Уоррен даже не обернулся. Он бежал, или, вернее, пытался бежать, не отрывая своих черных как смоль глаз от струйки коричневого дыма, который поднимался и без труда улетучивался из этого кладбища ужасных платанов и устрашающих вязов. Хижина, должно быть, была уже недалеко. Низкий и густой туман окутывал сучковатые ветви, пробирался между стволами и стекал густыми полосами к его ногам, лишая его всякого представления о расстоянии. На этот раз ему нельзя было упасть, потому что, очевидно, они больше не промахнутся и будут мучить его на месте, без колебаний и угрызений совести, наслаждаясь зрелищем.

С каждым шагом в этом одностороннем лабиринте он все больше увязал в глине, мучимый болью в босой ноге и ударами по лицу. Не спрашивая его мнения, кремнем на подошве его стопы была вырезана улыбка больного клоуна. Ядовитая подпись оказалась именно в той полой части, где кожа нежная и готова раскрыться, как спелая дыня под солнцем Пармы. Он почувствовал, как рана треснула, и запах свежей крови, парящей над испачканными листьями, они почувствуют наверняка. Сколько их преследует его? А что стало с остальными? Эти выстрелы... Вероятно, смерть... Оторванные ноги, десятки выложенных в ряд сердец с именами, подписанными на каждом мышце... Все вернулось к нему в памяти, в суровой реальности. Птица... старик в рубиновом свитере... карлик с кривыми ногами... Гвиана... Теперь он все понял, но будет ли у него возможность объяснить это остальному миру, чтобы остановить это бедствие?

Если сегодня их было около пятидесяти, то сколько их будет завтра, сто, а потом тысяча? Даже если ему удалось оторваться от них, теперь его шансы таяли быстрее, чем айсберг, упавший посреди Сахары. Они были ничтожны, ничтожно малы... Нет!

Он постарается догнать этот адский столб дыма, который не становился меньше! Сжимая левую руку сильнее, он наслаждался теплом, исходящим от кольца, которое питало его мужеством и упорством. Он не отпустит его, никогда, даже если они догонят его и замучают с привычной жестокостью. Ради нее, ради них, ради их памяти он будет держаться до конца. Слеза застыла на краю его потрескавшихся губ, другая скатилась по высохшей щеке и утонула в черных комках перегноя.

Наконец, внизу, уютно устроившись на дне грязной впадины глубиной в четыре этажа, появилась хижина спасения. Добираться до нее было мучительным испытанием. Он наклонился вперед, прижавшись животом к длинному выпуклому камню, покрытому лишайником, который возвышался над домиком. Мох на его куртке приобрел зеленоватый оттенок, который гармонировал с брызгами грязи и кровавыми пятнами. Склон, сформированный гневом Земли, был крутым и каменистым, поэтому спускаться в этот крутой коридор, испещренный тонким острым сланцем, без прочной обуви было равносильно самоубийству. Он заметил зловещие деревья, которые росли прямые, как могилы, и странным образом были такими же высокими, как те, что окаймляли кратер, и за которые он мог бы ухватиться в случае падения. Загнанный в угол и измученный, он предпочел выбрать кратчайший путь, даже если это стоило ему части его тела. Поэтому, прежде чем спуститься, он взял камень в форме булавы, а затем бросил его, как гранату, чтобы проверить твердость почвы. Камень скатился вниз, увлекая за собой лавину обломков и гнилых веток с глухим грохотом водопада. Кальцит и меловая пыль, поднятые обвалом, окрасили влажные мертвые листья тонким белесым слоем, превратив их в скользкий и практически непроходимый ковер. Нет, этот вариант граничил с безумием, не с такой травмой ноги. Он посмотрел на другую сторону котловины, прищурив глаза, на расстоянии добрых ста метров напротив. Рельеф казался более пологим, а более плотная растительность позволяла предположить отсутствие камней. Он сосредоточил свое внимание на углублении, цвет которого был значительно темнее.

Извилистый туман, который вырывался из него и стекал к подножию шале, убедил его, что туда ведет грунтовая дорога. Испытывая невыносимую боль, он в последний раз помассировал ногу, вытащил из нее как можно больше шипов, а затем погрузился в кустарник, который закрывался за его спиной, как театральный занавес. Между уродливыми стволами пробивались робкие лучи солнца, острые осколки стекла, рассыпаясь звездочками, которые ранили ему лицо. Свет, пробивавшийся сквозь верхушки деревьев, подтверждал, что новое осеннее утро тихо наступало. Его часы по-прежнему показывали 4:15, время, когда его челюсть вкусила асфальт. Разбитый циферблат и погнутая стрелка больше не имели ничего общего с тем шиком, который излучала эта драгоценность, когда его дети подарили ему на тридцать восьмой день рождения. Он помнил, что был на два месяца моложе и наслаждался последними беззаботными днями в тишине радостного позднего сезона...

Странно, но в то утро ни одна душа, казалось, не беспокоилась о том, что возраст, тяжелее камня Сизифа, давил на его плечи и вызывал воображаемую боль в спине.

Ни Бет (Элизабет), ни дети не напевали волшебную фразу, а он, как и каждый год, ждал «С днем рождения! » при его торжественном входе в кухню. Пораженный фобией старения, он считал такие дни, которые для других были синонимом счастья, настоящим мучением. Бет готовила ему обед, а Тим и Том, прижавшись к столу, громко закидывали кукурузные хлопья в рот. Даже Пепси, свернувшись у своей ротанговой корзины, дразнил его одним хитрым глазом, тихонько гавкая: - Видел, старик, тебе добавили еще год, а они даже не заметили, разве это не несправедливо? » Это подмигивание английского кокера с озорным личиком заставило его улыбнуться про себя. Краткое «Доброе утро, папа» от ангелочков, окрашенное молочным оттенком, пыталось ласково прозвучать в его ушах, но слова утонули в глиняных мисках из Мустье.

Бет поцеловала его своим ежедневным озорным поцелуем, подала ему его любимое блюдо, заимствованное из американской культуры, а затем, легкая и нарядная, улетела одевать малышей. Будучи всего лишь семилетними, близнецы, вполне законно, могли забыть об этом столь особенном празднике, но как она посмела? Ее жена, ее возлюбленная, ее подруга? Если даже она не проявила эту деликатную заботу, то кто же тогда? Конечно, не коллеги по офису, эти чужие люди... Он отпустил свои мысли, отягощенные с самого утра каскадом вопросов без ответов, прежде чем решиться с аппетитом приступить к еде. Запах жареного бекона поднялся по лестнице, оставляя за собой след хорошего настроения, а бледное солнце, столь лукавое, сколь и благотворное, отправляло свои первые лучи мимолетного счастья, чтобы ласкать его лицо. Сентябрь наступил вяло, но термометр все еще показывал около тридцати градусов!

Мелодичный щегол, столь редкий в северной Франции, даже присел на теплый деревянный подоконник уже открытого окна, наполняя комнату мелодичной симфонией. Ноты, вырывавшиеся из его медного клюва, тщательно продуманные, как можно было бы сказать, весело танцевали на шести оловянных кастрюлях, висящих вверх дном. Изящно и гармонично окрашенный, украшенный облаком киновари на шее, он производил впечатление, будто был нарисован итальянским художником, и это ощущение еще более усиливалось двумя великолепными золотыми полосками, украшавшими край каждого крыла. Сначала он пристально посмотрел на Уоррена своими маленькими эбонитовыми глазками, а затем бесшумно и уверенно прыгнул в комнату. Уоррен, нежно удивленный, как опытный знаток, знал, что эта порода птиц испытывает панический страх перед людьми. Теперь жалкая птица больше не пела, а злобно щебетала в его сторону, издавая высокие звуки, заставляя его затыкать уши. Не опасаясь никакого ответного удара, он приземлился на скатерть, небрежно топча крошки хлеба, а затем подпрыгнул к его руке, чтобы быстро и умело ударить ее клювом.

Уоррен резко вскочил, опрокинув стул локтем, и оказался прижатым к стене, с опущенными вдоль тела руками и растопыренными пальцами на обоях. Паря как ангел, птица резко махала крыльями, разбрасывая беспорядочные пучки перьев прямо на его тарелку. Кокер, хотя и был не меньше такого противника, не теряя ни секунды, убежал в гостиную, скрестив лапы на морде. Затем птица, прикованная взглядом к человеку, на которого, казалось, она особенно злилась, отступила назад, расправив крылья, как на распятии, и спрятав лапы в своем шелковистом оперении.

Затем она ущипнула щедрый кусочек хлеба, оставленный детьми, и с трудом взлетела, чтобы устроиться на верхушке роскошной осины с корой цвета альбастра и эбенового дерева. Уоррен, столь же испуганный, сколь и любопытный, бросился к окну, оперся обеими руками на подоконник и пристально посмотрел на птицу. Его жена, захлопнув ставни спальни, напугала тенора, который покинул ее импровизированный ресторан, не заплатив, не забыв при этом забрать свою драгоценную добычу. Взлет был тяжелым, пища весила немало, но это не помешало ему скрыться за соседней хижиной, развернувшись на девяносто градусов, как тонкая ракета. Уоррена охватило неоправданное чувство страха, но очень скоро наступило мертвое спокойствие. Эпизод со странной птицей был быстро забыт...

Он обожал эту индийскую осень, жарким и чувственным, нежным и ароматным. Точнее, утрами, когда ароматы свежей травы, исходящие от полей, искусно переплетались с сухим и бодрящим воздухом, а благотворное светило, вооруженное внушительной батареей высоко расположенных хлопьевидных облаков, всегда поднималось в сопровождении палитры ярких цветов. Он появлялся из страны грез около 7:30, а затем задерживался в ванной наверху, зная, что его жена, слыша его намеренно немного неуклюжие шаги, как у невоспитанного медведя, готовит ему завтрак. Затем он спускался вниз, притягиваемый сильным запахом яичницы и бекона. И тогда на губах его жены появлялась улыбка, похожая на рождественскую гирлянду...

Да, он так любил эту улыбку...

Мрачный треск ветки безжалостно вернул его к мрачной реальности, где упрямая, безжалостная смерть выбрала его своей жертвой. Каждый из этих высохших стволов с апокалиптическим видом, словно поставленных там, чтобы помешать ему убежать, мог стать его могилой, а дождевые черви — его гробовщиками, а личинки — их помощниками. И похоронная церемония будет сопровождаться запуском карнавальных шаров, к которым будут привязаны клочки плоти, его плоти, чтобы развлечь и накормить орду ублюдков, преследовавших его. До сих пор, используя ловкость, хитрость, но и трусость, он всегда избегал печального конца, однако теперь он зашел в тупик.

Сколько времени он уже бродил? Тридцать минут, час? Секунды тянулись, а его шансы уменьшались. Его дыхание, тяжелое и затрудненное, с каждым выдохом отрывало кусочек воспаленной слизистой оболочки, заставляя его плевать кровью. Чрезмерно обильный кислород с трудом циркулировал в его легких, и жалкая акварель в импрессионистском стиле с кровью, землей и слюной в качестве основных цветов покрывала его лицо, лишенное рельефа. Дикие боярышники, воинственные кусты и вооруженные до зубов враги организовывались в лиственные заросли, чтобы преградить ему путь и еще больше ослабить мышцы ног при каждом шаге. Он не хотел останавливаться — он приближался к узкой тропинке, которая змеилась до хижины, — но капризная природа решила иначе. Он ударился большим пальцем ноги о корень, а затем упал, как мертвая лошадь. Свернувшись в клубок от силы удара, он в последний момент успел спрятать кольцо в ладони. Помимо того, что палец был сломан на месте, ноготь разделился пополам, посинел и уже чернел, как уголь. Он надавил на основание и, используя рычаг, поднял оба конца. Он прижал рот к брюкам, впился в ткань так, что у него разболелись челюстные мышцы, и одним резким движением вырвал каждый кусочек кератина, издавая приглушенный крик, от которого его щеки раздулись, как у трубача. Ему пришлось повторить это дважды, потому что обломанная заноза порезала ему подошву. Острая боль почти вытолкнула его глаза из орбит, и после второй попытки пара пурпурных концов осталась прилипшей к его пальцам липкой жидкостью, мутной или прозрачной в зависимости от места. Он встряхнул их с той небольшой силой, которая еще оставалась в нем. Они отлетели на несколько сантиметров вперед, окрасив в кровавый цвет окружающую зелень. У основания пальца ноги расцвел кровавый гейзер, а Уоррен, стиснув зубы, с трудом снял распаренный носок с другой обутой ноги, а затем аккуратно обернул его вокруг куска мяса. Гемоглобин, подверженный весьма мрачным фантазиям, превратился в круглые и неприглядные слои на поверхности повязки. Через несколько бесконечных минут все это свернулось, и он позволил себе ослабить повязку.

Он не слышал стаю позади себя, поскольку максимально использовал свое преимущественное положение, но сколько времени у него оставалось? Его сердце билось в горле, а легкие пыхтели, как паровоз с недостаточным запасом топлива. Заключенный в тело, которое больше не слушалось его, он не имел другого выбора, хотя и осознавал Зло, окутывающее лес, как лечь на землю. Он растянулся на земле, как блин, переставил ближайшие папоротники, чтобы скрыть свое присутствие, а затем положил обе руки, покрасневшие от холода и окрашенные кровью, своей кровью, на грудь. Возможно, они все-таки его не заметят. Тишина, как внутри гроба, опустилась мелким дождем вокруг него.

Дятлы, которые обычно стучали клювами по коре деревьев, внезапно замолчали. Ни одна птица не сидела на длинных корявых ветвях, и маленькие полевки, которые обычно заполняли леса, исчезли, как и ветер, который больше не колыхал густую листву своим вечным движением туда-сюда.

Эти убийцы, по-видимому, пытались окружить его, и это отсутствие жизни пахло смертью...

Он чувствовал себя как летучая мышь со сломанными крыльями, несчастливо упавшая посреди гнезда змей.

Сорок два дня назад, утром, когда все началось...

Уоррен ушел на работу с полным желудком, легкой душой и легкомысленными мыслями. Он почти забыл, что сегодня его день рождения, и легко понял, что, в конце концов, его жена могла совершить ту же ошибку. Он спокойно сообщит ей об этом вечером, когда дети будут наслаждаться своим любимым сериалом, новыми приключениями Зорро, в цвете, пожалуйста.

- Знаешь что? Оказывается, сегодня мне тридцать восемь лет, так сказали в новостях!!

В его голове уже складывалась постановка в трех актах.

Едва он скрылся за углом переулка, как его жена, сильно взволнованная идеей удивительного сюрприза, который она приготовила для него, активно приступила к делу. День был насыщенным, время ограниченным, план составлен. Помимо повседневных обязанностей, которые лежали на любой уважающей себя хозяйке, ей нужно было еще и накрыть красивый стол к дню рождения мужа, тем более что к торжеству присоединится его уважаемый друг, и в этом заключалась вся прелесть ее подарка.

Она не работала. Она решила сама воспитывать близнецов и заниматься домашними делами. Напыщенные речи об эмансипации работающей женщины, которая должна быть независимой, она давно забросила в шкаф и заперла на двойной замок. Она была прежде всего заботливой матерью, которая никогда не смогла бы доверить своих детей чужим рукам. Ее муж занимал более чем приличное положение, поэтому он легко мог один обеспечить все потребности своей семьи. Она всегда заботилась о том, чтобы Уоррен возвращался в уютный дом, чтобы ему подавали ужин, когда он возвращался с изнурительного рабочего дня, и чтобы его костюмы всегда были отглажены вовремя. Иногда к длинному списку дел добавлялось еще и уделять детям двойную порцию ласки, чтобы компенсировать отсутствие их отца, который возвращался домой поздно вечером. Кто мог бы выполнять эту роль, если бы она тоже ушла? Никто. Такой старомодный образ жизни устраивал ее и нравился остальным членам семьи. Это было самое главное, и никому не было смысла что-либо говорить.

Сэм боялся, что не успеет. Если он хотел прибыть вовремя к Уоррену Уоллесу, его могли спасти только скорость и эффективность. Проехав восемьдесят километров, он заскочил в оружейный магазин в центре Парижа, чтобы купить три дубинки, похожие на дубинки сотрудников CRS. Этого небольшого количества хватило бы для первых миссий, а в ближайшие дни он собирался украсть целый арсенал. Пятьдесят минут спустя он вошел в магазин для мастеров, чтобы спросить о двух ножах с алмазным лезвием, используемых для резки плитки, но он собирался использовать их совсем для другого. Он купил ножи с фиксируемым лезвием в рыболовном магазине, где продавец весело пояснил, что нет сезонов и мест, где нельзя «поймать красивую форель. - Наполнить две канистры по двадцать литров бензином не составило никакого труда, а дозировку он тщательно подготовит позже у себя дома. Он завершил поиски сырья на рынке соседнего городка Будевриер, в шестидесяти километрах к северу от столицы, где набил багажник десятком диких кроликов, которых из-за нехватки места нагромоздил в одну клетку. Солнце уже касалось горизонта, и он отправился к домику своего друга, чего с нетерпением ждал...

Уоррен планировал покинуть свою башню из слоновой кости, как и каждый день, около девятнадцати часов. Таким образом, он возвращался в Марль-ле-О, свою родину с населением менее двухсот человек, в лучшем случае между восемнадцатью часами и двадцатью часами тридцатью минутами. Привязанный к своей родной Пикардии, как ракушка к скале, он предпочитал по утрам и вечерам мчаться по национальным трассам, чем постоянно общаться с сильно нервничающими пригородными жителями.

Ему повезло, потому что он работал из дома два дня в неделю, и мог позволить себе совмещать жизнь в деревне с жизнью в мегаполисе, наслаждаясь и сельским комфортом, и парижской зарплатой.

Он поднялся со своего удобного кожаного кресла, блестящего, как светлячок, и бросил утомленный взгляд через огромное панорамное окно, прежде чем исчезнуть. Луч света диагонально рассекал строгий интерьер, прежде чем упасть на ковер цвета огненного червяка, слегка согревая этот безликий кабинет. Он наклонился, прислонив уставшую голову к тонированному стеклу. Здесь, со своей гималайской вершины, он возвышался над большей частью агломерации и чувствовал себя в некоторой степени в безопасности от этой яростной толпы. Еще один день прошел, подумал он вслух, все проходит так быстро... так быстро... Он засунул руки в карманы, задумчиво посмотрел на крошечных муравьев, которые бегали в разные стороны внизу, без видимой цели. Внушительные насекомые монополизировали территорию, толкая более слабых, которые преграждали им путь, в то время как другие, прилипшие к асфальту, суетились на месте, обнюхивая все, что попадалось им на пути. Две длинные колонны этих членистоногих тянулись по обе стороны центральной аллеи, по которой ездили металлические жуки и свинцовые термиты, и Уоррен напряг зрение, чтобы увидеть, как далеко простираются эти ровные ряды, но ему это не удалось. Слишком далеко, на фоне туманного горизонта, он прищурился, опустив тяжелые веки. Эйфелева башня, утопающая в токсичном дыме, агонизировала вдали. Зрачки Уоррена расширились, зрение помутилось, пульс замедлился. Наполовину заснув, он покачал головой, схватил куртку, хлопнул дверью и, в конце концов, пошел на свое место в муравейнике.

В конце концов, он тоже был его частью...

Он прошел под Триумфальной аркой, из которой нескончаемым потоком вырывались клубы горячего выхлопного газа. Болезненные пары витали над гравием, из которого сочился маслянистый деготь, и затуманивали на горизонте мягкие изгибы аномально огромного красного солнца. Запах бензина, смешанный с угарным газом, разъедал его легкие и вызывал тошноту. И так было каждый день в конце этого адского лета 1999 года.

Два парня в джинсах, заправленных в резиновые сапоги до колен, высунули головы из глубокого рва напротив фермы нового владельца, которым был никто иной, как Сэм.

— Думаешь, он уехал навсегда? — прошептал Дэвид, разворачивая кепку, как рэпер. Я немного боюсь...

— Да, его четырехколесного мусорного бака больше нет, можно идти! — уверенно ответил Эрик. — Иди за мной, мы не зря прошли эти три километра по лесу!

Два одиннадцатилетних мальчика пересекли дорогу, оставляя за собой следы грязи на асфальте, бросились под навес и наконец прислонились к сараю во внутреннем дворе. Солнце медленно исчезало за опушкой леса, удлиняя тени деревьев окружающего леса до их ног.

— Ладно, начнем с бойни, — продолжил Эрик, едва отдышавшись. Ты все еще хочешь ее увидеть, я надеюсь?

— Не знаю... Ты... ты уверен, что он не вернется?

— Да, говорю тебе! Он не скоро появится! Давай, пойдем!

Они пересекли двор по диагонали, пиная белый гравий, который отскакивал от красной кирпичной стены длинного здания. Эрик уже тайком посещал это мрачное место, но для Дэвида это был первый раз.

— Черт! Закрыто! — разозлился Эрик, тряся массивную ручку. — Старик обычно никогда не закрывает!

— Черт... Что теперь будем делать?

— Вернемся на скотобойню... Ты обязательно должен это увидеть! Это очень круто! Ладно, вернемся в сарай...

Смотри, они там! Повернись!

Дэвид послушался, опустив руки. Эрик энергично расстегнул ремни старомодного хаки-мешка, на котором было грубо написано маркером «U.S.. - Он вытащил из него рогатку, аккуратно завернутую в чистую тряпку.

Изготовленный братом Эрика, этот инструмент в значительной степени способствовал внезапному сокращению популяции птиц в деревне. Подросток вырезал из камеры тракторного колеса мощную резинку, а затем выточил дерево в своей столярной мастерской, чтобы вилка была идеальной. Она была красивой, и они берегли ее как редкую драгоценность. Эрик поднял камешек с дорожки, лег на землю, опираясь на локти, протянул резинку к лицу, закрыл один глаз и отпустил. Камешек взлетел, поскакал по охристым черепицам и, тихонько звякнув, упал в серую пластиковую водосточную трубу.

— Осторожно, ты разобьешь плитку! — встревожился Дэвид.

Пфф... Ты никудышный, совсем не попал!

— Ага! Давай, попробуй, ты такой умный! — резко ответил Эрик, бросая на него вызывающий взгляд.

Дэвид приготовился. Его репутация непревзойденного стрелка была не под сомнением, поэтому он был уверен, что попадет с первого раза. Гравий просвистел в воздухе и вонзился в голову курице, которая упала замертво, уткнувшись клювом в землю. Ее сородичи продолжали клевать, ничем не обеспокоенные, покачивая шеей из стороны в сторону при каждом шаге.

— Да, прямо в голову! Давай, теперь моя очередь! — воскликнул Дэвид, уже наводя цель указательным пальцем.

Как только он попал индюку в горло, крепкая птица закрякала, яростно махая крыльями. Пучки перьев отлетели и возбудили гусей, которые отдыхали стаей из шести птиц в углу, и теперь все вместе набросились на агрессоров. Вокруг раздавались крики, и на ферме началась суматоха. Пока индюк окрашивал землю в ярко-красный цвет, длинношеие дамы организовались в V-образную формацию, чтобы провести групповую атаку, твердо решив заставить злоумышленников заплатить за такое бесчестье.

— Давай, пошли отсюда! — крикнул Эрик, которому уже на пятки наступал самый внушительный из гусей.

Дэвид не стал ждать команды и бросился под навес, с сумкой на плече. Его кепка слетела, Эрик поймал ее на лету, и они скрылись в лесу. Сегодня они хорошо повеселились, и, конечно же, новый хозяин не будет доволен...

Через три четверти часа Уоррен наконец прибыл в свой порт приписки.

После того как он припарковал машину в гараже, он, как обычно, украдкой заглянул в окно кухни. Бет, почти вечно прикованная к ручке сковородки в это время суток, не была там, ее заменил английский кокер, запертый в комнате.

Весело лая, он царапал передними лапами дверь, и Уоррен слышал, как его прерывистое дыхание проникает под дверь. Он собирался открыть дверь, чтобы поздороваться со своим другом, но Бет остановила его.

— Нет, сюда, в гостиную!

Мелодичный голос его жены приятно зазвучал в его ушах, окончательно развеяв мрачные мысли, накопившиеся за долгий рабочий день. Дети бросились к нему и обняли его, еще до того как он вошел в гостиную.

— С днем рождения, папа! — воскликнули хором близнецы.

Они протянули ему маленький пакет, неловко завернутый их милыми ручонками. Он забыл. Тридцать восемь лет...

— Спасибо, мои птенчики, большое спасибо!

Он наклонился, позволив язычку галстука волочиться по полу, и они прижались к нему. Бет выделилась на темном фоне, украшенная роскошным легким платьем, по которому тянулась фарандола из разноцветных маргариток.

Ее волосы, светлые, как пшеница, скошенная в лучший апрельский день, струились каскадом шелковых прядей и окутывали воздух сладким фруктовым ароматом.

— Нет, ты видишь, мы не забыли тебя, — ласково прошептала она ему на ухо. — Это было ужасно — притворяться сегодня утром, ты знаешь...

Он тоже обнял ее, продолжая гладить детей по головам.

— Спасибо, спасибо вам всем, я вас так люблю!

В глубине столовой, перед аквариумом, вырисовывалась фигура с округлыми формами. Вероятно, мужчина.

— Ты не поздороваешься с нашим гостем? — спросила Бет мягким тоном.

Он высунул голову из-за плеча своей жены, но яркий свет, заливавший комнату, как поток золотых монет, не позволил ему разглядеть фигуру. Осторожно скользнув в неподвижную тень, он бросился в распростертые объятия гостя в тот момент, когда узнал его.

— Сэм, Сэм, мой Сэм, наконец-то ты вернулся!

Теплое объятие длилось больше минуты, минуты жизни, шестидесяти секунд общения, волшебного мгновения, которых так мало в жизни. Его глаза наполнились слезами от эмоций.

Сэм похлопывал его по спине, пристально глядя своими изумрудными глазами на лицо Бет. Охваченная странным ощущением, что вдали ее зрачки странно пульсируют, молодая женщина почувствовала недомогание, которое быстро прошло.

Уоррен, который почувствовал, как теплая волна прошла через него во время объятий, пристально посмотрел на вернувшегося.

— Четыре года, четыре года без вестей, и вот ты наконец-то снова с нами! О! Сэм, ты не можешь себе представить, я... я...

— Уоррен! Ха! Ха!

Бет, окруженная своими детьми, подошла, восхищенная и тронутая таким ярким зрелищем. Успех ее подарка едва не стоил ей статуи с ее изображением в углу гостиной, как «приносящей счастье. - На самом деле Сэм позвонил десять дней назад, чтобы сообщить, что он вернулся домой, но, по иронии судьбы, в тот вечер ее муж все еще был в разъездах. Она попросила его сохранить молчание, чтобы она могла организовать их встречу как следует.

Он был лучшим другом Уоррена и, вероятно, единственным. С детства они были неразлучными друзьями и когда-то совершали самые ужасные глупости в Солнечной системе и, наверное, на других планетах, максимально используя запас глупостей, на который имеют право маленькие дети. Они никогда не расставались, их связывали крепкие узы. Поскольку судьба склонна разлучать тех, кто любит друг друга, в последние годы они общались реже, чем в прежние времена. Тем не менее, их вечная привязанность ни в коей мере не была подвержена влиянию жизненных обстоятельств.

Однажды Сэм неожиданно исчез. Причина его исчезновения, достойная самой впечатляющей иллюзии, вызвала у пары тяжелое чувство непонимания и острое ощущение, что они пропустили какой-то эпизод. Им приходили в голову всевозможные гипотезы, но ни одна из них не выдерживала критики. Сэм занимался профессией, которую можно найти только в каталоге Санта-Клауса: он был пилотом дальнемагистральных самолетов. В двадцать девять лет он уже управлял своим первым альбатросом с серебряными крыльями. Путешествия по всем уголкам планеты доставляли ему огромное удовольствие, и он опьянял тысячи женщин с тысячами ароматов в тысячах стран. Он отправлялся на Таити, на Антильские острова, в Канаду так же легко, как Уоррен спускался в мрачные подвалы метро. В результате его жизнь превратилась в гигантский пазл, сложность которого заставила бы заплакать даже самых упорных.

— Я не понимаю, — спросил Уоррен, щелкнув пальцами, — почему ты бросил все, просто так, по наитию?

— Это не было по наитию, — поправил Сэм, балансируя на двух задних ножках стула. — Я об этом думал. О да, можешь мне поверить!

Я был сыт по горло тем, что мной управляли, что я не был хозяином своей судьбы, своей жизни. Надоело оставаться три дня здесь, два там, не имея возможности ни о чем решать. О! Конечно, я развлекался, я заработал огромные деньги, но такая жизнь — это не я, понимаешь?

— Не совсем, — сказал Уоррен, аккуратно снимая свою помятую бежевую куртку.

Бет прислушивалась. Она поставила жаркое в духовку, а дети играли с милыми слонами из черного дерева, которые Сэм привез из своего путешествия. Она смочила губы бокалом бордоского вина 1995 года. Ее язык щелкнул при прохождении нектара, и слабый звук, поддержанный божественным журчанием, вырвался из глубины ее горла в виде музыкального бульканья.

— Помнишь, Уоррен, когда мы были моложе? — продолжил Сэм. — Кто нами руководил? Никто, мы были хозяевами мира, нашего мира! Никаких ограничений, никаких «Ты сделаешь это, а потом это! » Мы были свободны, никаких забот, никакой рутины! Каждый день приносил новое приключение, которым можно было наслаждаться в полной мере! Нам это нравилось, да?

Уоррен без сомнения кивнул, и множество воспоминаний о молодости, зарытых в ржавых клетках, вновь всплыли на поверхность.

— Я хотел вернуться в то время, жить своей жизнью, своей судьбой. Надоели эти падальщики, которые кружат вокруг тебя, чтобы украсть у тебя малейшую частицу надежды и свободы. В его голосе прозвучала нотка раздражения, но мягкость вернула в него сладость. Выйти из рамок, открыть для себя новые ощущения, высасывать из жизни всю сочность до последней капли — вот чего я хотел!

— Это правда, ты всегда был таким, — признала Бет, сжимая в своих руках руки своего возлюбленного и осыпая их множеством поцелуев. В некотором смысле она его понимала. Она встала, поправила заднюю часть платья и скрылась на кухне. Уоррен налил еще бокал вина, которое окрасило хрусталь его яркого вечернего костюма.

— Какое вино! — воскликнул Сэм. — Если я и скучал по чему-то, то именно по хорошей еде!

Уоррен крутил в бокале вино, глядя в его прозрачные глубины. Один вопрос не давал ему покоя с самого начала.

— Скажи мне, где ты был все эти четыре года?

Почему не было никаких новостей, даже открытки? Его вопросы сопровождало облако оправданной обиды.

Сэм собирался открыть рот, но слова испарились при виде хозяйки, которая вернулась с блюдом в руках, напоминающим деревенскую кухню. Невидимый интенсивный аромат наполнил комнату своим пасторальным запахом. Внезапно охваченный неоправданным голодом, Сэм не смог сдержаться.

— Мы поговорим об этом позже, — спокойно сказал он, беря вилку.

Том подполз к отцу и поднял его за запястье.

— Ну, как тебе часы, папа?

— Они великолепны, просто великолепны, спасибо, дети!

Он снова поцеловал их, по очереди. Да, они были великолепны. С большим циферблатом и больше стрелок, чем на елке.

Хронометр, фазы луны и другие приспособления были искусно размещены на серебристой поверхности.

Бет подошла к Сэму с блюдом мяса. Он без раздумий отщипнул два красных кусочка. Его пальцы дрожали, что не ускользнуло от внимания супругов, которые украдкой переглянулись.

— Спасибо, Бет! — воскликнул он, счастливый от того, что ему предстоит отведать столь аппетитные яства.

Она щедро наложила детям и мужу, а затем положила небольшой кусочек на свою тарелку. Ножи и вилки весело звенели о посуду из Старого Руана, а цвета красиво накрытого стола придавали вечеру праздничный вид.

— Итак, Сэм, расскажи нам, где ты был все это время? — спросила Бет, прежде чем поднести к губам идеально нарезанный кусок говядины.

Он проглотил кусок мяса, быстро вытер губы и ответил.

— Во Французской Гвиане, а точнее, в районе Сен-Лоран-дю-Марони. Я был там целый год.

Между двумя словами он заглотил половину куска за один раз.

Дети широко раскрыли глаза.

Спокойно, Сэм, спокойно! — проворчал он про себя, прежде чем продолжить.

— Замечательная страна, полная сюрпризов и неожиданностей. Предыдущие три года я провел в Африке. Экваториальный лес... Чистая мечта, наконец, мечта в том смысле, в каком я ее понимаю, конечно! Никто не руководил мной, не нужно было платить ежемесячную аренду, не было полицейских, которые бы преследовали меня при малейшем отклонении от нормы, нет, только преимущества! Его слова были проникнуты недавней ностальгией. Он продолжил. Народ с богатым сердцем, который знает истинные ценности жизни. Я прожил более девяти месяцев в племени пигмеев. Около шестидесяти человек. Я испытал с ними все. Радость, честь, совместное проживание, и, прежде всего, страх, страх в его первозданном, диком виде...

Он протянул дрожащий палец в сторону блюда из нержавеющей стали, прежде чем грациозно наложить себе порцию.

- Вкусно, действительно вкусно, — повторял он, пока его язык исследуя обходил весь контур губ. С этими людьми я узнал за время своего приключения больше, чем знал до сих пор. Я пережил необыкновенные, даже безумные моменты.

Вечерами и ночами я ждал их с нетерпением. Всегда происходили удивительные вещи. Я был свидетелем событий, о существовании которых вы даже не подозреваете!

Добро и зло существуют, поверьте мне, они существуют, и их можно контролировать!

Его рассказ становился все более жарким. Буквы, вылетевшие из его уст, следовали одна за другой с впечатляющей скоростью. Дети прислушивались, любопытство их подогревалось повышенными голосами. Сэм, чьи зрачки, несомненно, расширились из-за наступающей темноты в задней комнате, внезапно осознал, что он говорит слишком много.

— Короче, это было здорово! — продолжил он, чтобы прервать наступившую тишину.

Его зрачки вернулись к более нормальному размеру. Он неуклюже сменил тему, не отрывая взгляда от пяти ломтиков, которые красовались между горошком и сальсифи.

- Видите, дети, путешествовать все-таки хорошо, можно привезти подарки! — воскликнул он, обнажив широкую улыбку.

Вам нравятся ваши слоны? Там говорят, что они приносят счастье в дом, в котором находятся!

Они кивнули, расставляя своих эбеновых животных по обе стороны от тарелок в порядке возрастания. Пока Бет ушла в другую комнату, Сэм взял с блюда толстый розовый кусок.

— Ну и аппетит, старина!

— Вкусно, действительно вкусно, — повторил Сэм. — Это жаркое — просто деликатес! Какая ты повар, Бет! — воскликнул он.

Уоррен считал его поведение необычным. Как можно так объедаться? Гаргантюа набрасывался на наспех нарезанные куски, почти вырывая их, с большей яростью, чем дикий пес.

После того как Бет уложила свою молодую команду спать, Уоррен встал и схватил бутылку кальвадоса, спрятанную в глобусе, похожем на переносной бар. Из графина исходил сильный запах кислых яблок. Он наполнил до четверти две кружки, предложил одну Сэму, а затем запрокинул голову, чтобы дать каскаду, потемневшей от изгибов времени, стечь на язык. Ликерная жидкость пропитала его нёбо своим мужественным характером, а затем опьянила остальную часть его существа интенсивными парами со сложными ароматами.

— Я вернусь, пойду в туалет, — сказал Сэм. — Все в том же месте, я полагаю? — Он улыбался.

Он скрылся за дверью, направляясь в кухню. Он засунул в рот целый кусок жаркого, завернул другой в платок, а затем скрылся в туалете, чтобы спокойно насладиться едой. Этот крайне беспокоящий голод не отпускал его...

Веселое трио вспоминало прошлые подвиги и воспоминания юности, которые всплывали на поверхность просто от того, что они снова говорили о «прекрасных временах. - Они вновь пережили то, как Сэм, словно настоящий маэстро, организовал первую встречу пары, или как два друга в семнадцать лет подожгли ковровое покрытие матери Бет.

Весь вечер прошел под знаком смеха и меланхолии. После кофе (кофе с кальвадосом для мужчин) Бет, с глазами, измученными усталостью, пошла спать. Предоставить двум друзьям возможность поделиться своими мужскими секретами было, очевидно, главным подарком на ее день рождения. Она поднялась по деревянной лестнице, как черная пантера, чтобы не разбудить детей, которых уже унес песочный человек. Не скрипеть полами было невозможно, но она старалась быть легкой, как перышко. Легкое прикосновение плечом к двери своей спальни, тонкий золотистый свет, сопровождающий ее до края кровати. Она аккуратно, с грацией подружки невесты, сняла платье, которое дышало летом и хорошей погодой. Вокруг нее образовалась удивительная игра теней, и счастливы были те, кто мог наблюдать это зрелище из середины сада. Призрачные фигуры, более или менее оттененные, кружились по комнате вокруг соблазнительной фигуры гейши, которая вела оперу с мастерством дивы. Музы вальсировали, а Сафо играла на лире, ожидая, пока греческий поэт увековечит этот момент. В задней части лужайки смешивались ароматы жасмина и мяты, придавая сцене сказочный характер и наполняя воздух тысячами ароматных блесток. И занавес медленно опустился. Бет погрузилась в атмосферу сна, на ее губах играла прекрасная улыбка. Этот бриллиант счастья, который она вырезала для своего мужа, наполнял ее невинным опьянением. Она поступила очень правильно, пригласив Сэма, отличная идея!

Тем временем два приятеля зажгли сигары, длиннее морковки. Уоррен достал их из ящика из орехового дерева, спрятанного в глубине гостиной. Он редко смолил легкие, только по особым случаям, и этот был одним из них.

— Я тоже хотел бы пережить такое приключение, но, знаешь, работа, дети... не всегда легко.

— Не двигайся, я вернусь через две секунды! — прервал его Сэм.

Он положил едва затушенную сигару на край мраморного пепельницы, взял ключи от машины из своего плаща и исчез в коридоре.

Уоррен воспользовался этой паузой, чтобы закрыть окно веранды. Двери, которые вот-вот должны были открыться, пропускали пронизывающий холод в столь поздний час. Пение сверчков перестало наполнять комнату своим идеально слаженным двухтактным ритмом. Затем он снова устроился в глубоком кожаном кресле, помахивая в одной руке стаканом кальвадоса, а в другой поднося к губам гаванскую сигару. Сэм появился снова с картонной коробкой, продырявленной со всех сторон, в руках.

— Мой дорогой друг, позволь представить тебе Люси!

С широко раскрытыми глазами Уоррен осторожно приблизил лицо к картонной коробке. Он заметил резкое движение назад и обрызгал стекло журнального столика алкоголем.

— Черт возьми! Она... она ядовитая? — спросил он дрожащим голосом.

— Нет, она безвредна, я удалил яд после того, как нашел ее. Красивый экземпляр, не правда ли?

— Великолепный!

— Давай, бери ее, но не делай резких движений...

Уоррен, вполне обоснованно, засомневался. Он с ловкостью пианиста поднял маленькую коробку и осторожно наклонил ее, мягко похлопывая по задней стенке. Пара волосатых лапок с розовыми краями робко начала исследовать неизвестную землю.

После множества слепых попыток паук появился на свет; госпожа Звезда решила показать свой нос... Уоррен беззаботно развлекался, позволяя ей ползать по его предплечью, а затем подниматься до уровня шеи. В тот момент он еще не боялся этих существ, а на следующий вечер он будет их ненавидеть...

— Знаешь, Уоррен, я пережил действительно необыкновенные моменты!

Ее лицо просветлело, почти загорелось. Уоррен продолжал дразнить насекомое, обосновавшееся в его ладони. Сэм, возбужденный идеей рассказать о своих необычных приключениях, продолжил.

— В Гвиане за несколько месяцев я встретил трех человек, которые стали моими хорошими друзьями. Вчетвером мы составляли отличную команду. Каждые выходные или когда у нас было свободное время, мы устраивали удивительные вечеринки или необычные прогулки...

— Как это?

— Ну, мы развлекались, пугая друг друга! Настоящий страх, чистый трепет, в чистом виде!

Уоррен, забаррикадировавший Мисс Восьминогую в ее гнезде, растянулся в кресле.

— Я... я не совсем понимаю!

Сэм сделал глоток кальвадоса, прежде чем закончить свое вступление.

— Ну вот, я встретил необыкновенных людей, всех любителей острых ощущений. Как и я, точно в моем стиле. О! Знаешь, я встречал много людей во время своих путешествий, но у нас четверых был общий интерес: более чем выраженная тяга к адреналину...

Он закатал рукав и продемонстрировал свое запястье, как коллекционную вещь.

— Черт! Что это такое? — спросил ошеломленный Уоррен.

— Дружище, слушай внимательно, что я тебе расскажу, приглуши свет и держись...

Сэм погрузился в свой рассказ.

Игра началась случайно во время вечеринки у одного из них, Томми, самого молодого, но, безусловно, самого веселого в компании. После довольно легкого ужина он достал из сарая в глубине своего сада завязанный мешок из джута. Он положил богемный мешок на стол, осторожно открыл его и, как дирижер, развернул неровное отверстие. То, что на первый взгляд казалось высохшим и поваленным ветром бамбуковым стеблем, поднялось. Рептилии понадобилось меньше мгновения, чтобы вырваться из своей тюрьмы. Ненависть к тому, что она пробыла в заточении большую часть дня, висела над ее плоской трапециевидной головой, как гроза без молний. Коллективное отступление гостей еще больше возбудило животное. Его каменный взгляд опустошил магазин пистолета-пулемета на провокационное лицо Томми, а затем пронзил всю компанию, как перископ, зондирующий враждебную среду.

Торпеды были взведены и готовы к запуску при малейшей тревоге.

В Гвиане его прозвали «змея-минута, - и это прозвище ему очень подходило. Его яд, эффективность которого заставляла побледнеть даже краснокожих, убивал менее чем за пять минут. Каждый гость хорошо его узнал, и даже в школе там учили отличать его от других видов. Только дальтоник не мог бы ее не узнать: цвет луга, глаза белее, чем плитка в больнице, и, главное, общий вид, который не найти даже в магазине ужасов.

— Ты что, с ума сошел? — воскликнул один из испуганных. Ты меня до смерти напугал!

— Это же цель нашего вечера, не так ли? — хихикнул Томми.

Сначала позвольте мне напомнить вам о последствиях укуса нашего дорогого друга, чтобы освежить память.

Группа, уязвленная до глубины души, перестроилась в плотный круг, стараясь оставаться вне досягаемости клыков рептилии и внимательно слушая объяснения этого сумасшедшего Томми. Организатор продолжил.

— Предположим, он укусил тебя за руку. Сначала, через... скажем, двадцать секунд, по всей конечности распространяется покалывание, которое через несколько мгновений превращается в сильную жгучую боль. С этого момента вы осознаете, что Смерть начинает прощупывать почву и разбивать свою палатку. Затем ваш пульс внезапно увеличивается с семидесяти до ста тридцати ударов в минуту, а затем поднимается до ста восьмидесяти ударов. Все это происходит менее чем за две минуты, господа, по часам!

Он был бы идеальным ведущим кукольного шоу. Команда, с открытыми ртами, не пропускала ни слова из его объяснений. Почему, черт возьми, он им это рассказывал?

— Но мучения еще не закончились, далеко не закончились! Вы почти хотели бы умереть быстрее! Ваша шея начинает раздуваться, как воздушный шар, и дышать становится настоящей мукой! Достаточно представить, что вам надевают на голову пластиковый пакет, знаете, такой, как маленькие пакеты для заморозки продуктов? Осознавая, что его пламенная речь запечатлелась в их памяти, он продолжал, сопровождая свои слова широкими жестами. Вы падаете на пол, зная, что ваше сердце в конце концов взорвется у вас на глазах. Поверьте мне!

В этот момент лучше всего было бы, чтобы вам прострелили голову! Кажется, что четыре минуты, в течение которых длится агония, умело рассчитаны: слишком коротки, чтобы у вас было время спастись, но достаточно длинны, чтобы за такое короткое время вы испытали всю боль мира. Наконец, наступает облегчение, ваше сердце останавливается, и вы отправляетесь в очень долгую и очаровательную прогулку под руку с госпожой Смертью. Даже Бак — его прозвали так, потому что гранитная гора выглядела смешно рядом с этим крепким гайанцем — падал за менее чем триста секунд, столкнувшись с противником, весящим всего килограмм?

Никто не ответил. Бак все же улыбнулся, как ржавый мачете.

— Спасибо за рассказ, — ответил он своим естественным глубоким голосом, — но что именно ты хочешь сделать с этим... чудовищем?

По его сдавленным словам можно было догадаться о его оправданном отвращении к этой машине для убийств. Многие люди имели печальную возможность попробовать его сокрушительный яд, и родной брат кобры подписал немало автографов в районе Сен-Лоран-дю-Марони.

— Терпение, Баки! — сказал Томми, подмигивая. Вот правила игры.

— Как так, игра?

— Позвольте мне продолжить! Во-первых, ваш Джокер...

Он достал из картонной коробки шприц с иглой, которая была намного длиннее, чем указательный палец Бака.

Он погрузился в свои инструкции.

— Противоядие!

Кончиком ногтя он постучал по концу пластиковой трубки, а затем нажал на поршень. Тонкая струйка желтоватой жидкости, похожей на оливковое масло, вытекла из иглы и образовала пузырчатые липкие капли на бумажном полотне.

— Втыкаем прямо в сердце, вводим препарат, и через несколько секунд вы как новенький! Никто и не заметит!

Лицо Бака с его евклидовой геометрией морщилось. Один только факт втыкания этой вязальной спицы в грудь заставлял его дрожать с головы до ног.

— Теперь условия «контракта, — продолжил он, увлекаясь. Каждый из нас, если, конечно, захочет — он оглядел свою группу, бросая вызов каждому потенциальному участнику — должен просто дать резкий шлепок по тому, что у нашего друга служит головой. Согласитесь, что проще правил не бывает, верно?

Наблюдатели думали, что им мерещится, это было глупо, но так возбуждающе. Кто осмелится? Кто отступит? Томми закончил с помпой, гордясь тем, что придумал такой сложный вызов.

— И, наконец, награда! Гордость и слава за победу над самым эффективным орудием смерти на планете!

Сэм зажег спичку и поднес ее к сигаре. Мерцающее пламя придавало его бесстрастному лицу вид злого призрака, освещая контуры лица, но не глаза.

— Если бы кто-нибудь увидел нас в тот вечер, он бы принял нас за банду сумасшедших, которыми мы, в конце концов, и были.

Уоррен вслушивался в рассказ с вниманием отличников и уже бессознательно сжал пальцы на подлокотниках. В гостиной не было слышно ни звука, кроме гудения мотора холодильника, который время от времени гудел, и плескания мягких волн, разбивающихся о край аквариума.

Он схватил бутылку кальвадоса, налил янтарную жидкость в два стакана, а затем залпом выпил один из них. Он продолжал смотреть на предплечье Сэма, его взгляд был затуманен.

— Ну и что, и что! Давай, рассказывай! Что ты думал об этой игре? Должно быть, это было очень возбуждающе!

— Я с самого начала считал эту идею гениальной, — улыбнулся Сэм, держа сигару между двумя пальцами. — Потому что Томми рискнул, он осмелился зайти дальше, чем мы все до сих пор. Речь шла уже не о простом прыжке с парашютом с горы, а о прямом флирте со смертью, без каких-либо ухищрений. Это было так необычно, так страшно, но так волнительно!

— Ты говоришь, что ласкал смерть кончиками пальцев, но все-таки было противоядие, не так ли? — заметил Уоррен, который в душе задавался вопросом, что могло подтолкнуть группу к таким поступкам. Это немного снимает «очарование, - если можно так выразиться!

— Да, но знаешь, мы не были ни в чем уверены! — ответил Сэм, глаза его заблестели. Кто сказал, что противоядие действительно подействует? Ты когда-нибудь видел, чтобы кто-то вводил себе шприц с неизвестным содержимым прямо в сердце, без врача, без контроля, без всего?

— Нет, конечно, — признал Уоррен. Но давай, рассказывай дальше!

Окутанный легким ознобом, он укутался в шерстяной свитер, висевший на спинке стула. Сэм прочистил горло глотком кальвадоса, три раза затянулся гаванской сигарой и погрузился в свое прошлое, голос его едва слышно нарушал дым, выскальзывающий из-под раздвинутых передних зубов.

— Я начну, чтобы показать пример, — продолжил Томми.

Полюбуйтесь мастерством!

Компания собралась полукругом вокруг первого самоубийцы. Поскольку атмосфера была ключевой частью номера, Томми приглушил, почти полностью выключил галогенную лампу на террасе, так что пара белых глаз с черными полосками контрастировала с окружающей тьмой.

Позади ночь покрывала своим атласным покрывалом остальную часть пейзажа, а небо украшали звезды, как и каждый вечер в этих тропических странах. Было час ночи, но термометр все еще не успел остыть. Атмосфера, тяжелая как слон, и влажный воздух, словно выпущенный из паровой машины, легли на их плечи. С дальнего края сада до зеленых пальм и лиственных таксодиумов доносился шуршащий звук игуан, пробирающихся сквозь густую растительность, а на оштукатуренных стенах виллы невозмутимые ящерицы уже давно приступили к охоте на комаров. Томми снял свою широкую рубашк, чтобы было удобнее во время демонстрации. Нельзя было промахнуться, потому что змея не промахнется.

— Начинаем! — объявил он с энтузиазмом ярмарочного торговца.

— Подожди, — прервал его Мэттьюс, в голосе которого слышался британский акцент, как у Эркюля Пуаро. Что делать, если тебя укусят? Куда вводить шприц?

Томми плавно отошел от рептилии, выпрямившись, как колонна амфитеатра, а затем имитировал удар ножом в грудь.

— Ничего проще, вводи прямо в сердце, вот сюда!

Только будь осторожен, чтобы не сломать иглу об ребро!

Соучастники поднесли руки к левой груди, вдавливая указательные пальцы в разные места вокруг миокарда, готовясь на один день сыграть в докторов.

— Все, больше нет вопросов, я могу идти? Он подождал несколько секунд. Вперед!

Затем он подошел на расстояние вытянутой руки к своему противнику. Человек и Искуситель начали психологическую борьбу за устрашение. Рептилия изрыгала облако оскорблений, понятных только ей самой, с пастью, открытой настолько широко, что в нее можно было бы засунуть мяч для гольфа, не задев ни одной из челюстей. Ее клыки, тонкие как швейные иглы, имели на концах маленькие отверстия, из которых вытекала разрушительная жидкость. Томми поднял левую руку, теоретически защищенную от внезапной атаки. Гармонично помахивая кончиками пальцев, он привлек все внимание хищника. Это позволило ему робко сдвинуться вправо, не будучи замеченным животным с гипнотическими глазами и мраморным взглядом. Капля пота выступила на его лбу, покрытом мелкими морщинками, и скатилась по щеке. На этом этапе дрожь была синонимом провала, а паника означала похороны.

Он поднял правую руку и, более судорожно, чем больная улитка, согнул ее дугой, чтобы обойти сзади голову монстра, вероятно, сплющенную сковородой в предыдущем потустороннем мире. В тот момент, когда его рука коснулась цели, он нанес короткий удар в запланированное место. Одним движением он отскочил назад, чтобы избежать возмездия.

Таинственная машина с разрушительной алхимией, которая уже повернулась на четверть оборота, чтобы оказаться лицом к лицу с предателем, зарычала еще сильнее, раскачиваясь из стороны в сторону, как аутист. Затем она вернулась в позицию атаки, окидывая собравшихся взглядом, который бросал лезвия бритвы.

— Ха! Ха! Я тебя достал, ублюдок, — ликовал Томми, промочив свой платок потом, — теперь ты уже не такой гордый, а?

Он брызгал слюной в сторону будущей сумочки, ничуть не обеспокоенный потоком оскорблений и уже готовый сразиться со своим следующим соперником. Победитель отступил еще на шаг, прежде чем похвастаться своим вмешательством.

— Вы видели, ребята, как я его повалил? Меня не обманешь! Чья очередь теперь? Кто хочет попробовать?

Гости переглянулись, глубоко потрясенные сценой, которую только что наблюдали с первых рядов. Поскольку это опасное занятие оставляло больше места для действия, чем для размышлений, Бак сделал шаг вперед, как фехтовальщик.

— Я пойду, — проворчал он уверенно. — Я сам убью этого ублюдка!

— Место еще теплое, — ответил Томми, вытирая лоб лимонным полотенцем.

Тяжелая и неуверенная рука Бака, огромная стальная масса, дрожала. Он действовал не совсем так же, как Томми, хотя основной принцип был похожим. С самого начала он пробрался сбоку от змея, который сверлил его взглядом, способным заморозить огненный шар.

Затем он замахнулся левой рукой назад, а затем в сторону, одновременно освобождая пространство для своей правой руки. Мистическое животное, - король идиотов, - дало себя обмануть. Оно совершенно свободно получило более сильный удар, который отправил его на доски стола.

Бак редко сдерживал свою силу, и действительно, он с яростью ударил по черепу мешка с ядом.

— Если бы за мной не стояли другие, я бы тебе хорошенько навалял! Грязный ублюдок! Но нужно оставить и для других!

Спокойствие и безмятежность проникли в речь англичанина. Эта игра, лишенная всякой морали, которая длилась чуть больше трех минут, вызвала у него необычные ощущения. Ему не понадобился укус, чтобы оказаться на грани сердечного приступа.

Сэм же применил другую технику, мотивированный единственной целью — произвести впечатление на зрителей и еще раз продемонстрировать, что творческий подход и смелость возвысят его до уровня звезды. Он поспорил, что выиграет соревнование, но будет использовать только одну руку. Он никому не раскрыл свою идею, предпочитая сохранить эффект неожиданности.

— Давай, ублюдок! Готов к хорошей порке?

Ядовитый трубочник уже переварил свою порку. Он встал, прямой как брусок. Сэм, как и его предшественники, помахал рукой перед собой, пробегая пальцами по воздуху.

Затем он усилил свое движение, как танцовщица живота, чтобы проверить пульсирующее животное. То он делал вид, что уходит вправо, то резко менял направление, чтобы проверить скорость противника. Змея, более злобная, чем ракета с головой-мишенью, не отступала. Дело было сложнее, чем он предполагал. Он решил, что перепрыгнет через нее. В его извращенном уме складывался план. Да, идея была не такая уж и глупая! Он уйдет вправо, а затем молниеносно поднимет руку, чтобы нанести удар. Даже если соперник успеет среагировать, он не сможет подняться выше, чем был, поскольку уже практически парил над землей! Он набрал пять литров воздуха в легкие. Капли пота стекали по его шее, а на майке под мышками образовались два больших круга.

Выпивая по заслуженной рюмке рома, трое зрителей в полной мере наслаждались противостоянием, худшим, чем Карпов-Каспаров. Сэм придерживался своего плана, но прямо перед ударом змея взметнулась, сломав кольца, а затем аккуратно вонзила два верхних клыка в запястье нападающего. Нижние без труда проткнули одну из вен, синюю, как тушь. Звук, похожий на треск перезрелой вишни, услышал только Сэм. Во время долгожданной для убийцы инъекции, черные щели, служивших ему глазами, незаметно потемнели, и в них можно было легко угадать чувство крайнего наслаждения.

Когда он вытащил зубы, струйка слюны, смешанной с ядом, протянулась, как вантовый мост, между раной и его каменистой пастью. Окрашенные свежей кровью со сладким вкусом, его клыки давали ему удовлетворение от наконец-то совершенного, точного и выверенного действия, в то время как эластичная кожа между его верхней и нижней челюстями дарила ему одурманенную улыбку. Сэм рухнул на край стола, вытянув обе руки вперед. Доска поднялась, а затем, под действием рычага, катапультировала посуду, кокосы и спирт на плитку и на край газона. Змея скользнула по полу, гордясь собой, забыв о своей голове, вбитой в цемент железным каблуком Бака. Тело продолжало отчаянно извиваться, образуя быстрые S-образные изгибы, пока наконец не замерло. За это мгновение паника развязала свои щупальца.

— Он меня достал... Черт возьми, он меня достал! Помогите, быстро, это жалит!

Он катался по земле, как щенок, который хочет поиграть. Вена, которая невольно распределяла смертельную жидкость по остальной части тела, увеличилась в объеме вдвое и теперь была на грани разрыва.

— Черт, где шприц, — пробормотал Томми, — где этот чертов шприц? Бак, помоги мне его найти, черт возьми!

Мэттьюз! Дави на его бицепс со всей силы! Используй обе руки! Надо замедлить распространение яда.

Бак, ты нашел? Быстрее! Поищи на террасе! Я посмотрю на краю сада! Свет, быстрее, нужен свет, я ничего не вижу!

Бак бросился к галогенной лампе, которую чуть не опрокинул, и повернул ручку на полную мощность.

Он оставлял за собой следы крови и капли мозга. Мэтьюз, с сжимая губы, уложил Сэма, чтобы обхватить его бицепс.

— Держись, старик, мы тебя отсюда вытащим, — прошептал он успокаивающим голосом.

— Укол! Сделайте мне укол!

- Горит, моя рука горит! — кричал он, охваченный холодом приближающейся смерти.

- Успокойся, не нервничай, все будет хорошо! — сказал Мэтьюз фальшиво спокойным тоном, прежде чем повернуть голову. - Ну что, шприц готов?

- Я ничего не вижу, чертовы кусты!

Стоя на коленях на лужайке и перерывая землю вокруг азалии, Томми продвигался наощупь, без всякой системы, потому что думать означало тратить драгоценные секунды жизни.

Осколок разбитой банки порезал ему ладонь, но он не почувствовал боли, ошеломленный паникой.

Каждая секунда была на счету. Песчинки в песочных часах жизни Сэма сыпались с поразительной быстротой, и эти часы, работающие в одну сторону, уже нельзя было перевернуть.

— Быстрее, ребята, быстрее! — кричал Мэттьюс, который по праву начинал терять самообладание.

— Пожалуйста, помогите мне... Не дайте мне умереть, черт возьми, помогите мне!

Его фразы были прерывистыми, слова, тоже отравленные, замирали на краю его губ. Мэтьюз продолжал прилагать усилия, сжимая руку еще сильнее.

— Здесь ничего нет! — воскликнул Бак.

Я иду, Томми!

Оба мужчины теперь ползли по двору со стороны сада. Бак, стоя на четвереньках, походил на эбеновый стол, а Томми, лежа на животе, — на рыбу, выброшенную на галечный пляж. Толстая бетонная окантовка террасы отбрасывала тень на всю длину, что значительно усложняло задачу.

— Уйди, Бак, черт возьми, ты мешаешь! Уйди, черт возьми! — прорычал Томми, толкая его локтями в бока.

Бак отошел. Томми осмотрел края плит из песчаника, махая ладонями по земле, чтобы охватить как можно большую площадь. Песочные часы были теперь наполовину пусты. Песчинки собирались в небольшую кучку, и поток тех, что продолжали сыпаться, достиг своего апогея.

— Нет, ты не покинешь нас, мой друг, нет!

У нас еще столько планов. Борись, держись!

Зеленоватый цветной влажный мох цвел в уголках губ жертвы. Проводящая вена теперь достигла огромных размеров, придавая предплечью вид корня дерева. Его веки имитировали взмах крыльев бабочки в полёте, и иногда его пустой взгляд исчезал, уступая место двум бело-кремовым шарикам.

— Я нашел, я нашел!! — проревел Бак, размахивая предметом, как золотым самородком. Противоядие скатилось гораздо дальше, чем место, где искал Томми.

— Дай мне это, быстро! Дай!!!

Томми, с шприцем между зубами, скользнул на коленях к Сэму.

— Уйди, Мэттьюс, уйди!!!

Мэттьюс отошел и отпустил руку, наконец осознав, что яд не стал ждать его согласия, чтобы заразить жизненно важные органы. Томми с силой вонзил иглу, которая проткнула кожу, проникла через различные слои ткани и достигла сердца. Сэм пискнул, издавая приглушенное бульканье, а Томми тут же ввел спасительную жидкость.

Когда шприц был извлечен, из раны хлынула струйка крови, которая быстро иссякла.

Томми приложил руку к теплой груди спасенного. В конце концов, знаменитые песочные часы удалось перевернуть в сторону жизни. Через тридцать секунд сердце Сэма снова забилось, и его дыхание наконец-то восстановилось.

— Ты выжил, старик! — прошептал Томми, весь в поту.

— Ну, я думаю, что на сегодня мы получили достаточно острых ощущений! — ответил Бак. Ничего подобного еще не видел!

Раздался смех, сопровождаемый взрывом накопившегося стресса...

Густые волосы на предплечьях Уоррена встали дыбом, а воображаемый поток, исходящий из глубины комнаты, обдавал его спину.

— Черт, я бы не хотел быть на твоем месте! — воскликнул Уоррен, наконец отрывая взгляд от двух вытатуированных дырочек на руке Сэма. Черт, ты же видел, как ты умираешь!

— Да, и в этом было все самое классное! А что, если я скажу, что, оглядываясь назад, я действительно оценил то, что со мной произошло?

Потому что, признаться, если бы меня не укусили, вечер был бы довольно «монотонным, - не так ли?

— Ты называешь монотонным то, что ты давал пощечины смертоносной змее? — возразил Уоррен, ошеломленный такой вопиющей несознательностью. Но вы были действительно сумасшедшие! А еще парень, говорит, что ему это понравилось! Ты что, не болен?

Пары спирта одурманивали молекулы кислорода.

— Нет! — ответил Сэм, прижимая два указательных пальца к вискам. Представь, я действительно видел, как умираю! Я испытал страх всей своей жизни. По-моему, это потрясающе! Когда-нибудь ты это поймешь... Посмотри, только что ты развлекался с моей Люси.

Тебе было приятно играть с ней, потому что ты чувствовал себя в безопасности, хорошо защищенным. Ты бы никогда не смог погладить ее, если бы у нее еще был яд, правда?

— Нет, я не сумасшедший! Никогда не знаешь, что может случиться...

— Чего ты боялся?

— Что она укусит меня! Это же очевидно!

— Она нападает только тогда, когда чувствует опасность! И потом, знаешь, у тебя была бы небольшая температура, и все. Ты бы все равно не рискнул подцепить инфекцию? Ее голос поднялся на октаву.

— Нет... Нет, конечно нет! Он качал головой, как будто она была зажата в центрифуге.

— Но почему, черт возьми? Разве ты не хочешь иногда выйти из рамок? Испытать уникальные ощущения, которые могли бы выделить тебя из толпы окружающих тебя свиней? Удивить?

Слова, вылетевшие из его уст, как стрелы из голосовых связок, ускорились. Уоррен почувствовал себя подавленным. Конечно, сбежать из муравейника было одним из его самых заветных желаний, но в данном случае риск был слишком велик. Его семья, его положение... его однообразная жизнь...

— Почему бы не рискнуть? — добавил Сэм.

Уоррен испытал необъяснимое ощущение, что его мысли просочились в уши Сэма. Он застыл, не желая выглядеть трусом перед своим авантюрным другом.

— Да, да, я бы сделал это! Хотя бы для того, чтобы насолить другим, я бы рискнул. Я не боюсь!

Он заикался. Слова путались, предложения переплетались, фразы гудели. Вероятно, это было следствием алкоголя. Брызги слюны покрывали журнальный столик.

— Ты прав, да, я бы рискнул! Я не пошлое насекомое, как они! Они бы не осмелились! Все эти трусы в костюмах-тройках! Они преследуют меня весь день, они думают, что они сильные. Они бы это сделали? Да ладно, эти трусливые ничтожества... Пфф... Но я бы сделал, и я бы хорошо над ними посмеялся, над этими отравителями!

На лице Сэма медленно появилась насмешливая улыбка.

Уоррен действительно был одет так же, как те, на кого он так яростно ругался. Отвратительный шелковый галстук, безупречно выглаженный, фланелевые брюки, настолько унылые, что даже клоун в конце карьеры заплакал бы, и рубашка, которую не надел бы даже продавец пылесосов. Но Уоррен этого не заметил, и его раскаленные глаза сменились горящими углями.

— Тише, Уоррен, успокойся... Ты разбудишь свою прекрасную семью. Они так хорошо и спокойно спят. Да ладно... Нет, ты не такой, как они. Ты другой. Да, ты бы это сделал, так что возьми Люси в свои руки. И сделай это снова...

— Ч... что?

— Люси ядовитая! Я никогда не избавлял ее от яда!

Возьми ее! — приказал он резким тоном.

Уоррен побледнел, как бургундское вино. Охваченный ощущением, что его артерии опустеют, как будто их выкачивают изнутри бесконечной соломинкой, он попытался подняться с кресла, пошатнулся и тяжело упал обратно на кожу. Его взгляд, прикованный к маленькой коробке, которая красовалась менее чем в метре от него, застыл.

— Ты не сделал этого? Скажи, что это неправда! Ты же не оставил ее в моих руках?

По его взгляду он понял, что Сэм не шутит.

Две нефритовые щели, которые смотрели на него, пронзили его сильным ознобом.

— У тебя странные глаза, ты выглядишь странно, Сэм, с тобой все в порядке? Ты... ты пугаешь меня!!

— Нет, все в порядке!! Возьми эту чертову паучиху, покажи этим идиотам, что ты ничего не боишься!!

Уоррен был убежден, подкрепленный сильной дозой кальвадоса, что невидимые сетчатки глаз пристально смотрят на него. Несуществующая публика будет смеяться над ним, если он не бросится в пасть льву. В любом случае, теперь было невозможно отступить. Судя по тому, как он поднял гнездо паучихи, можно было бы с полным основанием подумать, что он заболел паркинсонизмом. Его лицо кипело, а в груди извергался вулкан, разливая лаву, почерневшую от ненависти, в самые глубины его сердца.

— Давай, сделай это! Сделай это! — злобно повторял Сэм.

Зрачки его глаз были почти такие же тонкие, как нить. Он наклонился над плечами Уоррена, который механически наклонил картон. На этот раз ведущая просмотра сама вскочила. Она позволила себе сделать несколько шагов по дрожащей руке, и, поскольку пейзаж казался ей уже знакомым, она поклонилась. Красавица знала дорогу, не нужно было ей показывать путь! Она исчезла, отступая назад в свою берлогу, на этот раз не поклонившись, наверное, недовольная тем, что пришлось развлекать двух пьяниц, жаждущих приключений.

— Ты видел, ты видел, я сделал это! Ха! Ха! Ха! Я осмелился! Ты видел это? Он был в ярости, проникнутый глубоким чувством силы, тогда как всего пять минут назад он презирал такое примитивное поведение.

— Да, отлично, просто отлично, — спокойно сказал Сэм, массируя ему трапециевидные мышцы.

Ты действительно ас! Я люблю тебя, ты знаешь!

Он поднял голову. Его желудок звенел, как у младенца, ожидающего кормления.

— Уже пора? Я пойду, завтра рано встаю.

Немного поработаю в моем новом «доме. - И, знаешь, мне нужно подумать о моем новом предприятии...

Сэм объяснил, что купил за гроши старинную ферму в тридцати километрах отсюда, чтобы подготовиться к созданию новой компании.

Прежний владелец уехал доживать свои дни в дом престарелых, и Сэм воспользовался случаем. - Эта старая хибара будет напоминать мне об Африке, — пояснил он тогда.

— Заходи ко мне завтра, я буду рад! Ты увидишь мой роскошный дворец! У меня есть удивительная комната, которую я хочу тебе показать!

— Да, хорошо, я приду с Бет, ты не против? — спросил Уоррен, обрадовавшись спонтанному приглашению.

Его дрожь все еще достигала пяти баллов по шкале Рихтера, но он постепенно приходил в себя.

— Нет, конечно. Если она не занята... Это был отличный вечер, спасибо за вкусный ужин!

— Как приятно было снова увидеться! Я до сих пор не могу в это поверить.

- Великий Капитан» вернулся!

— До завтра! — улыбнулся Сэм, садясь в машину.

Кстати, про паука и змею не говори Бет, она может решить, что я сумасшедший!

— Нет, я никому не скажу. Паук — это было круто, просто круто!

Сэм исчез в темноте. Он не сигналил, чтобы не разбудить спящих овечек. Они все так мило спали...

Он действительно любил Уоррена, как брата. Ему он бы никогда не причинил вреда. По крайней мере, он надеялся, что до этого не дойдет...

Он пересек внутренний двор своей фермы, затем открыл скрипучую дверь двухэтажного сарая.

Прислонившись к жестяному крышу и с трудом вытягивая ноги в пыли, пожилой, но все еще энергичный фермер с нетерпением ждал.

Отсутствие форм под левой частью его толстой хлопковой рубашки наводило на мысль, что у него нет руки, но это не мешало ферме быть в идеальном состоянии.

- Привет, душнок, хорошо провел вечер? — спросил Сэм, подойдя к нему с заведенными за спину руками.

Расслабленный мужчина, устремивший взгляд на потолок, как будто завороженный чьим-то присутствием, не ответил, едва обидевшись на это неуместное прозвище. Там было темно как в кромешной тьме, но Сэм ясно видел даже мельчайшие детали. Огромное пустое помещение служило свалкой для стропил, превратившихся в термитники, колючей проволоки, обросшей клочками шерсти, и ржавого металлолома, который скорее мешал, чем был полезен. Большой филин с несоразмерно большой головой устроился на пересечении двух прочных пыльных балок, поддерживающих рваную крышу, и без перерыва ухал, вертя головой, как волчок. Его резкий крик, часто предвещающий приближающееся несчастье, раздался из темноты и эхом отразился от гнилых досок и ржавых листов жести. Два светящихся глаза без век, яркие, как фары на заброшенной дороге, наблюдали сверху. Он дергал упругую кишку крысы своим каменным клювом, острым, как заводской топор.

Сэм схватил инструмент, прислоненный к соломенному тюку, и занес его над головой, вытянув руки. Топор рассек сухой воздух своим тупым лезвием и вонзился в верхнюю часть ноги пожилого парня, который даже не вскрикнул. Два толстых куска кожи и плоти раздвинулись по обе стороны от металла, а затем на лице появилась натянутая улыбка. Кровь, густая и липкая, не брызнула, а стекала пурпурными овальными каплями. Второй удар, идеально прицеленный, удобно вонзился в бедренную кость, уже расколотую ударами предыдущих дней. Вибрация от удара распространилась до предплечья ученика лесоруба, который уже демонстрировал правильную технику. Звук напоминал столкновение двух шаров для петанка, короткий и интенсивный одновременно. Множество непокорных сухожилий, сгруппированных вместе, мешало ему оторвать свисающий кусок разорванной конечности.

Встав на колени, с инструментом за головой, он с невероятной яростью опустил инструмент обеими руками, так что слюна соединила его рот и пол. Лезвие, щекочащее нервы, которые шевелились, как спагетти, которые всасываются ртом, закончило свой безумный бег, погрузившись в рейки. Он вонзил пальцы в нежное мясо, а затем с жаром впился в человеческую плоть, пахнущую дичью. Откинув голову, он уставился своими двумя огромными кремневыми глазами на уродливый серп красной луны, который осмеливался показываться сквозь дыры в крыше. - Бедный старик, — прошептал он в пурпурное ухо крестьянина, от которого исходил неприятный запах, — не волнуйся, я позабочусь о твоих животных. - Он нежно погладил его изъеденное возрастом и червями лицо, а затем провел пожелтевшим ногтем по ровной, идеально вырезанной глубокой ране, которая тянулась от верхней части лба до нижней части правой щеки, придавая голове альбиноса вид пластинофона. Он снова наклонил голову, а затем без злобно усмехнулся. Из его горла одновременно вырвались два звука, низкий и высокий, придавая этому мрачному смеху металлический оттенок, который мог имитировать только болезненное трение бормашины, работающей над испорченным зубом. Смущенные в своей дремоте, домашние животные на мгновение зашевелились, но затем спокойствие и нежность прекрасной летней ночи окутали своей морской пеленой спящую ферму и деревню. Какой чудесный вечер...

Уоррен проснулся на следующий день, в субботу, с головой, которая была немного тяжелее, чем обычно. Убежденный, что достаточно было бы просто вкрутить кран в затылке, чтобы кальвадос потек рекой, он еще несколько мгновений позволил алкоголю дистиллироваться, погрузившись в недавние воспоминания. Рассказ Сэма был настолько увлекательным! Таким интенсивным, таким реальным, таким ледяным! И этот паук! Незабываемо! Кавиар, история, которую можно будет рассказать своим будущим внукам! Теперь, когда он вернулся, они будут устраивать отличные вечеринки, подобные этой, до тех пор, пока не насытятся. Это будет приятным разнообразием по сравнению с напыщенными обедами с коллегами по офису, где слово «работа» отскакивало от уст как мяч на теннисном корте. Да, его жизнь наконец-то зацветет!

Он решил, что сегодня будет бродить по лавочкам и диванам. Выходные были созданы для того, чтобы бездельничать и с удовольствием делать то, что было запрещено делать в течение недели, то есть ничего. Он с трудом выбрался из своего гнезда, с растрепанными волосами и беспорядочными мыслями. Уже 11:13.

Его часы... Великолепные... Он даже не думал о них. Большой циферблат... Классные... Они даже водонепроницаемы до ста метров! Он немного поиграл с кнопками, а потом заставил себя спуститься вниз. Бет заканчивала убирать столовые приборы. Она послала ему воздушный поцелуй. Он вонял алкоголем и загорелся бы на месте, если бы она имела несчастье зажечь спичку.

— Ой! У тебя, наверное, голова болит, и не просто болит, а сильно! — ограничилась она сказать, с тонкой улыбкой на губах.

Она бросила таблетку аспирина, лечащего похмелье, в большой стакан с водой. Будучи расчетливой и предусмотрительной, она приготовила лекарство, с удивлением обнаружив, что бутылка, привезенная из Бретани, была выпита до последней капли.

— Да, все-таки. Но вечер был хороший, правда?

— Да, дорогой. Приятно было снова увидеть людей, которых мы любим.

Выражение лица Бет ухудшилось, солнце на ее скулах скрылось за непрозрачным облаком тревоги. Она ждала, топая ногой, пока Уоррен опустошит свой бокал.

— Одна из твоих рыбок умерла! Я нашла ее сегодня утром, плавающую на поверхности воды, когда убирала в гостиной.

— Черт! Его глаза, изрезанные тонкими кровеносными сосудами, которые сходились в некоторых местах, расширились.

Какая?

— Клоун-рыба...

— Черт! Давно я ни одну не терял...

Он резко вскочил и бросился в гостиную. Пробужденный от сна хлопком двери, пес поднял свою гладкую морду, удивленный таким шумом. Уоррен забыл, что у него болит голова, но его висок пульсировал. Ни его жена, ни дети не имели права прикасаться к его тайному саду. Поэтому она оставила безжизненное тело там, где оно было: в углу, мягко покачивающееся под воздействием крошечных волн, вызванных работой водяного насоса. Его яркие оранжевые и белоснежные цвета не позволяли увидеть смерть. Бет подошла к нему и положила свою худенькую руку ему на плечо.

— Ну, что ты думаешь? Вирус?

— Не думаю, — тихо прошептал он. — Я бы заметил. Если рыба больна, это сразу видно. Она теряет цвет и лежит на дне аквариума... Нет, он был в полном порядке. Может, драка... Можешь принести мне маленький пакетик, пожалуйста?

Бет кивнула в знак согласия. Он взял зеленоватый сачок с длинной ручкой, аккуратно сложенный за аквариумом, и выловил труп, поднимая его так же осторожно, как новорожденного, чтобы не повредить его перламутровые плавники. Прежде чем положить его в пластиковый гроб, он тихо произнес несколько слов. У рыб тоже есть Бог. Застыв на дне сада, он закрыл пакет, прежде чем приступить к погребению. Его рыбы были третьим чудом света после его жены и детей.

Телефон зазвонил своим тихим звонком, специально выбранным Уорреном, чтобы не мешать ему, когда он работал в своем кабинете. Это была миссис Саймон, директор школы, в которую ходили его дети.

— Миссис Уоллес? Здравствуйте, это миссис Саймон.

Том заболел... Но это не страшно, не волнуйтесь! Кризис печени... Врач был здесь всего четверть часа назад.

Бет немного вздохнула, давление постепенно снизилось.

Когда она узнала голос директора, ее кровь забурлила, потому что она знала, что такие звонки чаще всего означают проблемы или болезнь. Приступ печени — в конце концов, не так уж и страшно.

— Но он не ел много сладкого, — оправдывалась она.

Только кусочек торта вчера вечером, на день рождения его отца.

— Ну, знаете, иногда достаточно мелочи. Тим чувствует себя прекрасно. Вы можете забрать их, если хотите. Том лежит тихонько в медпункте, но, думаю, ему будет лучше с семьей.

— Конечно... Я сейчас приеду!

Она позвала мужа, который стоял посреди лужайки, опустившись на колени. Он поднялся, держа в руке лопату.

— Том заболел! Кризис печени! Я собираюсь за ним...

Я привезу Тима одновременно...

Уоррен был бледен, аспирин подействовал не так, как нужно, и решил перекрасить ему лицо. Алкоголь — предатель среди предателей —, рыба, которая получила окончательную красную карточку, и ее сын, чей печень решила забастовать, не улучшали ситуацию. Он кивнул.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Нет, нет времени! Ты даже не одет и выглядишь неважно! Я ухожу, до скорого!

За исключением следов рвоты на его новых джинсовых штанах, Том чувствовал себя хорошо. Бет уложила его спать, дав ему две капсулы на основе глины – своего рода желудочный пластырь – и суппозиторий. Том, как и все дети, ненавидел это яйцеобразное лекарство. Никому не приятно получать ракету в задницу. В эти выходные семья не выходила из дома. Жаль, лето заканчивалось, и небо было голубым в последний раз.

В конце дня Уоррен ходил кругами по полу, стирая плитку. Он планировал пойти с Бет к Сэму, но приступ Тома серьезно подорвал его планы.

Он бросался на диван, переключал каналы, пока не вывихнул палец, прыгал без причины, катался по саду, чтобы ничего не делать, скользил по кухне и кружил вокруг своей жены, как шмель. Бет, конечно, заметила его поведение.

— Давай, иди один. Передавай ему привет от меня!

Он внутренне запрыгал от радости. Дааа! — подумал он.

— Ты уверена, что все будет хорошо, дорогая? А что, если она скажет «нет»?

— Да, не волнуйся! Том спит, набитый лекарствами, а Тим играет в своей комнате.

Да! Да!

— Я люблю тебя.

— Я тоже. До скорого.

Он украл у нее поцелуй и исчез.

Эрик свистел, сложив пальцы по две с каждой стороны рта, с поля за комнатой Дэвида. Мальчишка притаился под низкой штукатурной стенкой, вне поля зрения взрослых. Мансардное окно наверху скрипнуло.

— Ну же, иди сюда, я жду тебя! — крикнул он.

Ты же не забыл про скотобойню, надеюсь?

— Потише, нас услышат! — прошептал Дэвид, оборачиваясь, чтобы посмотреть, нет ли на лестнице посторонних. Мама меня наказала. Это... из-за вчерашнего вечера... я вернулся после 7, и она накричала!

— Нехорошо... Ты же не сказал ей, что мы были там? — обеспокоился Эрик, который, как и все дети из деревни, знал, что приближаться к этой ферме строго запрещено из-за слишком капризного характера старого фермера.

— Я не сумасшедший! Иначе она бы мне врезала!

— Давай, пойдем! Мы хорошо повеселимся! Смотри, у меня есть пистолет для стрельбы шариками, мы сможем стрелять в голубей!

Дэвид считал себя экспертом по побегам, и в любом случае, непослушание было делом малышей.

— Ладно, я иду! Подожди меня!

Эрик, счастливый как папа римский, наносил яростные круговые удары ногой по люцерне, покрывавшей ячеистую поверхность земли. Дэвид скользнул по черепице, в результате чего на его шортах остался красивый след от сланца, ухватился за шаткую водосточную трубу, повис на ней и скатился на газон. Мальчики в мгновение ока скрылись в кукурузном поле по соседству.

Уоррен не испытал особых трудностей, чтобы добраться до деревни Дон Шангайн, название которой могло вызвать вампиров из их гробов. Сэм оставил ему набросанный, но довольно подробный план. Однако найти ферму было настоящим подвигом. Сэм мудро выбрал место: дыра посреди дыры. Проехав мимо бесконечного леса Лайг на добрых десять километров, он свернул на дорогу, которую с трудом можно было отнести к категории муниципальных: он бы ее затопил, просто облегчив мочевой пузырь! На пути встречалась горстка редких домов, а затем наступило полное отсутствие цивилизации. Добравшись до места назначения, он был вынужден признать, что дальше ехать нельзя, потому что грунтовая дорога длиной около ста метров, которая петляла до дома, разбила бы ему днище. Доисторическая Simca Сэма, припаркованная по-американски перед главным подъездом, не боялась ни ухабов, ни даже метеоритного дождя. Уоррен проскользнул под навес, огромной беловатой бетонной арке, а затем замер в центре U-образного пространства, образованного различными постройками, в компании отряда хиппи-индюков и кур с маслянистым оперением. Место, омраченное мужественным характером соседнего леса, дышало строгостью.

— Это я! Есть кто-нибудь? — крикнул он, используя руки в качестве рупора.

— Да, я иду!

Сэм выскочил из сарая, и два объемных мешка для мусора, запечатанные на каждой из его ладоней, делали его похожим на весы Роберваля. Совсем не запыхавшись от усилия поднять на руках вес, равный почти половине веса человека, он бросил их у забора, в тени. Уоррен не обратил внимания на грудину, проткнувшую черный пластик.

— Я опустошаю сарай. Там слишком много хлама. Иди за мной! — воскликнул он, потирая лицо, покрытое слоем пыли.

Они прошли мимо старого, вышедшего из строя хлева, пяти грязных и пустых конюшен, а также верстака с инструментами, который сам по себе был больше, чем двухкомнатная квартира в центре Парижа. С другой стороны раскинулось здание длиной около пятнадцати метров, похожее на крытый тир. Гравий кремового цвета, испачканный животными экскрементами, покрывал большую часть двора в три слоя. Они на мгновение остановились перед домом, а затем вошли внутрь.

— Вот где я живу!

Это соответствовало смутному и нечеткому представлению Уоррена о фермерских домиках. Все комнаты, уютные и поэтичные, были выстроены в ряд, как вагоны-спальные. Никаких этажей, подвалов или лестниц. Длинный коридор с неровными стенами, покрытый плиткой, которая украла цвета и пятна у дойной коровы, соединял все комнаты. В средневековой гостиной, архетипе сельской местности и местных жителей, посередине стоял массивный камин из розового гранита, изготовленный грубой, но тщательной рукой. Стропила, стволы столетних деревьев, поперечно поддерживали потолок, расположенный на высоте более трех метров, и выглядели настолько внушительно, что Уоррен задался вопросом, как их удалось поднять на такую высоту. Вокруг стояла простая и натуральная мебель, вырезанная из цельного дуба, прижатая к антрацитовой каменной стене, а над ней висела голова кабана с грубой серебристой шерстью и бюст оленя увенчанный величественными рогами, с кофейными агатами в глазах, наблюдали за дверью, которая разделяла комнату. Между двумя животными, грубое охотничье ружье в идеальном состоянии гордо выставлялось напоказ, как произведение искусства.

Сэм, чей стиль контрастировал с остальным, как черная точка на лице невесты, переоборудовал эту гостиную по своему вкусу. Африканские деревянные статуи стояли в каждом углу с копьями в руках, готовые к удару. С несоразмерно длинными и узловатыми ногами толщиной с палку лакрицы, они олицетворяли мутантов с круглыми животами, полными, как шары из жира. Все без исключения имели уродливые лица, а некоторые из них даже имели крючковатые, отвратительные носы, служивших третьей ногой убогим персонажам. Уоррен, окруженный этим племенем зомби, словно сошедшим с экрана фильма Уэса Крейвена, сразу почувствовал себя неловко.

Оба мужчины погрузились в старые кожаные кресла с массивными подлокотниками, которые датировались 50-ми годами. Сэм сразу же предложил ему стакан «Royal Rhum» крепостью 55 градусов. После краткого разговора о сельском хозяйстве он без промедления рассказал ему о своих бесчисленных подвигах, совершенных во время путешествий. Эти истории были настолько жестокими, что Уоррен не поверил своим ушам. - Больные, действительно больные, — подумал он. И все же Сэм рассказал ему только то, что можно было услышать.

По мере того как рассказы продолжались, Уоррен заметил, что в гостиной воцарилась необычная для этого времени суток темнота, а с потолка, казалось, исходила необычная прохлада. В то время как Сэм с энтузиазмом рассказывал ему мрачную историю, он закатывал глаза, испуганный этими отвратительными статуями, которые не переставали смотреть на него своим обожженным и ледяным взглядом. Он поднял голову, единственный способ убежать от этой неприятной компании, но кабан тоже бодрствовал и предупреждал его не шевелиться, выставляя напоказ свои два острых клыка. Охладевший, он изменил направление, но паук, застрявший в ушной раковине оленя, кусал его на расстоянии, в то же время вяжущий шелковый саркофаг для мумифицированного комара. Прикованный к своему месту приступом тревоги, он запаниковал, в то время как невозмутимый рассказчик без устали излагал анекдоты, которые будут преследовать вас в кошмарах до конца вашей жизни...

— Прости, Сэм, но мне нужно идти, — прервал он его голосом, в котором прозвучал страх. Время летит быстро, и Бет, наверное, уже ждет меня. Ты же знаешь, Том заболел...

— Без проблем! Пойдем со мной, я покажу тебе еще одну вещь!

Они пересекли двор и подошли к зданию, которое стояло перпендикулярно сараю. Лицо, согретое теплом живительного солнца, и тревога, развеянная жаркими лучами, наконец-то вернули Уоррену душевное равновесие. Они подошли к зданию из потрескавшегося кирпича без окон. Сэм толкнул массивную металлическую дверь, которая была заперта на ключ.

— Что это? Склад, свинарник? — спросил Уоррен, надеясь, что ему не придется заходить в это обветшалое помещение.

Сэму пришлось приложить обе руки, чтобы петли наконец повернулись. Неприятный скрип сопровождал пучок уставших фотонов, которые разбились о потрескавшуюся стену в глубине помещения. Разница в пять-шесть градусов с улицей сразу же охладила Уоррена.

— Черт возьми! Но это...

— Да, скотобойня... Старый боров сам занимался своим делом. Хорошо оборудовано, не так ли? Интересно, что бы я мог с этим сделать...

На самом деле он знал. Уоррен не ответил, у него перехватило горло. Он никогда не видел настоящей. Только краткие кадры по телевизору с ультрасовременными стерильными зданиями, спроектированными так, чтобы ограничить страдания животных. Но здесь Джек Потрошитель мог бы провести целые ночи в сладострастии, таская за волосы блондинок, которых он убивал бы ударами скальпеля. Уоррен вошел в прихожую ада, притянутый любопытством и, главное, подталкиваемый Сэмом, который закрыл дверь (долго скрипя) и включил тусклый свет. Восемь лампочек, покрытых грязью, свисающих с концов скрученных электрических кабелей, проецировали пурпурные и грязные тени на столько же металлических столов для вскрытия, безупречно выстроенных в ряд, как бараки евреев в лагере Биркенау. По обеим сторонам этой камеры пыток, на циклопическом бетоне, по пыльному полу тянулись две неглубокие и слегка наклонные канавы, которые заканчивались в канализационном люке, еще на десятую часть заполненном сероватой жидкостью, из которой поднимались пузырьки, которые даже не лопались. Увидев огромные латунные крюки, заостренные как зубы акулы, Уоррен понял, что они служили для слива сладкой крови забитых животных. На заднем плане, прибитые гвоздями и выставленные на обозрение как кухонная утварь — оловянные кастрюли Бет — всевозможные инструменты, украденные у самых известных серийных убийц, были в распоряжении для выполнения мрачной работы. Каждый нож служил для того, чтобы приласкать десятки, сотни невинных голов. Уоррен тщетно искал электроды, как объясняли СМИ. Здесь их не было. Он представил себе милых ягнят, розовых поросят и ржущих лошадей, которых силой заталкивают в зал, поднимают руки Дьявола, а затем вешают там, с полуразорванной спиной, еще живыми. Он представил себя на их месте. Он чувствовал, как изогнутый кончик стального кола проникает между его лопатками, а затем скользит по костям, как изношенная иглы на виниловой пластинке. Он вырывал волокна его спинных мышц, как будто чистил банан, но все оставалось на месте. Опоясанный черным фартуком, с руками в белых перчатках, без каких-либо угрызений совести, палач выбирал орудие в зависимости от своего настроения. Что будет сегодня? Топор? Нужно бить несколько раз, но это эффективно. Пила? Это дольше, шум неприятный, но страдания сильные.

Молоток? Удобно, если торопишься, но грязно, потому что кровь брызгает, если не рассчитать правильно. Нож? Слишком просто, довольно однообразно, но заставляет кричать. Затем мучитель возвращался с походкой оловянного солдатика, даже не скрывая лица, демонстрируя свои зубы, пожранные гнилью. Наконец он одним четким движением перерезал им горло, окутывая их стоны своим зловонным дыханием, тем же запахом, который царил в помещении и висел под потолком, опускаясь на пол волнами. Сколько душ животных блуждало в этом вероломном месте? Сотни, тысячи?

Уоррен не мог удержать свои детские страхи и повторяющиеся кошмары, которые вырывались из его подсознания, выбивая двери его разума своими ботинками со шпорами. Спящие долгие годы, они не упустили возможности прийти и отведать хорошего виски на окраине его мучимого разума. Страх перед крокодайлом с острыми клыками, красным плащом и острыми когтями, страх перед кровавой и чудовищной луной, которую он видел из окна своей комнаты почти каждую ночь. Его охватило отвращение, переплетенное с состраданием. Он бродил по середине камеры смертников, не замечая этого. Резкий поворот, чтобы сбежать из этого проклятого места.

Смятение, сомнения, ужас. В бегстве он ударился макушкой головы о выступающую доску, на которой лежали пустые банки, в которых, вероятно, когда-то были клубничные сердца и абрикосовые кишки. Когда банки разлетелись на куски, звук стекла о ледяной металл пощекотал его барабанные перепонки. Он добежал до выхода, чтобы выблевать свою горечь и остатки обеда. В ту же секунду он почувствовал раздражающий зуд в волосах, а затем и на затылке. Он энергично встряхнул головой, и крошечные черные тельца отлетели, как разбросанные хлопья, с удовольствием кружась на ветру. Он наклонился, чтобы рассмотреть шерстяные комочки, катившиеся по гравию, и с ужасом обнаружил, что его волосы засеяны галактикой микроскопических пауков.

— Черт, откуда это взялось? — зарычал он.

Он провел обеими руками по своим каштановым локонам, раздвинув пальцы, чтобы имитировать расческу для вшей, и в результате его движения с ним унесло целые грозди паутинных пауков.

— Чувак, у тебя в волосах гнездо пауков! — объявил Сэм, почти улыбаясь, развеселенный этой бурлескной сценой.

Гнездо размером не менее двадцати сантиметров тихо треснуло на его черепе, как яйцо-глазунья.

Мириады паучат теперь тысячами свободно носились по игровой площадке, которой было его тело, в неконтролируемой толпе. Оно было покрыто ими со всех сторон. Вокруг шеи, как ожерелье, на спине, даже в ушах и на краях ноздрей. Эти монстры вырывались из неиссякаемого резервуара, лишали его интимности, проникая в места, которые никто, кроме его жены, не имел возможности обнаружить. Он ревел, жестикулировал во все стороны, бил себя по груди, как Джонни Вайссмюллер, оглушал себя пощечинами и вырывал волосы пучками, чтобы избавиться от них как можно больше. И чем больше он царапался, тем больше они размножались, теперь уже чернея на его лице. Он имел несчастье открыть рот, и тогда организованная группа проникла на его язык и внутрь щек, продвигаясь все глубже, пытаясь подняться через носовые ходы.

— Воды! Мне нужна вода! Он плакал, выплевывая черные комки.

— В ванной. Ты просто красавчик!

Уоррен прыгал, как сумасшедший, сбежавший из психиатрической больницы, в которого стреляли пластиковыми пулями по ногам, чтобы заставить его танцевать. Он уже выбросил рубашку во двор и снимал брюки, запутываясь в них и едва не падая. За ним тянулся зловещий след, похожий на хвост кометы. Он залез под душ, и наконец из него потекла освобождающая жидкость. Сначала он обжегся, но это было не страшно, так они умирали быстрее. Он обрызгал себя пенящимся гелем, проглотил несколько глотков, и в конце концов стал похож на обугленный столб, на который вылили весь огнетушитель с сухим льдом.

— Умрите! Умрите!

Раздавленные на полу, массивные куски кружились в одном спиральном движении по эмали, прежде чем быть поглощенными. С клеймом до самого низа спины, он все еще собирал кучки безжизненных тел при каждом движении гребня и шумно соскабливал трупы, прилипшие к его горлу.

Не в силах вернуть себе спокойствие греческой статуи, он поднял свою одежду и громко шлепнул ею по стене, чтобы избавиться от всех нарушителей. Сэм, все еще стоявший у здания погибели, смеялся до слез.

— Если бы ты мог себя увидеть, старина! Ха! Ха! Ха! Здорово, просто здорово! Достойно моих лучших историй!

— Не очень смешно, Сэм!

Его голос все еще немного дрожал. Он коротко поздоровался с ним, но Сэм схватил его за руку и долго обнимал.

— Я люблю тебя как брата, мой Уоррен...

Он знал, что, вероятно, обнимает его в последний раз. Он махал рукой, пока машина не исчезла за поворотом, и быстро ушел во двор.

Два внимательных наблюдателя притаились в канаве, укрывшись за кустами.

— Новый парень выглядит не очень дружелюбным... даже меньше, чем старый, — прошептал Эрик, бросая украдкой взгляд.

— А... парень, который кричал, как ты думаешь... что это было? — пробормотал Дэвид, не в силах поднять голову.

— Не знаю, наверное, скотобойня! Интересно, что там внутри!

Сэм снова появился под навесом, широко расставив ноги и устремив взгляд на красную кепку, торчащую из зарослей. Направив ружье в их сторону, он взвел курок.

— Давайте, вылезайте оттуда, мелкие гаденыши, или я вас прострелю!

Двое светловолосых мальчиков высунулись. Дэвид уже плакал.

— Сэр, это...

— Заткнись, мелкий придурок! Давайте, за мной!

Он отвел их в скотобойню, не забыв запереть дверь на двойной замок. Массивная металлическая дверь заглушила их крики. Их нашли только на следующее утро, лежащих на краю поля у входа в Дон Шангайн. Они не знали, кто они, и у каждого в кармане было по три эбеновых слона.

Сэм больше никогда не слышал о них...

Вернувшись домой, Уоррен бросился к аквариуму, чтобы отвлечься. Танцоры кружились с привычной ловкостью, повторяя водный балет, который побуждал к мечтам. Он смотрел на них минут десять, прежде чем почувствовал себя немного лучше.

Он поинтересовался у Бет состоянием своего больного сына. Тот больше не блевал, желудочные пластыри действовали эффективно. Однако он время от времени корчился от боли, жалуясь на нижнюю часть живота, как на раскрытую устрицу, укушенную палящим солнцем. Подозревая аппендицит, Бет для безопасности позвонила своему лечащему врачу, который не заметил ничего особенного.

- Вероятно, это последние последствия кризиса печени, — сказал он, посоветовав ей пройти более тщательное обследование в больнице в случае повторного обострения.

Уоррен принял последнюю очистительную ванну, используя жидкость с запахом зеленого яблока вместо святой воды и мочалку из конского волоса, способную отковыривать кусочки бетона, как скребок. Он с горьким отвращением рассказал о своем несчастье Бет, которая с трудом сглатывала слюну в конце рассказа. Она, наверное, представила себе, как эта кишащая масса заражает ее волосы принцессы. Что касается него, то он больше не собирался туда возвращаться...

Перед сном он осмотрел с помощью лупы углы комнаты, используя кожаную сандалию в качестве дубинки. При одном только виде одного из этих отвратительных насекомых он был готов бить так, что штукатурка отваливалась. Обход, который напоминал обыск у наркоторговца, длился пять минут. Ложась спать, он должен был смириться: теперь у него была фобия на пауков...

Прежде чем заснуть, он сосчитал тысячу овец, половина из которых ломала ноги, прыгая через изгороди, настолько он был взволнован. Муравьи и паукообразные яростно носились в его голове, а затем быстро исчезли, уступив место крошечным рыбкам, целым стаям, которые колебались между горгонами, губками и кораллами в бирюзовых водах сказочного острова. Он наверняка существовал где-то...

На следующее утро безжизненное тело рыбы-стрелка блуждало, качаясь под воздействием течений, плескавшихся о стенки аквариума.

Безутешный Уоррен в последний раз погладил оливковую кожу своего бывшего подопечного и, проводя по ней пальцами, почувствовал неровность слева от спинного плавника. Да, две крошечные дырочки, чуть больше, чем глазки блохи! Теперь он их ясно различал! Он взял свой том, хранящийся в витрине, - Тропические рыбы. - Страницы 241-245: рыба-барабулька. Его окоченевший указательный палец скользил по строкам, впитывая смысл слов. Анатомия, внешний вид, особенности, болезни: ни слова о проклятых ямках. Как плохо потушенный уголек, его глаза вновь заблестели. Он бросился в сад, спеша откопать тщательно закрытый пластиковый пакет. Бет, увидев из кухни копающегося в земле человечка в полосатой пижаме, догадалась, что ее муж снова играет в гробовщика. Уверенный, что обнаружит это клеймо на первой рыбе, он поспешно развязал пакет, но время уже сделало свое дело: высохшая кожа рыбы разорвалась, как мокрая марка, под его пальцами. Даже глаза покинули корабль, оставив место двум зияющим углублениям. Униженный своей неудачей, он без энтузиазма заткнул могильную дыру еще одним обитателем, самым спокойным из всех...

Он оттирал руки до блеска, пока пальцы не стали шершавыми.

— Еще один? — спросила Бет, успокаивая его поцелуем.

— Да, непонятно, — ответил он, глядя тусклым взглядом. — Чертов вирус, я уверен. Сегодня я все очищу! Большая уборка...

Он вздохнул. Очистить аквариум — все равно что решить перекрасить Статую Свободы. Выкачать три кубометра морской воды, перелить всех рыб в ванну, наполненную соленой водой температурой тридцать градусов, очистить декорации, помыть стекла, почистить насосы, промыть водяной контур, продезинфицировать пустой бассейн, обильно промыть и, наконец, повторить все эти шаги в обратном порядке. Галлера, на которой греб только один раб. Он занимался этой работой только два раза в год, и в последний раз это было в июне. Это отнимало у него весь день, высасывало энергию, пожирало выходные. А поскольку установить Ноев ковчег в ванне не так-то просто, Бет тоже получала свою долю работы.

Том, хотя и был способен вставать и шуметь, был вынужден периодически ложиться, мучимый изнутри микроскопическими существами. К счастью, его брат, ловкий страж, кричал при малейшей тревоге, и Бет тут же прибегала, обрушиваясь на него с поцелуями.

Этот уик-энд не был достойным попадания в их альбом воспоминаний, но понедельник всегда стирал заботы предыдущих дней. За исключением этого раза...

Понедельник утром. Ночью Уоррен блуждал между воображением и реальностью, полусонный, полубодрствующий. Несколько раз вынужденный вставать с подушки, чтобы проверить, не погибли ли его рыбки, он пользовался случаем, чтобы проверить состояние Тома, которому посчастливилось спать крепким сном. Около трех часов ночи он наконец смог заснуть крепким сном. Вода в аквариуме, скорее всего, была заражена микробом, но теперь проблема, казалось, была решена...

Проснувшись, он почувствовал аппетитный запах бекона, который подтвердил, что кубики спокойной жизни снова сложились в единое целое. Он поднялся, прищурив глаза, и посмотрел на чистый потолок. Паука не было.

Паук утром — горе. Нет паука — отлично! — радостно подумал он.

Проходя мимо комнаты Тома, он не мог не заметить, что тот все еще болел, а его глаза были похожи на крошечные серпы луны.

Плохой старт для слогана, отметил он про себя.

— Доброе утро, папа, — слабо проговорил ребенок голосом, который, казалось, исходил из закрытой ракушки.

— Мой бедный малыш... Все еще болит живот? Он погладил его по лбу тыльной стороной ладони.

— Да, мне было больно чуть раньше. Но не всегда, только иногда...

Он спрятался под одеялом. Уоррен догадался, что тот отвлекается, играя с оловянными солдатиками, и это заставило его задуматься, не притворяется ли сын, ведь он уже так делал раньше. Мама так хорошо о нем заботилась, и только неумный мог бы отказаться от дня ласки, так щедро предлагаемой ему.

Увидев мрачное лицо Бет, он сразу все понял. Хотя он и не был в лучшей форме, его мозг работал на полную мощность, особенно когда речь шла о плохом предчувствии. Даже не поцеловав жену, он подошел к аквариуму. Ничего не плавало.

К его облегчению, он ошибся. Быстрая инспекция. Все было в порядке. Нет! Щупальца анемоны, утратившей свой розовый цвет, безжизненно окрашивали воды этого мира наслаждения! Прилив крови к щекам и тусклые глаза, которые засияли, вырвали его из его уклончивого состояния.

— Это неправда, черт возьми!!! Черт возьми!!!

Бет, которая думала, что появился вооруженный калашниковым большевик, вздрогнула и разбила яичный желток. Охваченный яростью, он сорвал приклеенное к пористому камню существо, чтобы обыскать вялые щупальца в поисках метки.

Знак дьявола, тройная шестерка, подумал он. Где ты прячешься, сволочь?

Он был там, прямо на краю зубчатой пропасти, которая служила пастью актинии. Симптомы идентичные, два крошечных отверстия! В то утро у него не хватило духу организовать похороны по всем правилам. Ни «De profundis, - ни траурных венков, ни склепа. К тому же с неба лил дождь, впервые за последнюю неделю. Охваченный бессилием, он выбросил мягкое растение в мусорное ведро. Четверть часа опоздания, холодный обед, больной Том, массовая гибель его подопечных: неделя начиналась плохо, очень плохо.

— Но что происходит с моими рыбками? — бросил он, раздраженный больше, чем шаланда в море песка.

— Непонятно. Может, одна из них убивает остальных? Может, это период... э-э... ну, ты знаешь чего? — сказала Бет, смущаясь, когда речь заходила о чем-либо, связанном с сексом.

— Нет, ничего из этого. Я думал об этом. Но кто мог напасть на анемону? А что ты будешь делать с двумя точками?

— Не знаю...

— Неважно, — пробормотал он, пытаясь отрезать упругий кусок сала, который сопротивлялся ему. Сегодня ночью я буду бодрствовать. Я должен узнать. Я же не позволю, чтобы два года выращивания пошли прахом?

Бет подошла сзади и обняла его за шею.

— Ты найдешь ответ, дорогой. Я знаю, что ты найдешь.

Сегодня я отвезу Тома в больницу. Там тоже нужно выяснить.

Ему больно только днем, ночью — никогда. Странно, не правда ли?

— А ты не думаешь, что он притворяется?

— Возможно. Обследования покажут...

Любящий малейшее утешение, Уоррен не пропустил ежедневный ритуал, состоящий в том, чтобы поцеловать жену перед уходом, и сделал это с большей нежностью, чем обычно.

— Все будет хорошо, не волнуйся, — прошептала она, чтобы полностью успокоить его.

— Позвони мне, если с Томом возникнут какие-либо проблемы!

— Надеюсь, мне не придется этого делать...

Прежде чем он сел в машину, его сосед, стоявший посреди своего огорода, протянул ему букет тимьяна.

— Доброе утро, мистер Уоллес! Вот, для вашей жены...

— Спасибо, мистер Малагау! Очень мило с вашей стороны!

Он уже удалялся, но пенсионер остановил его, положив руку на подбородок.

— Скажите, вы не слышали ночью каких-нибудь звуков или мяуканья?

— Нет, ничего особенного! А что? — ответил он, стоя на пороге.

— Это мой огород сзади дома. Он был разгромлен... Наверное, кошкой... Я нашел двух крыс размером с мою ладонь, их брюхо было съедено... К тому же, моя сетка разорвана! Это уже две ночи подряд!! Эти проклятые кошки... Когда-нибудь я сам их прикончу...

— Это очень странно...

Хорошего дня, господин Малагау... Я немного тороплюсь...

В больнице Сен-Клеман Тома быстро взяли на лечение. Утром у него снова случился сильный приступ.

Бет объяснила, что ребенок сжимался в комок, периодически стонал, а его нижняя часть живота сжималась, а затем расслаблялась, как груша тонометра. У него почти не осталось ничего в желудке, и он блевал зеленоватой или желтоватой желчью, что причиняло ему ужасную боль.

— Мы даем ему выпить эту жидкость, чтобы сделать снимки его пищеварительной системы. На вкус она не очень приятная, но это необходимо. Все в порядке, мой мальчик?

Врач, высокий худой мужчина с впавшими щеками и седыми волосами, засунул руки в бездонные карманы своей безупречной халата.

— Да, доктор, — ответил Том, набравшись сил, чтобы вызвать на лице искусственную улыбку.

Он проглотил серебристую жидкость, которая была так же трудноперевариваемая, как шарик для петанка. Его мать, сидящая рядом, ласкала его персиковую щеку кончиками пальцев. Рентген ничего не показал.

— Мы оставим его на ночь под наблюдением. Нам нужно сделать ему небольшую клизму, чтобы избавить его от жидкости, которую он только что проглотил. Мы подключим его к аппарату и проведем полное обследование. Все в порядке, мадам, не беспокойтесь... Он в надежных руках.

Слова специалиста звучали легко и оптимистично, и Бет успокоилась. Этот человек знал свое дело, а также все механизмы человеческого тела, которые иногда дают сбой. Ее сын был в безопасности здесь...

Она ухаживала за ним до 16:00, а затем пошла забирать его брата из школы. На следующий день она будет рядом с ним с самого утра.

После того как Бет ушла спать, в 22:50, Уоррен организовал свой бивуак. Он переместил диванчик, чтобы он стоял лицом к аквариуму, и запасся всем необходимым: кофеваркой, пачками печенья, газировкой и, самое главное, компьютером. Как хороший метроном, он планировал работать до трех часов ночи, а затем бодрствовать до прихода Бет. Прижав ноутбук к коленям, он начал стучать по клавиатуре, время от времени бросая взгляд на своих подопечных, которые чувствовали себя прекрасно и плавали в благотворной безмятежности.

2:15. С глазами, превратившимися в ракетные боеголовки, и лицом, потемневшим от кругов под глазами, тяжелых, как мешки с шариками, он вышел к стеклянной двери, ведущей на террасу, чтобы подышать свежим воздухом. Тьма, окутывавшая живую изгородь вдали, повторяющееся воркование голубей соседа, а также шелест северного ветра в кронах тополей вызвали у него мурашки по коже. Он поспешил вернуться в дом, по пути схватив бейсбольную биту, которая лежала у стены.

4 часа. Буквы на экране стучали ему в голове, а две огромные клавиши заменили ему глазные яблоки.

Окончательно перестав стучать по клавиатуре, он, не задумываясь, выпил еще одну чашку кофе. Все еще никакой катастрофы. Что он здесь делал? А что, если ничего не произойдет?

Он развалился, как в римские времена, лежа на боку и небрежно пожевывая гроздь винограда. Затем он позволил своим векам опуститься на экран, не для того, чтобы заснуть, а просто чтобы восстановить немного мотивации. Тишина лунного кладбища опустилась на гостиную, и он не смог удержаться от того, чтобы еще сильнее сжать оружие, внезапно охваченный тревожным ощущением, что за ним наблюдают...

5 часов. Солнце вылезло из своего пухового одеяла, с взъерошенными волосами.

Уоррен в последний раз взглянул на бассейн, прежде чем закрылись ставни. Его силой утянуло в тяжелый сон.

5:33. Кошмар разбил ему голову. История о трехногом и безголовом кентавре. Непонятно, как обычно, и страшно, но это было нормально... Еще один труп! Второй рыба-клоун! Он повернулся, огляделся вокруг. Никого. Он вооружился битой, помчался к входной двери, затем к задней... Все закрыты... Здесь, внизу, в подвале, там, в кладовой! Ни души! Он поднялся по ступенькам, но все они храпели. Он сбежал вниз, заперся в ванной и начал плакать. От ярости, страха, беспомощности. Слепой, глухой, бессильный — вот кем он стал. Он проглотил без воды антидепрессант из аптечки, запил его снотворным, а затем рухнул на диван, как тройное мороженое, тающее на солнце. С ним играли, дразнили, пытались свести с ума.

И его малейшая расслабленность стоила ему бессонной ночи, рыбы и болезненного поражения от невидимого противника.

Это существо ждало, пока я усну, чтобы действовать. Что значит «это существо»? Какое существо? Кто это делает? И эти две дыры, чудовищные... Пауки... Отрезать головы... Три ноги...

Птицы... Скворцы... Искусственный сон, вызванный лекарствами, провел его через сложный лабиринт кошмаров, которые, без сомнения, будут сопровождать его еще много ночей...

14:08. Он проснулся с разбитой головой, заплывшими глазами и успокоенным сердцем. Какой сегодня день? Ах да, вторник! Что он здесь делал?

Смятение. Смущение. Он поднялся с дивана, налил себе большой стакан воды из-под крана, ленивый до такой степени, что не пошел за бутылкой в погреб. Он не забыл запить одну, нет, две таблетки аспирина. На столе лежала каракуля от Бет.

- Я в больнице. Вернусь около 16:00. Т.М. - Его мысли сливались в горячую, бурную массу. Он потерялся под душем, восстанавливающим, освобождающим. Свернувшись на полу, с головой между ног, он позволил каплям бить по затылку, вызывая ощущение блаженства.

Бет вернулась гораздо раньше, чем ожидалось. Ровно в 15:07. Ее лицо наконец-то просветлело. Хороший знак, очень хороший знак. Он обнял малышку.

- Его обследования закончились, — сказала она бодро.

- И что? — ответил он, любопытный и ободренный.

— Все в порядке! Но я должна тебе рассказать... Иди поиграй в своей комнате, Том! Я зайду к тебе через час. Потом мы заберем твоего брата из школы, хорошо?

— Хорошо, мама, — ответил выздоравливающий мальчик, уже ускользая.

Она наслаждалась видом его поднимающегося по лестнице. Ее малыш, ее малыши. Она обожала их и готова была умереть за них...

— Давай, Бет! Расскажи мне! Что случилось?

Он чесал свои еще мокрые и взъерошенные волосы.

— Отравление дигодрилом! Ее лицо омрачилось. Подожди две секунды... После того, как она сбегала до аптечки и вернулась, она бросила открытую коробку на стол.

— Коробка была новая... Смотри, три таблетки пропали!

По одной за ночь. Пятница, суббота, воскресенье!

Она довольно регулярно принимала дигодрил. У нее были проблемы с печенью, которая время от времени переходила на 35-часовой режим работы. Это лекарство позволяло органу восстановить нормальный уровень регуляции.

— Посмотри на инструкцию! — продолжила она. Вот! « Держать в недоступном для детей месте. - А здесь, чуть ниже! «Это лекарство было прописано вам лично и выдано в конкретной ситуации. Оно не может быть использовано в других случаях. - Слова отражались на поверхности ее лакированного ногтя. - Не давать детям младше двенадцати лет.

- Ты понимаешь, двенадцать лет! Ему всего восемь!

— Почему же ты ему его дала, в таком случае? — спросил Уоррен, который не все понял.

— Но... Но нет, это не я! — резко воскликнула она. — Послушай, что будет дальше, прежде чем делать поспешные выводы! Судя по приступам, врач сказал мне, что он проглотил их ночью. Это лекарство является регулятором. Печень не усваивает его сразу после приема, нужно подождать шесть часов. У детей младше двенадцати лет печень не выделяет... короче говоря, фермент, способный усваивать лекарство. Отсюда отторжение и постоянные боли в животе. Вот, в общем, и все объяснения...

— Так он проглотил их ночью?

— Да, бессознательно. Специалист по сну рассказал мне, что небольшая часть детей совершает ночью действия, не зависящие от их воли.

Своего рода активное снохождение. Некоторых утром находят спящими в собачьей будке. Другие открывают все окна в гостиной и на кухне, прежде чем ложиться спать!

— Невероятно! Они не осознают этого? — спросил Уоррен, засовывая ватную палочку в ухо.

— Нет! Он сказал мне, что дети ночью повторяют некоторые действия, которые им либо запрещены, либо которые обычно совершают их родители.

Послушай! Он уже сталкивался со случаями самоповреждения! Родители находили их утром, покрытых порезами... Ни ножа, ни чего-либо другого в постели! Ребенок резал себя, чистил нож и аккуратно убирал его в ящик на кухне! Невообразимо, совершенно невообразимо!

У меня мурашки по коже побежали, когда я вышла оттуда!!

— Я тебе верю! — воскликнул он, вздрогнув. Так Том хотел подражать тебе! Он видел, что ты прячешь эту коробку в аптечке. Он наблюдал, как ты принимаешь эти таблетки, зная, что ему нельзя их трогать!

— Именно! Признаюсь, все это меня немного пугает...

Представь, он мог убить себя... Принять другое лекарство или выпить меркурохром!

— Хорошо, что ты не работаешь в цирке, глотая мечи и бритвы!

Он хотел ее успокоить, но, видя, что ее охватила острая паника, обнял ее своими руками. Скрепленные годами, закаленные превратностями любви, они всегда умели преодолевать коварные преграды, воздвигнутые этим жалким каменщиком, которым является жизнь.

— Все будет хорошо, дорогая... Не волнуйся...

Она отошла немного, сложив руки на уровне кадыка.

— Ты можешь приподнять шкафчик с лекарствами, поставить его повыше, чтобы наши малыши не могли до него дотянуться?

— Да, конечно... Я давно должен был это сделать... Он слишком низко, это опасно. Дети могут брать все, что захотят...

— Я спрячу свои коробки над кухонным шкафом. Дополнительная мера предосторожности. Вначале придется за ним присматривать. Против этого нет лекарств, нет чудодейственных рецептов. Лучший способ, как сказал мне специалист, — взять ребенка за руку, когда он встает, и отвести его обратно в кровать. Не таща его и не будя, главное, не будя...

— С этим проблем нет. Я еще не решил свою головоломку с рыбками. Mea-culpa, я немного заснул ночью, и, конечно, это произошло именно в этот момент. Не повезло... Попробую еще раз сегодня вечером...

— Но ты же завтра едешь в Париж! Ты будешь усталым!

— Знаешь, я выспался этой ночью... Или, вернее, днем. Восемь часов сна, больше, чем нужно...

Дай мне только заняться им! — подумал он.

Они целовались, не уставая. Проблема Тома была наполовину решена, это было как заноза в ноге.

В тот вечер, пока Уоррен терпеливо ждал своего призрака, Сэм не сидел без дела, возбужденный идеей поймать свою первую добычу. Он отправился на собрание Анонимных депрессивных. Слова этой фразы звучали в его ушах как колокольчики на санях Санта-Клауса.

Анонимные: никаких документов, никаких анкет для заполнения.

Депрессивные: без сомнения, его любимое слово. Больные, охваченные отчаянием и страхом, податливые и впитывающие души — именно то, что ему было нужно.

Собрание: - Собрание людей. - Ему оставалось только воспользоваться этим резервуаром и черпать из него досыта. Мог ли он надеяться на что-то лучшее? Все это было доставлено ему в одном и том же подарочном пакете, как можно было отказаться?

Собрания проходили в центре Парижа по вторникам и четвергам, и поскольку всякая слава требует жертв, он старался два раза в неделю преодолевать восемьдесят километров, которые отделяли его от столицы. Он блестяще прошел фиктивное собеседование с психологом, последнее препятствие перед вступлением в круг заблудших. Не задумываясь, но давая волю своему макиавеллическому уму, он придумал, что он учитель в неблагополучном районе на юге Парижа, и что его жена и единственная дочь были убиты пьяным водителем. Немного слез, щепотка мрачных мыслей и щепотка тревоги усыпили специалиста, не более умного, чем форель, проглотившая крючок.

Так что через два дня его позвали участвовать в церемонии.

Встречи проходили в 21 час, достаточно поздно, чтобы не попасть в воюющие потоки пробок. Оказавшись в овальной комнате на верхнем этаже ветхого здания, он, не заботясь о своем неуместном поведении, развалился на одном из полированных деревянных стульев, расставленных примерно по кругу. Три потенциальные жертвы — или три потенциальных партнера, в зависимости от точки зрения — уже сидели на своих местах, тихие, как гнилые бревна, и питались куриными сплетнями. Он кивнул им в знак приветствия, на что они ответили теплым коллегиальным «Доброе утро. - Ален, Леа и Роланд, как он смог прочитать на их пластиковых бейджах.

Он закатил глаза, обнаружив, что задняя половина комнаты была окрашена в угольно-черный цвет, а передняя — в цвета островов.

Пол был покрыт ярко-красным ковром, явно новым, а на доске на противоположной стене было написано:

- Добро пожаловать, Сэм и Лайнел, - а чуть ниже: - Вы все исключительные люди. - Легкие, как воздушные шары, петли букв P и L позволяли предположить, что эти слова были написаны женщиной.

Зал быстро наполнялся людьми: худыми мужчинами в костюмах и галстуках с седыми волосами; толстыми бесцеремонными людьми с ногами, как трубы, и руками, как окорока, наряженными в непрактичные наряды; высокими чудаками с глупым выражением лица, пустым взглядом и причудливым характером; эксцентричные дурочки с накладными сиськами и накрашенные до костей; и чахлые, небритые коротышки. В этих девятнадцати экземплярах трудно представить себе более жалкую выборку французского упадка, сказать, что это существовало, что это гнило на наших улицах и что это заставляло наших детей переходить дорогу. Как хорошо дрессированные собаки, одни сдержанно пожимали друг другу руки с строгостью полковника пехоты, а другие, более экспрессивные, но столь же неуверенные в себе, целовались и демонстрировали широкие улыбки, которые были здесь совершенно неуместны. Сэм незаметно окинул собравшихся своими прозрачными, полными ненависти изумрудными глазами, уделяя особое внимание одному члену, который не носил бейдж: вероятно, это был Лайнел. Менее уверенный в себе, чем ребенок в объятиях прокаженного, маленький усатый мужчина с мраморным черепом грыз ногти и пальцы. Будучи опытным расчетливым человеком и выдающимся переговорщиком, Сэм уже запланировал, что он будет его первым наемным работником, даже если на первый взгляд этот отверженный жизнью человек больше походил на отсталого, чем на умника. Но завоевать его ослабленное доверие было бы легкой задачей, поскольку он был новичком.

Ведущая, которая появилась без предупреждения, проскользнула в центр круга и наполнила комнату не чрезмерным, а тонким восточным ароматом, в котором смешались редкие фрукты и драгоценные цветы. Ее золотистые волосы, уложенные в безупречный японский пучок, контрастировали с аметистовыми глазами, из которых проступали очевидный ум и сила духа, способная поднять стол. Ее костюм известной марки для деловых женщин, с прямыми и строгими линиями, подчеркивал гармоничные изгибы ее фигуры, напоминавшей венецианскую статую. Одним своим присутствием она навсегда избавила эту комнату от мыслей о самоубийстве, которые могли бы висеть в воздухе килограммами.

Сэм, как хороший пример настоящего депрессивного человека, не нарушил традицию. Он должен был представиться, изложить свои проблемы и причину своего прихода в кружок. Симуляция оказалась более сложной перед такой аудиторией специалистов в этой области, но он справился с ней с ловкостью угря, плавающего в гладкой воде. В течение первых десяти минут его вымышленного, но столь реального рассказа две женщины пролили столько слез, что их хватило бы, чтобы без труда наполнить купель Орлеанского собора. Мастерски использованный рассказчиком, который внутренне ликовал, групповой феномен сделал все остальное. Он был бы непревзойденным продюсером, потому что в его рассказе были все элементы мелодрамы, единственная цель которой — привести реки к морю: суицидальные мысли, бессильная медицина, желание выбраться из этой ситуации и, как вишенка в шампанском, отсутствие друзей и семьи. Только Анна, невозмутимая и профессиональная, с твердым взглядом и стальной рукой, заполняла свой блокнот чертовски бесполезными заметками.

История Лайнела, без сомнения, входила в десятку самых несчастных людей на планете, и так будет еще как минимум три вечности подряд. Начало его рассказа было бы более чем достаточным, чтобы заставить плакать папу, и, кстати, аплодисменты, которые здесь измерялись в литрах слез, уже достигли исторического уровня. Но продолжение стоило того, чтобы дослушать до конца. Десять лет назад его жена сумела поместить его в психиатрическую больницу третьего уровня для «легко психически больных, несоциальных и опасных для окружающих. - Она убедила его, что он несколько раз пытался убить ее, хотя на самом деле все было наоборот. Он, или, вернее, она, оставлял(а) газ включенным, прежде чем уходить из дома, пока он еще спал.

Столкнувшись с очевидной неэффективностью своего плана и испытывая полное отсутствие вдохновения, она пошла по пути наименьшего сопротивления и накачала его успокоительными, прежде чем он сел за руль, чтобы поехать на работу. Так он пополнил бы мрачную коллекцию жертв дорожно-транспортных происшествий, и тогда страховое возмещение наконец-то оказалось бы в ее кармане. Однажды он три раза перевернулся в кукурузном поле, но цеплялся за жизнь крепче, чем пиявка. Выйдя из себя от такого провала, она решила перейти на более высокую скорость. Итак, пока он храпел, она порезала себе грудь, а затем разбудила его криками, утверждая, что он пытался порезать ее. Он погрузился в спираль антидепрессантов и множества одурманивающих лекарств, в то время как эта зараза, как предусмотрительная муравей, бережно хранила счета. Чтобы завершить спектакль, однажды ночью она нанесла себе смертельный удар. Она попросила своего дьявольского любовника красиво вонзить ей в поясницу лезвие кухонного ножа, медленно, как перерезанная пополам улитка, поднялась на кровать, оставила на орудии отпечатки пальцев своего мужа, а затем вызвала полицию и скорую помощь. Он проснулся через четыре года, слюной на губах, в четырех стенах. Девять лет спустя, после того как она опустошила и продезинфицировала его банковский счет, эта идиотка повторила все то же самое в восьмистах километрах от него, думая, что время и расстояние защитят ее.

Но она не учла, что компьютерная техника сразу же установила связь между ними. Без завещания и нотариуса она получила пятнадцать лет тюрьмы, где научилась подчиняться ударам ногой по заднице, а он вернулся в цивилизованное общество сумасшедших на свободе, полностью разбитый и одурманенный больничной системой. Только что отучившись от ежедневных инъекций тяжелых наркотиков, он женился на байкерше, чей шлем в итоге оказался на заднем сиденье. На грани погружения в алкоголизм, он ранее пытался попытать счастья здесь. А про водку он подумает позже.

Встреча длилась два часа, которые для Сэма показались десятью. Шкала дебильности не имела делений, чтобы измерить глупость упражнений, и все же он старался подчиняться правилам и играть в эту игру, потому что игра стоила того.

Одно из самых глупых и, тем более, самых сложных для него упражнений заключалось в том, чтобы прижаться к одному из этих клерков, обнять его и плакать как фонтан Гиппокрена. Внимательная и увлеченная, медиаторша колебалась между парами, а затем объявила своим чарующим голосом: - Вы должны освободиться. Освободите все эмоции, которые есть в вас, все плохие вибрации... Отпустите... Плачьте... Плачьте всеми слезами вашего тела.

Какая человеческая деградация, подумал Сэм. Посмотрите на всех этих тройных идиотов. Но я вытащу вас отсюда, и вы будете мне благодарны! И тебе тоже, Анна, я приготовил для тебя кое-что особенное!

В течение вечера ему не удалось пообщаться с Лайонелом. Старшие всегда оберегали новых придурков своим защитным, но в основном неощипанным крылом, таково было правило. Но он смог оценить, воспользовавшись случаем, силу духа каждого из них.

После собрания всем предложили напиток дружбы, своего рода коктейль для бедных. Он подошел к Лионелю, а затем начал заранее подготовленную беседу, вызревавшую в его голове с единственной целью. В конце концов он предложил ему пойти перекусить вместе.

— Знаешь, Сэм, я поужинал перед тем, как прийти. К тому же, я сейчас не очень хочу выходить. Мне и так тяжело сюда приходить, да и уже поздно... Нет, я лучше пойду домой!

Сэм чувствовал, что он был готов, оставалось только добавить соль и перец, но он терпеливо сносил это.

— Я понимаю... Но знаешь, мне тоже нужна помощь и поддержка. Я бы так хотел иметь такого друга, как ты! Надеюсь, в следующий раз получится!

— Рассчитывай на меня, до четверга! Не забудь. Ты исключительный человек!

Он улыбнулся, помахал рукой рассеянной и отвлеченной компании и наконец ушел, не обернувшись.

Едва дойдя до угла улицы, Сэм раздавил каблуком пригласительную розу, охваченный яростью леопарда, который безуспешно преследовал свою добычу. Он возвращался с пустыми руками, с незаполненной рыболовной сетью. Но на что он вообще надеялся? Что мы бросимся ему в объятия при первой же встрече? Дело займет немного больше времени, вопрос нескольких дней. Предприятию придется еще немного подождать, прежде чем открыть свои двери...

Его грыз голод, как у вышедшего из спячки волка. Проехав двадцать километров, он не выдержал. Его требовательный и капризный желудок мучил его повторяющимися ударами ножа.

Желание человеческой плоти было неотложным, его звериные инстинкты брали верх над разумом, как только речь шла о еде. Вначале он довольствовался животными. Кролики с фермы, карликовые козы или куры, выращенные на зерне, удовлетворяли его. Но с тех пор, как он полакомился охлажденным фермером, отказаться от этого блюда с бесконечным вкусом было просто невозможно. Каждая часть обладала исключительной сочностью. Возьмем, к примеру, сердце. Он попробовал его первым, пока оно было еще теплым и из внутренностей исходил аппетитный аромат. Просто восхитительно. Мясо скользило во рту и таяло под языком, не требуя жевания. Политое кровью, это было настоящее удовольствие! Мышцы конечностей, которые было так же трудно отрывать, как скорлупу кокоса, были гораздо более плотными и не содержали ни грамма жира. Они были очень полезны для здоровья, и их следовало есть в первую очередь, если был сильный голод. Даже кишки с запахом окисленной меди были съедобны, но скорее в качестве десерта из-за слишком сладкого вкуса. Запасы накапливались в его морозилке, но перевозить их в багажнике машины еще не входило в его привычки. Теперь действовать становилось абсолютной необходимостью. Ну и ладно, он будет бить наугад, без угрызений совести. Он съехал с шоссе и свернул на узкую извилистую и ухабистую дорогу, проходящую через спящие поля, где иногда в свете его фар попадались неосторожные зайцы.

Провидение не подвело его, подарив фермера, который вспахивал небольшой участок с свеклой. Такие люди никогда не спят и всегда работают, они рождены, чтобы быть рабами людоедов с безграничным аппетитом. Еще один фермер...

Жаль, это хорошие люди... Но у меня нет выбора... Ну и ладно!

Выключив фары, он припарковал автомобиль на заброшенной дороге, которая шла вдоль рыжеватой земли, разрытой лезвиями трактора, а затем вышел, не хлопая дверью. Луна, полная как кошка, заливала своим блестящим светом коричневую местность с мягкими и гармоничными изгибами. Янтарного света было достаточно, чтобы можно было видеть, как фермер наслаждается своим ужином.

Осторожность и быстрота действий обеспечат успех его операции. С ржавым домкратом в руке он направился к бессонному мастодонту, который сплевывал кровь на землю в контейнер. Двигатель извергающегося монстра заглох. С круглыми фарами и глупой улыбкой он напоминал летающую тарелку, сошедшую со страниц научно-фантастического фильма. Человек за рулем направил резкие лучи света на бледное и злобное лицо Сэма. Его зрачки, суженные до размера булавки, не помешали ему заметить, что колосс, крепко укоренившийся в грязи, направляет в его сторону ружье.

— Что вам нужно? Убирайтесь отсюда, и побыстрее! — проворчал он.

— Господин... У меня сломалась машина на обочине дороги!

Прямо здесь... Все, что я хочу, — это позвонить в службу эвакуации! — сказал Сэм, притворяясь разочарованным.

— Вы видите здесь телефон? И что вы делаете с домкратом в руке?

Сэм скользил к своей добыче с ловкостью и легкостью затаившегося анаконды, без труда перепрыгивая через параллельные колеи. Крепкий, как шарлезанский бык, фермер, без сомнения, составил бы отличный ужин.

— Стойте! Стойте, говорю вам! Или я вам в грудь пулю всажу.

Как в куропатку!

Мужчина поднял ружье выше, на этот раз на уровень глаз, и нажал на курок.

— Но, господин… я…

Он продолжал приближаться.

— Я считаю до трех, на три я стреляю! — прокричал он без шуток.

— Хорошо, господин... Я ухожу... Но я забыл вам сказать... Его голос стал металлическим и диссонансным. Я убил твою жену, ублюдок!!!

— Ч... что? Что... что вы несете? Он заикался, сбитый с толку.

— Я убил твою жену, придурок! И я действительно получил удовольствие от этой грязной шлюхи! Я притащил эту суку за волосы, чтобы ты тоже мог насладиться зрелищем!

Смотри, вон там... Сразу в стороне, в кустах...

Награжденный при рождении ватным мозгом, пахарь не догадался о подвохе. Едва он повернул голову, как домкрат жестоко ударил его по бровной дуге. Он рухнул, тяжелее плуга, и его деформированный череп погрузился на двадцать сантиметров в грязь. Сэм бросился выключать фары локтем, а затем набросился на неподвижное тело, лицом вперед. Меньше, чем за время, необходимое для закипания воды, он съел значительную часть его бедра. Куски, вырванные в спешке, накапливались, едва пережеванные, в его бурлящем и наконец-то удовлетворенном желудке. Мясо было более нежным и, несомненно, более вкусным, чем у старика. И все же, должно быть, есть что-то лучше, например, симпатичная молодая женщина, психолог! — подумал он, лицо покрасневшее до лба, а волосы окрашенные гемоглобином. Он аккуратно вытерся о толстую клетчатую рубашку буканьера, застегнул тонкую куртку до самого воротника, а затем спокойно вернулся на шоссе. Под мелодию «Yellow Submarine, - звучавшую по радио, он затанцевал на сиденье, а музыка звучала как тихий голос вдали, в сонной сельской местности, которая никогда не расскажет о том, что она видела...

Инспектор Шарко был срочно вызван на место происшествия. Полицейский участок находился менее чем в пятнадцати километрах от места происшествия. Новость разлетелась быстрее бруска мыла на дорожке для боулинга, и деревня с населением в сто сорок три человека — теперь уже сто сорок два — была уже в полном возмущении. Изуродованное тело было обнаружено охотником в 7 утра, правоохранительные органы были оповещены в 7:30, а прочесывание территории закончилось в 7:50. Любопытные и сплетницы собирались группами, чтобы поболтать на мощеной площади перед барочной церковью, а мужчины, более сдержанные, предпочитали обсуждать «дело Саррадина» за бурной партией в белот в единственном кафе в округе. Сплетни, развязанные с целью разжечь бурные споры, множились и доходили до всех домов деревни, не оставляя никого в стороне. В пекарне жители покупали багеты и оставались там, сгрудившись в неровные группы перед витриной, чтобы напугать друг друга потенциальным психически больным человеком, который решил уничтожить их всех. В молочной, в двухстах метрах оттуда, господин Саррадин был атакован диким зверем, чем-то вроде оборотня, и в прачечной его жена убила его топором.

Заваленные историями, способными вывести из комы, преследуемые стаей надоедливых сорок и стаей взбудораженных индюков, журналисты с камерами и блокнотами в руках сильно пожалели, что забрели сюда.

Инспектор прибыл в сопровождении своей небольшой команды и остановился рядом с телом. Полицейский, с идеально выбритым лицом и телосложением баскетболиста, ставил на первое место профессию, которую любил больше, чем свою жену. Кроме того, он был известен своим энтузиазмом в расследовании подобных дел и, прежде всего, своей строгостью, которая была заметна с первого взгляда: белая рубашка и тонкий черный галстук, как у агентов ФБР, волосы чуть длиннее ногтя и уложенные вверх, а также безупречные фланелевые брюки. За двадцать пять лет своей практики он всегда блестяще решал деликатные дела, которые попадали в его юрисдикцию. Он знал истинный смысл слов «честь, - закон» и «долг, - поэтому никогда не закрывал дело, пока оно не было безупречно. Он стоял рядом с трупом с бледным лицом и изрезанными морщинами чертами лица, рядом с судмедэкспертом, фотографом и сержантом.

— Жаль мои ботинки, — проворчал он, надевая белые резиновые перчатки, которые были слишком тесны для его огромных рук.

В глубине улицы любопытные зеваки и любители сенсационных новостей собирались в группы, оттесняемые все более бессильными полицейскими. Тишина, хотя и нарушаемая пронзительными криками, была тяжелее, чем когда-либо, и создавала атмосферу, вполне соответствующую серьезности убийства.

Судебный медик достал из правого кармана крошечный диктофон, убедился, что кассета перемотана в начало, и присел на корточки рядом с безжизненным телом. Своим мозолистым большим пальцем он нажал красную кнопку записи.

Манкетурн, 9:18 утра, среда, 13 сентября 1999 года.

Мужчина около пятидесяти лет, рост 180 см, вес 80 кг. Найден в поле, где он пахал посреди ночи... Черепная коробка сломана от левой бровной дуги до темени. Синяк на виске. Удар тупым предметом. Вероятно, был убит на месте... Глубокая рана на правом бедре. Ширина около пяти сантиметров, длина тридцать сантиметров. Причина пока неизвестна. Оторванные сухожилия, бедренная кость видна в нескольких местах... не сломана.

Следы, похожие на следы зубов, по краю раны. Судя по свертыванию крови, смерть наступила около десяти часов назад. Точное время смерти будет установлено при вскрытии... Других видимых ран нет. Конец.

Он остановил диктофон.

— Итак, инспектор, что вы думаете?

— Ну, у нас на руках неплохое убийство! И не самое классическое, к тому же! Мулен, идите сюда!!

Полицейский, высокий худощавый мужчина, весивший в два раза меньше инспектора, подбежал, покачивая головой из стороны в сторону, как нормандская корова.

— Да, инспектор Шарко? — сказал молодой человек, слегка запыхавшись.

— Ваши выводы по отпечаткам?

— Вероятно, мужские. Судя по их глубине в грязи, он должен весить около шестидесяти пяти килограммов. Я вешу шестьдесят и... посмотрите на глубину... почти одинаковая. Он должен носить сорок третий размер, что предполагает средний рост.

Что касается типа обуви, то, судя по отсутствию рисунка на подошве и наличию каблука, можно утверждать, что он носил городскую обувь. Я сейчас делаю слепки отпечатков, лаборатория предоставит нам дополнительную информацию. Еще один важный факт...

Посмотрите сюда, в четырех метрах от тела...

Они последовали за ним, стараясь обойти место преступления.

— Он остановился! — воскликнул инспектор возбужденным тоном. Следы стали глубже и идут рядом друг с другом... А до этого расстояние между следами было небольшим, а после — гораздо больше!

— Точно, инспектор! — сказал Мулен, имитируя движения. Убийца, должно быть, был под прицелом фермера, что заставило его остановиться и объясняет более глубокие следы. Затем он, должно быть, бросился на него, чтобы убить.

— Почему в таком случае другой не открыл огонь? — спросил судмедэксперт, озадаченный столь точными выводами.

Они вернулись к телу, их шаги затрудняла грязь, скрипящая под подошвами. Инспектор, который погрузил свои кожаные сапоги в трясину, ругался сильнее королевской кобры. Наконец он наклонился, чтобы посмотреть.

— Посмотрите сюда! Это углубление в грязи... Оно от тупого предмета...

Его, должно быть, бросили в лицо фермеру, иначе мы бы не нашли его отпечаток на земле...

— Умно, инспектор! — воскликнул судмедэксперт. Я бы даже добавил, что голова нашего трупа была повернута в момент удара. Видите эту дырку на виске? Он обвел рану пальцем.

Будучи опытным сыщиком, не менее довольным тем, что понял процесс, который мог бы понять даже камень, Мулен гордо заключил.

— Наш убийца отвлек внимание жертвы, бросил ему в голову молоток или что-то подобное и набросился на него, чтобы добить!

— Молодец, Мулен, молодец! На губах инспектора появилась насмешливая улыбка. Мы хорошо продвинулись... Надо сказать, что наш убийца поступил не слишком разумно, оставив здесь больше отпечатков, чем на лице Святой Девы в Лурде. Но остается самое важное — найти мотив!

Он позвал второго полицейского, который рылся в стороне грунтовой дороги. Усатый полицейский подбежал, с трудом передвигаясь, как космонавт, так как его галоши загрязнялись грязью при каждом шаге.

— Ну, что там нового? — спросил инспектор, бросая украдкой взгляд на толпу, которая суетилась вдоль проселочной дороги.

— Интересно... Машина ехала справа от нас... Это видно по следам грязи у входа на дорогу. После убийства она развернулась и уехала в том же направлении.

Рисунок и толщина шин соответствуют самым обычным автомобилям. Я запечатлел отпечатки для лаборатории. Больше ничего...

— Этот человек знал жертву! — уверенно заявил судебный медик.

— Мы слушаем, господин Легал!

— Да, он специально приехал в эту глушь, чтобы найти нашего человека. Он убил его и спокойно уехал туда, откуда приехал, как ни в чем не бывало! Иначе зачем бы он случайно пришел на это поле, а потом повернул назад? Нет, он хотел свести счеты.

Эта обоснованная гипотеза понравилась комиссару. Все звенья логически соединялись, не хватало только замка.

— Меня беспокоит эта нога, наполовину разорванная. Вы заметили следы зубов. Что это значит? Если наш убийца просто хотел убить жертву, то удара по голове было бы вполне достаточно, не так ли? А здесь это похоже на каннибализм! Я думаю, что мы имеем дело с чертовски больным человеком... Сфотографируйте, пожалуйста, рану крупным планом... Хорошо, на данный момент этого достаточно...

Он свистнул и махнул рукой двум мрачноватым санитарам, чтобы они подошли. Они почти безразлично уложили тело на носилки, не потрудившись его накрыть, попирая его достоинство так же, как попирали его право на покой в красивом гробу. Команда покинула место происшествия, а полицейские остались, чтобы оградить его. Наступал полдень, и инспектор решил перекусить омлетом в кафе...

Во второй половине дня бедная вдова была менее разговорчива, чем немой с зашитыми губами. События полностью ускользали от нее, и ее женский пасторальный разум предпочел скрыть от нее печальную новость, чем открыто ее озвучить. Укоренившись в глубоких привычках, она приготовила обед для мужа, бодрящую тарелку с эндивием, и наслаждалась его возвращением, сидя в одиночестве за внушительным столом, за которым могли бы разместиться двадцать человек. Ее испуганный взгляд красноречиво говорил о том, что с ней станет без ее половинки.

Еще одна несчастная, которая закончит свои дни в сумасшедшем доме, подумал он, уязвленный такой несправедливостью.

Он бродил по улочкам деревни, как трубадур без гроша в кармане, стараясь по крупицам собрать более значимую информацию. Любя и уважая природу, которую общество так открыто презирало, Саррадины вели мирную трудолюбивую жизнь, воспринимая каждый урожай, который давала им земля, как милость Божью. В общем, у этих крестьян не могло быть врагов. Урожай улик, собранных инспектором, напоминал поле сожженного пшеницы. Никто не видел подозрительной машины и не слышал ничего, кроме стаи кошек, сражающихся за беременную самку.

Представьте себе, убийство, произошедшее глубокой ночью, посреди безжизненного поля, в двух километрах от заброшенной деревни.

Самым удивительным было ранение в ноге, значительная аномалия, которая выглядела как кусок стекла на диске с записью Моцарта. Полагаясь на проницательность судмедэксперта и считая, что на данный момент он сделал достаточно, он связался с участком и сообщил, что возвращается домой. Это был день их двенадцатой годовщины свадьбы, и в трехзвездочном ресторане «Les Colombes Bleues» для них был зарезервирован столик. Сегодня вечером он решил, как ни странно, развлечься...

Не спав всю предыдущую ночь, Уоррен планировал сразу же после работы залезть под одеяло. Но, в конце концов, понимая, что не может постоянно проходить мимо Бет, как призрак без тела, он решил насладиться общением с семьей. Все собрались в гостиной: дети перед телевизором, а влюбленные на диване. Он нежно обнял свою жену, как это делают в кино на первом свидании. Как бы он хотел вернуться на несколько лет назад, когда они лежали вдвоем под толстым одеялом у камина и рассказывали друг другу о своих детских мечтах при мерцающем свете игривых пламен. Лицо Бет, чище алмазной шахты, светилось тогда, как новогодний фонарик. Однако не так уж и давно этот кусочек счастья погрузился в глубины его блеклых воспоминаний и был заменен иллюзорными надеждами когда-нибудь вновь обрести подобное удовольствие. Его зрачки внезапно сузились, и он вернулся к реальности, отвлеченный от своих мыслей громким смехом близнецов.

— Я очень рад за Тома, знаешь. Я решил хорошо выспаться. Мне это нужно... После фильма я ложусь спать... Жаль рыбок...

— Может, эта история уже закончилась? — сказала она, сложив ладони, имитируя подушку на плече мужа. Посмотри, вчера ночью ничего не было, это хороший знак, не так ли?

— Будем надеяться... Но знаешь, это потому, что я был рядом. Я уверен! Я не спал, и, конечно же... ничего...

Веки Бет, цвета морской волны, усыпали потолок кристально чистыми отблесками. Задумчивая, она сжалась в комок, положив на сиденье ноги, ослабевшие от тревоги.

Уоррен погладил ее по спине. Ее кожа, нежная как кокосовое молоко, была холодна как айсберг. Она дрожала.

— Что с тобой, дорогая? — обеспокоился он.

— Эта история с рыбами... У меня мурашки по коже. Это так странно...

Наступило олимпийское спокойствие. Кокер, полный жизни и хорошего настроения, присоединился к почти уснувшей компании. Он уложил свою шерстяную морду на край кресла, и его маслянистые губы растянулись в улыбке по обе стороны.

Его мордашка, умные и теплые глаза, как агаты цвета какао, просили погладить их. Бет любила его, она доверяла ему каждый раз, когда чувствовала себя одинокой, и он всегда понимал. Она провела рукой по его шоколадному носу, который он понюхал и поцеловал по-своему.

— Если это повторится, я возьму завтра днем отгул, — сказал Уоррен, слепо щекоча бока игривого животного. Я отнесу мертвую рыбу к ветеринару. Я должен был сделать это с самого начала. Он проведет... я не знаю... что-то вроде вскрытия, и мы узнаем...

Он покусал ухо своей жены, зная, что она всякий раз от этого дрожит. Пока дети поднимались наверх, чтобы самостоятельно раздеться, Уоррен воспользовался моментом, чтобы переключиться на региональные новости. Он на мгновение задремал и проснулся, услышав название ManqueTurne, деревни, которую он хорошо знал.

— Бет, иди посмотри, быстро!

Она вышла из кухни-гостиной с полотенцем в руке.

— Что такое?

— Тише, послушай!

… жители не понимают причин такого зверства. Господин Саррадин вел спокойную, безмятежную жизнь. Потрясенные жители деревни сегодня потеряли одного из своих. Завтра вечером состоится прощание с покойным. Полиция отказывается раскрывать подробности преступления на данный момент. Жан-Мари Митар, прямой эфир из МанкТурне, передача возвращается в студию.

— Я проезжаю мимо каждый день! Невероятно, правда? Действительно, сегодня утром там было много шума...

— Я пропустила начало, что произошло?

— Я тоже не все видел. Фермер был убит, когда пахал землю посреди ночи. Расплата.

— Он пахал посреди ночи? Кто бы мог подумать, в такое время? — сказала она, устало качая головой.

— Работяга. Видишь, есть люди похуже меня! Бедняга...

Из-за отсутствия острых тем и звезд, которых можно было бы преследовать с помощью 300-миллиметровых объективов, дело было освещено в национальных новостях. Дети не пропустили ни одной детали, разинув рты, как лещи, выброшенные на галечный берег. Уоррен, уделяя особое внимание тому, чтобы они не видели таких изображений, встал.

— Давайте, молодежь, в постель! Завтра в школу. Вперед, негодники! Раз, два! Раз, два!

Они шли строем, вытянув руки и готовые к параду 4 июля.

— Стоять!

Они резко остановились, устремив взгляд вперед, подняв подбородки и сжав ноги.

— Смирно! Поворот, на-право! Раз, два! Раз, два!

Наконец-то хороший вечер, подумал он.

Ужасный крик разорвал ночную тишину.

- Боже мой, это Том! — закричала Бет, пробудившись от глубокого сна.

- Том! — в свою очередь закричал Уоррен, напрягая голосовые связки.

Он вскочил с кровати, сбив прикроватную лампу, лампочка которой разлетелась на тысячи осколков, застывших на досках пола. Задыхаясь от рыданий, Бет молилась, сложив руки и раскачиваясь из стороны в сторону. Он помчался вниз по лестнице, а плачущий Тим уткнулся в маленькие руки своей матери. Из кухни доносилось хихиканье Тома. Проходя мимо, Уоррен схватил мраморную пепельницу, первый предмет, который попался ему под руку. Он здесь, этот извращенец-убийца рыб, он здесь, в моем доме, и он нападает на моего сына!!!

Свет из туалета проецировал резкий эллипс с четкими краями на вход в комнату. Его сын скулил, в такт с бешеной тиканьем часов в гостиной. Но Уоррен не видел его, он только слышал. Никаких других шепотов, подлый злоумышленник прятался где-то, неподвижно, за толстым слоем штукатурки, где он находился. Прижавшись спиной к внешней стене кухни, он бесшумно продвигался вперед, двигаясь как краб.

Его следы размазывались на замерзшей плитке, а затем исчезали по мере его продвижения.

Достаточно разъяренный, чтобы сразиться с этим ублюдком, даже если это стоило ему жизни, он прыгнул с вытянутыми над головой руками, готовый размозжить любой чужой череп. Никого... Том, свернувшись калачиком на коленях, гладил сухую морду милого черно-белого кокера.

Было бы вполне законно полагать, что животное, свернувшись на полу, мирно спало. Но впервые в жизни Уоррен увидел, что собака больше не улыбалась своим симпатичным мордочкой. Ее душа собрала свои вещи и ушла в долгий путь в страну животных.

— Боже мой, Том, что ты наделал? — не смог сдержаться он и закричал, все еще мучимый страхом за жизнь.

Ужаснутый бездействием своего товарища, мальчик не мог вымолвить ни слова. Глубоко вздохнув, он оправдался.

— Это... это... это не я... Поток слез вырыл ямки на его детских скулах. Он... он уже был таким...

— Ничего страшного, малыш... иди сюда, все будет хорошо...

Открыв свое сердце, чтобы обнять сына, он сдался, опустив руки, когда понял, что малыш не отпустит свою умершую плюшевую игрушку, которая родилась почти одновременно с ним.

— Уоррен!!! — зарычала Бет, вцепившись в перила лестницы.

— Бет! Спускайся!

Он рухнул рядом с сыном. Его восьмилетний друг покинул его, не попрощавшись. Он еще видел, как тот грыз его пальцы ног своими закругленными зубами, когда Бет принесла его в огромной подарочной упаковке. Украшенный большим розовым бантом на шее, щенок просунул свою алебастровую мордочку и весело залаял, чтобы поздравить его с днем рождения.

Бет и Тим присоединились к этой мрачной симфонии. Ужас и тревога пришли в самый неподходящий момент.

Однако маленькое животное, которое всегда приносило жизнь и радость, когда дела шли плохо, все равно улыбалось им.

Несмотря на глубокое отчаяние, Уоррен постарался взять бразды правления в свои руки, иначе корни его семьи, пораженные пестицидом, который отравлял их ночью, неизбежно сгнили бы. Он взял детей на руки, крепко прижал их к своей груди и унес из комнаты смерти.

В панике Бет была не в себе. Одержимая улыбкой, которую собака послала ей накануне, она хихикала до хрипоты, дыша прерывисто и болезненно. Уоррен утешил детей, по крайней мере, они почти перестали плакать. Он уложил близнецов в свою кровать, включил свет и портативный телевизор, хотя в столь поздний час программы не были лучшими для маленьких детей. Он пообещал им, что через несколько минут вернется с мамой. Остался один вопрос: как Том, страдавший опасными приступами бессонницы, убил Пепси. Глаза Бет, похожие на цветные бильярдные шары, наполнялись сухими слезами, которые пузырились из почти иссякшего резервуара. Он сжав зубы, потянул собаку за две задние лапы, и на полу появился кровавый след, похожий на след от коньков саней, пересекающих реку из крови, с настоящей жестокостью. Сморщив глаза, он перевернул своего друга на спину, а затем тяжело опустился на колени на землю, охваченный недомоганием. Полная растерянность, прочно укоренившаяся в нем, проступала в морщинках на его лбу, а в глазах виднелись фейерверки с зажженными фитилями.

— Посмотри... посмотри! — пробормотал он, прикрывая рот рукой.

— Боже мой, две дыры! — воскликнула она, слегка пошатываясь. Это... это не Том, да?

— Похоже, что нет... Даже когда он был в больнице, мои рыбки... все равно были убиты... и там были эти две чертовы дыры!

— Но... но Уоррен, скажи мне, что это такое! Скажи мне, пожалуйста!!

Обремененные сигналами бедствия, ее слова тонули в океане ужаса. В такие тяжелые моменты она нуждалась в нем, и, слава Богу, он был рядом. Она продолжала, испуганная.

— Надо вызвать полицию, я боюсь! Да!! Вызови полицию!! Вызови ее!!

— Да... но ты представляешь, как мы будем им это объяснять, они будут смеяться нам в лицо... нет взломанной двери, нет разбитого стекла, это немыслимо... собака должна была хотя бы залаять, если в дом проник посторонний, если только она его не знала... Посмотри на эти дыры, они больше! И еще этот запах...

Он с горьким отвращением опустил палец в высохшую дыру. Его фаланги входили в отверстие, как русские матрешки.

— Кажется... кажется... что это запах хлорки, понюхай...

Бет, при виде хирурга-мясника, работающего без инструментов, уже блевала на плитку.

— Прости, дорогая... Пойдем к детям, мы уже ничего не можем для него сделать, ты же знаешь... Завтра я отнесу его тело к ветеринару, мы должны узнать, что случилось, или я сойду с ума... Он сделал паузу, его взгляд был бледным. Я даже не буду брать отпуск. Я должен быть дома, но они не узнают...

Они присоединились к детям, которые прижались друг к другу, как две хрупкие белые мышки в коробке спичек, наполненной ватой. Ночь была не самой веселой, но они были там, четверо, живые и здоровые. И ничто в мире не могло быть важнее...

Инспектор Шарко тоже повеселился меньше, чем ожидал. Эта история с пожранной ногой мучила его всю ночь. Поэтому в 7:30 он уже стоял у дверей института судебной медицины, с глазами, потемневшими от тяжелых кругов под ними. Когда он вошел в операционную, где смешивались стойкие запахи эфира и фенола, врач-патологоанатом зашивал разорванное тело, которое напоминало несвежую мидию. Вид крови в загрязненных емкостях, на острых скальпелях и яркий блеск замазанных до рукояток щипцов окончательно вывели инспектора из его затуманенного состояния.

— Ну, господин Легал, что нового?

— Доброе утро, инспектор... Он энергично откусил кусок сэндвича с ветчиной, лежащего на весах, которые использовались для взвешивания органов. Итак... Наш человек был убит между 22:00 и 1:00 в ночь со вторника на среду. Удар по голове убил его на месте...

Чтобы вызвать такое вдавление черепа, предмет должен был иметь значительный вес или быть брошен с огромной силой. Похоже на след от молотка или кувалды. Но вот что самое интересное, здесь, на уровне ноги...

Он провел пальцем по телу, от бедра до ноги.

Овальная рана, идущая от верхней части бедра до колена, обнажала холодную, синеватую плоть на поверхности, которая постепенно становилась розовой по мере приближения к кости. По краям нервы и сухожилия, сжатые как крошечные пружины, свидетельствовали о том, как быстро время переваривало свою добычу. Суровый на вид, но прежде всего человек, инспектор посмотрел на рану, не без отвращения отступив назад. Судебный медик вытер стекло очков, запачканное каплей крови, и продолжил.

— Плоть была вырвана челюстью... человека!

Об этом свидетельствуют изгиб и форма зубов.

— Черт возьми!!! — воскликнул инспектор, который, хотя и подозревал это, не исключал гипотезу о каком-то животном, которое появилось после убийцы.

— Как скажете! Было удалено три килограмма четыреста граммов мяса, ни грамма меньше!

Полицейскому не нужно было спрашивать, откуда он это знает. Бывший фермер стал братом Пиноккио, лишенным двух конечностей, которые были отрезаны врачом с помощью электрической пилы. Легал, немного подождав, пока инспектор снова придет в себя, продолжил.

— Я, конечно, взял образцы слюны, которые уже отправлены в лабораторию. Это позволит получить ДНК-последовательность нашего убийцы...

— Это хорошая новость!

— Совершенно верно! Но это не объясняет причины такого поступка. За всю свою карьеру я не видел подобного случая. Что наш больной делал с кусками мяса? Я подтверждаю, что ни один человек на Земле весом 65 килограммов не способен съесть более шести фунтов мяса, да еще и сырого!

— И человеческого, не забываем... Возможно, он оторвал их, чтобы сохранить или сделать с ними что-то еще, какой-то фетишист... Он отвлек взгляд от трупа, прежде чем продолжить. И это меня очень беспокоит. Это ставит под сомнение версию о расправе. Если бы он не был убит на месте, можно было бы понять, что его мучитель хотел заставить его страдать и умирать медленной смертью, но в данном случае это совершенно непонятно. Ничего больше?

— Нет, это все. Ни волоса, ни текстильных волокон, ни других улик.

— Неудобно... ДНК — это хорошо, но для этого нужны подозреваемые! Мои полицейские продолжают тщательно прочесывать район, посмотрим... Ладно, я отправляюсь в лабораторию, до скорого... и не подавитесь, так громко жуя свой бутерброд!

— Не беспокойтесь! Я доем и пойду спать...

Аналитическая лаборатория, обычно неиссякаемый кладезь информации, тоже не принесла чудесного решения. Полицейский на месте преступления уже сказал все: самый обычный автомобиль и обычная городская обувь. Инспектор снова заставил работать свои серые клетки, которые утром были немного вялыми.

Давайте подумаем: человек появляется в городских туфлях посреди поля. Он хочет убить, с молотком в руке.

Это гораздо хитрее, чем ружье, потому что нет возможности использовать сеть владельцев оружия. Наш человек умный. Почему такие туфли для такого грязного места? Возможно, он собирался убить его прямо в его доме, а увидев, что его нет, отправился в это поле.

Другой держит его на мушке, значит, он должен его знать. Почему, черт возьми, он будет разъезжать на тракторе с ружьем?

Расследовать эту версию... Мужчины ведут бурную дискуссию, фермер убит, а затем изуродован своим нападавшим. Зачем этот отвратительный поступок? Да еще и рот! Более трех килограммов! Невероятно! Конечно, у нашего человека есть время, на улице темно, его никто не может увидеть.

Я пробираюсь! Я крадусь! Я крадусь!

Если бы Уоррен встретил инспектора в тот момент, они бы выпили по кружке хорошего пива и, без сомнения, пришли бы к общему выводу: они абсолютно ничего не понимают. Уоррен рассчитывал на ветеринара. После мучительного ожидания в течение целого часа в зале, где самые новые книги для чтения были изданы еще до войны, как всегда бывает в таких местах, врач пригласил его в свой кабинет.

Предпочитая по праву сохранить в памяти образ улыбающегося комочка шерсти, а не кусок мяса, разложенный на столе для вскрытия, он не присутствовал при вскрытии своего покойного друга. Специалист, уважая его выбор, все убрал, прежде чем он вошел.

— Ну, скажите, доктор? — спросил Уоррен с озабоченностью и нетерпением в голосе.

Друг животных, которому было уже за пятьдесят, чистил очки замшей, которая больше пачкала, чем чистила. Уоррен тщетно искал останки своей собаки.

— Очень странно, сэр, — спокойно сказал он, прислонившись к своему роду ковру охристого цвета, которым были обшиты стены. Вот мои выводы. Ваша собака была убита чем-то вроде... вязальных спиц!

Уоррен широко раскрыл глаза, его уши насторожились, а губы поднялись, как это делал Пепси.

— Острия пронзили сердце, которое сразу же перестало биться. Вы только представьте, с таким ударом! Какая жалость...

Бедное животное, — подумал он вслух.

— Но... но это отвратительно! — сказал Уоррен, закрывая глаза широко раскрытыми ладонями.

— Подождите, это еще не все, — позволил себе добавить специалист, разочарованный состоянием Уоррена, который был на грани отвращения. — Я обнаружил огромное количество отбеливателя в теле собаки. Хороший литр с половиной. Доза была введена через рот...

Уоррен почувствовал, как его голова, которая в последние несколько дней казалась ему наковальней, откинулась назад. Он нерешительно опустил руку на операционный стол, чтобы не упасть. Ветеринар, прежде всего профессионал, продолжил свои объяснения.

— Отбеливатель сразу же начал действовать. Он сжег и переварил все на своем пути.

Извините, что говорю вам это, но у вашего животного не было ни кишечника, ни желудка, ни печени! Если бы мы оставили его еще на один день в таком состоянии, он бы лопнул, как мех, как только вы попытались бы его поднять, полностью разжиженный изнутри. Мне очень жаль, сэр, но кто-то хочет вам навредить...

Сверкающие звездочки скапливались, а затем танцевали в задней части черепа Уоррена, а его мозг, как маяк в Бретани посреди бушующих волн, пульсировал. В мгновение ясности, кофейные зерна, служивших ему глазами, несмотря на густой осадок, застилавший ему вид, заметили птичку на внешнем крае тонированного окна. Ему показалось, что он узнал того же великолепного щегла, что и в прошлый раз, который смотрел на него своими двумя каплями масла. Нетерпеливая птица стучала своим дубовым клювом по стеклу, приступая к импровизированной работе по сносу. Ветеринар, который тоже ее увидел, подошел к окну и хлопнул в свои узловатые ладони, ругаясь. Но это не помогло, птица ударила еще сильнее, пробив стекло, чтобы оставить на нем свой след. Как стрекоза, она порхала на месте несколько секунд, а затем исчезла, громко пища.

Черт, что это за птица? Что она от меня хочет? — подумал Уоррен, питаемый сильным ощущением, что этот назойливый пернатый наблюдает за ним уже несколько дней.

— Невероятно, теперь нас атакуют птицы! — проворчал ветеринар, прижав кулак к стеклу.

Посмотрите на мое окно, мне придется его менять... Он сел за свой стол. Господин, вы можете зайти завтра, чтобы забрать урну с прахом вашей собаки, если хотите. Желаю вам мужества, много мужества, и все-таки хорошего дня...

Расплатившись, Уоррен исчез, не сказав ни слова, которое в любом случае было бы жалобой. Что он будет делать теперь? Кто будет следующим? Его сыновья, его жена? Он устал блуждать между Сциллой и Харибдой, поэтому решил обратиться в полицию. Как и ожидалось, ему открыто посмеялись в лицо, иронично посоветовав обратиться в общество защиты животных или к гадалке. Именно в такие отвратительные моменты, когда хочется кричать о помощи, мы оказываемся с зашитыми ртами.

Вечер приближался, уверенно и неумолимо, и пара не могла остановить ход времени.

Бет и Уоррен теперь боялись заснуть. Две стрелки часов объединились, чтобы начать новый круг карусели, в то время как они оба лежали в постели, телевизор был включен, а две бейсбольные биты на ковре выполняли роль прикроватных игрушек. Они поставили кровати близнецов в своей спальне, достаточно просторной, чтобы разместить целую колонию отдыхающих. Дети поглаживали звезды, Бет читала, или, вернее, листала страницы, а он смотрел на потолок стеклянным взглядом. Он искал. Что, он не знал, но он искал. Идея, первая за пять дней, чудесным образом пронзила его запутанный ум.

— Моя видеокамера! — воскликнул он, удивив Бет, которая уронила роман на бедра.

Как он мог не догадаться об этом раньше? Это было так просто! Любой, кто был бы вполовину умнее его, догадался бы об этом в первую же ночь.

— Что, твоя видеокамера? — ответила она, поглядывая на детей, чтобы убедиться, что он не разбудил их.

— Бет, ты не могла бы подсказать мне эту идею? Я спрячу ее внизу, поставлю в витрину напротив аквариума! Этот ублюдок не будет этого ожидать. Потом нам останется только отнести доказательства в полицию!

Он спустился вниз, не дожидаясь ее ответа. Он достал устройство из одного из шкафов в гостиной: новейшую цифровую камеру, способную снимать не менее шести часов подряд. Батарея была полностью заряжена, он всегда принимал эту меру предосторожности, когда использовал устройство.

Стратег тщательно установил свою ловушку. Он оставил свет в гостиной — это все равно никогда не мешало злоумышленнику действовать — поднялся наверх, запер дверь своей спальни, положив телефон и оружие под рукой. Выключив маленький экран и прикроватную лампу, он прижался к Бет, и они наконец заснули...

Для Сэма четверговый вечер R.D.A. подходил к концу. Используя как разумные методы, так и неопровержимые уловки, он ловко обманул Лайнела, так что на следующий вечер этот неудачник придет к нему на ужин, после чего он сможет официально объявить о начале своего предприятия. Его амбиции не имели себе равных, как и его класс, а его краткосрочные цели могли бы напугать многих крупных бизнесменов. Уже отлаженные в его голове, как атомные часы, последующие события неизбежно привели бы к гибели свиней и стервятников, которые разлагали планету.

Всего в десяти километрах от центра он свернул на проселочную дорогу и позволил себе перерыв на обед. На этот раз он запасся провизией в багажнике. Пора было запускать его компанию, он устал жевать старика и сам выполнять грязную работу...

6:15. Пронзительный и неуместный трезвон его часов вытолкнул Уоррена из постели. Он выкроил три четверти часа, чтобы прокрутить в голове фильм о спасении, впервые надеясь, что «Хора» проявится. Он поднял глаза на аквариум только в последний момент, чтобы поддержать нездоровую интригу. Он плавал! Плавающий труп! С покрасневшим лицом и горящими глазами он бросился к камере. Она больше не снимала.

Нормально, прошло уже более шести часов... Пусть это сработало, я вас умоляю!

Он подключил систему к телевизору, который извергал непрерывный поток синих помех, а затем включил устройство. Аквариум был хорошо виден, время внизу экрана показывало 00:25:32. Убийца был где-то на пленке, пойманный в ловушку. Он нажал «паузу, - чтобы проверить, все ли двери правильно заперты, просто из предосторожности. Готовясь к просмотру самого монотонного и, как ни парадоксально, самого страшного фильма в своей жизни, он нажал кнопку «быстрая перемотка. - Секунды бежали в хорошем темпе. Уоррен впитывал изображения, внимательно следя за каждой мелочью, хотя можно сказать, что фильм не отличался идеальным актерским составом. Шесть часов прокрутки, один и тот же аквариум, одни и те же рыбы и эта проклятая мертвая тишина... Ты появишься? Давай, появляйся! Я жду тебя, ублюдок. Подойди поздороваться с дядей Уорреном!

04:24:52: мимо камеры промелькнула смутная и деформированная фигура. Сердце Уоррена чуть не остановилось, слюна иссякла, а голова закипела, готовая взорваться. Он нажал кнопку «назад.

- Воспроизведение»... Шум тяжелых, регулярных шагов нарушил тишину, овеянную ледяными сталактитами. Уоррен подошел к экрану, чтобы лучше видеть. Кто-то в моем доме... в моем доме, пока мы спокойно спим наверху, черт возьми... Он мог убить нас, просто так, одним движением... Черт возьми! Призрачная тень пронеслась по полю зрения камеры. Слишком близко, изображение размытое, поэтому бесполезное. Но он вернется, обязательно. Давай, выходи, ублюдок! Скрип двери... Он открывает буфет, но что он делает? Ты же знаешь это место, да, грязный ублюдок? Думаешь, ты здесь как дома, думаешь, что будешь долго меня доставать, да? Серенада металлических звуков, едва слышных...

Шаги возобновились, фигура снова появилась в поле зрения.

Слишком быстро, не успел вписаться, непригодный стоп-кадр. Щелчок выключателя... Хлопок двери, маленькой двери... Он теперь в ванной, черт возьми! Что ты делаешь в аптечке, грязный свинья? Давай, бери! Снова эти шаги, пугающие, мрачные, невыносимые... Скрип лестницы! Но... он поднимается!!! Боже мой!! Бет, дети!! Нет... Они живы... я думаю...

Он бросился в спальню, предварительно остановив фильм, и, слава Богу, все дышали. Он проверил все шкафы в комнате близнецов, убедившись, что там никто не прячется.

Кнопка «Пуск»... Посетитель все еще не спускается, секунды идут, почти слышные. Он уже две минуты как наверху! Давай, иди же!!! Наконец, зловещее скрипение ступенек. В поле зрения появляется мужчина сзади, затем в профиль, четкий, как родниковая вода!!

В тот же момент Уоррен получил сзади в спину удар копьем, безупречно вонзившимся между лопатками. В тишине оружие вонзилось в сердце, которое мгновенно остановилось, и в течение этого бесконечного периода страданий воздух перестал циркулировать в его легких. Он изрыгнул струйку слизи на пижаму, прежде чем тяжело рухнуть на диван, носом между двумя подушками, с открытым ртом. Фильм продолжал бесконечно крутиться. На пленке злоумышленник поймал рыбу за хвост, воткнул в ее тело две швейные иглы и повернул их, как повар, взбивающий яйца. Затем он, вероятно, помыл руки в ванной — на кассете слышался шум воды — и аккуратно убрал иглы на место, прежде чем исчезнуть. Тот, кто жил в этом доме, спокойно поднялся наверх, чтобы лечь спать, и копье, которое устроилось у него за спиной, было ничем иным, как копьем позора.

Что я наделал? Что со мной происходит? Скажи мне, Боже? Почему?

Две струи соленой влаги залили его лицо, а затем проложили себе русло, чтобы лучше стекать, в то время как его головная боль, которая могла бы разбудить мертвого, усилилась. Да, он убил своих рыбок и своего бедного пса! Радуясь столь неожиданному и желанному объятию, верное животное, должно быть, проснулось и, вероятно, поздоровалось с ним, прежде чем он, как кровожадный палач, каким он стал, добил его.

Я сумасшедший, я псих!

Как он дошел до этого? Почему? Что означала эта хлорка? А эти иглы, эти две дырки, что за ними скрывалось? Хуже всего было полное отсутствие воспоминаний, а также ощущение, что он стал чужим для самого себя. Снова, без предупреждения, топор отрубил ему мозг, освободив мысль, которая с самого начала болезненно стучала, чтобы вырваться наружу.

Том? Да, Том! Это я! Дигодрил!

Нет! Это я заставлял его есть эту дрянь!

Он помчался в аптеку, чтобы проглотить всю тубу снотворного, у него не было выбора, больше не было выбора... Ради него, ради них, чтобы вырвать их из его лап... Фарандоль, маленькие белые таблетки бесшумно покатилась и остановилась в его ладони. Но его семья уже мчалась вниз! Он угадывал легкие, такие характерные шаги детей и шаги Бет, которая следовала за ними! В панике, растерянный, он поочередно убрал таблетки отчаяния в их флакон, положил яд на место и, наконец, окунул голову в воду.

— Ты здесь, дорогой? — встревожилась Бет, не видя никого в других комнатах.

— Д... да, в... в ванной... Я умываюсь... я... я сейчас...

Пока она сидела в кухне с кастрюлей в руках, он на цыпочках пробрался в гостиную, незаметно выключил видеокамеру и украл безжизненную рыбу. Сохранить этот тяжелый секрет было на данный момент самым разумным решением, потому что поставить под угрозу свой брак, рискнуть потерять близнецов, было хуже, чем перерезать себе вены. Сегодня о работе не могло быть и речи. Он не стал бы и дома унывать, а пошел к гипнотизеру, с которым Бет уже встречалась из-за своих проблем с печенью. Возможно, манипулируя его подсознанием, специалист сможет добыть какую-то информацию. Он подошел к своей половинке, натянув на лицо искусственную улыбку, как будто его тянули невидимые нитки.

— Ну, что там с камерой? Ты что-нибудь нашел или нет? — спросила Бет, доставая из холодильника два красивых яйца.

— Нет, этой ночью ничего не произошло... Он на мгновение задумался. Возможно, теперь они решили оставить нас в покое. Думаю, все кончено, дорогая, нас больше не будут беспокоить...

— Будем надеяться... Признаюсь, если будут происходить еще какие-то странные вещи, я сойду с ума. Этот дом теперь так меня пугает...

Да, еще один такой случай, и мы уедем из этого города, да, Уоррен? Мы уедем?

Будучи неуступчивым стражем порядка и импресарио своей жизни, его разум велел ему все признать. Но что-то другое, сильное, неизменное, неконтролируемое, мешало ему.

— Да, мы уедем отсюда... Но это больше не повторится...

— Как ты можешь быть так уверен?

— Я просто чувствую...

По дороге в Париж он позвонил начальнику своего муравейника, чтобы сообщить, что заболел, что в некотором смысле было чистой правдой. Поскольку его встречи были назначены только на вторую половину дня, он решил пойти в Национальную библиотеку, чтобы найти там подсказки о причинах своего состояния. Кроме того, место, проникнутое такой духовностью, помогло бы ему обрести утраченную цель.

Не менее роскошная и такая же просторная, как Queen Elizabeth II, эта страна знаний раскинула свои бесконечные коллекции, раскрывая известных французских писателей, прозаиков и авторов водевилей, которые делили между собой витрины, где место стоило золотых денег. Энтузиасты свешивались с лестниц на колесиках, чтобы отыскать столетние книги, души которых, парящие на вершине свода, обитого королевской тканью цвета голубиной шеи, придавали этому месту волшебный и благоговейный характер. Заблудившись в центре прохода, напоминавшего Уолл-стрит, он обратился за советом к одному из библиотекарей, цеплявшихся за эти стены культуры. Он выбрал пожилого человека, который лучше всех ориентировался в этом литературном лабиринте.

— Простите? В рамках диссертации о сне я ищу информацию о лунатизме... Он сделал паузу, чтобы дать человеку время опуститься, и продолжил. Я слышал, что некоторые люди, взрослые, совершают странные поступки ночью, не по своей воле... Например, включают все свет и ложатся спать, а на следующий день ничего не помнят... У вас есть книги на эту тему?

Шестидесятилетний мужчина поправил свои очки с двойными линзами прямо на картофелине, которая служила ему носом. Уоррен боялся, что этот человек, который должен был уйти на пенсию десять лет назад, сочтет его сумасшедшим за такие вопросы, но, судя по всему, он был к этому привычен. Поднимая палец, как это делают игроки в гольф, чтобы определить направление ветра, маленький сгорбленный старик в рубашке из рубиновой шерсти пригласил его пройти за ним.

Он знает, подумал Уоррен, он найдет мне что-нибудь! Хорошо, что у меня были встречи только во второй половине дня...

Сгорбившись, ранние пташки всех возрастов поглощали книги с пыльными обложками и окаменевшими страницами, в то время как другие, собравшись в кружки, отправлялись на поиски секретов жизни и тайн прошлых эпох.

Эти ряды книг, шепчущиеся между собой вечным шепотом, пропитывали Уоррена своим усыпляющим и нетронутым характером, заставляя его сожалеть, что он не пришел в это духовное царство при более благоприятных обстоятельствах. Свободно перемещаясь между антологиями, сборниками латинских надписей, эпитомами и другими псалтырями, неутомимый старик копался в них своими отполированными возрастом руками, ласкал их, а затем возвращал драгоценности на место. Его размягченные кости, которые скрипели, не мешали ему порхать по лестницам, как артисту на трапеции, чтобы отыскать сокровища, которые Уоррен даже не видел снизу. Закончив сбор урожая, он положил три рукописи на стол из орехового дерева. Уже собираясь уйти, не сказав ни слова, он был остановлен Уорреном, потрясенным таким впечатляющим мастерством.

— Простите, сэр! Только один маленький вопрос...

Как вы узнаете, где находятся все эти книги?

Старик с мирным голубым взглядом обнажил зубы, похожие на клавиши рояля, создав впечатление, что он постарел на десять лет с момента нашей встречи.

— Знаете, я работаю здесь уже сорок восемь лет.

Эти книги — моя жизнь. Я люблю их, понимаете?

— Я понимаю вас, господин... Спасибо за помощь...

— Научитесь расшифровывать слова... Проникнитесь душой автора, загляните в глубину своего существа, и вы найдете ответы на все свои вопросы...

Его слова испарились, и мужчина скрылся в конце коридора, не обернувшись. Уоррен перечислил, что поймал для него таинственный человек. - Доля животного, - Запрещенные культы и религии» и... - Мелодичный щегол!

Черт, он знал, как называется птица? Этот самый щегол, который чуть не разбил окно у ветеринара? И тот, которого я видел на подоконнике в прошлый раз и который чуть не укусил меня за руку? Что это за птица, я сплю или что?

С книгами под мышкой он отправился в лабиринт в поисках Минотавра из приемной, которого нашел только после того, как прошел по одному и тому же проходу добрых десять раз.

— Простите, мадам! Я ищу мужчину лет шестидесяти, невысокого, в красном свитере. Он дал мне эти книги...

Женщина с суровыми чертами лица и седыми волосами листала страницы кончиком сломанного ногтя.

— Я не знаю этого господина! — твердо заявила она.

— Но... но он здесь работает! — настаивал Уоррен.

— Вы ошибаетесь! Я его не знаю, говорю вам!

Здесь работает девять человек, и никому из них нет больше пятидесяти лет! И нет никого в свитерах, как вы говорите! Что касается этих книг, на них нет штампа библиотеки. Они нам не принадлежат. Посмотрите... на них даже нет имени автора и нумерации страниц. Вы можете их забрать!

— Но он взял их с ваших полок, уверяю вас! — настаивал Уоррен, как будто противостоял этому почти с пеной у рта быку.

— Невозможно, месье!!! Извините, я должна рассортировать эти книги... А где прячется эта проклятая птица, которая не перестает щебетать?

Ворча, она скрылась за небоскребом из книг, подняв голову и кулак. Действительно, птица развлекалась, нарушая тишину собора.

Я не знаю, что со мной происходит, но этот человек имеет к этому какое-то отношение. Черт возьми, я погружаюсь в полное безумие!

Он мог лавировать между скалами насмешек и кораллами непонимания, но гримуары были вполне реальны. Вне досягаемости буйволов, которые должны были любезно встречать посетителей, он устроился, слегка раздраженный.

Мелодичный вьюрок... Кто мог подумать, что можно написать целую книгу на такую глупую тему?

Потрепанная годами, обложка рассыпалась в его руках, а внутри книги буквы были напечатаны на архаичной печатной машинке, в которой не было буквы C. Он пробежал глазами по книге с убежденностью бегуна без ног на старте стометровой дистанции. Потускневшая бумага, тонкая как сигаретный бумажка, задрожала под его пальцами, и когда он понял, что все страницы одинаковые, его нижняя челюсть отвисла, а глаза расширились. Сборник почти на сто страниц, с всего лишь тридцатью разными строчками!

Сделать рифму из глаголов «faire» и «valoir» было бы проще, чем понять, что здесь происходит, но раз уж он погрузился в безумие, то почему бы не дойти до конца. - La part de l'animal» казался классическим. По крайней мере, страницы были разные, но по-прежнему не было ни имени автора, ни названий глав, ни номеров.

Чтобы проглотить такой фолиант за один присест, потребовалось бы больше дня, а у него было всего четыре часа. Чтобы ускорить процесс, он впитывал только каждую вторую строку. В любом случае, повествование было плоским, как лоренская провинция, и нельзя сказать, что в нем изобиловали аллегории и оксюмороны, заставляющие задуматься.

Его глаза бегали по словам, перескакивали с одной фразы на другую, пожирали страницы, так что за два часа он проглотил половину книги, даже не заметив этого, невольно зачарованный повествованием. Хотя истории, представленные в форме коротких рассказов, были написаны плохо, они создавали суровую и пугающую атмосферу. Одна из них рассказывала историю горца, который ночью вставал, чтобы пожирать своих собственных телят. Не осознавая, что он был единственным виновником этой бойни, он днем отправлялся на охоту за волками, чтобы убить воображаемую стаю, которая уничтожала его стадо. В конце концов он застрелился утром, когда обнаружил в своей постели восьмилетнюю девочку с исхудалым лицом. Он понял, что это был он, потому что один глаз остался у него в горле и вывел его из сомнамбулического и псевдоживотного состояния.

Еще более нереальным было преобразование человека в леопарда. Парень проснулся в зоопарке с рукой, съеденной львицей, недовольной тем, что кто-то отнял у нее славу. Из-за нехватки времени он заставил себя остановиться, оставив остальное на потом.

Это чистая выдумка... А то, что происходит со мной, может быть, тоже выдумка? А если это хоть немного реально? Конечно, автор мог приукрасить, чтобы сделать свои истории более страшными, но рассказ о парне, убивающем телят, это я, только хуже, и все...

Он перебирал книгу, как китайский головоломку, в поисках имени автора, адреса издательства, названия города. Напрасно.

И где же этот старик, черт возьми? Он должен что-то знать... Может быть, он и есть автор этих книг, он так легко их нашел, да и к тому же он даже не работает здесь...

Он отождествлял себя с персонажами этих рассказов, но, по иронии судьбы, самая критическая часть, посвященная превращению человека в животное, так и не была раскрыта.

И почему ночью? Почему именно эти люди? Читатель попадал в историю, как камень в пруд, без какого-либо реального начала. Зато конец был ясным и несложным: каждый раз герой умирал.

Он приступил к последней книге, - Запрещенные культы и религии, - которая, по-видимому, не имела никакого отношения к тому, что он искал. Но если человек с бутылочным затылком завещал ему ее, значит, он наверняка найдет в ней что-то интересное.

Ублюдок, он хорошо сделал меня, что это за язык?

Написанные чем-то, похожим на животный жир, смешанный с кровью, буквы не принадлежали ни кириллице, ни латинице, и на каждой странице было всего около тридцати слов. К его полному изумлению, название было на французском языке, а страницы из дорогой бумаги выглядели так, будто их только что напечатали в типографии. Бегло пролистав сотню страниц, он заметил, что тексты были написаны разными людьми. Его первым порывом было снова пойти к охраннику на рецепции и спросить, знает ли она этот диалект, но когда он обнаружил, что ее глаза похожи на огнеметы, а рот — на плохо зашитый шрам, он передумал. Он снова пробежал по проходам, будучи уверенным, что призрак, который снабдил его книгами, действительно испарился. Когда он ушел, не попрощавшись, сигнализация не сработала, что подтверждало, что книги не принадлежали библиотеке. Было уже почти полдень, и найти переводчика становилось делом первостепенной важности.

Изучив информацию, он нашел лингвиста, который согласился принять его, но за довольно неразумную почасовую плату. Поскольку Уоррен неуклюже настаивал на срочности задания, тот очень ловко поднял цену «из соображений приоритетности. -

Прибежав к пригородной дыре, где жил этот человек, Уоррен чуть не бросился наутек. Это место, грязный влажный картонный короб, не пропускал свет, который пробивался сквозь нищету, стекающую по окнам. На юге кладбище разбитых и поврежденных автомобилей служило убежищем для детей с грязными лицами и изъеденными молью гетрами, а на потрескавшейся дороге позади девочка с двумя маленькими косичками бежала босиком, напевая песню. Толкая ржавый обруч, она углубилась в клоаку, заваленную разлагающимися отходами, где стая дворняг обнюхивала экскременты и мочу, бесшумно стекавшие в переполненные сточные канавы. В глубине лагеря трупы с жирными волосами и зубами, изъеденными сигаретами и плохим алкоголем, жгли шины, зловонный дым от которых загрязнял воздух. Закостенелый и умирающий горизонт был лишь убежищем для трехэтажных гор мусора и рек плевков.

Поскольку он потратил еще более двух часов на поиски этого места, а окровавленное произведение болезненно интриговало его, он все же решил проникнуть в эту мышеловку. Он слабо постучал, боясь выбить дверь, изъеденную колонией древоточцев, которые трудились без устали, наслаждаясь такой вкусной гнилью. Его неуверенные стуки привлекли внимание призраков с пузатыми животами, чьи складки расплывались в натянутых улыбках между пуговицами рубашек. Неуклюже прячась за занавесками, они подглядывали за ним и нюхали его издалека. Когда дверь заскрипела, Уоррен наконец опустил глаза, думая, что она открылась сама по себе.

Это карлик! Это частично объясняет размер хижины!

— Входите, господин, я ждал вас...

Лилипут с лицом, утопающим в косматой бороде, шел, покачиваясь, как сумоист, а его кривые ноги заставили бы Счастливчика Люка выглядеть ковбоем-любителем. Вынужденный наклониться при входе, чтобы не удариться головой, Уоррен поспешил сесть на табуретку. Хозяин не сел, но было похоже, что он сидит. Более половины комнаты, которая служила одновременно гостиной, столовой, спальней и кухней, была завалена книгами всех размеров. Изящно лавируя между книгами, плохо одетые тараканы отправлялись за покупками к мискам, валявшимся на полу, пересекая без касок пакеты с пылью, разбросанные как противопехотные мины. Помещение, в котором было почти невозможно дышать, было испещрено каплями пота, висевшими на потрескавшихся стенах, как насекомые на мухобойке. Будучи человеком воспитанным, Уоррен объяснил, хотя был глубоко убежден, что его поиски заведомо обречены на провал.

— Вот о чем я вам говорил по телефону... Я хотел бы узнать ваше мнение о значении этой книги.

Избавившись от убеждений, которые привели его сюда, он все же протянул ему сборник. Мужчина взял его угольно-черной рукой, длиннее его предплечья.

— Классическая обложка, название на французском, нет имени автора...

Спасибо, я заметил, — отметил про себя Уоррен.

— Посмотрите внутрь, и вы поймете, зачем я сюда пришел! — нетерпеливо спросил он, готовясь уйти.

— Удивительно! Действительно удивительно!! — воскликнул мужчина, пристально вглядываясь в книгу.

Его деформированные и узловатые пальцы нежно ласкали рельефные буквы, впитывая в себя величие, исходящее от этих слов.

— Вам это о чем-нибудь говорит? — спросил Уоррен, настороженно наблюдая за ним.

Маленький человечек не ответил, подавленный силой, исходящей от книги. Уоррен нажал ему на плечо рукой.

— Сэр, вам это о чем-нибудь говорит? — настаивал он.

— Э-э... Простите! Скажите, где вы это нашли!

— Мне ее дал библиотекарь. Самое странное, что этот человек исчез! Я видел, как он взял эту книгу с полки, но там мне сказали, что она им не принадлежит!

— Эта книга похожа на книгу мертвых... но я никогда не видел такой... Я даже не знал, что такие книги существуют в книжных магазинах. Так странно, эти надписи, написанные пальцами на такой драгоценной бумаге. Похоже...

— Что сначала была создана книга, а потом к ней добавили слова!

— Да, именно так!! Я уже сталкивался с подобными сборниками, если можно их так назвать. Это было в Мексике. В храмах майя были найдены наскальные фрески, на которых были нарисованы слова с помощью грязи и крови. Кровь обеспечивает долговечность надписей, поскольку одной грязи недостаточно. Несколько человек записали там свои последние мысли, чтобы очистить душу перед смертью в жертву своему богу.

— Своего рода последняя исповедь?

— Если хотите... Это позволяло им занять привилегированное место в царстве мертвых. Но сила этих слов была огромна, и их нельзя было давать в руки кому попало.

Некоторые исследователи использовали их для черной магии. Их нашли в лагере с вырванными сердцами.

Он не шутил и, боясь пробудить похороненные воспоминания, которые, казалось, были болезненными, говорил тихо.

— Это ужасно... А что здесь написано? — прошептал Уоррен, охладевший от этой истории.

— Вы немного торопитесь, дорогой друг! — возразил он откровенным тоном.

Я не знаю этого языка. Похоже, это производная от догонского, языка общины в Черной Африке.

Я могу вам сказать, что вы наткнулись на нечто, чего не должно было бы существовать и что может оказаться опасным. Его взгляд снова стал мрачным. Но я задаюсь вопросом, не обман ли это... Он бросил книгу на стол. Сэр, извините, но я не могу вам ничем помочь...

Отвернувшись, он углубился в джунгли книг. Уоррен, не привыкший к неудачам, не сдавался.

— Сэр! Послушайте меня, пожалуйста! Старик, появившийся из ниоткуда, дает мне три книги, которые он достает из своего волшебного шляпы. Затем он исчезает, как ни в чем не бывало! Что самое странное, первая книга рассказывает о вьюрке, птице, которой нет в наших краях, а я видел ее уже несколько раз! Она даже чуть не разбила окно у ветеринара! Ах да, потому что я должен вам сказать! Я встаю ночью, не осознавая этого, и убиваю своих рыбок, свою собаку! Знаете, как?

Обеспокоенный состоянием сильного возбуждения Уоррена, переводчик снисходительно повернулся к нему.

— Нет...

— Двумя спицами прямо в сердце! И это еще не все, потом я заставил его выпить отбеливатель, потому что, видимо, этого было недостаточно! Еще одна хорошая новость: я был на грани того, чтобы отравить своего сына запрещенными для него лекарствами! Так что, понимаете, я не думаю, что все это афера, или же я первый, кто об этом не знает!!!

Известный своей способностью сохранять ледяное спокойствие в самых критических ситуациях, на этот раз он не смог контролировать свои импульсы. Любитель книг, тронутый лояльностью своего клиента, протянул ему руку, похожую на сухую деревяшку, и бросил ему сердечный взгляд.

— Хорошо, месье, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вам помочь. Если все это действительно реально, то в моих интересах, как и в ваших, разгадать эту загадку. Нельзя сказать, что я сейчас завален работой, если вы понимаете, о чем я. Три четверти людей, увидев, где я живу, разворачиваются и уходят, даже не потрудившись познакомиться со мной. Из тех, кто все-таки стучит, половина уходит, увидев меня. Если подвести итог, то остается не так много людей...

Я их понимаю...

— Принести вам кофе?

Уоррен не хотел умирать сейчас, проглотив этот яд. У эльфа не было кофеварки, или, вернее, была, все зависит от того, как ее определить. В качестве фильтра использовалась туалетная бумага, вместо кофе — уже использованные кофейные зерна, и все это заливалось известковой водой из ржавого крана. Безусловно, этот яд был бы в моде в офисе, и он бы его подарил людям, которых не любил...

— Нет, все в порядке! В любом случае, я благодарю вас за все. Как будут развиваться события дальше?

— Очень просто. Он сложил указательный палец на обложке. Я найду происхождение этого языка, это не должно занять много времени, максимум три дня. Затем я приступлю к переводу... Он снова быстро пролистал сотню страниц. Текста не много, это должно пройти довольно быстро. Но ничего не известно наверняка. Знаете, не существует словарей, которые переводят на французский, не стоит об этом мечтать! На этом языке, возможно, говорят пятьдесят человек во всем мире, так что вы понимаете...

Да, я понимаю, вы хотите поднять цену...

— Держите меня в курсе ваших исследований! Я позвоню вам завтра!

— Хорошо, мистер Уоллес!

Все-таки симпатичный парень, признал Уоррен, который имел плохую привычку поспешно судить о людях.

Уплатив гонорар за услуги, он полетел домой. Облегченный, он предчувствовал, что порядок и логика незамедлительно направят его шаги. Он еще прикончит кучу рыб, а потом, вероятно, вернется к спокойному морю. Чтобы защитить свою семью от своих неожиданных настроений, он уже запланировал спать на диване. Не раскрывая правду, он был обязан им хотя бы этим...

Лионель прибыл, как и было договорено, около 20:00 к Сэму. Ему тоже с трудом удалось найти ферму, но, к счастью, будучи депрессивным человеком, он запасся временем.

— Привет, Лионель! Я ждал тебя, — улыбнулся Сэм.

— Привет, Сэм... Он опустил глаза и пнул кучу гальки, засунув руки в карманы. Знаешь, я чуть не отказался от встречи. Сегодня у меня не очень хорошее настроение... Надеюсь, все будет хорошо, я не хочу портить вечер...

Сэм впустил его.

— Да ладно, все будет хорошо, не волнуйся. Водки?

Сэм был змеем в райском саду, убежденный, что это волшебное слово произведет на Лайнела такое же впечатление, как запретный плод на Еву. Еще до того, как гость успел открыть рот, он уже любезно налил ему.

— Спасибо! Ты не хочешь?

— Я лучше виски... Будем здоровы! И не забываем, что мы — люди...

— Исключительные! — с улыбкой добавил он.

Легкое успокоительное, которое Сэм растворил в алкоголе, незамедлительно погрузило жертву в вегетативное состояние. Ведь, очевидно, даже застрявший в затруднительном положении человек наверняка не согласился бы на такую радикальную перемену в жизни. Теперь нужно было постепенно ввести его в обстановку, чтобы психологически подготовить к спасительной лоботомии. После четвертого бокала Сэм принес ломтики жаркого с пережаренным картофелем. С мясом он не стал заморачиваться. Он достал из морозилки и нарезал то, что осталось от ноги старого фермера. Приготовленное на среднем огне, человеческое мясо по вкусу напоминало дикого кабана, только с немного более выраженным ароматом, но человек с загнившей душой, пропитанный водкой и готовый загореться, как олимпийский огонь, этого не заметил бы.

— Знаешь, — сказал Сэм, подавая ему толстый кусок чего-то, похожего на четырехглавую мышцу, — у меня есть способ избавиться от депрессии. Старинный рецепт, но он работает!

— А... Да, мне бы это очень пригодилось, знаешь... Что это, настой липы?

Он рассмеялся и чуть не подавился, потому что кусок мяса застрял в его гортани. Смесь алкоголя и таблеток была взрывоопасной, и только Бог знает, какой вред она могла нанести его организму.

- Нет, нет, это не такой рецепт! — возразил он тихо, качая головой.

Я тебе сейчас покажу, ты увидишь, это потрясающе! За твое здоровье!

Два бокала вина, поданные самим Дионисом, звенели у ушей кабана.

В конце трапезы, которая, несмотря на оправданные априорные опасения, оказалась настоящим пиром, Сэм потянул Лионеля за руку. Долгожданный момент был близок.

— Иди за мной, пора излечить тебя от этой болезни, которая давно тебя мучает. А потом у меня для тебя будет сюрприз!

— Я... я иду за тобой... Все... все в порядке... ты можешь отпустить меня...

Он повел его к скотобойне, готовой к возобновлению работы. Четыре ноги были связаны и скреплены, два кролика из Гаренна шевелились на металлических столах, как форель в корзине. Прозвучал последний звонок, и животные знали об этом.

— Я обещал тебе, что вытащу тебя отсюда, но ты должен довериться мне.

Если ты будешь делать точно то, что я тебе скажу, то зло, которое заключает тебя в тюрьму и пожирает, как рак, будет изгнано навсегда.

— А... а в чем это заключается? — пробормотал Лионель, впечатленный суровостью этого места. И что это за... кролики? Ты... ты их убьешь?

— Да, это часть исцеления. Сэм приложил палец к губам. Тише... Позволь мне объяснить, ты должен мне поверить, потому что это правда...

— Я... я слушаю...

— Когда животное умирает, его душа, состоящая из всевозможных первобытных инстинктов, стремится покинуть свою физическую оболочку, чтобы укрыться в другом животном. Она может сбежать только в том случае, если у нее есть место, куда можно уйти, потому что, пойми, она не может просто так парить в воздухе!

— Д... да... — ответил он, с трудом сдерживая смех.

— Если она не найдет хозяина, то через несколько секунд умрет вместе с физической оболочкой. Достаточно соединить умирающего с другим животным, и падшая душа наконец-то найдет «дом, - который примет ее. Ты будешь служить своего рода катализатором между этими двумя животными, ты соединишь их, ты направишь душу одного к телу другого.

Глаза Лионеля, похожие на монеты в пять франков, контрастировали с глазами Сэма, похожими на монеты в десять центов. Он продолжил.

— Падшая душа будет циркулировать в твоем теле, прежде чем достигнет второго животного, подобно электрическому току. Ты будешь служить переключателем, ты меня понимаешь?

— Э-э... да, но надо признать, что это странно...

Лампочка, которая шипела с самого начала, без предупреждения взорвалась. Звук взрыва заставил Лионеля вздрогнуть, и он внезапно протрезвел. Холод и страх в правильном сочетании — гораздо лучшее лекарство, чем аспирин.

— Эмоции этого кролика, его боль, его страхи, все это пройдет через тебя. И они унесут все плохое, что есть в тебе, как сильный ветер, который срывает все на своем пути... Не спрашивай меня, почему, просто так... Чудо природы...

Свет и тень от ламп разбивали черты его лица и создавали тревожные тени под его выступающими скулами. Несмотря на зеленоватую пену от седативных средств в уголках рта, Лионеля все равно охватила паника.

— Я... я нахожу это странным. Мне страшно от всего, что ты мне рассказываешь... Я... я не знаю...

— Ты не хочешь выздороветь, чувствовать себя хорошо, как нормальный человек, который любит жизнь?

— Да, да... Кто бы не хотел... Но объясни мне...

Почему ты пришел в кружок, если ты не болен?

Во времена древних греков Сэм, очевидно, был бы выдающимся стратегом, гораздо более умным, чем Одиссей, спрятанный в своем троянском коне. Его ответ, вызревавший веками, прозвучал мгновенно.

— Это ради Анны, ведущей! Я влюблен в нее!

Я никогда не мог к ней подойти, я стеснительный, понимаешь? Кружок был для меня неожиданной возможностью.

Кроме того, я подумал, что смогу сделать добро вокруг себя, вылечив тебя, почему бы и нет. Я ценю тебя как брата...

Подозрительный и обеспокоенный, Лионель не сдавался.

— А что насчет несчастного случая с твоей женой, с твоей дочерью? Это выдумка?

— Нет, это правда... Он устремил взгляд на потолок. Меня вытащил оттуда друг. Он вернулся из африканского племени и передал мне эту силу исцеления. Без него я бы уже был мертв, знаешь... Я несколько раз пытался покончить с собой...

Посмотри на мою руку!

Он поднял рукав, и две дырки, оставленные неким змеем-милашкой, улыбались... Аргумент был убедительным.

— Я... я хочу выбраться из этого. И к тому же это всего лишь два кролика, они не могут мне навредить... Я хочу попробовать, но должен тебе сказать: я, честно говоря, скептически настроен...

— Доверься мне! — обрадовался Сэм, тайно сжимая кулаки. Хочешь, я завяжу тебе глаза, потому что это может быть довольно кроваво, мне придется вскрыть одного из кроликов!

— Все будет хорошо... Я закрою глаза... Пойдем, здесь холодно... У тебя какие-то странные зрачки...

— Я знаю, это из-за света... Поехали!

Он поднял двух животных за задние лапы, как, наверное, делала их мать, когда они были маленькими. Плюшевые зверьки с карими глазами и прижатыми к спине ушами дрожали от страха. Не испытывая ни капли сострадания, он насадил млекопитающих на крючки, наслаждаясь видом, как ледяные латунные наконечники без труда прокалывают их нежную кожу, как у новорожденных. Они пытались кричать, но звук был беззвучным.

Счастливо вылизывая язык и сверкая глазами, будущий скорняк поспешил взять обычный нож из оружейной в глубине комнаты, а Лионель безмятежно наблюдал за этими мрачными приготовлениями.

— Теперь ты будешь делать точно то, что я тебе скажу, — продолжил Сэм тоном, окрашенным лихорадочным возбуждением. — Возьми их черепа в ладони, как будто делаешь им шлемы...

Ловить их двоих одновременно было не из легких. Мученики, естественно, сопротивлялись и с каждым толчком срывали с себя еще больше кожи и мышц.

— Поторопись, Сэм, пожалуйста! — зарычал он.

— Сейчас я произнесу слова, которые ты не поймешь. Ни в коем случае не перебивай меня, что бы ни случилось... Закрой глаза и не шевелись!

Сэм начал произносить заклинания, звуки которых исходили не из его рта и не из носа, а из живота.

Его зрачки, похожие на иглы, воткнутые в вату, быстро покрылись сетью ребристых кровеносных сосудов.

Животные вздымались в невыразимой муке. Сэм перерезал горло кролику справа одним движением, как бросающий фрисби. Прежде чем река жизни расцвела на белоснежной шерсти бедного кролика, человеческая электрода выгнулась, как приговоренный к смерти, который горит на электрическом стуле.

Его позвоночник, не привыкший к подобным нагрузкам, едва не сломался с резким хрустом. Пока он мочился, позволяя желтоватой жидкости стекать по ноге и стекать в ботинок, вены на его руках и шее набухали, достигая предела своей эластичности. Он бормотал бессвязные слова, из его рта исходил зловонный запах. Церемониймейстер тут же зарезал кролика слева, и в тот же миг человеческий подопытный начал кружиться, выделяя энергию тайфуна в середине Тихого океана. Он буквально сорвал осужденных с виселицы и продолжал держать их за головы, которые были почти оторваны. Полоски гемоглобина разлетались легкими струями по стенам, столам и брюкам Сэма. Несмотря на то, что он был жестоко порезан кровавыми крюками, торнадо набирал силу, опустошая горы и долины на своем пути. Новая серия банок, явно неудачно размещенных, разлетелась в шуме взрывающегося панорамного окна. Водоворот кружился так быстро, что Сэм едва различал лицо Лионеля, деформированное центробежной силой. Внезапно все прекратилось, он упал и потерял сознание, ударившись при этом бровью о бетон.

Получилось! Получилось!! — ликовал Сэм.

Не испытывая никаких затруднений, он оттащил его на руках в гостиную, заранее наслаждаясь моментом, когда его будущий слуга проснется. Он еще не владел всеми параметрами, не зная, например, в какой момент нужно убить животное-приемник, чтобы смесь стала точной копией Хиросимы.

Спасительные свойства этого процесса были действительно реальными и благотворными. В экваториальной Африке пигмеи, проживающие в глубине джунглей, использовали его для лечения больных, которые ежедневно страдали от вирусов и других тропических микробов. С помощью тонкого смешения колдовства, вуду и ритуалов они поддерживали здоровье и процветание в общине, и Сэм, как авантюрист, имел счастье быть частью этого. Будучи внимательным наблюдателем, он впитал в себя всю науку, необходимую для контроля над процессом, а затем, позже, в Гвиане, наткнулся на людей, достаточно глупых, чтобы экспериментировать с его открытиями. После многочисленных проб и ошибок, благодаря тренировкам и подопытным кроликам, он создал грозное оружие. Его рассуждения были детски просты: у него был набор ингредиентов, и ему оставалось только составить бесконечное количество рецептов. В конце концов, он обнаружил, что, препятствуя выходу животного потока из катализатора, а лучше, убивая второе животное, чтобы создать своего рода необъяснимый конфликт внутри самого человека, он пробуждал животное сознание, дремлющее в глубине души. Фактически, этот процесс лишь разбил дверь, запечатанную человеческим разумом по неизвестной причине с незапамятных времен. Как только он освоил эту технику, он применил ее к себе. С того момента появился второй Сэм, зачатый в недрах ада. Несравненно более острые чувства, десятикратно усиленный интеллект, не говоря уже о непреодолимом желании охотиться, поселились в нем, как животное, которое постепенно захватывало его. Он до сих пор не понимал, почему это состояние проявлялось только после захода солнца, но, в конце концов, ему это вполне устраивало. Благодаря животной части Лионеля, его многообещающее предприятие наконец-то начнет процветать?

Не подозревая о том, что замышлял давний друг ее мужа, Бет и дети уже давно спали, в отличие от инспектора Шарко, который барахтался в яме с навозом, пытаясь разобраться в истории с пожираемой ногой.

Уоррен же все еще не мог успокоиться, его мучила неуемная жажда потревожить писателя посреди ночи, только чтобы узнать, на каком этапе он находится с книгой. Он был убежден, что ключ к разгадке загадки скрывается в этой мистической книге. Поглощенный историями, которые постоянно напоминали ему о его собственном опыте, он проглотил сборник рассказов до конца и заснул на диване, зная, что над его головой висит тяжелый дамоклов меч. Он поставил будильник на 6:45, за четверть часа до того, как Бет, запертая в комнате, проснется. Так он сможет спрятать мертвую рыбу и позволить своей жизни течь спокойно, как тихая река...

Лионель наконец проснулся от вынужденной дремоты. Когда первое, что он сказал, было «Я голоден, - Сэм почувствовал себя на седьмом небе от счастья.

— Как ты себя чувствуешь? — нетерпеливо спросил он.

— Я... я слышу, как кровь течет по моим артериям! Я слышу, как бьется мое сердце! Оно гудит в ушах!! Он поднялся, не опираясь на руки. Я даже могу видеть снаружи, в темноте!

Посмотри на мышь вон там, ты ее видишь?

Сэм, который считал свое зрение одним из своих лучших достоинств, не мог ее разглядеть.

— Нет! А ты ее видишь, уверен?

— Иди за мной!

Он выскочил во двор и придавил полевку, не дав ей даже поднять усы. Он поднял ее и проглотил за один раз, смеясь над тем, как ее хвост шевелится у него во рту.

— Видишь, теперь ты мне веришь! Я голоден!

— Отлично, отлично! Ты — лидер! Пойдем со мной в сарай!

Внутри этого ветхого здания он поднял над головой пластиковый плакат.

— Лайнель, представляю тебе мое новое предприятие! Ты — мой первый сотрудник! Добро пожаловать!

— «Сердцеразрыватель»? Забавное название! И чем оно занимается?

— Сначала наедайся, я тоже голоден, не могу больше терпеть. Объясню тебе, когда набьешь живот.

Он вытащил из холодильника две почти неповрежденные руки, похожие на батоны. Лионель бросился на конечность, не задавая вопросов. Когда Сэм едва прикоснулся к локтю, он уже обглодал его до кости.

— Какое удовольствие! Ты не представляешь, как я насладился! — воскликнул он, громко облизывая пальцы.

— Рад, что тебе понравился ужин! И это еще старый, полусгнивший чудак. Подожди, пока не попробуешь молодого или женщину! Но сначала иди помойся, ты весь в крови... Тебе нужно научиться контролировать себя и быть осторожнее. Потом ты пойдешь со мной, чтобы научиться азам профессии... Уверен, тебе понравится...

Его смех, к которому присоединился смех Лионеля, спугнул стайку воробьев, которые сидели на верхушке камина.

- Разбиватель сердец» только что открыл свои двери и обещал весьма процветающее будущее.

Когда в субботу в 8:25 зазвонил его телефон, инспектор Шарко, вырванный из кошмаров, злобно зарычал. Он любезно подарил себе утро, чтобы наверстать часы сна, которые у него украла администрация, и, судя по всему, решили преследовать его до самого конца. Он всегда обещал себе, что, когда будет дома, не будет общаться с племенем усатых в форме, но его профессиональное сознание, тоже ставшее теперь более усатым, всегда брало верх.

— Да!

— Инспектор Шарко? Это комиссар Малабранш.

— Э-э... извините, комиссар, но я... я еще не проснулся...

Он чесал волосы, или, вернее, думал, что чешет, поскольку на его черепе почти не было волос. Просто глупый рефлекс человека, который еще не проснулся.

— Ничего страшного, — продолжил комиссар. — Мне жаль, что приходится звонить вам, когда вы отдыхаете. Но наш человек снова нанес удар!

Вскочив с постели, инспектор бросился в ванную, одной рукой эффективно убирая с лица волосы, которые щекотали его.

— Как? Убийца из дела Саррадина? — встревожился он, прижав ухо к трубке.

— Да! Тот же год, но на этот раз хуже. У жертвы просто нет ног. Их оторвали...

— Черт! И где это произошло?

— В Радоль-ле-Лак. Вы должны поехать на место. Сельские жители уже очень возбуждены. Они знают о деле Саррадина и сразу же установили связь, хотя эти два места разделяют пятьдесят километров!

— И кто был убит на этот раз?

— Человек по имени Гуссар. Он был судебным приставом в Париже. Убит в своем загородном доме... Его дети обнаружили останки тела, когда проснулись утром. Я вам не описываю, что там было!

— Какой ужас... А его жена? — тихо спросил он, услышав, как его жена зашевелилась в постели.

— Больше я вам ничего не скажу. Выезжайте как можно скорее, там уже находятся судмедэксперт и трое полицейских. Они вас проинформируют. Думаю, мы наткнулись на грязное дело.

— Рассказывайте!

— До скорой встречи, Шарко, жду твой первый отчет вечером! — сказал он перед тем, как повесить трубку.

Инспектор приблизился к лицу своей половинки.

— Дорогая, я должен идти... Знаешь, эти убийства возобновились. Человека убили недалеко отсюда...

— Жаль, — вздохнула она.

Я думала, что мы проведем все утро вместе, только вдвоем, ведь ты не на работе... Но ладно, иди... Не забудь одеться!

Поцеловав ее в щеку, он отступил назад, так возбужденный этим делом, что ему было обидно снова оставлять ее одну.

Через час он прибыл на окраину столицы, раскинувшейся, как осьминог. День обещал быть необычайно жарким для конца сентября, так что прогнозировали уровень загрязнения, способный взорвать все измерительные приборы. И действительно, еще не было и 10 часов, а густой слой углекислого газа уже скрывал Эйфелеву башню.

- Эти парижане действительно сумасшедшие, раз живут в таком дерьме, — подумал он, подняв глаза к небу.

Чтобы проникнуть в дом, ему пришлось пробиваться ледорубом сквозь толпу журналистов, жаждущих сенсаций, и деревенских жителей, ставших туристами на один день. Получив пожизненную травму, женщина и двое детей были срочно доставлены в больницу, где их ждала целая плеяда психиатров и армия охотников за мрачными мыслями, и, без сомнения, эти аптекари душ не будут без дела.

Тяжелый запах сырого мяса витал в доме, пронизывая стены до последнего кирпича.

Море крови покрывало пол, и только прыжок с парашютом рядом с трупом мог бы спасти инспектора от грязных ботинок. Но и в этот раз не повезло, был прилив.

— Здравствуйте, инспектор... Неприятное зрелище, не так ли? — сказал судмедэксперт, снимая загрязненные пластиковые перчатки, чтобы надеть новую пару.

— Добрый день, господин Легал... Действительно, в прошлый раз это было не самое приятное занятие.

— Этого можно сразу положить в посылку и отправить в морг, — объявил он с лукавым взглядом.

— Давайте перестанем шутить... Всему свое время. Итак, с чем мы имеем дело?

— Мужчину снова ударили по голове, но на этот раз наш зверь не пощадил его. Посмотрите, брусчатка все еще торчит из черепа, мы ее не трогали...

Инспектор этого не заметил.

Камень размером с сжатый кулак был не виден спереди, и нужно было обойти вокруг туловища мужчины, похожего на бук, выкорчеванный ураганом, чтобы увидеть его под лучшим углом. Он заменил мозг, выпавший из черепа и разбросанный по бороздкам дивана, а также по экрану телевизора 16/9, который все еще был включен.

— Черт возьми!

Он прижал ладонь ко рту, как лопату, готовую парировать капризы его желудка.

— Извините меня на минутку, — прошептал он взволнованным голосом.

Он скрылся в туалете, а через минуту, после рвоты, вернулся, бледный, как альбинос в холодильной камере.

— Извините, я только что встал с постели, сегодня утром даже кофе не пил, — оправдался он. — Мой желудок играет со мной в игры. Но уже немного лучше...

— У нас здесь есть термос, хотите? Он еще теплый...

И даже если у вас нет чашки, вы можете использовать кусок черепа в качестве крышки, подумал он с отвращением.

— Нет, спасибо. Честно говоря, я сейчас не очень хочу. Но продолжайте, пожалуйста.

— Человек, и я думаю, это очевидно, не успел и глазом моргнуть! Он умер быстрее, чем успел это понять. Повторяю, чтобы пробить черепную коробку таким образом, нужна геркулесова сила...

Давайте теперь посмотрим на нижнюю часть тела... Сдвигаясь с места, Легал продолжил. Нижние конечности были отрезаны с помощью больших клещей, что видно по следам краски. Кроме того, пила или любой другой инструмент разбудил бы его семью... Он протянул руку. Посмотрите на заднюю стену...

Оба наблюдателя повернулись на четверть оборота.

— Брызги крови? Что они там делают? — удивился инспектор, потрясенный впечатляющим расстоянием между телом и следом.

— Наш мясник не смог отрезать ногу одним резким движением. Ему пришлось несколько секунд с силой давить на зажим. Давление крови в бедренной артерии становилось все сильнее, как когда затыкаешь открытый шланг. Когда он наконец одолел конечность, кровь хлынула, как из пожарного шланга.

— Какая бойня… Какая бойня… Черт возьми…

Он качал головой, прижав обе руки ко лбу.

— В теле почти не осталось ни капли крови. Все семь литров здесь, вокруг нас…

Вероятно, от усталости, глаза инспектора с трудом вращались. Каждый раз, когда он смотрел в другое место, он обнаруживал следы крови или дополнительные фрагменты мозга, спрятанные как пасхальные яйца посреди большого сада.

Казалось, что Зорро, Пикассо и стая голубей объединились, чтобы украсить комнату по своему вкусу, не забыв забросать массивный сосновый столик, восточный ковер и двойные занавески с веселым цветочным узором.

— Мулен, вы обыскали дом? Никаких следов ног, я полагаю?

Старший сержант, который делал записи у двери гостиной, резко поднял голову.

— Нет... И на этот раз не обнаружено никаких отпечатков. Только здесь, кусок подошвы на краю лужи крови. Это не те же ботинки, что в прошлый раз, и невозможно определить размер, отпечаток неполный! Но посмотрите сюда...

Как голодный ворон, набрасывающийся на червя, инспектор бросился вперед, а за ним — судмедэксперт. Король скальпеля чуть не оказался вверх ногами, поскользнувшись на луже. Однако, ловко вывернув руку, он исправил ситуацию.

— Будьте осторожны, господин Легал, не стоит рисковать жизнью! — улыбнулся инспектор, забыв на мгновение о том, где он находится.

— Посмотрите, следы птицы, — объявил Мулен, указывая пальцем на пол. — Вероятно, он прошел через открытую дверь. Следы хорошо видны, они высохли в крови.

— Что вы хотите, чтобы я с этим сделал, Мулен? — ответил инспектор, разочарованный скудностью улики и ее явной бесполезностью.

— Ничего... Я просто... просто хотел вам об этом сказать, — пробормотал Мулен, смущенный. Но все же поразительно, что птица может так просто войти в дом...

— Да, вы правы, может быть, это и есть убийца!

Судебный медик фыркнул, уткнувшись носом в халат.

— Ничего больше? — продолжил инспектор раздраженным голосом.

— Нет... Свидетелей нет. Ближайший дом находится в трехстах метрах, там живет пара пенсионеров, но они ничего не видели и не слышали.

— Вы думаете, старики! — воскликнул Шарко, пожимая квадратными плечами. — Они спят как сурки. Даже землетрясение их не разбудит!

В отчаянии судмедэксперт не упустил возможности встрять.

— Землетрясение, вы шутите? Можно было бы провести через их комнату весь карнавал в Дюнкерке с барабанами и трубами, а они бы продолжали храпеть, как стадо свиней!

— Стадо свиней!

Карнавал в Дюнкерке в их комнате! Хорошая шутка!

Трое мужчин хохотали, хохотали до слез. Их насмешки, которые были столь же уместны в этом месте, как женщина в постели папы, доставили им огромное удовольствие, хотя, вероятно, их бы повесили, если бы их застали в таком положении.

— Более… более серьезно…

Инспектор снова опустился на пол, а его сообщники подхватили его с новым энтузиазмом, выдав прекрасную ритмичную канонаду. Как фокусник, судмедэксперт достал сотни носовых платков из своих бездонных карманов. С глазами, влажными и большими, как луковицы, трое друзей наконец оправились от своих эмоций.

— Более… более серьезно… Я говорил, прежде чем нас прервали… Он взял себя в руки, глубоко вздохнув, чтобы не наложить еще одну порцию.

— Он унес с собой что-то еще, кроме... ног?

— Да. Он украл деньги. Мы нашли пустой кошелек судебного пристава. Он всегда носил с собой тысячу или две тысячи франков. Никаких украшений или ценных вещей.

Только деньги.

— Не убивают же за такую мелочь. Зачем такая бессмысленная кража? — задался вопросом инспектор, положив руку на подбородок.

Судебный медик поднял голову, вытирая уголки глаз.

— Да ладно! Он просто воспользовался случаем, чтобы взять себе немного. Кто бы не сделал так?

— Да, возможно, вы правы, месье Легал. Мулен, как он проник внутрь?

— Все очень просто. Задняя дверь была открыта.

Человек закрывал ее только перед сном. Ошибка, большая ошибка...

— Да, фатальная. И ни одного отпечатка... Ганнибал добился прогресса.

— Кто? — спросил судмедэксперт, уверенный, что пропустил какой-то эпизод.

— Ганнибал, Ганнибал-каннибал! Вам это ничего не говорит?

- Молчание ягнят, - знаете?

— Ах да, конечно, — ответил он, выглядя идиотом.

— На этот раз он не пощадил нас. И никто не видел парня, который ходил с двумя ногами вместо костылей. Я просто в шоке! Наш человек еще и невидимый! Невидимый и чрезвычайно организованный.

— А если это не один и тот же человек?

Хотя Мулен и бросил эту фразу на скорую руку, она на мгновение заставила всех замолчать.

— Совершенно верно! — признал инспектор, стыдясь того, что даже не задался этим вопросом. Ноги, конечно, отрезаны, но не съедены... Кража денег... Наступила долгая пауза, а затем инспектор продолжил, отвергнув эту версию.

Что касается способа убийства... Все-таки метод идентичен. Никто об этом не знает. Согласитесь, это большая случайность... Почему бы не убить ножом?

Кроме того, такие убийцы не растут как грибы. Чтобы сделать такое, нужно иметь большие яйца... Нет, это обязательно один и тот же человек... Ладно, здесь больше нечего делать.

Пригласите ребят из лаборатории... Надеюсь, они найдут что-нибудь. Волосок, отпечаток пальца, муха, которая не испражнилась...

Инспектор был в яростном настроении, считая такие выходные божественным наказанием.

Уоррен проснулся в 6:45 с соленым привкусом во рту, привкусом, который он хорошо знал, неприятным, как когда он в детстве обжег язык, облизывая соленые леденцы. Пучок густых волос в углублении его щеки и черноватая корка крови на правой руке мгновенно погрузили его в серьезность ситуации.

Нет! Нет! Нет! Нет!

Его жена, его дети, кто попал в его лапы?

Наверху ни души. Ни одной мертвой рыбы. Ни одного оружия поблизости. Только пустота, огромная пустота. Паника.

Растерянность. Желание умереть. Он не осмеливался подняться. Слишком высоко, так далеко, так тяжело. Чтобы увидеть что? Две дыры в груди его жены? Он знал, что убил их. Несомненно.

Иначе были бы шепоты, шумы, крики, вопли. Бет уже бы вызвала полицию, его сыновья бы подняли тревогу! Либо все трое, либо никто, никаких полумер.

Четвертая ступень лестницы... Бесконечная.

Раз, два, три, пойдем в лес,

Четыре, пять, шесть, соберём вишни,

Семь, восемь, девять, в мою новую корзинку,

Десять, одиннадцать, двенадцать, все будут красные.

Невозможно было выкорчевать из головы эту песню с горьким привкусом. Она преследовала его изнутри, тормозила его мозг. Если бы только он признался им в жестокости своих поступков, и что однажды он без причины набросится на них. По той же причине, что движет сумасшедшими. Его бы замуровали, чтобы защитить, чтобы спасти его жену, его возлюбленную, и его детей, его плоть. Ему бы пришлось отрезать руки, вырвать зубы. Ему, безупречному. Руководителю двадцати инженеров. Ему, доброму, нежному, внимательному. Готовому помочь, когда это было нужно. Мяснику, садисту, извращенцу.

Шестая ступень... Поворот. Он забыл свою тубу со снотворным. Своих спасителей, тех, кто освободил бы его. Так легко умереть, так трудно жить. Он чувствовал, в глубине души, что так и закончит. На днях он действительно должен был это сделать, проглотить все за один раз. Сделать шаг, рискнуть, чтобы спасти. Кто ничего не пробует, тот пожинает плоды своей несообразности. По крайней мере, они были бы еще живы...

Он медленно, тяжело поднимался, сердце разрывалось от горя. Сосна скрипела, он всегда любил этот скрип.

Мрачные вспышки, ослепительные воспоминания. Такие красивые, такие чистые. Бет, беременная, неуклюжая, пыталась спуститься, не разбудив его.

Но он слышал ее каждый раз, и каждый раз смеялся. Его сыновья, неуклюжие в тот день, когда впервые поднялись по ступенькам без помощи рук. Он стоял начеку, позади них, любопытный и защитный, гордый своей маленькой семьей, своей кровью. Он слышал эти звуки в последний раз и наслаждался ими до глубины души. На его лице не было слез, больше не было слез. Только поток ненависти, река стыда, море страха. Он умирал, не поняв. Но это не имело значения. Лучше было остаться там, сейчас. Ад ждал его с распростертыми объятиями, разве можно было отказаться от такого теплого приглашения?

Четыре, пять, шесть, собирать вишни.

Что может быть более несправедливым? Почему люди умирают от рака, не понимая? Не забывая об этих детях, которые уходят в школу, чтобы вернуться ногами вперед. Кто решает жарить невинных на электрических стульях, пока подлая публика наслаждается зрелищем? Почему, почему?

Кто ты, Бог? Почему ты делаешь это с нами?

Еще восемь ступенек... Ступеньки забвения, ступеньки освобождения, ступеньки смерти.

Десять, одиннадцать, двенадцать, все они будут красными.

Наконец, перед спальней, с упаковкой снотворного в руке, готовый к ликвидации. Таблетки будут медленно задушать его клетки, пожирать его нейроны, а затем убьют его и его плохую часть.

Он толкнул дверь, которая отделяла жизнь от смерти, рай от ада, розу от чертополоха. Нездоровое напряжение. Мрачные мысли. Неисправное воображение. Она не открылась. Его сердце потело, лоб колотило. Он повернул ручку. Она не открылась. Он толкнул ее плечом.

Она не открылась.

— Подожди, дорогой, я иду!

Падение давления. Расширение артерий. Приток крови.

Голос. Жизнь.

— Ч... ч... что?

Звуки, шум, шаги. Легкие, короткие, мягкие. Далекие, близкие. Шаги его жены! Живой или призрачной? Живой!

Ключ медленно повернулся в замке. Он сунул упаковку в карман, возможно, она ему не понадобится. Она была там!

Совершенно реальная, ее тело было твердым, как камень! Он рухнул в ее объятия.

— Ну что, уже встал? Хорошо спал? — спросила она.

Близнецы! С открытыми глазами! Кожа розовая, как щеки Мэри Поппинс! Он обнимал ее, поднимал с земли.

— Что с тобой? Ты влюблен? — радовалась она, расплываясь в прекрасной улыбке.

— Я... я так тебя люблю! Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю! Доброе утро, мои утята!

— Доброе утро, папа!

Это был волшебный момент, хотя и обычный момент из повседневной жизни. Он спрятал свои окровавленные пальцы. Не напугать их. Они все такие счастливые, такие красивые, сияющие такой радостью жизни! Сложив руки за спиной, он отступил назад.

— Я... я спущусь вниз. Я просто хотел поздороваться...

Сосна все еще скрипела...

Что он убил? Больше нет собаки. У рыбы нет шерсти.

Он съел мясо. Что? В холодильнике ничего нет. На подъездной дорожке нет трупов. Там! На террасе! Крыса!

Мерзкая, угольно-черная, вонючая! Съеденная селезенка! Окрашенная в тот же цвет, что и волосы, стекающие по его горлу. Его вырвало, аккуратно, за кустом.

Дискретность превыше всего. Сухой пот на лбу, влажные мысли, гниющие в его голове, влажный воздух, циркулирующий в его легких. Он пришел в себя. Стало лучше.

Крыса, в конце концов, была всего лишь обычной крысой. Это не была голова его жены, ни волосы его детей. Он направился к раковине. Теперь это стало привычкой.Промывание черепа, чтобы на мгновение и поверхностно очиститься от этой грязи, которая каждый день понемногу захватывала его.

Он должен был найти выход. Должен был! Он не выдержит еще одну ночь...

Он потратил все утро, пытаясь дозвониться до Том-тума, который, возможно, подскажет ему, как избавиться от этого проклятия, которое витало вокруг него в смутном тумане и сжигало ему мозг.

Ответа не было, худший из возможных вариантов, подобный тому, когда невролог сообщает вам, что у вашей жены опухоль мозга, не говоря, выживет она или нет. Он больше не мог терпеть. Этот звонок телефона, крик ребенка, которому перерезают горло, сводил его с ума.

Он вышел на веранду и обнаружил, что солнце, горячее и высоко стоящее, приглашало к путешествию.

— Дорогая, я сейчас пойду с тобой заберу детей из школы. И мы сразу поедем на море!

— Но... Но я готовлю ужин!

— Ничего страшного! Мы сможем съесть это вечером!

Ты видела, какая погода? Мне очень нужно подышать свежим воздухом. У меня была ужасная неделя. И к тому же, это будет очень полезно и для них. Они обожают пляж, ты же знаешь! — Да, ты прав! — ответила она, бросив взгляд сквозь занавески на кухне. Я приготовлю сумку-холодильник. У меня есть хлеб и ветчина.

Да... Будет здорово, мы давно там не были... Увидев, что он уже уходит, она окликнула его. Кстати, когда я убиралась сегодня утром, я нашла деревянных слоников под кроватью детей. Они говорят, что не знают, откуда они взялись. Это ты им их дал?

— Нет, я ничего не помню...

Она указала на сумку в углу кухни.

— Посмотри, у каждого по пять...

— Но это же эбеновое дерево! Это довольно дорого... Где они их нашли?

— Понятия не имею, но нужно решить эту проблему...

Прежде чем сесть в машину, он осмотрел все укромные уголки, что стало его недавней привычкой. Его охватил сильный страх перед пауками, и он не знал, почему...

Лионель растянулся на диване-кровати своей двухкомнатной квартиры в Сарселе, потягивая томатный сок, цвет которого ему был теперь хорошо знаком. Впереди предстоял тяжелый день.

Едва оторвавшись от подушки, он планировал снова заснуть до захода солнца. Убийство человека не особо его беспокоило. Ни горячо, ни холодно. Прочно отгороженная барьером его сознания и охраняемая неумолимым Сфинксом его разума, эта сцена была далекой и размытой. Он не отрицал, что совершил убийство. Он также знал, что будет ходить за покупками два раза в неделю, что никогда не ходит на мессу и что мочится три раза в день. И что же изменилось? Ничего. Просто нужно было привыкнуть. Сэм точно указал ему, как поступить, чтобы все прошло чисто и без осечек. Сэм... Тот, кто избавил его от этой гнилости, которая разъедала его кости до мозга. Этот человек был богом, его богом! Он нашел ему работу, вернее, ночное развлечение, вернул ему улетучившиеся иллюзии, запертые радости и энергию пятнадцатилетнего подростка. О, как же он хорошо сделал свой выбор, этот гнусный судебный пристав!

Отличный, мудрый выбор, великолепное вино в погребе гнилости! Гнилостный падальщик, единственная миссия которого заключалась в том, чтобы прибивать несчастных к двери, красть у них надежду, опиум бедняков. Он представлял себе, как тот, с улыбкой шире фортепианной клавиатуры, в костюме с фрак, блестящем, как панцирь таракана, выгоняет целые семьи из их домов с помощью двух длинных лопат для дерьма. Да, такой таракан, такая печальная судьба. И все это благодаря Сэму...

Здесь, в этот момент, поступить так было бы немыслимо. Днем его охватывала легион искусственных чувств, и бесконечное количество колючек запутывало его истинную личность. Но ночью, когда он чувствовал, как орел расправляет крылья, когда он видел, как его чувства умножаются, и как только рождалось это неистовое желание человеческой плоти, он знал, что даже пехотный полк не сможет его остановить. Он господствовал над миром, был на шаг впереди всех. Он был той военной подошвой, способной одним движением раздавить сотни, тысячи муравьев. Этот величественный, такой могучий орел дремал в нем сорок лет, не имея возможности выразить себя! Теперь все было так ясно, туннель между размягченным сознанием и горячим подсознанием был наконец прорыт. Теперь его ждали бурные ночи с распростертыми объятиями.

Оказавшись в объятиях Морфея, он улетел в свои сны, насладившись новостями 13:00, где косвенно говорили о нем. Из неизвестного он скоро станет звездой...

Захватывающий дух воздушный змей рисовал в лазурном эфире фигурки цвета арбуза и кокоса, которые поднимались, кружась, в теплом ветре, наполненном ароматом стихов Бодлера. На горизонте, идеальной линии между двумя великолепными оттенками синего, колония пушистых облаков отправлялась в путешествие, подталкиваемая нежными песнями загадочных альбатросов и громким смехом беззаботной кавалерии чаек. Собака с остроносой мордой, черепаха с альбатровым панцирем и даже немного отстающий бегемот с открытой пастью составляли веселую компанию. Вокруг легкие звуки музыки смешивались с воображаемыми детскими песенками, волнуясь с грацией первого весеннего дня, убаюкивая уши тех счастливчиков, которые умели их слушать. На эспланаде с раскаленными, покрытыми золотом булыжниками, позади, крики счастья детей, сидящих на деревянных лошадках, устроившихся в кофейных чашках или кучерах в каретах Золушки, без труда поднимались, делая момент еще более волшебным. С глазами, полными невыразимой радости и святой любви, мечтательные пары прогуливались по пляжу, осыпая друг друга поцелуями с бумажными крыльями. Уоррен дремал, погрузив руки в песок, полный зерен счастья, наслаждаясь теплыми лучами солнца, ласкающими его спину, и мягким ветерком, который уносил рифмы поэта. Море, пенившееся вдали и радующее купальщиков, нежно укачивало его своей вечной песенкой.

Ему было хорошо, он был счастлив, как мятный сироп в большом стакане воды. Этот момент должен был длиться вечно, не должно было быть ни завтрашнего дня, ни законов, ни работы. Только запахи сахарной ваты из прошлого, мороженое из былых времен, только бегающие и танцующие дети.

Он вспоминал свою юность, когда он играл в огромных, бесконечных полях золотистой пшеницы, где колосья танцевали под мелодии, дующие Эол, и щекотали его под мышками.

Сэм и он запасались кукурузой, запихивая ее в карманы своих комбинезонов, в футболки, в штаны, складывая ее, как ловкие белки, а затем устраивая грандиозную битву на нейтральной территории, спрятавшись за стогами сена, пахнущими сельской жизнью. Затем фермер, прикованный к своим тяжелым ботинкам и приклеенный к своей рыбацкой кепке, преследовал их, с гранитным камнем вместо кулака. Но он был слишком медлительным, чтобы их беспокоить, и тогда они смеялись, и их смех был громче, чем смех всех взрослых вместе взятых. Он также вспоминал сезон каштанов, когда они собирали их мешками, не зная, что с ними делать, по вечерам, возвращаясь из школы. Их рюкзаки, набитые кирпичами знаний, не мешали им делать покупки, тщательно и религиозно. Они прятали их в своих секретных местах, тщательно скрытых за пачками рыжих листьев или грибами-пособниками посреди леса у мэрии. А через три месяца, в разгар зимы, они доставали их, выставляя перед своими товарищами как предметы коллекционирования, а затем продавали по десять центов за штуку.

Если бы вы видели очередь, которая с нетерпением ждала, чтобы раздобыть хотя бы горсть этих редких жемчужин!

Да, это была настоящая жизнь, без небоскребов, выхлопных труб и звонков телефонов. Он задавался вопросом, по каким водам в этот момент плыл Сэм.

Наверное, он развалился на райском острове, убаюканный вахинами с розовой кожей и экзотическими ароматами. Как бы он хотел присоединиться к нему, чтобы они могли играть, как раньше...

22:08. Лионель внимательно впитывал инструкции, которые диктовал ему Сэм. Он был разочарован, потому что в этот вечер он не будет убивать. Острый голод уже грыз его внутренности.

— Итак, твоя задача состоит в том, чтобы найти мне двух-трех потенциальных жертв, — сказал Сэм, положив ему руку на плечо.

Ты понимаешь, что это дело, требующее доверия, о чем я тебя прошу?

— Да, Сэм, я понимаю.

— Ты должен быть предельно осторожен и незаметен. Ты поедешь на другой конец Парижа, в южные пригороды. Достаточно далеко от вчерашней деревни, чтобы не рисковать.

Твоя цель: найти самое доступное и уединенное место, чтобы мы могли разобраться с гнилью, которая там обитает.

— Да! Мы разберемся с этой пиявкой! Я вырву ей кишки!

Не ожидая ответа, Сэм дал ему пощечину, резкую и громкую.

Лионель, или, вернее, животная часть Лионеля, был слишком непостоянен на его вкус. Главное, с самого первого дня показать, кто здесь валет треф, а кто король пик, было приоритетом, иначе он не сможет его контролировать, не сможет контролировать их. Лионель, у которого было прекрасное будущее, был хорошим элементом, поэтому потерять его означало бы сорвать его краткосрочные планы. К тому же он начинал его ценить.

— Послушай меня внимательно! Мы здесь не в Диснейленде! Мы убиваем по-настоящему, а не притворяемся! Делай, что я тебе говорю!

Ни больше, ни меньше. Пойми, что я тоже хочу убивать, но мы не можем делать это когда хотим и где хотим. Полиция быстро бы нас поймала! Мы — компания, а любая компания требует организации, логистики, подготовки. Приблизительности здесь не место! Я ясно выразился?

Лионель потирал щеку, гримасничая. Однако его глаза, две прорастающие каштановые орешки, по-прежнему сияли состраданием, уважением, благодарностью.

— Да, босс! — ответил он без промедления.

— Отлично! Продолжаю... Вот желтые страницы, телефонный справочник и справочник профессий. Как видишь, выбор есть.

Нотариусы, полицейские, налоговые инспекторы и все такое. Ты выбираешь адреса из этого, едешь на место и изучаешь, как можно проникнуть внутрь, насколько дом изолирован, есть ли там другие люди... Вот таблица, которую я составил. Ты отмечаешь нужные ячейки и заполняешь поля, если необходимо. Тебе все ясно?

— Да, все ясно, я понял, — повторил Лионель, вновь обретая бодрость.

— Это хорошо! Иди за мной, ты заслужил свой обед!

Быстрым шагом они направились к сараю. Голова совы, найденная на своем обычном месте, мигала, как полицейская сирена. Сэм взял мешок для мусора из-под деревянных реек и вытащил из него целую, еще неповрежденную ногу, которую можно было бы пришить к культе.

Она весила немало, а этот идиот Лионель даже не потрудился снять с нее лакированный туфель.

— Вот, разрежь это пополам, я возьму бедро, а ты займись икроножной мышцей!

— Супер! Посмотри на этот прекрасный кусок!

Своей титанической силой он оторвал конечность, ставшую твердой, как скорлупа ореха. Коленная чашечка взорвалась с гнилым хрустом, прежде чем глупо покатиться по доскам и закончить свой путь у стены. Великий герцог, опытный зритель, завыл, чтобы показать, что он тоже хотел бы принять участие в пире. Сэм взял свой избранный кусок, легко сравнимый со свиной голенью, и понюхал его, как энолог, пробующий Châteauneuf-du-Pape. Менее склонный к чистоте, Лионель не заботился об этих деталях, отрывая мышцы так же просто, как когда чистишь лягушачьи лапки. В конце концов, это было то же самое, только немного больше. Тем не менее, он постарался снять обувь с ноги, он был голоден, но не настолько, чтобы жевать кожу.

— Как же у него воняют ноги! Он мог бы хотя бы постараться!

С покрасневшим лицом Сэм натянул улыбку, похожую на улыбку тыквы на Хэллоуин, прежде чем вмешаться.

— У нас будет еще одна задача на завтра. В понедельник вечером у тебя будет новое задание. Я пойду с тобой, чтобы посмотреть, как ты справляешься, но я ничего не буду говорить, только смотреть!

— Да, ты увидишь, ты не будешь разочарован! — ответил Лионель, прыгая от радости.

Необходимость порождает эффективность, и Лионель, во время поездок, изучал основные правила, которые необходимо было соблюдать под угрозой немедленного наказания. Они были оправданными и, к тому же, не очень сложными для применения.

Правило номер 1, и это было очевидно: никогда ни с кем ни о чем не разговаривать. В любом случае, он, затерянный и покинутый миром, не имел никого, с кем можно было бы поговорить.

Правило номер 2: всегда носить с собой маленькую канистру с бензином, зажигалку и нож, которые дал ему Сэм. В случае невозможности побега ему было велено сжечь себе лицо, а затем совершить харакири от верхней части груди до нижней части живота. Конечно, он выполнил бы это без колебаний! Животные никогда не боятся смерти, они боятся только проигрыша.

Правило номер 3: не забывать о сердце. Этот орган был лучшей частью человека, поэтому он был для Сэма, только для него. И, прежде всего, это был имидж компании, ее неповторимая подпись, ее графический знак.

Правило номер 4: не действовать, если подозреваешь подвох или если обстоятельства не позволяют.

Следующие правила были детскими и их было легко запомнить.

Через два с лишним часа он бродил в сорока километрах к югу от Парижа, а точнее в Фонтене-ле-Виконте. Это место, где проживала в основном богатая клиентура, несомненно, кишело отвратительными насекомыми, которые только и ждали, чтобы их раздавили каблуком. Он уже посетил три адреса, но ни один из них не соответствовал критериям. Первый дом, принадлежащий банкиру, стоял в центре города. Он даже не заполнил анкету, а просто вычеркнул строку в справочнике. Второй дом, расположенный ближе к окраине, находился в трехстах метрах от поста жандармерии. Хотя это было вполне возможно, любые бурные действия были запрещены, а присутствие усатых мужчин в синих кепках поблизости в любом случае было критерием для отказа. Простота и нулевой риск превыше всего.

Третий дом оказался подходящим. Он тщательно заполнил анкету, предоставленную Сэмом. Он указал адрес, профессию (нотариус), а также следующую информацию.

Окружение: сельская местность.

Тип жилья: деревянный домик.

Ближайший дом: он отметил 400 метров.

Источники света: нет.

Способ входа: сзади, панорамное окно веранды.

Собаки: по-видимому, нет (он не отметил «нет, - хотя ничего не почувствовал).

Количество человек в доме: он не знал, что здесь отметить. Он слышал, как мужчина разговаривал, а это означало, что он был не один. Он отметил как минимум 2 возможности выйти незаметно: хорошо. Дом выходил на проселочную дорогу, но прибытие автомобиля можно было легко предвидеть, так как сельская местность была ровная, как блин.

Возвращаясь к Сэму после заправки — он проехал не менее трехсот пятидесяти километров за ночь — он был горд, как деревянная лошадка на карусели. Обе стрелки его часов указывали на землю, и наступал робкий рассвет. Сэм топал ногами от нетерпения, положив руки на бедра.

— Ну, скажи мне, что ты нам привез?

— У меня есть четыре человека, которые подходят! Они находятся в нужном месте, именно то, что нам нужно!

Сэм хлопнул в ладоши, чтобы выразить свое удовлетворение.

— Нотариус... прокурор... частный детектив... и адвокат... Да, хорошая работа! Я думаю, что мы с тобой сделаем много хорошего!

— Я тоже так думаю! Мне не терпится приступить к делу, это будет здорово!

— Завтра мы снова пойдем на осмотр, и я пойду с тобой. Я хочу сам оценить, хорошо ли ты поработал. Ты можешь идти домой. Ложись спать, и до завтра вечера... Ты также поможешь мне найти способ хранить мясо. Потому что, когда нас будет двадцать, нужно будет всех накормить... Ха! Ха! Ха!

Этот горький смех раздражал великого герцога, который в последнее время явно не мог спокойно спать по ночам.

Уоррен, застрявший в неведении из-за невозможности связаться с лингвистом, был вынужден прибегнуть к хитрости, чтобы убедить Бет, что он будет спать в гостиной. После долгих приготовлений он заявил, что предпочитает убедиться, что опасность больше не угрожает, и, главное, что он никогда не смог бы вынести, если бы несчастье снова обрушилось на них. Последний срок был во вторник, и если к тому времени ничего не решится, ему придется объяснить причину своего заключения брака с диваном. Как только его жена легла спать, он положил на тарелку у подножия дивана щедрый кусок говядины, а также одну из своих рыб в супницу с соленой водой. Он опустил в нее нагревательный элемент, чтобы король моря все-таки имел шанс выжить, даже если в конечном итоге он, скорее всего, окажется в его желудке. Идея была проста: эти приманки, поставленные перед его носом, возможно, удержат его от разгрома сада в поисках свежего мяса. Он съел крысу, вероятно потому, что, будучи в полусонном состоянии, не смог найти холодильник. Теперь, имея под рукой этот набор первой необходимости, его альтер эго, тот, кто вел себя как предатель, наверняка даст себя обмануть. Он бы с удовольствием ударил себя кулаками по лицу, чтобы наказать себя, но зачем? Он не заснул до трех часов ночи, и в любом случае, это его не беспокоило. Сон стал для него самым страшным мучением...

Вечные 6:45, всегда на месте, бодрые и пунктуальные.

Никакого привкуса крови во рту... Никаких подозрительных следов на руках... Пустая тарелка на полу! Живая рыба, такая счастливая, что может плавать! Ловушка, его собственная ловушка, сработала! Эта уловка, на которую даже овца Панург не попалась бы, оказалась удивительно эффективной. Неожиданно его охватила безудержная, неконтролируемая радость. Достаточно было куска мяса, простого, смешного, глупого куска мяса! Внутренне крича от счастья, избавляясь от кучи нездоровых мыслей, он бесшумно поднялся и медленно повернул ручку. Дверь закрыта, веки, наверное, сомкнуты! Все было идеально, все шло как нельзя лучше! Он включил телевизор, успокоившись, и снова заснул. Он выиграл реванш, оставалось только добить...

Воскресенье, 14:12.

— Мистер Уоллес на линии! Слава богу, вы наконец-то на связи, мистер Нил!

— Да, мистер Уоллес. Я наконец-то нашел этот проклятый язык! Монгу!

— Что? — прорычал он, нахмурившись.

— Монгу! На нем говорят около сотни человек в Гайане. На самом деле, они не живут в Гайане в прямом смысле этого слова. Они живут где-то в Амазонии, в глубине джунглей. Но часть из них была зарегистрирована на границе Гайаны, со стороны Сен-Лорана-дю-Марони.

— Как вы узнали о его происхождении?

— Старые знакомые... Но это не имеет значения... У меня под рукой полная фонетика этого языка. Я перевел две первые страницы, с трудом, но мне это удалось... Непросто, плохо написано, нелегко расшифровать надписи, сделанные кровью и грязью... Это не книга мертвых, как я думал. Это сборник опытов... Люди, вероятно, рассказывают о сверхъестественных приключениях, которые с ними произошли.

— Объясните! О чем именно идет речь? — нетерпеливо спросил Уоррен, опираясь тяжелым телом на унитаз.

— Послушайте... Первая страница... Внимание, перевод приблизительный, и в нем отсутствуют некоторые слова. Я постарался максимально приблизить его к нашему стилю общения.

— Да, продолжайте!

— «Я вижу черноту... Я прихожу, чтобы поймать животное с шерстью. Я сильнее. Я убиваю бога реки, я не боюсь... - Вот и вся первая страница.

— Как, это все? — сказал Уоррен, разочарованный скудностью информации. — А дальше? Что я должен с этим делать, это же ни на что не похоже?

— Не паникуйте. Вы же видели, как и я, что на странице всего около тридцати слов... Дальше должно быть гораздо интереснее. Послушайте, это все тот же человек говорит... Страница 2... - Я ем животное, которое я убил. Я пожираю все. Я голоден, всегда голоден. Мне нужно убивать животных. Чтобы выжить. Я не опасен для женщин и детей, когда ем. - Вот, я дошел до этого места.

Далее идет другой почерк, мне придется снова расшифровывать... Я начал перевод сегодня, понимаете...

— Черт возьми! По-моему, со мной происходит именно это! Я рассказывал вам, что просыпаюсь ночью и совершаю безрассудные поступки, не осознавая этого?

— Да, я помню...

— Я тоже был опасен для своей семьи, я действительно думал, что сойду с ума. Прошлой ночью я съел крысу в саду! Вы себе представляете, нутрию! Я даже не знаю, как мне удалось ее поймать! А сегодня ночью я специально оставил на видном месте телячий эскалоп. Когда я проснулся утром, я съел его, и впервые за неделю я не наделал, простите за выражение, глупостей. Почему? Потому что я поел, я думаю...

— Да, это правда, что это похоже, если присмотреться... Но трудно делать выводы, имея только две страницы. В книге их девяносто девять, я их пересчитал. Я также насчитал тринадцать разных почерков, что позволяет предположить тринадцать разных опытов.

Некоторые свидетельства занимают шесть или семь страниц, возможно, мы найдем в них недостающие звенья...

— Я... я вас оставлю, моя жена спускается... Я свяжусь с вами завтра, хорошо?

— Нет, лучше в среду, через три дня. Это позволит мне продвинуться вперед, а завтра меня не будет...

— Хорошо, посмотрим. До скорой встречи...

Сэм провел воскресенье в мечтаниях, играя, как послушный ребенок, с мисс Восьминожкой. В течение дней, которые он находил унылыми и безжизненными, бездеятельность, единственное средство восстановить силы после изнурительных и беспокойных ночей, определяла его образ жизни. Вырываясь из логова, укрытого в глубине его психики, требовательное животное высасывало из него большую часть его физических и моральных ресурсов. Он знал, что он был волком. Нет, у него не росли клыки, как у Дракулы, и на спине не росла шерсть, делавшая его похожим на щетину, и он не выл при полной луне. Зато его чувства обострялись, сила росла, и он был способен совершать невероятные прыжки. Волки осознают, что они волки, так же как люди знают, что они люди. У них есть душа, мысли, инстинкты, они чувствуют опасность, ярость, страх гораздо сильнее, чем можно себе представить. Сознание, настолько размягченное законами, которые управляют этим миром, даже не способно понять, что именно оно является источником этого явления.

Он был и тем, и другим: человеком днем и человеком-животным ночью, что делало его таким же грозным, как акула в бассейне с морскими котиками. Чистое чудо гениальности, интеллекта и силы.

Восторг от такого приключения был настолько сильным, что существование, настоящее существование, вновь обрело смысл. Он мог угадать, что кто-то находится за ним в ста метрах, даже не оборачиваясь, он мог учуять присутствие за стенами, он мог найти дом кого-то, просто почувствовав его запах на тротуаре. И убивать одним движением «когтей» было неотъемлемой частью его новых способностей. В глубине души он был счастлив быть этим животным, так же как Лионель и филин. Они были такими грациозными, умными, сильными и грозными хищниками, настоящими машинами для убийства. Но он был уверен, что рано или поздно среди его рекрутов появятся слизистые жабы или кролики, годные только для размножения. Он долго задавался вопросом, что он будет делать с этими отбросами. Он не будет убивать их, по крайней мере, без веской причины. Он будет поручать им задачи по планированию или организации, при условии, что жаба способна что-либо планировать.

В ближайшем будущем, когда общество будет расти, нужно будет удвоить осторожность, чтобы не допустить ошибок. Он не недооценивал силу полиции, ее эффективные системы, позволяющие найти лобковый волос в трех километрах от трупа, или ее искусство рыться в мушиных экскрементах в поисках улик. Но он возвышался над этими серийными убийцами, словно сошедшими с экрана второсортных фильмов, которые едва ли можно смотреть. Они были такими незначительными по сравнению с ним, такими ничтожными. Он был океаном, они были песчинками, он был лесом, а они деревьями. Да, он оставит свой отпечаток в истории, его будут уважать, даже если в душе будут ненавидеть.

Убить всех, унести тела, не оставив никаких следов, а затем устроить королевский пир за хорошим столом было бы легкой задачей. Но было бы это так же эффектно? Теперь, после такой демонстрации, имя Сэма Прадигтона обязательно навсегда останется в анналах истории.

Понедельник вечером. В течение двух предыдущих дней Лионель работал как шеф, тщательно выбирая места, где можно было бы провести малорискованные и эффективные операции.

Действовать этой ночью было абсолютно необходимо, они были в отчаянии. К тому же, обязательство было обязательством: любая компания должна выполнять свои обещания.

Они запланировали операцию на понедельник, поэтому они бы ее осуществили любой ценой. Невезучий до смерти, нотариус оказался первым в мрачном списке, составленном двумя днями ранее. Он был женат, детей не имел. Накануне двое сообщников, проникнув в его сад и прислушавшись к двери, не почувствовали присутствия животных. Не то чтобы они боялись собак, но эти грязные твари могли бы поднять тревогу...

Было почти полночь, или, скорее, полдень, время обеда. Фары были выключены, машина припаркована на грунтовой дороге в трехстах метрах от дома, дверь захлопнулась, и они двинулись вперед: для нотариуса начался обратный отсчет. Сэм нес сумку, Лионель — рюкзак, оба были готовы к необычной прогулке с довольно своеобразным вкусом.

В сумке Сэма была резиновая дубинка, ломик, резак и присоска. В сумке Лионеля — шесть мешков для мусора, клей, брус весом около трех килограммов, найденный на соседнем поле, нож и две пары пластиковых перчаток. На дороге, которая беззаботно извивалась до самого горизонта, не было ни души. Скромная луна не освещала окрестности, а лишь улыбалась застенчиво, в то время как осторожные кусты расступались под их ногами. Они перепрыгнули через стальную ограду, которая доходила им до груди, даже не коснувшись ее, прыгнув обеими ногами. Ни звука при приземлении, бархатные лапы и кошачья ловкость. Меньше, чем за время чихания, они скользнули за веранду, невидимые и голодные, взяв в свидетели только одного крота.

— Давай, Лионель, я тебя не мешаю, я здесь только зритель! — объявил Сэм приглушенным голосом, с улыбкой на губах.

— Вот, надень эту пару перчаток...

— Хорошо! Вижу, ты быстро учишься!

— Дай мне компас.

Сэм достал его из сумки, по пути восхищаясь ловкостью своего ученика.

— Вот так, с присоской, и готово... Тихо...

Нет... нет сигнализации. Ни гиперчастот, ни инфракрасных лучей... Давай весело, мой маленький гаденыш, мой желудок подает сигнал тревоги!

Они проникли в кухню, здесь они были как дома.

Никакого смущения, никаких комплексов или страхов, которые делают мелкого вора неуверенным и глупым.

Лионель пробормотал тихо.

— Ну, этот ублюдок не теряет времени даром. Посмотри на размер столовой... Вот и второй этаж, вперед...

Они поднимались по дубовым ступеням по восемь за раз, не давая дереву даже скрипнуть. Они почти летели, их гимнастические шаги едва касались пола, а затем они вошли в комнату, слабо освещенную робкими звездами. Скрытое за грубым облаком, золотистое светило не позволяло себе наблюдать за этим зрелищем. Лионель, немного необычный шестидесятилетний мужчина, сжимал дубинку в одной руке, а в другой держал брусчатку. Один для женщины, второй — в подарок ее мерзкому мужу.

Скрестив руки и прислонившись спиной к стене, Сэм вышагивал в глубине комнаты, постукивая ногой. Ему не хватало только хорошей сигары, коньяка и шляпы Аль Капоне. Он собирался бесплатно посмотреть звуковое и световое шоу и заранее радовался этому. Его ученик не торопился, он даже остановился в нескольких сантиметрах от своей цели, чтобы рассмотреть ее, почувствовать его хриплое и прерывистое дыхание, понюхать его мужской запах кончиком носа. Какое чувство силы, какое наслаждение! Он имел право ударить, когда захочет, просто ранить его, заставить его умолять! Но он ждал, нюхая его, как свинья, которая находит трюфель. Было так прекрасно быть здесь, иметь с одной стороны жизнь, с другой — смерть. Ад должен был хорошо закрыть свои врата! Он посмотрел с вожделением на его жену, такую красивую, такую утонченную, украшенную двумя коричневатыми сердечками, которые делали ее похожей на Бетти Буп. Ее кукольное лицо не имело здесь места, поэтому он бы с удовольствием занялся с ней, но по-другому. Но ничего страшного, награды будут позже, когда он будет достаточно подготовлен и самостоятелен. На данный момент важны только инструкции.

Убежденный, что новичок совершит ошибку, Сэм промолчал. Дурак должен был сам научиться азам профессии, тогда это наконец-то вбилось бы в его голубиный мозг! Маленький усатый мужчина с махагоновым черепом поднял кирпич за спину, не делая феноменального размаха, а затем решительно ударил им по полуоткрытой челюсти нотариуса. Удар был таким же, как от огромного свинцового шара, разрушающего ветхое здание. Камень выбил ему все зубы, а затем отнес часть носа и подбородка, так что мужчина выглядел, как будто его высасывало изнутри. Разноцветные брызги попали на лицо палача, добавив оригинальные узоры на гобелен. Он собирался поднять дубинку, но женщина, встретив его холодный, звериный взгляд, уже кричала. Смущение, а затем паника парализовали палача. Что делать? Как бы тривиально это ни казалось, он не подумал начать с нее. Убийство ее не входило в планы на сегодня, но как поступить иначе? Не подчиняясь приказам, нарушая одно из правил, он ударил ее по голове с силой, достаточной, чтобы сбить слона, с целью убить ее с первого удара, но дубинка сломалась пополам, ударившись о металлический край кровати. У женщины была разбита небольшая часть черепа, едва заметная. Густая струя тихо стекала по ее виску, а она быстро стонала, купаясь в своей крови и крови мужа. Смешавшись с вороньим цветом ее волос, красный цвет отражал переливающиеся отблески, меняющиеся в зависимости от угла зрения.

— Ты идиот! — зарычал Сэм, отрываясь от стены.

Он ударил его кулаком по лицу. Лионель безропотно принял наказание, признав, что совершил ошибку, причем весьма серьезную.

— Про... прости, Сэм, я... я не подумал... Я не знал, что она так быстро проснется! Давай... давай ее добьем!

Мученица начала еще громче визжать, сложив руки на груди в мольбе. Ее тонкая белая шелковая рубашка все больше походила на мясницкий фартук.

— Да! Конечно, мы ее добьем, у нас нет выбора!

Она тебя видела, идиот! Но это не было целью миссии! Ты понимаешь это?

Теперь она хихикала, мочила трусики и окрашивала матрас в желтый цвет. Они даже не смотрели на нее, они спорили, а она была посреди всего этого, брошенная рядом с трупом с воронкой вместо головы...

— Я... я вас... умоляю... Не... не убивайте меня... Я... я сделаю все... что вы хотите... Прошу вас... Боже... Нет!!

Все еще хрипя, она вытерла свое покрасневшее лицо испачканной простыней. Выглядеть трогательно — один из последних рефлексов, когда знаешь, что умрешь. Она обняла своего мужа, остывшего после первого удара и имевшего по крайней мере то преимущество, что больше не задавал вопросов. Она крепко прижала его к себе, пытаясь успокоить своих мучителей. Кровь текла вместо слез.

— Посмотри, к чему это нас привело! — заорал Сэм, подняв руку, чтобы ударить еще раз. Она не виновата в этой истории! Она выглядит такой милой, не как этот свинья!

— Нет... Господин, пощадите...

— Давай, прикончи ее, чего ты ждешь?

Сэм повернулся к окну, руки за спиной, взгляд устремленный в небо, украшенное звездами всех размеров.

Спокойствие и наслаждение пронизывали близлежащую сельскую местность, а вдали оранжевые и рассеянные городские огни освещали горизонт, как пылающий закат. Он открыл окна, чтобы насладиться глотком свежего воздуха.

Каким он был свежим и ароматным! Аромат примул, исходящий из соседнего поля, щекотал его ноздри, а ночные цветы, которые он видел вдали, несмотря на полную темноту, пели ему хором зажигательную песню. Он резко обернулся. Две горизонтальные щели, на этот раз глубокого желтого цвета, пристально смотрели на бедную женщину.

— Что ты, черт возьми, делаешь?

Не зная, чем ударить, Лионель ерзал, как ребенок, которому хочется в туалет посреди ночи.

— Почему? Зачем... почему... Не убивайте меня... Я вас умоляю... Скажите мне, почему...

Отравленные непониманием, слова умирали на губах.

— Мы не хотели вам вредить, мадам. Это и ваша вина, не надо было орать как свинья, надо было притвориться спящей, черт возьми!

Идиот, как будто можно притвориться спящей, когда твоему мужу разбивают лицо бетонными кирпичами, подумал Сэм, поверхностно недовольный безответственным поведением своего ученика.

Новичок схватил женщину за слипшиеся волосы, поднял ее, как сорняк, который вырывают, а затем начал бить ее по лицу своим мраморным кулаком. Его пятипалый камень, быстрый и точный, всегда бил в одно и то же место, вдавливая ей нос так, что ее милое лицо потеряло всякий рельеф. Он бил так сильно, что сломал ей шею с коротким, но отчетливым звуком. Голова откинулась назад, и в конце концов затылок оказался между лопатками. Под воздействием удара ее трахея разорвалась на уровне яблока Адама, растянув слегка натянутую улыбку. Теперь она была не более чем тряпичной куклой, прошедшей через стиральную машину, на которую перешел узор в виде каре. Или просто новой жертвой Сердцеразбивателя.

— Хватит уже, она получила по заслугам! — вмешался Сэм. — Ладно, что теперь делать?

Из рта Лионеля текла слюна.

— Э-э... Ах да... Забираем ноги и сердце! Видишь, я не забыл правила! Не то что в первый раз!

— Да, все в порядке... Посмотри на свое лицо... Оно все в крови... Иди помой его под водой... Старайся не запачкать всю машину...

— Да, не волнуйся... Ладно, подай мне щипцы и нож...

Он надрезал грудь несчастного, поднимаясь от пупка до грудины. Это было не сложнее, чем потрошить форель. Затем он раздвинул толстые стенки плоти, как Моисей раздвинул воды Красного моря, взялся за ребра обеими руками и потянул в разные стороны. Послышался довольно необычный и неописуемый хруст. Его можно было бы сравнить с тем звуком, который слышишь внутри себя, когда тебе вырывают зуб. Человек, разорванный пополам, висел, как туша коровы, подвешенная в холодильной камере. Казалось, что он хочет воспользоваться зияющей раной, чтобы наконец подышать воздухом, внутренности вытекали с обеих сторон, а сердце, как шотландская волынка, просилось, чтобы его вынули. Он осторожно взял его, поднял высоко над головой, как врач, показывающий новорожденного матери после родов. Своим жестом он вырвал красноватую аорту и синеватую полою вену, которые достигли предела своей эластичности.

Фантастическая таинственная машина, столь символичная, насос жизни, покорял его всей своей сложностью. С открытым ртом и высунутым языком он позволил горько-сладкой жидкости стекать в его горло, впитывая каждую каплю, как год, украденный у разорванных в постели паразитов. Морально насытившись, он аккуратно уложил мышцу в пластиковую коробку, не забыв закрыть крышку. Он был бы отличным специалистом по пересадке органов, даже без инструментов и помощи.

— Это для тебя, Сэм! Ты будешь в восторге... Если я скоро не поем, я сойду с ума!

— Отрежь ноги и руку, мы сейчас съедим кусочек. В конце концов, у нас есть время. Здесь уже почти никого нет...

Стол для хорошего пикника был накрыт, не хватало только скатерти, украшенной мириадами ромашек. Он аккуратно отрезал конечности, не прилагая особых усилий. Будучи гораздо сильнее Сэма, ноги теперь не оказывали ему никакого сопротивления. Он аккуратно упаковал их в мешки для мусора, заклеив концы скотчем, чтобы ничего не вытекло. Приступив к выполнению своей миссии до конца, он действительно старался, чтобы исправить свою досадную ошибку, допущенную ранее.

В конце концов, он хороший парень, подумал Сэм.

Он разорвал руку пополам, как пекарь, вырывающий красивый кусок деревенского хлеба, и поспешил предложить его Сэму.

— Пойдем, попробуем это внизу, — сказал Сэм. Пора насладиться домом, в конце концов, мы теперь здесь хозяева.

Он убрал инструменты в сумку, тщательно завернув их в пластик. Сочувствуя дорогим инспекторам полиции, короли брусчатки оставили камень на месте, чтобы дать им тоже чем заняться. Они развалились в кожаных креслах в гостиной. Сэм положил ноги на журнальный столик, широко расставив ноги, а Лионель растянулся на диване, уставившись в потолок. Он отрывал кусочки от бицепсов и бросал их в рот, вытянув руку.

— Черт, промахнулся!

Один кусочек упал рядом. Он повторил попытку, и на этот раз не промахнулся. Имитируя фокусы, он крутил руками.

— Внимание, сложнее! Аплодисменты, пожалуйста! Давайте, пожалуйста, подбодрите артиста!!

Смеясь и умиляясь, Сэм хлопнул в ладоши, высасывая нервы так же, как неряха высасывает спагетти. Лионель продолжил.

— Барабанная дробь... Раз, два, три, старт!

Он очистил кусок мяса, а затем бросил его в воздух, чтобы поймать ртом. Он был чемпионом по арахису, так почему бы не попробовать с мясом? В любом случае, он мог испачкаться, уборщица не собиралась возвращаться к работе! К тому же Сэм, казалось, был удивлен этими немного неуместными шутками. Брошенный слишком сильно, лакомство на мгновение прилипло к потолку, а затем медленно отклеилось и упало на плитку с звуком мокрого зефира. Во второй раз, снова мимо, кусок трицепса пролетел мимо его головы. В третий раз все получилось, прямо в горло. Вскочив со стула, он начал кружиться, указывая пальцем на пол, как будто только что сделал хоум-ран в бейсболе.

— Да, да, да! Он поднял обе руки вверх. Победа!

Сэм, который уже не мог больше, чуть не задохнулся, когда волокно проникло в его гортань. Одночеловечное шоу продолжалось. Он сделал себе бумажную шляпу из газеты, валявшейся на столе, и придал себе вид капитана фрегата. Он бросал лакомства за спину, а затем ловко ловил их зубами, а другой рукой жонглировал оторванными пальцами. Три, четыре, потом пять!

— Как ты это делаешь? — удивился Сэм.

— Не знаю, посмотри сам!

Его руки двигались так быстро, что казалось, будто у него их десять. Ошеломленный таким мастерством, Сэм решил попробовать.

— Дай мне пальцы, я попробую!

Лионель бросал их с регулярными интервалами, и они пролетали через комнату, крутясь, прежде чем приземлиться прямо в руки Сэма. Он попробовал это опасное упражнение, сначала с двумя пальцами, потом с тремя, четырьмя, пятью. У него получалось!

— Невероятно, да! — воскликнул он, и его лицо расплылось в широкой улыбке.

Он смеялся, как десятилетний мальчик, восхищаясь этими фалангами, которые кружились, как великолепные горящие булавы.

— Внимание, дамы и господа!

Он открыл рот, бездонную яму, и в него упал первый палец. Он даже не потрудился его жевать.

— Осталось четыре... три... два... и, и... последний... Вот и все! Все исчезли!

— Браво, браво! Аплодируйте громче, громче, дамы и господа! — прокричал Лионель.

— А теперь антракт! Артисты пойдут немного отдохнуть... Занавес!

Он поклонился, подошел к Лионелю и обнял его.

— Ты хороший парень, мой Лионель... Давай, теперь пойдем немного умыться... Деньги возьмем на выходе... Какой прекрасный вечер!

— Действительно замечательный...

Между тем, покидая окровавленный дом, они разбросали по ветру щепотку пальцев, чтобы оставить заметный след своего прохождения...

Дорогие читатели. На данном этапе для вас все кажется совершенно ясным: вода течет медленно, спокойно, и, возможно, вы даже слышите щебетание птиц. Если ваши чувства вас не подвели, если ваша логика все еще в порядке, то вы без особого труда следили за необычными приключениями наших друзей.

Тем не менее, я бы хотел попросить вас на три страницы поставить себя на место инспектора Шарко в этот мрачный вторник утром. Да, представьте себе, что вы больше не лежите в кресле или даже в постели, а стоите перед деревянным дворцом, в котором некогда жили нотариус и его жена. Уютный маленький загородный домик с камином в деревенском стиле, окруженным красивыми поленьями, которые только и ждут, чтобы их сожгли, чтобы согреть вас в теплые вечера. Вас просят подняться наверх. Вы ожидаете увидеть жестокую, необычную сцену, но вы уже привыкли к этому, поэтому идете уверенно. У некоторых профессия состоит в том, чтобы венчать голубей, у других — плавать с дельфинами или посещать чудеса света. Ваша же — выслеживать убийц, рыться в трупах. Вы узнаете этого убийцу, хотя, по сути, ничего о нем не знаете. Это похоже на то, как когда вы используете телефон: вы умеете им пользоваться, но не знаете, как он устроен внутри, да и, кстати, это не ваше дело. На этот раз вы готовы увидеть тело без одной или двух ног. Мелочь, вы думаете, что столкнулись с вершиной ужаса, вы готовы. Это уже ваш тысячный прыжок с парашютом, так что один больше или меньше... Оторванные сухожилия, оголенные нервы, куски мозга — вы теперь в этом разбираетесь, не нужно вам ничего объяснять! Вы входите в комнату осторожными шагами, как сапер, и что вас там ждет?

Конечно, не шесть бутылок вина и не щипцы для завивки волос для вашей жены. Время подарков прошло. Сначала вы будете блевать в качестве приветствия, потому что запах, витающий здесь, тяжелый, как свинец, — это запах гниющей корки. Сцена, которую вы увидите, мгновенно запечатлеется в вашем мозгу так же ярко, как вспышка в полночь. Вы закрываете глаза, но она все еще там, белая на черном фоне. Ваш разум запечатлел ее как клеймо. А фотография навсегда останется в вашем альбоме личных воспоминаний. Вы возвращаетесь с платочком на носу, наверняка не очень чистым, но ничего, надеясь, что на этот раз вы выдержите. Не очень уверенно, потому что придется копаться в этом! Но вы будете сопротивляться, потому что это ваша работа — собирать трупы, даже если они уже разложены или переварены временем. Только здесь все было не так, как вы могли себе представить. И все же, только Бог знает, насколько богато и буйное у вас воображение. Обычный брусчатый камень был вбит в голову, как зуб в челюсть акулы. Было бы проще установить личность тела, осмотрев камень, чем глядя на то, что осталось от лица. В детстве вы любили оживлять воздушные шары или пластиковые пакеты, рисуя на них глаза, нос и рот, тайком беря помаду у своей мамы? Здесь было то же самое с большим камнем. Чтобы описать то, что вы видите, вы не используете личные местоимения, такие как «он умер» или «он, наверное, страдал, - а скорее «в котором часу он умер? - или «что мы с этим будем делать?. - Ведь у человека есть голова, две руки, две ноги, сердце, не так ли? Что вы видите здесь? Брусчатку вместо лица, раскрытую раковину, украшенную гирляндами кишок вместо туловища, а также полное отсутствие рук и ног.

Испарились. Женщина, лицо которой блестело, как бронза, от черноватой пасты, которая была ничем иным, как ее кровью, была почти неповрежденной, за исключением верхней части, конечно. Вы не можете себе представить, какую впитывающую способность имеет матрас! На полу под кроватью не было ни капли, и все же в артериях не осталось ни кубического сантиметра пурпурной жидкости. Сколько литров гемоглобина содержит человеческое тело? Около семи, для человека нормального телосложения. Так что я рад сообщить вам, что вы можете вылить на матрас не менее семи литров воды, не замочив ковровое покрытие! Попробуйте, и вы увидите! Обычно для переноски тела используют носилки, но в данном случае понадобились бы лопата, ведро и совок для мозгов — новый инструмент для уборки...

После этой короткой утренней экскурсии, которая, надо признать, была богата эмоциями, вы спускаетесь в столовую, название которой в данный момент весьма неуместно. В этой комнате нет ничего особенного, за исключением того, что вы находите обрывки плоти в пазах кресел, следы крови на потолке и испачканную шляпу из газетной бумаги на столе. Вы краснеете от возмущения и, поверьте, с этого момента вы больше никогда в жизни не будете есть мясо, тем более с кровью, потому что не забудете фотографию, которую сделало ваше сознание, когда вы вошли в комнату. Нет, вы не забудете...

Инспектор больше не чувствовал себя комфортно. В этом бараке было столько же людей, сколько на Елисейских полях в вечер 14 июля. Профайлеры, словно сошедшие со страниц научно-фантастического романа, психологи в поисках острых ощущений, фотографы на четвереньках и другие сборщики улик сражались за каждый квадратный метр. Да, дело набирало обороты, поэтому комиссар полиции решил задействовать все силы. Теперь это была не детская игра в войну, а покер со взрослыми. К тому же инспектор даже не находился в своей юрисдикции, поэтому ему дали понять, что при его прибытии с Муленом здесь не слишком любят дознавателей.

— Инспектор Шарко? Инспектор Мортье! Мы возьмем часть дела на себя! Это дело не входит в вашу компетенцию!

Шарко испытывал неизгладимую ненависть к этим нахлебникам, которые вторглись в его расследование, как американцы на пляж Нормандии, и, что было особенно раздражающим, позволяли себе делать ему унизительные замечания. Он украдкой отвернулся, отвлеченный полицейским, который бежал по коридору, чтобы выблевать на заднюю террасу, в то время как более опрятный сержант выходил из туалета с платочком у рта. Он взял себя в руки.

— Инспектор Мортье, я буду вежлив. Не мешайте мне, и я не буду мешать вам...

Давайте будем немного более дисциплинированными и выйдем за пределы этой войны между юрисдикциями, мы стоим большего. Я легко догадываюсь, что вы очень умный человек, так что не портите все, полиции нужны такие люди, как вы...

Расскажите нам, что вы обнаружили, и давайте двигаться вместе, а не друг против друга!

Инспектор знал, как это делать, и эта способность убеждать людей, даже самых непокорных, была его сильной стороной. Обрадовавшись таким комплиментам, мужчина поправил галстук, вытянув шею, как черепаха. Мулен прикрыл лицо рукой, чтобы скрыть улыбку.

— Хорошо, инспектор, прошу за мной.

Он провел их по комнате ужасов, затем по музею позора, чтобы завершить бурную дискуссию посреди гостиной. Два часа спустя обоих представителей закона проводили до выхода. Пытаясь опереться на стену, инспектор Мортье положил руку на лоскут, прилипший к ней, как улитка к забору.

— Черт, они везде, черт возьми!

Он бросил взгляд на дверь, зеленый от ярости.

— Пикаро, иди сюда... Убери немедленно эту орду копателей дерьма у входа! Или я сам выйду, и они получат не только пинки под зад!

Мужчина безропотно выполнил приказ. Мулен надеялся, что ему никогда не придется иметь дело с такими занудами.

— До свидания, инспектор, — сказал Шарко, сжимая руку Мортье, — и спасибо за сотрудничество. Не забудьте связаться со мной, если у вас появятся новые сведения!

— Хорошо, инспектор Шарко, и вы тоже! — ответил он, убирая раздробленные пальцы в карман.

Окруженные стаей агрессивных микрофонов и градом раздражающих вопросов, Шарко и Мулен с трудом пробились сквозь толпу.

— Без комментариев... Без комментариев... Пожалуйста... Постойте немного... Пожалуйста...

Мулен снял три полных пленки, и одно было точно: эти фотографии он не поместит в свой свадебный альбом... Вдали от кричащей толпы в воскресных нарядах и курильщиков, пересказывающих сплетни, инспектор подвел итоги.

— Наш убийца становится все более профессиональным, более изощренным, более организованным. Куски плоти разбросаны повсюду, а отпечатков пальцев нет, по крайней мере, пока. Он, должно быть, был в перчатках. Судя по тому, как он проник в дом, он хорошо вооружен. Надо обойти все оружейные магазины, хозяйственные магазины и магазины строительных материалов в округе.

Единственная проблема в том, что, к сожалению, резаки продаются повсюду... — Скажите, что вы в этом разбираетесь, инспектор! — простонал Мулен со слезами на глазах. Знаете, сейчас, в комнате, я честно говоря подумал о том, чтобы уволиться... Я люблю свою работу, но это было слишком.

Думаю, мне будут сниться кошмары до конца моих дней... Он засунул руки в карманы и уставился на свои ботинки.

И этот запах, черт возьми. Он будет преследовать меня везде.

Мне кажется, он пропитал даже мои штаны...

Смущенный неожиданным запахом, он выронил на поле несколько кусочков размокшего хлеба. Трое коллег, которые осматривали окрестности дома, сразу поняли причину его отвращения.

— Все будет хорошо, Мулен, — сказал инспектор, похлопав его по спине.

Нет, я ничего не понимаю, но я знаю, что наш пациент издевается над нами! Эти пальцы на дороге...

Некоторые играют в кости, а он играет в кости с фалангами пальцев! Он хочет показать нам, что он развлекается с нами и что он сильнее...

— Как можно так поступать? — спросил Мулен, вытирая губы большим платком. Резать людей таким образом? Даже мясник не стал бы так поступать с животным!

— Психопаты способны на все, но этот действительно выходит за рамки. Не знаю, откуда он взялся, но тот, кто наверху, не всегда делает добро, когда решает дарить жизнь... Психически больной и в то же время такой умный... Он еще и ускорил темп, оставляя трупы повсюду, где бывает.

— Вы видели, они все еще там...

— Что именно? — удивился инспектор, который собирался сесть в полицейскую машину.

— Следы воробья! Я не говорил об этом там, но я знаю, что вы их видели.

— Да, вы правы, я пропустил это! Вы правильно сделали, что сообщили нам об этом в прошлый раз. Какой странный факт! На этот раз трудно говорить о совпадении, но что думать, черт возьми, что думать... Он посмотрел в небо, ища другого бога, кроме Барба Блонда, который мог бы ему посоветовать. Что это значит? Кровь на потолке, все эти следы в гостиной, хотя убийства произошли наверху... Он покачал головой, затем прищурился, как будто его внезапно разболелась голова. Ладно, давайте вернемся, я должен сдать отчет вечером, может быть, со временем все прояснится, никогда не знаешь. Какая грязная работа, все-таки...

— Инспектор Шарко?

— Он самый, — ответил инспектор, приклеившийся к телефону с начала дня.

— Инспектор Мортье… Есть новости. Мы нашли несколько волосков в гостиной и кусочки кожи на сломанных зубах женщины. Мы сможем провести ДНК-анализ, результаты будут послезавтра днем… Не раньше... Знаете, эти проклятые инкубаторы... Быстрее не получится... Женщина... ее не насиловали, просто ударили по лицу, и все... Ну, когда я говорю «и все, - я имею в виду...

— Не беспокойтесь, я понимаю, что вы имеете в виду...

Что касается ДНК, наконец-то есть что-то конкретное! Мы узнаем, один ли ваш человек и мой, но в этом я не сомневаюсь! Какого цвета волосы у убийцы?

— Каштановые... Он прочистил горло, прежде чем продолжить. Еще один важный факт... Женщину сначала ударили дубинкой. Мы нашли на краю кровати следы резины, такие же, как вокруг отверстия в ее черепе... Я забыл... У них украли деньги. Кошельки были найдены на деревьях, на краю сада... Ничего больше... Но я буду держать вас в курсе, если появятся новые сведения...

— Спасибо за ценную информацию, инспектор. Желаю вам хорошего дня!

— Вам тоже, какая же это ужасная история!

— Согласен с вами, и у меня есть мрачное предчувствие, что это только начало долгой серии...

Новые данные были добавлены к делу, которое и без того было толстым, как телефонный справочник, хотя внутри него не было ничего, кроме фактов, сопровождаемых наспех сделанными выводами.

Инспектор опустил голову на ладони.

Наш человек — ни насильник, ни сексуальный извращенец. Он действует где угодно, без видимого мотива, кроме как похищения конечностей своих жертв. Географически он нападает случайно, но удар подготовлен заранее. Всегда в уединенных домах, в сельской местности. Самые удаленные убийства находятся на расстоянии... ста пятидесяти километров друг от друга. Фермер, судебный пристав, нотариус... Ничто не связывает эти три профессии. Не забываем про женщину. Он не поступил с ней так же, как с другими, он просто... убил ее, при этом без всяких церемоний изуродовав ее лицо. Он хотел мстить не ей, а ему. Что он, черт возьми, делает с ногами? В конце концов, мы их где-нибудь найдем, он просто хочет развлечься, оставить свой след. А этот мужчина с выпотрошенным животом, без сердца? Худшее из трех убийств. Он вытер лоб. Он, который никогда не потел, теперь был похож на выжатый апельсин. Даже животное не могло бы сделать такое. А он делает это, он любит резать своих жертв. А эти куски плоти на стенах, следы крови на потолке?

Почему он играет в это? Он не боится, что его поймают, он не торопится, никто не может его увидеть. Где сейчас этот ублюдок? Что он может делать? Кто будет его следующей жертвой?

21:50. Уставший, он закрыл папку, выключил свет и пошел домой. Его жена спала на диване в гостиной, он провел рукой по ее лицу, а затем поднялся наверх, не разбудив ее, зачем...

Сэм и Лионель, герои- маски из досье инспектора, были далеки от того, чтобы ложиться спать, и даже только что встали. Они устраивали представление в R.D.A., проливая искусственные слезы, как будто их выдавливали из-за их глаз лабораторными пипетками. Сэм преуспевал в этом искусстве, будучи столь же убедительным, как и Лионель, который максимально использовал все навыки, приобретенные в своей прежней деятельности профессионального депрессивного человека.

Анна не замечала ничего подозрительного, по крайней мере, так они думали.

Наблюдая за ней краем глаза, Сэм задавался вопросом, какая судьба ее ждет. Может быть, он сделает ее своей женщиной, кто знает? На данный момент у него не было времени на школьные романы, у него было много более важных дел...

Как и ожидалось, на следующий день Ивэн, пропитанный до мозга костей суицидальными наклонностями и мрачными мыслями, пришел к Сэму на дружеский ужин. Будучи ловким учеником и поскольку привлечение клиентов было неотъемлемой частью его работы, Лионель сумел убедить его без особых усилий. Он также нашел способ записаться на второй курс R.D.A., в тридцати пяти километрах к востоку от Парижа. С точки зрения оптимизации и эффективности, компания не могла надеяться на лучшее, поскольку встречи были назначены на среду и пятницу.

На данный момент у Лионеля были другие заботы. Он должен был поехать в качестве туриста в Боэн, недалеко от Сен-Кентина, небольшой городок с населением менее тысячи человек, чтобы составить список потенциальных жертв. Там, среди прочих, проживали отставной полковник и налоговый инспектор. Две прекрасные фигуры, кони на мраморной шахматной доске.

Перед тем как расстаться, злобные сообщники позволили себе остановку в лесу, который тянулся вдоль заброшенной проселочной дороги, и не для того, чтобы собирать грибы. После сытного обеда Лионель улетел в сторону великолепного Сен-Кентина, а Сэм еще должен был уладить несколько грязных дел...

На следующий день, в среду, днем.

Бет, озадаченная множеством вопросов без ответов, не понимала поведения своего мужа. Близкий и одновременно непроницаемый, он упорно продолжал спать внизу, хотя эта нелепая история, казалось, уже закончилась. Кроме того, она слышала, как он тайно звонил по телефону. Кому он мог звонить? В последнее время он вел себя довольно странно, даже непредсказуемо. Вечером она заставит его выложить все начистоту. Она подозревала его в измене, может быть, он наконец признается ей...

В входную дверь стучали молотком, но она никого не ждала. Укутанный в широкий серый плащ, высокий мужчина, который казался сильным, как бык, с нетерпением ждал, постукивая ногой.

— Да? — сказала она, приоткрыв дверь, чтобы просунуть свое изящное лицо.

Мужчина показал свой значок, блестящий, как слиток серебра.

— Мадам Уоллес?

Инспектор Шарко, уголовное розыскное управление. Могу я войти?

— Э-э... да, конечно, инспектор... Не обращайте внимания на беспорядок, я как раз глажу белье.

Она выглянула на улицу и увидела, что на тротуаре рядом с ее домом беспорядочно скопилось множество полицейских машин.

— Не обращайте на меня внимания. Продолжайте, пожалуйста, — ответил он, поправляя воротник рубашки. Итак. Ваш сосед, господин Малага, был найден убитым сегодня утром...

Слишком многочисленные и резкие буквы «С» в этом слове заставили ее сердце замерзнуть.

— Как... как, мой... Месье Малага? У... убит? — пробормотала она, глубоко потрясенная тем, что всего несколько кирпичей отделяли ее от трупа. — Да, мадам, — подтвердил он серьезным тоном. — Не знаю, смотрите ли вы сейчас новости, но по региону разгулялся безумный убийца, оставляющий после себя только трупы.

Вы знаете об этом?

— Да, кто бы не знал… Это ужасно… Не говорите мне, что он напал здесь, прямо… прямо у моих стен?

Он кивнул.

— Похоже, что это тот же самый человек, хотя на этот раз техника немного другая… Я пощажу вас от подробностей…

— Да, пожалуйста, — вздохнула она. Так вот что это было, весь этот шум на улице сегодня утром...

Аквамариновая слеза выкатилась из ее глаз и смочила ее персиковую щеку. Инспектор протянул ей пачку платочков, в последнее время у него их было полно в карманах.

Какая красивая женщина, невольно подумал он.

— Спасибо, месье... Извините, эмоции... Нельзя сказать, что мы часто видели этого старичка, но я его очень любила... Он давал нам... всегда давал нам клубнику и малину. Он обожал свой сад... Бедный человек... Ее взгляд на мгновение отвлекся. Чем я могу вам помочь, инспектор?

— Вот... Он достал ручку из внутреннего кармана.

Я хотел бы узнать, слышали ли вы или ваш муж подозрительные звуки ночью... Скажем, между полуночью и шестью часами утра?

— Нет, я не слышала, — ответила она, не задумываясь.

Она помедлила несколько секунд, задаваясь вопросом, разумно ли раскрывать свою личную жизнь первому встречному, но затем продолжила, поскольку внешний вид полицейского внушал ей доверие.

— Что касается моего мужа, я не знаю, он бы мне об этом рассказал сегодня утром... Он спал здесь, на диване... В последнее время ему трудно заснуть, и он ложится спать поздно... Но, возможно, в этот момент он храпел, нужно спросить у него. У нас было много проблем в последнее время...

— Вы часто бываете дома, мадам? — спросил он, записывая в блокнот все, что говорила молодая женщина.

С мутными глазами, устремленными на диван, и расширенными зрачками она медленно кивнула головой.

— Практически все время, я не работаю, знаете ли.

Я выхожу только за покупками или отвожу детей в школу...

— А в последние дни вы не замечали подозрительных машин, которые кружили по окрестностям? Похоже, что наш человек всегда заранее собирает информацию о своих следующих жертвах, и, следовательно, он обязательно должен проезжать по этой улице...

Она подняла глаза, нерешительно положив два пальца на подбородок.

Инспектор не мог не полюбоваться ее грудью, притягиваемый этими двумя драгоценными апельсинами, созревающими перед ним. К счастью, он был умелым и осмотрительным.

— Нет, ничего необычного я не замечала, — сказала она ленивым тоном. Вы... вы думаете, он снова это сделает?

— Думаю, да, — признался он откровенно.

Она вздрогнула и напряглась.

— Но не волнуйтесь, — спокойно продолжил он, — мы следим за районом... К тому же, наш человек никогда не нападает в одном и том же месте, он сбивает с толку, он хитрый, как лиса.

Он не хочет привлекать к себе внимание... На этот раз он пошел на небольшой риск, обычно он действует только в сельской местности...

Здесь же он не стеснялся... И, конечно, никто ничего не видел и не слышал... Во сколько ваш муж возвращается домой, мадам?

— Около 18:30, сегодня он планирует закончить немного раньше.

— Я могу зайти около 19:00? Я все равно буду поблизости. И я бы хотел поговорить с ним. Кто знает, может, он что-то слышал... Мне нужна любая зацепка, это дело такое сложное...

— Да, приходите... Надеюсь, вы действительно поймаете этого... монстра... От всего этого у меня мурашки по коже...

Он пожал ей руку, на этот раз не сжимая ее слишком сильно.

— Я тоже на это надеюсь...

Когда он уверенной походкой направился к двери, Бет вдруг сделала вывод, который, хотя и казался очевидным, пришел ей в голову только в этот момент.

— Скажите, инспектор, как его убили?

Он остановился, как вкопанный. Этот вопрос никогда не должен был звучать из таких женственных уст, где не было места словам «геноцид, - тореро» и «бомба. - Он повернулся, погрузив взгляд в глаза Бет.

— Вы... вы действительно хотите это знать?

— Д... да, продолжайте. В конце концов, он был моим соседом, и... и это могло случиться... здесь...

Ее непроницаемый взгляд говорил о многом. Отстраненный, близкий, пустой, а затем озаренный, как будто погруженный в адскую спираль. Инспектор не стал ходить вокруг да около.

— Ему вонзили в грудь два металлических кола, а затем...

Охваченная спазмами, с лицом, искаженным гримасой, и ногами, мигом покрывшимися мурашками, она едва не упала, но инспектор, крепкий как столетний дуб, без труда подхватил ее.

— Мадам! Присядьте, пожалуйста!

Он обвил хрупкую куклу хрустальным рукавом вокруг своей буйволиной шеи, затем наклонился, как в поклоне, чтобы проводить ее к дивану. Ошеломленная, она без сопротивления опустилась на него.

— Не... не двигайтесь, я принесу вам стакан воды!

Будучи не очень талантливым врачом, он должен был найти какой-то способ помочь ей... К тому же, так всегда делали в фильмах. Проходя мимо, он ударился головой о низко висящую люстру, или, скорее, его голова была слишком высоко.

— Вот, выпейте это...

Она взяла стакан, и вода казалась кипящей от того, как она дрожала. Она пила только короткими глотками, понемногу приходя в себя.

— М... м...

— Не торопитесь, мадам. Потише... Из врача он превратился в медбрата, а затем в няню. Все будет хорошо!

Что же могло привести ее в такое состояние? Либо она очень эмоциональна, либо это пробудило в ней воспоминания, которые, по-видимому, сильно повлияли на нее, я должен что-то найти...

Она пришла в себя.

— Я... я должна вам рассказать...

Он ухаживал за ней. Такие красавицы должны постоянно быть окружены заботой. Во всяком случае, он бы так поступил.

— Потихоньку, вот так... Не торопитесь...

Он подложил ей подушку под голову.

— Это... это началось на прошлой неделе, в прошлую субботу, если точно... Мы проснулись утром, и одна из наших рыбок была мертва...

Инспектор последовал за рукой Бет и замер в изумлении перед великолепным аквариумом. Ведомая очевидной потребностью избавиться от яда, который разъедал ее брак, она продолжила.

— Каждое утро, когда мы просыпались, мы находили мертвую рыбку с двумя дырками...

С самого начала расследования инспектор тщательно выстроил в своей голове более шестисот доминошек, углубляясь в туннели, пробегая по мостам, образуя квадраты, рисуя круги. И вот, первый домино был толкнут пальцем этой молодой женщины, и он, несомненно, повлечет за собой падение остальной цепочки.

— Два отверстия? И откуда они взялись? Болезнь?

— Нет... Мы не поняли, в тот момент это было... так странно... Однажды ночью наш сын начал кричать из кухни... Мы... мы сбежали вниз, и наш кокер...

В ее глазах мелькнула вспышка. Улыбка ее собаки плыла по воздуху. Подавленная и задумчивая, она продолжила.

— Наш кокер лежал на земле... Две огромные дыры в груди...

Первые пятьдесят домино упали, красные, синие, зеленые... И безумная гонка продолжалась, разжигая огонь, который спонтанно вспыхнул в глазах инспектора.

— Продолжайте, мадам, я вас слушаю, — сказал он, садясь рядом с ней. Он больше не делал заметок.

— Да... Наша собака была убита... и... и ее заставили выпить... отбеливатель...

Эти проклятые домино теперь падали с невероятной скоростью, создавая отвратительный шум, который едва не заставил его пошатнуться.

— Черт возьми!!! Ваш сосед, убийца, заставил его выпить более двух литров моющего средства для туалета!

Нам пришлось перевозить этого человека с особой осторожностью, он был готов взорваться!

Она попыталась встать, но ее ноги были еще слишком слабы, окоченевшие до костей.

— Точно как у моей собаки! Господин, помогите нам, пожалуйста! Она начала рыдать. Кто-то хочет нам зла! Мой муж всю неделю спал внизу, чтобы следить и защищать нас... Я... я думаю, что сойду с ума!

Он положил свою руку, твердую как гранит, на плечо молодой женщины.

— Не бойтесь, мадам, — сказал он голосом, который пытался сделать успокаивающим. Мы найдем решение этой запутанной ситуации... Я зайду вечером, сейчас оставлю вас в покое...

Мадам, я думаю, что мы нашли важную часть головоломки...

Перед тем как выйти, он повернулся в последний раз.

— Ах да, последний вопрос... У вашей собаки был отрезан кусок плоти?

Она покачала головой, не отрывая взгляда от своих ног.

— Н... нет... Она казалась неповрежденной... Бедное животное...

— Спасибо, мадам, это все... До вечера... У нас две полицейские машины на улице напротив, я сразу же поставлю кого-нибудь у вашей двери, позвоните, если вам понадобится помощь... Вот моя визитка... Если вы выйдете, они вас сопроводят, просто из предосторожности...

— Спасибо, инспектор...

Вопреки всем ожиданиям, инспектор перешел от лунного ландшафта к цветущей лужайке, от пустыни непонимания к океану логики. Долгожданные реальные факты и настоящие свидетели внезапно появились на свет. Домино больше не стучало ему в голове, половина из них еще оставалась на месте, и он оставил их на потом. На данный момент ему нужно было изложить все это черным по белому, с нетерпением ожидая встречи с этим знаменитым Уорреном Уоллесом, который обязательно принесет ему богатый урожай улик.

Из своего муравейника Уоррен несколько раз звонил человеку с кривыми ногами, единственной достоверной карикатурой на мистера Нила, которая запечатлелась в его голове. Маленький Пусет, который обладал даром никогда не быть на месте в нужный момент, оставался недоступным. Вероятно, он плохо повесил трубку, и в трубке постоянно раздавался его смех, похожий на крик чайки. Громко ругаясь, что было вполне оправданно, Уоррен знал, что другой, скорее всего, знает решение и заставляет его мучиться, как ребенка перед пачкой волшебных шариков.

Чудесным образом, хитрость с сырыми отбивными позволяла ему залечить рану, и, как наркоман, он покупал их по дороге с работы, а затем прятал в подвале, где Бет, боящаяся воображаемых злобных мышей, боялась заходить.

Выйдя на угол своей улицы, он испытал сильное впечатление, что она была перекрашена в синий цвет. Кавалерия синих полицейских машин была припаркована в беспорядке на каждом тротуаре, парни в синем бродили, вооруженные синими папками и синими ручками. Синие полосы с желтыми надписями «Полиция, не пересекать» украшали дверь соседа, как рождественские гирлянды. Синий, синий и еще раз синий. Этот цвет, такой веселый, мог означать здесь только плохую новость, поэтому он ожидал увидеть синих ворон в своем саду. Проходя мимо окна кухни, он обнаружил в глубине гостиной бритоголового человека, который почти доставал до потолка.

Черт, что полиция делает у меня дома?

К счастью, эти проклятые траурные ленты не висят на моей двери...

Он вошел, Бет выглядела как в день Всех святых, а полицейский — как в конце декабря. Масса направилась к нему, к счастью, не для того, чтобы ударить его, иначе он бы закончил как колышек в заборе. Блок льда весил около ста десяти килограммов и, казалось, откололся от горы.

— Мистер Уоллес? Добрый вечер! Инспектор Шарко, криминальная полиция. Он сделал небольшую паузу. Вы, возможно, заметили суматоху снаружи? Ваш сосед был убит...

Не каждый день просыпаешься с трупом за стеной, отделяющей тебя от семьи, так что его сердце чуть не взорвалось, как водяная бомба.

— Кто... кто это сделал? — пробормотал он, ища поддержки в глазах жены.

— Если бы мы знали... Я хотел бы поговорить с вами... Ваша жена рассказала мне о ваших недавних несчастьях с собакой и рыбками...

Уоррен внутренне задрожал. В его мозгу, словно на необитаемом острове, взорвалась сигнальная ракета, и она ударила его прямо в лицо. Внутри него все горело.

— Сэр, вы в порядке?

— Д... да, извините...

Эта новость, понимаете... Да... Мои рыбки... моя собака... мертвы...

Но... какое это имеет отношение?

Почему она им все рассказала, черт возьми?

— Ваш сосед был убит аналогичным образом. Два кола в груди, живот, наполненный моющим средством, как армейская фляга.

Уоррен рухнул, и даже Ньютон не смог бы ему помочь. Он упал на журнальный столик, сломав зуб о мраморную пепельницу. Резец издал звук, похожий на монету в пять центов, брошенную в хрустальный бокал, и замер после нескольких слабых отскоков. Бет бросилась к нему, но инспектор, быстрее ее, поднял его на руках и уложил на диван. Он позвал санитара, который все еще бродил по окрестностям. Мужчина в костюме призрака появился, вооруженный компрессами, дезинфицирующим средством и другими принадлежностями. Ошеломленный Уоррен пришел в себя через пять минут. В его голове было ясно, что он убил своего соседа.

— Что… что такое…

— Это я, дорогой, — прошептала Бет, нежно массируя ему лоб, как физиотерапевт. Не волнуйся, все в порядке… Со мной было почти то же самое…

— Думаю, я зайду завтра, — сказал инспектор, делая вид, что уходит.

— Нет, останьтесь, инспектор... Все будет хорошо... Просто все эти события... Нас... нас кто-то преследует... Он заглянул в пепельницу, закрыв один глаз. Это... это мой зуб?

Никто не ответил, и он сам догадался, увидев, что его язык глотнул свежий воздух, хотя челюсть была сжата.

— Кто мог так на вас озлобиться? — спокойно спросил инспектор.

Бет прибежала на помощь мужу.

— Никто конкретно. Я не понимаю... Мы такие же, как все, нас нельзя ненавидеть настолько, чтобы убивать всех вокруг!

Желая узнать, есть ли у них какие-то зацепки и могут ли они, следовательно, выйти на него, Уоррен немедленно вступил в игру. Он никогда не выдержал бы сырых подземелий грязного места, где царили болезненная деградация и нечеловеческая нищета. Борьба обещала быть напряженной, потому что механизмы, зацепленные друг за друга, не давали ему возможности вернуться назад.

— У вас... у вас нет ни малейшего следа этого психа?

— Нет. Он ловкий, очень ловкий. Мы уверены, что это тот убийца, который стал печально известен по новостям.

Хотя на этот раз он не... оторвал ему ногу.

Бет раздула щеки, и ее рот принял форму восьмерки.

— И... как вы знаете, что это тот же человек? — спросил Уоррен, пытаясь ловко вытянуть из нее как можно больше информации.

— Там тоже были взяты куски плоти.

Черт возьми, подумал Уоррен. Инспектор продолжил, любопытно наблюдая за реакцией Уоллесов.

— Но более аккуратно, одним из своих кухонных ножей. У мужчины отрезана часть бедра, как кусок торта.

Бет отвернулась, почувствовав тошноту.

Инспектор посмотрел, как она удаляется, и продолжил. — И ни одного отпечатка пальцев. Никогда не было свидетелей... Он попытался выжать из Уоррена все, что мог, раз уж тот был под рукой. Ваша жена сообщила мне, что в вашем доме никогда не было следов взлома, и что даже когда вы были внизу, он все равно действовал, воспользовавшись тем, что вы спали...

Как это возможно?

Все, что Уоррену нужно было сделать, — это заставить себя забыть, что он видел кассету, уличающую его в преступлении, в ту знаменитую ночь, когда он был пойман с поличным в «убийстве рыбы. -

— Это было безумие! Я чуть не вырвал себе волосы. И признаюсь, что если бы это продолжалось, я бы сейчас, наверное, был в психушке... Он продолжил, опираясь на ответный выпад, чтобы полностью устранить опасность. Я даже пошел в полицию, в комиссариат Бове. Они любезно отправили меня прогуляться!!

Хорошо, запишите это, он пойдет к ним, это подтвердит...

— Я не знаю, как этот тип проник внутрь, все совершенно неясно, я абсолютно ничего не понимаю.

— Ничего удивительного, — признал инспектор, — в этом деле есть довольно нереальные факты.

Он взглянул на ботинки Уоррена. У него, должно быть, был небольше сорокового, далеко не тот размер, который был указан в поле.

— Мистер Уоллес, мы поставим ваш дом под наблюдение. Патруль будет дежурить у вашего дома всю ночь. Я очень удивлюсь, если наш убийца вернется сразу, он не дурак. Но мы должны позаботиться о вашей безопасности...

Вы можете спать спокойно. Мы, скорее всего, еще увидимся. Я оставлю вас с семьей, у меня еще гора бумажной работы.

— У всех нас она есть, — добавил Уоррен, облегченный тем, что он не был подозреваемым. — Она захлестывает нас, как сорняки, если ничего не делать!

— Согласен! Постарайтесь все же хорошо выспаться!

— Это будет сложно... Хорошего вечера...

Уоррен знал, что ему оставалось делать. Во-первых, ни в коем случае не спать, потому что два парня снаружи набросятся на него, как клещи на собаку, если он решит снова сыграть в судмеденов. Одно было точно: ему невероятно повезло, что в этот момент действовал другой убийца, и он почти поблагодарил его за это.

У них нет отпечатков пальцев... Как я умудрился не оставить их? А этот кусок мяса, вырезанный? Я... я его не съел? Нет, нет... Но где он тогда? На моих руках и одежде нет крови... Я должен сделать вид, что это не я... Это несложно... Нет, это не я... Дело решено... Чёрт возьми, гном, ты дашь мне ответ? Он подполз к календарю, висевшему над холодильником на кухне. Я возьму отпуск... Я не буду спать по ночам... только днём... пока не выберусь из этого кошмара...

Он в отчаянии позвонил переводчику в последний раз.

Никто не ответил...

Прежде чем подняться наверх, чтобы лечь спать, он проглотил три таблетки витаминов, не задерживая дыхания. Он спустится вниз, чтобы посмотреть телевизор, когда Бет уснет, если она вообще уснет...

У Лионеля не было ни секунды свободного времени. Время резко ускорилось во время его бессонных ночей. Поэтому, едва вернувшись из своей новой R.D.A., где он произвел фурор, рассказывая свою историю, которая, по крайней мере, имела достоинство быть реальной, он заехал за Ивэном, прежде чем отправиться к Сэму.

Подготовившись с помощью ведер водки и лопат седативных средств, Ивэн был готов пройти через центрифугу. Чтобы человеческий торнадо не разбился о крюк, как волна о скалу, Сэм переоборудовал скотобойню. Он обмотал большие куски тряпок вокруг смертоносных шипов, превратившихся для этого случая в утиные клювы, и зачистил углы разделочных столов, закрепленных в цементе, чтобы сделать их контуры более гладкими. Накачанный до предела успокоительными, худой парень с острыми ямочками на щеках и носом, отшлифованным пемзой, позволял с собой обращаться, не моргнув глазом.

Это явление, парадоксально усиленное легким весом жертвы, было, с точки зрения метеорологии, невероятно жестоким. Блоки потолка отрывались, кирпичи крошились, лампочки взрывались, а пакеты с кроличьими кишками выбрасывались из эпицентра урагана, как из неуправляемого пожарного ствола.

Наблюдатели встали в центре, чтобы не быть втянутыми, а растрепанные и застывшие волосы Сэма делали его похожим на пугало, которое испугалось самого себя. - Черт, со мной то же самое произошло? — закричал Лионель, так как шум ветра был очень сильным.

Рев сороковых широт был недалеко, о чем свидетельствовала массивная металлическая дверь, которая хлопала так, что чуть не вырвала петли.

Сэм сложил ладони рупором, крича во всю силу и рискуя порвать голосовые связки.

— Да! Но меньше по времени и гораздо менее жестоко! Если это продолжится, он вырвет из нас все!

После пяти безумных кругов, не пощадивших ни сантиметра стены, ураган утих в тот момент, когда Ивэн рухнул на пол с разорванной рубашкой и вывернутыми глазами. Двое выживших подбежали к нему.

— Черт, он похож на куклу! — ошеломленно заметил Лионель.

Кончик его носа почти касался щеки, оба плеча были вывихнуты, так что можно было легко поворачивать его руки в любом направлении и даже прижать бицепсы к лопаткам. Ноги, к счастью, остались целыми.

— Надо его поправить. Держи его сзади! — приказал Сэм.

Как ребенок, складывающий кубики, он надавил, чтобы вернуть дельтовидные мышцы в исходное положение, и кости вернулись на место с неприятным хрустом. Что касается свисающего носа, то он не мог ничего поделать.

— Ничего страшного. Завтра он пойдет к врачу. Сломанные носы — это обычное дело.

— Когда он проснется? — спросил Лионель, любопытно обнаружив, что когда-то и он сам был в таком состоянии.

— Через полчаса, в принципе. Осталось только пойти в гостиную и подождать... Он устроил такой беспорядок, что придется все убирать и постараться найти решение, чтобы было меньше повреждений. Иначе через десять дней здесь ничего не останется...

С начала недели инспектор спал в среднем по четыре часа в сутки, и одни только темные круги под глазами добавляли ему два килограмма веса.

Несмотря на то, что он был измотан самым упорным из своих противников, он старался поддерживать этот бешеный ритм, хотя бы для того, чтобы сохранить репутацию, которая всегда шла впереди него.

Однако это дело было не очень понятным. Он не мог понять, почему тот, кто, казалось, хотел отомстить Уоллесам, нападал где попало. Конечно, то, что он убил их соседа, их собаку и даже их рыбок, было вполне логично, если, конечно, в этом есть логика, но почему этот фермер? Почему этот судебный пристав, живущий в тридцати километрах отсюда? И эта пара, живущая на другом конце Парижа? И что же подтолкнуло его залить старика моющим средством? Он сделал это с собакой в самом начале, здравый смысл требовал, чтобы он поступил так же и с другими жертвами?

Еще один момент. Мистер Уоллес сказал мне, что не понимает, как мужчина проник в его дом, и это просто невероятно! Как можно проникнуть в чужой дом, где к тому же спит человек, а потом убить его рыбок? Какой в этом смысл? Женщина казалась искренней, но мужчина, должно быть, что-то знает. Он казался отстраненным. Эти люди — ключ к разгадке, я не должен их упускать... И в любом случае, это единственная убедительная зацепка...

Он встал, как балерина, не разбудив жену, и открыл папку, которая все еще лежала на столе в гостиной, чтобы избавиться от беспокоящих его вопросов. Холодный свет лампочки в гостиной отбрасывал на его лицо осколки света, но через несколько секунд он уже видел лучше. Его глаза, покрасневшие от усталости, напоминали два распускающихся мака.

- Следы шин: обычный автомобиль. - У Уоллеса был большой автомобиль, но он вполне мог одолжить машину у своей жены. - У убийцы был 43-й размер обуви. - У мистера Уоллеса был гораздо меньший размер ноги, всего 40.

Но, будучи умным человеком, он вполне мог носить обувь большего размера. Нет, я немного увлекаюсь... Завтра нужно будет найти всех людей, которые подходят под это описание, на его улице и взять у них образцы ДНК. Нельзя ничего упускать... У убийцы должен быть дубликат ключа от дома Уоллесов, иначе это невозможно. Следовательно, он должен их знать, он уже должен был заходить к ним, чтобы сделать слепок ключа. Или... у Уоллеса есть сообщник... Нет... это не имеет... никакого смысла... Мне нужно... найти всех людей, с которыми они общаются или общались... О... да, список... ком...

Как камень в бассейне, он погрузился в сон, и, несомненно, этот восстанавливающий сон мог принести ему только пользу...

В четырех километрах от Сен-Кентина... Орел, за которым следовала кошка с человеческим обликом, проникли через парадную дверь частного поместья. Умело спрятанная на опушке небольшого леса, машина была припаркована в лиге вниз по течению. Они пробежали всего три минуты по полям, чтобы добраться до дома, а Ивэн-кот по пути схватил двух мышей, спрятавшихся за стогами сена. По строгому приказу Сэма, на этот раз главное было только эффективность. Конец сомнительным шуткам, пришло время действовать четко и быстро.

Вся операция от начала до конца заняла менее пяти минут.

Для развлечения Лионель запустил секундомер на крыльце. Минута и двенадцать секунд, чтобы войти; двадцать восемь секунд, чтобы подняться в комнату; сначала оглушить женщину, а затем за девять секунд выбить глаза храпуну; отрезать ноги и сложить их в мешки: пятьдесят четыре секунды, причем больше всего времени ушло на то, чтобы правильно их завернуть, чтобы не разбрызгать кровь повсюду. Замедленный из-за слишком легко ломающихся ребер, он потратил пятьдесят восемь бесконечных секунд, чтобы вырвать ей сердце. Но, как умелый садовник, он наверстал упущенное и удалил пальцы всего за девятнадцать секунд. Убрав инструменты за шестнадцать секунд, он помылся в ванной за сорок три секунды. Он остановил часы в саду.

— Четыре минуты пятьдесят три секунды! — воскликнул он, подняв обе руки к небу. Ты только посмотри! Менее пяти минут! Попробуй сделать лучше в следующий раз!

Мировой рекорд!

— Великолепно, я впечатлен! — признал Ивэн, который был в полном восторге. Я бы тоже хотел попробовать, я ничего не сделал!

— Это будет завтра, — ответил Лионель, который уже скользил между кедрами в задней части поля. Здесь ты только учился! Но поверь мне, когда ты начнешь действовать, ты никогда не испытывал такого кайфа!

После их стремительного ухода на подоконнике комнаты приземлилась хрупкая разноцветная птичка. Прижав клюв к стеклу, она заглянула внутрь, а затем легким взмахом крыльев полетела к входной двери. После быстрого осмотра она поняла, что на этот раз не сможет войти, мастера убийства сделали свою работу хорошо. Она вернулась на прежнее место и стала стучать в двойное стекло. Нет, проникнуть внутрь невозможно. Надув грудь, он погрузил клюв в свое шелковистое оперение, чтобы вырвать мягкое желтое перо, которое зажал в пазухе кончиком когтей. Он замер на мгновение, а затем исчез в темноте. На этот раз он не пел...

Четверг, 5:15 утра. Уединившись в туалете с мобильным телефоном у уха, Уоррен разбудил мистера Нила, снедаемый желанием узнать правду.

— Что...

— Мистер Нил, мистер Уоллес, — прошептал он безжизненным голосом. Я знаю, еще рано, простите... Но я больше не могу... Скажите, что вы что-то нашли! Я думаю, что вчера ночью я снова что-то сделал... И на этот раз это было серьезнее...

— Да, я нашел! — воскликнул Нил взрывным тоном. — Мое вчерашнее отсутствие было связано с этим! Я не спал, не беспокойтесь. Я закончил перевод всего час назад... Не мог остановиться, это было слишком странно... Я не могу объяснить это по телефону! Заходите утром...

У меня для вас будет хорошая и... плохая новость...

— Но...

— Приходите в восемь часов. До скорого!

— Ч... черт, он повесил трубку!

Хорошая новость... Плохая новость... Что может быть хуже, чем сейчас? Что это, я буду обречен убивать так каждую ночь? Боже, помоги мне!

5:20. Звонок не успел прозвенеть и половину раза.

— Инспектор Шарко! Что такое?

— Инспектор? Мулен на линии! У нас для вас кое-что есть! Думаю, мы его поймали! Вы очень правильно сделали, что поставили его на прослушку! Послушайте!

По мере того как прокручивалась пленка, глаза инспектора становились все больше. Домино, прочно укоренившиеся в его голове, как обычно, рушились с грохотом, который слышал только он.

— Черт возьми, вот оно! «Я думаю, что я снова сделал это. - Это все объясняет! Мулен, возьмите машину и заберите меня. Жду вас через тридцать минут. Мы навестим этого загадочного человека, который был на другом конце провода, и разберемся с Уоллесом на месте...

— Хорошо, инспектор. До скорого!

Опьяненный счастьем, инспектор понял, что Уоллес был динамитом, а неизвестный — детонатором, и что эти два человека, без сомнения, были сообщниками. Еще вчера утром у него не было ничего, а сейчас он готовился к самому удачному аресту в своей карьере.

Тихо подготовившись, он набросал на столе записку для жены, а затем исчез в сопровождении Мулена в направлении Париж-Юг, в восьмидесяти километрах отсюда...

— Я думаю, мы на верном пути, инспектор! — воскликнул Мулен, который уже представлял себя с тремя нашивками на форме. Наконец-то!

Эта история, может быть, самая короткая, но, безусловно, самая кровавая, что касается меня...

— То же самое и для меня, — добавил инспектор с нетерпением в голосе. Но я думаю, что Уоллес не является автором преступления в Саррадине, и что, возможно, это тот парень на другом конце провода. Что касается предыдущих убийств, то ничего не известно наверняка. Во второй половине дня я жду результаты ДНК-анализа из лаборатории по делу об убийстве нотариуса и его жены. И тогда мы узнаем, имеем ли мы дело с одним и тем же человеком. Оба эти человека скрывают тяжелый секрет, и очень скоро мы узнаем правду.

Прибыв на место, они задались вопросом, не попали ли они в параллельное измерение или к вратам ада. Освещенное красным восходящим солнцем, это место ничем не отличалось от выжженной поверхности Марса.

— Черт! Здесь все прогнило, — прорычал Мулен. Что человек такого калибра, как Уоллес, может иметь общего с кем-то, кто живет в этой лачуге? Это подтверждает наши предположения...

Сцепив рукоятки своих служебных пистолетов, они подошли к подобию двери. Инспектор видел верхнюю часть крыши, а верх входа касался его лба. Когда дверь заскрипела, он слегка согнул ноги.

— Но... здесь никого нет? — обеспокоился Мулен, который еще никогда не видел, чтобы двери открывались сами по себе.

— Да... здесь...

Они опустили головы, сняв руки с холодного металла оружия, обнаружив, что этот маленький человечек не смог бы раздавить даже муху.

— Извините, господин, здесь не очень светло...

Инспектор Шарко, а это старшина Мулен.

Конечно, этот парень не носит 43-й размер!

— Но... что... что вы хотите, еще даже семи часов нет?

— Можно войти? — спросил инспектор, бросив незаметный взгляд внутрь убогой хижины.

Даже в это раннее утро загрязненные занавески задних хижин зашевелились, пропустив внутрь пузатых теней.

— Да... Входите... Господин, вам придется немного наклониться!

— Спасибо... Я заметил...

Мулен наклонился вдвое, инспектор — втрое, и они бросились к табуретам.

— Вы знаете некоего Уоллеса? — спросил инспектор, с удивлением обнаружив грязь в помещении.

— Чашку кофе? — сказал Нил, обращаясь к подобию кофейника.

Он спрятал книгу, лежавшую рядом с раковиной, под стопкой тарелок, склеенных засохшей едой.

— Да, пожалуйста, — сразу же ответил инспектор, который не успел выпить чашку кофе дома.

Мулен тоже кивнул. Но когда он обнаружил дистиллятор, он нахмурился и пристально посмотрел на инспектора, скрывая выражение отвращения на лице.

— Да, я его знаю, — ответил Нил. — Я лингвист...

Мистер Уоллес пришел ко мне несколько дней назад, чтобы я перевел ему сборник. Вот и все. До этого я никогда о нем не слышал.

— Какой сборник?

— Старинная книга о племени в Гвиане. Он увлечен старыми книгами. Он просто хотел узнать мое мнение по этому поводу...

— Можете ли вы сказать нам, что послужило поводом для звонка ранним утром? В 5:15, если быть точным? — ответил инспектор, видя, что карлик пытается защитить Уоллеса.

Маленький человек уронил пустую чашку, которая даже не разбилась, смягченная пыльными грибами.

— О... откуда вы это знаете? Что... что здесь происходит? — пробормотал он, охваченный сильным чувством, что его втягивают в игру с односторонними правилами.

Глаза Мулена были блестящими, но не могли соперничать с пылающими глазами Шарко.

— Давайте, успокойтесь, месье... Вы же знаете...

Не закончив фразу, инспектор огляделся и быстро обошел комнату... Ни телевизора, ни радио. Только гримуары и... телефон, единственный признак современности в этой лачуге. Он взял себя в руки.

— Возможно, вы не знаете, что в большей части региона орудует убийца... И мистер Уоллес, похоже, напрямую вовлечен в эту историю... На данный момент мы вышли на него. Его сосед был убит!

— Черт возьми! И... каким образом?

Еще один, кто меня об этом спрашивает... Придется закинуть удочку!

— Почему вы хотите это знать? — ответил он, вглядываясь в глаза Нила.

— Просто... из любопытства, — ответил карлик, подбирая слова, которые не приходили ему в голову.

Поскольку сражаться с такими типами, как Шарко, ему не особенно хотелось, а к тому же он не был обязан отчитываться перед этим Уоллесом, он решил сбросить груз.

— Мистер Уоллес признался мне, что совершает ночью безрассудные поступки...

Он налил кофе. С стенок отклеились комочки кофейной гущи, и кусок угля рядом с этим вязким зельем выглядел бы бледным. Инспектор, сидя настороже, с нетерпением ждал ответа, а Мулен издалека сравнивал свои руки с руками карлика, чудовищными и в два раза больше его собственных.

— Какого рода? — нетерпеливо спросил инспектор.

— Что? — ответил Нил, внезапно отвлекшись.

— Ну, безумные поступки! Вы только что сказали мне: - Мистер Уоллес признался мне, что совершает безумные поступки ночью, - а я спрашиваю вас: - Какого рода?

— Простите... Он встает ночью, не осознавая, что делает...

Давай, говори быстрее, подумал инспектор, желая поскорее покончить с этим.

Он тратил на это феноменально много времени, но Шарко не осмеливался ничего добавить, пока этот бродяга изливался правдой.

— Сначала он убил своих рыбок... Потом свою собаку, которую он накачал отбеливателем!

Инспектор вскочил со стула, который был на грани поломки, и громкий хлопок, похожий на удар тараном по стволу дерева, заставил стены задрожать. Он разбил себе голову о потолок, вызвав дождь из тонких кусочков штукатурки. Склонив голову на плечи и прижимая руки, чтобы не образовалась шишка, он тяжело опустился на стул. Он не кровоточил, но тихо кричал от боли. Мулен, чей кофе был испещрен осколками, наконец нашел отличный повод, чтобы перестать потягивать этот яд.

— Вы в порядке, инспектор? — все же обеспокоился молодой полицейский.

— Уарг! Да... Все будет хорошо... Это пробуждает...

— Вам нужен компресс, мсье?

Он что, даст мне тряпку из туалета?

— Нет, я видел и похуже... Вы... вы же сказали, что он убил свою собаку?

— Да, и он даже чуть не отравил своего сына, — добавил он.

Это было более чем достаточно доказательств.

— Мы поймали этого ублюдка, мой дорогой Мулен! Мы задержим его прямо сейчас... Наш человек опасен, не нужно вам это объяснять... Пойдите припаркуйте машину на соседней улице. Он должен прибыть через полчаса. Мы устроим ему прием, достойный министра...

Поскольку сегодня он должен был работать дома, Уоррен понимал, что ему будет очень трудно объяснить Бет причину своего ухода.

Тем не менее, в его голове быстро зародился план. Он включил звук своего мобильного телефона, притворился, что у него кто-то на линии, и встал перед женой, даже немного слишком близко.

— Как это, Гравё болен? Важная встреча? Но... вы не можете найти другого человека? ... Только на утро? ... Ладно, хорошо, я еду... Через два часа...

Он повесил трубку, имитируя глубокое отвращение.

— Ты слышала, дорогая? Мне нужно идти...

— У тебя встреча? — повторила она, хотя и слышала.

— Да, на самом деле, это не я. Но я хорошо знаю дело, а человек, который должен был идти, прикован к постели, у него гастроэнтерит... Он выдумывал все на ходу.

— А твой зуб, ты видел свое лицо?

Он забыл, и действительно, его рот напоминал фасад особняка с разбитыми стеклами.

— Послушай, это может случиться с каждым! Я хорошо знаю этого клиента, нет никаких проблем!! !Я же тебе говорю!!

Его тон стал резким и мрачным, Бет редко видела, чтобы он так нервничал.

— Но что не так? — перебила она его, тоже повысив голос.

— Ничего! Это все, что происходит здесь, вокруг нас!

Ты не думаешь, что этого достаточно, чтобы объяснить мое настроение?

Он ушел, не дожидаясь ответа.

Чем ближе он подходил к проклятому месту, тем сильнее билось его сердце, убежденный, что если лилипут знает решение, то этот коварный кошмар мгновенно исчезнет.

У меня тоже есть плохая новость...

Эта фраза, которая не давала ему покоя, разрывала ему голову.

Когда он припарковался перед мансардой маленького человека с руками Голиафа, он увидел, как завеса, непроницаемая стена из пыли, зашевелилась, а затем заметил череп горца, согнутого слишком низкой крышей.

Та же самая, что накануне перекрашивала ему потолок. Он огляделся по сторонам. Вооруженные пронзительными взглядами, призраки исчезали за своими окнами.

Это... это невозможно! Как... как они могли узнать?

В панике, охваченный страхом, он бездумно ускорился, слишком поздно поняв, что это не самое разумное решение.

— Черт! — пробормотал инспектор. — Он нас увидел! Мулен, быстрее, бежим! И будьте осторожны, этот тип — псих!

Двое участников засады выскочили из своего укрытия. В своем движении инспектор чуть не расшибся, как разрезанная пополам дыня. С оружием в руках Мулен прижался к нему.

— Он далеко не уйдет, в конце тупик! — воскликнул Нил, потрясенный таким количеством событий.

Перед входной дверью начали появляться пузатые конусы, с лицами черными, как кремнезем, и жевавшими трехдневные окурки. Небритые вечность, с животами китов, откормленными пивными дрожжами, некоторые прислонились спиной к стене и вытянули ноги вперед.

— Идите домой! — зарычал инспектор. — Это может быть опасно! Давайте, уходите!

Как будто выйдя из салуна, зрители, с гнилыми улыбками на лицах и вызывающим взглядом, не сдвигались с места ни на миллиметр. Инспектор встал посреди дороги, создавая впечатление, что из асфальта внезапно выросло живое дерево. Вдали заскрипели шины. Зарычал двигатель, заставив зазвучать его сердце из металлических артерий и свинцовой крови. С острыми мстительными глазами и безупречными стальными зубами, монстр медленно появился в конце улицы, а затем резко остановился, показав за рулем тень с глазами, пожелтевшими от восходящего солнца. Инспектор, как арбалетчик, медленно направил свой магнум сорок пять в сторону пасти мастодонта. Зверь рычал, раскачиваясь вперед-назад и из стороны в сторону, выпуская облако серого дыма. На грунтовой аллее вихри пыли с визгом сметали обочины, прежде чем исчезнуть за углом улицы, а дикие собаки, проявляя осторожность, прятались за мусорными баками.

Монстр зарычал еще громче, продвигаясь на несколько метров вперед, как бык, царапающий копытом. Мулен уже мчался в его сторону, бежа по параллельным вонючим водосточным каналам. Сумасшедший водитель вжал педаль газа до упора, и колеса долго крутились на месте, прежде чем стальная масса с большой скоростью устремилась в сторону инспектора. Прижавшись к забору, Мулен одним выстрелом из револьвера пробил одну шину, а Шарко занялся другой. Автомобиль опасно занесло, он пересек забор и врезался в кучу мусора. В конце концов двигатель затих, выбросив последнюю порцию выхлопных газов. Белый как мел, Уоррен вышел из машины с поднятыми к небу руками. Мулен и инспектор бросились вперед, готовые открыть огонь.

— Не двигайтесь! Ни в коем случае не двигайтесь, держите руки вверх!

Уоррен плакал как резаный. На него нацелились! Преступник, насильник детей? Нет, и все же на него нацелились! Коленепреклоненный, с опущенной головой, он был схвачен тисками, которые надели на него наручники.

— Мистер Уоллес, вы имеете право хранить молчание.

Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вы имеете право на присутствие адвоката. Если у вас нет средств на адвоката, он будет вам предоставлен по закону.

— Нет, нет, нет!!

Его подняли с силой, тянув за руку.

— Давай, ублюдок, садись туда!

Мулен сел рядом с ним на заднем сиденье, злобно ущипнув его за шею, а затем неудачно ударив локтем.

— Послушайте меня, — хрипло прохрипел он, растерянный.

— Я бы посоветовал вам хранить молчание и дождаться своего адвоката, — спокойно сказал инспектор с легкой улыбкой.

— Я... я не совершал всех этих преступлений...

— Хорошо сыграно на месте преступления с первым трупом.

Умный ход с ботинками 43-го размера, вы специально оставили эти следы в грязи? Но тест ДНК быстро нас убедит! Вы просто псих!

ДНК-тест, который оправдал бы его.

— Да, вы увидите! Вы ошибаетесь! Это не я, и у вас будет доказательство!

— Да? И как вы объясните свой звонок сегодня утром? Что вы скажете о «Я снова сделал это ночью»?

Будучи заядлым поклонником детективных фильмов, Уоррен знал наизусть эту сцену с прослушиванием телефона. И он попал в ловушку с ногами впереди, с веревкой на шее.

— Я... я...

Он был пойман как угорь, никакой защиты не было, к тому же этот гадкий эльф, должно быть, все рассказал: ситуация была немного неудобной.

— Ну, теперь уже не такой умник? — спросил Мулен с лукавым взглядом.

Уоррен никогда не признавался, что убил кого-то. Он рискнул, рассказав часть правды.

— Я... я встаю ночью, не осознавая своих действий. Да, я убил свою собаку, своих рыбок... Прошлой ночью я убил крысу в саду... Простую крысу. Разве это убийство?

Вы можете проверить, она все еще лежит на дне моего мусорного ведра! Вы... вы не имеете права меня так арестовывать! За что меня будут судить? Я... не сообщайте моей жене, пожалуйста... Мои дети, нет!

Неумолимый, как крышка гроба, инспектор не сдается, особенно перед таким садистом-мясником.

— Да, придется. У вас будет время все объяснить в участке. Поверьте, действительно будет время!

Уоррен перешел от хихиканья к рыданиям, осознав, что его будущее далеко не так радужно.

В полицейском участке ему разрешили позвонить на две минуты.

Поглощенный гигантским землетрясением, его мир рушился, и, вероятно, унес с собой его жену и детей.

Момент, когда раздался резкий и пронзительный сигнал, был худшим моментом в его жизни.

— Да?

Голос Бет, такой нежный...

— Д... дорогая, это я... Я... я звоню тебе из полицейского участка...

— Боже мой! Что случилось? — воскликнула она, уже охваченная паникой.

— Они... они меня арестовали...

У Бет сердце подскочило к горлу. Он продолжил.

— Они... они подозревают меня во всех этих убийствах... Они... они считают меня виновным... Они собираются посадить меня...

— Нет! Это невозможно! Уоррен, скажи, что это неправда! Я тебя умоляю! Уоррен!

Она сломалась, и это было вполне законно.

— Дорогая! Дорогая, послушай меня! Послушай... Это... это не я, они ошибаются... Ты знаешь... рыбы, собака... это был... я... но не эти убийства!

Она была последней, кто узнал о животных.

— Ч... ч... ч...

— Да, я, наверное, болен... Я... я встаю ночью, не в сознании... и совершаю эти поступки... Это отвратительно... но... я не убийца!

Бет не могла больше слушать. Крошечный каменщик поджигал ее разум, и каждый слог, произносимый ее мужем, пронзал ее сердце. Она выпустила трубку, которая разбилась на две части на полу.

— Дорогая! Дорогая! Алло!

— Все кончено, Уоллес! В тюрьму!

У него вырвали телефон из рук, а затем заперли его одного в глубине этого убогого полицейского участка...

Прижавшись спиной к обоям, склонив голову между ног, Бет свернулась калачиком на плитке. На полу образовалась тоненькая соленая лужица, а стекающий макияж делал ее похожей на туза.

Ее сердце, разбитое разочарованием, страхом и непониманием, кровоточило от горя, а рой злых мыслей проникал в ее самые чистые помыслы. Ее муж, человек, который спал рядом с ней, который любил ее детей больше, чем себя, который не смел даже раздавить гусеницу, он, убийца? Нет, конечно же, нет! Они ошибались! Эти идиоты совершали самую большую ошибку в своей жизни, и она заставит их за это заплатить. Но зачем собака, рыбки, его собственные рыбки, его любимые? Почему?

И его милый кокер-спаниель, которого он так любил! Он попросил их запереться в комнате, хотя знал, что это он сам совершил эти безумные поступки! Он осмелился бы тронуть их, свою семью? Что с ним случилось? Она снова растянулась на полу, умирая. Земля внезапно перестала вращаться.

Хрупкий щегол с трудом пролез через приоткрытое окно. Она приземлилась посреди стола в гостиной, а затем начала пищать во всю мочь, покачиваясь, как морской котик в цирке, ожидающий, когда ему бросят рыбу. Эти крики были здесь неуместны, по крайней мере, не сейчас.

Хотя больше ничего не имело значения, Бет все же подняла голову и погрузила взгляд в эти две маленькие кофейные зернышки, которые не отрывали от нее глаз. Птица теряла кровь из-под крыла, не в силах помешать липким каплям запачкать свои красивые перья. Опираясь обеими руками на ледяной пол, Бет поднялась, чтобы подойти к птице, которая не шевелилась ни на йоту. Она осторожно протянула руку, думая, что она улетит, но та подпрыгнула четыре раза и приземлилась в ее ладони.

Удвоив свой объем, надув оперение, он укрыл свои тонкие лапки под маслянистым пухом, придав себе вид мученика.

— Ой! Бедный малыш! Тебе больно?

Она приподняла поврежденное крыло, и, несмотря на всю ее попытку быть осторожной, щегол издал слабый крик, жалобный стон. Оловянная дробь охотника сильно щекотала хрупкие веточки, которые служили ему ребрами.

— Не шевелись, я принесу дезинфицирующее средство и пинцет. Я позабочусь о тебе... Подожди меня здесь, ладно?

Животное в ответ издало высокий звук. Она усадила его на диван, странно, но она знала, что оно не улетит. Собрав все необходимое, она, как опытный хирург, удалила посторонний предмет из его тела, а затем долго прижимала к ране вату, смоченную спиртом 70-й крепости. Воздушный акробат прищурил глаза, что было несомненным признаком хорошего самочувствия. Она погладила его кончиком мизинца по макушке, не большего, чем наперсток.

— Вот так… Все будет хорошо, малышка…

Чтобы кровотечение не возобновилось, она наклеила пластырь на оперение. Хрупкая птица гордо выпрямилась и побежала крошечными шажками, чтобы устроиться рядом с ней на диване.

— Эй! Похоже, тебе нравится, когда о тебе заботятся!

Хрупкий тенор ответил ей легким щелчком клювом. Он снова защебетал, издавая разнообразные звуки, которые почти напоминали монолог. Даже его глаза принимали разные выражения, меняясь от миндалевидной формы до формы полумесяца. Бет была озадачена. Он продолжал и продолжал, повышая голос, переминаясь с ноги на ногу, как солдат, марширующий на месте.

— Но... но... что ты хочешь? Ты...

Он скользнул на ее плечо точным полетом, так близко к ее лицу, что она могла видеть свое отражение в его черных глазах. Зацепившись за ее блузку, он начал так резко махать крыльями, что перья разлетелись по всей комнате. Он тянул ее, чтобы она встала, и она была вынуждена это сделать.

— Но что именно ты хочешь?

Он защебетал еще громче, а затем исчез из окна, отступая назад. Бет бросилась за ним и увидела его, сидящим на своей машине. Он прыгал, выражая своим поцарапанным ногтями по кузову подлинное чувство нетерпения.

За эти десять минут она забыла о том аду, в котором жила. Разница была только в том, что теперь она чувствовала себя готовой столкнуться с реальностью, как будто воодушевленная этим хрупким существом из плоти и крови.

Нет! Мой муж здесь ни при чем. Я вытащу его оттуда.

Мой бедный дорогой, один с этими ублюдками.

Надев тонкий пиджак, она залезла в машину. Королева неба присела на электрический провод, не отрывая от нее взгляда, позволила машине уехать, а затем поспешила спрятаться на верхушке тополя Уоррена, ожидая дальнейшего развития событий.

Через добрых сорок минут Бет вежливо выпроводили у входа. Ей объяснили, что она не сможет увидеться с мужем до следующего дня, потому что его допрашивают, и что в этот курятник не входят как в мельницу. Зацепившись за стойку, собака на входе злобно лаяла и не позволяла никому проникнуть внутрь, даже силой. К счастью, Шарко вмешался, еще больше понизив свой и без того низкий голос.

— Оставьте ее! Идите за мной, миссис Уоллес!

Он отвел ее в свой просторный кабинет, убранный как интерьер похоронного бюро. Ни одной бумажки не было видно, и даже пустой мусорный бак мог бы служить кладовой. Она села напротив мужчины, положив сумочку на колени.

— Инспектор, скажите мне, что здесь происходит, пожалуйста!

— Сожалею, что должен сообщить вам об этом, но ваш муж подозревается в совершении части преступлений, о которых вы, возможно, слышали...

Так это было действительно, его действительно обвиняли.

— Но... почему? Как это возможно?

— Ваш сосед. Ваш муж убил его так же, как убил вашего пса... Этого нельзя отрицать. Что касается других преступлений, то некоторые вещи еще предстоит проверить. Но все же есть большие сходства.

Выведенная из себя такими жестокими словами, произнесенными столь обычным тоном, она, не осознавая этого, вскочила с места.

— Вы... вы же не собираетесь обвинять его без доказательств?

Иногда он ненавидел свою работу, и эта женщина была ярким примером несправедливости, которая настигает без предупреждения.

— Мы... мы ждем результатов ДНК-анализа из лаборатории в ближайшие часы. Фрагменты, найденные на жертвах.

Завтра вечером будут готовы результаты тестов вашего мужа. Тогда мы получим подтверждение.

— А... а если они будут разными? — спросила она, все еще потрясенная мыслью, что ее половинка, возможно, будет гнить в камере.

— Честно говоря, мадам, вероятность этого очень мала, вы должны это понимать. Я не хочу давать вам ложных надежд.

— А что будет в таком случае? — настаивала она, погребенная под потоком слез.

— Мы все равно будем держать вашего мужа под наблюдением. Мы должны прояснить эту историю с сумасшедшими. Вы понимаете? Никто не знает его личности, и никто не узнает, пока мы не соберем все доказательства.

— Я... я понимаю... Я... я могу его увидеть?

— Извините, мадам, но сегодня вы не сможете. Он находится на допросе и под строгим наблюдением. Я... я очень сожалею... Если я могу что-то для вас сделать...

Он опустил глаза.

— Да, освободите моего мужа!

Она отошла в сторону, прижав к лицу платок. Инспектор почувствовал щемящее чувство, видя, как такая красивая семья заканчивает таким образом.

Сэм не верил своим ушам и глазам.

Что это за бред несут эти идиоты?

В новостях сообщили, что убийца был задержан утром, но, как обычно, не дали никаких подробностей ни о его личности, ни о том, как развивались события. Чтобы убедиться, что обвиняемый не был одним из его сотрудников, он позвонил Ивэну и Лионелю, а затем повесил трубку, не сказав ни слова, запретив себе любые телефонные контакты.

Идиоты! Они совершенно не в курсе дела! Ха!

Ха! Невероятно, что можно услышать такую чушь! Они еще не поняли! Эти идиоты еще не поняли!!! Они думают, что имеют дело с новичком!! Они думают, что все кончено, а это только начало! Я еще даже не развлекся! Ха! Ха! Ха!

После этой необычной комической памфлетистики он заснул, спокойный и счастливый, как голубь в день свадьбы.

Инспектор, собиравшийся отправиться в комнату для допросов, бросился к своему гудящему телефону.

— Инспектор Шарко? Это комиссар Малабранш! Я звоню с мобильного. У нас еще один, на этот раз недалеко от Сен-Кентина!

В голове инспектора защелкнул механизм: это не мог быть Уоллес, и, конечно, не Нил.

— Но... когда это произошло?

— Тело обнаружили всего час назад. Благодаря пальцам, разбросанным по дороге... Судмедэксперт оценивает время смерти примерно в четыре часа утра. Я думаю, что ваш человек не один, теперь это очевидно...

Я сейчас еду на место... Это сумасшедшая история... Постарайтесь его хорошо прожарить, он должен сознаться... Дивизионный начальник на нервах, и дело может дойти до самого верха. Никаких оплошностей, особенно с этим Уоллесом!

— Хорошо, комиссар... Я вас оставлю, у меня звонок на другой линии... Наверное, результаты ДНК-анализа.

— Инспектор Шарко, с кем я имею честь разговаривать?

— Доктор Маршан из института судебной медицины. Мы получили результаты анализа ДНК по делу двойного убийства нотариуса и его жены. Держитесь крепче, я думаю, у вас будет шок!

— Давайте, говорите, я готов ко всему! Знаете, все эти убийства...

— Там было два человека! Две разные ДНК-последовательности! Волосы, найденные в гостиной, принадлежат тому же человеку, который убил фермера, а фрагменты кожи, обнаруженные в зубах женщины, или, вернее, в том, что от них осталось, принадлежат другому человеку!

Инспектор сохранял ледяное спокойствие, он уже предвидел это подтверждение после недавнего звонка комиссара.

— Я был почти уверен, что у него был сообщник.

Комиссар только что позвонил мне. У них еще одно убийство на счету, в Сен-Кентене. Это не мог быть наш человек. Он был под наблюдением всю ночь и позвонил примерно в то время, когда было совершено убийство... Это недалеко отсюда, примерно в двух часах езды. Невозможно, чтобы это был он!

— Послушайте, инспектор, я еще не закончил, сейчас самое интересное... Нам не нужно ждать результатов анализа ДНК Уоллеса...

Положив руку на спинку кресла, Шарко встал со стула.

— Как это?

— Все просто. Уоллес — группа крови О отрицательная. Двое других — Б положительная!

— Черт возьми!

— Как вы сказали! Либо у Уоллеса есть два сообщника, либо он невиновен!

Два сообщника... Но с какой целью, черт возьми? Это бессмысленно, совершенно бессмысленно... Я сойду с ума, если это продолжится...

— Инспектор, вы здесь? — нетерпеливо спросил голос.

— Э-э... Да, извините, это так невероятно...

Ну, теперь мы вляпались. Я вас оставлю, нам нужно обязательно выяснить с Уоллесом...

Не задумываясь, он бросился к нетонированному стеклу допросной комнаты. Украшенный как голливудская дива, Уоллес демонстрировал электроды вместо колец и металлическую шапочку вместо шляпы.

— Ну, что там? — спросил он трех наблюдателей, прилипших к зеркалу, как мухи к карамели.

— Ничего! Посмотрите на график, он словно нарисован линейкой! Плоский, как грудь моей жены! Либо этот человек — непревзойденный лжец, либо он говорит правду!

Шарко подошел к окну, затем резко повернулся, вызвав легкий сквозняк.

— У нас есть новые данные. Их нужно учесть при допросе. Позовите сюда Дюмотье, я ему все объясню.

Хотя он знал, что его поступки и действия тщательно анализируются по ту сторону — он уже много раз видел это по телевизору — Уоррен как никогда контролировал ситуацию.

Ведомый спокойствием, способным усыпить целый карнавал, движимый неизвестной силой, он с легкостью уклонялся от серии каверзных вопросов. Никакого учащения сердцебиения, ни капли пота, ни малейшего колебания. Думая, что в этот момент он сломается, он, напротив, с удовольствием повторял то, что диктовало ему его подсознание.

Психолог, обогащенный последними сведениями, вошел с опущенными плечами в комнату, которая напоминала камеру смертников.

— Мистер Уоллес, давайте продолжим с того места, на котором мы остановились...

Уставившись на графики, четверо полицейских грызли ногти. Никаких потрясений. Перья скучно скребли по миллиметровой бумаге, и их монотонный скрип только усиливал ощущение полного непонимания, которое царило в комнате.

Инспектор был красен, как пивония. Судя по его реакции, вероятно, от ярости.

— Черт! Черт!! Черт!!!

Наблюдатели отошли в сторону, боясь получить кулаком по подбородку. Они были уверены, что челюсть Уоллеса, лишенная одного зуба, столкнулась с кулаком инспектора во время ареста.

— Мы же не будем его отпускать, инспектор?

— Нет. Мы продержим его под стражей сорок восемь часов, максимальный срок, а потом найдем другой повод, чтобы его засадить...

Он задумался на мгновение. Он больше ни в чем не был уверен, и эта машина, годная только на свалку, ему не помогала.

— Возможно, мы ошиблись, арестовав его... Он... Мне неприятно это говорить, но, возможно, он ни при чем... Он сказал, что знает, что убил свою собаку, и все. Почему? Потому что в его голове он убежден, что это он. И это понятно, ведь не было взлома, не было шума. Кто-то явно хочет свести его с ума... В любом случае, не отпускайте его!

Приведите врачей, психологов и всю кучу нейрохирургов! Мне нужны ответы... Давайте, за работу!

Он еще не закончил хлопать в ладоши, как трое его помощников уже прижались к своим столам.

А я отправился в Сен-Кантен.

Удача была на стороне Сэма. Три преобразования, три успеха. Крокодил ночью, младший из братьев также обещал большое будущее. Лионель, внезапно проявивший ум, придумал отличную идею, как избежать травм. Замечательно! Он достал один из тех костюмов сумотори, которые надевают перед тем, как надуть, так что Ромуальд, новичок, даже не получил ни одной царапины. Он отскакивал, как надутый до предела воздушный шар, который резко отпускают, но ни скотобойня, ни он сам не пострадали. Обладая невероятной силой челюстей, рептилия со стальными зубами съела «ногу приветствия» за один присест, наслаждаясь больше костями, чем мясом. Хорошая сделка, так как деликатная задача избавиться от остатков была значительно упрощена.

Этой ночью они будут действовать в двух местах одновременно.

Места, расположенные в двухстах пятидесяти километрах друг от друга, были выбраны накануне, бросив компас на карту. Никакой логики, что еще больше дестабилизировало ситуацию.

На следующий день к ним присоединились два сотрудника, одного привел Сэм, другого — Лионель. Кот Ивэн тоже уже имел назначение в другом месте в ближайшие дни. Щупальца компании распространялись по стране со скоростью лавового потока, и вулкан, еще совсем молодой, не собирался угасать.

Сэм сделал последнее напоминание своей адской тройке.

— Итак, все поняли, что нужно делать?

Ивэн, подытожь все, если не возражаешь! Остальные, слушайте!

— Да, босс! Он вышел из группы и встал перед ними, как учитель французского. Я еду с Лионелем в Сенлис. Мы пойдем в дом судебного пристава. Я быстро убью его, и мы свалим оттуда на всех парах. Если кого-то из нас поймают, он обожжет себе лицо и выпотрошит себя, как свинью! Ты и Ромуальд пойдете своей дорогой, и ты покажешь ему, что нужно делать. Заодно займись этой адвокаткой. Мы оставим ноги и сердце в сарае и вернемся домой до завтрашнего вечера, в ожидании следующего задания. Все верно?

— Точно! — ликовал Сэм, гордясь тем, что его усилия наконец принесли плоды. И никогда не забывайте хорошо мыться, если у вас есть пятна на лице или где-то еще!

Лионель, вчера вечером ты был весь в крови, достаточно было, чтобы кто-нибудь это заметил, и тебе было бы конец! А деньги!

Как вы хотите, чтобы я вам заплатил, если вы не крадете деньги там, где они есть? Ладно, до скорого! Удачи!

— Знаешь, Сэм, мы делаем это не ради денег, — добавил Лионель.

— Да, но почему бы не воспользоваться! И для бизнеса всегда нужны деньги, знаешь ли, на случай, если что-то пойдет не так...

Шесть часов спустя наша мефистофельская четверка собралась в сарае. Лионель и Ивэн развлекались, забрасывая гравием большого герцога, который укрылся, скорчившись за балкой, вне досягаемости снарядов, свистевших в воздухе, как фейерверки.

Они аккуратно сложили четыре ноги и два сердца. Это было похоже на витрину мини-маркета.

Лионель, комик, импровизировал небольшой номер. Уже улыбаясь, Сэм отступил назад, увлекая двух партнеров к задней стене. Шут полетел за баннером L'Arrache-Cœur и повесил его на плечо, имитируя Мисс Францию. Он приклеил тонкий соломинку за ухом вместо ручки, а затем спрятался за своим стендом.

— Дамы и господа! Кто хочет хорошую ветчину!

Посмотрите, какая свежесть, стопроцентная французская, здесь нет коров, больных коровьим бешенством!

Раздался сдержанный смех. Лионель, повысив голос, замахал руками, как это делают торговцы.

— Да, вы, мадам! (он указал на Ромуальда) Почувствуйте это! У вас есть выбор! Что вы предпочитаете?

Пристав, адвокат? Нет, мадам, я не сказал адвокат, я сказал А-Д-В-О-К-А-Т-А! Вы немного тугодумны, мадам! Хотите, я вам это устрою?

Еще более громкий смех раздался на панелях и в стогах сена. Забавный актер продолжил с еще большим энтузиазмом, зажимая нос, чтобы имитировать голос пожилой дамы.

— Посмотрите на эти окорока! Она, должно быть, была неплохой адвокаткой! Посмотрите на этот жирный кусок! Он сочится, как задница свиньи! Но он вкусный! Попробуйте, мадам, прежде чем делать такое выражение лица! Эй, не уходите!

Мадам! Мадам!

Он завершил короткое представление поклоном, пора было садиться за стол. Соучастники вытерли слезы, и наконец Сэм, все еще подавленный, вмешался.

— Господа, перед нами женщина, и мы впервые будем ее есть. Да, она выглядит немного толстенькой, но на самом деле она не должна быть плохой! Приятного аппетита!

Уоррен не мог заснуть. Он лежал, положив руки за голову в качестве подушки, и смотрел в бетонное небо. Два охранника смотрели ночные передачи, и звук алкоголя, стекающего по их горлу, раздавался тонким капельками по сине-кремовой плитке.

— Эй, Уоллес! Смотри, ты знаменит! — залаял один из дежурных пьяниц.

Уоррен поднял голову. Это был полуночный выпуск.

К счастью, на протяжении всего репортажа его имя не произносилось, и его лицо не показывали. В конце концов, инспектор обещал ему это. Он вернулся в исходное положение, предпочитая слушать, как в его голове скачут крепкие камаргские лошади. С развевающимися гривами он видел, как они скачут по бесконечным девственным пляжам с белым песком, а затем устремляются к горизонту, рядом с великолепным розовым солнцем, разделённым пополам индиговым морем.

— Эй, Уоллес! Куда ты дел свои ноги? Играешь в микадо?

Второй дурак хихикнул, как индюк. Уоррен не шелохнулся, ошеломленный такой глупостью. О чем он думал? Ах да... С пеной у рта лошади исчезали, уносимые солнцем, которое пылало в волнах, окрашенных в красный, желтый и черный цвета, за улыбающимся горизонтом. Он больше не видел их, но все еще слышал четырехтактный стук их копыт по влажной и теплой земле.

Свобода звала их туда, в место, известное только им.

Они...

В его голове взорвалась бомба. Через решетку охранник разбил ему о косяк черепа пустую бутылку вина.

— Ну как, ублюдок, каково это — получить такой удар по морде? — прорычал более крепкий из двух. Больно, кусок дерьма? Не жалуйся, это же не булыжник!

Палач выскреб из горла все, что там было, — смолу и мусор, — и плюнул ему в волосы густой, горячей сопливой слюной. Она даже не стекала. На лице другого охранника расцвела улыбка, как на шарманке.

— Убери это, сукин сын! И я не хочу видеть ни одного кусочка, понял? Или я тебе морду набью, и даже твоя мать тебя не узнает!

Показав свой выбитый зуб, Уоррен уставился на него. Зритель подумал, что у него глупая улыбка и он издевается над ним, тем более что Уоррен добавил замечание, которое привело его в состояние абсолютной злобы.

— Моя мать умерла! Оставь ее в покое!

— Да он еще и издевается надо мной!! Бифф, дай мне ключ! Ты покойник, кусок дерьма!!!

Видя, что шутка обернулась плохо, простак побледнел.

— Ты... Ты уверен?

— Да, я надеру этому дерьму задницу! Он это заслужил, нет? Что думает жюри?

Простак колебался, но все же протянул ему ключи.

— Жюри считает, что да!

— Нет, сэр, пожалуйста! — крикнул Уоррен, закрывая лицо руками. Отпустите меня! Простите, я не хотел вас обидеть!

— Обидеть! Обидеть! Видели, как хорошо говорит этот ублюдок, этот пожиратель сердец? Оскорбить меня!! Встань, руки вдоль тела!!!

Уоррен, окаменевший и покрытый алкогольными брызгами, не шевелился. Он получил первый сильный удар по бедру.

— Хаааа!! Ноон, перестань!!

— Бифф, держи его сзади!!

Раб с запахом перезрелого винограда схватил его, обхватив рукой шею. Палач поднял дубинку за его головой, а затем пять раз ударил его по почкам, сверкая глазами.

— Ублюдок, ублюдок, ублюдок!!!

Уоррен рухнул, сломанный пополам. Страж бил все сильнее и сильнее. Его зубы почти стали острыми, верхние впивались в нижние, как две части крокодиловых челюстей.

— Хватит, отпусти его! Ты его доконаешь! Он получил свое, отпусти его!

Красный, как вишня, избивающий поднял свою кепку и нанес последний удар ногой в живот лежащего Уоррена. Затем он медленно повернул ключ, прежде чем опуститься, положив ноги на стол, перед маленьким экраном. Пять секунд спустя он смеялся, как дурак, перед повторной трансляцией «Мистера Бина.

Лошади больше не скакали, он отпустил их, и теперь они были далеко, слишком далеко...

Если бы обычно великолепный Сенлис имел душу, он бы стыдился того, во что он превратился: свалкой для сенсационных журналистов. Колония американских папарацци обосновалась вокруг дома судебного пристава, а семь японских туристов, специально приехавших из Парижа, бомбардировали фотографиями безликие стены и едва запачканный асфальт.

Мулен бродил внутри уже больше часа.

— Но что они делают? — спросил инспектор, удивленный внушительной толпой.

— Японцы? Не знаю. Наверное, они знают о серийном убийце. Они увозят сувениры! Подумайте только! Асфальт, это же круто!

— А кто эти американцы у входа? — спросил он, просунув голову между двойными шторами.

— Это Channel One. Они обожают все эти ужасы. Даже там они никогда такого не видели. Вы только представьте, они приехали сюда! Они заполонили отели и требуют бекон на завтрак!

Все эти убийства, которые следуют одно за другим с такой скоростью! Сейчас мы имеем два трупа в день, вы себе представляете?

— Два трупа в день... Один здесь, один в Шартре... Два человека, два невинных... Одно можно сказать наверняка: Уоллес здесь ни при чем.

В глубине души Шарко испытывал симпатию к Уоррену. Этот бедный человек казался искренним, хотя инспектор лучше всех знал, что искренность чаще всего рифмуется со злобностью.

— Ну, я полагаю, это та же самая история, что и всегда, — спросил он Мулена, засунув руки в карманы пальто.

— Да, отрезанные ноги, вырванное сердце, пальцы на дороге...

Брусчаткой по голове...

— Вы... вы их видели на этот раз?

— Что именно? — ответил Мулен, приблизив ухо к инспектору, который знаком пригласил его говорить тише.

— Следы...

Он понизил голос, укрываясь от пятнадцати человек, которые гудели вокруг них.

— Следы воробья...

На мгновение озадаченный этим необычным запросом, Мулен широко раскрыл глаза. И все же эта мысль и ему тоже приходила в голову.

— Нет... нет, следов птиц нет...

— Ладно, я поднимусь...

Инспектора интересовал не труп с разбитой головой, хотя он все же был сильно потрясен, увидев изуродованное тело. Даже если мы думаем, что привыкли к этому, каждое преступление всегда отличается от предыдущего и является уникальным. Он оглядел комнату.

На полу не было крови, не было следов птичьих лап. Он придирчиво осмотрел каждую доску пола, под кроватью... Ничего... Простое совпадение в прошлый раз, и более чем странное, надо признать. Нет, нельзя верить в случайность, не в этом деле. Однако он смирился, понимая, что ему придется искать следы птицы, чтобы попытаться найти хотя бы какое-то подобие ответа. Охваченный глубокой душевной болью, он спустился вниз.

— Мулен, у нас все-таки есть зацепка...

— И что же?

— Еще один судебный пристав. И адвокат, а в прошлый раз нотариус. Пенсионер, сосед Уоллеса, был бывшим налоговым инспектором. За исключением фермера в начале, наши убийцы, похоже, нападают только на представителей правопорядка или закона.

— Да, два агента говорили об этом чуть раньше. Это действительно общая черта, которая, к сожалению, может подтвердиться в ближайшие дни.

— По крайней мере, есть какой-то мотив или, по крайней мере, след, по которому можно идти... Он опомнился. След... Вы думаете, мы как будто находимся посреди пустыни в поисках оазиса!

— А что насчет птицы, вы что-нибудь нашли? — спросил Мулен, который, как и Шарко, испытывал таинственное предчувствие по поводу следов лап.

— Нет, ничего... Но забудьте об этом... А его жена?

— В больнице. Ей наложили швы. Но она в порядке. Она абсолютно ничего не видела и не слышала!

Она очнулась с разбитой головой рядом с телом своего мужа. Вы можете себе это представить? — Да, могу, — прошептал инспектор, мучимый адским чувством беспомощности. Ладно... Я вернусь к этому пигмею... Уоллес рассказал нам о возможном решении в книге, а другой хорошо спрятал от нас эту информацию!

Черт, я проезжаю почти триста километров в день на машине, я начинаю уставать от этого!

— Держитесь, инспектор! — сказал Мулен, пожимая ему руку.

Наши мучения еще не закончились... Я останусь здесь, чтобы закончить записи. Я оставлю все это на вашем столе. До вечера!

— Инспектор? По какому поводу вы пришли?

— Здравствуйте, мистер Нил... Вчера вы рассказывали нам о странной книге, по поводу которой Уоллес позвонил в то знаменитое утро. Он рассказал нам о ней. Эта книга у вас есть?

— Э-э... я... я не знаю, — пробормотал Нил, явно не обладая талантом лжеца.

— Да ладно вам, мистер Нил... Пожалуйста... Не умничайте... Дайте ее мне...

— Я думаю, что все это ускользнет от вас, инспектор... Но... входите... и на этот раз берегите голову!

— Спасибо, что предупредили, — улыбнулся инспектор.

Он провел рукой по своим волосам, которые были короче, чем английский сад. Его горб, непоколебимый препятствие, блестел, как никогда большой.

— Вот книга.

Инспектор пролистал ее, с гримасой на лице.

— А... А перевод?

— Здесь! — воскликнул Нил с лукавой улыбкой, похлопывая себя по виску указательным пальцем. Все спало внутри этого уродливого черепа.

— И... и тогда вы мне скажете! — проворчал инспектор, нахмурившись. Его черты лица, строгие и геометричные, напряглись.

— Я... я не обязан... Нет, ничто меня не обязывает...

Он отступил назад, чтобы оказаться вне досягаемости неловкого жеста горы мускулов.

— Конечно, вы обязаны! — зарычал инспектор, едва не выходя из себя. — Вы, наверное, не все поняли! Это одно из самых разрушительных дел, которые когда-либо существовали, и Джек Потрошитель сейчас, наверное, переворачивается в гробу! Так что вы либо переведете мне эту книгу, либо я задержу вас за соучастие!

Нил побледнел как лед.

— Д… да, но Уоллес имеет право знать… Этот сборник доказывает, что он не причастен к этой истории…

По крайней мере, его сознательная часть…

— Хорошо… Я обещаю рассказать ему все… Вы имеете мое слово! — воскликнул он, поднимая правую руку.

Он достал из кармана диктофон и включил его.

— Я слушаю...

— Вот. Эта книга содержит свидетельства племени из Гайаны. Монгов. Они живут в джунглях и с ними трудно связаться. Перейдем к фактам. Страница четырнадцать!

Он облизнул пальцы и перевернул страницы.

— В общем, это означает следующее, но я заменил некоторые слова другими, чтобы это имело смысл для вас.

— Хорошо, продолжайте, — нетерпеливо сказал инспектор.

— «Я исключительный охотник. Я ловлю обезьян и съедаю их до костей. Ничего не остается. По одной за ночь.

Переворачивание страницы, скрип бумаги. Погруженный в темноту, загипнотизированный монотонным журчанием крана, инспектор с некоторым неудобством приблизился к лицу Нила.

На улице температура упала — прогнозировали грозы — и прохладный ветер пробежал по спине полицейского. Небо серьезно потемнело, и вдали надвигалась кавалерия злобных облаков, полных злых намерений. Притаившиеся у окон и на крыше черные воробьи взлетели в вихре мусора.

Нил продолжил.

— «Я чувствую себя хорошо. Сильным, сильнее. Я больше не боюсь смерти. Я больше ничего не боюсь.

Он снова перевернул страницу.

Нельзя сказать, что на каждой странице много текста!

Я бы тоже быстро написал такую книгу!

Несмотря на определенный скептицизм, инспектор поддался очарованию этих мрачных рассказов.

— Еще две страницы, я продолжаю. - Я знаю, что я такой. Я счастлив. Моя жизнь имеет смысл. Я люблю своего зверя. Он силен. - Я благодарю белого человека. Он исцелил меня. Он спас меня.

— Вот и все, что касается первого свидетельства... Он дал инспектору время осмыслить последние слова. Что вы об этом думаете?

— Должен признаться, что я не многое понял.

Это... происходит ночью. Он пожирает целых обезьян? Кому он благодарен?

— Больше я вам не скажу. Послушайте это. Пять страниц. Так мало и так много одновременно. Каждое слово имеет значение.

Он сосчитал... Страница тридцать два. - Сначала я не понимал. Другие следовали за мной. Я убивал животных. - Я пожирал их. Они мне ничего не говорили. Я просыпался. Я не знал. - Я забыл. Теперь я знаю. Я вижу себя. Я встаю ночью. - Гибкий, ловкий. Я вижу все вокруг себя. Без солнца. Без луны. Я убиваю, я знаю, что убиваю. - И я никогда не останавливаюсь. Каждую ночь...

Нил встал, чтобы осветить комнату, которая стала темной, как винный погреб. К симфонии прибавился шум больных электронов, а яркий свет неоновой лампы обелил их лица, как грим клоуна. Каждая морщина инспектора, углубленная заботами последних дней, прорезала его глаза.

— Итак, инспектор, что-нибудь прояснилось?

— Д... да... Эти люди ночью и днем разные. Ночью они убивают животных. Они питаются ими. А днем они снова становятся нормальными. Правильно?

— Совершенно верно! Точно то же самое происходит с Уоллесом. Ночью он совершает неконтролируемые поступки, а днем никогда их не помнит.

В этих рассказах почти все люди с самого начала осознают, что с ними происходит. Но некоторые, как тот, о котором я вам только что прочитал, не знают этого. — А этот в конце концов все-таки узнает? — спросил полицейский, который, как ни странно, верил в эту чепуху. Мрачная атмосфера трущоб, безусловно, сыграла свою роль... И это темнеющее небо...

На горизонте грохотал гром...

— Да, но нигде не объясняется, откуда они знают.

Другие, вероятно, играют роль, чтобы он осознал свои поступки. А теперь посмотрите на это.

Он перелистывал страницы одну за другой, указывая в некоторых местах на набор иероглифов, которые, казалось, составляли фразу.

— Посмотрите сюда... Потом сюда... И еще сюда...

— Всегда одни и те же символы, — констатировал инспектор, облизывая кончиками пальцев холодные и шероховатые надписи. Снаружи дождь начал лить с небывалой силой, вызывая суматоху на улице и поток грязных капель в тазы, расставленные на земле.

— Вы... вы знали, что будет дождь? В прошлый раз этих тазов не было. У вас нет ни телевизора, ни радио...

Откуда вы знали?

— Бог не наделил меня внешностью, но зато дал много других качеств. Одно из них — предчувствие погоды... Итак, инспектор, что это за символы?

— Да... все те же, в конце страницы... Что это значит?

— «Спасибо белому человеку, нашему спасителю!

— Черт возьми. Кто... кто он?

— Если прочитать всю книгу, то становится ясно, что он обладает способностью превращать этих людей в то, чем они являются. Это он! Это он превращает их таким образом. Животные ночью, люди днем! Скажите, тела, которые вы находите, это не просто трупы. Их плоть съедают?

Он, отрезанный от мира в своей крысиной норе, знал то, чего не знали даже самые упорные папарацци.

— Да!

— Как в книге. Только вместо животных это люди!

— Черт возьми!

Остальные доминошки рухнули одновременно, в тот момент, когда молнии разрывали небо, а ветер выл, вырывая деревья с корнями. Странно, но эта лачуга держалась, как будто ее пощадил гнев Божий. Машина инспектора не была столь удачливой: кусок разорванного металла перелетел через улицу и врезался в лобовое стекло, которое взорвалось с ужасающим грохотом. Все еще оставаясь в пригнутом положении, он бросился к окну. Верх его черепа коснулся потолка.

— Черт! Моя машина! Да пошел он к черту!

Он постепенно успокоился, руководствуясь своим бесстрашным профессионализмом.

— Вы... вы думаете, что это... люди-животные делают это?

— Я думаю, что кто-то злоупотребляет оккультной силой и использует ее, чтобы заражать других людей по своему усмотрению!

— Но... это же полная фантастика!

— Возможно. Я не прошу вас верить мне, в конце концов. Но судите сами. Такой тип, как Уоллес, одетый как дирижер, который режет свою собаку посреди ночи и признается, что ничего не помнит. А еще эти убийства, которые множатся быстрее кроликов, — это явно похоже на секту. Никаких свидетелей, я полагаю? Разорванные трупы, оторванные руки, да? Необычайная сила?

— Да... да, все верно! А... а что насчет соседа Уоллеса?

— Я думаю, что это он... У каждого животного есть своя техника охоты. Он прокалывает... Но почему он наполняет их ядом, чтобы растворить, я не знаю... Какое животное так поступает?

— Я... я не знаю... Черт, это слишком подозрительно!

Бетонные блоки заменили домино, вызывая оглушительный гул в его голове.

— Но я не знаю, что предусматривает закон в таком случае...

Он не виновен, даже если он убил! — утверждал Нил.

— Вы говорите о белом человеке... Он должен был встретить его, раз он тоже превращается в животное?

— Возможно, нет... В книге не говорится, как это произошло. Может быть, через мысли, прикосновения, дистанционное воздействие... Я не знаю. Но я могу вас заверить, что вам будет очень трудно поймать этих парней. Днем они нормальные, умные, ловкие, а ночью сильные... Это может быть сложно... Хуже всего то, что они могут быть кем угодно. Они не обязательно выглядят как преступники, если вы понимаете, о чем я.

Инспектор остановил запись, он забыл...

— Мистер Нил, вы должны пойти со мной в участок. Вы дадите показания обо всем, что знаете о Уоллесе. Что касается этой книги, я заберу ее, если вы не против.

— Э-э... Она не моя... Но заберите ее... Вы все равно ничего с ней не сделаете...

— Хорошо... Но скажите, меня беспокоит один факт... Что могла делать книга с таким переплетом, с такими страницами из дорогой бумаги, посреди джунглей? И как она попала в руки Уоллеса?

— Полная загадка. Надо спросить у него...

С высоко поднятой головой и хорошо заметным значком инспектор вошел в камеру и подошел к одному из двух истязателей, которые по-прежнему были прикованы к телевизору. Увидев входящего своего начальника, палач Уоррена бросил на него гневный взгляд, просто чтобы напомнить ему, что если он будет слишком много болтать, то снова почувствует на себе приятный кисловатый вкус его подошвы. Заключенный не сдвинулся с кровати, с побитой спиной и опухшими ногами.

— Мистер Уоллес! Мне нужно с вами поговорить. У меня для вас есть интересная информация...

Мрачный взгляд Уоррена не изменился.

— Вы, наденьте на него наручники, я отведу его в комнату для допросов.

Когда агент подошел, Уоррен сделал движение, чтобы отступить, и это не ускользнуло от внимания инспектора.

— Что здесь произошло? — строго спросил он.

— Ничего, инспектор Шарко, абсолютно ничего. Скажите ему!

— Нет... нет, ничего, — соврал Уоррен.

Он встал, и, хотя здоровяк в глубине комнаты постукивал дубинкой по ладони, он не смог сдержать гримасу.

Инспектор отвел его в соседнюю комнату.

— Простите за наручники, но вы же понимаете, я не могу так просто ходить с вами, не принимая мер предосторожности, особенно перед моими коллегами. Повернитесь!

Вот так... А теперь садитесь...

Все еще находясь в шоке, Уоррен выполнил просьбу. Инспектор достал книгу из папки и положил ее перед ним, открыв на нужной странице.

— Вы узнаете это?

— Да! Это та самая книга, которую я дал тому переводчику! Он забыл, что был ранен. Он перевел ее для вас?

— Да, и я признаю, что некоторые вещи мне не понятны, — задумчиво ответил инспектор.

— Объясните мне, инспектор, что здесь происходит?

— В этой книге объясняется, что люди ночью превращаются в животных. Не физически, а внутренне.

Они становятся сильнее, более живыми, и, главное, пожирают все, что попадается им на глаза... Он... похоже, у вас есть этот симптом, и я признаю, что, хотя мне и трудно в это поверить, в этих историях есть не только глупости. Это объясняет многие события... — Вы... вы хотите сказать, что я превращаюсь в животное?

Но как это произошло с этими людьми?

Почему? Почему я?

— Похоже, все они были в контакте с белым человеком. Практически во всех историях они благодарят его за то, что он подарил им этот... дар. Вы не встречались с таким человеком в последнее время? Кем-то, кто показался вам подозрительным, кто прикоснулся к вам, или я не знаю! Скажите мне!

Уоррен закрыл лицо ладонями.

— … Нет, нет… я не понимаю… Это началось в прошлую субботу… Не в эту субботу, а в предыдущую… На следующий день после моего дня рождения… Да… Мой сын начал болеть, и я нашел свою первую мертвую рыбку…

Да, это было именно в ту субботу!

— Итак, в день вашего дня рождения ничего особенного не произошло?

А в пятницу?

Уоррен начал рыться в остатках своего сознания, перебирая коробки воспоминаний, блоки памяти.

Пятница...

— Нет, я пошел на работу, как и каждый день... Я не выходил из своего кабинета весь день... Мне нужно было написать кучу смет... Потом я вернулся домой, и там моя жена приготовила мне вкусный ужин в честь моего дня рождения... Дети подарили мне часы, посмотрите, какие они красивые!

Его сломанный голос и голос гадкого утенка слились воедино. Эти часы, символ любви его семьи, значили для него так много. Внутренне тронутый, инспектор, однако, остался невозмутимым. Здесь и сейчас не место чувствам. Кстати, он продолжил достаточно резким тоном, чтобы скрыть глубокие эмоции.

— Да, они красивые. А что дальше? Вы вышли, кто-то пришел? Друзья?

Уоррен оказался перед бездонной черной ямой. Он мог точно описать, что ел, но не мог объяснить, почему заснул так поздно...

— Я... я лег спать в час ночи... Но между ужином и этим временем я не помню, что делал! Теперь он копался в своей голове, как в земле.

Нет! Невозможно вспомнить! Инспектор, я не помню, что делал между 21:00 и 1:00! Нужно... нужно спросить мою жену! Она должна знать, обязательно!

Инспектор бросился к телефону, висевшему на стене. Напряжение было невыносимым.

— Миссис Уоллес? Инспектор Шарко... Нет, он в порядке... Он здесь, в комнате со мной... Да...

Зажав трубку между подбородком и плечом, он продолжил, не забывая поглядывать на Уоррена из-под лобья.

— Мне нужно узнать одну деталь... Вы помните, что делал ваш муж в день своего рождения?

Отлично... Да... А вечером?

Увидев покрасневшее лицо инспектора, Уоррен понял, что все бесполезно.

— Вы уверены? Ничего? Хорошо... Если что-нибудь вспомните, дайте мне знать...

Нет, пока нет... Мы еще подержим его... Возможно, вы сможете увидеться с ним через два дня... Хорошо... Я зайду в конце дня... До скорого...

— Как она? — поинтересовался Уоррен.

— Я бы солгал, если бы сказал, что хорошо... Я зайду к ней... Чтобы объяснить ей с помощью этой книги, что с вами происходит...

— Так она ничего не помнит?

— Нет, она абсолютно ничего не помнит... Она даже не помнит, во сколько легла спать... И была ли она с вами или без вас... Постарайтесь, попытайтесь вспомнить!

Он закрыл глаза, на этот раз прижав оба указательных пальца к вискам. Полная темнота, кирпичная стена.

— Нет, невозможно... Простите, инспектор...

— Будьте со мной откровенны, — сказал инспектор, ударив кулаком по столу. — Вы знаете, что это вы убили того старичка?

— Я... я думаю, что это сделал мой другой я... Знаете, благодаря моей собаке и рыбкам я узнал об этом, потому что включил видеокамеру... Иначе я бы до сих пор ничего не знал...

Поверьте мне, инспектор, я не виновен в этих убийствах... Я... я и мухи не обижу! — Я знаю, что вы искренни, — признал инспектор, угадав в глазах бедного человека глубокое отчаяние. Что касается других преступлений, мы знаем, что это не вы. Но что касается этого... Я с вами, мистер Уоллес...

Я верю в эту историю, как бы абсурдно это ни казалось...

К сожалению, нам придется вас задержать... Пока не прояснится ситуация...

— Но... Это может занять недели? — в панике спросил Уоррен.

— Я знаю... Но поймите, что вы подозреваетесь в убийстве, и закон, на данный момент, не принимает во внимание эти небылицы. Во второй половине дня вас переведут в тюрьму Сортаз...

— Нет! Я не хочу там оказаться, инспектор, я вас умоляю! Я не выдержу!! Моя жена, мои дети...

Он хныкал, и его глаза напоминали глаза его кокера.

Бедный мужчина, бедная женщина, подумал инспектор.

— Вы не будете там долго. Я попрошу, чтобы вас отвезли в специализированный центр в Лонгелине. Там наверняка смогут изучить ваш случай... Ну, вы понимаете, ваше животное состояние... Возможно, найдется способ доказать, что вы не виноваты, что вы не осознавали всего этого... Вы сможете видеться с женой и детьми. Есть график посещений. Не забывайте, что вы могли бы напасть на свою семью! По крайней мере, там они будут в безопасности, пока мы не найдем решение этой запутанной ситуации...

— Вы правы, инспектор, — смирился Уоррен, который, возможно, видел выход из этой ситуации. Я должен признать свое поражение. Мои нейроны не работают как следует... Все, что я прошу, — это все, что вам угодно, кроме тюрьмы. Можно использовать меня, проводить все анализы, которые захотите, но только не это!

— Я вас поддержу, можете на меня рассчитывать! И я знаю, что ваша семья будет вас поддерживать. Я должен надеть на вас наручники... Простите...

Хотя в начале беседы его тон был резким, теперь он стал мягким, как лепестки розы. Уоррен без колебаний согласился.

— Давайте, инспектор... Спасибо за вашу помощь...

Надев наручники, его усадили в камеру. Инспектор немного стыдился своих действий, прекрасно понимая, что этот человек не должен был оказаться здесь...

Следующие восемнадцать дней были благоприятным периодом для «Разрывающего сердца. - Сэм теперь нанимал людей с бешеной скоростью, так что каждую ночь три новых рекрута пополняли ряды «разрывателей ног. - Их число в компании уже достигло двадцати девяти. Места ловли разнообразились: собрания анонимных алкоголиков, семинары по детоксикации и другие мирные собрания для забытых жизнью. Непрерывно пополняемая новыми лицами, встречи Анны, неиссякаемый источник, оставалась, однако, их самым эффективным сырьем.

Что касается трансформаций, то они всегда проходили в идеальных условиях, так что торнадо с постоянной частотой взрывались в зловещем скотобойне. Из всей группы только трое, которых он считал животными низшего класса, никогда не отправлялись на миссии по уничтожению, но каждый раз он из кожи вон лез, чтобы найти для них подходящую задачу. В день, когда родился этот человек-заяц, Сэм задался серьезными вопросами. Находя мясо отвратительным, человек-животное отказывался прикасаться к человеческой плоти. Зато он был способен поглотить целое поле моркови, если его слушали. Поскольку он был быстрым и незаметным, Сэм поручил ему снабжать его седативными средствами, ножами, компасами и различными предметами первой необходимости.

Во время своей первой миссии он преодолел более двухсот километров, чтобы ограбить аптеки и продуктовые магазины, тем самым незаметно смешав свои кражи с мелкими правонарушениями. Отвечая за подготовку, уборку и хранение снаряжения тех, кто отправлялся в поход, он впервые в жизни почувствовал себя полезным. Бертран же был бабочкой и не скрывал своей гордости за это. Его главной чертой характера было мечтательность, и он мог бы нанести вред обществу, если бы его оставили одного на природе. Незлобный и слишком рассеянный, он обладал определенной логикой и хорошим обзором, что позволяло ему находить подходящие адреса, изучать наименее уязвимые места и заниматься первыми разведывательными прохождениями. Каждый раз его сопровождал Винсент, не очень умная летучая мышь, которая, однако, обладала исключительным слухом, позволяющим ей с уверенностью определять наличие сторожевых собак, даже не входя на территорию.

Сэм быстро осознал риск, которому он подвергался, собирая у себя дома своего рода передвижной зоопарк. Далеко не всегда оставаясь незамеченными, эти поездки и отъезды катафалков с сердцами могли вызвать тревогу. Вот почему Лионель был назначен ответственным, среди прочего, за логистику. Он устанавливал графики для сотрудников, чтобы их поездки и прибытие к Сэму не пересекались. Он также был «организационным менеджером, - стараясь разумно распределять новых и старых сотрудников и подбирать животных с подходящими характерами, чтобы они хорошо дополняли друг друга. Увлеченный мрачным и имеющий легкую руку, он продолжал убивать, питаясь каждым трупом как высшей наградой за свои усилия.

Каскад банкнот и поток монет наполняли кассы, так что за вечер они собирали около двадцати тысяч франков, более чем приличный доход для менее чем тридцати человек. Сэм перераспределял добрую половину и бережно хранил остальное для себя, готовясь к тому, чтобы в конце концов стать богачом.

Что касается расчлененных тел, то они сыпались как град в плохой мартовский месяц. Их находили повсюду, вплоть до Центрального массива. Некоторые команды отправлялись в путь днем, пользуясь возможностью осмотреть местность — единственное, что они могли делать при дневном свете, — а с наступлением ночи неустанно наносили удары.

Предчувствуя потенциальный источник проблем, Сэм прекратил хранение ног. Отныне охотники наслаждались плодами своего труда прямо на месте, замаскированные в лесу или сидя посреди поля, а он, запертый на ферме, объедался сердцами до взрыва желудка. Он съедал максимум пять и отдавал оставшуюся дюжину своим храбрым слугам. Он был сострадательным хозяином, но достаточно строгим, чтобы не дать стае слишком много свободы в его отсутствие. Насиловать платиновую блондинку на ходу или разбивать булыжником все, что шевелится, было так легко. Все его боготворили, он был добрым и щедрым королем, который никогда не пользовался ими. Конечно, он заставлял их работать не покладая рук, но они любили свою работу и были очень горды тем, что служат такому благородному делу.

Наконец, за пределами его общины мир пришел в движение. Начался хаос, постепенно установилась фобия, которая стекала по улицам, как густой туман. Путешественники собирали обрывки плоти с листьев деревьев, прохожие обнаруживали обнаженные кости под столами для пикника. У входа в морги бездушные калеки толклись, чтобы их засунули в черные мешки на молнии, а лаборатории анализов были в огне. Мелкие правонарушения, кражи сумок у бабушек и другие соседские драки игнорировались, чтобы сосредоточиться только на этой чуме, которая разъедала страну и поражала ее, как сильный грипп.

Эти мертвецы, на которых Разрыватель Сердец ставил свою неповторимую подпись, оставили неизгладимый след в истории криминологии и даже в истории вообще.

Сэм стал знаменитым, но мало кто из амбициозных людей довольствуется тем, что имеет. Нет, это было только начало, разминка, если можно так выразиться.

Подумайте только, двадцать девять человек — это песчинка в пустыне Намибии! Он рассчитывал увеличить число своих сотрудников до пятидесяти в течение следующих двух недель, а после этого — к экспоненциальному росту. Только одно препятствие могло помешать его планам: нехватка нотариусов или судебных приставов. Но в этом вопросе у него еще был запас...

У Шарко не было выбора. Его «попросили» поехать туда по «высшему распоряжению. - Остывшие тела скапливались, и кроме как констатировать факт, ничего больше сделать было нельзя. Так что ему пришлось отправляться в глубь Амазонки на поиски псевдо-колдуна, который однажды проник в племя призраков, чтобы оставить свой разрушительный след.

По уши вовлеченный в это приключение, Нил предложил сопровождать его. Инспектор в конце концов проникся к нему симпатией, и этот маленький человечек, как оказалось, обладал редким интеллектом.

Был понедельник, и полицейский собирался уезжать на следующий день. Но перед тем, как покинуть континент, он решил сделать последнюю рискованную попытку. Пять дней назад в его голове зародился безумный план, который, возможно, привел бы его к решению, но, конечно же, с риском для жизни. Поэтому он объявил, что днем даст пресс-конференцию, и это сообщение произвело фурор в СМИ, поскольку власти и правительство в последнее время хранили молчание. Так что еще до одиннадцати часов утра перед залом толпились журналисты, жаждущие сенсаций. После ожесточенной борьбы Шарко удалось получить согласие своих начальников, которые, в свою очередь, должны были донести информацию до верхушки иерархии. Он изложил им свой план, и они сказали: - Почему бы и нет, мы ничего не рискуем.

Нет, рисковать было нечем, кроме своей жизнью. Но в их глазах жизнь была ничтожной, если это могло спасти десятки других жизней и, главное, улучшить имидж страны, которая находилась в упадке.

Конференция началась в 13:30, но эксклюзивная информация была предоставлена только в конце.

— Дамы и господа. Самые серьезные зацепки у нас есть не здесь, во Франции. Завтра утром я уезжаю во Французскую Гвиану. Мы отследили его до этой страны и думаем, что именно там скрывается решение. И поверьте мне, я не вернусь, пока не найду что-нибудь! Мы его поймаем!

Вечером, в новостях в 20:00, инспектор с гордостью заметил, что все прошло идеально, при поддержке СМИ, которые, как и было договорено, сделали акцент на его отъезде за границу. Он был уверен, что хищники, и в особенности их лидер, смотрели телевизор. Конечно же, они смотрели, ведь телевидение сделало их знаменитыми, подпитывая фобию, которая, без сомнения, была их лучшей рекламой.

С трудом убедив жену укрыться у своей матери, он остался один в своем доме. Он, гранитная скала, плакал как горбатый кит, когда она уходила, разрываясь между желанием отменить операцию и желанием покончить с этой бойней. А она не хотела убегать, оставляя его здесь, одинокого и беззащитного. Да, у нее было интимное ощущение, что она бросает его, полностью осознавая, что он ничто иное, как корова, которую забивают, чтобы остальное стадо могло перейти реку, кишащую пираньями.

Когда такси увезло ее, он знал, что она действительно его любит. Поэтому, когда желтый автомобиль тронулся, он запечатлел в памяти ее лицо так, как только мог. Затем она исчезла за углом улицы, прижав обе руки к заднему стеклу...

С опущенной головой и опухшими глазами он вернулся домой и заперся в своей квартире. Все должно было выглядеть реально, естественно, включая закрытые двери.

Конечно, никакой слежки, никаких полицейских машин, никаких микрофонов, только ягненок против стаи волков. Хотя он был психологически готов к тому, что коллекционер ног попытается его убить, он не мог помешать своему сердцу бешено колотиться, а страху, суровому и откровенному страху, одолевать его. Да, смерть пугала его, и все же он сталкивался с ней каждый день. Но сейчас речь шла о нем, о его существовании.

Никогда не пренебрегая аспектами сакрального, он сменил магазин своего оружия, тщательно уложив каждую из медных пуль в барабан. Будучи хорошим стрелком, он еще не стрелял ни в кого, кроме картонных мишеней и автомобильных шин, но в эту ночь у него будет ли другой выбор, кроме как лишить кого-то жизни? Он поднялся наверх, чтобы лечь спать. Холодная и безгранично пустая, комната все же была нежно озарена золотистым светом, исходящим от подсветки Пиеро. Он закрыл дверь, но не запер ее. Лежа как труп в склепе, он был готов...

О да, Сэм с удовольствием смотрел телевизор! И не один раз! Он даже испытал панику, странное чувство, которое не испытывал уже целую вечность.

Как эти ничтожества узнали о Гвиане?

Неважно, пора отвечать, дать волю действию! Он собрал четверых своих людей, прекрасно зная, что двое из них погибнут в течение ночи. Но эти приманки были необходимы, чтобы должным образом обмануть этого проныру-инспектора. Лионель настаивал на том, чтобы участвовать, но Сэм никогда бы не позволил себе потерять его. Не его, его лучшего человека, его друга, его брата. Того, кто заменил Уоррена, того, кто еще мог его рассмешить.

Ивэн, чьи зрачки оставались постоянно прищуренными даже при дневном свете, возглавил патруль, испытывая огромную радость от мысли, что сможет добавить известного инспектора в свой список трофеев.

— Слушайте внимательно. Это очень специальная миссия. Мы имеем дело с очень сильным, жестким человеком. Дэвид и Жан, вы действуете как обычно. Вы входите, убиваете его. Я не думаю, что его жена еще в доме, в этом случае вы вдвоем на него набрасываетесь. Если он действительно спит, в чем я сомневаюсь, то всадите ему в голову два кирпича за цену одного! Ивэн и Симон, вы ждете внизу. Что бы ни случилось, не шевелитесь, хорошо спрятавшись. Если инспектор спустится, вы прикончите его неожиданно. Дэвид, Жан, я должен вам сказать: вы, возможно, погибнете! И я признаюсь, что мне будет очень больно! Так что будьте сильными и умными! Вы единственные ответственные за свою судьбу. Используйте все свои качества, которых у него нет. Жан, используй свой слух, Давид, свою гибкость, свою ловкость. Будьте живыми и осторожными! Вы сильнее его, вы должны победить, даже если он вооружен! Отправление в 2 часа ночи. Удачи!

Несколькими днями ранее Уоррен был переведен, как и обещали, в специализированную больницу. Его случай быстро привлек внимание выдающихся специалистов. То, как они копались в его мозгу, ставило его в один ряд с лабораторными мышами, но он согласился быть их подопытным кроликом, если только сможет как можно скорее вернуться к своей семье.

Уже в первые ночи его поведение вызвало смуту в лаборатории. После трудного начала — он не мог спать по ночам и дремал днем, что приводило исследователей в состояние абсолютной раздраженности — наконец наступил нормальный сон. Скрестив ноги и постукивая ручкой по углу стола, белые халаты устроились, обмякнув, как бретонские блины, в ожидании чуда. И оно произошло. Сначала стрелка энцефалографа вышла из состояния покоя, а затем исчертила миллиметровую бумагу тонкими параллельными красными линиями, как меч Зорро.

— Черт возьми, проснитесь, посмотрите на это!

Врачи душевных болезней вырвались из своей сонливости, зевая и обнажая все свои пломбы. Пробуждение было резким. Из-за плексигласа они ясно видели, что белки глаз Уоррена исчезли, уступив место чрезвычайно расширенным зрачкам. В центре его радужной оболочки можно было разглядеть второй цвет, более похожий на щель, как будто в центре первого зрачка появился еще один. Камера, спрятанная в углу обитой тканью комнаты, снимала эту сцену. Прямой, как гроб, с закрытым ртом и напряженным взглядом, Уоррен поднялся со своего ложа. Затем он начал ходить вдоль стекла, сжимая кулаки и не отрывая глаз от лиц тех, кто наблюдал за ним. Он хотел пожирать их на расстоянии, напугав их так, что некоторые отошли от стекла, чтобы отвести взгляд от этого невыносимого зрелища.

Он ходил туда-сюда, туда-сюда, голова всегда была устремлена к одной цели: человеческой плоти. Его острый язык кружился вокруг полуоткрытого рта, образуя незаметную животный пену, которая скапливалась в уголках губ. Идеально ровный ритм его сердца контрастировал с необычайной активностью мозга. Иногда он вскакивал, ударялся головой о небьющееся стекло и гордо демонстрировал свои резцы. Прокрутившись так в течение доброго часа, он ушел спать. Ровно через двадцать секунд запись снова стала линейной и безжизненной.

Кривые отправлялись на анализ к специалистам по сну, ведущим экспертам по поведению и асам мозгового анализа. Одним словом, эта активность не могла быть человеческой, она превышала шкалы, установленные медициной более двухсот лет назад. Свежий, как рыбка, он наконец просыпался утром, абсолютно ничего не помня. С ужасом обнаруживая, кем он стал, он в конце концов благодарил Господа за то, что его заперли здесь.

На следующую ночь, чтобы проверить его слова, на пол положили различные продукты: отбивную, яблоко сорта «голден, - деревенский хлеб и мертвого грызуна. Он сам настоял на том, чтобы добавить животное, доведя эксперимент до крайности. Он только попросил, чтобы его помыли и побрили, потому что такая гниль в кишечнике вызывала у него отвращение.

Погруженный в сонное состояние, он проявил интерес только к мыши, которая, в конечном счете, больше походила на бескрылую летучую мышь. Как животное, он сначала понюхал ее, наклонившись к полу, но не поднимая ее, а затем схватил за хвост кончиками зубов и проглотил за один раз, даже не потрудившись жевать. Наконец он занялся куском мяса, обглодал его до кости и пошел обратно спать, не забыв помыть руки в пластиковом химическом умывальнике.

Перед отъездом в Тропики Шарко несколько раз приходил поинтересоваться здоровьем своего подопечного, и именно в этот момент он понял всю жестокость, которая могла одушевлять других варваров, свободно разгуливающих по улицам, где бегали дети.

Что касается Бет, то она поддерживала его всей своей любовью, чтобы возродить пламя, которое затухало в сердце ее мужа. Она не смотрела фильмы, это не были те кассеты, которыми можно было наслаждаться у камина с пакетом попкорна в руках. Но ей докладывали о происходящем, уверяя, что ситуация под контролем. Близнецы ничего не знали о том, что могло происходить, полагая, что их отец находится в больнице с аппендицитом, даже несмотря на то, что медсестры были толстыми усатыми шмелями, а у других пациентов вместо мозга были гнилые груши...

2 часа ночи. Зарывшись в постель и с оружием в руках, инспектор был на грани нервного срыва. Ни единого шепота, только тонкий струйка воздуха, свистящая между черепицами крыши и ползущая по полу чердака. Иногда лестница или шкафы скрипели сами по себе, и тогда его сердце начинало биться чаще. В комнате сменялись области интенсивной темноты и смутного света, когда призрачные облака заслоняли луну, бросая таинственные тени на обои в глубине комнаты. И в эти моменты, когда он абсолютно ничего не видел, он был уязвим. Направленный в сторону входа, его револьвер, чья форма выделялась под простыней, выскальзывал из его рук, настолько они были потными. Он предпочел бы не убивать его или их, чтобы допросить, но был ли у него выбор? Если они были такими же, как Уоллес, жестокими и голодными, что еще он мог сделать, кроме как открыть огонь?

2:37. Все еще ничего, только эта проклятая луна, играющая в прятки с облаками. Он серьезно задумывался о глупости своего поступка. Возможно, мерзкий гуру почувствовал обман и, конечно же, действовал в тихих деревнях, вдали от всякой опасности... Или же эта история с Гвианой была всего лишь пустышкой, гигантской бурей в стакане воды.

Эта мертвая тишина, угрожающие тени на стенах и ощущение, что над ним поиздевались, начинали серьезно путать ему мозги...

2:34, три минуты назад. Пройдя вдоль поля, все еще покрытого грязью, четверо человек-животных оказались перед забором высотой более трех метров. Ивэн, кот, преодолел это препятствие одним движением, просто поднявшись на верхушку одной рукой. Остальным членам стаи пришлось потрудиться немного больше, но все они преодолели забор менее чем за десять секунд.

Жан взломал дверь с такой легкостью, что даже похитители алмазов могли бы ему позавидовать. Его слух позволял ему слышать щелчки замка, поэтому он точно знал, где нужно повернуть глупую пилочку для ногтей, чтобы замок сдался. С пульсирующими глазами и высунутыми языками, быстрые, как хорьки, выбежавшие из норы, они решительно вошли внутрь. В мгновение ока, воспользовавшись своими тонко развитыми чувствами, они убедились, что внизу нет ни души. Они пролетели до конца коридора, по двое. Ивэн и Анри встали по обе стороны от лестницы, спиной к стене, с кирпичом в руках. Командир отряда дал знак двум разведчикам, что пора представить инспектору Смерть. Они поднялись, облегченные от своих рюкзаков, но отягощенные огромным камнем. Не производя ни малейшего звука, они прижались к внешней стене у входа в комнату. Только закрытая дверь отделяла их от пары исключительных ног.

2:38. Полицейский, подопытный кролик государства, полудремал, не подозревая, что в его коридоре собирается кровавая четверка, обладающая исключительными качествами и колоссальной силой, чтобы как можно чище стереть его с лица земли. Шум! Ручка медленно поворачивалась!

Луна наконец выбрала свою сторону и светила так ярко, как только могла, своим скромным серпом.

Черт, они здесь!

С трудом сдерживая ножи, впившиеся в его мочевой пузырь с начала ночи, он скривил лицо от боли, стиснув зубы. Его ладони были мокрыми, рукоятка выскальзывала, конечности дрожали. Ручка была повернута до упора, дверь почти открыта. Раздался легкий скрип, похожий на скрип окна в особняке. Капля пота попала ему в белок глаза, и он был вынужден закрыть его, так как соль жгла его. Он почувствовал, как еще одна капля катится к его здоровому глазу, но, слава Богу, ее остановила его бровь, наполненная водой губка. Эти секунды, когда он мог различить тонкую грань между жизнью и смертью, были ужасны. С крайней медлительностью задвижки начали поворачиваться, а он сжал ноги, готовый скатиться на пол. Два призрака с блестящими желтыми глазами появились в поле зрения, с вытянутыми над головой руками, готовыми нанести удар.

— Не двигайтесь! Не двигайтесь! Или я выстрелю! Один шаг, малейшее движение, и я разнесу вам голову!

С напряженным взглядом он освободил дрожащую руку от оружия, чтобы нажать на кнопку прикроватной лампы. Белесый свет осветил два лица, зрачки которых сузились, образовав микроскопические черные точки.

— Что... что нам делать, Дэвид? — спросил Жан, ошеломленный столь неожиданным приемом.

Вытянув руки и ноги, Дэвид прыгнул, как летяга, поднялся в воздух, но был резко остановлен пулей в лоб. Мутант с разорванным лицом приземлился точно в том месте, где две секунды назад стоял полицейский, мертвый. Спусковой крючок был наполовину нажат, и инспектор уже держал своего напарника на мушке.

— Ты, не шевелись! Ублюдок! Ложись! Ложись на землю!

Жан не шелохнулся, удерживаемый за спину Смертью, которая хотела унести его. Однако, оказавшись в ловушке, он решил не подчиняться приказу Сэма, посчитав глупым оставаться на месте, не попытавшись до конца. С бетонным блоком в руках и согнутыми за головой руками он яростно зарычал, чтобы бросить камень. Камень не успел оторваться от его рук, монстр уже получил пулю в макушку и упал назад, скатившись вниз по лестнице. Его окровавленное и безжизненное лицо остановилось у ног Ивэна, а два стеклянных глаза уставились в потолок. Ивэн не шевелился, прижав палец к губам в знак молчания. Второй помощник, стоявший на другой стороне, выпятил грудь и удвоил внимание. Они ждали, как раздвижные челюсти, которые закроются, как только кто-то пройдет по коридору.

Шарко перевернул гнусного палача, который уткнулся лицом в постель. Его глаза снова стали нормальными, но прыжок, который он совершил из глубины комнаты, подтверждал, что он не был совсем человеком. Теперь он был уверен, что истории из книги были вполне реальными. Прижав дымящееся оружие к щеке, он встал на верху лестницы, чтобы убедиться, что второе чудовище действительно мертво. Он нажал на кнопку, расположенную на стене вверху лестницы, и этот выключатель включил лампочки на лестнице, в гостиной и в столовой. Его жена настояла на установке этой системы, потому что она испытывала безумный страх перед тем, чтобы пересекать темные комнаты. Источник света, расположенный над головой Ивэна, отбрасывал длинную тень, которая шевелилась на полу. Заметив ее, инспектор сразу же выключил свет.

Черт возьми, там еще один спрятался внизу! Там... там еще один, тень машет рукой кому-то на другой стороне! Черт!

Как их устранить? Никакого убедительного решения не было, потому что, прижавшись к стене, они разбили бы ему голову при малейшем дуновении воздуха... Он вернулся в комнату, заглянув в окно.

Нет, нельзя рисковать, слишком высоко, слишком опасно.

Никакого пути к спасению, единственной альтернативой было сразиться с ними. Он поднял труп под руки, чтобы перетащить его к краю лестницы. Обхватив безжизненное тело за грудь, сжимая с той же силой свое оружие, он сбежал несколько метров, а затем отпустил безжизненную массу, которая покатилась и упала носом вниз на восточный ковер, лежащий у подножия лестницы. От удара двух булыжников, брошенных с такой силой, что куски мозга разлетелись до щиколоток инспектора, у него отлетела половина головы.

— Черт! Но это... это...

Ивэн, сбитый с толку, не успел закончить фразу, как его горло пронзил медный снаряд, вызвав поток крови, который хлынул из раны, как вино из бочки. Последний нападавший, с огнем в лице, разбрасывал за собой кишки, выпотрошив себе живот до самого низа, и при этом кричал. Человеческий факел, пылающий как каскадер в боевике, был остановлен пулей в спину.

Инспектор бросился на кухню, наполнил большое ведро водой и вылил его на горящую занавеску. Пламя затихло, оставив после себя густой серый дым. Увидев четырех камикадзе, лежащих на полу, он действительно осознал масштаб явления, а когда на следующее утро узнал, что было обнаружено пятнадцать трупов нотариусов, адвокатов и полицейских, он понял, что страна переживет худшее геноцид этого века...

Наконец, щегол сумел пробраться в телевизионную комнату больницы. Будучи прекрасным наблюдателем, она разработала в своем маленьком мозгу план, как добраться до палаты Уоррена. Еще один важный факт: конец вечера был мертвым временем, когда персонал ужинал, что давало ей больше свободы для маневра. Низкие и слишком узкие коридоры, к тому же огражденные мастодонтами, не позволяли ей махнуть крыльями. У входа она воспользовалась сменой караула, чтобы проскользнуть внутрь здания, а затем пробралась между мусорными баками и бетонными столбами, чтобы обмануть охранников на рецепции. Незаметная и бесшумная, хитрая исследовательница затем прыгала вдоль бесконечных стен, чтобы спрятаться под одним из кресел в комнате отдыха, где она позволила себе небольшую остановку. Отдохнув, она углубилась в последний проход, огляделась по сторонам, а затем бросилась бежать, поджимая хвост и делая крошечные быстрые шаги. За каждой закрытой дверью она слышала стоны больных, которые стучали по стенам, прыгали на кроватях или били головой о пластиковые раковины. До палаты оставалось всего пятнадцать метров... В конце коридора хлопнула распашная дверь! Нагруженная тазами с отходами, появилась гора!

— Что это такое? — зарычал монстр.

Он бросил все свои громоздкие тазы, и твердые экскременты, похожие на изящные сигары, покатились и закончили свой путь у черных плинтусов, разбившись пополам.

Он начал гоняться за ней! У нее не было выбора: быстро развернуться или сделать поворот. Так близко к цели! В панике и растерянности, ослепленная вездесущим белым цветом, она замахала крыльями и ударилась о слишком низкий потолок! Она ударилась клювом о пол и почти потеряла сознание. Ее тихие стоны не смягчили ее агрессора, наоборот! Удар был слишком сильным, и она не могла подняться в воздух, а в своих бесполезных попытках теряла целые пучки перьев. Шаги приближались, пол дрожал все сильнее.

— Подожди, я тебя поймаю, сука!

Она почти чувствовала его хриплое дыхание. Она запаниковала, не помня, как летать! Его свинцовая подошва собиралась раздавить ее! Чудо, ее лапы больше не касались земли, она взлетела! В конце прохода она свернула в лестничную клетку, как баклан, ныряющий в море, пролетела по другому коридору, настолько длинному, что стены, хотя и параллельные, казались соединяющимися на горизонте. Она вернулась к входу, но он был закрыт! Множество охранников выскочили из своих кабинетов, она была поймана! Она осталась стоять, стоически, прямо у двери, с крыльями, прижатыми к бокам, и головой, полускрытой в груди.

Запыхавшийся, с красными от гнева глазами, пенящийся, как бык, появился человек в белом халате.

— Мы тебя поймали, мелкая дрянь!

Сработает ли это? Она надеялась, она не хотела закончить раздавленной, не выполнив свой долг. Она встала в центр коврика цвета «голова негра, - используемого для вытирания подошв. Преследователь, находившийся всего в нескольких метрах от нее, нажал на кнопку автоматического открытия. Дверь наконец открылась.

— Черт! Она сбежит, ловите ее!

Она проскользнула в проем и исчезла. Ее сердце, хрупкий механизм, билось так, что, казалось, вырвется из груди. Но, мотивированная неудачей, завтра она попробует снова.

Французская Гвиана, сердце Амазонки. Инспектор и его помощник, в три раза меньший его ростом, уже четыре дня блуждали в этом зеленом аду. Два сопровождавших их гида с помощью примитивных мачете обрезали мешающие лианы и заросли кустарника. Ветви мангровых деревьев и гамамелиса переплетались, образуя нитяные стены, которые цеплялись за их плечи, отягощенные полевыми кастрюлями и аптечками. Нил ничего не нес. Ему и так было достаточно сложно высунуть голову из кустарника, чтобы еще и о чем-то другом беспокоиться. Чтобы избежать неожиданных атак как изличающих на добычу аспидов, так и агрессивных пауков-тарантулов, он надел сапоги, которые щекотали ему верхнюю часть бедер.

Небо было скрыто под ковром из зеленоватых листьев, не пропускавших ни единого солнечного луча. Крики красочных туканов, не привыкших к таким визитам, пронзали непрерывный шум, создаваемый многоликой фауной. Над головой забавные мартышки и мечтательные носатые обезьяны следовали за нашими экспедиторами на высоте сорока метров, перелетая с дерева на дерево, как опытные цирковые акробаты. Было едва 17 часов, но темнота уже начинала окутывать буш, и лучше было не задерживаться.Как и планировалось, они прибыли к берегу Марони, чтобы разбить лагерь на берегу. Первоочередной задачей было разжечь большой костер, единственный способ отпугнуть потенциальных хищников, которые не упустили бы возможность полакомиться пиршеством. Обменявшись несколькими словами на креольском, более смуглый из двух гидов подошел к инспектору и переводчику, оба промокшие до нитки от собственного пота.

— Завтра утром мы прибудем в одну из общин. Осталось всего три часа ходьбы... Надеемся, что они все еще там... Мы должны оставаться спокойными и осторожными... Хорошо отдохните и никогда не выпускайте оружие из рук! И, главное, если вы встанете ночью, всегда оставайтесь рядом с костром! Не рискуйте заходить туда, вы не вернетесь живыми... Вот...

Он протянул им две таблетки хинина. Нил проглотил ее сразу, а инспектор запил глотком воды. Если вы забудете принять эту таблетку вовремя, то до конца жизни будете дрожать от малярии.

Два горожанина натянули гамак между двумя стволами деревьев, а гиды курили сигареты, сидя по-турецки вокруг ярко пылающего костра.

Наступила полная темнота, и потрескивание молний на мгновение освещало призрачную растительность, которая наблюдала за ними своими изумрудными глазами.

Крепкая ветка слегка прогнулась, когда инспектор залез в свой гамак, который закрылся над ним, как паук над кузнечиком. В соседнем гамаке казалось, что устроился компактный боулинг-шар, но это был просто Нил.

Сложенный пополам в куске ткани, служившем ему постелью, полицейский спросил своего соседа.

— Так вы думаете, завтра мы получим ответы?

— Надеюсь. Но не ожидайте, что они дадут вам адрес белого человека!

— Нет, конечно. Но я же ничего не знаю, ни имени, ни описания, ни места, где искать! Это было бы уже что-то! Он сложил руки на груди крестом, а затем вздохнул.

Я сыт по горло этой дерьмовой страной! Днем сорок градусов, а ночью мороз!

— Нет, на самом деле не холодно... Но эта влажность, она везде! Настоящая гниль!

— У меня ботинки промокли, спина размокла, а ноги в крови! Какая дерьмовая страна! Не хватало бы еще, чтобы нас съел тигр или укусили эти грязные муравьи, которые больше моего кулака! Он высунул голову из своего ложа и направил факел на землю. Только посмотрите на этот размер! Я понимаю, почему здесь нельзя спать на земле!

Четыре огромных муравья несли пробитую раковину улитки, опережая отстающую, которая тащила голову таракана. Инспектор огляделся по сторонам, а затем испуганно нырнул обратно в свое гнездо.

— Мне все это не нравится! Нас здесь так мало! — пожаловался он, проверяя предохранитель своего револьвера. Подумать только, что после всего этого придется уходить!

— Я знаю, но если мы хотя бы получим ответ, будет лучше... А если мы ничего не найдем...

Они замолчали. Краткая тишина, которая воцарилась вокруг лагеря, была очень быстро нарушена шумом существ, роящихся на земле и в воздухе. Усталость быстро взяла над ними верх...

Они встретили первого монга только около 13 часов следующего дня. Отряд переместился немного дальше на север, и, к счастью, эти два проводника были настоящими компасами. Никто не знал этого языка, кроме Нила, который подготовился за несколько дней до отправления. Этот парень действительно обладал даром, так что он вышел вперед и легко договорился с часовым, который увидел в нем своего рода полубога. Впервые в жизни его небольшой рост стал его самым большим преимуществом. Их провели в племя, и там Нила прозвали «маленький белый с гигантскими руками. -

— Они нас приняли? — спросил инспектор, не очень уверенный в том, что его окружают вооруженные копьями карлики.

— Да, они приглашают нас встретиться с их вождем. Пойдем за ними, но будем начеку. И, главное, никаких неосторожных движений, я не хочу попробовать эти клинки!

— Ты видел все эти уши у них на шеях? — пробормотал инспектор.

— Да, это уши животных. Смотри, у одного из них уши тигра. Похоже, то, что написано в книге, подтверждается. Надеюсь, мы сможем переночевать здесь.

Я хочу увидеть это своими глазами!

Четырем исследователям подарили одинаковые ожерелья в качестве приветственного подарка. Нил взял на себя инициативу и объяснил, что они прибыли с мирными намерениями и хотели бы воспользоваться их гостеприимством, прежде чем продолжить свое путешествие. Их поселили в бамбуковых хижинах, которые были далеки от роскоши, но несравненно удобнее, чем гамаки, ломающие спину.

Наконец наступила ночь. Приглашенные к большому костру, который освещал только лица альбиносов, сидящих в огромном кругу, они погрузились в атмосферу, ритмичную благодаря каббалистическим ритуалам и черной магии. Обнаженные и в трансе, под действием неизвестных веществ, безумные танцоры топали по углям, не обжигаясь, размахивали костями животных в качестве палок и перерезали горло игуанам, чтобы насытиться их кровью. Приключенцы, урбанизированные до последней клетки и не привыкшие к подобной жестокости, были напуганы до смерти. Толстый шерстяной свитер обволакивал плечи Нила, два гида прижались друг к другу, как пара голубков, а Шарко дрожал как лист.

— Посмотрите... посмотрите на их глаза, — прошептал он на ухо своему соседу.

Нил с трудом ответил.

— Я... я видел... У этого нет зрачков... а у него — две длинные щели, как у кошки...

Он еще сильнее закутался в свой свитер. Вождь, лицо которого было накрашено белой краской, что делало его похожим на труп, произнес непонятные слова, после чего все подняли свои копья к небу и закричали.

— Что... Что он сказал?

— Я ничего не понял... Смотрите, эта группа уходит!

Трое танцоров углубились в чащу, даже не вооруженные и голые, как черви, в то время как их заместители заняли их место в центре большого человеческого круга, чтобы продолжить это столь необычное представление.

— Куда... Как вы думаете, куда они ушли?

Нил наклонился к нему.

— На охоту! Они ушли на охоту, убивать животных, как рассказывается в книгах!

— У вас есть эта книга с собой?

— Она в моей сумке, в хижине. Сейчас определенно не время показывать ее им, лучше подождать до утра...

Через час охотники вернулись.

— Черт возьми!

Посмотрите на это! — прошептал инспектор.

Да! Впечатляет!

Окровавленные, они появились снова, словно рожденные джунглями. Самый коренастый из троицы, тот, что нес на спине крокодила с вдавленным черепом, имел порез на щеке. Другой появился сзади, держа под мышками двух макак, а за ним следовал третий, у которого на шее висела анаконда. Стопятидесятикилограммовое животное, казалось, не доставляло ему никаких хлопот, его челюсть была раздвинута пополам. Им оказали честь, они подсели поближе к костру, а затем бросили свои трофеи на землю. Около тридцати человек бросились к добыче. Присев на корточки, как звери, они начали пожирать свежее мясо, не используя рук. Многочисленные крики, ржание, кваканье и рычание доносились до верхушек деревьев, вызывая панику у двух проводников.

Твердо убежденные, что они попали на бал вампиров, они спрятались в глубине хижины, держась за руки и дрожа от страха. Охваченные любопытством, Шарко и Нил не шевелились, и хищники, пожиравшие кожу и внутренности, их не замечали. Они съели все: шерсть, кости, жир, мышцы. Насытившись, они снова сели в круг, как в начале, и праздник, сопровождаемый заклинаниями и вуду, продолжался до рассвета, после чего все разошлись спать.

А в стране власти продолжали искать простую организацию, группу, секту. Секту! Но что это было по сравнению с тем, что происходило на самом деле? Рождался муравейник, и королева, хорошо спрятанная в глубине колонии, не собиралась прекращать откладывать яйца...

— Нил, я думаю, что страна потеряна! Если эти люди... эти звери не предоставят нам информацию, которую мы ждем.

— Я прекрасно понимаю. Один человек сумел заразить здесь целое племя. Он превратил их в псевдомутантов, а затем исчез, чтобы заняться гораздо более амбициозным проектом. Человек, обладающий такой властью над душами, — это сам дьявол!

— Вы... вы думаете, что мы такие же, как они? Я имею в виду... что в нас тоже спит животное? И оно только и ждет, чтобы... вырваться на свободу?

— Конечно, я так думаю! Мы все произошли от животных, так решила природа. И эту глубокую, первобытную сущность нам никогда не удастся из себя изгнать! Мы — не что иное, как звери! Это общество, эволюция, наука обезболили это животное сознание...

— Да, но не убийц, черт возьми! Как можно так убивать? Вырывать ноги, пальцы у наших кровных братьев?

— Вы рассуждаете как человек, — спокойно продолжил Нил, скрестив руки между короткими ногами, раскинутыми на земле. Животные просто реагируют по-другому. Но, к сожалению, я не могу вам этого объяснить...

— Решение должно быть здесь, вокруг нас. Нам остается только его найти! Надеюсь, они будут разговорчивыми!

Сэм нашел предателя, который его сдал! Да, это мог быть только он! И он убьет его. За кого его принимают? Дружбе конец, ее больше нет. Они осмелились бросить ему вызов, попытались скомпрометировать его, и он заставит их поплатиться за этот жалкий акт предательства. Он вызвал своего правую руку.

— Лионель, мой Лионель! — Он положил руку ему на плечо. — Мне нужно попросить тебя об одолжении...

О, как понравился этот план Лионелю! Без сомнения, это была его лучшая миссия, настолько многообещающая, что он заранее радовался ей.

Имея в своем распоряжении все необходимые ресурсы, он оставался скромным и отправился в дорогу только с одним помощником. На этот раз он смог бы добиться своего, и такой момент был столь же ценен, как расцвет эдельвейса на вершине Монблана.

Устроившись в своей сине-белой металлической оболочке, дежурные полицейские не успели даже попробовать пиццу, которую им только что доставили. Первый закончил с носом в анчоусах и киркой вместо мозгов, а второй, его сосед, даже не успел распаковать свой обед. Его голова аккуратно уложилась в бардачок, а его мозг занял место компакт-дисков.

Три минуты спустя они поднялись по ступенькам, настолько ловко, что дерево не заскрипело. Сначала они занялись близнецами, оставив лучшее на потом. За неимением кирпичей, их кулаки, твердые как отбойные молотки, подошли бы для этой цели. Лионель энергично подошел к кровати Тима, оставив Ромуальду заботу о Томе. По сигналу Лионеля, в момент Т, их кулаки обрушились на лица малышей. Они ударили так, как будто это были взрослые, так что их руки без труда проникли вглубь и закончили свой путь в задней части черепа детей, которые даже не успели проснуться. Уснуть, чтобы никогда больше не увидеть дневного света, разве есть в мире что-то более позорное?

Женщина, Бет, ничего не слышала, о чем свидетельствовало ее медленное и спокойное дыхание. Раскрывая ровно столько пожеланий, сколько нужно, она выставила ногу из-под простыни. Окруженные нечестивыми мыслями, с высунутыми языками и слюной на губах, мясники с окровавленными правыми руками встали по обе стороны от ее кровати.

— Ты ничего не делаешь, ты только смотришь, прошептал Лионель. Она для меня, и только для меня... Я заслужил ее...

Ромуальд, лицо которого разделила почти вертикальная улыбка, кивнул. Он отступил назад и побежал усаживаться на ротанговый стул, который стоял в конце комнаты. Скрестив руки и свесив ноги, он был готов смотреть представление. Лионель понимал: он, смешной лысый мужчина с измученным лицом, никогда бы не получил такой удачной возможности обладать такой красотой. Она была великолепна. Изящество и хрупкость струились по его изгибающемуся позвоночнику теплым потоком, скользя по его пояснице. Он не осмеливался прикоснуться к ней. Ему было достаточно смотреть на нее и ласкать ее своими мыслями. Расстегнув ширинку, он получал удовольствие, просто глядя на ее ангельское лицо. Но его инстинкты, или, вернее, инстинкты его животного начала, были другого мнения. Она должна была принадлежать ему. Его инстинкты велели ему соединиться с ней, чтобы оплодотворить ее всей своей дикостью. Он не мог больше сдерживаться, душная, невыносимая горячка наполняла его чувства и делала его взрывоопасным. Она была перед ним, предлагала себя, расцветала, рассыпая свой пыльцу на простыни. Он мог делать с ней все, что хотел, Сэм сказал ему это. Деликатно, как сделал бы внимательный муж в брачную ночь, он лег рядом с ней. Его похотливые глаза были настолько яркими, что почти создавали ореол вокруг кровати. Она проснулась.

— Что...

Он ударил ее по лицу, просто чтобы немного успокоить. Он просто хотел, чтобы этот момент был волшебным, большего он не просил. Ромуальд ничего не говорил, он просто держал свой член в руках и полировал его, как легионер, который чистит свои ботинки. Улыбаясь, как клавиатура аккордеона, он балансировал на двух задних ножках стула. Его семенная трубка, сначала розовая, потом ярко-красная, обнажала его две детские щечки, а потом периодически открывала рот, как голодная.

— Но... нет!! П... прекратите!! Уоррен!!!

— Его здесь нет, мадам. Он не сможет вас спасти, он не должен был нас сдавать! Это его вина! Не злитесь на нас! Мы просто делаем свою работу. Ваш муж — грязный копатель, он должен заплатить! Скажем так, вы погасите долг! Скажите нам, где он!

Он держал свою руку, похожую на мясницкий крюк, вокруг горла красивой куклы. Одно нажатие, и ее хрупкая шея, похожая на шею фламинго, лопнула бы, как пробка от шампанского.

— А... а мои сыновья? Вы... вы их оставите? Я... я умоляю вас, не делайте им больно!

— Слишком поздно, мадам. Приказ есть приказ. Они не страдали, не беспокойтесь! Только то, что нужно, без излишеств. Хорошая работа, доверьтесь нам! Мы профессионалы, мы делаем свою работу хорошо или не делаем вообще!

О чем думают люди, которые умирают? Только они сами знают. Собрав все свои силы, она ударила его в грудь. Ее кулаки, нежные кокосовые орехи, только отскакивали и еще больше возбуждали гнусного насильника. Если бы она только знала, что насильники питаются сопротивлением своих жертв, она бы не шелохнулась и, возможно, заслужила бы чистую смерть...

— Ублюдок! Ублюдок! Ублюдок! Нет! Почему?

Почему мы, почему мои дети, наши дети?

— Из-за вашего мужа, конечно! ! Он нас сдал, Гвиана!! Этот маленький ублюдок!! Он не мог держать рот на замке?

Готовясь ударить, он поднял руку, но в последний момент сдержался: - prima nocte» ждала его с распростертыми объятиями. Он разделся. Сначала рубашку, пуговица за пуговицей, неторопливо, затем брюки. Его ремень с треском упал на пол. Чем больше он тянул время, тем сильнее было чувство власти. Он был на ней, давя ее нижнюю часть живота своими тяжелыми боками, и все, что она могла сделать, это ударить его в грудь. Он дал ей пощечину, которая сломала ей челюсть и оставила на половине щеки синяк с нечеткими краями. Твердый, как дубовый брусок, член Ромуальда пропитался вязким и липким соком, а шум его точных и регулярных движений руки полз по стенам.

— Ему не следовало нас трогать! Он не знает нашей силы... Кем он себя возомнил, а?

Вторая пощечина, более сильная, выбила ей три зуба.

С лицом, покрытым пурпурными пятнами, она не могла произнести ни слова. В ее голове мелькали только образы. Приятные, красивые образы. Кокер, который лизал ей кончики пальцев, радостно лаял, выглядя уверенным. На море, меньше месяца назад, когда Тим вернулся в слезах, потому что выпил чашку. Она смеялась как клоун, а Уоррен подражал ей, и от хохота у него все лицо покрылось слезами. И тогда, когда она была на пятнадцать лет моложе, когда Уоррен надел ей на палец это кольцо. Да, она хорошо это помнила, она чувствовала его здесь, на своем безымянном пальце. Она улыбнулась про себя, и эта улыбка согрела ее и обезболила, пока лесоруб проникал в нее с ледорубом в руке. Она видела себя ребенком, когда мать заплетала ей длинный хвост, а затем аккуратно обвязывала волосы красивой красной резинкой, говоря: - Все готово, теперь можешь идти играть, но не возвращайся слишком поздно! - Она вспомнила своего отца, который ничего не говорил, сидя у камина и вылизывая глазами свою сложенную вчетверо газету. Он качался на кресле-качалке, и она обожала этот скрип, простоватый и полный воспоминаний. Уже в то время она заставляла мальчиков терять голову, и как же они весело проводили время, когда все собирались вместе!

Монстр, находящийся на ней, вырывал ей гениталии, двигаясь взад-вперед, как будто сверлил бетонную стену. Она страдала, но в основном внутренне.

Уоррен, где ты, когда я нуждаюсь в тебе как никогда? Тим, Том, мои сыновья! Нет!

Пока тот, кто был на ней, совершал свое отвратительное деяние, зритель кончал от счастья, издавая длинный животный стон. Как калькулятор и метроном, машина с блестящим черепом строгала ее изнутри, вызывая потоки крови, которые растекались идеальными кругами по чистым простыням, которые она застелила этим утром. Пустой и уклончивый взгляд Бет выдавал скорее моральное, чем физическое страдание, и даже если ее сердце еще билось, она уже была мертва. Он мог пилить, пробивать, прокалывать, она ждала только одного: чтобы он покончил с ней. Но этого не происходило, он продолжал, бессильный, и поток счастья не хлынул. Он рычал, как лев в клетке, пока его штык не стал мягким, мягче, чем язык быка! Нет, он, король насильников, слуга этих дам, не смог совершить последний акт! Зеленый от ярости, слюноотделяющийся, он слез.

— Импотент, импотент, ты просто дерьмо! ! — крикнула она ему в лицо, смеясь. Грязный маленький дерьмо!!

Этот жалкий провал, поглощенный взглядом Ромуальда, вывел его из себя. Он поднял обе руки, и прямо перед тем, как они обрушились на кремовое лицо молодой женщины, она подумала: Мои сыновья, мой муж, я люблю вас. И я всегда буду любить вас. Уоррен, я всегда буду рядом, недалеко. И, главное, никогда не забывай нас...

Она выпятила грудь, а потом ничего... Ее кольцо, которое она сжимала в руке на протяжении всего своего мученичества, покатилось по полу, закрутилось и наконец остановилось в углу, на разбитой рамке, в которой была фотография ее детей...

Палачи еще не закончили свою зловещую миссию.

Оставалось уладить еще одно небольшое дело, снова получить бесплатное удовольствие.

Направление 83 rue du Maine, Vallomines. С горящим рогом похоти, грубым и твердым, как мешок с цементом, кошельком, Ромуальд был готов повторить это, и даже дважды. Лионель, ошеломленный своей неудачей, поклялся, что разорвет свою новую жертву на части, чего бы это ни стоило.

Они избавились от родителей Шарко с пугающей легкостью, но старуха успела поднять тревогу, потому что они хотели не торопиться. Она имела несчастье крикнуть, прежде чем получила по рту мраморной статуэткой Девы Марии, привезенной из Лурда. Ее зубные протезы разлетелись на куски, а острая головка статуэтки вышла с другой стороны, частично порвав подушку. Злобный как никогда, Лионель, ударив с колоссальной силой, наслаждался видом своего члена, сияющего во всем великолепии, готового к встрече с милой мадам Шарко. Крича в коридорах, ударяясь о углы мебели, опрокидывая вазы и безделушки, она наконец сумела запереться в ванной комнате, что было худшей ошибкой, которую она могла совершить перед такими хищниками. Оба возбужденных, с репродуктивным инструментом, который они держали в руках как пожарный ствол, бросились вперед.

— Откройте нам, мадам! Мы не хотим вам вреда! Мы просто хотим немного повеселиться! — орал Лионель, яростно стуча по двери.

Она мяукала, вероятно, сжавшись под раковиной.

— Откройте нам, мадам, — квакал Ромуальд, — а то мы разозлимся! И знаете, не стоит нас слишком дразнить!

Ваш гребаный муж не должен был так с нами поступать! Из-за него мы потеряли четырех братьев! И вы думаете, мы это так оставим? Давайте, мадам, идите, мы будем с вами милы!

Ее пискливые звуки еще больше возбудили их.

— Эй, Лионель, она, наверное, милашка! Послушай, как она голосит!

Голос ангела!

— Да ну тебя! — обрадовался Лионель. Ладно, мадам, мы войдем, если вы нам не откроете. У нас есть дела поважнее, понимаете?

Из комнаты больше не доносилось ни звука.

— Черт, эта дура покончит с собой! Давай, Ромуальд, выбей дверь!

После мощного удара кулаком по двери замок сломался. С открытым ртом и выпрямленным членом он вошел.

Ножницы проткнули ему щеку. Он покатился по полу, прикрыв лицо руками. Она вернулась в глубь комнаты, а затем начала бросать в Лионеля мыльницы, фарфоровые стаканы и флаконы с духами. Продвигаясь шагами гренадера, с оскаленными зубами, он легко уворачивался, а его глаза были заменены огромными черными шариками. Он собирался задушить ее, но она вонзила ему в ладонь ножницы для ногтей, а затем проскользнула между его ног. Кровь брызнула, когда он механически вытащил металлический предмет. Прежде чем броситься за ней, он с удовольствием посмотрел сквозь свою руку и злорадно усмехнулся, заметив, что видит все четко с другой стороны. Ромуальд истекал кровью на полу, пораженный ножницами в горло. Лионель слышал, как шлюха спускается по лестнице. Не успев дойти до выхода, она рухнула, держась за ручку.

Нож с фиксатором хирургически перерезал ей спинной мозг. Перевернув ее, он все же залез на нее, по достоинству оценив тот факт, что мертвая не сможет над ним смеяться.

Только преимущества, никаких недостатков, подумал он, пуская слюни от счастья.

Пять минут спустя он вернулся к Ромуальду, насвистывая, счастливый, как рабочий, закончивший свой рабочий день. Соучастник скончался, с широко открытыми бело-кремовыми глазами и языком на полу. Взяв две сумки с вещами, он бросился в ночь, выпрыгнув из окна второго этажа и исчезнув в садах соседей...

Как и его предшественники, Ромуальд остался там, но, по крайней мере, они были отомщены...

В субботу утром наконец-то осмелился показаться скромный рассвет. Нил и инспектор, как и два гида, не смогли заснуть. Они слишком боялись, что никогда не проснутся или проснутся без руки. Гайанская жара устало опустилась на землю, тяжелая и удушающая. На красной земле, снаружи хижин, не было ни одного взрослого, только куча костей, беспорядочно сложенных у подножия горы обугленного дерева. Дети развлекались, убивая обезьян с помощью своих духовых трубок, и время от времени мартышки падали на землю, отравленные стрелками. Нил выглядел не в духе.

— Что такое, старина, плохо спал?

— Эти проклятые комары выпили всю мою кровь, посмотрите! Я весь в укусах!

Он показал ему свою спину, испещренную крошечными раскаленными вулканами.

— Действительно, ты в прекрасном состоянии! Но... Я о чем-то подумал... Черт! Ты вчера принимал хинин?

Он почесал голову, его глаза расширились, а рот сузился.

— Нет!! Черт, я забыл!!

— Я тоже!! Гиды нам его не дали!! Остается только надеяться, что мы не подцепили малярию!!

Они бросились в хижину сопровождающих, которые курили гашиш в больших дозах.

— Здравствуйте, господин...

— Здравствуйте, ребята! Вчера мы забыли принять хинин!

Они посмотрели друг на друга с глупым видом, затем более бледный из них зарылся в своей сумке. Таблетки были на месте.

— О! Примите их сейчас! Вы... вы не должны забывать... Это из-за всего, что здесь произошло! Мы тоже забыли! Вас... вас укусили комары?

— Только здесь, в шею. Но Нил похож на решето. Вы... вы думаете...

— Шанс один к трем, что он заразился, — бросил тот, у которого глаза горели огнем.

— Черт! Надеюсь, он справится.

Он вышел, держа в руке две таблетки, и протянул одну Нилу, который проглотил ее, не задумываясь. Карлик пристально смотрел на вождя, сидящего у входа в свою хижину. Он указал на него пальцем.

— Он там. Думаю, нам нужно пойти к нему сейчас, с книгой. А потом убираться из этой проклятой деревни! Я не хочу умирать здесь!

Шарко кивнул. Они вернулись в свою хижину, а затем присели по обе стороны от старика с кожей, покрытой солью. Когда Нил поднес книгу к его носу, выражение его менее испуганных глаз показало, что он узнал эту книгу.

Поцеловав обложку, он начал бормотать, хотя его об этом не просили.

— Что он сказал? — спросил инспектор.

— Он благодарит белого человека. Потом он говорил о богах или о чем-то в этом роде.

— Скажите ему, что мы хотели бы встретиться с этим белым человеком.

Нил выполнил просьбу, и мудрец ответил.

— Он говорит, что его нет уже две луны, так что можно предположить, что два месяца... Он также говорит, что тот исчез ночью... и... и что они его больше не видели.

— Черт... Скажите...

Нил не дождался указаний инспектора и заговорил с беззубым мужчиной. Кость, пронзившая его нос, шевелилась, как маленький червячок.

— Что...

— Тише, инспектор, позвольте мне... Дайте мне только бумагу и ручку!

Инспектор бросился к хижине. По дороге он запутался ногой в корне, из-за чего упал навзничь, подняв две большие волны охристой пыли по обе стороны от своего тела. Поцарапав ладони, он поднялся и через несколько секунд вернулся с блокнотом.

— Дайте...

Нил набросал лицо, каждая черта которого была продиктована вождем, который махал своими большими розовыми губами, как бульдог. Он издавал звуки, которые, должно быть, означали «да. - Позади, оторванные от реальности, появлялись обнаженные мужчины и женщины, а затем удалялись в сторону водопада, который грохотал, поднимая облако водяного пара. Индиговая бабочка с блестящими крыльями присела на сумку инспектора, а затем продолжила свой воздушный балет, беззаботный и свободный.

Инспектор, уставившись на наброски Нила, даже не заметил этого.

Этот человек действительно невероятен, настоящий гений, он умеет все...

Нил перевернул страницу — наполовину нарисованный портрет не устраивал гуру — и быстро набросал несколько штрихов, чтобы вернуться к прежнему рисунку.

— На рисунке ему не понравился нос, — объявил он.

Он нарисовал более прямой. Вождь снова произнес тот же звук: - да, - что означало, что он был на правильном пути.

Через три четверти часа и пять попыток Нил нарисовал приличный фоторобот. Он протянул стрелки, затем указал: - каштановые волосы, голубые глаза, рост около 175 см.

Он поклонился незнакомцу, поцеловав его колено. Патриарх достал из своего жилища кальян, длинный как удочка, а затем поместил на его конце короткий кусок, похожий на уголь.

— Черт! Это опиум!

— И что, инспектор, вы его арестуете?

Нил рассмеялся, и инспектор присоединился к нему. Глаза колдуна, покрытые готовыми лопнуть кровеносными сосудами, надулись, как у жабы, и он погрузился в царство искусственных грез, теперь невосприимчивый к любой реальности.

— Ну, что он рассказал?

— Я сказал ему, что это наш друг и что мы его ищем. Он не знает, где он и откуда он. Все, что у нас есть, — это его портрет. Я также рассказал ему о превращениях...

— И что же, рассказывайте!

— Странно... Он говорил о жертвоприношениях животных. А также о вихрях. Он сказал, что... что жертвоприношение пробуждает спящее в них животное...

— А как проходило жертвоприношение?

— Я тоже спросил его об этом... Нужно было держать по две игуаны в каждой руке, и белый человек, произнося магические слова, вскрывал их. После этого люди начинали кружиться, и в конце концов они становились животными...

— Боже мой! И... вы спросили, почему некоторые не знают, что они... животные?

Он думал о Уоллесе.

— Да, но он не понял, что я имел в виду... Я... я не совсем понял... Он... похоже, это само собой прошло... Через некоторое время они узнали...

— Ладно... Теперь, по крайней мере, мы знаем, что происходит... Как я объясню это другим? Они сочтут нас сумасшедшими!

— Может быть, и нет... В конце концов, они же пригласили нас сюда...

— У нас... у нас есть этот портрет... Он похож на Пикассо, но ладно... Мы всегда можем попробовать показать его в новостях... Может, это его напугает... Ладно, утром мы допросим остальных, а потом уберемся отсюда... Я хочу поскорее увидеть свою жену...

— Мне... мне холодно... Вам не кажется, что стало прохладнее?

Инспектор уставился на него, ошеломленный. Действительно, он явно дрожал.

— Нет, вы с ума сошли, здесь жара, что яичницу можно жарить!

После двух дней форсированного марша в попытке найти хоть какое-то подобие цивилизации Нил рухнул на землю.

— Нил! Черт, что происходит!

Он приложил грубую ладонь к его лбу цвета слоновой кости.

— Он... он весь горит! — сказал он гидам в панике.

Один из сопровождающих подошел тяжелым шагом с серьезным выражением лица. Симптомы не обманывали.

— Он подхватил малярию! В прошлый раз, когда вы забыли принять таблетки!

— Нил, ты... ты меня слышишь!

Его глаза кружились в орбитах. Шарко дал ему несколько легких пощечин, пытаясь привести его в чувство.

— Нил, давай!

— Оставьте его, господин. Это бесполезно, нужно подождать...

Это пройдет... Единственная проблема в том, что теперь у него будут такие приступы до конца жизни. То он будет чувствовать себя, как на Северном полюсе, то будет гореть... Мой брат болеет малярией уже пятнадцать лет, и у него это бывает три раза в день... По прибытии его нужно будет отвезти в больницу, чтобы его немного привели в чувство... Но вы должны знать, что от этого нет лечения... Эта гадость заражает миллионы людей каждый год. Даже с таблетками хинина шансы не нулевые. Это только снижает риски, и все...

Инспектор потел от страха, потому что на мгновение ему показалось, что он тоже заразился. Он пощупал шею — укус комара уже исчез. Он был в три раза крепче Нила, возможно, болезнь проявится позже.

Промокший до нитки, бледный как голубь, Нил всплыл на поверхность. Опустошенный, неспособный говорить, он позволил инспектору нести себя. Два гида занялись вещами полицейского.

На пятый день они наконец прибыли в небольшой местный аэропорт, где их ждал самолет. Они запрыгнули в него и проснулись только по прибытии в Париж, девять часов спустя.

Инспектор, измученный и полностью выбитый из колеи, думал, что никогда не сможет подняться с сиденья... Что же касается Нила, то он будет помнить следы своего путешествия в Гвиану до последнего дня...

10 утра того же дня. Время посещения.

Нетерпеливый и счастливый, Уоррен ждал этого момента каждый день как высшую награду за свое образцовое поведение. У него была отличная новость для Бет: ему предоставили один день в неделю под надзором, потому что он безропотно сотрудничал и вкладывал всю свою энергию в то, чтобы «аптекари души» могли прогрессировать. Он не имел права покидать свой дом и не мог выбирать выходные, но эти незначительные ограничения не мешали ему, если он мог обнять свою семью, вернуться в свой дом, к своим корням, к своей жизни. Он выбрал среду, день, когда его дети не ходили в школу, заранее наслаждаясь их смехом, когда он будет играть с ними в саду. И если будет хорошая погода, даже если это будет начало октября, они устроят пикник на лужайке, в прохладной тени тополя. Бет достанет красивую клетчатую скатерть, он принесет бутылку вина из погреба, а потом они будут валяться на траве весь день, по одному ребенку на каждом плече.

Мулен ненавидел это. Он уже делал это в 1996 году, когда ему пришлось сообщить этой женщине, что ее муж был убит пьяным водителем. С сердцем, переполненным слезами, он покинул ее дом, но, оставаясь один в машине, наконец разрыдался. Здесь было хуже, гораздо хуже. С одной стороны, жена и тесть Шарко, который вечером возвращался из Гвианы. Ему предстояла тяжелая задача встретить его в аэропорту, вот это да, прием. Нет, он не будет бросаться ему на шею и надевать на него ожерелье из гибискуса, но просто сообщит ему, что он потерял все, что было ему дороже всего на свете. Что касается Уоллеса, то трудно представить себе худшую муку. И все же он знал инспектора дольше, но Уоллес, Уоллес... Бедный человек не мог даже опознать своих детей и жену. Вполне законно он попросил бы увидеть их, чтобы в последний раз впитать их лица, но у них больше не было лиц!

Что же они делают в таких случаях? Он не знал, но он знал, что готов сорваться еще до того, как войдет в специализированный институт.

Он подошел к посту охраны с жетоном в руке.

— Здравствуйте! Агент Мулен! Я хотел бы поговорить с мистером Уоллесом.

— Вы найдете его в конце сада, вероятно, на скамейке. Он ждет визита своей жены и детей.

Что-то не так? Вы выглядите озабоченным...

— Его семья была убита...

Он опустил глаза, затем прошел по гравийной дорожке.

Он ждет свою жену и детей... Черт, бедняга...

Уоррен, который увидел его издалека, помахал ему рукой в знак приветствия... Мулен, глаза которого покраснели от слез, готовых вырваться наружу, как можно дольше смотрел в землю. Шум гравия был невыносим.

Стоя перед Уорреном, он не имел другого выбора, кроме как кратко сообщить ему новость, так как все равно не мог сдержать своих эмоций. Однако эти резкие слова не хотели выходить из его уст.

— Мистер Уоллес...

С кепкой в руках и руками между ног, он сел рядом с ним.

— Ч... что случилось, — пробормотал Уоррен.

— Ваша жена... и... и ваши дети... мертвы... все мертвы... Их... их убили.

Первая слеза скатилась по щеке молодого Мулена.

Уоррен не заплакал сразу. Он не мог и не понимал, почему. В его голове скапливалось слишком много образов, сопровождаемых провалами в памяти. Тяжелые, болезненные соленые капли наконец вырвались через тридцать секунд. Он рыдал на плече Мулена, крича прерывистым, диссонансным голосом, голосом старика.

Слишком чувствительный и человечный, Мулен не смог сдержаться, будучи столь же сострадательным, сколь и взволнованным. Он не мог оставить его там одного и уйти. В свои двадцать пять лет он молился, чтобы никогда не пришлось пережить такое... Он нежно погладил его по волосам, как отец погладил бы своего сына. Эти бесконечные секунды тоже добавились бы к мрачным воспоминаниям, которые будут преследовать его до конца жизни.

Спрятавшись за кучей листьев на верхушке дерева над скамейкой, щегол беспомощно замер. Она не могла вмешаться, эти два медбрата, никогда не отходящие далеко от Уоррена, не отпускали его ни на шаг. Вырвав из своего пуха перо, она бросила его в потоки теплого воздуха, которые мягко обдували листву роскошных дубов.

— Как... как... как они... умерли? — рыдал он.

Скажите... скажите мне... что они... не страдали... Скажите мне...

Мулен говорил медленно, неторопливо.

— Нет... Они были... убиты во сне... Они ничего не почувствовали...

Иногда ложь лучше правды, потому что такая ложь, какой бы жалкой она ни была, приносит хоть какое-то утешение. Зачем ему признаваться, что его жену нашли с разорванной влагалищем, что она умоляла его быть рядом с ней? Тот, кто не лжет, лишен чувств, тот, кто говорит правду, лишен совести.

— И... и как? Он опустил голову на руки.

— Брусчатка... как и у других... У них не забрали ноги, ни сердца... Остальное... нетронуто.

Он снова уткнулся лицом в рубашку полицейского, а затем обнял его, как детёныш гориллы, который находит свою маму. Он почти кричал. Страдание должно было выйти наружу, но на данный момент это было возможно только с помощью крика.

Надзиратели подбежали, держа руки в карманах, но Мулен знаком показал им, чтобы они дали ему еще пять минут.

— Мистер Уоллес... Я... я должен идти... Я... я зайду к вам, обещаю...

Он кивнул, белые халаты бросились обратно в его мягкую клетку, и, поскольку он не успокаивался, ему ввели целый арсенал успокоительных средств, чтобы, как они говорили, помочь ему. С пустым взглядом он рухнул, и пробуждение будет тем тяжелее.

Разочарование и блаженство сражались в извращенном уме Сэма. Разочарование, потому что его напыщенные сотрудники не смогли устранить Уоррена и не знали, где он прячется.

Его разум, подчиненный требованиям гнусного животного, которое в нем поселилось, не позволял ему испытывать ни малейших чувств ни к своему давнему товарищу, ни, собственно, к человеческому роду в целом. Все они вызывали у него отвращение, и каждый раз, когда вечером поступали пакеты с сердцами, он тратил время на то, чтобы проклясть каждого, кому принадлежало каждое из них. Пожирая их, он считал, что навечно заключает их души в тюрьму, не давая блуждающим душам обрести покой. Убийство стало его единственной навязчивой идеей, и чистка шла полным ходом. Уничтожить семью Уоллеса, не убивая его самого, было, в конце концов, гораздо разумнее. У этого предателя будет достаточно времени, чтобы открыть для себя многогранность страдания. А этот Шарко, какое удивление его ждет, когда он вернется! Он поймет, что никогда не должен был с ним связываться. Нельзя так издеваться над ним перед камерами и остаться безнаказанным, нельзя убить четырех его лучших сотрудников и не получить сурового возмездия. Он не будет убивать его сразу, предпочитая подождать его реакции, просто чтобы немного развлечься...

Его предприятие приносило ему радость и спокойствие.

Поршни были идеально смазаны, турбины работали на полную мощность. Новые клиенты прибывали потоками — пять за ночь, графики были плотными, общая организация велась мастерски под руководством Лионеля, сроки соблюдались, а прибыль накапливалась быстрее, чем пшеница в зернохранилище. Если когда-нибудь дело пойдет наперекосяк, у него будет достаточно денег, чтобы исчезнуть без следа, а затем продолжить свою деятельность в другой стране. Но пока что он ничем не рисковал.

Сорняк собирался вернуться из Гвианы, нагруженный догадками, которые никому не были нужны.

Да, он был опьянен счастьем, чувствуя себя невидимым. И он был им, почти...

В аэропорту люди, овеянные слезами радости, целовались. Одинокие женщины находили своих мужей, которых не видели долгие месяцы по профессиональным причинам, и бросались им на шею. Дети бегали за ними, а отец, обрадованный, обнимал их, давая волю своим эмоциям. С другой стороны, слева, была зона вылета. Влюбленные, неспособные расстаться, обнимались в последний раз, обещая друг другу все на свете. Они держались за руки так долго, как могли, позволяя слезам затмить улыбки. Длинные, монотонные и бездушные конвейерные ленты неумолимо уносили их друг от друга. Затем она бежала к окнам, чтобы увидеть, как он садится в металлическую птицу, продолжая махать ему рукой. Он все еще видел ее из иллюминатора, грустную, но она его уже не различала. Тем не менее, она оставалась там, красивая, упорно махая руками в пустоту, то быстро, то медленно, пока самолет не пробил облака. Тогда она опустила глаза и ушла, с разбитым сердцем. В проходах, справа, чувствам больше не было места. Адский шум мегафонов, повторяющих записанные фразы, был полностью заглушен жалобами опоздавших и криками вечно недовольных. Маленькие желтые шарики катились по табло, записывая грубые цифры, которые привлекали всеобщее внимание. Люди толкались, чтобы занять лучшее место перед бесконечными очередями, а спешащие мчались с чемоданами на тележках, оскорбляя всех, кто осмеливался преграждать им путь.

Позади блуждали потерявшиеся люди, с пропитанными потом рубашками и галстуками на спине, в поисках возможных информаторов, которые могли бы вывести их из этого лабиринта. Мулен находился посреди толпы, вынужденный следовать за потоком этого человеческого моря. Он сменил форму на более обычную одежду, более подходящую для юноши его возраста. Широкие джинсы, клетчатая рубашка и тщательно начищенные ботинки. Он также надел свои круглые очки, поскольку из-за опухших глаз не мог носить линзы. Сначала он был совершенно потерян, но в конце концов нашел зал прилета, через который должны были прибыть инспектор и Нил. Подталкиваемый как возбужденными женщинами, так и обезумевшими бабушками, он оказался прижат к перилам.

Появились первые пассажиры, и он сразу же разглядел инспектора в конце зала, чья голова на добрых двадцать сантиметров возвышалась над черной массой. Он замахал руками, чтобы выделиться из этой толпы пингвинов, почти улыбаясь, но очень быстро вспомнил о своей мрачной миссии.

Шарко, который задавался вопросом, что Мулен может здесь делать, положил руку на плечо Нила, чтобы направить его в сторону полицейского. Они прошли через плотную и заледенелую толпу.

— Здравствуйте, инспектор. Мистер Нил... Проходите, пролезайте под ними.

Он поднял багровые бархатные шнуры, инспектор наклонился, Нил не испытывал такой необходимости. У них все равно не было чемоданов, и они могли сразу уходить.

Мулен без единого слова повел их к машине, так ускорив шаг, что Нилу пришлось бежать своим особым образом. Едва войдя в подземный гараж, инспектор резко остановился, удивив маленького человека, который наткнулся на его спину.

— Мулен, скажите, что не так! Это из-за того дела?

Как обстоят дела?

— Да, это дело...

Он повернулся, погрузившись глазами в глаза инспектора. Он постарался преодолеть свои предубеждения, обращаясь не к своему начальнику, а к другу.

— Жан, это ваша жена, она мертва, и ее родители тоже, все трое убиты...

Он выпалил все это одним дыханием, не останавливаясь. Долго созревавшие слова вылетели из его уст, как только он открыл рот. Инспектор уронил сумку, которая с грохотом упала на пол, заставив зазвенеть миски. Нил, ошеломленный, последовал его примеру.

— Ч... что? Моя... моя жена! Нет! Это невозможно! Скажите, что это не так!!!

Слова отскочили от почерневших от загрязнения столбов и грязного потолка, а затем разнеслись по лестничной клетке. В конце лестницы пассажиры обернулись. Мулен не мог вымолвить ни слова, он чувствовал себя глупым, беспомощным и проклинал эту несправедливость, отгоняя взглядом любопытных, которые осмеливались остановиться. Инспектор рухнул на колени, и они с двойным глухим стуком ударились о пол. Мулен видел, как он плачет впервые, и никогда бы не подумал, что такой колосс, с таким гранитным лицом, может расплакаться, как ребенок. Нил, потрясенный и более чем опечаленный за одного из немногих людей, которые ценили его по достоинству, встал перед ним, поднял его подбородок рукой и поднял ему голову. Он погрузился в его фарфоровые глаза, прежде чем обнять его. Его руки едва обхватили шею Нила, но тепло его сердца было явно ощутимо. Инспектор поднялся, подтянув Нила за собой, и обнял его, как плюшевую игрушку, ту самую плюшевую игрушку из его нежной юности. Он спрятал лицо в хрупких плечах карлика, используя их, чтобы излить на них поток нескончаемых слез. Наличие человека, в плечо которого можно было поплакаться, пусть даже такого маленького, доставило ему огромное облегчение. Сначала держась в стороне, Мулен подошел, чтобы обнять его за руку. Трое товарищей по несчастью оставались там, не считая времени, которое шло, гнусное и подлое.

Щегол планировал быть рядом с Уорреном, когда он проснется. Хотя еще не было 19 часов, она решила рискнуть и, несмотря на то, что ее крыло болело, поклялась вытащить его оттуда. Проникнуть внутрь было несложно, в это время суток люди постоянно ходили туда-сюда. Однако, понаблюдав некоторое время, она вышла в отчаянии, понимая, что никогда не сможет пересечь этот проклятый коридор.

Укрывшись в клумбе с гортензиями сбоку от парадного входа, слегка выставив голову, она придумала другое решение.

Идеи рождались очень медленно, просто потому, что ее простой мозг не мог обрабатывать много информации одновременно. Снаружи эта больница возвышалась как непреодолимая стена, а внутри было еще хуже: бесконечные коридоры, охраняемые как единственный путь доступа, повсюду окна с охраной, закрытые двери, разделяющие проходы на независимые отсеки.

Когда она увидела вдали приближающуюся согнутую временем даму, произошло чудо. Вероятно, в сопровождении своей дочери, она, несомненно, шла навестить своего сумасшедшего мужа. Хитрый щегол с оранжевым клювом, алым горлом и двумя желтыми полосками поднялась в воздух, а затем скользнула позади, облетев их сверху, ловко удерживаясь на различных воздушных потоках. Она незаметно приблизилась к женщине с гладкими волосами, а затем нырнула в отверстие ее сумочки, старой холщовой сумки. С трудом залезши в узкую полость, она с трудом развернулась и приготовилась к прыжку в случае опасности. Ее маленький острый клюв едва выглядывал, и гордый страж имел более чем хороший обзор. Если этот проклятый охранник начнет обыскивать сумку, ей конец. Но он не станет этого делать, ведь это же старушка! По крайней мере, она исходила из этого предположения. Пройдя вход, они оказались перед постом охраны в холле.

— Добрый день, дамы!

Она ясно узнала голос того хулигана, которого видела в прошлый раз! Если этот монстр на нее набросится, она ему шею свернет! Слишком поздно было осознавать, что этот план был до боли глупым! Запутавшись когтями в кружеве платка, она попыталась залезть глубже в сумочку, но ей помешал зонтик. Она действительно застряла.

Девушка заговорила.

— Мы пришли к месье Фламанду, он мой отец. Он приехал сюда позавчера.

— Хорошо, дамы. Он на первом этаже, я вас провожу.

Девочка вздохнула с облегчением, но опасность была ближе, чем когда-либо.

Понимая, что ей не удастся выбраться отсюда в ближайшее время, она просунула свою худенькую головку в отверстие сумки, пытаясь запомнить путь, но они шли по коридорам, поднимались по лестницам, а затем снова шли по коридорам, и все они были белыми. Это был болезненный белый цвет, просто белый цвет больницы. Наконец, он попросил их подождать в красиво оформленном зале, в котором стояли два больших кресла, садовый столик и старый портативный телевизор, висящий на стене. Он удалился в соседнюю комнату, вероятно, чтобы пойти за стариком. Дама положила сумку на бок, неожиданная удача! Ключ уже вертелся в замке, что позволяло предположить, что через две минуты мастодонт вернется.

Изящная авантюристка деликатно прыгнула на пол, а затем спряталась за большим диваном, раздвинув хвост веером, сжав лапы и наполовину зарывшись в них. Она не смогла сдержаться и сделала свои дела, но когда они это заметят, она уже будет далеко. Прыгая, она углубилась в коридор, по которому, как ей казалось, они пришли. Страшные стоны за запертыми дверями звенели в ее ушах. Номер двери Уоррена был пятьдесят два, на два этажа ниже. По логике, ей следовало направиться вглубь, но три белых халата, которые обсуждали что-то, занимали всю ширину прохода. Тогда она вошла в первую попавшуюся лестничную клетку, и ложное ощущение простора этого места немного успокоило ее. С помощью быстрых взмахов крыльев она сбежала по лестнице, невольно разбрасывая по пути пучки перьев. Если она не будет более осторожна, они обрушатся на нее! Поэтому она успокоилась, с трудом отдышавшись. Ее сердце, крошечная окарина, играло робкие мелодии в ее худой груди. Наконец она добралась до первого этажа. Номер девяносто три. Не повезло, лестница пересекала участок, образованный двумя распашными дверями, в которых на уровне глаз было прорезано что-то вроде иллюминатора. Она попыталась толкнуть его клювом, но петли не сдвинулись ни на миллиметр. Прижавшись грудью к створке, собрав все силы, она сделала последнюю попытку, но ее тонкие ножки скользили по плитке, и ее усилия были тщетны. Ей нужно было дождаться кого-нибудь, а затем действовать осторожно. Она встала на подоконник, опустившись так, чтобы была видна только макушка головы. Кто-то появился в глубине, но, к сожалению, развернулся. Через три минуты появился другой, загруженный папками по самую голову. Да, он пройдет мимо! Его непропорционально большие руки не оставляли сомнений в том, что с ней будет, если он на нее наткнется.

Сложив крылья, она уравновесилась на одной из петель, у самой потолочной линии. Когда сотрудник толкнул двери ногой, а затем плечом, она проскользнула в проем, прежде чем сесть на другой шарнир, на этот раз с правильной стороны. Отвлеченный шуршанием крыльев, великан обернулся, и, слава Богу, не заметил ни ее, ни пера, которое осталось под его подошвой. Дверь несколько раз хлопнула, и он устремился по лестнице.

Наконец она добралась до места назначения. Дверь пятьдесят вторая. Внутри не было слышно ни звука, даже храпа. Окоченевшая от внутреннего напряжения, она молила небеса, чтобы не ошибиться, осознавая, что ее часы сочтены. Она пролезла через узкий люк, который служил для подачи подносов с едой. Наконец оказавшись в безопасности, она устроилась на полу в углу и терпеливо ждала, уткнувшись головой в перья и закрыв глаза.

Ее сердце билось, и она сильно постарела...

Некоторые странные факты беспокоили Анну на протяжении многих сеансов. Четверо из ее пациентов исчезли, и она не могла понять, почему. Ивэн, самый серьезный и прилежный из всех, больше не давал о себе знать. Затем Ромуальд, который, однако, пообещал посещать все сеансы до полного выздоровления, появился только два раза. А Сэм и Ричард, что с ними стало?

В конце концов она заметила, что Лионель, тревожный персонаж, беседовал с пациентами в конце каждой встречи, а затем исчезал вместе с теми, кого она больше никогда не видела. Трудно было поверить, что это простое совпадение. Поэтому в этот четверг вечером она решила понаблюдать за ним. Во время упражнений он казался таким искренним, таким растерянным, каким же фантастическим актером! Затем, примерно в середине встречи, она догадалась о его уловке. Он всегда садился рядом с пациентом по имени Эрик, время от времени шептал ему что-то на ухо, разглядывал его с ног до головы, улыбался ему и подмигивал. А его глаза, такие пугающие, такие вероломные, которые увеличивались, как воздушные шары, когда она выключала лампу для занятий йогой, а затем сужались, как лезвия ножа, когда она снова включала свет! Они походили на глаза животного, кошачьи.

Когда в конце сеанса она увидела, как он скрылся, прижавшись к Эрику, она бросилась к окну: они оба ушли в одном направлении. Едва вернувшись домой, она перерыла свои записи за предыдущие дни. Да, это было именно так!

Ромуальд, перед тем как исчезнуть, выполнил три четверти своих упражнений с Лионелем! И здесь, Ивэн, то же самое. И с Сэмом...

Да, все совпадало! Она внезапно почувствовала глубокую убежденность, что между ее встречей и этой мрачной историей, которая всколыхнула СМИ, существует тесная связь, и что Лионель, возможно, был одним из тех пособников, о которых говорили в новостях.

На следующий день она позвонила в ближайший полицейский участок, и когда увидела, что прибежали два полицейских в парадной форме, которые больше смотрели на ее ягодицы, чем слушали ее слова, она решила обратиться напрямую к лицу, ответственному за это дело.

Пройдя через десяток разных телефонных операторов, она оставила сообщение на автоответчике инспектора Шарко. Затем, тщательно заперев свою квартиру, она укрылась в глубине своей спальни, резко осознав, что ее собрание, скорее всего, использовалось как место для вербовки.

Инспектор, несмотря на то что ему было предоставлено пять дней на то, чтобы оплакивать свою жену, отказался поддаваться унынию. Зачем плакать о смерти, когда уже слишком поздно? Действовать, выслеживать и убивать — вот чем он был теперь одержим. Ненависть и ярость жгли его разум красным пламенем, которое могло быть погашено только местью. После долгих колебаний на пороге, он бросил свои вещи на кухне, не разворачивая их, и направился в похоронное бюро, где его жена и тесть с тещей ждали его в красивых маленьких урнах из красного дерева.

Уоррен еще не проснулся. Ему поставили поднос с едой у входа в его мягкую камеру, и зеленоватое пюре уже было твердым, как высохшая грязь. В 13:00 он постепенно зашевелился и наконец открыл глаза. Расширенные зрачки, пересохшее горло и вязкий привкус обезболивающих сопровождали его возвращение к реальности.

Он не сразу это заметил, а только когда повернул голову в угол комнаты, позади себя. Он вздрогнул, и его едва ожившее сердце уже мучило его грудь.

— В… в… вы? Но… Но как…

Он покачал головой, потер глаза. Его зрение на мгновение помутилось, но затем зрачки снова приспособились. Да, он был там...

Черт возьми!!!

В это время Шарко уже ждал с Муленом у двери квартиры психолога. В конце утра, уединившись в редком лесу, раскинувшемся за крематорием, он пропускал пепел сквозь пальцы, как черный песок, в последний раз мысленно целуя свою жену.

Вернувшись в офис, проникнувшись загадочным сообщением на автоответчике, он отложил пресс-конференцию, решив посмотреть, удастся ли ему сорвать куш с этой Анной.

Психотерапевт жила в престижном пригороде, в огромном доме, слишком большом для одной женщины.

Великолепный рояль, улыбавшийся посреди гостиной, и точная копия Матисса в золотой раме не оставляли сомнений в ее вкусе к предметам высокой стоимости. На первый взгляд шокирующие цвета и декор были настолько роскошно скомпонованы, что покорили бы даже самых рациональных людей в этом мире. Мулен закатил глаза, впечатленный как этим местом, так и, прежде всего, женщиной с Востока.

— Мадемуазель Петровна? Здравствуйте, инспектор Шарко, а это агент Мулен.

— Проходите, пожалуйста...

Она высунула голову в коридор, посмотрела налево, потом направо, прежде чем закрыть дверь. Она объяснила им свои сомнения, предложив им выпить, от чего они, естественно, отказались. Инспектор достал фоторобот из папки и показал ей. Ее мгновенно охватил страх, и она покрылась холодным потом.

— Он... он был на моем собрании в начале. Это его глаза, такие странные... и... и этот нос... Да, это он! Но... какая связь? Не... не говорите мне...

Она скрестила руки на груди, как будто хотела согреться.

— Это он стоит за тем массовым убийством, о котором говорят в новостях!

В голове инспектора промелькнула искра надежды. Анна же, несмотря на тональный крем, побледнела как полотно. Охваченная до глубины души ощутимым беспокойством, она бросила на него испуганный взгляд, который красноречиво свидетельствовал о ее страхе.

Инспектор, не теряя терпения, продолжил.

— А вы знаете, где он живет?

— Нет... Я веду собрания для людей, страдающих депрессией... Все они анонимны... Я ничего о них не знаю, кроме их имен...

Боже мой, он! Сэм!

Он записал: - Сэм. -

Она продолжила сама, спрятав сложенные ладони между ног в своих обтягивающих кожаных брюках.

— Де... в течение последних десяти сеансов люди исчезают с моего собрания... Они... они могут прекратить посещать собрания, когда захотят, но... но сейчас это странно, они просто исчезают, не оставляя никаких новостей... И этот Сэм, он больше не приходит... Но люди все еще исчезают... из-за Лионеля...

Он записал: - Лионель, - прежде чем вмешаться.

— Да, это должен быть сообщник. Этот Сэм действует не один, ему помогают... У него было много вопросов, но он не стал ходить вокруг да около. Я... я могу показать вам фотографии... трупов? Может быть, вы узнаете этих людей...

Внимание, это не для слабонервных, должен был добавить он.

Она встала, достала платок из ящика, а затем снова села, вытирая щеки оливкового цвета.

— Да, давайте... Дайте их мне...

Он протянул ей портфолио с фотографиями тех, кто пытался убить его перед его отъездом в Гвиану. Поскольку ее кристально чистые глаза еще не видели таких отвратительных изображений, она с большим опасением открыла картонную обложку. Появилась первая фотография, окрашенная жестокой реальностью, которая сопровождала каждое зерно пленки.

— Боже мой!

Она прикрыла лицо длинными руками, как будто скрыв эту картину от своего взора, она сможет скрыть правду. Она глубоко вздохнула, вытирая лоб.

— Это... это Ивэн!

Мулен и Шарко переглянулись. Они нашли источник сети, место, где их заклятый враг выбирал своих жертв.

— Он... он исчез... просто так... без...

— Не торопитесь, мадемуазель, — сказал Мулен, видя, что ей тяжело.

С мужеством она наклонилась, чтобы впитать в себя палитру снимков.

— Его... я не знаю... Эти... эти двое, они из группы...

Инспектор не показал ей фотографию человека с обожженным лицом, который в любом случае был неузнаваем. Она закрыла папку и нервно вернула ее инспектору.

— Спасибо, мадемуазель... Вы можете предоставить нам дополнительную информацию? Я знаю, что это сложно, но мы должны поймать его...

Он... он убил мою жену... и семью одного из моих друзей...

Он говорил о Уоррене. Смущенная вспышками, которые накапливались в ее голове, потрясенная самим фактом того, что она обнимала этих мужчин, она была на грани срыва, однако, в очередной раз продемонстрировав свою замечательную силу духа, она взяла себя в руки.

— Я... я хочу помочь вам поймать его. Следующее собрание во вторник. Не раньше... Он больше не приходит, но Лионель приходит... Он ушел с этими людьми, на фотографиях... И вчера он привел еще одного члена...

— Мы почти поймали его, — сказал Мулен с необычной для него серьезностью. Инспектор, мы его поймаем...

— На этот раз он не должен ускользнуть от нас! — подтвердил Шарко голосом, не оставляющим места для сомнений. — Девушка, вы... вы уверены, что хотите продолжать?

В обычной ситуации он бы запретил ей продолжать и заменил ее полицейской приманкой. Но слишком умные мошенники сразу бы почувствовали ловушку.

— Да... Он должен заплатить, — ответила она, ударив крошечным кулачком по подлокотнику кресла. За все, что он сделал с этими бедными людьми... Скажите мне, что я должна делать...

— Ничего, вы проведете свое собрание, как обычно! — сказал инспектор, вставая со стула, но оставляя обе руки на столе. Пока он будет с вами, мы поместим передатчик под его машину. Он приведет нас прямо к улью... Останется только найти королеву...

Мулен вмешался, обогатившись идеей.

— Я могу присоединиться к группе? Я смогу внимательно за ним следить!

— Нет, слишком рискованно, — ответил инспектор, резко покачав головой. Он может заподозрить обман... Мы установим микрофон, мадемуазель, и будем внизу, недалеко... Жаль, что это только во вторник, нас отделяют четыре полных ночи. И только Бог знает, сколько зла он еще натворит вокруг себя... Спасибо, мадемуазель! Спасибо за все! Благодаря вам мы их поймаем. Мы поставим вас под полицейскую охрану... Вот мой прямой номер, домашний... Не стесняйтесь звонить мне в случае необходимости...

Она проводила их, не забыв закрыть дверь. Мысль о том, что эти убийцы приблизились к ней, наполняла всю ее квартиру, которая стала невероятно холодной.

Выйдя из лифта, Шарко помахал рукой молодому полицейскому.

— Мулен, я вас покидаю... Я заеду за Нилом в больницу... Потом мы пойдем к Уоллесу... Ему тоже нужна поддержка... Мы оставили в этой истории значительную часть себя...

Уоррен все еще думал, что ему мерещится.

— Как вы вошли?

Мужчина протянул свой костлявый, сгибающийся палец, но не произнес ни слова.

— Сюда? Но... но как это возможно? — пробормотал Уоррен, насторожившись.

Вокруг него были разбросаны маленькие перья — желтые перья прекрасного щегла. С широко раскрытыми глазами Уоррен продолжил свой монолог.

— Но... Щегол, он... он где? Он... он ваш?

Мужчина не встал. Он открыл рот, в котором было еще меньше зубов, чем в прошлый раз в библиотеке. Он выглядел на десять лет старше и все еще носил тот самый рубиновый свитер, который был по-прежнему безупречен. Мудрым и умирающим голосом восьмидесятилетний старик объявил:

— Я — щегол...

Буквы, с трудом вылезавшие из его горла, указывали на то, что ему осталось недолго. Как бы абсурдно это ни казалось, Уоррен сразу же ему поверил. Крики птиц, смешанные с ворчанием администратора в библиотеке, — это был он!

— Но... но как это возможно? За... зачем эти книги? Зачем исчезнуть? Вы... вы знали...

Вы могли бы избежать всего этого... Почему?

Зрачки человека-птицы теряли пигментацию, превращаясь в бесконечное множество крошечных белых и серых точек.

— Я... я владею силой этого человека... Он использует ее, чтобы творить зло... Я... творю добро с помощью... Птицы... уносят... души умерших... в рай...

Это их миссия... Они... проводники... Они...

Практически после каждого слова он пытался отдышаться. Кровь перестала приливать к его лицу.

— Убейте его... Вы... освободите... всех остальных...

Я... пытался спасти эти души... Я... иногда терпел неудачу...

Я приходил... слишком поздно... А... подойдите ближе...

Он поднял руку, скривившись от боли. Уоррен медленно наклонился. В этот момент старик, которого мягко ласкала смерть, обнял его.

— Я... старею... так быстро... когда... я... человек...

С поразительной скоростью его ямочки на щеках стали углубляться, а глазные яблоки — высыхать. Затем кожа на его губах раскололась на куски, а волосы падали на пол пучками. Он прижался своим открытым ртом к рту Уоррена, который механически открыл его, и положил руку ему на череп. Плотный, волосатый комок поднялся по гортани Уоррена, который не мог дышать и был на грани удушья. Он попытался оторваться от губ этого призрака, но псевдоскелет собрал последние силы, чтобы обездвижить его. Масса прошла через его горло, прежде чем была втянута стариком. Уоррен катался по полу, обеими руками хватаясь за кадык и кашляя, как утопающий, который приходит в себя после искусственного дыхания.

— В… ва… жена… и… ваши… дети… любят… вас… Они… в порядке…

Уоррен снова открыл глаза и увидел хрупкую птичку, лежащую на земле вместо посланника Бога. Он осторожно провел кончиками пальцев по маленьким безжизненным черным бусинкам, которые были покрыты тонкими кожными веками. Затем, сложив ладони в виде гнезда, он положил в него тонкое теплое тельце, прижал его к сердцу и пролил беззвучные слезы. Этот хрупкий посланник был добром! Он осторожно положил его посреди своей постели, продолжая гладить его череп, тонкий как яичная скорлупа. Его оперение вдруг задрожало. Уоррен подошел, приложив руку к горлу.

Внутри птицы готовился новый сюрприз! Ее живот раздулся, а затем беззвучно треснул. Обернутые тонкой пленкой плаценты, две длинные волосатые лапы прощупывали землю. Уоррен отступил, охваченный горьким ужасом.

Тело продолжало растрескиваться по всей длине, пока наконец не раскрылось пополам, как шоколадное яйцо. Из него вылезло уродливое черное паучище, рожденное внутренностями птицы. Его чудовищный живот, блестящий, как будто его только что начистили, был украшен тонким белым крестом, который делал тело похожим на флаг пиратского корабля. Крошечные пузырьки слюны собирались между его двумя челюстями, которые двигались в стороны, как лезвия секатора. Она пристально посмотрела на Уоррена, готовая выскочить, но ее задние лапы все еще были застрявшие внутри воробья. Прижатый к стене, застывший и на грани сердечного приступа, он чувствовал себя неспособным справиться со своим страхом, запертым вместе с ним в этой комнате. Он изо всех сил стучал в дверь и кричал, но его усилия были тщетны, поскольку противопожарные перегородки заглушали его крики. Он стучал, стучал, отчаянно. Он не сводил с нее глаз, ища предмет, которым можно было бы раздавить ее. В этом подвале не было никакого оружия, кроме подноса с едой на полу. За неимением лучшего, он снял одну из своих туфель. С таким скудным оружием и парализованный, он все же сделал шаг вперед. Отвратительное членистоногое, которое увеличивалось на глазах, достигнув размера кулака, выплевывало белесую пену, выпуская мощную струю, которая почти попала ему в лицо. Еле увернувшись, он снова прижался к стене, раскинув руки. Жидкость, выпущенная пауком, попала на ковровое покрытие и за менее чем десять секунд разъела его, выделяя кислотный запах, который мгновенно наполнил кроличью клетку.

Уоррен продолжал кричать, в отличие от своих двух соседей, которые подражали его крикам и смеялись над ним, взрывая пружины своих кроватей своими прыжками. Он бросил сандалию, которая пролетела мимо него. В ответ паук выпустил струю яда, которая почти коснулась его ног. Уверенная в себе, паук-ткачиха прыгнула на край кровати, чтобы легче до него добраться, а ее челюсти двигались все быстрее и быстрее, как будто она собирала новый запас яда. Спиной к углу, образованному стеной и дверью, он не мог уйти дальше. Если он не предпримет немедленных действий, она уничтожит его на расстоянии.

Он приблизился, согнувшись и используя поднос с едой в качестве щита. Уже перезаряженная, она попыталась изрыгнуть на его ногу, но он едва успел защититься с помощью своего спасительного щита. Пластик сразу же лопнул, издавая звук пробиваемой шины. У Уоррена было десять секунд, пока она перезаряжалась, и он вскочил с поднятыми руками. В тот момент, когда он собирался ударить со всей силой, массивный восьминогий шар выскочил и заскользил в складках одеяла на кровати. Как сумасшедший, он бил по матрасу везде, где ткань волновалась. Он поднял простыни, но ее там уже не было. Он бросился на пол, чтобы заглянуть под кровать, сжимая поднос за край, чтобы использовать его как топор. Дочь Зла бежала по ковру в его сторону, обе челюсти на уровне пола, как снегоуборочная машина! Пожирая его взглядом десятков выпученных глаз, она прыгнула ему на лицо, и он едва успел откатиться в сторону, чтобы увернуться. Она вернулась, еще более разъяренная, теперь уже размером с шарик для боулинга! Ее восемь лап, размером с клешни краба, работали в идеальной синхронности, а когти, похожие на клыки волка, вырывали из ковра петли. Он притворился, что не двигается, и, как при ударе справа в теннисе, нанес ей удар, когда она была в полёте. Ему едва удалось сдвинуть ее в сторону, настолько она была тяжела! Он встал на матрас, и как только ее тело, похожее на огромный шар из жира, снова появилось из-под кровати, он прыгнул обеими ногами на белый крест. Брюшко не лопнуло сразу, растянувшись до предела, как воздушный шар. Но в конце концов, пробитое в центре, как буй, чудовище с ядовитым поцелуем взорвалось. Густой сок впитался в ковровое покрытие, а лапы остались стоять точно там, где они были до удара.

— Попалась, грязная шлюха! — проворчал он, поднимаясь.

Он все еще топал ногами, как виноградари в огромном чане с виноградом. Его ноги выглядели так, будто их только что вынули из молочной ванны, они были покрыты чем-то похожим на кожу. Обильно промыв пальцы ног, он вернулся к тушке птицы и наконец завернул ее в бумажное полотенце. Он нежно положил его на дно мусорного ведра, а затем прилег, чтобы отдышаться.

Эта штука, которая вылезла из моего рта... Это была... она, это была паук! Это... это она нападала на меня каждую ночь! Да! Отбеливатель, чтобы растворить тела! Пауки переваривают свою добычу снаружи, прежде чем съесть ее! Они наполняют ее ядом, а затем всасывают! Два отверстия были для впрыскивания, как два клыка! Мой внезапный страх перед пауками! Они... они пожирают друг друга, они боятся друг друга!

Глубоко возмущенный мыслью о том, что это чудовище было в нем, он чесал себя до крови, как будто такое самобичевание очистит его изнутри. Он знал, что она физически не была в нем, по крайней мере, так он надеялся, но старик, птица, сумел материализовать ее, чтобы наконец извлечь. Когда он понял, что окрашивает простыни в красный цвет и что под его ногтями скапливаются кусочки кожи, он резко остановился.

В двери повернули ключ.

— Мистер Уоллес, к вам гость! Что это такое?

Медбрат указал пальцем на липкую горку.

— Это... это паук... Я раздавил его... Он был огромный...

Отвращенный, он нахмурился.

— Вы шутите или нет? Это... невозможно! Он посмотрел на двойной ряд лапок, все еще торчащих, как колышки палатки. Откуда это, черт возьми, взялось?

Уоррен уже ждал его в коридоре. В белом халате, все еще взволнованный, он отвел его в комнату отдыха, где его ждали Шарко и Нил, с ртом, похожим на тонкий шрам.

— Здравствуйте, господа... Инспектор... я... я сожалею о вашей жене... Я узнал... Медсестры мне сказали...

Инспектор встал, чтобы обнять его, а Нил погладил его по руке.

— Мне очень жаль вас... Все... все, что с вами происходит... Ваша жена... ваши дети...

— Примите мои искренние соболезнования, — добавил Нил, подавленный. Я всем сердцем с вами...

Сопровождающий, поняв, что он здесь лишний, исчез в коридоре, а затем незаметно проник в комнату Уоррена, чтобы поближе рассмотреть странные пятна на ковре. Оба мужчины, вдовцы, не смогли сдержать слез. После долгого объятия, которое принесло им неизмеримое облегчение, они сели за круглый стол.

— Его... его нужно убить, этого ублюдка, — прошептал Уоррен, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не слушает. Я... я хочу убить его своими руками... Я хочу сделать с ним все, что он сделал с другими...

— У нас есть зацепка, — спокойно сказал инспектор, который думал точно так же. Мы недалеко от того, чтобы поймать его... Во вторник все будет ясно...

— Объясните мне...

— Он набирает своих исполнителей на собраниях депрессивных людей.

Эти люди не имеют семьи, они слабы и легко поддаются запугиванию. В Гвиане мы узнали, что этот человек обладает способностью пробуждать в каждом человеке животное начало... Он преобразует их, и они убивают для него... Они уничтожают представителей порядка, закона и питаются их плотью...

— Послушайте меня, инспектор, — прервал его Уоррен. — Мне нужно вам кое-что сказать...

Он рассказал им о том, что только что произошло с птицей. О том, как ему удалось изгнать, по крайней мере, так он думал, животное, которое спало в нем и проявлялось ночью. Нил, который еще не плакал сегодня, прослезился в конце рассказа.

— Этот человек был на Земле, чтобы творить добро вокруг себя, понимаете? — закончил Уоррен.

— Следы птицы на месте преступления... Мулен указал мне на них в первый раз. А потом еще раз, у нотариуса! Это был он! Он пришел освободить эти души! Вы... вы думаете, что он... Он опустил глаза, а потом поднял их, влажные.

... что он пришел и за моей женой?

— Думаю, да... Он сказал мне, что умирает счастливым, потому что выполнил свою миссию...

Инспектор немного выпрямился, вытерев уголки глаз концом рукава. Он почувствовал облегчение, но очень слабое.

— Мы... мы должны ждать до вторника, чтобы поймать его? — понял Уоррен, готовясь пролить новую порцию соленых слез.

— К сожалению, да... Встреча состоится не раньше...

У него... еще будет время нанести удар...

— Старик... сказал мне одну важную фразу... что если мы убьем его, то освободим всех остальных... Я думаю, что он является своего рода генератором и что ему удается поддерживать их животное состояние...

— Это будет шанс для нас... Иначе мы никогда не справимся с ними... Убей одного, а за ним будет еще пятьдесят... Давайте молиться, молиться, чтобы это сработало... Это...

Сэм... мы его поймаем.

Нейроны Уоррена мгновенно соединили то, что он только что услышал, с еще спящими областями памяти.

— Сэм? Вы... вы сказали Сэм? Я... я знал одного Сэма, когда-то!

Инспектор достал пластиковую карточку.

— Это вам кого-то напоминает?

Его голова внезапно стала тяжелой. Сотни вспышек заслонили его сетчатку.

Каштановые деревья... пшеничные поля... смех... драки... школа...

— Это... Это он, черт возьми! Сэм, Сэм Прадигтон! Это он!

Инспектор взволнованно записал: - Прадигтон. - Уоррен закончил сопоставлять факты.

— Не... Не говорите мне, что...

— Да, это он, перебил его инспектор, это точно он!

Белый человек в книге... Убийца, маньяк, это он!

— Он... он посмел убить мою жену! Бет, он знал ее, он обожал ее! Только не он! Мои дети! Он убил их, как животных!

Он не плакал, его охватила сильная ярость. Ненависть, которую он так долго искал, теперь прочно укоренилась в его мыслях.

— Я... Я хочу убить его...

Он стиснул зубы, они заскрипели.

— Вы не помните, приходил ли он к вам? — спросил Нил, все еще внимательно слушая.

— Нет, ничего... Совсем ничего... Этот ублюдок приходил ко мне домой...

— Нил, ты...

В сильных судорогах Нил лежал в большой луже рвоты, которая покрывала половину стола. Уоррен бросился к нему, чтобы поднять его.

— Но что...

— У него малявия! — воскликнул инспектор. Он заразился там, в Гвиане. У него такие приступы бывают по крайней мере раз в день... В больнице сказали, что у него один шанс из двух умереть в любой момент... Но в любом случае, он будет страдать от этого до конца своих дней...

— Черт... Бедный человек... Он ни в чем не виноват...

— Он принес нам только хорошее, — сказал инспектор, держа его под мышками. Благодаря ему мы сегодня здесь... Я никогда его не брошу...

Он уложил плюшевого мишку на кресло, поглаживая его по лбу.

Услышав шум, медбрат подбежал и замер на краю комнаты. Нил пришел в себя через пять минут. Инспектор похлопывал его по щекам.

— Рад тебя видеть, Нил...

— Я... это же сумасшедший дом! Как будто мы в поезде-призраке!

Как он умудряется улыбаться, учитывая то, что с ним происходит? — одновременно подумали инспектор и Уоррен.

Шарко повернулся к Уоллесу.

— Вы останетесь здесь еще на несколько дней под наблюдением... Если окажется, что у вас больше ничего нет, вы будете свободны...

— Но я... я убил человека, — напомнил Уоррен, которому все равно уже нечего было терять.

— Все исследователи, которые изучали ваш случай, пришли к единому, благоприятному мнению. Вы не несете ответственности. Вас все равно будут судить, и ваш случай станет прецедентом. Вас бы оставили здесь, если бы вы не выздоровели. Но если у вас больше нет никаких симптомов, у них нет причин вас удерживать. Проведите здесь еще несколько хороших ночей, поправьте здоровье, и во вторник вечером вы будете готовы сделать этого ублюдка. Что касается прессы, мы заставим их поверить, что мы ничего не привезли оттуда. Этот мерзавец будет чувствовать себя в безопасности и сильнее, чем когда-либо...

— Спасибо, инспектор.

Сэм был в ярости. Эти идиоты, неспособные даже найти племя, привезли из Гайаны только пустые обещания.

Лишенные возможности получить хоть кусочек сыра, они оставили ему полную свободу действий, даже поощряя его своей вопиющей некомпетентностью к еще более жестким мерам.

Сильный, умный и достаточно самостоятельный, Лионель теперь отправлялся на миссии в одиночку. Сэм не знал, что помимо своей «работы» он, как прилежный работник, делал сверхурочные. В тот субботний вечер он спокойно, не торопясь, убил своего судью, а затем обшарил соседние деревни в поисках уединенных домов. Сама мысль о том, что внутри его могут ждать красивые женщины, возбуждала его еще больше. Он каждый раз входил сзади и кончал, как обычно. Он заглядывал в кровать из входа в комнату, и если она ему не нравилась или если его друг внизу не был достаточно твердым, он выходил и отправлялся на поиски в другое место. Он убивал только в случае необходимости, потому что Сэм, такой педантичный и организованный, заметил бы, что количество смертей, о которых сообщают в новостях, не соответствует его целям. В тот вечер третий дом оказался удачным. Жертва была одна, классический случай! Она не была особенно красивой, но вызывала желание, лежа обнаженной на простынях.

С сексом на первом плане, он бросился на нее, как цирковой артист, летящий к трапеции. Затем он открыл танец, дав ей три пощечины по лицу, прежде чем начать долбить ее, мурлыча от счастья, в то время как она кричала от боли. Каждый раз, когда он чувствовал, что придет кульминация, он выходил из нее, чтобы продлить этот мимолетный момент счастья, а затем снова входил в нее сильнее и быстрее. Затем наступал волшебный момент, ошеломляющий его каскадом удовольствия. После того, как дело было сделано, он размозжил ей череп кулаками и взял ее на плечи, как мешок с картошкой, чтобы спрятать на чердаке или в подвале.

Возвращаясь домой, он, пользуясь своей известностью, никогда не оправдывался за опоздания. Сэм полностью доверял ему, и на самом деле он не предавал его, просто вознаграждая себя за свою преданность. Он так же пристрастился к запретному плоду, как и к человеческой плоти. Почему босс никогда не нанимал женщин? Тогда они могли бы, как животные, наслаждаться друг другом без риска. Поскольку он не мог прожить ни одной ночи без того, чтобы не подняться на седьмое небо, и босс рано или поздно обязательно бы это заметил, он поделился с ним своим мнением.

— Да, почему бы и нет, — естественно ответил Сэм. — Анна мне нравится... Интересно, какое животное она в себе скрывает. Ты говоришь, что когда ты оросил жену Шарко, ты никогда раньше такого не испытывал? Это... намного лучше?

— Это не имеет ничего общего... Сэм, ты должен попробовать это!

— Ладно... Посмотрим... Это не входило в мои планы на данный момент... Давай не будем торопить события...

Во вторник ты проследишь за Анной, чтобы узнать, где она живет... Так мы сможем навестить ее в один прекрасный день... Мы проверим, верны ли твои слова... И если это так, то я включу это новое увлечение в наши занятия...

Ободренный нетерпением увидеть Анну рядом с собой, Лионель пошел спать, создавая в своем воображении целую коллекцию фантазий, которые он постарается воплотить в жизнь в ближайшие дни.

Уоррен больше не носил свой крест покаяния. По ночам он как никогда раньше сжимал подушку, опьяняясь сладким ароматом снов, запах которых он даже не помнил. Он проснулся почти счастливым: его дети и жена пришли к нему во сне. Спускаясь с небес, их лица приблизились к нему, чтобы вновь ощутить его смех и объятия. Когда он вернулся к реальности, у него было только одно желание: увидеть тот же сон в последующие ночи. Одевшись, он пошел к пруду, расположенному в конце прогулочной зоны, с бумажным полотенцем в руке. Он остановился у подножия дуба и выкопал в мягкой земле неглубокую яму, чтобы положить туда гробик своего умершего товарища.

Его медный клюв слегка торчал, и он поблагодарил его в последний раз. Затем он медленно взял землю в руки, чтобы рассыпать ее хлопьями над могилой. Из куска веревки и двух веточек он сделал крест, который поставил на небольшой холмик из земли, позволив одной из своих слез упасть на землю. Отступая назад, он сел один на скамейку, где в последний раз целовал свою семью. Аромат Бет все еще витал в воздухе, смех детей висел в небе. Он погладил деревянные дощечки, из которых была сделана простая скамейка, и в голове у него возник образ лица его жены. Дети тяжело сидели у него на коленях!

И они не переставали вертеться! Перестаньте так шевелиться, дети! Бет, скажи им! Потом они прыгнули, чтобы погонять уток, и птицы улетели, громко крякая от ярости! Согретый последними лучами солнца прекрасной поздней осени, Уоррен долго сидел в задумчивости. Завтра он возвращался домой. Хотя ему нашли другое жилье, он упорно, как осёл, настаивал на том, чтобы не покидать дом, в котором жила его весёлая семья. Это позволило бы ему, прежде всего, обдумать месть убийце, который когда-то был его другом...

Шарко все устроил так, чтобы Нил переехал к нему. Из вежливости и из-за своей гордости, которая не позволяла ему этого сделать, маленький человек сначала отказался, но когда он увидел, что полицейский нуждается в его дружбе не меньше, чем он в дружбе полицейского, он смирился. С двумя скромными сумками с одеждой и тонной книг он поселился в гостевой комнате, которая, по сути, никогда не принимала ни одной живой души.

— Так, вам не было слишком тяжело покинуть свою... простите за выражение... развалину? — улыбнулся инспектор.

— Знаете, этот дом был всей моей жизнью... Я родился в нем, и мне там было хорошо... В его взгляде промелькнула поверхностная меланхолия. Но я должен признать... Мне все же будет лучше здесь!

— У тебя... у тебя сегодня не было приступа?

— Нет, пока нет... Вчера днем тоже не было... Я... я не знаю, как, но я чувствую в себе эту болезнь... И я думаю, что смогу победить ее...

— Но... но это неизлечимо, с трудом напомнил инспектор, скорее реалистично, чем пессимистично.

— Я знаю... Но я верю, что Господь на небесах со мной...

Несмотря на то, что тревожные диагнозы больницы не оставляли никакой надежды, инспектор стал больше верить в необычные явления, чем в науку, которая в любом случае не имела отношения к этому делу.

— А... почему ты стал переводчиком? Это необычно!

— Так сложилось.

Я всегда любил книги, библиотеки. Из-за моего небольшого роста я никогда не мог играть, как другие дети, поэтому я укрывался среди всех этих книг, которые вы видите здесь, вокруг вас. Они так многому меня научили... Я понимал их все, даже те, которые были написаны не на нашем языке... На самом деле, это они говорили со мной...

Инспектор был полн восхищения, но жестокая реальность не оставляла места для сентиментальности.

— Хорошо... Нам придется быть начеку этой ночью. Никогда не знаешь, они могут попытаться отомстить мне...

— Нет, они оставят вас в покое, — ответил Нил с полной уверенностью. Они причинили вам боль, это было их целью...

К тому же, они думают, что вы не нашли никаких зацепок, так что у них нет причин. Полагаю, что в данный момент у них, к сожалению, есть другие заботы...

— Когда я думаю, что этой ночью еще около тридцати невинных людей погибнут... Я... я убью этого человека... Он не уйдет от наказания... Тюрьма — это слишком легко...

Я так хочу увидеть, как он сгорит на электрическом стуле...

Да... раз нет смертной казни, я убью его своими руками...

Уоррен наконец обрел свободу, но эта свобода заключала его в тюрьму снаружи, без семьи. Скорая помощь незаметно подвезла его к его дому, а затем исчезла. Проходя мимо окна кухни, он механически заглянул внутрь, чтобы посмотреть, есть ли там Бет. Никого. Он толкнул дверь. Она была закрыта. Обычно она никогда не была закрыта, когда он входил. Он достал ключ из кармана и подошел ближе, пытаясь услышать крики детей, которые обычно играли в саду. Кухня была холодной, гостиная тоже. Все комнаты, собственно. Он бросил сумку с одеждой на диван и с удивлением обнаружил, что четверть его рыбок умерла от голода. Он забыл о них. Он поспешил покормить тех, кто выжил.

По крайней мере, они были еще здесь. Как и раньше, они танцевали.

— Бет, иди посмотри!

Никто не ответил. Он аккуратно убрал безжизненные тела в пакет. Позже он их похоронит. Он на несколько минут устроился на диване перед потухшим камином. Просто чтобы немного вспомнить, он поспешил разжечь его. Может быть, в пламени отразится лицо Бет. Дети не бегали по реечным перекрытиям над ним, они больше никогда не будут резвиться. А где был пес?

— Пепси! Пепси!

Ни лая, больше никакого лая... Самым трудным было подняться наверх. Дерево все еще скрипело. Ах, эти скрипучие ступеньки! Теперь он будет единственным, кто их слышит, навечно. Он поднялся, ему сказали, что комната была... убрана... Он толкнул дверь. Почему, черт возьми, он ожидал, что кто-то бросится ему на шею? Все было так пусто, так тихо, это было просто кладбище без могил. Он сел на кровать, на место, где спала Бет, и еще долго сидел, обняв голову руками. Встав, он увидел в углу блестящий предмет. Его кольцо! То, которое он подарил ей при их первой встрече! Он поднял его, поцеловал, и кольцо согрело его сердце. Она обещала, что никогда не снимет его, и оставила его ему, чтобы он всегда думал о ней. Он открыл застежку золотой цепочки, которая висела у него на шее, и задумчиво продел ее внутрь. Теперь он никогда не расстанется с ним. Еще одна волна воспоминаний нахлынула на него. На этот раз хорошие воспоминания. Он посмотрел на свои часы, свои прекрасные часы с множеством стрелок. Тим и Том подарили их ему с такой неподдельной радостью! Они были великолепны! Это было месяц назад!

Тогда все было так хорошо... Как он оказался в такой ситуации за столь короткое время? Жизнь так жестока, а смерть так извращенна, когда она без причины набрасывается на вас. Он не вошел в комнату детей. Не сегодня, это было слишком тяжело. Завтра, может быть... Он оказался один на свете, с таким количеством любви, которую можно было бы отдать...

Наконец наступил вторник вечером. Осень, неудачное время года, гнилое все, к чему прикасалось, внезапно укоренилось, как будто для того, чтобы создать атмосферу, более соответствующую адской миссии, которая ждала наших героев. Инспектор никому не упомянул об этой самоубийственной операции, особенно своим начальникам. Полностью осознавая, что ставит под угрозу свою карьеру, Мулен последовал за ним из солидарности. Накануне вечером по всей Франции было обнаружено сорок восемь трупов. Инспектор, простым правилом трех, подсчитал, что убийц около сотни, но, учитывая удаленность тел друг от друга, было невозможно, чтобы наемники собрались все в одном месте одновременно. Наша четверка наконец-то сможет действовать, если знаменитый Лионель, это чудовище, доставит их в нужное место.

Страна стремительно шла к своей гибели, магнитом притягиваемая заразительной фобией. Запертые в своих домах, люди не выходили на улицу после восьми часов вечера. Продажи сторожевых собак взлетели на тридцать два процента менее чем за две недели, что привело в восторг заводчиков, которые внутренне радовались этому явлению. Цена на добермана взлетела в среднем с трех тысяч пятисот франков до восьми тысяч франков из-за «дефицита запасов. - Посещаемость юридических факультетов упала более чем на сорок процентов, и аудитории опустели, как ванна, из которой вытекает вода. В начале учебного года студенты меняли направление обучения, переходя от юриспруденции к истории или от судебного пристава к преподаванию французского языка, а пары, желающие приобрести дом, не могли найти нотариусов, которые бы их сопровождали. Из-за нехватки журналистов СМИ путали факты, и на каждом телеканале появлялась своя версия событий. Цифры были неверными, информация неточной, свидетельства неуместными. В США даже снимался новый телесериал под названием «Французский мясник, - который обещал взорвать кассу. В деревнях, где орудовали убийцы, проводился систематический забор ДНК у населения окрестных населенных пунктов, в результате чего пробирки накапливались у дверей аналитических лабораторий, а затем терялись в ящиках судебно-медицинских институтов.

Было открыто бесчисленное количество кризисных центров, а также создано более тысячи временных рабочих мест для приема звонков, показаний и рассмотрения писем от больных, которые развлекались, разыгрывая злые шутки. Некоторые родители перестали отправлять своих детей в школу, ожидая, пока уляжется буря. Но буря не улегалась, она оставалась, прочно укоренившись, и неустанно наращивала свою батарею черных облаков над всей страной.

Мулен и инспектор окружили Анну.

— Все в порядке, мадемуазель? — спросил инспектор, восхищаясь мужеством молодой женщины.

— Я... я боюсь...

— Вам ничего не угрожает. Мы здесь...

Не без искренней эмоции Мулен всунул ей микрофон в воротник блузки.

— Вот, он невидим... Поговорите, посмотрим!

— Вы меня слышите?

— Отлично, работает, все в порядке... Пойдем...

Они присоединились к Нилу и Уоррену, которые с нетерпением ждали в машине, а затем последовали за психологом.

Припарковав автомобиль в конце улицы, где проходила Р.Д.А., они зашли в кафе, расположенное на углу. Оттуда они хорошо видели депрессивных людей, направляющихся в здание. Анна, уже находившаяся наверху, встречала первых прибывших. Инспектор скрывал крошечный, невидимый наушник под своей кепкой. Этот образ ему очень шел, его можно было принять за звезду баскетбола. Бармен даже спросил его, в какой команде он играет, и он ответил «Мюлуз, - просто так, наобум.

— Черт, у нее дрожит голос... Надеюсь, она выдержит, — беспокоился он, приложив руку ко лбу.

Маленький лысый мужчина с усами, как она его описала, наконец вошел в здание. Он припарковался в двух кварталах от того места, где они шпионили. Темная и узкая улочка позволяла им установить маячок, оставаясь незамеченными.

— Здравствуй... добрый вечер, Лионель... Иди, устраивайся, — сказала Анна нерешительным голосом, который ей не удалось скрыть.

— Добрый вечер, Анна, как у тебя дела сегодня? Ты сияешь... Его коварные глаза сузились.

— Ублюдок, — пробормотал инспектор.

Трое других ничего не слышали.

— Что он сказал? — спросил Уоррен, не слишком осторожно.

— Ничего важного... Я буду держать вас в курсе, если произойдет что-то интересное... Но пока все в порядке... Мулен, можете идти... И будьте осторожны...

Не забудьте, под кузовом, прямо над задним колесом...

— Не беспокойтесь, — прошептал он, выходя из бистро.

Официант, который вытирал стаканы бесконечной белой тряпкой, поглядывал из-под лобья на странную компанию.

— Держись, Анна! — прошептал инспектор. Его голос теперь звучал более естественно. Какая женщина, какое мужество!

Постепенно искусный психолог погрузилась в свое собрание, в конце концов обретя свою красноречивость и грацию, с которой она заставляла слова танцевать. Лионель ничего не заметил. Вернее, это она ничего не заметила, потому что когда она вышла около 22 часов, он шпионил за ней издалека, внутренне усмехаясь своими уголками рта.

Слепо доверяя своему передатчику, четверо сообщников не заметили его.

— Хорошо, он достаточно далеко, — громко сказал инспектор, вставая со стула. — Мы можем идти... Сегодня великий вечер...

Лионель не спускал глаз со своей будущей жертвы. Острый звук, издаваемый маячком, пронзил его уши, но он не обратил на это внимания. В последние дни он даже не наслаждался человеческой плотью, как раньше, полностью поглощенный пороком. И тут, как только он поглотил ее взглядом на собрании, он понял, что идти за Сэмом будет огромной тратой времени. Сначала он решил устроить себе первую встречу, в одиночку. Кстати, он сомневался, что сможет доехать до ее дома, настолько сильным было его желание обладать ею здесь и сейчас. На его лице расцвела улыбка в форме масляного круассана, а его череп, освещенный светом ламп парижских туннелей, отражал оранжевые оттенки.

— Вот, — сказал Мулен, указывая пальцем на скромную красную точку, которая двигалась по жидкокристаллическому экрану, — он примерно в пяти минутах езды от нас... Париж-Север... Так вот в этом районе находится наш человек...

Они проехали еще добрых пятнадцать минут, прежде чем поняли, что их по-простому обманули.

— Кажется... Кажется... Черт, я знаю это место! — прорычал инспектор, выпучив глаза и измученный усталостью. — Посмотрите на карте, вот здесь!

— Это... это район Анны! — воскликнул Мулен. Он продолжил, еще более паникуя. — Черт! Посмотрите, он остановился! На ее улице! Черт, этот ублюдок последовал за ней!

Четверка в панике, инспектор вжал педаль газа в пол, и двигатель завыл.

— На сколько он впереди нас? — прокричал Шарко, не отрывая взгляда от дороги, проступающей в свете фар.

— Хорошие пять минут! Быстрее! Еще быстрее!

Он пролетел на красный свет, мчась как ракета. Две машины врезались в витрину, но они не обратили на это внимания: Нил закрыл глаза, а Уоррен заткнул уши.

Как обычно, Анна хотела запереться на три замка.

Когда она закрывала дверь, в нее вставилась нога.

— Добрый вечер, Анна, это я!

Он говорил медленно, хриплым, грубым голосом. Несмотря на галогенную лампу в гостиной, его лицо оставалось темным, но его черные глаза блестели.

— Ли... Ли... Лионель? Что... что вы здесь делаете?

Она пошла назад, дойдя до середины комнаты. Если она покажет, что боится, ей конец. Ее защитники, инспектор, должны были быть недалеко, так как они должны были следовать за ним. Он уже вошел, и, используя все свои навыки психолога, она сказала:

— Входите, пожалуйста...

— Спасибо, Анна!

Он прыгнул на диван, сложил руки и стал крутить большими пальцами, как это делают пожилые люди, чтобы скоротать время.

— Я... я могу вам что-нибудь предложить? Водку!

Водку?

— Дааа! Молодец... Вижу, у тебя хорошая память!

Давайте водки!

Он повалился на диван, положив ноги на стол.

Поторопитесь, пожалуйста! — простонала она про себя.

Когда она повернулась от бара, он держал в руке свой член, похожий на динамит. Она испуганно уронила стаканы.

— Что такое, Анна? Проблемы?

Буквы «А» и «И» умирали в глубине ее горла, как мяуканье кошки. Ее зрачки теперь были двумя горизонтальными щелями, прямыми и тонкими.

— Н... ничего... Я... я пойду за стаканами...

Нужно было быть сильной, и она была сильной. Он, безусловно, ожидал, что она попытается запереться в ванной, но она этого не сделала, хотя желание было огромным.

Выиграть время, просто выиграть время... Выиграть время, Анна, ради мамы...

Не обращая внимания на то, что происходило, она налила ему полный стакан.

— Я… я добавлю в стакан немного сока, я пойду за ним…

Еще двадцать секунд выиграно, побыстрее, ребята, пожалуйста!

Она закрыла холодильник, но когда повернулась, он стоял у входа в кухню, прямой, как фонарный столб, с руками, скрещенными на дверных створках, и половым членом, сверкающим, как лазерный луч.

— Аннаааа... Ты красивая... Ты знаешь об этом?

— Д... да... я знаю... Пойдем, вернемся в гостиную...

Она обращалась к нему на «ты, - чтобы показаться ближе к нему, простой психологический прием.

— Здесь хорошо, правда? На кухне!

Понимая, что ее бездействие разжигает его желания, она прямо воткнула вилку в его грубый аппендикс, прямо посередине. Зубцы вышли с противоположной стороны того, что напоминало белую колбасу, едва покраснев. Член мгновенно уменьшился в размере, а затем изогнулся, как банан. Монстр с нескромными мыслями катался по плиточному полу, плача и стоная, как младенец.

Оказавшись на нем верхом, она тяжело упала, потому что он крепко схватил ее за каблук. Нанеся ему удар подошвой по лицу, она сумела выскользнуть из туфли, а затем поднялась, с волосами на глазах и во рту.

Она начала хихикать, как не могут удержаться от этого те, кто знает, что смерть наступает им на пятки. Спиной к двери, скрестив руки и ноги, осквернитель запретной плоти уже стоял перед ней.

— Это нехорошо, что ты со мной сделала, Аннааааа! — улыбнулся он, обнажив все зубы до последнего моляра.

Кончиком языка он облизнул кончик носа.

Несмотря на то, что он был пробит как решето и по нему стекали четыре параллельные красноватые струйки, его копье удовольствия снова стало твердым, как мрамор. Она медленно отступила, а он пассивно продвигался к ней, руки словно готовые задушить ее на расстоянии, а пенис колыхался, как жезл водоискателя. После неожиданного ускорения она резко свернула и заперлась в ванной. Четыре стены этой комнаты, стены ее будущего саркофага, казались ей смертельной ловушкой.

Убийца поцарапал дерево двери кончиками ногтей, издавая скрип, способный разбить хрустальный бокал.

— Aнннaaaaaaaaaa !! Aннaaaaaaaaa !! Aнннaaaaaaaaa !

Когда его рука пробила фанеру, она вонзила в нее ножницы для ногтей. С резким рыком он вырвал инструмент и швырнул его на пол, а затем ударил еще сильнее, агрессивнее, чем когда-либо. Его кулаки, словно шары для сноса зданий, пробивали дверь насквозь. Он повернул замок изнутри, прежде чем прыгнуть. Она стояла, прижавшись к задней стене, под раковиной.

— Нет… Прошу, Лионель…

Она больше не была психологом, а просто одной из бесчисленных жертв Разрывающего Сердца, которые умоляют перед смертью. Он подошел, снимая брюки так быстро, как только мог. Теперь он спешил одурманить себя похотью.

— Аннааа! Аннааа! Аннааа! Ты не хорошая девочка...

Раздвинув ноги, подняв окровавленную руку, чтобы ударить, он приготовился наброситься на нее, но пуля попала в зеркало, предварительно пронзив его мозг. Он не упал, его голова лежала на раковине над Анной, как кукла, которую вешают, когда она больше не нужна.

Скользнув в сторону, она бросилась в объятия Мулена, первого, кто оказался рядом.

— Ты в порядке? — встревоженно спросил он.

— Д... да... Еще десять секунд, и я была бы мертва...

— Все в порядке, теперь мы здесь...

Инспектор опустил глаза, надежды на то, что удастся раскрыть преступление, исчезли.

— Больше нет ни следа, что теперь делать? — сказал Нил, чтобы прервать гробовое молчание, которое мучило всех.

— Ничего, — пробормотал инспектор, — абсолютно ничего... Вызовите скорую помощь...

Расстроенный и измученный неудачей, Уоррен попросил отвезти его домой в 1:15... Нет, они никогда не разберутся... В тот момент он подумал о самоубийстве и прикрутил руку к знаменитой коробке со снотворным.

Прежде чем перейти в лучший мир, он заперся в комнате-морге, комнате близнецов. Такие маленькие, такие пустые, две кровати, похожие на две гробницы, жались у стены. За ними, на обоях, дельфины продолжали выпрыгивать из глубокой синей воды и прыгать над великолепным лайнером.

На ковре крошечные оловянные солдатики сражались, а на другой стороне коллекционные автомобили гордо стояли в красивых стеклянных ящиках, аккуратно выстроенных в ряд. В каждом уголке комнаты лежали улыбающиеся, даже теплые плюшевые игрушки, все еще пропитанные смехом детей. Он взял одну из них, свою любимую, большого пингвина, которого выиграл на ярмарке в прошлом году. Он попал прямо в цель, и Бет аплодировала, а Тим и Том объедались сладкой ватой и пачкали себе пальцы! Он сел на кровать.

— Ай!

Почувствовав острую боль в ягодицах, он поднялся, потирая бедро, и поднял подушку. Эти проклятые черные слоны были сгруппированы и хорошо спрятаны под ней. В ярости он бросил одного из них в стену. Когда животное разбилось на две части, оставив на стене неизгладимый черный след, в его голове промелькнула мысль. Он увидел себя развалившимся на диване, своем диване внизу, с сигарой, прижатой к нижней губе. Но образ сразу же исчез.

— Что...

Он схватил вторую, более легкую, чтобы разбить ее об пол. Один кусок отскочил и попал ему в лицо. Еще одно видение. Тень в глубине, рядом с аквариумом. Она стояла, не двигаясь, и протягивала руки.

— Черт, но... эти проклятые слоны, что они со мной делают?

Третий сломанный хобот ударился о угол мебели.

Ферма... Скотобойня... Пауки! Тысячи пауков в волосах! Он покачал головой, чтобы убедиться, что ничто не поселилось в его красивых каштановых локонах.

Он бросил одного прямо в дверь спальни. Сэм обнимал его! Странное ощущение пронзило его, как импульс!

Он... Этот ублюдок пришел ко мне домой! Там, только Бог знает как, но именно там он подсунул мне эту грязную паутину, которая была во мне! Когда он обнял меня! Он... Он сидел за столом, рядом с Бет и детьми! В день моего рождения!

Он разбил последнюю, затем перекатился ко второй кровати. Он выбросил подушку, еще пять слонов!

Скажите мне, где он живет, вы, ублюдки!

Он бросал их одну за другой. Иногда он поднимался, чтобы бросить еще раз, потому что они не разбивались. Лес! Проселочная дорога! Знак «Дон Шангайн!

В его голове прояснился сначала смутный, а затем более четкий образ. Да, ферма! Симка, припаркованная перед грунтовой дорогой!!

Он слез с кровати и бросился к телефону. Немного везения, инспектор не будет слишком далеко, в сопровождении Мулена и Нила.

— Да, Шарко слушает!

— Инспектор, это я! Я знаю, где он живет! Ну, почти! Я вспомнил!!!

Через десяток отверстий в трубке он услышал визг шин.

— Черт возьми! Мы уже едем! — залаял инспектор, в голосе которого прозвучало внезапное возбуждение.

— Быстрее! Быстрее! Мы его поймаем!

Он сбежал вниз, чтобы обуться. Радость и ненависть вели ожесточенную борьбу на поле битвы, которым стал его разум, и единственным арбитром в этой борьбе была месть. У него не было огнестрельного оружия, поскольку он испытывал глубокое отвращение к такого рода устройствам. Вместо этого он взял свой рыболовный нож с выдвижным лезвием и засунул его в карман. Ярость жгла его лицо, а любовь к детям разжигала его сердце. Он залез в куртку, уперся в порог и стал ждать своих товарищей по несчастью, глядя на огромную рыжую луну. На его лице отразилось твердое намерение убить его, даже если его дикая поездка закончится тюрьмой. Но ему все равно нечего было терять...

Машина выскочила из-за угла тупика, потеряв колесный диск из-за резкого поворота и разбудив соседей. Все его друзья были там: Нил, Мулен, инспектор. Дверь открылась еще до того, как автомобиль остановился, и он залез внутрь. Краткий хлопок двери, задний ход, быстрый разворот и направление в Дон Шангайн, примерно в тридцати километрах отсюда.

— Рад вас всех видеть, — сказал он, пристегивая ремень безопасности.

— Так откуда вы знаете? — спросил инспектор, поворачиваясь во время езды.

— Это были эти эбеновые слоны. Мы с женой гадали, откуда они взялись... Это он, это он их привез!

— Вуду! — воскликнул Нил. — Я читал об этом в старой книге об африканских ритуалах... Если бы вы рассказали мне об этих предметах раньше...

— Черт возьми, а помните ли вы, инспектор, дело с двумя детьми, которых мы нашли в прошлом месяце на краю поля? — воскликнул Мулен. — Они даже не помнили, кто они такие!

— Да! Теперь все сходится...

— Что... что запланировано, инспектор? — спросил Уоррен, наклонившись над передним сиденьем. Что... что мы будем делать, когда доедем?

— Я... я не знаю... Если он один, мы вмешаемся, иначе... нам придется спрятаться... Есть ли способ добраться до этого места незаметно?

Уоррен погрузился в раздумья. Пейзаж словно вырисовывался в его голове, как будто он был прямиком из сна. Одновременно размытый и четкий.

— Через лес! Да, там огромный лес протяженностью не менее десяти километров, кстати, мы скоро должны будем проехать мимо него...

Он прижался лбом к заднему стеклу, пытаясь разглядеть что-нибудь снаружи, прежде чем продолжить.

— Надо будет припарковаться на дороге, а потом пройти пешком по опушке леса. Нам предстоит пройти около ста метров по открытому полю, а потом мы окажемся у фермы...

— Прекрасно, — добавил инспектор. Черт, надо было взять с собой бинокль... Надо быть предельно осторожными, и вы это хорошо понимаете... Эти люди, эти звери, не боятся смерти и ведут себя как дикари...

— Инспектор?

— Да, мистер Уоллес... Уоррен?

— Почему вы не вызвали подкрепление?

Мулен и Нил посмотрели на него, они знали, и он, собственно, тоже знал.

— Месть... Все, что они смогут сделать, это посадить его в тюрьму... Моя жена мертва, как и мои тесть с тещей... И это мне никто не вернет... Сегодня вечером я больше не полицейский... Я хочу увидеть, как он умрет на моих глазах. Вы понимаете? Да... Я думаю, вы меня понимаете.

Наступила долгая пауза. Мулен смотрел на облака, мчавшиеся по небу, освещенные холодным светом ночного светила. Нил болтал головой, ударяясь о нижнюю часть стекла, Уоррен поглядывал на кольцо своей жены и ее красивые часы, а инспектор мчался вперед, лоб прижавшись к лобовому стеклу. Острым светом фар автомобиля были поглощены белые линии, проносящиеся с впечатляющей скоростью под колесами.

На поворотах он даже срезал налево, чтобы сэкономить время. Они подъехали к развилке, которая заставила его нарушить тишину.

— Куда теперь?

Он остановился посреди дороги, двигатель пыхтел, а выхлопная труба кипела, выпуская струйку белого дыма.

— На... направо, мы должны проехать через деревню, а потом нужно будет свернуть в сторону того леса, вон там...

Он указал пальцем на внушительную черную массу вдали, которая тянулась до горизонта, изрезанного холмистыми очертаниями. Они ехали вдоль края леса добрых пятнадцать минут, проехали через спящую деревню, а затем продолжили путь еще двадцать минут.

— Надо было свернуть на эту дорогу, — вдруг крикнул Уоррен, — налево... Простите, я... я ее не заметил... Но теперь я вспомнил!

— Ничего страшного, — спокойно ответил инспектор.

Он повернул назад, и они углубились в опушку леса, осознавая, что, возможно, никогда оттуда не выберутся. Мрачные деревья, дети Тьмы, казалось, наклонялись, чтобы стереть их следы, а полная темнота стекала по синеватому кузову автомобиля, изолируя их от последних остатков цивилизации. Слева, справа, сзади, сверху жизнь уступила место смерти.

— Эти... эти деревья пугают, — сказал Мулен... Я... я всегда боялся ходить в лес... а ночью тем более... Все эти фильмы ужасов, эти... оборотни...

С нежелательной улыбкой на лицах, Уоррен и Нил тоже не выглядели очень довольными.

— Я думаю, мы все боимся этого, — сказал Нил. — Леса — это места, полные тайн. В книгах пишут, что они заключают в себе души тех, кому не повезло умереть там...

— Я... я теперь в это верю, — вступил в разговор Уоррен. Я верю во все это, в жизнь после смерти, в рай, в ад... В человеческую душу... Знаете, с этой птицей... Я надеюсь, что не останусь здесь...

Эти старые легенды еще больше охладили их энтузиазм. Окруженная кустарником, дорога становилась все уже, и фары с трудом справлялись со своей работой, так что луч света едва освещал первый ряд деревьев с демоническими лицами по обе стороны дороги.

— Вы уверены, что это здесь? — обеспокоился Шарко, которому этот проход показался странно узким.

— Я... я думаю...

Продолжайте, еще два километра...

Они пробивались сквозь полосы тумана, на которых фары отражали призрачные формы. Каждый раз, когда они выходили из тумана, Мулен ожидал увидеть окровавленное тело, лежащее посреди дороги, или безголового автостопщика, выскакивающего из кустов и бросающегося на его лобовое стекло. Этот лес, эти стволы, эта черная глубина, этот туман леденили ему кровь в жилах.

Дорога теперь была усыпана буграми и ямами, из-за чего оси скрипели, заглушаясь в пустоте или отскакивая от различных ветвей деревьев.

— Вот там! — проболтался Уоррен, заставив всех вздрогнуть.

Они последовали за его указательным пальцем. Незначительный бледный и деформированный свет появлялся справа, а затем исчезал каждый раз, когда машина проезжала мимо листьев. Этот лес напоминал кладбище, их кладбище. Пары поднимались из куч перегноя на земле и окутывали стеклоочистители, которые с трудом удаляли мелкие капли. Инспектор остановился, прищурив глаза, как будто пытаясь лучше видеть сквозь туманную завесу.

— Нам придется выйти! — заставил он себя сказать, заметив мрачное лицо Мулена.

— Что? Так... так далеко? — пробормотал молодой полицейский, испуганный.

Кошмар, связанный с необходимостью спускаться в эту опасную зону, действительно становился реальностью.

- Это правда, инспектор, — добавил Нил, — мы действительно в... восьмистах метрах, это же очень далеко, не так ли?

— Нет, он прав, — возразил Уоррен, — эта машина издает чертовски громкий шум... Здесь все так тихо... Они могут услышать двигатель... Вы... вы можете припарковаться там, на ковре из листьев...

— Да, хорошо придумано...

Колеса заскрипели по влажной листве, и вдруг правые колеса провалились. Нижняя часть кузова ударилась о землю.

— Черт, что за чертовщина? — проворчал инспектор.

Он открыл дверь, оба колеса крутились в колеях. Он нажал на педаль газа, но они еще больше вязли в земле.

— Перестаньте, инспектор, вы только ухудшаете ситуацию, — поморщился Нил, понимая, что их единственный способ спасения стал непригодным.

Уоррен вышел из машины и по колено увяз в грязи.

— Черт! Выходите, мистер Мулен, и вы тоже, мистер Нил, — проворчал он, — попробуем толкнуть!

Охваченный страхом, Мулен колебался. Он приложил все усилия, чтобы выставить ногу наружу. Троица скользнула к задней части автомобиля, наклонилась, как могла, чтобы создать рычаг, и затем толкнула автомобиль. Нил не был особо полезен, но он активно участвовал, координируя усилия.

— Давайте, попробуйте, инспектор! — крикнул он.

Кучки грязи пролетали мимо их лиц, вызывая бурную реакцию Мулена, который был испачкан с головы до ног.

— Хватит, это бесполезно!!! — воскликнул он, почти сойдя с ума. Она застряла здесь, и мы тоже, кстати! Застряли здесь, посреди нигде, рядом с кровожадными монстрами!!

Он действительно паниковал, хотя еще ничего не произошло, а худшее было впереди. Он попытался успокоиться.

— Черт, я здесь нервничаю, поймите меня... Я... я мог бы... остаться здесь... и подать сигнал, если кто-нибудь пройдет мимо...

Затем он представил себя одного в этой дыре, окруженного призраками детей. Или... забудьте, что я сказал... Я... я пойду с вами...

Инспектор запер двери, и они погрузились вглубь, поглощенные легким ада.

— Черт, я даже не подумал взять фонарик...

— Вы... вы не могли знать, прошептал Уоррен, это я должен был взять фонарь...

Они не видели дальше, чем на метр, если бы не этот рассвет вдали.

Выйдя с дороги, которая очень быстро превратилась в тропу, непригодную для автомобилей, они вошли в самое сердце этой пустыни деревьев, словно проглоченные пастью гигантского монстра. — Вы ошиблись дорогой, Уоррен, — сказал инспектор, не видя, куда ставит ноги.

Вы никогда не смогли бы проехать здесь...

— Вы... Черт... Я был уверен...

— Ничего не видно, — снова пожаловался Мулен.

Его голос дрожал, он держал инспектора за спину пиджака, почти не отпуская его руку. Нил шел следом, а за ним — Уоррен, который замыкал колонну. Ветки, окоченевшие от вечной стужи в этой дыре, хрустели со всех сторон и иногда ломались под тяжестью влаги. Таинственные ночные птицы пронзали тишину пронзительным криком, и шуршание их крыльев было слышно прямо над головами отряда. Уоррен шел с руками на голове, боясь нападения одного из этих стражей ночи.

— Все еще идем? — прошептал инспектор, желая разрядить эту нездоровую атмосферу.

Они даже не замечали друг друга.

— Да, — вздохнул Уоррен, оглядываясь назад из страха, что за ним следят невидимые существа. Скоро будем... Еще около пятисот метров...

— Еще, еще, — проворчал Мулен, — мы идем уже добрых пятнадцать минут, а прошли всего триста метров! И эти чертовы птицы, которые шлепают мне по голове, черт возьми!

Действительно, они продвигались медленнее, чем плющ по стене, но шли вслепую, иногда вынужденные поворачивать назад, потому что были окружены колючими кустами и кустарником.

Мулен внезапно упал на землю и закричал.

— Черт, что происходит? Где ты, Мулен? — крикнул инспектор, обернувшись и нащупывая его.

Охваченные невидимым страхом, Нил и Уоррен застыли на месте.

— Здесь, на земле! У меня в волосах какая-то дрянь!

Они немного передохнули, он напугал их до глубины души. Нил наклонился и засунул руку в его волосы.

— Это летучая мышь! Она запуталась в его волосах! Не... не двигайтесь, вы только усугубите ситуацию!

Инспектор приблизился к уху Уоррена.

— Он громко кричал... Думаете, они могли услышать?

— Я... я не знаю... Но, очевидно, его крик донесся до фермы... Надеюсь, там никого не было...

— Черт, она вырывает мне волосы!

— Не шевелитесь, я держу ее, — крикнул Нил, стиснув зубы. И не кричите так громко, черт возьми!

Он схватил бархатистое тело родственницы вампира, а другой рукой пытался распутать волосы из ее когтей.

Но один непокорный пучок крепко держался.

— Я потяну резко... Постарайтесь не кричать слишком громко или прикройте рот рукой. Внимание... Раз... два... и три...

Он дернул, и добрых полсотни волос вырвалось в тот момент, когда Мулен издал приглушенный крик.

Птица с огромными ушами взлетела и исчезла, визжа на всю мощь своего ультразвука. Облитый слезами, молодой полицейский встал и тихонько зарыдал. В других обстоятельствах эта история могла бы вызвать смех...

Через полчаса они достигли опушки леса, и им оставалось только пересечь поле и дорогу, чтобы выйти на грунтовую дорогу, ведущую к крыльцу.

— Черт, а ведь здесь была дорога, черт возьми, — проворчал Мулен. Мы могли бы припарковаться выше и идти вдоль полей!

— Да, но те, кто возвращался, могли бы увидеть машину, — успокоил его инспектор... Они бы задались вопросами...

Они притаились на земле, замаскированные гораздо лучше, чем зеленые береты, с грязью на лицах.

— Что будем делать, идем? — нетерпеливо спросил Нил.

— Нет, подождем немного, приказал инспектор. Нам нужно разработать план. Итак... Нам нужно пересечь этот участок поля. Затем дорогу, и мы дойдем до входа в ферму. Я... не очень хорошо вижу... Ты помнишь, как там внутри, Уоррен?

— Как только выйдем из под крыльца, нужно будет пересечь двор, чтобы попасть в жилую часть, — прошептал он, обеспокоенный лесом, который не переставал скрипеть за его спиной.

— А во дворе можно пройти незаметно?

— Э-э... не совсем. У входа есть что-то вроде сарая, а сбоку — здания... А... а скотобойня...

Мюлен, который продолжал пристально смотреть на лес, еще больше запаниковал.

— Скотобойня?

Он сразу представил себя на столе для пыток. Эти люди с отрезанными ногами, вырванными сердцами... Тот, кто делал это, был там, и если им не повезет и их поймают, только Бог знает, какие мучения он заставит их перенести. Инспектор, видя, как в свете фонаря Белокурой Дамы его лицо тает от страха, успокоил его.

— Давайте, Мулен, будьте сильнее, черт возьми! Не подводите нас сейчас, мы все нужны друг другу.

Мы идем вчетвером или не идем вообще... Ты все еще с нами?

— Д... да, я... я с вами, — заставил он себя ответить, понимая, что в любом случае назад пути нет.

— Хорошо... Мы будем бежать, пригнувшись, до края дороги... Там есть канава, там мы сойдемся...

Он поднял глаза на хозяйку приливов, возвышающуюся высоко в небе. Хорошо, что ты здесь, чтобы немного нас направлять...

Все говорили, приглушая голоса.

— Я иду первым... Мулен, ты за мной, потом Нил и Уоллес... Давайте, пошли...

Спустившись с холма, он погрузился в поле, пропитанное дождевой водой. Остальные последовали его примеру, перепрыгивая через колеи и как могли обходя длинные лужи, идущие параллельно дороге. Раздался звук двигателя, а затем фары направились в их сторону.

— Черт, пригнитесь! — крикнул инспектор, чье лицо, мельком освещенное лучем, выдавало полное смятение.

Они погрузились в грязь. Нил упал в лужу и оказался мокрым до нитки.

— Нил, ты в порядке? — спросил Уоррен, который стоял носом у его ног, а обе руки по локоть погрузил в глину.

— Не очень... Я замерз... Эта грязь такая холодная...

У Уоррена были видны только зубы, остальное лицо было покрыто грязью, которая затвердела на его лице. Они опустили головы, почти касаясь земли. Машина выехала с дороги, которая шла вдоль фермы, и повернула направо. Вне досягаемости фар инспектор поднял туловище, как сурок.

— Посмотрите на этих ублюдков... Они... их там трое... Они ушли... на охоту...

Ошеломленные холодной водой и ледяным ветром, который внезапно присоединился к ним, они с трудом продвигались к канаве. Вдали, как только грохот двигателя стал неслышен, в противоположном направлении раздался другой. На горизонте появилось северное сияние, созданное двумя фарами.

— Вот еще один, там, вдали... Смотрите... Он приближается... Пригнитесь!

Они срочно укрылись, оставив половину лба над землей, как индейцы в плохом вестерне. Внедорожник приблизился, а затем свернул в подъездную аллею. Фары, которые теперь освещали ферму, позволили им оценить ситуацию.

— Хорошо, там стоит только одна машина. Симка...

— Да, машина Сэма, — добавил Уоррен, удаляя всю грязь, которая попала ему в глаза и на нос.

— И с этой, их уже две... Они... их двое в этой тачке... Тот, кто выходит, несет сумку... Черт, все, ничего не видно, они выключили свет.

Две двери захлопнулись. Они услышали низкие звуки, мужские голоса. Потом тишина.

— Вот и все, они вошли, — прошептал Шарко, выплюнув черную смесь.

— Что мы будем делать, инспектор? — встревожился Уоррен.

— Внутри их как минимум трое. У нас три револьвера... Мулен имеет свой... А у меня два... Ты умеешь ими пользоваться, Уоррен?

Он покачал головой.

— Дайте мне, я умею, — вмешался Нил.

Инспектор протянул ему револьвер за ствол.

— Должно быть, все будет хорошо, — добавил он. — У нас есть эффект неожиданности... У них наверняка нет оружия. В прошлый раз у меня дома у них не было ничего, кроме булыжников и ножей... Пойдем...

Мулен, ошеломленный, вмешался.

— Подождите, инспектор... Если дело плохо, что мы будем делать?

Я... я имею в виду, если нам придется бежать...

— Мы... мы не должны расставаться... Но если это произойдет, направляемся в лес... Попробуем найти машину и встретимся там...

— Мы... мы никогда не найдем дорогу! — поправил Уоррен.

— Ладно, тогда спрячемся в лесу и будем ждать рассвета...

Да, на рассвете мы должны ее найти... В любом случае, никогда не убегайте по этой дороге, иначе они вас поймают...

Надеюсь, до этого не дойдет...

— Смотрите, они выходят! — прошептал Мулен, замаскированный и дрожащий.

— Да... Хорошо... Давайте, уходите, ребята, — с облегчением сказал Шарко.

Два палача залезли в свой лимузин-катафалк и уехали. Когда воцарилась тишина, они бросились вперед.

— Давайте, сейчас или никогда... Мы его поймаем!

Они проползли к краю канавы, перебрались через дорогу и прижались к большому забору у входа.

Неровные следы грязи на асфальте и штукатурке выдавали их прохождение.

Их сердца, полностью синхронные, бились как барабаны. Инспектор продолжал руководить группой.

— Ладно, бежим, мы...

Его фраза была прервана. Другой механический звук, уже совсем близкий, застал их врасплох. Лучи света в конце поворота!

— Черт, мы застряли... Мы... мы не можем перейти, они нас увидят! — простонал Мулен.

Грузовик для перевозки скота выехал на прямую, и два эллипса, образованные фарами, почти коснулись их ног. Как только он повернет в аллею, их поймают с поличным!

— За мной! — прошептал Уоррен, выйдя вперед.

Он прошел под навесом по диагонали. После короткого колебания остальные последовали за ним. Нил едва успел скрыться, как фары осветили всю середину двора. Уоррен медленно приоткрыл створку сарая, которая слышно заскрипела пронзительным скрипом. Его товарищи, стоявшие позади, стиснули зубы, уставившись на дверь освещенного фермерского домика, находившегося в десяти метрах от них. Двигатель заглох, и теперь оставалось только войти или сразиться с ними. Фары погасли, двери закрылись. Уоррен еще немного приоткрыл дверь. Дерево слегка заскрипело, на этот раз едва слышно.

Он проскользнул в узкую щель. Нил едва успел спрятаться, как два вассала короля пересекли двор, нагруженные как ослы. Сэм выскочил, огляделся по сторонам, а убийцы задержались, чтобы рассказать о своем прошлом опыте.

Над головами четверых смертников на балке сияли два глаза. Ошеломленные неожиданным уханьем, они подняли головы и увидели эту самую сову, безмолвного свидетеля весьма гнусной истории.

Луна, идеально расположенная, освещала лица сквозь дыры в крыше. Мулен внезапно застыл, позволяя тонкой струйке мочи стекать по его ноге. Троица последовала за его взглядом, полным страха, не понимая, что могло вызвать такой ужас. Когда они поняли, они тоже застыли. На огромной деревянной доске, лежащей прямо на полу, были выложены десятки сердец, испещренных тонкими пурпурными венами, по два в ряд. Вязкая черноватая кровь все еще стекала с некоторых органов, на которых тонкий каскад света создавал голубоватый рельеф. Плохо разорванные аорты и полые вены сохранили всю свою длину, из-за чего желудочки напоминали осьминогов на палубе траулера. Другие сердечные мышцы, вероятно, разорванные ребрами во время извлечения, раскрывались, как перезрелые персики, обнажая красноватую полость, которая когда-то несла в себе жизнь. Обманчивые отражения заставляли думать, что некоторые из них все еще бьются, но это была просто иллюзия, подкрепленная тем фактом, что сердце является символом жизни и должно биться. Липкая гадость стекала по ржавым листам жести, а затем оседала тяжелым облаком на пыльной земле. Зловонный запах поднимался до потолка, и Нил, прижав платок к носу, подошел ближе.

— Черт возьми! Идите-ка посмотрите!

Пригвожденный к середине лужи, Мулен не шевелился. Самые здравомыслящие подошли, дрожа и закатывая глаза, с кусками одежды или ткани на ноздрях. В каждом органе торчал маленький кусочек бумаги, как мини-флажок. - Адвокат, нотариус, дантист, сержант, комиссар» — можно было прочитать, подойдя поближе. Наступила тяжелая тишина, сопровождаемая чувством беспомощности и непостижимым отвращением.

Эти бедные люди, жестоко убитые, не могли даже покоиться с миром, у них украли сердца и, следовательно, часть души.

Они могли только констатировать масштаб явления, а также серьезную ошибку, которую совершили, придя одни стучать в двери Ада.

- Боже мой... Посмотрите... Они... они все свежие!

— заметил Нил с искаженным лицом. — Скажите, инспектор, сколько сейчас у нас смертей за ночь?

— Пятьдесят, может быть шестьдесят...

Следуя упрощенному выводу, Уоррен тоже начал паниковать.

— Посмотрите, здесь только... восемнадцать... восемнадцать сердец... Не хватает... не хватает... сорок! Нам... нужно немедленно уходить... Они... вернутся сюда, чтобы положить новые сердца!

— Да, уходим, — настаивал Нил, испуганный. У меня очень плохое предчувствие... Помните, инспектор, в прошлый раз у меня дома, когда я узнал про эти грозы? Так вот, у меня те же симптомы...

Снова голоса снаружи. Скрип двери здания в глубине. Шаги по гравию...

— Черт!! Быстро, прячьтесь! — мяукнул инспектор, жестикулируя. Там, за соломенными тюками... Там... там темно... Пригнись, они идут, быстро!!! И приготовься открыть огонь, их только трое!

Нил без труда спрятался за кучей мокрого металлолома, чтобы освободить место для инспектора у стога сена. Уоррен прижался к куче балок, беспорядочно разбросанных по земле, а Мулен не шелохнулся.

Бесчисленные камушки теперь почти весело стучали по деревянной двери.

— Мулен, пожалуйста, спрячься, — почти вслух прошептал Шарко, не в силах удержать оружие, так как боялся остаться там.

Мулен внезапно оторвался от пола и скрылся под соломой, прикрыв лицо, нос и грудь, как мог. Все молились, чтобы Сэм их не увидел, и затаили дыхание, когда заскрежетали петли.

Когда команда убийц вошла внутрь, серое облако закрыло лунный диск, и наступила полная темнота.

Черт, луна! — подумал Шарко… Я не смогу стрелять…

Ну и ладно… Мулен все равно вышел из игры… И слишком темно… Слишком рискованно…

Хотя соломинка щекотала его ноздри, Мулен был неподвижен, как мертвец. Он пристально смотрел на потолок, внутренне моля и сжимая маленький распятие, висевшее у него на шее. Неудобный свидетель его присутствия, сильный запах мочи висел прямо над его головой. Шарко, прислонившись спиной к стогу соломы и с оружием в руках, закрыл глаза, думая о своей жене, а Нил чувствовал, как зло, эта малярия, поднимается в нем.

Нет, не сейчас... Не сейчас...

Легкое, бесшумное дрожание охватило его члены.

В книгах пишут, что нужно глубоко дышать и думать, всегда думать... Думать о чем угодно, но думать...

— Положи его туда! — приказал Сэм голосом, позаимствованным у самого дьявола. — Ты хорошо поработал сегодня вечером! Теперь можешь идти домой!

— Хорошо, босс!

Вынув флажок из кармана, он наклонился над кладбищем сердец. Он понюхал их все, высунув свой ядовитый язык, чтобы слизнуть несколько капель гемоглобина, сочащихся из мышечных стенок. Он воткнул колышек в свежевырезанный миокард, предварительно написав на нем «банкир, - а затем направился к двери в сопровождении своих слуг. Перед тем как выйти, он остановился между двумя широко распахнутыми створками, долго разглядывая каждую из реек, составляющих дно сарая, с полузакрытыми глазами.

Человеческие статуи услышали его прерывистое, животное дыхание и почувствовали опасность, хотя теоретически они были невидимы.

Невозможно... Он не может нас видеть... Он не может нас видеть... Он не может нас видеть... — подумали они одновременно.

Он поднял горсть гравия и бросил его в балки, за которыми лежал Уоррен. Маленькие круглые камушки скользили по металлическим стержням, тысячекратно отскакивая. Перед тем как закрыть дверь, он глубоко вдохнул, а затем издал демонический смех, который длился до тех пор, пока последний остаток кислорода не вышел из его легких.

Инспектор заметил, как слюна упала на ковер из пыли. Сэм наконец закрыл дверь на ключ, крича от счастья, а затем его смех стих, когда он вошел в свою ферму.

Сначала испуганный и неспособный пошевелиться, Уоррен решил прервать эту жуткую тишину, когда янтарный свет ярко озарил сарай.

— Вы... вы слышали, как уехала машина? — прошептал он слабым, дрожащим голосом.

— Н... нет, — пробормотал инспектор, чья куртка из искусственной кожи скрипела о жесткие пшеничные колосья. — Мне кажется, что они все еще здесь... Но нет ни звука, они, наверное, вернулись в барак.

— Я... боюсь, — заплакал промокший Молин. Он... он запер нас! Вы... слышали... замок... Он... он знает, что мы здесь! И те камни, которые он бросал в нашу сторону!

Увидев, что тот опасно бормочет, инспектор вскочил и зажал ему рот рукой.

— Заткнись, черт возьми! — прорычал он резким тоном. — Может, они нас видели, а может, и нет! Нам нужно использовать все шансы, иначе нам конец, если мы начнем ныть, как малыши!

Немного хладнокровия, черт возьми! Было темно как смоль, я не думаю, что они могли нас увидеть, к тому же мы были хорошо спрятаны!

Уоррен, будучи верным своему долгу, должен был сыграть роль зануды.

— Когда я открыл сарай, ключа в замке не было... Я знаю, потому что поцарапал руку об ржавый замок... Значит, он сознательно закрыл дверь... Он достал ключ из кармана и закрыл дверь! Мулен прав, эти камни чуть не попали мне в лицо!

Да, зачем ему их бросать? Он знает, этот ублюдок знает!

Мулен взорвался с новой силой, как скороварка, которая слишком долго находилась под давлением.

— Да... Ч... зачем ему закрывать... если он знал, что он... вер... вернется? И почему... двое других не уходят? Они должны были уйти, ч... почему они все еще здесь?

Они... они съедят нас! Черт, я... не хочу умирать!

Едва оправившись от дрожи, Нил встал посреди загона, к нему присоединились Уоррен и инспектор.

— Послушайте! — сказал Уоррен, приложив палец к губам.

Еще один шум нарушил тишину, другой двигатель, новая карета с сердцами!

— Е… вот и другие! Я… я хочу домой!

— Успокойтесь, мистер Мулен, — успокоил его Нил, — мы… мы должны уходить, инспектор… Это становится слишком опасно… Мы…

Я не хочу здесь оставаться… Не так! Они… они могут заставить нас страдать, как никогда, если нападут на нас…

— Вы... вы правы, — признал инспектор, в голосе которого наконец-то прозвучал страх, не сдерживаемый больше. Черт... Еще одна машина подъезжает... Похоже, он их всех вызвал! Убираемся отсюда!

— Я... я согласен... Но как мы уберемся? — спросил Уоррен, глаза которого были полны слез.

Инспектор подбежал к массивной двери, заглянул в замочную скважину, повернул ручку, которая, конечно же, была закрыта. Он слегка толкнул ее плечом, чтобы не вызвать тревогу, с единственной целью проверить ее прочность.

— Бесполезно... Она никогда не поддастся... Нам... нам нужно найти другой выход... Помогите мне искать!

Они бросились к металлическим стенкам барака. Ошеломленный таким зрелищем, филин кружил головой от счастья, с открытым клювом и полувысунутым пурпурным языком. Стены, хотя и гнилые и ржавые, держались крепко. Рейки, перекрытые металлическими пластинами, были слишком длинными, чтобы так легко поддаться.

— У вас есть что-нибудь...

Они замерли в тот момент, когда три человека вошли во двор, проходя в нескольких метрах от них снаружи. Подняв ногу, Мулен не осмеливался закончить шаг, позволяя себе только дышать, пока голоса, поглощенные фермой, где все они собрались, чтобы замышлять заговор, не затихли.

— Черт, опять другие, — серьезно обеспокоился инспектор. У вас что-нибудь есть? Скажите, что да!

— Нет, слишком крепкие, — пробормотал Уоррен, разочарованный. А у тебя, Мулен?

— Здесь тоже ничего, — вздохнул он, качая головой, хотя никто не мог этого видеть. - Нужно... нужно прокопать, чтобы пролезть под ними, но на это уйдет как минимум два часа...

- У меня тоже ничего нет, — добавил Нил, не слишком охотно и в отчаянии.

Все это знали, но Мулен напомнил им об этом, чтобы еще сильнее потереть соль в рану.

- Мы в пролете! Он нас точно видел...

Он появится со всеми этими животными... и... они съедят нас на месте, вырвут наши чертовы сердца...

Он изо всех сил ударял по поперечной балке, но в ответ слышал только легкий стон дерева. Инспектор заглянул в замочную скважину, а затем провел зрачком от правого к левому. Во дворе по-прежнему ничего не было, кроме этих проклятых индюков. В глубине, возле приоткрытой двери, через которую все они вбегали, конус яркого света падал на пол и бежал до скотобойни.

— Ладно... Послушайте меня... Я... я выстрелю в замок... Отсюда до того места, где они находятся, добрых тридцать метров. Пока они выйдут, у нас будет время убежать...

Если они выйдут, мы выстрелим в толпу, это... должно их успокоить... Мы уйдем в лес...

Вы... вы согласны?

— А Нил? — сразу же ответил Уоррен. Он не бегает быстро... Они его быстро догнат...

— Он будет держаться за мою шею! — ответил инспектор, положив руку на голову карлика. Нил, сколько ты весишь?

— Тридцать один килограмм, — просто ответил он.

— Пустяки, — бросил инспектор. — Вы будете держаться одной рукой, а другой стрелять... Главное — добраться до леса... Мы... мы, может быть, спасемся... У нас есть... три револьвера... У меня в кармане есть магазин... Восемь пуль...

— У меня нет магазина, — сказал Мулен, — но мой барабан полный... Восемь пуль, у меня тоже... То же самое у Нила... Ты... ты умеешь стрелять, Нил?

— Даже с закрытыми глазами, — ответил он, не добавив ничего больше, неспособный думать.

— Он...

Снова тишина. Металлический грохот вдали.

Два раба шли по дороге, бормоча что-то, и один из них ногой раздавил курицу, которая оказалась на его пути. Она закончила свой бег, будучи приклеенной к стене. Когда бормотание стихло, инспектор подтвердил, что они действительно вернулись в гнездо убийц.

— Чем дольше мы будем ждать, тем хуже будет, — напомнил Уоррен. Они...

Никто не уйдет... Они что-то замышляют... Их главарь, этот ублюдок Сэм, наверняка знает, что мы здесь... И он наверняка собирается распять нас на месте... Эти... эти пожиратели сердец набросятся на нас!

— Я... я боюсь, — пробормотал Мулен.

— Я тоже боюсь, я тоже! — признался инспектор.

И я даже скажу вам, что я испытываю самый сильный страх в своей жизни! Но мы выберемся отсюда, слышите!

Двое других не сказали ни слова, но думали то же самое. Шарко махнул рукой.

— Ладно... Подойдите ближе... Вот так...

Он приставил ствол к замочной скважине.

— Я буду стрелять туда... Уоррен, встаньте справа от меня, Мулен — слева... Нил, держитесь за мою шею... только не души меня, пожалуйста...

Инспектор наклонился, и Нил воспользовался моментом, чтобы залезть на него. Он сел верхом, имитируя движения, чтобы посмотреть, сможет ли он легко отпустить одну руку, чтобы стрелять.

— Все в порядке, — сказал он, — я смогу, пока вы будете бежать.

— Хорошо, — ответил инспектор... Итак, как только я вытащу этот замок, Уоррен и Мулен, вы бегите со всех ног. Мы выходим и идем тем же путем, которым пришли...

Переходим дорогу, поле и углубляемся в лес.

Главное, не заблудиться, нужно держаться вместе, что бы ни случилось... Он опустил Нила на землю, присев на колени.

Подойдите ближе...

Они подошли, присели на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с инспектором, который протянул обе руки в центр теплого круга, образованного четырьмя живыми существами. Уоррен положил ладони на две огромные руки инспектора, Нил последовал его примеру, а Мулен присоединился к ним. Они утонули в их взглядах, в свете золотистого светила.

— Ребята... Я... Вы мои друзья, настоящие друзья, — прошептал инспектор, опустив глаза от эмоций. Мы... мы должны выбраться отсюда, все... Он сжал кулаки. Мы... мы хорошая команда. Я... я не скажу, что люблю вас, но почти...

Уоррен тоже был полон эмоций.

— Инспектор, спасибо за все, — добавил он в дружеском тоне.

За вашу поддержку... И тебе, Нил... Благодаря тебе мы узнали правду... Спасибо, мистер Мулен... за то, что нашли в себе мужество поддержать меня... ради моей семьи...Слеза скатилась по щеке Нила, оставив светлый след на его испачканном грязью лице, а другая, рожденная в уголке глаза Мулена, упала на ладонь Уоррена. Совместными усилиями они поднялись, не отпуская друг друга. Этот момент был уникальным, настолько чистым, что в другом месте он, несомненно, стал бы незабываемым моментом в жизни.

— Давайте, на этот раз мы пойдем! — сказал инспектор, на лице которого отразилась редкая и драгоценная эмоция.

Они заняли позиции, как указал руководитель группы. Мулен прижался обеими руками к двери, а Уоррен уже толкал ее, отступив назад. Шарко приставил ствол к центру замка, повернул голову, чтобы защитить лицо, закрыл глаза и открыл огонь. В воздух взлетела комок перьев, и испуганный филин приземлился на черепицу крыши, а затем тяжело упал на землю и замер посреди поля сердец, мертвый.

Получил по заслугам! — успел подумать Мулен. Дверные створки открылись, издавая отвратительный скрип.

— Давайте, давайте! — крикнул инспектор.

Четверо приговоренных разбежались, а затем бросились под навес с паническими выражениями на лицах, раскрытыми ртами и явным ужасом. В конце дома из двери выскочили два человека с окровавленными ртами, держа в руках полусъеденный орган.

Третий поспешил за ними, сжимая в пальцах светлые волосы.

Беглецы уже перебежали дорогу, перепрыгнули через канаву и бросились в поле, за исключением Уоррена, который застрял ногой в выбоине и растянулся во весь рост на асфальте. Разбитый циферблат его часов покатился в сторону, а ботинок остался торчать в яме. Не оборачиваясь, он поднялся и продолжил бежать, босой, с разбитыми руками. Ужас, застывший на его лице, свидетельствовал о панике, которую не смог бы сымитировать ни один голливудский актер. Окровавленные до самых брюк, другие персонажи с рептильными глазами собрались на крыльце. Сэм вышел последним, с расстегнутой ширинкой и улыбкой на губах, потирая то, что теперь напоминало пасть, тыльной стороной ладони.

— Что будем делать, босс? — проворчал один из гостей.

— Ничего! Давайте спокойно доедим. А потом устроим небольшую охоту... Ха! Ха!

Ха! Этот лес огромный, они никогда отсюда не выберутся!

Его смех, разносившийся так же далеко, как карканье ворона, заморозил кровь в жилах беглецов. Инспектор задыхался, как паровозы, хотя он даже не был посреди поля.

Он регулярно тренировался в беге, но не с тридцатью килограммами на плечах и с ногами, утяжеленными глиной.

— Я... я должен... вас опустить, м... мистер Нил...

Я... я больше не могу! Они... они далеко позади... Я... я их не вижу... Бегите, бегите... я догоню вас... Я просто... отдышусь...

Необычно текучая слюна выдавала перегрев его сердца, которое билось даже в запястьях.

Поскольку остановка была равносильна смерти, он старался идти быстрым шагом. Пропитанный страхом, Мулен, уже находившийся на опушке леса, скрылся за первым рядом деревьев, не обращая внимания на отставших. Молодой и полный ресурсов, к тому же удесятерированных страхом смерти, он не обращал внимания ни на Уоррена, который шел в одиночестве на значительном расстоянии позади, ни на Нила, увязшего по колено. Вдали по извилистой дороге ехала новая почтовая карета с багажником, заполненным ногами. Перед тем как войти в заросли, Уоррен сделал короткую паузу, положив руки на колени. Инспектор по-прежнему с трудом пробирался по океану глины, опережаемый Нилом, который оставлял за собой следы из грязи, почти такие же тяжелые, как он сам. Свет фар, освещая крыльцо, осветил десятки окровавленных людей, сгруппированных в плотный полукруг, которые указывали пальцами в их сторону.

— Черт, они идут! — прокричал Уоррен, измученный. Быстрее, инспектор, быстрее, мистер Нил, пожалуйста!

— Беги, Уоллес, беги, — продолжал кричать инспектор.

Я вооружен... Я... я их задержу! Беги! Беги, черт возьми!

Выстроившись в ряд, как для ночной охоты, голодные перешли дорогу, радуясь мысли о том, что смогут отведать четыре сердца необыкновенного качества. Они выстроились в два ряда по шесть человек, к которым присоединились новые, стекавшиеся с обеих сторон дороги.

Уоррен резко повернул вперед и погрузился в темноту. Он остановился на мгновение: - Нет, я не могу их бросить! — и продолжил бежать, не обращая внимания на порезанную ногу, благодаря кольцу в ладони.

— Му... Мулен, где ты? — крикнул он, испуганный тьмой, которая окутывала его плечи по мере того, как он углублялся в нее.

Ответа не было. Он, должно быть, уже был далеко, вне досягаемости орды. Мы все здесь погибнем! — сетовал он про себя, получая удары ветками по лицу. Они уже все разделились, хотя обещали держаться вместе.

Все или никто, поклялись они...

Прежде чем отправиться в лабиринт, Шарко обернулся в последний раз. Монстры шли бок о бок, образуя сеть, через которую невозможно было пройти. Вынырнув из рва, эти животные объединились в одном направлении: к входу, через который скрылись все беглецы. Вместе с Нилом инспектор скрылся под деревьями, которые в будущем станут надгробными камнями. Парень, переведя дух, пробормотал несколько слов.

— Там... Они подумают, что мы выбрали самый простой путь...

Они с новой силой двинулись вперед по проходу, затрудненному переплетением ветвей с колючими концами. Нил прошел легко, в отличие от инспектора, который продвигался с трудом, мешая себе своим внушительным телосложением...

Мулен выбрал другой вариант. Он воспользовался своим преимуществом и пошел вдоль края леса, направляясь влево, а не вглубь. Зная, что проникновение в лес приведет к верной гибели, он прилег под толстым слоем листьев в ста метрах от того места, где все они устремились вперед. Убежденный, что злобная когорты будет довольствоваться тем, что будет следовать по узкой тропе, прорезающей лес, он выйдет через поле, направится к дороге, к свободе.

Он видел, как они не спеша пересекали поле, а затем поочередно увязали в грязной тропе, рыча как бешеные собаки. Он подождал добрых две минуты, пока все они не исчезли из виду. Когда он услышал их голоса и крики, доносившиеся из глубины и отражавшиеся от деревьев, он понял, что эти идиоты, обманутые как полные новички, уходят в пасть Зла. С разбитой спиной он вышел из укрытия, наполовину спокойный, наполовину в панике, затем рискнул выйти на болотистую поляну, сначала присев на корточки, затем встав, и направился к повороту, расположенному в трехстах метрах по диагонали от того места, где он находился. Он начал бежать, это был единственный способ отвлечься и не думать о других, о своих друзьях, которых он бросил. - Зачем всем умирать, — сказал он себе тогда, пусть те, кто может спастись, спасаются. Он бежал в хорошем темпе, не отрывая глаз от густой заросли кустарника, растущей у кювета. Прижатый к земле этой проклятой грязью, он, дойдя до середины пути, попытался отдышаться, но дышать стало внезапно больно. Икры ног, которые начинали гореть от сахара, и мышцы задней части бедер, которые затвердели, как бетон, обещали в скором времени появление сильных судорог. Тем не менее, несмотря на то, что он восстановил только половину своих сил, он снова приступил к действию. Он был почти на месте, оставалось пройти еще сто метров, потом он свернет направо и после поворота, там, он будет в безопасности! Еще один рой ногохвостов без предупреждения вылетел перед ним, словно пчелы, вылетевшие из улья.

Черт, они еще здесь! — мелькнула у него мысль, и он нырнул в месиво между двумя бороздами, оставив над землей только голову.

Все в порядке, они меня не видели, невозможно...

Впереди группы Сэм указал пальцем в его сторону, вызвав отрыв группы из пяти палачей, которые побежали к нему. Они его увидели! Утяжеленный добрым килограммом грязи, он поднялся, развернулся, чтобы вернуться в лес, но он был слишком далеко, слишком далеко! Учитывая их темп, они быстро его догонят! Пока он раздумывал, они ускорили шаг. Два вампира отделились от группы, чтобы выйти на поле, а остальные патрулировали дорогу, выстроившись в линию и двигаясь в унисон. Он отступил назад, отчаянно пытаясь добраться до асфальта. Слишком поздно, они уже были на уровне с ним! Он поднял оружие. У него было восемь пуль, их было пятеро, он выберется, может быть, даже напугает их! Преследователи снова разделились. Один обошел его справа, перепрыгивая через небольшие кусты над канавой, даже не задевая их, а другой остановился на повороте, чтобы перекрыть выход.

Двое, которые продвигались по участку, бросились в его сторону, также разделившись. Он выстрелил первый раз прямо перед собой, но выстрел не замедлил их, а наоборот, еще больше возбудил. Теперь они были совсем рядом с ним, метрах в тридцати, готовые наброситься на него, как рыболовная сеть на дельфина. Обе руки на рукоятке револьвера, он кружился на месте, пытаясь прицелиться во всех одновременно. Из-за поворота выскочила машина! Две тени за рулем! Молодой мужчина и женщина! Он начал кричать: - Помогите! Помогите! » Автомобиль остановился, призраки зашевелились, девушка покачала головой, потянув молодого человека за свитер. Двигатель зарычал, шины заскрипели, автомобиль ускорился.

Мулен умолял о помощи, выкрикиваясь до хрипоты, разрывая себе сердце. Три амбала встали на пути, автомобиль резко остановился. В салоне раздались крики, головы зашевелились, потекли слезы. Мальчик включил задний ход, вдавливая педаль газа до упора, но из-за поворота выскочил еще один катафалк и остановился посреди дороги, перекрыв любой путь к спасению. Два колосса вышли из него, перепрыгнули через кювет и бросились в сторону Мулена, в то время как девушка разрыдалась, а водитель снова включил переднюю передачу, решив мчаться вперед любой ценой. Слишком поздно, Сэм уже забаррикадировал выход своей машиной. Воспользовавшись моментом невнимания своих нападавших, Мулен выстрелил и попал одному из них в плечо. Однако, отброшенный на метр назад, человек-зверь, с пеной у рта, двинулся вперед с еще более враждебным видом. Вторая пуля окончательно свалила его на землю.

— Назад... назад, или я всех вас убью! Назад!

Сэм бросил сердце на лобовое стекло автомобиля молодой пары, как атлет, бросающий ядро. Мышца разбилась между двумя стеклоочистителями, а затем скатилась на капот, оставив на стекле липкий и непрозрачный след. Девушка кричала, парень закрывал все замки. Нет, плохая идея, эти психи разобьют стекла! Они выскочили из машины и побежали к повороту. Девушка бросила свою кожаную сумочку на землю, а парень с красивыми голубыми глазами протянул ей руку, в его взгляде была смерть. Брусчатка, брошенная с точностью лучника, попала в красивые светлые волосы молодого человека, а девушка была с шумом прижата к асфальту. Ее отдали Сэму, который скрылся с ней во внутреннем дворе, таща ее за волосы. Крики милашки были заглушены криками Мулена, и все равно их могли услышать только те презренные существа, которые разбегались по лесу.

С слезами на глазах полицейский, удивленный рычанием, сразу же развернулся и застрелил одного из зверей на лету. Другой дикарь появился сзади, делая огромные прыжки, впиваясь всеми четырьмя конечностями в землю, как человек-паук. Полицейский открыл огонь, но ловкий насекомый уклонился, ловко подпрыгивая в грязи. Он упал только после четвертой пули. Едва он повернулся, как получил удар в спину, который сбил его в колею. Его оружие скатилось в лужу.

— Нет!! Нет!

Один из них навалился на него, другой изрыгал ему на лицо куски плоти, а третий схватил его и вырвал ему три пальца челюстью, а лицо окрасилось кровью, которая брызнула на него. Жертва потеряла сознание от боли, когда животное поглощало его фаланги, как крокодил, проглатывающий остатки антилопы. Гордо демонстрируя трофей над головами, они отнесли его на ферму, чтобы уготовить ему судьбу, достойную их жестокости...

— Нил, эти выстрелы... Это... это Мулен! — почти крикнул инспектор, задыхаясь.

— Да, я думаю... Кажется, они доносились с поля... И эти вопли... это был он... Они... они его поймали!

Они шли быстрым шагом, почти привыкнув к этому океану зелени, который не редел. Легкий ледяной ветерок дул в листьях и колыхал спящие верхушки деревьев в одном и том же ритмичном движении.

— Эти... ублюдки, — подумал вслух инспектор. — Всегда держите патрон... для себя... на всякий случай...

Уоррен тоже слышал эти звуки выстрелов, хотя и менее отчетливо, поскольку находился в более холмистой местности. Он был далеко, и единственной мотивацией, которая его теперь подстегивала, было спасение собственной шкуры.

Он бежал уже целый час... Ссадины на ноге причиняли ему боль, и он рухнул на землю, прижавшись к земле, с окровавленным пальцем.

... Он чувствовал себя как летучая мышь со сломанными крыльями, неудачно упавшая посреди гнезда змей...

Его ноготь торчал в стороне, в зелени. Хижина была совсем недалеко, он мог ее ясно разглядеть, хотя туманные гирлянды, спускающиеся с вершины котловины и стекающие к подножию шале, временно закрывали ему вид. Он был мокрый, поэтому снял шерстяной свитер и бросил его в кусты. Вдали снова затрещали ветки! Черт возьми! Они за мной! — простонал он, стоная от боли, так как его воспаленный палец ноги болел, как нерв в зубе. Он поднялся, поискал тот самый извилистый путь, который находился левее, недосягаемый в ближайшее время. Понимая, что они настигнут его, прежде чем он туда доберется, он поднялся на вершину крутого склона, усыпанного полуистлевшими камнями, острыми кусками мела и крепко сросшимися колючками. Он сел, решив использовать свои ягодицы в качестве саней. Сжимая кольцо Бет в ладони, он бросился вниз и на полпути наткнулся на круглый камень, который вонзился ему прямо в копчик. Камень отклонил его от траектории, и он закончил свой спуск, покатившись до сарая. На его лице уже красовался синяк размером с яйцо, а в его кудрях запутались колючие ветки. С последним усилием он еще нашел в себе силы произнести несколько слов, слов надежды.

— Пустите... пустите меня... я... прошу вас! — прошептал он, сжавшись у подножия деревянных ступенек.

Револьвер приставили к его виску.

— Уоллес! Вот и ты! Входи, быстрее!

Инспектор оглядел окрестности, верхнюю часть котловины, а затем запер дверь на ключ.

— Ты чертовски побит, черт возьми!

Его нога напоминала исхудавшего кролика. Осколки камня, впившиеся в нее, как в масло, порезали ее в нескольких местах.

Инспектор поднял его на кровать. Трое мужчин, вооруженных ружьями, стояли у окон, а Нил, сидевший в углу, бросился к столу и сорвал скатерть, чтобы сделать из нее повязки.

— Они... они поймали Мулена? — спросил Уоррен, хотя ему было очень трудно связывать предложения.

— Думаю, да, — ответил Нил, вытаскивая шипы, застрявшие вокруг глаз и на щеках... Похоже... похоже, мы оторвались от них!

— Боюсь, что нет, — вступил в разговор Уоррен, сплевывая кровь на пол. — Они не должны быть далеко, перед тем как мы сюда пришли, я слышал, как ломались ветки...

Не могу сказать, сколько времени, но они на хвосте у нас!

Охотники с черными глазами удвоили внимание, прижавшись лицами к стеклу и затуманив его своим прерывистым дыханием. Уоррен огляделся по сторонам. Канадская хижина, построенная на сваях из-за слишком рыхлого грунта, служила убежищем или местом отдыха для воскресных искателей приключений. Огонь в камине был только что потушен, чтобы не привлекать внимания, но зеленый мох, прилипший местами к сухому дереву, медленно горел и производил густой дым, который вытягивался наружу сквозь щель.

Двадцать минут назад туристы собирались выйти, когда появились Нил и инспектор. Как только полицейский умылся и показал им свой значок, они сразу же его узнали и внезапно охватил их необоснованный страх. Они встали у единственного окна домика, притаившись, как будто выслеживали утку.

Увидев, что Нил заботится о спасенном как мать, инспектор подошел к двери и открыл замок, получив согласие охранника, который подтвердил, что никто не идет по дороге, находящейся в тридцати метрах напротив. Он высунул голову наружу, и хотя солнце, вертикально разрезанное тонкими стволами, казалось, хотело подняться, на дне кратера еще царила густая тьма. Спирали тумана, завивающиеся над толстым слоем желтых и рыжих опавших листьев, свидетельствовали о прохладе окружающей среды и делали это место еще более хаотичным. Мотивированный отсутствием шумов, полицейский подошел к краю прочных деревянных ступенек, ведущих от земли к полу хижины, и огляделся по сторонам. Ни души. Он спустился по лестнице, сместился влево, чтобы осмотреть заднюю часть дома.

Подняв голову, он пробежал глазами по ровной кромке котловины. Тени, десятки теней, словно вылезшие прямо из муравейника, бежали и тихо организовывались у вершины!

Цепляясь за крепкие кусты на вертикальных стенах, прыгая прямо, не ломая ноги при приземлении, эти животные могли появиться в любой момент! Покрытый холодным потом, инспектор поднялся двумя шагами по семи ступенькам и запер дверь на замок.

— Они здесь! Вокруг! Они... они пытаются спуститься! Черт возьми! Они уже почти здесь!

Ошеломленные охотники отошли от окна, а Уоррен поднялся, не имея времени думать о боли.

— Сколько их? — спросил он, лицо его было в огне.

— Не знаю, я видел десяток, а другие, похоже, еще подходили сзади! Думаю, на этот раз нам конец!

Он разблокировал ствол, тщательно проверяя, чтобы каждая пуля была правильно заряжена. Погрузив руки в свои сумки, путешественники вытащили из них патроны, которые они беспорядочно запихивали в карманы. Снаружи смерть, твердо намереваясь нанести удар, тщательно размечала территорию. Вдруг они услышали легкий шум на крыше.

— Вы... вы слышали? — прошептал Нил, уставившись на поперечные балки, поддерживающие шиферную крышу.

Никто не проронил ни слова. Одним движением все туристы направили оружие в потолок. Один из них нечаянно приблизил лицо к окну. Рука прошла сквозь стекло и в мгновение ока вытащила его за волосы наружу. В ту же секунду его оторванная рука приземлилась посреди комнаты, окрасив ножки мебели в ярко-красный цвет.

— Черт возьми! Отойдите от окна! — прорычал инспектор.

Все собрались в центре хижины. Один из туристов, стоя на коленях, смотрел на отрезанную руку и блевал.

— Вы, идите сюда, быстро!

Инспектор потянул его за руку. На крыше раздались шаги.

Под дверью послышалось фырканье. Влево, вправо, позади них заскрипели ветки.

— Соберитесь в центре! — крикнул инспектор, положив руку на плечо Нила. — Встаньте спина к спине, в круг, быстро!

Каждый выберите направление!

Под половыми досками тоже что-то шевелилось. Когти начали царапать дверь, кулаки барабанили по четырем стенам в ритме, похожем на африканский там-там. Внезапно все стихло.

— Мне страшно, Боже, защити нас! — хныкал Уоррен.

— Тише, — прошептал инспектор, — тише! Похоже... похоже, они ушли, вдруг стало так тихо...

Пятеро выживших были на грани нервного срыва. Несмотря на свою крепость, бедные туристы пошатывались, на грани обморока, глядя на конечность, которая быстро истекала кровью и бледнела. Запах крови распространился вокруг них, и эта невыносимая тишина наводила на мысль о скором нападении. Разложившиеся листья на ковре из перегноя снова зашумели. Десятки шагов топали по ним!

Разорванный на части охотник снаружи кричал во всю мочь.

— Боже мой, он еще жив! — прокричал Нил. Черт возьми!

Пять пальцев пробили стекло и покатились, как кости, к камину.

— Убейте меня, — умолял Уоррен. — Инспектор, пожалуйста...

Стук возобновился с еще более отвратительным гулом, деформируя толстую дверь силой ударов.

Инспектор открыл огонь по центру, убежденный, что, будучи вооруженными, они смогут удержать позиции. Раздался вопль, тело скатилось по лестнице, а затем все стихло. Разорванный бесконечным множеством разорванных кровеносных сосудов, отвратительный белок глаза закрыл отверстие, проделанное пулей, быстро двигаясь по комнате туда-сюда. Охотник выстрелил в его сторону из длинноствольного ружья 22-го калибра, вызвав взрыв четверти двери и нечеловеческое рычание. Позади них человек-зверь выскочил на четвереньках из очага камина, с пеной, смешанной с сажей, во рту. Высунув клыки, он бросился на горло одного из охотников, вырвав ему половину горла, в то время как другой пошел по тому же пути и застрял в нижней части дымохода, ногами у земли. Нил подошел к нему, направил ствол револьвера на место, где находился его кошелек, и нажал на курок. Две шарики нафталина взорвались, и струя крови, словно из крана, хлынула на угли. Еще один уже проник через входную дверь. Окно разлетелось на куски, и четыре камикадзе выскочили один за другим. Последний турист выстраивал их в ряд по мере их появления, как будто участвовал в стрельбе по тарелкам, но другие все еще проникали внутрь, едва оставляя ему время перезарядить оружие. Доски на полу повсюду отрывались, а тонкие сланцевые черепицы исчезали с крыши, уступая место уродливым лицам с острыми зубами. Слюна капала с потолка на пол, как сильный дождь, и скапливалась в однородных прозрачных лужах. Инспектор стрелял во все, что двигалось, а Нил, лицо которого было испачкано кровью трубочиста, которого он пригвоздил к дымоходу, не попадал ни в кого. Казалось, что эти твари были рождены самой хижиной, они уклонялись от пуль и приближались, окружая их. Уоррен, беспомощный, стоял в центре круга, защищенный полицейским. Охотник, вооруженный своим двуствольным ружьем, убивал их по двое, пока не закончились патроны. Шарко получил удар когтями сверху, его оружие полетело вглубь камина, и когда он бросился, чтобы его поймать, рука, высунувшаяся из-за доски, схватила его за ногу. Он упал головой вперед на неиспользованную поленницу. Он вышел из игры. Охотник бил вокруг себя прикладом.

Зубы летели пачками и разлетались по занавескам. Он выбил нижнюю челюсть одного из нападающих на добрых десять сантиметров, а затем рухнул, получив удар в заднюю часть бедра. В мгновение ока красноватый покров покрыл пол, а затем его голова покатилась в угол комнаты, отрезанная кочергой одним движением, как при ударе клюшкой для гольфа. Его глаза еще несколько мгновений шевелились, рот сжался, а затем все замерло. Нил, стоя спиной к Уоррену, приставил ствол к виску. Стоя лицом к камину, никто не мог его видеть.

— Прости меня... Боже, прости меня...

Он со всей силой сжал руку Уоррена, а затем рухнул на пол после глухого выстрела.

Уоррен получил удар по затылку, от которого его голова уткнулась в еще теплые угли. Сэм вошел, раздвинув пальцы и улыбаясь. Его лицо было так покрыто кровью, что казалось, будто это цвет его кожи.

— Давайте, приведите мне этих двух ягнят, у меня есть новый эксперимент, который нужно доработать. Ха! Ха! Ха!

Два приспешника, уткнувшиеся носами в внутренности охотника, выполнили приказ, и в конце концов нечеловеческое племя исчезло в лесу.

Снаружи природа разбушевалась, напоминая о том, что осень не сдастся без боя. Дождь барабанил глухо и тяжело, ледяной и медный. Вой ветра, раздающийся изнутри полых стволов деревьев, почти разрывал листву и срывал крылья птиц, сопротивлявшихся его ярости. Капли, падающие на влажную землю, выкапывали маленькие кратеры, которые очень быстро превращались в сероватую жижу. Облака мчались по небу с необычной скоростью, как будто их ускоряла неизвестная сила, и собирались вдали в необычно большой вихрь. Несмотря на непогоду, солнце, находящееся низко над землей, время от времени пробивалось сквозь облака, то белым, то красным, то круглым, то овальным. Следы, оставленные на поле, в конце концов исчезли, а кровь стекала из хижины и смешивалась с дождевой водой и землей, образуя охристую смесь. Укрывшись под досками, вороны воспользовались моментом, чтобы полакомиться свисающими сухожилиями.

Конец был близок, и Природа знала об этом...

Глухое и слабое хрипение доносилось из двери скотобойни.

Уоррен лежал на полу, все еще без сознания. По обе стороны от его безжизненного тела текли две струйки крови, и капли, разбрызгивающиеся по полу, эхом разносились по всему помещению.

Сидя у стен или развалившись на разделочных столах, зрители, спокойные и дисциплинированные, пробовали сердце, конечность, печень, громко облизывая пальцы. Иногда из дальнего конца зала доносились ворчания, сопровождаемые гнусными насмешками и приглушенным, а порой и диссонансным смехом. Несколько рядов желтых, красных и черных глаз наблюдали, вращаясь в своих орбитах или неподвижно следя за происходящим в клоаке. В этой герметичной комнате воняло испражнениями, мочой, гниющим мясом, а в центре высилась гора костей, состоящая из бедренных костей, большеберцовых костей, колен и других запястных костей. Под молодым Муленом, разбуженным этим диким запахом, кровь, смешанная с аммиаком, отражалась в блестящей луже. Его ноги, которые больше не касались пола, свидетельствовали о точности, с которой крюк был вбит в середину позвоночника, на уровне нижней части лопаток. Конечно, ни нервы, ни жизненно важные органы не были задеты, поскольку палачи позаботились о том, чтобы не убить его.

Они осторожно повесили его, закрепив как курицу на вертеле, стараясь проникнуть через слой мышц, чтобы он не сорвался под собственным весом. Когда он пришел в себя, ему показалось, что он лежит на ковре из гвоздей. Ему потребовалось добрых двадцать секунд, чтобы понять, где он находится, но он мгновенно осознал это, когда почувствовал, как каждый раз, когда он шевелился, острие бесшумно разрывало все, что могло, в мышечных волокнах. Вокруг отверстий, образованных крюком, кожа образовывала пурпурный ореол с четко очерченными краями, а затем переходила в темно-синий цвет на концах. Когда он не шевелился, кровь переставала течь, позволяя коже прилипать к металлической трубке и образовывать корку. Он предпочел держать глаза закрытыми на протяжении всего своего мучения, потому что, когда он их открывал, то видел, как эти кровожадные монстры смотрят на него и заставляют осознать печальную судьбу, которая его ждет. Энергично рыская в своем окаменевшем сознании в поисках приятных мыслей, он заставил себя помечтать. Вспомнить прошлое лето, когда он пережил страстную любовь в Канаде, было легко, но лицо девушки оставалось белым, без глаз и носа.

Нет, у него не получалось. Да! С его отцом-рыбаком, в то майское утро, когда ему было тринадцать лет! Гребите, матросы, отчаливаем! Веревки наматываются, узлы развязываются, цепи якорей бьют по бортам! Руки машут на пристани, улыбки смешиваются со слезами! Он сидит на корме «Blue Paradise, - глядя на остров Сен! Он выходит из порта, проплывает мимо канала Плузак, затем бухты Торту. Отражая лучи восходящего солнца, корпус траулера поднимает волну, пена которой доходит до подножия скал мыса Раз. Буревестники ведут корабль, альбатросы следуют за ним! Его зовут, да, это он тянет за цепочку! Сигнал туманной сирены, улыбка смотрителю маяка, полный вперед! Экипаж суетится, двигатель рычит, море улыбается им! Он сын капитана рыболовного судна!

Ему пришлось вырваться из своих грез и вновь открыть глаза, так сильно жгла его боль от скрежещущего языка. Воспоминания сразу же поблекли, поглощенные трещинами кирпичей, покрывающих свод святилища. Рука болела до костей, и хотя трех пальцев, которых ему не хватало, не было, они продолжали мучить его.

Несмотря на желание посмотреть, в каком состоянии находится его культя, он не шелохнулся, чтобы не повредить спину еще больше. Он отвернул глаза насколько мог в сторону инспектора, которого еще не видел.

Черт возьми!!!

Для такого массивного человека, как Шарко, им пришлось придумать другой план, потому что он был слишком тяжелым и мог разорваться пополам, как форель в руках опытного рыбака, вооруженного ножом. Уложив его вверх ногами, головой к земле, они привязали ему руки за спиной, используя его собственные наручники, а затем раздвинули ему ноги, чтобы вонзить в каждую ступню крюк. На этот раз острие проникло в середину, сверху, прошло через суставную фаску и вышло в полой и мягкой части. Когда они отпустили, все держалось.

Наконец он пришел в себя. Кровь, прилившая к его мозгу, не вернула ему ясность ума сразу, но он тоже замер, когда понял, что каждое движение было для него как взрыв мины под ногами. Он видел их всех, вверх ногами.

На середине его лба проступила толстая полосатая вена, а гемоглобин, поступающий из концов его нижних конечностей, стекал ему в глаза, так что он плакал кровью. Его голова почти касалась пола, и каждый раз, когда он дышал, он поднимал облако пыли, которое оседало на белках его глаз, частично лишая его зрения. Он с трудом посмотрел в сторону.

— Мулен! Боже мой!

Его сердце колотилось в груди, вынуждая его биться в два раза сильнее, чтобы направить кровоток к его массивным мышцам ног.

Что они с нами сделают, что они с нами сделают, Господи, помоги нам, я тебя умоляю...

Он поднял глаза в сторону тех, кто стоял напротив и пожирал его взглядом.

— Почему? Скажите нам, почему?

Апостолы посовещались, шепчась, переговариваясь друг с другом, а затем рассмеялись ему в лицо, и их дыхание пахло диким зверем. Те, кто стоял на переднем плане, бросали ему в лицо костяшки пальцев, плевали ему в лицо горячей слизью, а из задней комнаты доносились отвратительные хрипы. Поскольку уклонение приносило только невыносимую боль, он остался неподвижным.

Металлическая дверь заскрипела. Облаченный в черную сутану, покрывавшую его с головы до ног, и опоясанный белым шнуром, свисавшим до пола, Сэм вошел в камеру смертников. Они зааплодировали, а затем замолчали, когда он один раз хлопнул в ладоши. Шепот возобновился.

— Разбудите его!— приказал он, указывая костлявым указательным пальцем на лежащего Уоррена.

Два раба выполнили приказ. Под сильными ударами он наконец открыл глаза.

— Ин... инспектор, господин Мулен, но...

Он вспомнил... Мертвый Нил... Хижина, охотники, кровь, кровь повсюду. Крики, лес, кратер... Он с трудом поднялся.

— Не... не трогайте нас, — простонал инспектор, — иначе мы будем сопротивляться... Пощадите...

С блестящими черными глазами Сэм, подойдя к нему, наклонился, чтобы ударить его кулаком по голени. Уоррен, охваченный болью, опустился на колени.

— Ну, как поживает мой давний друг? — усмехнулся глава церемонии.

Как будто одержимый Вельзевулом, Сэм был человеком только в своей ненависти, потому что его бело-кремовые глаза и пучки волос, темневшие на щеках, скорее напоминали латексную маску, чем лицо живого человека.

Он приложил свой ноготь, похожий на тигриный коготь, к подбородку Уоррена.

Мое кольцо... Кольцо Бет... Я... У меня его больше нет...

— Почему, почему, Сэм ? Почему все это зло вокруг тебя ? Почемууууиииииииии? он закричал, хлопнув обеими руками по полу, как кающийся грешник.

— Но… но посмотри, как эти люди счастливы!

Они свободны! Они делают, что хотят, они плевать хотели на закон, на общество! Это то, чего ты всегда хотел?

Он выглядел таким искренним, таким убежденным в том, что говорил, что Уоррен подумал, что он — воплощение зла на Земле.

Как можно быть уверенным в правомерности таких действий, не будучи самим дьяволом?

— Ты... ты больной... Ты... ты понимаешь! Все эти невинные люди?

Каждый раз, когда он открывал рот, вокруг шептались. Ближайшие передавали сообщение соседям, и информация доходила до тех, кто стоял в глубине алтаря.

— Невинные! Невинные! Послушайте его!

Он разбил ему челюсть тыльной стороной ладони. Уоррен покатился по полу, прежде чем удариться головой об инспектора, вынужденного раскачиваться взад-вперед, как на качелях. Каждое колебание еще больше отрывало его ноги от земли. Стиснув зубы, достойный до конца, он молча кричал.

Учитель продолжил.

— Все гниль, воры! Они заслужили это!

Все, все, слышишь меня! Ты должен меня благодарить!!! Он поднял кулак. Я очищу эту страну! Хорошо вычищу, до последнего уголка! Ладно, хватит терять время, пошли!

Ты присоединишься к нам, мой дорогой Уоррен. Посмотри на них, скоро ты будешь наслаждаться, как и они. Надеюсь, тебе нравится? Я приготовил для тебя лучшее место! Хватайте его!! Ха! Ха! Ха!

— Нет!! Нет!! Нет!!

В последнюю минуту он вытащил нож из заднего кармана и вонзил его прямо в почки Сэма, который в этот момент стоял к нему спиной. Сумасшедший упал на колени. Все остальные тоже не смогли сдержать криков боли и катались по земле в смеси пыли и крови. Крики были настолько ужасными, что, без сомнения, раздавались до самых глубин леса, и, конечно же, все туристы бросились бежать.

Находясь в полусознательном состоянии, Мулен бредил, в отличие от инспектора, который понимал, что происходит. Это то, что птица сказала Уоллесу: - Убей вождя!

— Давай, Уоррен, давай, заколи его! Заколи его! — зарычал он, еще больше травмируя себя простыми движениями головы.

Уоррен бросился на него, но гуру с поразительной скоростью отклонился в сторону, так что лезвие сломалось пополам об бетон. В ответ он почувствовал, как его шея прижалась к земле железной рукой. Мучителю было бы легко одним движением раздавить ему шейные позвонки, но он лишил себя этого удовольствия.

— Ты причинил мне боль, мой друг, ты причинил мне сильную боль! — хрипло прохрипел он, дергая его за подбородок. Хватайте его!

С трудом два солдата Зла поднялись, все еще страдая от удара невидимого скальпеля. Они тоже кровоточили! Наслаждаясь заранее, Сэм подошел к задней части комнаты, чтобы взять топор, поглядывая на своих сотрудников, стоящих по обе стороны. Он улыбался каждому из них с состраданием, поглаживая головы тех, кто преклонялся перед ним. Возвращаясь, он провел лезвием по металлическим столам, вызвав яркие искры и оглушительный шум, а затем пронес инструмент перед глазами инспектора и, наконец, перед глазами Мулена.

Подлый до мелочей, он притворился, что выпотрошил молодого полицейского, отрезая пуговицы на его рубашке. На грани обморока, ближе к смерти, чем когда-либо, Мулен еще сильнее обмочился.

Склонив голову почти до предела, Сэм хихикал, почти разрывая голосовые связки, а его приспешники подпевали ему. Хотя самоубийство является отличительной чертой предателей, инспектор, который не мог представить себе худшего конца, чем тот, который его ждал, не колебался ни секунды, чтобы сам положить конец своей жизни. По крайней мере, теперь он больше ничего не почувствует.

— Дайте мне тазы!

Ученики протянули ему два больших сосуда, которые в старину использовались для умывания. Медленно он подставил один под Мулена, а затем другой под голову инспектора. Края были настолько высокими, что полицейский ничего не мог видеть.

— Давайте, инспектор! Это только для того, чтобы собрать ваши внутренности!

Это избавит нас от необходимости все собирать! Ха! Ха! Ха!

Он толкнул качели, образованные инспектором и крючками, заставляя беднягу ударяться головой о металлические стенки, как молотком по колоколу.

Он указал на Уоррена.

— Ладно, хватит играть! Наложите руки на нашего дорогого инспектора и на другого парня, казнь!

Уоррен пытался сопротивляться, но тщетно. В конце концов он сдался, когда понял, что его волнение наносит вред его друзьям, заставляя их бесполезно страдать.

— Отпустите меня, я сам это сделаю, ублюдки!

Ублюдки!

— Отпустите его! — зарычал кровожадный монстр, жестикулируя так быстро, что его движения разрезали воздух резким, пронзительным звуком.

Они отпустили его. Он осторожно положил левую руку на ногу инспектора, чтобы не раскачивать его, а затем правую руку на бедро Мулена.

— Я... я сожалею... Простите меня, простите, пожалуйста...

Инспектор закрыл глаза, умиротворенный. Он нашел в себе силы улыбнуться, как бы говоря: - Да, я прощаю тебя.

Уоррен поднял голову на Мулена, который тоже моргнул. Он был готов умереть.

Раскинув руки, как будто предлагая себя оккультным силам, Сэм произнес зловещие заклинания. Затем, на высоте Шарко, он поднял топор высоко над головой. С закрытыми глазами три мученика молили о быстрой смерти, освобождающем путешествии, благотворном путешествии. После обратного движения острое лезвие неуклонно направилось к черепу инспектора.

— Осторожно, босс!

Прямо перед тем, как он опустил лезвие, просвистела пуля и пронзила ему селезенку. Он тяжело рухнул в пыль, как и его товарищи через полсекунды. Еще живой, он дышал, как буйвол.

— Нил!!! — крикнул Уоррен, который, казалось, увидел призрак.

— Вы сказали мне оставить одну пулю, инспектор! Быстрее, снимай их, Уоррен!

Уоррен поднялся. Нил снял таз, взял голову инспектора обеими руками и поднял ее вверх — это был единственный способ вытащить гвозди. Повешенный кричал. Неподвижные крюки вонзились еще глубже, как гарпуны.

— Я... я думаю, нужно тянуть вниз, — сказал Уоррен, не отрывая глаз от лежащих монстров.

Сэм схватил Уоррена за ногу с отвратительным хрипом. Его марионетки тоже начали ползти в их сторону.

Нанеся ему удар пяткой по челюсти, Уоррен поплелся к задней части комнаты, раздавив тела тех, кто пытался схватить его за ногу, преграждая ему путь. Он поднял мачете, которое долетело до него, и схватил молоток, все еще висящий на стене.

Он повернул назад, бросив молоток Нилу, который ударил им по виску Сэма. Общий вопль наполнил царство Злого, а кровавые и липкие потоки покрыли каждый сантиметр бетона. Тепло жидкости на холодном полу породило тяжелый и невыносимый запах. Уклоняясь от рук и подсечек, Уоррен бросился вперед, не забыв при этом как следует воткнуть мачете в бедро Сэма.

Лезвие, вонзившееся до кости, заставило всех зверей взреветь.

— Добей его, Уоррен! Добей его! — прорычал инспектор, собрав последние силы.

Уоррен схватил Сэма за подбородок и повернул его голову, чтобы тот смотрел ему прямо в глаза.

— Умри, ублюдок!

В тот момент, когда он разбил ему череп пополам, вопли прекратились. Вместе с Нилом они окружили инспектора.

— Инспектор! Мы должны убраться из этого проклятого места.

Надо изменить тактику, иначе мы никогда не вытащим вас отсюда...

Мы будем тянуть... Это... это будет больно, но... осталось пройти не так много плоти...

— Прикусите это! — сказал Нил, всунув ему в зубы рукоятку молотка.

— На счет три, дергаем резко! — продолжил Уоррен, обращаясь к Нилу, не глядя на полицейского.

Они схватили его за джинсы.

— Раз... два... три...

— Хaaaaaaaa !!!

Шарко сломал два резца, так сильно он сжал зубы. Зубы упали в лужу, а он сам рухнул на землю. Они сорвали с него одежду и обмотали ею его израненные ноги. Инспектор потерял сознание, но Уоррен продолжал с ним разговаривать.

— Держитесь, инспектор! Мы позаботимся о Мулене и уйдем отсюда!

Двадцатипятилетний парень не шевелился и не дышал. Уоррен закрыл ему веки и сделал знак креста.

— Ладно, надо убираться отсюда... Нил, помоги мне вытащить инспектора, — тараторил он, нанося сильные пощечины безжизненному телу, глаза которого регулярно исчезали за глазницами.

— Посмотрите, — сказал Нил в ужасе, — посмотрите на их животы, они шевелятся!

— Черт! Быстрее, надо торопиться! Тяните, тяните!

Лапа пантеры разорвала одну из грудей изнутри, уже раздирая кожу своими когтями цвета слоновой кости. В глубине появилась голова обезьяны, а бабочка весело порхала по комнате. Во всех углах животы раздувались и взрывались, как пузырьки газа в вулканической лаве.

— Быстрее! — крикнул Нил, раздавив пяткой жабу, которая пыталась выбраться наружу.

Уоррен одним четким движением отрезал голову змеи, которая прорастала из рта трупа. Треугольная пасть покатилась по полу, а остальная часть тела продолжала шевелиться, выпуская холодную жидкость. Сзади, где было темно, два желтых глаза блестели и пульсировали, время от времени исчезая за тонкими прозрачными веками. Стервятник с острым клювом и огромным размахом крыльев пересек комнату двумя широкими взмахами крыльев и одним расчетливым движением вырвал из руки Уоррена кусок плоти подходящего размера. Охваченный болью, он выпустил из рук мачете, которое скатилось за груду тел, чьи внутренности вываливались наружу. Устроившись на вершине крюка, птица проглотила кусок, издавая крики, пропитанные запахом смерти, а затем нанесла новый удар. Нил, спрятавшийся за разделочным столом, выскочил и не промахнулся, пробив крыло падальщика первым ударом молотка.

Потеряв равновесие, мерзкая птица отлетела и врезалась в поперечную стену, но уже поворачивалась для окончательной атаки.

Неспособный летать, он бежал быстрыми короткими шагами в их направлении, сопровождаемый существом, похожим на добермана.

Перед тем, как собака прыгнула, Нил прижался к полу, позволив зверю аккуратно насадиться на крюк животом.

Его вес и мгновенное возбуждение разделили его пополам, и каждая часть упала на землю по обе стороны, как кокос, разбивающийся при соприкосновении с землей. Стервятник воспользовался моментом, чтобы атаковать одну из фаланг мини-плотника, но его клюв был отбит точным ударом молотка.

Не отвечая на удар, лишившись своего оружия, он укрылся в дальнем конце комнаты, истекая кровью из зияющей раны между глазами.Инспектор, придя в себя, был не в состоянии сделать ни малейшего движения, стоя лицом к лицу с черепахой, которая неспешно прошла мимо него.

Еще запутавшись в кишках, наполовину вылезшая пантера окончательно материализовалась, инстинктивно нанося круговые удары лапами в их сторону. Таз Сэма раскололся пополам, сопровождаемый звуком, похожим на треск ветки, отрывающейся от дерева.

Появилась голова волка, за которой последовали две передние конечности, пытавшиеся вырваться из тела. Его первым рефлексом было закричать, и крик был настолько пронзительным, что оба мужчины заткнули уши, а Шарко, все еще скованный наручниками, скривился от боли. - Вы чертовски тяжелый, инспектор! — проворчал Уоррен, обессиленный от усилий.

Он тянул его за руки, расчищая путь ногами. Иногда он поскальзывался на лужах, но сразу же поднимался. Раскрывающиеся тела, похожие на тюльпаны весенним утром, преграждали ему путь, как будто хотели еще больше затруднить побег. Как персонаж видеоигры, Нил молотил все, что торчало, но все равно не мог подойти к кошачьему, которое уже порезало ему предплечье, когда он попытался подойти слишком близко. Кролик убежал, не спрашивая, а кошка преследовала мышь, пробираясь между ножками стола. У двери Нил отталкивал топором гиену, которая пыталась схватить его за икру, а другой рукой при помощи молотка разбивал всех птиц, которые пролетали через комнату, чтобы вырваться наружу. Волк, стоявший сзади, встал на свои еще не сформировавшиеся лапы, как телёнок при рождении. После того, как он пронзительно завыл, он бросился на них, морда сморщенная, клыки на виду.

— Толкайте! — зарычал Уоррен, который заканчивал вытаскивать инспектора из прихожей ада.

Они повернули тяжелую металлическую пластину, но лапа пантеры встала на пути. Нил аккуратно отрезал ее, замок щелкнул, ключ повернулся. Внутри звук, который становился отвратительным и тяжелым, заставлял думать, что дикие звери скопились у входа.

— Вот оно, черт возьми, вот оно! — воскликнул Нил, поднимая кулаки к небу.

— Не совсем, — сказал Уоррен, его взгляд по-прежнему был мрачным.

Потянув инспектора до середины двора, он ушел в дом на другом конце. Через минуту он вернулся, вооруженный знаменитым ружьем, которое висело между головой оленя и головой кабана, а также таща за собой баллон с газом и клапаном. Он поставил баллон перед дверью, вынул ключ и наконец вставил конец трубки в замок, из которого вырывались зловещие порывы воздуха, сопровождаемые крайне неприятным запахом. Затем он повернул ручку. Газ вырвался наружу.

— Давайте, инспектор, последнее усилие... Вставайте!

С помощью Нила Уоррен просунул руки под его подмышки, чтобы поднять его. Скривившись от боли, полицейский встал на пятки и медленно, с трудом, пошел вперед. Крики животных из скотобойни доносились по крайней мере до первого слоя низких серых облаков, покрывавших небо. Дойдя до крыльца, они усадили инспектора.

— Вот так... Подождем еще немного, — сказал Уоррен, с трудом отдышавшись.

Инспектор, который нашел в себе силы улыбнуться Нилу, уткнулся лицом в плечо своего спасителя.

— Спасибо, Нил... спасибо за все...

Уоррен не понимал одного момента.

— Как ты это сделал... Я... я думал, ты покончил с собой!

Нил показал жестом, как он спас их всех.

— Я выстрелил себе в затылок и упал, оглушенный взрывом в ухе... Я прочитал об этом в книге!

— Твои книги... Ты их действительно любишь! Я обещаю купить тебе целую библиотеку!! — добавил инспектор, охваченный искренними эмоциями.

— Мистер Нил, последнее небольшое задание для вас...

Уоррен протянул ему ружье. Нил отпустил инспектора, затем прицелился в замок.

— Давайте помолимся в последний раз за Мулена... Да упокоится его душа...

Они помолчали. Собравшись с мыслями, они прижались к стене веранды, и маленький человек выстрелил. Внутри здания раздался громкий выстрел, и оно рухнуло с глухим грохотом. Камни всех размеров полетели к краю ангара или пробили крышу сарая, как метеоритный дождь.

Трое выживших, обессиленные и изможденные, стояли на месте, наслаждаясь каждой уходящей секундой. Пламя, вздымающееся высоко в небо, отражалось в их глазах, даря им тепло, которое возмещало потерю близких. Они победили, они уничтожили их всех, очистив страну и спасая сотни, тысячи жизней. Когда последний отблеск погас под проливным дождем, трое друзей, согнувшись, дотащились до фермы и вызвали скорую помощь. Инспектор был доставлен в больницу в сопровождении наших героев. До места назначения они не произнесли ни слова, кроме Шарко.

— Вы думаете, они там, наверху, в порядке? — спросил он, сжимая в своих руках руки Нила и Уоррена. Я имею в виду мою жену, твою семью, Мулена?

— Да, я уверен, — ответил Уоррен, глядя на утреннюю звезду, которая сияла только для него, — я действительно верю в это...

Когда он проснулся в четверг утром, он бросился к окну, заинтригованный громким щебетанием, доносившимся из его сада. Он посмотрел на верхушку своей роскошной осины, и великолепная синица, окруженная двумя своими птенцами, прилетела к окну. Он открыл окно, протянул ладонь, приглашая птицу, распушившую перья, сесть на нее. Уоррен приблизил рот к маленькой головке и прошептал: - Скажи детям, что я их люблю, Бет, моя любовь... - Хрупкая птичка дважды пискнула, моргнула, а затем исчезла в красно-оранжевом горизонте вместе со своими птенцами. Уоррен закрыл окно, и слеза счастья скатилась по его улыбающемуся лицу...