоело!

– И мне, – кивнул Марик. – А так всё в порядке?

Лёша усмехнулся и кивнул.

Надо было забрать рюкзак и покормить улиток.

Охранник вытащил рюкзак и брезгливо подвинул его в сторону Марика.

– У тебя там что-то течёт.

Угол рюкзака был мокрым. Марик махнул рукой:

– Еда для улиток. Иду кормить.

Улитки живут у Дюши. Вообще-то Дюша – это младший брат мамы Андрей. Но мама с детства зовёт его Дюшей.

– Можно с тобой? – вдруг спросил Лёша.

Марик немного стеснялся своих родственников. А кто бы не стеснялся? Потому что младший брат мамы…

Но Лёша добавил:

– Не хочу домой.

Марику очень хотелось спросить почему. Но он просто сделал понимающее лицо и кивнул.

– Так что там с улитками? – спросил Лёша, разглядывая рюкзак.

Марик увидел ахатин в зоомагазине и сразу купил, потому что невозможно было не купить: у этих брюхоногих моллюсков турбоспиральные раковины и внутренностный мешок поворачивается на сто восемьдесят градусов.

Маму надо было подготовить к появлению ахатин, и Марик принёс их вместе с аквариумом к Дюше. На время.

Аквариум отлично встал у стены. Марик вытряхнул туда улиток и приставил лампу – показалось, что в тёмной комнате улиткам будет тоскливо.

По стене поползли гигантские тени.

– Это что? – раздался хриплый голос, и над диваном поднялась щёткообразная голова.

Это были первые слова Дюши за последний месяц.

Если бы Марик писал автобиографию, он бы начал так:

«Сначала не было ничего, а потом появился я.

Но до меня ещё был Дюша…»

Иногда Марик думал:

«Зачем вы меня вообще родили? У вас уже был Дюша».

Вернее, Дюша был у мамы.

– Ты за Дюшу отвечаешь, – сказала бабушка маме. Маме было двенадцать.

И мама всю жизнь за него отвечает.

Даже папа обижается. И время от времени хочет привлечь к себе внимание разными способами. Но мама не замечает, потому что ей «вполне хватает Дюшиных выходок».

Впрочем, иногда Марик думал: «Всё-таки хорошо, что родили, и хорошо, что до меня был Дюша». Потому что мама занимается Дюшей и у неё не хватает сил на Марика.

Про Дюшу с детства все знали, что он гениальный математик. Он всю жизнь делает что-то непонятное, и никто ему не мешает.

– Такие рождаются раз в сто лет, – говорила мама.

– Как ты подсчитала? – рассеянно спрашивал Дюша.

Одно время Марик тоже хотел стать гениальным математиком. Но потом понял, что не стоит: математик в их семье уже есть, их наверняка будут путать. Имело бы смысл стать гениальным либо в другой области, либо в другой семье.

Честно говоря, совсем не здорово, если у тебя есть гениальный родственник.

Дюша работал в институте для гениальных математиков, его звали в Америку, в Гарвард. Мама даже купила ему большой чемодан. Вот сейчас Дюша закончит статью, купит билеты и улетит – он должен там быть к сентябрю.

– А потом мы к нему поедем в гости, – говорила мама.

Марик тоже достал чемодан – не такой большой, как у Дюши, ведь они только в гости, но всё-таки. И размышлял, брать ли в Америку самокат.

Но тут появилась Она. Как её звали?

Марина. Нет, Марианна. Дюша, наверное, помнит. Но его лучше не спрашивать.

На неё все злились и называли Эта.

Потому что из-за Этой гениальный математик, без пяти минут профессор Гарварда, сошёл с ума.

Марик видел Эту несколько раз.

Однажды Марик возвращался домой. Они шли с Леной – им было по пути, и иногда от Лены было трудно отвертеться. Разговор не клеился. Вернее, Лена говорила и говорила. Такое себе «Радио Лена». А Марик, как всегда, молчал, потому что он вообще не умел вести светские беседы. И вдруг Лена тоже замолчала.

По двору шёл Дюша. Он был не один: он держал под руку Эту.

Дюша держал её как вазу – отставив локоть, и что-то говорил, смущённо улыбаясь.

Первое, что заметил Марик, – у Этой была большая грудь. Такая большая, что Марик подумал: как она спит на животе?

Эта засмеялась и поцеловала Дюшу в щёку.

Лена остановилась. Дворник перестал мести улицу и закурил. А соседка Роза Васильевна, которая вечно сидела у подъезда, перестала грызть семечки и помрачнела.

– Здравствуйте! – улыбнулась Эта.

Из Розы Васильевны вдруг разом выпали шпильки, жиденький пучок расплёлся и не слишком чистые волосы распались по плечам.

Когда Дюша с Этой наконец скрылись, Роза сердито собрала соломенные волосы в гнездо.

– Что стоишь? – рявкнула Роза на дворника. – Мети давай!

Дворник спохватился и снова начал мести.

Марик никогда не видел Дюшу таким: у него были синие глаза. Хотя обычно у него глаза непонятного цвета.

Бог знает как они познакомились с Дюшей, но через неделю Дюша сообщил, что в Гарвард не едет, потому что Эта не хочет в Америку.

Мама его чуть не убила.

– Она тебя бросит, – сказала мама.

Но Эта продолжала смеяться и целовать Дюшу в щёку и в макушку.

Дюша обещал назвать в честь неё формулу и вообще старался изо всех сил.

– Ты знаешь, что макароны никогда не ломаются на две части, – говорил он на кухне, вытаскивая упаковку длинных макарон. – Они ломаются на три! Между прочим, вопросом, как ломаются макароны, занимался Ричард Фейнман. – И он вываливал на стол полпачки.

Эта вопросительно поднимала бровь.

– Нобелевский лауреат! – выкрикивал Дюша.

– Ему дали премию за макароны?

– Нет. Задачу про макароны он так и не решил! Смотри!

Дюша глупо улыбался и гнул макаронину. Средняя часть летела к потолку.

Дюша победно демонстрировал два оставшихся кусочка.

– Видела? Всегда на три части!

Как она смеялась!

Марик чувствовал, что от её смеха внутри что-то подпрыгивает, и он тоже начинал смеяться.

– Невозможно слушать! – говорила мама и покупала новые упаковки макарон.

Этой хватило до лета. Потом она куда-то делась.

Дюша всё ждал, что она вернётся. Но облетели деревья и пошёл снег.

Дюша перестал ходить в институт, отвечать на звонки и лёг на диван лицом к стене.

Мама выговаривала Марику: мало того что Эта испоганила Дюше всю жизнь, она ещё и закрыла им Гарвард.

«Хотел бы я так страдать», – думал Марик и мрачно выслушивал, хотя он точно тут был ни при чём.

А потом случился психолог.

В психологе тоже был виноват Марик. Иногда для того, чтобы быть виноватым, даже не надо ничего делать.

Марик с мамой были в книжном. Марик любил книжные – сидишь читаешь. Но мама почти всегда торопилась, и обычно Марик не выдерживал и хватал, что попадалось под руку.

В тот раз Марику позарез нужна была книжка про лунную программу СССР. Ему не давал покоя скафандр, который он видел в музее. В скафандре были все системы жизнеобеспечения, чтобы, если что, продержаться до пятидесяти двух часов. Но скафандр был таким тяжёлым, что, если упадёшь, в нём уже невозможно было встать. Первые советские летательные аппараты позволяли лететь только одному человеку. Марик без конца представлял, как он падает на Луне и не может встать. У него остаётся всего пятьдесят два часа. Потому что он прилетел сюда один и его просто некому спасти.

Кажется, лунную программу свернули и никто так и не полетел в этом жутком скафандре.

Но надо было найти подтверждение.

Мама уже несколько раз спрашивала с надеждой: «Может, пойдём?» Но Марик нашёл только, что американцы сразу летали по двое. А про несчастных советских космонавтов всё было по-прежнему непонятно.

Тут по громкой связи объявили, что вот-вот начнётся встреча с каким-то автором, который одновременно ещё и известный психолог.

– Я там посижу, а то ноги устали, – сказала мама и ушла на встречу. Марик остался читать. Если бы он знал, чем это обернётся!

В конце встречи психолог предложил задавать вопросы. Мама задала вопрос про Дюшу, и психолог ответил так, что мама поверила: всё наладится.

После презентации мама подошла к психологу и взяла его телефон.

Она решила, что это судьба, и что её брат будет ходить к этому психологу, и скоро всё будет как было, и он поедет в Гарвард. Чтобы чемодан был не зря.

Но мама не сказала об этом брату. То есть она сказала, но Дюша не слушал.

Поэтому в плане по исправлению ситуации ключевую роль должен был сыграть Марик.

– Мама, зачем ты всё это устроила?

– Чтобы он жил нормально. Чтобы ходил на работу и хотел в Гарвард.

«Чтобы он перестал быть Дюшей», – подумал Марик.

– А с чего ты взяла, что ему будет хорошо, если он станет ходить на работу?

Марик должен был договориться с Дюшей, а мама будет оплачивать эти сеансы, «ведь надо что-то делать».

– Дюша, мама считает, что ты должен поговорить с психологом.

Дюша молчал, уставившись в одну точку.

– Ты поговоришь с психологом?

Дюша продолжал молчать.

– Мама настаивает. Ты согласен?

Дюша отрицательно помотал головой.

– Мама договорилась о встрече. Через десять минут по зуму.

«Нет, я не хотел бы так страдать», – теперь понял Марик. Он должен был просто вовремя включить компьютер.

В назначенный час перед компьютером вовремя оказался Дюшин зад. Дюша отказывался поворачиваться. И так получилось, что с психологом начал беседовать Марик.

Марик собрался с силами и рассказал психологу про Дюшу.

– Ты понимаешь, что не должен решать проблемы взрослых? – спросил известный психолог.

Марик кивнул и решил, что пора отключаться. Но психолог взялся за него всерьёз.

– А что ты сам думаешь по этому поводу?

Психолог сказал, что Марик может говорить о чём угодно.

Марик рассказал про улиток, потом сказал, что такая любовь, наверное, была Дюше нужна, а мама не понимает.

Психолог кивал.

И что Гарвардов много, а такая женщина – одна.

– Наоборот, – вдруг сказал психолог.

Потом Марик рассказал, что не может говорить перед классом.

– Ты говоришь со мной. Ты большой молодец, – похвалил психолог.

«Молодец так молодец», – решил Марик.

Они проговорили час. А потом психолог резко прервал разговор.

– До следующего раза.

Когда Марик вернулся домой, мама спросила, как прошёл сеанс с психологом. Марик пожал плечами, почти как Дюша.

– Отлично. Следующий когда?

– Понимаешь, когда я говорил с психологом…

– Потом расскажешь.

Кажется, мама так и не поняла, что с психологом говорил Марик, а не Дюша.

Дюша продолжал лежать на диване. Марик приносил ему еду. Еда иногда исчезала, иногда нет.

Когда появились улитки, Марик стал носить еду и для улиток.

Улиточная еда исчезала. Кажется, Дюша их всё-таки кормил.

Улитки жили тихо. Ели салат, ползали и спали.

Марик каждый раз собирался забрать улиток, но всё забывал спросить у мамы.

Однажды Марик пришёл и застал Дюшу перед аквариумом.

Дюша смотрел улитке в глаза. А улитка смотрела на Дюшу. И оба молчали.

Марик решил, что улитки будут жить у Дюши, раз они так хорошо на него влияют.

Всё это Марик рассказал, пока они выходили из школы.

– Пойдём кормить улиток, – кивнул Лёша. – Мы же не можем оставить их голодными.

Дюша сидел в полутёмной комнате и смотрел в потолок.

– Я переставил лампу вниз, – сказал он. – Теперь они ползут по потолку.

Лёша посмотрел наверх и сел рядом с Дюшей.

И они вдвоём стали смотреть в потолок.

По потолку ползли огромные тени.

– Это кто? – глухо спросил Дюша и качнул головой в сторону Лёши.

– Лёша, мой друг.

Дюша кивнул.

– У тебя сейчас встреча с психологом, – сообщил Марик.

Он обрадовался, что Дюша сегодня разговаривает.

– Без меня, – отрезал Дюша.

– Я пытался сказать маме, она меня не слушает.

Дюша кивнул:

– И меня.

– Может, мы поговорим с известным психологом втроём? – вдруг предложил Лёша, развеселившись.

– С нормальным психологом обычно разговаривают один на один.

– Ну вдруг он ненормальный?

Лёша и Марик уселись перед экраном.

– Я включаю, – объявил Марик. – Время.

– Здравствуйте, Борис Леонидович.

– Почему ты не один?

– Это мой друг. Лёша.

– Здравствуй, Лёша. Я планировал, мы будем разговаривать с Марком.

– Но я не могу один с вами справиться. Вы меня не слушаете.

– Твоя реакция обнаруживает агрессию.

Марик собрался с силами и твёрдо сказал:

– Моя мама оплачивает сеансы – ему, а не мне.

Отодвинулся и указал в глубину комнаты.

Дюша на диване приветственно поднял руку.

– Хорошо. Давайте его скорее сюда.

– Но я не хочу, – упёрся Дюша.

Известный психолог задумался.

– Понимаете, невозможно работать с человеком, если он не хочет, – сообщил он.

– Так я тоже не хочу! – выкрикнул Марик.

– Но раз уж оплачено, вы можете задать ваши вопросы.

Лёша и Марик переглянулись.

– Знаете, я что не понимаю? Как улитки заползают в раковину? – вдруг спросил Лёша. – Как они туда завинчиваются? В какую сторону? Или им всё равно?

Лёша всем телом сделал завинчивающееся движение, будто заползал в раковину.

Известный психолог выглядел озадаченным.

– Конечно, раковина – это защитная оболочка. Но ты не мог бы пояснить свой вопрос?

– Тогда о другом: как начать новую жизнь? Ему. – И Лёша кивнул в сторону Дюши.

Марик снова отодвинулся, чтобы Дюшу было видно.

А Дюша снова приветственно поднял руку.

– Очень сложный процесс, – вздохнул психолог. – Вы должны захотеть. И прежде всего, надо закончить старую.

– А как захотеть и закончить старую?

– Хороший вопрос.

– Спасибо. Мы поняли.

И Лёша выключил компьютер.

– Можно я зажгу свет? – спросил Лёша.

После темноты свет показался слишком ярким. Дюша сидел на диване и щурился.

По всей комнате валялись вещи Этой. Босоножки, какие-то баночки из-под крема, юбка алого цвета и лифчик. После того как Эта исчезла, Дюша так ничего и не трогал.

Марику вдруг стало неловко, что Лёша всё это видит.

– Я уберу?

Марик расстелил посреди комнаты огромное полотенце и начал стаскивать на него вещи. Взял двумя пальцами лифчик и отнёс на середину комнаты.

Дюша по-прежнему сидел и смотрел в потолок.

Куча посреди комнаты росла.

– Можно я выброшу? – спросил Марик.

– А если она спросит, где её вещи? – Дюша наконец посмотрел на Марика.

– Кажется, она не спросит.

Вещей было много. Марик рассовывал их по пакетам.

– Пойду отнесу.

– Куда? – встрепенулся Дюша.

Марик кивнул в сторону двери.

– Не сегодня, – сказал Дюша глухо. – Мне надо с ней попрощаться.

Ноги в школу не шли.

До вчерашнего дня Марик был беспроблемным ребёнком.

Если не считать того, что он не мог говорить перед классом, конечно.

А вчера взял и ушёл с урока.

– Как же так? – спросит Тяф-Тяф. – Сначала прогул, потом отделение по делам несовершеннолетних, а потом что?

И будет смотреть пристально, ожидая ответа. Но на самом деле ответ ей будет не нужен. Ей будет нужно, чтобы Марик поёрзал, «подумал о своём поведении» и «сделал соответствующие выводы». Те, которые ей нужны. И пока он не сделает этих выводов, Тяф-Тяф будет мариновать его всякими вопросами типа «Как же так?», «Куда же мы катимся?» и «Кто тебе разрешил?».

Впрочем, на этот вопрос ответ у Марика был – сама же и разрешила. Марику бы в голову не пришло бежать за Лёшей. Но, конечно, Марик не мог так ответить. Поэтому маринование будет долгим.

Дуда рассказал, что Тяф-Тяф продолжила урок и только в конце спохватилась, что Лёша с Мариком так и не вернулись.

Дуда изобразил удивление Тяф-Тяф.

И она послала ещё одного гонца, чтобы выяснить, что случилось, а потом ещё и ещё. И все они бесследно пропадали.

На самом деле нет. Никого она больше не посылала.

На следующий день Лёша пришёл к третьему уроку.

Марик ужасно обрадовался – теперь он был не один.

Лёша был спокоен как удав.

– Привет! Есть новости про улиток?

Марик решил, что он тоже будет спокоен.

– Жрут салат, что им станется.

Но тут он увидел Тяф-Тяф. Схватил Лёшу за руку и потащил в столовую.

– Ты чего? – удивился Лёша.

Марик услышал собственный живот: живот был недоволен.

– Вы чего? – В столовой появился Дуда.

А вслед за Славой в столовой нарисовалась Тяф-Тяф.

И она направлялась прямо к ним.

Марик сделал страшные глаза – и кивнул в сторону приближающейся Тяф-Тяф.

Она шла в сопровождении какого-то полного мужчины в строгом костюме. Короткая красная шея недовольно вытягивалась из коричневого пиджака и дёргалась каждый раз, когда он натыкался на кого-то из мелюзги.

– А вот и наш Славочка Дударов, – сказала Тяф-Тяф мужчине в пиджаке, улыбаясь специальной педагогической улыбкой.

Коричневый в ответ изобразил приветственную гримасу. Похоже, он уже знал, кто такой Славочка.

Марик сделал несколько шагов назад.

– Наш Слава замечательно поёт. – Тяф-Тяф сияла.

– Молодец, мальчик! – Коричневый пожал Славе руку и, доверительно улыбаясь, сообщил: – Ты должен нам помочь.

Марик понял, что сейчас Славе дадут какое-нибудь идиотское поручение и что соглашаться нельзя.

– Ты должен принять участие в концерте к нашему празднику.

– Слова мы тебе дадим, – улыбаясь, закивала Тяф-Тяф.

– Мы планируем организовать не один концерт, а целый тур. Агитбригада. Как раньше. Это очень ответственное дело.

Дуда тоже закивал. Синхронно с Тяф-Тяф.

Так они и кивали, как китайские болванчики.

– Надо будет хорошо отрепетировать. У нас будут большие гости. Кстати, все выступления будут оплачиваться. Это работа. Важная работа. Мы позвоним твоим родителям, попросим разрешения снять тебя с уроков.

Похоже, Славочке было приятно.

Коричневый снова протянул руку. Слава суетливо вытер свою о штаны и пожал.

– В трудные моменты мы должны быть вместе, – сообщил коричневый.

Слава опять кивнул.

– Кто должен быть вместе с кем? – вдруг подал голос Лёша.

Коричневый развернулся всем телом к Лёше и вопросительно поднял бровь.

– Мы. Все вместе.

Лёша засмеялся.

– Я сказал что-то смешное? – В голосе коричневого звучало раздражение.

Лёша кивнул и уточнил:

– В трудные моменты он должен быть с вами?

– Прекрати немедленно! – зашипела Тяф-Тяф.

Коричневый усмехнулся:

– Как с вами непросто. – Развернулся и пошёл к буфетной стойке.

Тяф-Тяф сурово перевела взгляд с Лёши на Марика.

– Мы ещё вернёмся к этому разговору! – сказала она и бросилась догонять своего спутника.

Марик почти обрадовался: теперь всё в порядке. Тяф-Тяф реагирует как обычно, а не как-то подозрительно ласково, когда непонятно, чего от неё ждать.

– Это кто такой?

– Из «Матрицы», – усмехнулся Лёша.

Коричневый уже уселся за столик неподалёку. Вокруг него хлопотала буфетчица. Тяф-Тяф пристроилась рядом.

Коричневый натянуто улыбнулся, достал салфетку и начал вытирать столовскую вилку.

– Что, грязная? – засуетилась Тяф-Тяф. – Сейчас поменяют.

И она стала делать какие-то знаки буфетчице, которая уже было отошла.

Коричневый не удостоил Тяф-Тяф ответом и начал ковыряться в тарелке.

– Ты всегда можешь отказаться. – Лёша повернулся к Славе.

– Как?

– Показываю. – И Лёша выразительно завертел головой слева направо.

Все знали, что Слава Дударов талантлив. Всегда и во всём он был первый.

Занимался всем. Английским, французским, театром, музыкой, плаванием, шахматами.

– Последний раз, когда Слава принимал участие в олимпиаде по литературе, его работу зачитывали как пример на педсовете – так говорила его мама, Ирина Вячеславовна.

– Мама, – укоризненно прерывал её Дуда.

– Молчу, молчу, – улыбаясь, говорила мама с видом: «Он у меня ещё и скромный».

– Наш Слава теперь поёт, – однажды сообщила Ирина Вячеславовна.

Она победно оглядела мальчишек, будто сравнивая с сыном.

– А ты чем занимаешься? – обратилась она к Марику.

– Я? – растерялся Марик. – Сейчас?

– Ну да, после уроков, в свободное время.

«Думаю», – хотел сказать Марик, но почему-то решил, что это не то занятие, которым нужно заниматься после уроков. Славина мама вежливо ждала.

– Йогой.

Ирина Вячеславовна кивнула.

Славочка должен был поступать в университет. Причём не в какой-нибудь захудалый университет. Никак не мог выбрать между двумя самыми престижными.

– А что будет, если не поступишь? – однажды спросил Марик.

– Поступлю, – победно улыбнулся Слава.

– Зачем? – спросил Лёша.

– Как зачем? Чтобы было хорошее образование.

– Понятно. Какое?

– Пока не знаю.

Теперь Слава должен был петь. Потому что он очень талантлив, а время очень непростое.

Дуду забрали уже с четвёртого урока.

Проходя мимо Марика, он успел сказать:

– Занесёшь потом домашку? Не уходи без меня.

Марик кивнул.

– Это ты, Дуда, не уходи без меня, – пробормотал Марик, но Дуда был уже далеко.

Уроки тянулись бесконечно.

Что он мог сделать за это время, если бы не надо было здесь сидеть? Мог бы почитать, полежать в гамаке, прославиться, заработать много денег.

– Марк, я здесь, а не в окне, – услышал он англичанку.

Наконец всё закончилось, и Марик доплёлся до актового зала.

Из зала доносилось что-то мажорное. Марик заглянул в зал.

Слава стоял около пианино.

– Дверь закройте, пожалуйста, – послышался голос аккомпаниатора. – С той стороны.

Марик закрыл дверь и сел на корточки ждать.

Сзади была холодная стена.

– Ты что здесь? – Над Мариком навис Лёша.

– Жду. – Марик кивнул на зал.

– Там надолго?

Марик пожал плечами.

– Улитки сегодня ели? – спросил Лёша. – Пойдём?

Марик позвонил в дверь. Безрезультатно. Пришлось искать ключ.

Дюша сидел, кажется, в том же положении, в каком его оставили вчера, и смотрел на пакеты посреди комнаты.

– Привет! – подчёркнуто радостно сказал Марик.

Ответа не последовало.

Марик и Лёша топтались в дверях.

– Давай я пойду выброшу, – предложил Марик.

– Пойдём вместе, – глухо сказал Дюша.

Марик растерянно посмотрел на Лёшу, и Лёша кивнул.

Улица встретила их осенним жёлтым весельем.

Хлопнула дверь за спиной. Дюша остановился, будто раздумывая, идти ли дальше.

Нагруженные пакетами Марик и Лёша терпеливо ждали. А Дюша стоял зажмурившись и дышал.

Но ждать надоело. И Марик спросил:

– Идём?

Они дотащились до помойки и сгрузили всё рядом с баками.

Дюша не разрешил закинуть внутрь:

– Хорошие же вещи, вдруг кому-то понадобятся.

Лёша кивнул и поставил пакеты рядом с помойкой.

Дюша подошёл и аккуратно переставил пакеты на какой-то ящик.

– Чтобы люди видели, что тут лежат хорошие вещи. – Он не мог оторвать взгляд от пакетов.

Марик и Лёша с облегчением двинулись в обратную сторону.

А Дюша ещё постоял, а потом поплёлся за ними, то и дело оглядываясь.

– Может, погуляем? – спросил Лёша.

Дюша еле переставлял ноги и задыхался. Казалось, он отвык ходить.

Он прошёл чуть-чуть и уселся на низкий заборчик, подняв бледное мятое лицо к солнцу.

Лёша с Мариком пристроились рядом. Марик чувствовал Дюшино плечо.

Мимо проскакала ворона. Шуршали листья.

– Ну что, влетело вам? – усмехнулся Дюша.

Оказывается, Дюша по обрывкам разговоров понял, что они вчера сбежали с урока. А Марик-то думал, что всё проходит мимо него.

– Да не особо.

В конце улицы появилась бомжиха. Обвешанная пакетами, она шла посередине дороги и толкала перед собой перегруженную тележку. Она была похожа на огромный гонимый ветром пыльный шар.

Поравнявшись с Дюшей и Мариком, она улыбнулась проваленным ртом.

Она была в вызывающе красной юбке.

Марик чуть не задохнулся: он узнал юбку Этой.

Вещи не хотели уходить.

Марик не мог понять, что ему делать. Он вскочил и встал между бомжихой и Дюшей.

Но Дюша уже заметил и смотрел сквозь Марика.

Красное пятно уплывало.

– Вот. А ты говорил, никому не нужно. – Дюша с облегчением рассмеялся.

Вместо последнего урока объявили концерт.

Но Марик даже не успел порадоваться – Тяф-Тяф велела всем идти в зал.

– Будут выступать наши ребята. Вы должны их поддержать, – потребовала она.

Лёша вскинул рюкзак и направился к выходу.

Марик ринулся за Лёшей.

Они мигом слетели на первый этаж. Но у входа стояла мама Дуды.

– Марк, здравствуй! Ты на концерт? Где он будет? Славочка не смог меня встретить. У него репетиция перед выступлением.

– По коридору и направо. – Марик успел подумать, что он легко отделался на этот раз.

– А ты разве не идёшь?

Марик промычал что-то неопределённое.

– Я сейчас…

– Пойду, хочу занять место поближе, – улыбнулась Ирина Вячеславовна и зацокала по коридору.

Марик помедлил секунду и бросился к выходу.

– Быстро все в зал. Мы вас ждём! – В коридоре появилась Тяф-Тяф.

Лёша с досадой затормозил на выходе.

Марик наклонился, чтобы перевязать шнурки.

Тяф-Тяф подошла ближе.

Марик развязал один шнурок, потом второй. Потом завязал первый, развязал и завязал по-другому. Тяф-Тяф стояла над ним и ждала. Рядом переступал с ноги на ногу Лёша.

– Идём, идём, – торопила она. – Там уже всё начинается.

Пришлось идти.

Тяф-Тяф шла за ними как конвой.

Вязкая жара в зале ползла по лицу и шее. Рубашка прилипала к спине. Раскрашенные фломастерами стенгазеты трепыхались неприклеенными углами. Марик прислонился к колонне. Надо подождать, пока начнётся, потом потихоньку исчезнуть.

Они так боялись, что никто не пойдёт добровольно, что согнали всех, кого могли. Мест не хватало.

Наконец на сцену один за другим полезли учителя и всё тот же коричневый из «Матрицы».

– Вы очень хорошо поработали. И у нас сегодня праздник, – подчёркнуто радостно открыла концерт Тяф-Тяф. – Но прежде чем мы начнём, мы хотели бы наградить наших учеников.

Вперёд выступил коричневый. Он начал перечислять фамилии. И длинный ряд унылых фигур потянулся к сцене. Они вылезали на сцену, надевали улыбки и, потея, шли к дядьке из «Матрицы». Коричневый протягивал грамоты, улыбался и пожимал руки.

– Это надолго, – вздохнул Лёша рядом с Мариком и оглянулся в сторону выхода.

В дверях на страже стояли двое учителей.

И вдруг Марик услышал свою фамилию. С удивлением оглянулся. Никто к сцене не шёл.

– Иди! – кивнул Лёша. Марик посмотрел в сторону выхода.

– За грамотой, – уточнил Лёша.

Марик нахмурился:

– За что?

Марик пробирался вперёд, переступая через рюкзаки и ноги.

Наконец он шагнул на сцену. И почувствовал, что все на него смотрят.

Тяф-Тяф улыбалась и была похожа на хищную рыбу. Хищная рыба кивала и протягивала плавник.

Он испуганно оглянулся и встретился глазами с Катей. Катя смотрела на него исподлобья. Кажется, он всех задерживал.

– Поздравляю! – Тяф-Тяф протянула грамоту.

Марик хотел спросить с чем, но только кивнул и прижал грамоту к себе.

– Осторожно, помнёшь. – Тяф-Тяф кивнула на грамоту.

Марик поспешно вытянул руки вперёд.

– Ой, – вдруг сказала Тяф-Тяф. – Мы тебе не ту грамоту дали.

Марик отпустил синенький лист. И грамота спланировала вниз.

Коричневый ногой наступил на грамоту и прекратил её полёт.

– Там не та фамилия, – пояснила Тяф-Тяф.

Они суетливо начали перебирать оставшиеся листы с буквами.

Марик тоскливо смотрел в зал. За ним стояла очередь за грамотами.

– Потом подойдёшь, тебе дадут. – Тяф-Тяф натянула улыбку. – Не будем всех задерживать.

– Да мне не надо, – вдруг сказал Марик.

– Как это не надо?! – Брови Тяф-Тяф возмущённо полезли вверх.

Мокрый и несчастный Марик спустился со сцены. В первом ряду сидела мама Славы. Улыбаясь во весь рот, она кивала и хлопала.

Наконец грамоты закончились.

– А теперь давайте посмотрим, что для нас приготовили наши ученики, – концертным голосом объявила Тяф-Тяф.

Номера сменяли один другой. Стихи, песни и даже танец. Время тянулось, как старая жвачка. Кто-то разговаривал, учителя шикали. Тяф-Тяф то и дело строго оглядывала зал.

На сцену вышел Дуда.

Славина мама обернулась в зал. В зале захлопали.

Наверное, Дуда тут был единственный, на кого стоило смотреть. Но всё равно хотелось уже поскорее уйти.

Аккомпаниатор ударила по клавишам со всей дури. Марик вздрогнул.

Из-под проворных пальцев покатилась музыка.

Дуда запел и стал похож на суриката. Брови взлетали вверх, будто он удивлялся.

Сосредоточенный сурикат старательно выпевал что-то нелепое:

Славина мама кивала в такт бодрой музыке.

На проигрыше улыбающийся Дуда посмотрел в зал. Марик не успел отвернуться и встретился с ним глазами.

А музыка тем временем уже подводила певуна к новому куплету. Аккомпаниатор кивнула, Слава набрал воздух и… захрипел.

В зале стихли разговоры, и стало тихо-тихо. Все с любопытством смотрели на сцену.

Аккомпаниатор замолкла на секунду и как ни в чём не бывало начала сначала.

Дуда снова подъехал к нужной ноте откуда-то снизу, но голос не слушался.

Красный и несчастный, он стоял на краю сцены.

Аккомпаниатор нетерпеливо смотрела на него, застряв на одной ноте.

Рядом с Мариком захрипел Данил. Кажется, он изображал нехватку воздуха.

– Заткнись! – вдруг рявкнул на него Лёша.

Дуда затравленно посмотрел на аккомпаниатора и ринулся вон.

На сцену шагнула Тяф-Тяф.

– Давайте похлопаем Славе. – И сама яростно зааплодировала.

Зал подхватил.

Марик почувствовал шевеление и обернулся: это Лёша продирался к выходу. Марик скользнул за ним.

Они выскочили в коридор.

После душного зала здесь можно было дышать.

– Кажется, он рванул туда. – В этих указаниях не было никакого смысла. Марик и так бежал за Лёшей.

В конце коридора хлопнула дверь.

Марик и Лёша вошли в класс.

– Слав?

Ответа не последовало. Но Марик чувствовал волны отчаяния, которые заполняли всё пространство.

В глубине класса чуть шевельнулась дверца шкафа.

– Да ладно тебе, Дуда, выходи, – не выдержал Марик.

Лёша поставил стул перед шкафом и уселся.

– Хорошо, сиди там, если тебе так легче.

Марик сел рядом с Лёшей.

«С Лёхой», – неожиданно подумал он про себя.

С Лёхой. А что, звучит неплохо.

Они гипнотизировали дверцу.

– Классно поёшь. Я даже не ожидал, – сообщил Лёха. – То есть я знал. Но правда классно.

– Издеваешься? – ответил шкаф.

Лёха помотал головой.

– Слушай, это не конец света. В другой раз споёшь лучше.

– Интересно, тебе теперь заплатят? – спросил Марик и тут же понял, что это дурацкий вопрос, который точно не надо было задавать.

Но было уже поздно.

Дверь шкафа открылась. Красный и злой Дуда сидел на полочке рядом с ведром и шваброй.

– Хорошо, что мама не пришла.

Марик хотел сказать, что видел её, но удержался.

Зато Лёха сообщил:

– Пришла.

Дуда обхватил голову руками.

– Что я ей скажу?

– Скажешь, что у тебя голос ломается. Хотя она и сама знает.

– Не надо было соглашаться.

– Да брось ты! Ерунда какая.

– Тебе там удобно? – спросил Лёха.

Дуда усмехнулся.

– Тебе бы нормальные тексты. И ансамбль. И вообще бы было.

– Какая разница, что петь, – зло сказал Дуда.

– Вообще-то большая, – пробормотал Лёха.

И Марик тут же понял, что огромная.

Дуда затравленно молчал.

– Допустим, Курт Кобейн. Представь, что он это поёт.

Лёха вытянулся и, хлопая глазами, запел:

Секунду они молчали. А потом сложились пополам.

Когда все отсмеялись, Лёха предложил:

– Давай сделаем что-то сами. Будем писать свои песни.

И Марик ужасно захотел писать свои песни.

– А музыканты?

– Ты будешь петь. Я – на басах. Остальных – найдём.

«А я?» – тоскливо подумал Марик.

– Вы чего тут делаете?

В класс ввалились три девицы. Марик увидел среди них Катю и сжался.

Бывают такие создания, как инопланетяне, – большеглазые, полупрозрачные и с длинными конечностями. Только инопланетяне меньше пугают.

Девицы остановились на пороге, с интересом разглядывая Дуду в шкафу.

– У нас музыкальная группа, – вдруг сообщил Марик.

– Какая группа?

Марик встрепенулся.

– Славка – солист, Лёха – басы, я – ударник.

Лёха и Дуда с интересом повернулись к нему.

– Ты ударник? – переспросила Катя.

И Марик кивнул.

Большие глаза недоверчиво мигали.

– Что? – не выдержал Марик.

– Ничего. Круто. Зовите на концерт.

И девицы удалились.

– Ты правда ударник? – Лёха разглядывал Марика, будто впервые его видел.

– А что? – Марик с вызовом посмотрел Лёхе в глаза.

Лёха тряхнул головой.

– Ничего. Нам нужен ударник! – примирительно сообщил он. – Нам ещё нужен клавишник.

– Лена вроде в музыкалке учится.

– Супер! Поговори с Леной.

– Лен. Лен. Лен.

Повторять три раза было лишним.

Она стояла и терпеливо ждала. Тёмные неулыбчивые глаза настороженно изучали Марика.

– Ты ведь играешь на пианино. – Марик подбирал слова. – У нас музыкальная группа… в общем… нужен клавишник. Что скажешь?

Она по-прежнему смотрела недоверчиво, не мигая, будто ждала подвоха.

– Про что?

– Ты не хочешь играть с нами?

Она молчала так долго, что Марик решил, что пора как-то сворачивать разговор.

– А вдруг у меня не получится? – На лбу появилась складка.

– У тебя? Не получится? У кого тогда получится?

Плечи опустились, и она улыбнулась. Будто внутри ослабли какие-то струны.

– Надо подумать.

– Только недолго. У нас ещё один клавишник на примете.

Марик судорожно начал вспоминать, кто ещё на чём играет.

– Берите его, – кивнула Лена. – Я вам всё испорчу.

Она сникла, будто внутри неё что-то выключили.

– Прости. Я наврал, – заторопился Марик. – Нет у нас никого на примете. Нам очень нужен клавишник. Ты нам очень нужна.

– Хорошо, – просто сказала Лена. – Когда репетиция?

Репетиция была послезавтра.

«Как быстро можно научиться играть на барабане?» – спросил Марик у искусственного интеллекта.

«Как правило, через два месяца ученики могут сыграть несколько простых песен. А через полгода могут отыграть концерт в составе группы», – ответил интеллект.

Обнадёживает. Но репетиция послезавтра.

«Можно ли научиться самостоятельно?» – не отставал Марик.

«Если у вас есть инструмент, вы можете самостоятельно научиться играть на ударных инструментах. Но обучение с преподавателем значительно продвигает навык».

Инструмент.

Барабаны были у Дюши. «Свидетели бурной молодости», – говорила мама.

Дюша не возражал, но считал, что молодость ещё не кончилась.

Марик позвонил на всякий случай и привычно отпер дверь своим ключом.

Дюша сидел на полу и рисовал какие-то круги. Впервые за много месяцев.

«Трогать нельзя», – подумал Марик и решил подождать.

– Эйлер? – светски спросил Марик.

Дюша когда-то рассказывал про круги Эйлера.

Дюша поморщился.

– Ты мне нужен.

Дюша, похоже, не слышал.

– Покажи мне основные ритмы на барабанах.

Дюша наконец посмотрел на Марика. Он мог бы сказать: «Зачем тебе это?», «Ты башкой ударился?», «Это громко и бессмысленно».

Но он сказал только:

– Отстань.

Марик подошёл и сел прямо перед Дюшей. Тоже на пол.

– Послезавтра репетиция, и мне надо уже уметь играть.

Дюша продолжал что-то рисовать.

– Я не уйду, – твёрдо сказал Марик.

– Только не маячь.

Дюша посидел минут десять, погрузившись в свои мысли. Марик настойчиво маячил.

Наконец Дюша встал и открыл шкаф.

Из шкафа вывалилась коробка. Дюша пнул коробку и почесал голову.

Затем он нырнул куда-то в глубину шкафа. И там что-то произошло – кажется, обрушилось.

Наконец Дюша выволок огромный барабан.

– Забирай и вали отсюда.

В шкафу ещё что-то упало. Дюша приоткрыл дверцу, из шкафа начался вещепад.

Дюша захлопнул шкаф. Дверца снова открылась. Дюша припёр её стулом. После чего укоризненно уставился на Марика.

– Что ещё?

– Ты же понимаешь, что я не могу репетировать дома.

Дюша вопросительно поднял бровь.

Марик пожал плечами:

– Мама.

Дюша скривился и кивнул. Похоже, он вспомнил, как мама пыталась прервать его карьеру барабанщика: «Зачем тебе барабанить? Ты же математик!» – говорила она. «Если на сцену вместо барабанщика посадить математика, девушки быстро соскучатся», – огрызался Дюша.

Марик разглядывал барабан. А Дюша опять смотрел в свои бумажки.

– Обучение с преподавателем значительно продвигает навык. Ты должен мне показать основные ритмы.

Дюша зарычал.

– А когда ты сможешь?

– Никогда, – честно ответил Дюша.

– Мне очень надо, – настаивал Марик.

Тогда Дюша снова открыл шкаф, переждал, пока оттуда вывалится всё, что готово было упасть, и выволок ещё один барабан, поменьше.

– На первый случай хватит, – сказал он.

– Не хватит! Нужны все!

Откуда-то появилась отчаянная решимость.

Дюша вздохнул и вытащил третий барабан и тарелки. И посмотрел на Марика вопросительно.

– Это не всё, – то ли спросил, то ли констатировал Марик.

Дюша обречённо расставлял установку.

Круглые бока барабанов поблёскивали красным.

– Только основные ритмы, – сжалился Дюша. – Всё очень просто! Держишь палочки немного расслабленно. – Дюша уселся и начал постукивать. – Чтобы они двигались свободно.

Раз-два-три-четыре.

– А дальше ждёшь музыку.

Он закрыл глаза и, постукивая, хрипло замурлыкал:

– Хватит! – наконец не выдержал Марик. – Знаю, что ты умеешь! Научи меня!

Дюша неохотно встал.

– Сюда садишься. Здесь играешь.

Дюша отдал палочки.

Марик неловко заполз между барабанами.

Палочки в руках торчали, будто усы таракана.

– Держи руки свободно. И – раз-два-три-четыре. Если даже я научился, ты точно сможешь.

Марик воспрянул.

– Как ты научился?

Дюша задумался.

– Я пою внутри, и слушаю, и чуть-чуть подыгрываю. А потом оно разрастается во мне, и я могу играть громче. Ты какую музыку любишь?

– В смысле?

– Что ты хочешь сыграть?

Марик начал вспоминать. Как назло, ничего не приходило в голову.

– А если у меня внутри нет никакой музыки?

Дюша удивлённо разглядывал Марика.

– Зачем тебе тогда играть?

– Она есть. – Марик старательно подбирал слова. – Но она молчит.

– Так вытащи её. Представь, что ты верхом на лошади. Лошадь рысит. Ты едешь через поле. Вдалеке деревья и город. И ты смотришь вниз, и земля уходит назад… Руки: и раз, и два, и три, и четыре. Временами попадаются ямы. А нога – вот эта педаль: ты-ды, ты-ды, ты-ды. И что получится?

Марик замер.

– Синкопа! – почти выкрикнул Дюша.

Марик поймал ритм лошади и заиграл.

Он украдкой смотрел на Дюшу. Дюша качал головой в такт, шевелил губами, напевая что-то, и что-то выделывал ногой. Плечи дёргались каждый раз, когда Марик сбивался с ритма.

Марик некоторое время представлял, что он едет на лошади.

Цок-и-дзынь!

Лошадь шла рысью, но иногда припадала на левую ногу.

Марику быстро стало скучно.

Цок-и-дзынь!

– Кажется, у меня получается! Покажи ещё какой-нибудь ритм.

– Смени лошадь.

– На кого?

– На пони.

Наверное, Дюша пошутил. Но Марик успел представить пони. Пони семенил, и его цок-и-цок звучали гораздо быстрее и острее лошади. Копыта стучали по камням.

Цок-и-цок!

– Ты всё понял. Я ушёл.

Дюша сдёрнул с вешалки плащ.

– Пойду куплю салат для Галадриель. – Дюша кивнул в сторону улиток. – Кажется, она – женщина.

Галадриель пристально смотрела на Дюшу.

– Она позволяет мне себя гладить.

– А вторая?

– Ещё не знаю. Пока, Галадриель.

Дверь закрылась. Галадриель пристально смотрела на Марика.

Марик снова опустил палочки. И они снова подскочили.

Цок-и-дзынь.

Пока всё это было не то. Совсем не то, что внутри.

С детства Марик всё время звучал. Он разговаривал, пел, бормотал, подпевал проезжающим машинам.

– Ты можешь помолчать? – раздражался папа.

Марик начинал говорить тише.

– У меня голова болит! – жаловалась мама. – Замолчи, пожалуйста.

Однажды Марик замолчал. То есть стал звучать про себя. Его нескончаемую песню, переходящую в монолог, теперь никто не прерывал, и он пел, и мычал, и попадал в ритм.

И внутри было хорошо. Он был на редкость музыкальным. Он искрил, был остроумным. Но внутри.

Теперь надо было зазвучать снова. И любой звук казался неправильным.

Марик постукивал и слушал.

Сквозь цок-и-дзынь начала проступать музыка.

Пока непонятно какая. Зато своя. Идущая откуда-то из живота.

В ней не хватало внятной мелодии. Но она подталкивала тело двигаться.

– У меня есть уже два ритма, – сказал Марик Галадриель. – Лошади и пони. А что, если я поеду… на жирафе?

Марик представил себя на жирафе. Скорее всего, с жирафа он будет сползать.

Вжих – та-дам – вжих – та-дам.

Жираф был покатым, гладким и резвым.

У меня уже зоопарк. Нет. Ползоопарка.

И я еду по этому ползоопарку. Разглядываю, что вокруг.

Нет. Я сам в этом зоопарке. Я немножко жираф. Я торчу из-за кустов, хоть и стараюсь спрятаться.

Вдруг она появилась. Самая первая. Мелодия. Своя.

Та-да, та-та-дам, та-та-дам, та-та – вжих!

Сквозь барабаны Марик услышал ещё какой-то звук. Резкий, железный. Будто кто-то стучал по батарее. Палочки взлетели и не опустились. Марик замолчал, а батарея продолжала сердито звучать.

Марик повторил ещё раз жирафье «вжих – та-та-дам».

Батарея вновь настойчиво запротестовала.

Кому-то явно не нравилась жирафья музыка.

Кажется, пора было заканчивать репетицию. Обидно. Только начало что-то звучать по-человечески.

Марик повернулся и оказался прямо перед зеркалом.

В зеркале сидело что-то чудовищное и лупило со всей дури по барабанам.

В таком виде на барабане было играть невозможно.

Со сцены ещё ничего. Со сцены не очень видно, тем более ударники сидят где-то сзади. Но после концерта?

Марик представил, как после выступления подходит журналист какой-нибудь для начала местной газеты и начинает задавать вопросы.

Например, вопрос о скрытых смыслах в композиции «Алле!»

Хорошее название, кстати, для композиции. «Алле!»

Марик делает шаг вперёд, журналист поворачивается к нему и спрашивает:

– А вы кто?

– Я ударник. Я там сзади сидел.

– А, хорошо, – кивает журналист. – Могу я поговорить со взрослыми? – И ищет глазами, к кому бы обратиться.

Играть на барабане мало. Пора становиться взрослым.

Марик встретился глазами с Галадриель. Улитка смотрела на Марика снисходительно.

Марик решительно распахнул Дюшин шкаф, переждал, пока оттуда всё высыплется, и выхватил клетчатый пиджак с заплатами на локтях.

Дюшин колоритный пиджак оказался сильно велик, почти до колен. Это было эффектно.

Но из пиджака торчала голова. Голова всё портила.

Марик взъерошил волосы. Галадриель отвернулась.

Может, взять псевдоним? Имя ещё ничего. Хотя в музыке уже столько Марков!

Вдруг его будут путать с каким-нибудь Марком Бернесом? Или Марком Аврелием…

Как так люди устраиваются, что у них такие имя и фамилия?

Пора было что-то менять.

Первое, что Марик решил поменять, – голову. Или хотя бы причёску.

Салон был как раз по дороге домой.

Огромные окна вопросительно смотрели на Марика. Внутри виднелись фотографии самоуверенных мужчин и томных женщин.

Марик подошёл к двери и толкнул. Дверь не поддалась.

«Не судьба», – выдохнул Марик и с облегчением поплёлся в сторону дома.

Но дверь за спиной внезапно открылась.

Тщательно прилизанная женщина с завитком на виске победно посмотрела по сторонам и понесла причёску в новую жизнь.

«Дверь открывается наружу», – понял Марик и, преодолевая тошноту, тоже двинулся за новой жизнью.

– Как тебя постричь? – Рафаэлло был улыбчив. Чёрные рубашка и кожаные штаны подчёркивали его худобу. От него пахло уверенностью и дорогим одеколоном.

Марик показал фотографию в телефоне. Выбритые виски и зелёная чёлка модели явно требовали, чтобы с ними считались.

– Ты уверен? – По лицу Рафаэлло пробежала тень.

Марик поспешно кивнул.

– Я – ударник в группе.

Чёрные штаны Рафаэлло недоверчиво скрипнули.

– Тогда нам придётся сначала осветлить волосы.

Они долго выбирали цвет. Марик решил, что он тоже должен быть зелёным. Зелёный – цвет свободы, надежды. Когда ты зелёный, тебе можно всё.

Но оказалось, что зелёный бывает разный. Рафаэлло развернул огромную книжку-раскладушку. В книжке болтались зелёные хвостики, и их даже можно было потрогать: травяные, болотные, изумрудные, нефритовые, ментоловые, фисташковые, малахитовые и цвета хвои.

Марик потянулся, чтобы потрогать, но вовремя заметил свои обкусанные ногти и отдёрнул руку.

Остановились на изумрудном.

– Ты уверен? – снова переспросил Рафаэлло, поднял бровь и улыбнулся ослепительно-белыми зубами.

Марик кивнул, и Рафаэлло укрыл его чёрной накидкой.

Рафаэлло скользил, поскрипывая штанами, вокруг.

Марик быстро стал похож на дикобраза: пряди на его голове были завёрнуты в фольгу и торчали в разные стороны. Фольга издавала жестяной звук и пускала зайчики. Рафаэлло заглядывал Марику в глаза и посверкивал зубами. Марик натянуто улыбался в ответ и старался не шевелиться.

Потом Марика долго отмывали, расчёсывали, стригли и щекотно жужжали электрической машинкой по затылку и возле ушей.

Наконец Рафаэлло снял чёрную накидку и театральным жестом поднёс зеркало.

Марик выпрямился, выдохнул и посмотрел.

В зеркале был другой человек.

И этот человек мог играть не только на барабане, он мог позволить себе что угодно.

Свистеть, подбрасывать палочки, сидеть на капоте машины, похлопывать девушек по плечу и улыбаться прохожим.

Марик решил оставить Рафаэлло чаевые.

Но оказалось, изумрудные волосы над лысыми висками стоят чертовски дорого.

У Марика едва хватило денег.

– Удачи, – напоследок улыбнулся Рафаэлло.

Как у него получилось такое имя, кстати?

По лысым вискам гулял холодок.

Зелёная чёлка падала на глаза. Марик пытался удерживать её на месте. Шея затекала.

Кажется, на него смотрели все.

Марик остановился у светофора.

– Он сейчас заквакает, – послышалось сзади.

Марик обернулся. Сзади стояли девчонки чуть постарше Марика. Девчонки хихикали.

«Ничего, – подумал Марик. – Главное, меня замечают».

Марик встретился глазами с одной из них. Девчонка отвернулась.

И Марик подумал, что они могли говорить про кого-то другого и вовсе не про него.

Хотя вряд ли.

Чем ближе Марик подходил к дому, тем отчётливее видел проблему.

Надо было придумать, как рассказать маме, почему изумрудный был так необходим.

Марик подготовил целую речь. Про то, что теперь он ударник в музыкальной группе. Про то, что музыкальная группа должна выделяться. Про то, что он ищет свой имидж. И про то, что очень важно заявить о себе как о музыканте. Про сочетание цветов на сцене и про то, что это на карманные деньги. Ты же понимаешь, мама?

– О боже, что они с тобой сделали?

Перед ним стояла мама. В её взгляде перемешались ужас и отчаяние.

– Ничего страшного. Мама, это на мои карманные…

– Они ещё и деньги за это взяли?!

Марик уклончиво кивнул.

– Это в том салоне? – Мамин голос становился всё более суровым.

Марик промолчал.

– Пойдём! – скомандовала мама и решительно направилась к большим окнам.

– Я им всё скажу! Как можно так издеваться над ребёнком?! Они что, не понимают? А если бы с их ребёнком такое сотворили?

Марик бежал за мамой, на ходу соображая, что делать дальше. Ничего не приходило в голову.

Попробовать упасть? Но мама могла и не заметить, что сзади кто-то упал.

А падать и кричать «Я падаю» – как-то нелогично.

Поэтому Марик семенил сзади и пытался что-то сказать.

– Мам, мам, мам, мам…

Мама ворвалась в салон. Мастера повернули головы к двери и выпрямились рядом со своими креслами.

– Кто тебя стриг? – Мама осматривала салон. – Вы? – Она безошибочно повернулась к Рафаэлло.

Рафаэлло неуверенно кивнул и отступил за кресло.

Мама говорила долго. Она ходила, размахивала руками и делала страшные глаза.

Мастера замерли с ножницами и расчёсками над клиентами.

Рафаэлло поднимал брови, протягивал вперёд руку, но никак не мог вставить слово.

– Вы понимаете, что он теперь месяц будет стесняться выходить из дома?! Вы понимаете, что он не подходит для этих ваших экспериментов? Вы понимаете, что он в том возрасте, когда внешность очень важна?!

Мама наконец закончила, испепеляя Рафаэлло взглядом. Тут явно должен был последовать ответ.

– Простите, но я сделал ровно то, что просил ваш сын, – сказал Рафаэлло.

Мама остановилась.

– Он не мог просить такое! – Она недоверчиво смотрела на Марика. – Марк – нормальный мальчик из интеллигентной семьи.

– Покажи маме фотографию стрижки, пожалуйста, – вкрадчиво попросил Рафаэлло.

Марик долго искал фотографию в телефоне. Вспотевшие руки не слушались.

– Ну! Покажи! – Мама вызывающе кивнула, взяла телефон в руку и застыла, разглядывая фотографию.

Больше всего Марику хотелось исчезнуть. Будто его никогда не было. Не только здесь, но и вообще на этой планете. Ни зелёного, никакого цвета его – не было. Никогда.

– Хорошо, – наконец сказала мама. – Но здесь совсем другой оттенок!

– Я покрасил вашего мальчика в тот цвет, который он выбрал, – улыбнулся Рафаэлло.

«Вашего мальчика» прозвучало насмешливо.

Рафаэлло повернулся к Марику за подтверждением. Марик энергично закивал.

Мама застыла на секунду, а потом скомандовала:

– Пойдём!

И стремительно направилась к двери.

– Извините, – шепнул Марик Рафаэлло.

Рафаэлло натянуто улыбнулся.

Ветер снова холодил виски и уши.

Мама шла чуть сзади, и Марик чувствовал её взгляд.

– Не переживай, отрастёт, – сказала мама после долгого молчания. – К тому же тебе идёт.

Марик выдохнул.

– Но что скажут в школе?! – спохватилась мама и на секунду встала.

«В школе скажут: „Привет, Зелёный“», – подумал Марик.

И ещё он подумал, что оно того стоило.

Мама объясняла папе на кухне, что зелёный говорит о взрослении. Что наконец-то ребёнок начал думать о том, как он выглядит. И возможно, скоро начнёт мыться без напоминания. «Да, Марик?»

Зелёный Марик закрыл дверь в комнату и ходил взад-вперёд, будто наэлектризованный.

В голове сами собой вдруг начали появляться строчки:

Строчки вырывались наружу. Марик с трудом их ловил и запихивал в сообщение.

Он потом всё переделает, перепридумает и перепишет.

Но сейчас: отправить!

Почти счастливый, он плюхнулся на кровать.

И тут же его накрыло тёплой волной: как так, он отправил это сообщение. Отправил всем. Солнца исток. Какие банальные строчки. Все поймут, что он идиот…

Почти сразу тренькнул телефон.

«Ты знаешь слово „мирозданье“», – писал Дуда.

«Мы поймём, что падаем вверх. Норм», – это было от Лёхи.

Ну конечно, а что ты хотел? Марик представил, что бы он подумал, если бы ему такое прислал кто-нибудь. Всё как-то не так.

А потом телефон зазвонил.

– Слушай, слушай, – торопилась Лена. – Я придумала музыку на твои стихи.

Слышно было, как она повозилась, пристраивая телефон на пианино.

Потом она заиграла.

Несмело, запинаясь, а потом всё увереннее.

Музыка катилась волнами, и да, это была его музыка. Он её узнавал и запросто слышал в ней слова, которые только что были. Кажется, он обнаружил одну из прорех и падал, падал, и это было страшно и весело.

– Знаешь, что я думаю… – На пороге появилась мама.

Марик суетливо начал жать на телефон, пытаясь выключить, будто его застали за чем-то постыдным.

Наконец он нажал то, что надо, и засунул телефон под подушку.

– Если в школе тебе что-то скажут про твою зелёную голову, ты можешь ответить, что это свой имидж. И что мама разрешила.

Марик сжимал палочки и топтался перед дверью зала.

Мало того, что вчера он отправил эти дурацкие строчки. Сегодня у него была ещё и зелёная голова.

Он пока не привык к тому, что он теперь совсем не он, а кто-то другой. Ударник с зелёной чёлкой и стихами в голове.

Он подождал ещё две минуты и решительно открыл дверь.

– Привет! – сказал он как можно небрежнее и вошёл.

Лёха и Дуда повернулись в его сторону и замерли.

Лёха присвистнул.

– Что? – Марик шёл по проходу, старательно показывая, что всё в порядке. – У нас мало времени. Начинаем.

Лёха и Дуда продолжали его разглядывать.

– Ты какой-то зелёный, – сообщил Дуда.

Марик вызывающе посмотрел ему в глаза.

– И что?

– Лены твоей ещё нет.

– Она не моя.

– Не твоей Лены тоже нет, – исправился Дуда.

Марик сжался. Его хватило только на то, чтобы войти.

А теперь надо будет ещё и играть. Сейчас он опозорится.

«Дела мои плохи. Но зато зелёная голова. Что я могу с этой головой? Спокойно. Надо взять себя в руки. У меня в запасе шесть простых ритмов. Как там? Большой барабан и малый. Твёрдый бэкбит. Стабильный темп. Ничего страшного, что ритм пока простой».

– Может, мне тоже покраситься? – вдруг спросил Лёха. – В какой-нибудь красный?

«Красный – это дополнительный цвет к зелёному», – мелькнуло в голове у Марика.

– Ладно, Дуда, давай, – продолжал Лёха. – Как там у вас обычно начинается репетиция?

– В музыкалке? – Дуда пожал плечами. – С распевки.

– Давай, пока Лены нет. Распевайся.

Марик поднялся на сцену, сел за барабаны и уставился на Славу.

– Мне нужна нота ля, – капризно сообщил Дуда.

Лёха подошёл к пианино. Зазвучала ля.

Дуда огляделся, положил руку на грудь, поднял голову, вдохнул и запел:

– А-а-а-а-а-а-а-а-а. Ко-ко-ко-ко-ко-ко-ко-ко.

Марик с Лёхой чуть не попадали.

– Что? – заглох Дуда. – Так обычно распеваются. Надо тянуть гласные.

– Тяни, тяни. – Лёха старательно делал серьёзное лицо. – Давай ещё раз.

Слава снова набрал в лёгкие воздух, Марик с Лёхой замерли.

– Да ну вас!

Марик с Лёхой смеялись как ненормальные.

– И всё-таки, что мы будем петь? – перебил Дуда. – Может, возьмём что-нибудь известное? По мелодии неплохая вот эта.

Он тихонько напел:

– Ты Слава, ты и готовься, – оборвал его Лёха. – Это без меня.

– Почему?

– Потому что уродство. И вообще, петь надо своё. То, что больше никто не споёт.

– Ну, предлагайте. – Дуда демонстративно сложил руки на груди.

– Можем начать с «Падать вверх». Что Марк вчера прислал.

Марик благодарно смотрел на Лёху.

– У тебя есть ещё что показать?

Можно уже показывать то, что у него есть?

– Ну, есть такое.

Марик начал потихоньку тадамкать:

Лёха ошарашенно разглядывал Марика.

– Вообще супер! – качнул он головой.

И Марику стало ужасно приятно.

– Это я петь не буду! – подал голос Дуда.

– Ну да, немножко пафосно. Ну и что? – кивнул Лёха.

– А что у тебя ещё?

Марику ужасно захотелось, чтобы у него было что-то ещё.

– Про что надо-то?

– Про тебя. Что-то простое. Вот что ты сейчас чувствуешь?

– Я есть хочу, – буркнул Марик.

– Вот про это и пой.

И правда, очень хотелось есть. Похоже, это нервное.

Марик закрыл глаза, сглотнул и снова начал:

– Вау! – выдохнул Лёха.

– Фигня какая-то! – откликнулся Дуда.

– Ты ничего не понимаешь! – завопил Лёха. – Если он это на ходу сочиняет, то что будет, если он подумает? Зелёный! Ты же офигенно талантлив.

И опять тёплая волна благодарности накрыла Марика с головой.

«Офигенно талантлив». И к тому же он теперь Зелёный. И ему всё можно, и он сочинит хит. Точно сочинит.

– Не буду я это петь! – рявкнул Дуда. – И вообще, нам клавиши нужны.

– Будут тебе клавиши, Паваротти.

– Тексты нужны нормальные! Узнаваемые. И вообще, сейчас уже никто сам не пишет. Сейчас уже нейросеть пишет.

– Нейросеть тебе напишет, – усмехнулся Лёха. – Она же робот. Кстати, про роботов – это тема. Как роботы устраивают бунт.

Марик закрыл глаза, представил бесконечные провода серо-синего цвета. Что они могут сочинить? А потом он представил блестящего робота с круглой головой.

– Да! Гениально! – крикнул Лёха.

Дверь зала распахнулась, и вошла девица.

Марик, Дуда и Лёха застыли.

В чёрной кожаной куртке и с подведёнными чёрным глазами, с огромными кольцами в ушах. Она стремительно прошла по залу и остановилась перед сценой.

– Девушка, вам кого?

– Это я, – смутилась девица.

Марик увидел разноцветные ногти и понял, что это Лена.

В абсолютной тишине она шла какой-то странной походкой – будто ноги были с ней не знакомы.

«Что с ней не так?» – соображал Марик, разглядывая ноги.

Он где-то видел эти туфли. Точно. Вчера он сам отнёс их на помойку. Он узнал туфли Этой.

– Хорошо выглядишь, – нарушил тишину Лёха.

Лена улыбнулась, и её нога сделала зигзаг.

– Удобные? – Марик выразительно посмотрел на котурны.

Лена кивнула, а потом мрачно добавила:

– Не очень. Простите, что опоздала. Что тут у вас?

– Видишь, Марик позеленел.

Лена и так смотрела на Марика во все глаза.

– Что? – не выдержал Марик.

– Тебе идёт, – серьёзно ответила Лена.

И Марик снова ощутил прилив благодарности.

– Мы тебя как раз ждали, – сообщил Лёха. – Слава только закончил распеваться.

Марик подумал про ко-ко-ко и невольно улыбнулся.

Лена подошла к пианино. Подвинула стул.

Села, потом встала. Потом снова села и встала.

Лёха, Марик и Слава молча буравили её взглядами.

«Она даже, ну, как это… не красивая, конечно, но так, ничего», – вдруг подумал Марик.

– Может, снять? – предложил Лёха, рассматривая туфли.

Она кивнула, скинула котурны и стала меньше в два раза.

– Что? – смутилась она под взглядами.

– Не. Нормально. Играй, – опять спас положение Лёха.

Оказалось, что у школьного пианино западают несколько клавиш.

Дуда сразу надулся.

– Ну и что, – сказал Лёха. – Мы можем выбрать любую тональность. Главное, чтобы песни не заканчивались на эти ноты. А в середине никто не заметит.

– Надо было электрическое пианино тащить.

– Что играть? – Лена хмурилась.

– Что хочешь.

Она вытерла руки о штаны и опустила на клавиши.

Из-под её рук полилось что-то торжественное.

– Лучше бы не Баха, – сказал Лёха.

– Это не Бах, – мотнула головой Лена.

– Меня укачивает, – вставил Дуда и изобразил, как он падает.

– Нужно что-то такое, знаешь, аааррррррррх!

Лена мрачно кивнула.

Её руки вдруг стали похожи на маленьких оленей, прыгающих на всех пяти ногах сразу.

Тында-рында-тында-рында.

– О! Лучше! – обрадовался Лёха.

Ты только знаешь, что то, что звучит, – не то, думал Марик, постукивая в такт музыке. Совсем не то, не твоё. Можно просто потерпеть. Чужие звуки и смыслы. Но если ты смиришься, это никак не решит проблему твоей музыки. Ты её никогда не найдёшь.

Как описать то, что звучит внутри? Как найти слова, чтобы оно прорвалось, и полетело, и наконец оставило тебя?

– Стой! – скомандовал Марик.

Лена послушно замерла.

– Сыграй то, что ты играла вчера по телефону.

– Ещё рано показывать. – Лена ужасно смутилась.

– Тогда слушай, – скомандовал Марик и начал тихонько постукивать. Конечно, здесь нужна была синкопа, хоть Марик и не очень понимал, что это такое. Но она ему нравилась. Нравилась картинка, которая вырастала под этот ритм.

– Кого не отдашь?

– Какая разница?

– Это про любовь? – серьёзно спросила Лена.

Марик кивнул и почему-то покраснел.

Лена подыгрывала.

Нормально для начала.

– Я понял! – завопил Лёха. – Ти-би-ди-ду, ти-би-ди-дам! Нам нужен клип!

Все замерли на секунду. А потом загалдели:

– Какой клип?.. У нас ещё ничего нет!..

– Так будет! Мы должны заявить о себе! Давай, Марк, покажи им!

Наивно было предполагать, что он сможет вот так начать играть, как будто играл всю жизнь. Он мог ещё двадцать раз позеленеть, но мастерства-то это ему не прибавит.

– Что это у нас тут? – На пороге зала нарисовался школьный охранник.

– Мы репетируем, – откликнулся Дуда.

– Вам разрешили?

Марик почувствовал, что безмерно благодарен этому внезапно возникшему охраннику. Позор отложился. У него ещё будет время. Он будет играть целыми днями и к следующей репетиции будет готов. Или почти готов. Он точно будет играть гораздо лучше.

– А что? – нахмурился Лёха.

– Уже шесть часов. Давайте по домам, уроки делать. Быстро, быстро. Мне закрывать надо.

Они вывалились из школы и направились к метро.

– Когда-нибудь, когда мы будем писать историю нашей группы, мы позовём этого охранника и попросим его поделиться воспоминаниями, как он нас выгонял.

Марик снова был почти счастлив. Он шёл, разглядывал прохожих и улыбался.

Лена старалась не отставать. Ей это удавалось с трудом. Она опять передвигалась на котурнах, и её покачивало.

– Мне кажется, жизнь несовместима с искусством, – вдруг сказала Лена.

И все затормозили от неожиданности.

– А при чём тут искусство? – откликнулся Лёха. – Мы же хотим просто поорать. Только надо найти где.

«Как он может так легко говорить про музыку? – размышлял Марик. – Поорать. Ну да, поорать. Если не думать о том, как всё это выглядит и звучит, то можно и поорать».

– Мы можем репетировать у Дюши. Наверное. Я попробую договориться, – вдруг пообещал Марик. И тут же спохватился: – Только не приходи к нему в этих туфлях, ладно?

Лена чуть затормозила, в недоумении разглядывая свои туфли.

В переходе надрывался уличный оркестрик.

Гулкий переход множил нестройные звуки.

Марик полез в карман, достал денег и положил их в футляр от гитары.

А потом выгреб ещё чуть-чуть. Всё, что у него было.

– Ты что? – спросил Дуда.

– Представил, что мы однажды будем вот так.

– Оптимист.

– Погодите! – вдруг крикнула Лена.

Марик удивлённо затормозил.

Лена вцепилась в него и быстро скинула туфли.

Теперь она шла свободно и размашисто. А Марик не мог оторвать взгляд от её ног, которые шагали по грязному асфальту. Ему было ужасно жалко эти маленькие ноги.

– Что?

Марик помотал головой: мол, всё нормально.

– Ну и не смотри на меня так!

– Историк заболел, – объявила Тяф-Тяф.

Все радостно вскочили и начали собираться, но не тут-то было.

– Сегодня его будет заменять Алексей Алексеевич.

Класс сник.

Чужой историк был похож на кузнечика и складывался посередине при каждом шаге. Он стремительно прошёл к столу.

– Садитесь, пожалуйста!

По классу прокатился недовольный гул. Все нехотя рассаживались по местам.

Тяф-Тяф улыбнулась историку, строго оглядела класс, погрозила пальцем и вышла.

История давно обходила класс стороной. Историки в школе были невыносливые: в прошлом году сменилось три. Никто даже не запоминал их имена-отчества – всё равно уйдёт. Может, потому, что всё время менялась программа. Предыдущий историк продержался аж два месяца, но вот тоже заболел.

Класс разглядывал очередного новичка. Рыжая борода выдавала личность сомневающуюся.

– Долго не продержится, – тихо сказал Данил.

Ни на кого не глядя, кузнечик сел за учительский стол и вытянул ноги.

Ноги вылезли из-под стола. Весь класс теперь разглядывал ноги, длинные носки цвета хаки и кожаные сандалии.

Историк поднял глаза и ноги подобрал.

– Итак. Что вы обсуждали в прошлый раз?

Класс молчал. Потому что никто и не помнил, когда последний раз кто-то что-то обсуждал.

– Хорошо. Кто готов? – всё так же бодро спросил историк.

Все быстро отвернулись: кто-то начал копаться в рюкзаке, кто-то – изучать, что стоит на книжных полках.

Кузнечик хищно оглядел класс.

– Тогда за всех отдуваться будет…

Он приподнял очки и уткнулся в журнал.

– Я не открывал даже, – шепнул Дуда.

– …Дударов! – почти выкрикнул историк.

– Повезло, – кивнул Лёха.

Дуда сжался.

– Скажите, что меня нет, – зашептал он.

– Хочешь, я отвечу? – вдруг предложил Лёха. – Он всё равно никого не знает.

Слава испуганно заморгал. Но Лёха уже вылез из-за парты.

– Идите сюда, – скомандовал длинноногий.

Лёха двинулся к доске.

Класс с интересом смотрел то на Славу, то на Лёху.

Историк сидел, сложив руки на груди.

– Я хотел бы обратить внимание на тот факт, что в истории нашей страны есть существенные пробелы, – начал Лёха. – Вернее, есть периоды, относительно которых нет однозначного понимания и беспристрастной оценки.

– Очень интересно. Вы сейчас о чём? Нельзя ли поконкретнее?

– Я хотел бы поговорить о роли личности в истории. Это большая тема. Но главное – очевидно: для любого человека важно попасть в своё время. Конечно, когда мы говорим про роль личности, мы думаем о политиках. Но почему только о политиках?

– У нас мало времени. – Историк теперь нетерпеливо постукивал ручкой по столу.

– Думаю, мы можем посмотреть на этот вопрос гораздо шире. Главное – совпасть со временем. Понимаете?

Историк растерянно обвёл глазами класс. Класс почему-то хихикал.

– Представьте: вы – гений кино. У вас в голове сцена за сценой выстраивается целый мир, целый фильм. Вы так мыслите. И если бы вам дали в руки камеру, вы бы удивили мир.

Историк хмурился всё больше.

– Но вы появляетесь на свет в начале девятнадцатого века, – продолжал Лёха. – Что с вами будет? Ничего интересного. Более того, с картинками в голове, возможно, вы закончите ваши дни в психиатрической лечебнице.

– Всё это очень интересно, но не по теме.

– А какая была тема?

– Вы издеваетесь? – рявкнул историк. – Садитесь, Дударов, два!

– Что? Всё?

– Хватит!

– Погодите. Я могу вам ещё рассказать…

– Достаточно!

– Самое важное я ещё не сказал.

Историк вскочил и двинулся на Лёшу.

– Даже если вы не совпали со временем, вы гений! – продолжал Лёша, отступая. – И к вам надо относиться бережно. Понимаете?

– Так, всё. Идите на своё место.

Лёша обиженно отправился на место.

Слава сидел, обхватив голову руками.

– Не переживай, – сказал Лёша. – Исправим.

– Урод, – буркнул Дуда.

Лёхины брови обиженно взлетели.

– Ты же не возражал.

На перемене только и разговоров было, что про роль личности в истории.

– Дударов! Нет, не ты. Другой! – Данил развлекался вовсю.

При виде Лёхи и Дуды девчонки хихикали.

– Не понимаю, что смешного, – хмурился Лёха. – Вообще-то это важный вопрос. Кто мы такие и когда придёт наше время.

– А сам-то ты кто?

– Я межгалактический переводчик.

– Что это такое?

– Этого ещё никто не знает. Моё время ещё не пришло.

Марик любил историю.

Дома он открыл учебник, и оказалось, что он всё это давно читал. Учебник был скучный и неудобоваримый. Но Марик решил, что наконец сделает карточки на случай, если его вызовут.

На следующий день историк стремительно вошёл в класс и сразу приступил к делу.

– Ну что, Дударов, идите исправлять свою двойку, – велел он Лёхе.

Все повернулись к Лёхе.

– Иди отвечай теперь, – шепнул несчастный Дуда.

– Я уже ходил вчера, – заупрямился Лёха, сложив руки на груди.

Пауза длилась уже долго.

– Иди ты! – шепнул Лёха Марику и толкнул его в бок.

Марик вытащил наушники из ушей.

– Иди отвечай. Ты же всё знаешь.

Марик вскочил и на деревянных ногах двинулся к доске.

Историк, опешив, некоторое время его разглядывал.

– Вы что-то хотели? – спросил кузнечик растерянно.

– Я готов отвечать.

Историк смотрел то на Марика, то на Лёху, будто пытаясь понять, что с ними не так.

– Вчера Дударов был он, – твёрдо сказал историк.

И кивнул на Лёху.

– Он не Дударов, – пискнул Марик.

– Как это не Дударов?

– Сам ты не Дударов! – выкрикнул Лёха с места, встал и двинулся к доске.

Лёха и Марик стояли теперь у доски, а Кузнечик переводил взгляд с одного на другого.

– Какой же он Дударов? – вдруг спросил Лёха. – Вы посмотрите на него. Таких Дударовых не бывает.

– Я не Дударов, – подтвердил Марик.

– А вчера? – спросил историк.

Тут встал Слава.

– Я Дударов.

Кузнечик вскочил и бросился вон из класса.

– Я же говорил, неделя! – победно крикнул Данил.

На следующий урок пришли Тяф-Тяф, историк и завуч.

– Сколько у нас Дударовых в классе? – Завуч с интересом разглядывал класс.

– Мы сами сбились со счёта, – доложил Данил.

– Я вас всех жду с родителями в пятницу.

Когда Марик рассказывал это дома, мама смеялась как сумасшедшая.

А потом он сказал, что её вызывают в школу. И мама перестала смеяться.

Они договорились встретиться на смотровой площадке.

– Музыканты? – Водитель разглядывал пассажиров в зеркало.

– Клип снимать будем, – небрежно бросил Марик и поправил зелёную чёлку.

Водитель понимающе кивнул, будто он только и делал, что возил музыкантов по съёмкам и концертам.

– Какой клип? Вы ещё ничего не играете! – удивился Дюша.

«Слишком громко удивился», – подумал Марик. Пусть хотя бы шофёр думал о них как о музыкантах.

С Дюшей всегда сложно. Марик ни за что бы его не взял. Но больше не к кому обратиться.

Они ужасно долго ехали. И чем ближе подъезжали, тем больше у Марика болел живот.

– Здесь! Остановите здесь, пожалуйста.

Марик почти бежал. Барабаны ударяли по ногам при каждом шаге, тарелки выскальзывали из рук и норовили упасть.

– Зачем я на это подписался? – ворчал сзади Дюша. – Почему ударные? Мог бы играть на дудке.

На месте они были первыми.

Дюша свалил барабаны и достал телефон.

Мимо текли люди. Марик быстро выставлял установку.

Дюша ходил вокруг и снимал.

Наконец всё было собрано. Марик забеспокоился.

– Где все?

– Придут, – кивнул Дюша. Помолчал чуть-чуть и добавил: – Или не придут.

Марик сел, потом встал, потом снова сел. Когда он сидел, предательски подпрыгивала коленка. Он и правда почти ничего ещё не мог сыграть.

Дюша направил на Марика телефон. Марик выставил руку вперёд, мол, не надо снимать.

Но потом сообразил, что снимать как раз надо. Достал палочки, поднял их и застыл, улыбаясь.

– Ты играть-то будешь? Я вообще-то видео снимаю, – сообщил Дюша.

Вокруг стояли прохожие. Они явно ждали.

Мимо шла мамаша. Уцепившись за руку, за ней тащился сосредоточенный человек лет пяти, румяный и кудрявый. Рядом с Мариком он решительно затормозил и выдернул руку из маминой.

– Чего он там сидит?

Мама устало обернулась на Марика.

– Он барабанщик. Пойдём.

– Чего он такой зелёный?

Марик поправил зелёную чёлку.

– Не созрел. – Мама пыталась увести сына, но тот снова выдернул руку.

– Хочешь попробовать? – вдруг предложил Дюша кудрявому, указывая на барабаны. – Иди сюда!

Но тот прижался к маминым ногам.

Прохожие с интересом наблюдали.

– Ты один будешь играть? – спросил кто-то из толпы.

– Сейчас придут, – выдавил Марик, но сам начал волноваться: вдруг не придут?

– Выдай уже что-нибудь, – выкрикнул какой-то дядька. – Публика ждёт! – И он кивнул на карапуза.

Марик весь сжался. Привычное чувство, что он сейчас облажается, накрыло его с головой. Точно облажается. Облажается так, что уже никогда не сможет снова взять в руки палочки.

– Дай я, – предложил Дюша.

Марик благодарно вскочил.

Дюша сел, привычно подвигал чуть-чуть барабаны, закрыл глаза и начал тихонечко постукивать.

Марик совсем не знал, куда себя деть. Все смотрели на них.

Он сделал несколько шагов в сторону. И эти шаги совпали с Дюшиной музыкой.

Дюша явно что-то слышал. Он играл всем телом, будто соскучился по этим ритмам. Марик точно знал эту музыку, только никак не мог вспомнить. Она то нарастала, то стихала, что-то шептала, а потом выкрикивала.

И тут Марик увидел Лёшу. На огромной тачке Лёша вёз электропианино. Вслед за Лёшей шла Лена. Она прижимала к себе гитару.

Марик почему-то очень обрадовался, замахал руками и даже стал подпрыгивать. Ударные сзади стихли.

Лена улыбнулась, и Марику показалось, что внутри неё включили свет.

– Что снимаем? – спросил Дюша буднично, будто он снимал клипы каждый день.

– По стихам Марка. – Лёха кивнул в сторону Марика.

Дюша удивлённо разглядывал Марка.

– Как там было? – Лёха вопросительно смотрел на Марика. – Человек повсюду искал свободу. Дошёл до края земли и прыгнул за край. И пока летел, стал свободным.

Дюша хрюкнул.

– Концептуально.

– Мы сегодня должны доказать всем… – начал Марик.

– Что? – Дюша опять усмехнулся.

Марик застрял. И правда, что?

– Меньше пафоса, – посоветовал Лёха.

Они уже установили электрическое пианино.

Лена оглядывалась на Марика, на Лёху, на Дюшу и смущённо улыбалась.

– А музыка-то будет? – поинтересовался Дюша.

Марик из-за своих барабанов смотрел на худенькую Лену. Она устраивалась перед пианино на каких-то ящиках.

Всё-таки она классная, эта странная Лена.

– А где Дуда?

Дуды, самого талантливого из них всех, не было. Хоть он и обещал быть.

– Он никогда не опаздывает, – сказал Марик и тут же понял, что раз Дуды нет, то он, наверное, уже не придёт.

Кажется, Лёха тоже это понял. Но на то он и Лёха – у него каждый раз что-то новенькое. Похоже, он решил, что играть без солиста даже интереснее.

– Можем начать снимать без него. Потом его вставим. Всё равно звук лучше писать где-нибудь в студии.

«Звук будем писать в студии. Не сегодня!» – Марик выдохнул. Не сегодня! До студии он ещё что-нибудь придумает и освоит.

Дюша и так уже ходил вокруг с телефоном и снимал всё подряд.

Лена пробежалась по клавишам, потом огляделась и спросила:

– Как мы будем без Славы?

– Ты можешь поиграть, пока его нет? – Лёха разглядывал Лену.

– Что поиграть?

– Что-нибудь.

– Можно Шопена?

Дюша удивлённо обернулся.

– Она умеет Шопена?

Лена вытерла руки о штаны, сосредоточенно подняла их и заиграла.

Марик замер.

В её игре было что-то отчаянное. Музыка текла то спокойно, то вздрагивая и взлетая, и прохожие, попавшие в эту волну, двигались, будто рыбы. Извиваясь, доплывали до края и выскальзывали наружу.

Марик подумал: хорошо, что пока нет Дуды, иначе он, Марик, никогда бы этого не услышал.

Когда она закончила, ей захлопали. И тут Марик заметил, что вокруг стоит огромная толпа.

Люди почему-то улыбались.

Кто-то бросил деньги на барабан. И вслед за смятой бумажкой полетели и другие.

Какой-то дядька подошёл к Лене и начал ей что-то тихо говорить.

– Извините, у нас съёмка, – замотала головой Лена.

– Я подожду, – закивал дядька и отступил.

– Что теперь? – спросила Лена.

И тут Марик заметил в толпе Славу. Подскочил и замахал руками.

Дуда в ответ вяло кивнул.

– Иди к нам!

Дуда сделал шаг в сторону, будто пытался стать незаметным, но на него уже оглядывались.

– К нам наконец пришёл наш солист, – объявил Лёха. – Только с гастролей.

Кто-то в толпе свистнул. Кто-то захлопал. Дуда отрицательно мотал головой.

– Он стесняется. – Лёха выразительно поднял бровь.

– Перестань, – отмахнулся Слава.

– Давайте уже играйте! – крикнул кто-то из толпы. – Полчаса уже ждём.

Марика охватила паника: всё-таки играть. Они нормально так ничего и не отрепетировали. Дуда споёт, конечно, что-нибудь. Лена сыграет. А он? Что ему-то делать?

Толпа зашевелилась и расступилась.

– Что тут происходит? – От толпы отделился полицейский.

– Всё нормально, – заверил полицейского Дюша. – Дети поют песни.

– Вы руководитель? – спросил полицейский.

– Я носильщик. – Дюша скромно потупился. – И оператор.

– У вас согласовано?

Лёха вышел вперёд.

– Нам надо снять клип.

Но полицейский был непробиваем:

– Расходимся, молодые люди. Здесь нельзя играть.

Толпа осуждающе загудела.

А Марик с облегчением понял, что сегодня опять не будет играть.

– Да мы и не будем, – заторопился Лёха. – Только клип. Не зря же мы всё это сюда тащили.

Он повернулся к Марику и Лене.

– Подъём! Я всё придумал. Мы друг за другом идём по парапету. И кажется, что мы правда идём по краю. Дюша, ты снимаешь отсюда. И потом мы все падаем за край.

– Вполне себе, – кивнул Дюша.

– Расходимся, я сказал! – рявкнул полицейский.

– Нам нужно пять минут. Одна сцена. И всё, – твёрдо сказал Лёха. – Они залезут на парапет и пройдут до края. Снимаем всё одним кадром.

– Вы что, глухие? – всё повышал голос полицейский.

Но Лёха уже лез на парапет. Лена и Марик устремились за ним.

Полицейский топтался внизу.

«Будет смешно, если он начнёт стаскивать нас за штаны», – успел подумать Марик.

– Зачем я волок все эти барабаны? – проворчал Дюша.

Лёха уже выпрямился на парапете и скомандовал сверху.

– Дуда, лезь давай!

Слава потряс головой и чуть отступил:

– Вам же сказали, что здесь нельзя снимать.

– Слезай! – скомандовал полицейский и протянул руку к Лёхиной ноге.

– Руки! – рявкнул Лёха.

У полицейского вдруг забубнила рация, и он чуть отошёл.

– Что делаем? – спросил Дюша как ни в чём не бывало.

– Снимаем! – скомандовал Лёха. – Дуда – солист. Его отдельно потом прицепим.

Марик уже встал во весь рост. И оказался над всей этой толпой.

А Дюша, не обращая внимания на полицейского, крикнул:

– Готовы? – Он навёл телефон. – Поехали.

Народ ждал продолжения.

– Когда мы станем знаменитыми, вы будете давать интервью, товарищ сержант, – крикнул сверху Лёха. – О том, как запрещали музыку.

Первая шла Лена.

Она сосредоточенно ставила одну ногу перед другой, на секунду замирала, потом двигалась снова. Руки в стороны казались крыльями.

Марик смотрел ей в спину и пытался идти и замирать с ней одновременно.

А дальше Лёха – он пританцовывал.

Все смотрели как заворожённые на эту троицу, шагающую по краю.

И даже полицейский застыл сбоку от снимающего Дюши.

В толпе возникло шевеление. Это Дуда вдруг легко подпрыгнул, сел на парапет и улыбнулся.

Дюша навёл на него камеру.

Марик усмехнулся: ну конечно, Дуда никак не мог пропустить возможность побыть в кадре.

Дуда вытянулся, поймал ритм и тоже пошёл. Он то и дело поворачивался в сторону толпы и улыбался.

«Всегда знает, в какую сторону улыбаться», – подумал Марик, старательно подстраиваясь под ритм остальных.

Дюша отошёл и поймал всю шагающую четвёрку.

Такие разные, они шли по краю, покачиваясь. За них было немножко страшно.

Но было и что-то радостное в этом страхе.

– Красавчики, – сказал кто-то в толпе.

И вот уже Лена дошла до края, на секунду задержалась, прыгнула и… полетела.

Нет. Никуда она не полетела. Прыгнула и упала.

У Марика внутри ухнуло вместе с Леной.

Толпа невольно придвинулась к краю.

А Лена, скрючившись, лежала на траве и стонала. И держалась за ногу.

Марик неуклюже сполз с парапета.

Лёха уже был внизу. Он наклонился над Леной и потрогал неестественно вывернутую ногу.

Лена улыбнулась. Улыбка была больше похожа на гримасу.

Лёха потянул её за руку, пытаясь поднять.

Над ними навис полицейский.

– Доигрались?

Дюша вдруг оказался между полицейским и Леной:

– Что радуетесь? Лучше бы отвезли нас в травмопункт.

Полицейский заморгал.

– Я на дежурстве, я не могу покинуть пост.

– Что вы тут охраняете? – поинтересовался Дюша. – От кого? От детей?

– Ты со мной спорить будешь? – Полицейский почему-то перешёл на «ты». – Ваши документы! – рявкнул он.

– Да какие документы! – И Дюша отвернулся.

Лена еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

Марик всё смотрел на ногу. Тонкую, длинную и белую.

Нога лежала, будто отдельно. И её было ужасно жалко.

Кто-то тронул Марика за рукав. Марик повернулся и встретился с серыми глазами.

– У меня машина рядом. Я могу вас довезти до травмопункта.

Марик разглядывал эту внезапную девушку. Она была явно из какой-то другой жизни, где нет полицейских и поломанных ног.

– А вы кто?

– Да какая разница. Гуляла я тут.

– Дюша, нас предлагают отвезти в травмопункт.

Дюша обернулся и тоже врезался взглядом в девушку. Некоторое время он молча её разглядывал.

– Могу отвезти. Слышите? – повторила девушка, тщательно произнося слова, будто боялась, что её не поймут.

Лена застонала. Она была белая-белая.

– А вы со мной поедете? – спросила она жалобно.

– Куда мы денемся?

Дюша с Лёхой неловко подняли Лену.

Марик попытался подхватить, но как он ни брался, Лена начинала поскуливать.

В результате он только придерживал ногу.

Аккуратно они все загрузились в машину. Дюша уселся вперёд.

– А кто повезёт домой пианино и барабаны? – спохватился Марик.

Дюша вздохнул и вылез из машины.

Марик попытался тоже вылезти, но на нём всё ещё была нога, и любое движение отзывалось Лениным стоном.

Наконец машина тронулась.

Марик не мог смотреть на белую Лену.

Город в окне казался невероятно красивым.

– Кажется, я потеряла телефон, – поняла Лена уже в травмопункте.

– Зачем ты прыгнула? – спросил Лёха.

– Мы ведь договорились: доходим до края и летим.

– Это же образ! Для клипа.

– Всё должно быть по-настоящему. Иначе кто нам поверит?

Мама любила, когда семья собирается вместе. Отговорки не принимались. Даже Дюше не удавалось отвертеться. Он приходил, садился в угол, молча ел и при первой возможности уходил.

– Какие новости? – спрашивала мама бодро.

Дюша кисло пожимал плечами.

Всё было как всегда. Марик был уверен, что Дюша сам лучше знает, как праздновать свой день рождения. Папа считал, что Дюша давно мог бы праздновать свой день рождения отдельно. Или не праздновать, если не хочет. Дюше было всё равно. Но какая разница, что думали папа, Дюша и Марик, если мама уже всё подготовила.

– То, что Дюша родился математиком, стало понятно, когда он начал говорить, – вспоминала мама. Так начинался каждый Дюшин день рождения. – Однажды Дюша нарисовал корову, заскучал, спросил: «Что мне делать?» Я ему говорю: «Нарисуй корову». – «Я уже нарисовал». – «Нарисуй ещё». «Будет две коровы», – сказал Дюша. Вы представляете? Число – это ведь абстракция. Понятие числа формируется только к шести годам…

– Мне двадцать пять! – мрачно сообщил Дюша. – Я уже не успел.

Оказывается, выдающиеся математики совершали открытия в очень раннем возрасте. До двадцати пяти лет. А после двадцати пяти они уже никуда не годились и лишь пожинали плоды своих трудов.

– Это всё потому, что ты много отвлекался на женщин, – строго сказала мама.

– Это всё потому, что я мало отвлекался на женщин! – ответил Дюша.

Женщины нужны математикам для вдохновения. А так как женщин не было, то и вдохновения не было. А как заниматься математикой без вдохновения – вообще непонятно.

– Ничего, – утешала его мама. – Ты ещё что-нибудь откроешь и докажешь.

– Ну математика. Ну и что? – вдруг спросил Марик.

И Дюша заговорил:

– Ты не понимаешь. В ней есть красота. В ней есть свобода. Это как игра. И никаких, вообще никаких авторитетов. Если шестилетний ребёнок опровергнет доказательство, никто не будет кричать, что это неубедительно.

– А что математики делают потом? После двадцати пяти? – почему-то спросил Марик.

Дюша пожал плечами, а мама сказала:

– Они могут преподавать.

Марик представил, как Дюша будет преподавать. Наверное, это будет очень смешно.

И тут у Марика завибрировал телефон.

Звонила девушка, которая отвозила их в больницу.

Теперь Марик знал, что она журналистка и что её зовут Наталья.

– Вы оставили у меня в машине телефон. И ещё. У меня фотографии с вашего перформанса, нужны?

– Очень! – завопил Марик. Потому что то, что снял Дюша, никуда не годилось. Ну, или почти никуда. – А телефон – это Лены, она искала. Спасибо! Я к вам сейчас подъеду.

Марик был рад сбежать с этого бесконечно унылого праздничного ужина.

– Что, прямо сейчас?

Оказалось, что Наталья живёт неподалёку.

– Ну как же так? У Дюши ведь день рождения, – расстроилась мама.

– Ничего страшного, – сообщил Дюша. – Я пойду с ним. Мы по дороге попразднуем.

– Дюша, ты ужасен! Зачем я только всё это так долго готовила?

Дюша пожал плечами.

– Мы недолго. Туда и обратно, – поспешил исправить положение Марик.

Наталья была уже на месте. Она сидела на остановке, сняв туфли.

В ней было что-то киношное.

«Мама её не одобрит», – почему-то забеспокоился Марик.

– О. И вы. Рада снова увидеться!

Наталья поспешно влезла в туфли и встала навстречу Дюше.

– Вы правда рады или вы просто вежливая? – настороженно спросил Дюша.

Она вдруг начала смеяться. И она так хорошо смеялась, что Марик тоже начал смеяться.

– Что я сказал смешного?

– Я вежливая. Но я правда рада. Вот телефон, а ссылку на фотографии сейчас перешлю. Хорошо получилось, мне кажется. Берите всё что хотите. Но я побегу домой – очень голодная.

– У меня сегодня день рождения, – вдруг сказал Дюша.

– Поздравляю.

– Я не к тому. Мы ненадолго оставили мою сестру и обещали вернуться. У неё в программе не только мясо, но ещё и лимонный пирог.

– Вы меня приглашаете?

«Точно не одобрит», – понял Марик.

– Почему вы начали их снимать? – спрашивал по дороге Дюша.

Наталья пожала плечами.

– Профессиональное. Это было так по-идиотски свежо и наивно. Как будто до них ничего не было.

Тут начал смеяться Марик.

– Мы вообще только-только родились.

«У нас есть профессиональные офигительные фотографии», – быстро набрал он сообщение. И нажал: отправить всем.

Когда они пришли домой, Лёха, Дуда и Лена уже сидели за столом. Мама хлопотала вокруг: теперь всё было как надо. А папа пристраивал Ленины костыли – всё-таки это оказался перелом.

– Показывай! – скомандовал Лёха, и все трое вскочили.

А Дюша уселся за стол и деловито стал поедать салат.

Наталья переступала с ноги на ногу.

– Мне обещали мясо и пирог. – Она улыбнулась.

Папа бросился Наталье навстречу.

– О, проходите. У нас тут день рождения нашего математика.

– С удовольствием. – Она уселась за стол, и папа налил ей вина.

– Всё, давайте праздновать, – объявила мама.

«Кстати, почему мы до сих пор не придумали название для нашей группы?» – подумал Марик.

– Ну что, за вас? – Наталья, повернувшись к Дюше, подняла бокал.

– За твои будущие свершения! – подхватила мама.

Дюша перестал жевать и уставился вопросительно.

– Ваш же праздник, – попыталась спасти положение Наталья.

– Это не праздник. Это конец, – сообщил Дюша.

А мама поспешила объяснить причины мрачного расположения духа именинника – про двадцатипятилетие и математическую карьеру.

– Знаете, многие считают, что надо менять сферу деятельности каждые пять лет. – Наталья светски улыбнулась. – Что вы ещё любите делать?

– Последнее время я люблю разговаривать с улитками.

– Нет-нет-нет, – заторопилась мама. – Математику нельзя оставлять ни в коем случае!

– Вы можете обучать математике улиток, – предложила Наталья. И все засмеялись.

– Не смешно! – отрезала мама.

– Давайте включим музыку? – предложил папа. – Марик любит музыку.

«При чём тут Марик?» – подумал Марик.

Взрослые, когда не знают, что сказать, начинают говорить о детях. Об их будущем, об их успехах, а если успехов нет – Марик понимал, что он сложный случай, – то о проблемах с учителями.

– В пятницу меня вызывают в школу.

– Мам, ну зачем ты? Можно не сейчас?

– Ого! – Наталья посмотрела на Марика удивлённо и с интересом.

– Нас всех вызывают, – добавил Лёха.

– Я тоже схожу, – оживился Дюша.

Наталья начала смеяться.

Марик сначала не понял, что смешного. Но она смеялась так заразительно, что Марик тоже начал. И все вокруг начали.

И только мама стала собирать посуду:

– Наталья, вы закончили?

Тем временем Наталья бесцеремонно разглядывала Лёху.

– Ты же Руднев? – вдруг спросила она.

– Ну да, – удивился Лёха.

– Ты очень похож на папу. Что там у вас? Когда слушание?

Лёха помрачнел.

– Как раз в пятницу.

Наталья кивнула:

– Всё должно быть хорошо. Там хорошие доказательства.

Марик переводил взгляд с Натальи на Лёху. Они явно были заодно.

– Что в пятницу? – не выдержал он.

– Не важно, – буркнул Лёха.

А потом они смотрели фотографии.

Вот они идут по парапету. Все вместе и по отдельности. И у них такие заговорщицкие лица.

А вот Лена летит. И пока она ещё не упала, можно думать, что она так и будет лететь.

Лёха то и дело выкрикивал:

– То что надо! Я сделаю клип! Я сделаю афишу.

Наталья поднялась из-за стола.

– Вы уже уходите? – забеспокоился папа.

Наталья улыбалась и пробиралась к выходу.

– Наталья, тут некоторые жаловались, что их никто не вдохновляет, – сообщил папа. – Вы согласны вдохновлять? У вас отлично получается.

– Ой, нет. Простите. Мне некогда.

И опять все засмеялись.

Марик шёл за ней до двери. И Дюша вдруг бросился в коридор вслед за ними.

– Пока! – Она наклонилась к Марику, поцеловала его в щёку. – Удачи вам! – Помахала всем остальным и пошла прочь.

Дюша высунулся на лестницу и завопил:

– Спасибо, что пришли!

Дверь закрылась, а Марик потрогал щёку, будто поймал этот поцелуй.

Такой мягкий и нежный. Поймал и зажал в кулаке.

– Ты чего улыбаешься? – услышал он голос Дуды.

А он и сам не понял, почему он улыбался и держал руку перед собой.

– Что у тебя в руке? – не унимался Дуда.

Марик помотал головой: мол, ничего.

– Покажи.

Марик подумал, что Дуда не поймёт. Даже если ему объяснить.

Дуда схватил Марика за руку и разжал кулак.

– Ничего. – Он растерялся. И правда не понял.

Марику стало смешно.

– Дурак, – сказал Дуда.

Пятница всё-таки наступила.

Марик наконец решил приготовить карточки. Сделал и разложил их по порядку – что сказать вначале, дальше убедительные аргументы и заключение.

Но когда Тяф-Тяф сказала «Проходите», все эти карточки показались вдруг Марику бесполезными.

Родители, заискивающе улыбаясь, входили в класс.

– Здравствуйте.

Вслед за ними гуськом шли дети.

За учительским столом разместился тот самый большой коричневый начальник. Он исподлобья смотрел на входящих. За первой партой сидел завуч: он перебирал какие-то бумаги. Сбоку суетилась Тяф-Тяф.

Взрослые и дети гремели стульями, втискивались за парты, избегая встречаться друг с другом глазами.

– Все здесь? Можем начинать? – Тяф-Тяф оглядела всех и откашлялась. – Как вы понимаете, мы собрались не просто так.

Никто не ждал от этой встречи ничего хорошего.

Тяф-Тяф многозначительно посмотрела в сторону Лёхи, Марика и Славы.

– В последнее время мы столкнулись с очень неприятными явлениями. Наши дети очень изменились. Мы живём как на вулкане и не знаем, что будет завтра…

Она застряла на полуслове: дверь распахнулась, и на пороге появился Дюша.

– Вы к нам? – натянуто улыбнулась Тяф-Тяф.

Маленькие глазки коричневого упёрлись в Дюшу.

Дюша обвёл глазами собравшихся, увидел Марика, Лёху и просиял.

– Здравствуйте! Я ведь не опоздал?

Мама Марика подвинулась.

– Иди скорее сюда. – Она, как всегда, пыталась руководить братом.

– Мы можем начинать? – спросила Тяф-Тяф Дюшу.

Дюша поспешно закивал.

– Итак, в последнее время мы столкнулись с очень неприятными настроениями и, главное, с систематическим нарушением всех мыслимых правил. Я понимаю, что это возраст.

Марик старательно не смотрел на Тяф-Тяф.

– Просто факты, – продолжала Тяф-Тяф. – В пятницу Алексей и Марк самовольно уходят посреди урока. Ни с того ни с сего.

– Вы меня сами отправили, – буркнул Марик.

Завуч с интересом разглядывал Марика.

– Помолчи, пожалуйста. На следующей неделе они срывают урок. Представьте себе: приходит новый учитель, вызывает Дударова, а к доске идёт Руднев. И отвечает за Дударова на два.

– Видишь, я говорил, что это не я, – сказал Дуда маме.

Ирина Вячеславовна многозначительно прижала палец к губам.

– Но это ещё не всё. На следующий день учитель снова вызывает Дударова. К доске выходит Марк. А когда учитель требует вчерашнего Дударова, выходит Слава.

Тяф-Тяф сделала паузу.

В полной тишине раздался странный звук. Тяф-Тяф оглядела всех, ища источник звука.

Это хрюкал Дюша.

– Я вижу, вам смешно! – прошипела Тяф-Тяф.

– Очень! – прорыдал в ответ Дюша.

Глядя на него, все заулыбались.

– Сейчас не время для веселья! – Коричневый стукнул рукой по столу.

Родители подпрыгнули от неожиданности и сразу посерьёзнели.

Дюша остановился на мгновение, а потом спросил:

– Хорошо. Но вы нам скажете, когда наступит то самое время? – И снова засмеялся.

Тяф-Тяф начала раздуваться.

– Вы чей родитель? – строго спросила она.

Мама Марика сделала страшные глаза и почему-то замотала головой.

– Я пришёл поддержать Руднева.

– А вы ему кто? – строго спросил человек из «Матрицы».

– Я ему дядя Марка.

– То есть как – дядя Марка? – растерялась Тяф-Тяф.

– Ну не тётя же.

Дюша опять захрюкал.

– То есть вы ему не родственник? Не опекун? Так?

– Его некому защитить, поэтому защищать его буду я.

– Мы будем разговаривать только с родителями! – рявкнул коричневый.

– Вы, видимо, не понимаете серьёзность ситуации, – подхватила Тяф-Тяф. – Алексей плохо влияет на наших детей. Марк выкрасил голову. На что это похоже? А Слава теперь отказывается выступать и ехать на гастроли.

– Как это отказывается? – Ирина Вячеславовна повернулась к Славе. – Ты же всех подводишь.

– Почему из меня нужно делать идиота? Это бессмысленные песни.

– Вот! Видите? У нас теперь дети решают, что петь.

– А почему они не могут этого решать? – спросил Дюша. – Ведь петь-то им.

Тяф-Тяф отмахнулась от Дюши как от назойливой мухи.

И опять вступил боров.

– И ещё. Вчера нам сообщили из полиции, что дети… – он сделал паузу, – наши дети пели на улице!

– Что тут плохого?! – удивился Дюша. – Дети пишут песни и их исполняют. Они талантливы, понимаете? Даже мне с ними было интересно.

– То есть это вы организовали? – взбодрился боров.

– Я вообще не хотел туда идти. Они уговорили меня принести ударную установку. Но потом мне было даже интересно.

Тяф-Тяф выпрямилась.

– Вам интересно, – кивнул боров.

– И к чему это ведёт? – опять встряла Тяф-Тяф. – Лена на ваших выступлениях сломала ногу.

Тяф-Тяф сделала многозначительную паузу.

– Она могла сломать ногу где угодно! – возразил Дюша. – Это же не музыка её сломала.

– Не о том речь! – рявкнула Тяф-Тяф. – Вы понимаете, что петь надо в специально приспособленных местах, так сказать…

– В каких-каких местах? – Дюша нахмурился.

– Дети могут исполнять песни на школьной сцене. – Коричневый повернулся к Славе.

– Вы можете прийти на прослушивание, и мы включим вас в концертную программу, – подхватила Тяф-Тяф.

Марик подумал, что совсем не хочет в специально приспособленные места.

– А если они не хотят на школьной сцене? – настаивал Дюша.

Но Тяф-Тяф решила его игнорировать.

– Договорились? – Она хищно улыбнулась. – Завтра вы покажете нам своё творчество. На утверждение.

– Почему надо что-то утверждать? – опять подал голос Дюша.

– Чтобы концерт был на хорошем профессиональном уровне! – Боров уже терял терпение.

– Вы серьёзно думаете, что кто-то из детей поёт на хорошем профессиональном уровне? – Дюша даже привстал.

– Мы за этих детей отвечаем! – взвизгнула Тяф-Тяф. – Сегодня они поют что хотят, а что будет завтра?

– Завтра будет что-нибудь ещё, – закивал Дюша.

Тяф-Тяф в бешенстве развернулась к Дюше.

– Я боюсь, что под вашим влиянием они точно сделают какую-нибудь глупость!

– Они и без меня сделают какую-нибудь глупость.

Тяф-Тяф выдержала паузу.

– И кто потом будет отвечать? Отвечать будет школа!

– И что будет отвечать школа? – с интересом спросил Дюша.

«Молчи, Дюша, молчи», – молил про себя Марик.

– Вам мало, что Лена сломала ногу?

– Ногу, конечно, жалко, – согласился Дюша.

– Теперь мне всё понятно! – угрожающе сообщил человек из «Матрицы». – Я думал, это случайное хулиганство. У детей переходный возраст, так сказать. Но я вижу, что всё гораздо сложнее.

– Да, мир сложный, – вставил Дюша. – И с этим приходится считаться.

– Я попрошу вас уйти! – потребовала Тяф-Тяф.

– Но я имею право остаться! – обиделся Дюша.

– Вы ему не родственник!

Дюша на секунду замер.

– Я могу остаться как родственник Марка, – радостно выпалил он.

– Дюша, замолчи! – зашептала мама Марика. – Простите его, пожалуйста.

– За что? – Дюша повернулся к сестре.

Тяф-Тяф уже не сдерживала раздражение.

– Вы срываете нашу встречу! – вся красная, выкрикнула она. – Я не намерена перед вами распинаться.

– В каком значении употребляете слово «распинаться»? Распинаться – возвратный глагол. Распинать себя – очень сложно. Надо принести крест, прибить себя гвоздями. Или я чего-то не понимаю.

Тяф-Тяф плюхнулась на стул и сложила руки на груди.

– Я жду, пока вы уйдёте.

И тут встал Лёха.

– Простите. Я должен уйти.

В воздухе повисла пауза.

– То есть как?

– Сегодня у папы… В общем, я должен быть с ним.

– Ах, у тебя есть какие-то дела поважнее?

Лёха кивнул.

– Ты понимаешь, что речь идёт о переводе в другую школу?

Лёха пожал плечами: мол, что уж тут поделаешь.

– И тебе всё равно?!

– Я пойду с тобой, – серьёзно сказал Дюша.

И Лёха благодарно кивнул.

Некоторое время все молчали.

– Ну что ж. Мне всё ясно. – Коричневый выразительно посмотрел на Тяф-Тяф. – Мы должны оградить наших детей от этого влияния.

И вдруг вскочила мама Марика:

– Что вы хотите сказать? Это мой брат. Он гениальный математик.

– Тут мы ничего не можем сделать, – поморщился человек из «Матрицы». – Я имею в виду ситуацию с Алексеем. Мы знаем о сложной ситуации в его семье. У него отец сейчас под следствием. – Боров многозначительно обвёл взглядом присутствующих и повторил с нажимом: – Под следствием! Но Алексей же у нас в школе не один. Мы отвечаем за наших детей. И если его поведение мешает всему учебному процессу, мы должны реагировать.

Марик с ужасом смотрел вокруг. Родители на глазах уменьшались в размерах, скукоживались, прятали глаза.

– Мы постараемся решить вопрос с Алексеем, – закивала Тяф-Тяф. – Скорее всего, мы сможем перевести его в другую школу. И я надеюсь, что и Слава, и Марк сделают соответствующие выводы…

«Выводы. Выводы», – стучало в голове. Они хотят от нас выводов.

Марк вскочил.

Все с удивлением повернулись к нему.

– Ты хочешь что-то сказать?

Руки не слушались, карточки не вылезали из кармана. Наконец он их вытащил. Эти дурацкие карточки.

Нет. Уже первая не годится.

Пауза тянулась и тянулась.

– Мы тебя слушаем. – Тяф-Тяф сложила руки на груди и почти улыбнулась.

Казалось, на него направили прожекторы. И эти прожекторы прожигают в нём дырки.

Сейчас, сейчас.

Вот. Эта подходит, кажется.

Марик выдернул карточку, и остальные веером разлетелись в разные стороны.

Наплевать. Там всё не то.

– Хорошо, потом расскажешь, – кивнула Тяф-Тяф. – Сядь, пожалуйста.

И она отвернулась, будто решила проблему с Марком.

Не проблему, так, проблемку.

– Итак, мы все заинтересованы в том, чтобы поскорее разрешить этот конфликт… – вновь заговорила Тяф-Тяф.

Но проблемка не села.

– Вы не можете его перевести! – выкрикнул Марк. – Особенно сейчас, когда его папа под следствием. Здесь нет конфликта. Он на нас никак не влияет. Мы сами так думаем. Вы не можете нас переделать. Вы не можете выбирать, что и где нам петь, что делать и во что нам верить. И никто не может решать, как нам жить. Вы должны его защитить. Потому что вы можете. Если вы его не защитите, это будет… подлость.

Марк стоял весь красный. Кажется, все силы ушли на этот отчаянный вопль.

– Это кто? – спросил боров, наклонившись к Тяф-Тяф.

– А это наш Марк, – ответила она с каким-то злорадным удовлетворением.

Боров и Тяф-Тяф разглядывали Марка, будто насекомое.

Мама испуганно взяла Марка за руку.

– Марик, мы потом всё обсудим, – шепнула она.

Но он выдернул руку и бросился вон.

– Они его всё-таки выгнали!

Марк влетел в кухню.

– Я тебе перезвоню, – сказала мама, выключила телефон и повернулась к Марку.

– Почему выгнали? – Мама подбирала слова. – Просто посоветовали перейти в другую школу.

Марк почувствовал, как что-то чудовищное вдруг начало раздуваться внутри.

– Просто посоветовали?

– Что? – Мама испуганно отшатнулась. – А могли бы вообще на учёт в полицию поставить.

– Могли бы? Но не поставили? Ну какие молодцы.

– Он не тянет программу, – упрямо продолжала мама.

– Ты нарочно? Делаешь вид, что не понимаешь?

– Я всё понимаю, – вздохнула мама. – У них большие неприятности.

– Какие у них неприятности?

Мама вдруг почувствовала себя беспомощной и маленькой.

– Ну я не знаю. Но ты их тоже пойми.

– Я их пойми? Ты… мне… советуешь… их понять?

– Они за вас отвечают. За школу отвечают!

– Кому они отвечают? Кто их вообще спрашивает?

Мама явно не знала, что ещё сказать.

– Вообще-то, он мог бы быть и поскромнее. Раз у него папа сейчас под следствием. Мог бы не устраивать весь этот цирк…

И тут Марк зарычал.

Мама растерянно шагнула к сыну, будто хотела его удержать.

Марк бросился прочь, раскидывая всё, что ему попадалось на пути. В коридоре в ярости пнул ботинки и дёрнул за какое-то пальто. Пальто упало, вслед за ним упала и сама вешалка.

Мама испуганно шла за ним.

– Вы, взрослые, вы должны были его защитить! Ты должна!

– То есть это я виновата, да?

– Да! – выкрикнул Марик. – И ты!

Мама водрузила вешалку на место, убрала с дороги ботинки. Будто это могло что-то исправить. Что-то чудовищно поломанное.

– Прекрати! У тебя истерика. – Мама старалась быть твёрдой. Но, похоже, совсем не знала, что делать.

– Почему ты на их стороне?

– Я на вашей стороне. Я просто…

Марик не мог больше этого слушать. Он влетел в свою комнату и захлопнул дверь.

Хлопок показался недостаточно громким.

– Что я могла сделать? – донёсся мамин голос из-за двери.

– Хоть что-нибудь! – выкрикнул Марик.

Он бросился к столу. Скинул всё, что там было. Показалось, что стало легче.

Они выгнали Лёху. И никто, никто за него не заступился. А он, Марик, останется и будет учиться дальше. В этой школе. Хорошей школе, лучшей в районе. Как будто так и надо.

Он не понимал, что ему-то делать со всем этим.

– Марик, открой дверь!

Нет.

Он скинул книжки с полки. Потом с ещё одной.

Он хотел сломать всё. Чтобы ничего не осталось. Будто так он мог сломать всю эту мебель, и полки, и вообще всю систему, в которой можно взять и выгнать человека.

А потом ему попался ноутбук.

«В ближайшее время другой мне не купят», – мелькнуло в голове.

Марик медленно опустился на пол. И вдруг заплакал.

– Ты успокоился наконец? – спросила мама из-за двери.

Он не будет отвечать. Тем более теперь, когда он держит в руках этот дурацкий ноутбук и плачет.

– Пусти меня, пожалуйста.

Затренькал телефон.

Пусть тренькает, какая разница. Что он может ответить?

Телефон угомонился. Кто это вообще звонил?

Марик аккуратно вернул ноутбук на стол. Достал телефон и провёл по экрану пальцем.

И вдруг откуда-то вылез клип.

Вот они все идут счастливые по краю земли.

И Марик идёт. Осторожно, пытаясь быть со всеми – и с Лёхой, и с Леной. И даже с Дудой. Который вдруг оказался с ними, но был всё-таки сам по себе. Солист.

Они идут каждый по-своему. И на них все смотрят. Как это Лёха смонтировал? Наверное, с этой журналисткой. С которой Дюша опять стал Дюшей.

Марик улыбнулся.

Но они всё идут и идут по краю. И доходят до конца и падают.

И видно перекошенное лицо Лены. Потому что падать больно. Даже если ты сам решил упасть.

Обвинять маму было, конечно, нечестно. Она же ничего не сделала.

Именно. Она просто ничего не сделала.

Но не только она ничего не сделала, никто ничего не сделал.

А кто мог что-то сделать? А что он мог сделать? Он, Марик.

– Можно я войду? – Опять мамин голос из-за двери.

Марик промычал что-то в ответ.

Мама приоткрыла дверь – из-за всего, что валялось на полу, дверь открывалась только чуть-чуть. Мама просунула голову, оглядела комнату, хотела что-то сказать, но промолчала. Наконец она протиснулась в комнату.

Марик сидел на полу, отвернувшись.

Мама постояла в дверях, потом, стараясь ни на что не наступить, пробралась к сыну и села рядом с ним на пол.

– Я не знала, что Лёша для тебя так важен.

– Какая разница, важен или не важен, – буркнул Марик.

– Пожалуйста, не рычи на меня. – Мама звучала растерянно. – Давай подумаем, что мы можем сделать?

«Раньше надо было думать», – хотел сказать Марик, но просто пожал плечами.

– Может, им нужны деньги?

Марик вспомнил Лёхины рваные ботинки. Деньги, наверное, нужны. Но деньги – это слишком просто.

– Мы вообще ничего не знаем, что там произошло.

– Я знаю, что его папа журналист. И что он под следствием.

– Ах вон оно что, журналист. – Мама кивнула.

Она просто теребила какую-то бумажку, но Марику было легче оттого, что мама вот так сидела и думала рядом.

Вдруг она повернулась к сыну.

– Я подумала, мы можем предложить Лёше пожить у нас, пока там всё так сложно.

Вот оно! Почему это придумал не он, Марик?

Всё сложилось. Разбитая картина вновь влезла в простую и знакомую раму: Лёха будет жить с ними. И всё будет хорошо. Почти хорошо. Точно лучше, чем сейчас. С родителями всё как-нибудь у Лёхи тоже решится. Ведь не может же это длиться вечно: отца обязательно отпустят. Там всё наладится. Человек же должен честно говорить, что он думает. А нельзя ведь наказывать за то, что ты думаешь.

– Спасибо, – прошептал Марк.

Лёха не отвечал на звонки, и Марк бросился к нему домой.

Всё будет хорошо. Всё обязательно уладится. Может быть, не сразу.

Марк пойдёт к завучу, объяснит ситуацию и всё-таки уговорит не выгонять Лёху. Завуч, кажется, лучше, чем эта противная парочка.

Марк взлетел на пятый этаж и стал звонить.

Никто не отвечал.

Марк потянул за ручку. Дверь оказалась не заперта.

– Лёш! – крикнул Марик. И добавил зачем-то: – Это я.

«Я» увязло где-то в глубине квартиры. Никто не откликнулся.

Марк шагнул внутрь.

Вешалка была пуста. Посреди прихожей валялись стоптанный тапок и старая сумка.

Повсюду были разбросаны пакеты, бумажки, коробки.

Вывернутые наизнанку внутренности расползались в коридор и на кухню.

Марк застыл на пороге.

В пыльных лучах комната со следами внезапно развороченной жизни, казалось, подрагивала и остывала.

«Уехали», – понял Марк.

Зачем, зачем они уехали? Ведь Марк уже всё придумал.

В голове опять всё спуталось. Картина снова вываливалась из рамы и падала бесконечно долго.

Марк поднял с пола большой лист бумаги.

Это был рисунок – афиша.

Их афиша. И там были они все.

И Дуда. Улыбающийся и классный. Конечно, его все будут любить. Он ещё и поёт.

И Лена. Без костылей пока.

И сам Лёха.

И он, Марк. На заднем плане, с барабанами.

Лёха сделал всё, что обещал. Даже нарисовал афишу.

Марк вновь позвонил Лёхе.

«Абонент временно недоступен, оставьте сообщение…»

Марк спускался по лестнице, прижимая к груди свёрнутую в трубочку афишу.

Недоступен. Недоступен. Но это временно.

Дни тянулись бесконечно.

Дуда снова был нарасхват. В школе готовили концерт – а какой концерт без Славы?

Временами Марк ловил себя на том, что руки играют сами на чём попало и чем попало.

«Теперь всё будет без нас, – думал Марк. – Мы могли бы сыграть, тогда все бы поняли…»

Однажды, когда он был дома, в дверь позвонили.

Марк даже не пошёл выяснять, кто это. Всё было неинтересно.

– Марк, открывай, это я, – раздался Дюшин голос.

Дюша вошёл в комнату с огромной коробкой и с сумкой наперевес.

– Галадриель любит яблоки, – деловито сообщил Дюша. – Куда ставить?

Марк указал на место возле окна, и на этом месте быстро оказался аквариум.

Из сумки Дюша достал огромную банку и вытряхнул в аквариум двух ахатин.

– Теперь вы будете жить здесь, – сказал Дюша строго.

Улитки не возражали, да и вообще не подавали признаков жизни.

– Ну же! Марик очень хороший, – настаивал Дюша.

– А как ты назвал вторую?

– Ещё никак. Не успел.

Марк хмыкнул – улитки жили у Дюши уже несколько месяцев.

– Но это ещё не всё, – спохватился Дюша и бросился в коридор.

Марк устремился за ним.

Дюша уже втаскивал один за другим барабаны.

– Ты смерти моей хочешь? – Мама встала на пути у Дюши и пыталась не пустить барабаны в дом.

– Ты хочешь, чтобы я снова занимался математикой?

Мама отступила.

– Меня всё это отвлекает. Мне нужно выкинуть всё из квартиры.

– Ну а нам-то как жить? – спросила мама жалобно.

– Купите ему электронную установку. Будет потише.

Мама заметно приободрилась.

– Хорошо. Купим, – кивнула мама. – Тогда мы можем оставить эти барабаны у тебя? Раз они нам не нужны. – Мама с надеждой пыталась заглянуть Дюше в глаза.

– Нужны! – рявкнул Дюша.

– А Марк не может прекратить стучать?

– Не стучать, а играть! – рявкнул Дюша. – Не может! Кстати, барабаны развивают моторику и имеют терапевтический эффект.

– О боже, – вздохнула мама. – Ещё и терапевтический.

– Марик пока будет репетировать на акустике. У него концерт.

«Какой концерт? Зачем мне теперь всё это?» – тоскливо думал Марик.

Наконец Дюша и мама ушли.

Марк стоял посреди комнаты и растерянно разглядывал свалившееся на него хозяйство.

Одна из улиток уже высунула рожки.

Интересно, это Галадриель или другая?

Надо как-то освободить место, чтоб можно было хотя бы пройти.

Постепенно Марк собрал и расставил барабаны, достал палочки и сел.

Барабаны стояли вокруг него такие блестящие, из другого свободного и радостного мира. Из мира, где ходят по краю. Безнаказанно. И временами взлетают.

Марк осторожно начал наигрывать:

Зазвучал высокий том-том.

Глухо откликнулась большая бочка, будто она шерстяная.

Её перебила хай-хэт.

И вдруг она зазвучала. Эта мелодия внутри. Она рвалась изнутри, яростная и отчаянная.

Марк торопился за этой мелодией. Он играл, играл и играл. Хотя теперь это уже не имело никакого смысла.

Хотя почему никакого? Для Марка точно смысл был.

В углу жёлтым маячила афиша, на которой были они все.

Где теперь эти все?

Марк вдруг обозлился. Он не позволит отменить всех!

Он вскочил, схватил афишу.

– Ты куда? – крикнула мама в спину.

На ходу надевая кроссовки, Марк бросился вниз по лестнице.

– Вы можете сделать копии? – Марк стоял в копировальном центре.

– Сколько? – Копировальщику было явно лень что-то делать.

– Сто. Нет. Двести.

Парень неохотно встал, придвинул к себе афишу.

– Какого размера? Чёрно-белые? Цветные? Двести?

И он отодвинулся, показывая Марку, какие бывают размеры.

– Сколько это будет стоить? – Марк ткнул в самый большой образец.

Парень быстро пробежался пальцами по калькулятору и придвинул к Марку экранчик.

– Нет. Тогда вот такой. Чёрно-белые. Пятьдесят.

– Зайди часа через два.

– А побыстрее нельзя?

Марк клеил афиши. Стопка показалась маленькой, но её хватило, чтобы заклеить все доски объявлений от дома до школы. Вокруг школы. И ещё, и ещё.

– Эй, Зелёный. Что за концерт-то?

– Читай, там всё написано.

Почему-то стало легче.

Хоть он и знал, что никакого концерта не будет.

Он клеил, переходил на новое место и клеил снова.

И тут он увидел Катю.

Она смотрела прямо на него.

– Так вы играете завтра?

В её вопросе не было подвоха, но Марк нахмурился: неужели она ничего не понимает?

Марк неопределённо кивнул.

И вдруг понял, что теперь он должен будет сыграть.

Как-нибудь, как сможет. Хоть даже и один.

Когда-нибудь, когда Лёха вернётся, они сыграют по-настоящему, всерьёз.

Он же должен вернуться. А пока…

Дома настойчиво зазвонил телефон.

Кто там ещё?

– Ты видел? – Лена почти кричала. – Видел? Повсюду афиши нашего концерта.

Кажется, ей не нужны были его ответы.

– Как думаешь, это он развесил? Он придёт?

Марк промолчал.

Надо было ответить, но не хотелось. Потому что правда было бы здорово, если бы он не знал, кто это повесил, и можно было бы думать, что это Лёха.

– Мы должны сыграть! Даже если он не сможет прийти, – выкрикнула она. – Ты репетировал?

На этот вопрос Марк ответить мог.

– Конечно.

Конечно. Он не переставал играть. Потому что эта музыка теперь в нём звучала постоянно.

И опять все набивались в этот резиновый несвежий зал.

Интересно, сколько сюда можно утрамбовать людей?

Площадь зала умножить на количество воздуха на квадратный метр и разделить на количество несчастных потных детей.

Марк столкнулся в дверях с Катей.

– Ни пуха! – улыбнулась она.

Марк сжал палочки. В животе у него всё съёжилось.

Опять перед залом стояла Тяф-Тяф и шикала на галдящих, крутящихся мелких.

И опять на сцену вышел Слава Дударов. Он пел и улыбался. Всё у него было хорошо.

И это было просто невыносимо. И длилось бесконечно.

Наконец Славочка допел.

«Сейчас или никогда», – понял Марк и рванул к сцене.

На него удивлённо оборачивались.

Он запрыгнул на сцену и повернулся.

Зал вдруг замолчал, настороженно разглядывая Марка.

А может, это Марку показалось. Может, он просто никого не слышал.

Только бы не запнуться.

– Это выступление посвящается нашему другу, – хрипло начал он и всё-таки запнулся.

Пусть. Он не будет договаривать. Самое главное он уже сказал. Хоть это и прозвучало неправильно и пафосно.

Марк бросился к установке.

Краем глаза он заметил, как в кулисах переглядываются ведущие концерта. Смотрят в свои куцые бумажки.

Марк уже устроился за своими барабанами.

– Эй, ты куда вылез? – шипели сбоку.

Марк уже поднял руки, собрался и… начал.

Сначала по сцене прорысила лошадь.

За лошадью азартно поскакала коза.

Марк включился, и ритм катился со сцены в зал.

А потом пошли слова:

А потом внутри зазвучала музыка. Своя.

– Быстро слезай! Ты срываешь нам мероприятие! – Тяф-Тяф делала страшные глаза и махала руками.

«Да! Срываю!» – понял Марк, и ему стало весело.

Не хочу! Не хочу! Никаких мероприятий.

Никаких чужих идей.

Никакого вранья.

Я хочу звучать.

Хоть мне страшно.

Даже очень страшно.

Как тому космонавту из СССР, который если упадёт, то не сможет встать. И он пытается держаться вертикально.

Барабанит что есть мочи.

Скачет то пони, то жирафом.

– Слезай, быстро! – Тяф-Тяф опять махала руками. Марк заметил, что она машет ритмично, в такт.

И опять стало смешно.

Марк вовсе не собирался слезать.

Он закрыл глаза, наклонился к микрофону и начал речитативом:

– Давай, Зелёный! Давай! – услышал Марк.

Он и так давал. Он просто не мог не давать. Не мог прекратить. Потому что иначе было бы непонятно, зачем он вылез на эту дурацкую сцену и стучит, и стучит.

Не стучит! Нет! Играет. Он наконец играет.

Что играет? Он играет свою музыку.

И тут вступило пианино.

Кто-то подхватил, ударил по клавишам.

Марик открыл глаза.

Лена. Конечно, Лена.

С Леной всё встало на свои места.

Лена! Лена! Лена! Лена!

Они вместе!

Хотя бы вдвоём.

А что будет дальше?

Что-нибудь будет точно.