Прежде чем приступить к этой истории, я предлагаю вам небольшую внутреннюю прогулку, которая позволит вам лучше погрузиться в роман и ничем не раскроет его интригу.

Вы глубоко вдохните, упритесь ногами в пол и на несколько секунд отпустите свой ум, представив себе большое синее полотно. Закройте глаза на мгновение...

Теперь отправьтесь от края этого полотна и мысленно переместитесь к его центру. Сконцентрируйтесь... Теперь вы должны представить себе изображение, объект, который может нарисовать любой человек. Давайте... В вашем воображении эти неясные очертания должны постепенно проясняться и становиться более четкими...

Хорошо, у вас в голове есть легко узнаваемый рисунок? Не меняйте его и запомните. Это ключ, который во время чтения откроет вам двери, о существовании которых вы и не подозревали...

С наушниками Walkman, прижатыми к ушам, Филипп Васкес погрузился в человеческий поток, этот постоянный и безликий поток мехов, шапок и перчаток, теснящихся в коридорах метро Havre-Caumartin.

Внизу лестницы доносились звуки ямайской музыки, а дальше, на углу подземного перехода, ведущего к вокзалу Сен-Лазар, сидящий по-турецки мужчина играл на саксофоне, не обращая внимания на окружающих.

В преддверии Рождества, за две недели до праздника, окрестности Галерей Лафайет были переполнены людьми. Филипп был измотан восьмичасовой рабочей смены, которую он проводил на ногах, продавая свитера Benetton. Крики детей, объявления по громкой связи и все эти блестящие вещи на потолке... В сорок пять лет он уже не выносил этого предрождественского хаоса, и в тот вечер он мечтал только о том, чтобы лечь на диван и посмотреть «Последний сеанс. - FR3 повторял фильм «Тарзан» с Джонни Вайсмюллером и Морин О'Салливан.

Проехав двадцать минут на метро, он вышел на станции Jacques Bonsergent в 10-м округе, а затем вернулся в свой дом на улице Lucien-Sampaix. Когда закончилась кассета De Gainsbourg à Gainsbarre – сборник, переизданный к годовщине смерти певца, – он убрал плеер в сумку и, войдя в подъезд, поздоровался с консьержкой.

Он открыл почтовый ящик: реклама, счет от France Télécom и толстый конверт без имени отправителя, проштампованный в почтовом отделении 11-го округа. Он поднялся на третий этаж, снял куртку и включил телевизор. Фильм начинался через четверть часа. За время, пока он примет душ и приготовит ужин, он пропустит вступительное слово Эдди Митчелла, сидящего в одном из легендарных красных кресел кинотеатра.

Он вскрыл конверт с анонимным письмом, на котором был напечатан его адрес. В нем был сложенный пополам лист, приклеенный скотчем к небольшому пакету, обернутому голубой бумагой и перевязанному красивой красной лентой. - Книга, — подумал он.

Заинтригованный, он достал лист.

- Дорогой Филипп,

У тебя есть слабые стороны, которые ты стараешься компенсировать при каждой возможности. Для окружающих ты в основном сдержанный человек, умеешь контролировать себя на публике, но в глубине души ты часто озабочен и иногда не очень уверен в себе. Тебе нужно, чтобы тебя любили и восхищались, но при этом ты критичен по отношению к себе. Иногда ты серьезно задаешься вопросом, правильно ли ты принял решение или поступил так, как нужно, в нужный момент.

На этот раз тебе нужно сделать правильный выбор. Я знаю, что ты обладаешь невероятными интеллектуальными способностями, в которые ты сам никогда не верил, и я докажу тебе это. Закрой глаза и подумай о женском имени. Первое, которое придет тебе в голову... Давай.

Филипп не закрыл веки, но, несмотря на себя, подумал о «Дельфи. - Он продолжил чтение.

Ты готов? Теперь откройте свой подарок. Это книга. Разумеется, такой человек, как ты, уже догадался, не так ли? Открой страницу 122 и прочитай четырнадцатый стих.

Только после этого ты прочитаешь другое письмо, которое найдешь в конце книги.

Кто ему так писал? Кто позаботился о том, чтобы наклеить на конверт две коллекционные марки «Albertville 92» стоимостью более 2 франков каждая? Он посмотрел на пакет. Взволнованный, он перерезал ленту и сорвал упаковку.

Цветы зла. Стихи. Он никогда не читал Бодлера — когда он вообще в последний раз открывал книгу? Эта книга была совершенно новой, от нее еще пахло типографской краской.

Он пролистал сборник до указанной страницы, 122. Стихотворение называлось «Проклятые женщины.

В бледном свете угасающих ламп,

На глубоких подушках, пропитанных запахом

Он пересчитал стихи, его взгляд упал на четырнадцатый.

Дельфи смотрела на него горящими глазами,

Филипп замер, как ребенок, ошеломленный непонятным трюком. Ошеломленный, он дошел до конца книги и взял второе письмо.

Видишь? У тебя получилось. Теперь, когда ты понимаешь, что все это серьезно, что у тебя есть способность, которой нет у других, мне понадобится твоя помощь.

Последний конверт ждет тебя по моему адресу: Mme Escremieu, 26 bis, rue des Rosiers, Paris 4^e. Код входа: 267954A. По причинам, которые ты скоро поймешь, я не могу забрать его сам, но тебе необходимо это сделать. Пойди к моему почтовому ящику. То, что ты только что совершил, ничто по сравнению с тем, что тебе предстоит там.

Филипп перечитал все, осмотрел упаковку, полистал сборник. Как ни невероятно это было, он угадал имя, упомянутое в одном из стихов на одной из страниц «Цветов зла. - И человек, обратившийся к нему, знал, что он способен на это. Невероятные интеллектуальные способности...

Это было предсказание? Телепатия? В любом случае, Эскремье точно угадала его характер. Она казалась хорошо знающей его, в то время как он ничего не знал о ней... Это было сбивающим с толку. Если она была в беде, зачем ей обращаться к нему?

Ему не нравилось, что письмо было напечатано на машинке, и тон последних строк — это пахло ловушкой, и он не хотел ввязываться в подобные истории, — но он не рисковал, заглянув туда. Он должен был раскрыть секрет ее мастерства.

Спрятав книгу и письма во внутренний карман куртки, он снова сел в общественный транспорт. Линия 5. Дельфи. Это имя повторялось в его голове, маня его, как песня сирены.

Дельфи смотрела на него горящими глазами,

Как хищное животное, наблюдающее за добычей,

Сначала отметив ее зубами.

Он чуть не пропустил остановку «Бастилия, - перешел на линию 1 и вышел из метро на станции «Сен-Поль. - Район Марэ находился менее чем в получасе ходьбы от его дома, но он никогда туда не ходил. Не особо подходящее место для одинокого мужчины, особенно с наступлением темноты. Однако с тех пор, как здесь поселилась гей-коммуна, район стал гораздо менее опасным, чем десять лет назад. Магазины оптовой торговли и грязные притоны сменились барами и ресторанами.

Филипп шел вдоль серых фасадов, уткнувшись носом в воротник куртки. Он шел быстро, но уже не был уверен, что хочет дойти до конца. Слишком поздно.

Улица Ру-де-Розье. Он нашел дом 26 бис и цифровой код для ввода кода. Убедившись, что поблизости нет прохожих, он набрал 267954A и услышал щелчок.

Внутри он нажал на таймер освещения. Консьержа не было видно. Напротив лестница, ступеньки которой были покрыты красным ковром. Слева несколько рядов деревянных почтовых ящиков. Он нашел тот, на котором было выгравировано «Дельфи Эскремье, № 13, 3-й этаж.

Дельфи... Ее звали Дельфи, как в стихотворении.

Прежде чем что-либо трогать, он решил подняться и постучать в ее дверь, просто чтобы проверить. Никто не открыл. В любом случае, он не ожидал, что она будет дома.

Он вернулся на первый этаж. Попробовал просунуть пальцы в щель почтового ящика, который его заинтересовал, но не смог достать содержимое. Он колебался, достал письмо, чтобы успокоить совесть: - Я не могу забрать его сам, но ты обязательно должен это сделать.

Он резко дернул металлическую ручку. Почувствовал себя неловко и помолился, чтобы в этот момент никто не вошел. В ячейке лежал только конверт, отправленный три дня назад из почтового отделения в 20-м округе.

Что это значило? Что Эскремье послала себе письмо с единственной целью, чтобы он его взял, после того как чудом нашел ее имя в книге?

В полном недоумении он вскрыл конверт. Внутри была черно-белая фотография.

В тот вторник, 10 декабря 1991 года, в 21:24, судьба Филиппа Васкеса, обычного сотрудника универмага, резко изменилась. У него было только одно желание: бросить все и убежать.

Ночью синяя неоновая вывеска «Криминальная полиция» придавала узкому пустому коридору на третьем этаже дома № 36 по улице Кей-де-Орфёвр вид заброшенного и мрачного корабля, из которого могли выскочить призраки самых жестоких убийц.

Неосторожный путешественник, ошибившись дверью, рисковал попасть в «сушилку, - помещение с запахом тухлого мяса, где хранилась окровавленная одежда жертв убийств. Однако без ключа было невозможно проникнуть в «музей ужасов, - как его здесь называли, где бригада по борьбе с наркотиками и проституцией складировала всевозможные незаконные или садомазохистские предметы, изъятые в ходе расследований — опиумные трубки, доски с шипами, орудия пыток, велосипед с красным фаллоимитатором вместо седла — и где криминалисты выставляли, среди прочего, фотоальбом японского каннибала Сагавы. Это был настоящий экземпляр: в 1981 году в течение трех дней он съел семь килограммов плоти своей молодой жертвы в квартире на улице Эрлангера и сделал тридцать девять фотографий, на которых запечатлел каждое свое действие.

Сегодня парни из уголовного розыска шутили об этом, но за улыбками росла невидимая плесень, разветвлялась, подкрадывалась и в конце концов пробивала даже самые прочные панцири. Большинство мужчин, шагающих по этому зданию, были живыми мертвецами.

Свет еще горел на три этажа ниже, в архиве, в глубине двора дома № 36, в помещении без окон, пахнущем чернилами. В течение трех недель после своего поступления в престижную криминальную полицию молодой инспектор Франк Шарко проводил там большую часть своего времени. Ему еще не выпадало случаться выйти на улицу, но ему не терпелось вступить в схватку. Он был как борзая, запертая в боксе перед забегом.

Пока что он был всего лишь новичком, номером 6 и последним в своей следственной группе, рядовым сотрудником отдела, занимавшимся «делом пропавших женщин из южного Парижа. - Дело было непростым: в период с 1986 по 1989 год три женщины около тридцати лет, Корин, Франс и Изабель, проживавшие соответственно в 15-м, 13^-м и 12^-м, были похищены в подземных парковках своих домов и найдены в полях в пригороде с одеждой, разрезанной по длине, изнасилованы и убиты ударами ножа. Первое убийство стало сенсацией: какой человек мог совершить такое? После третьего появился термин «серийные преступления, - как в Америке.

Шарко показали фотографии тел сразу по его прибытии, и его напарники стояли вокруг него, чтобы увидеть его лицо и сказать, что вся эта грязь станет его повседневной жизнью, бременем, которое он будет носить с собой везде, даже в туалет, когда будет выпивать дешевый алкоголь. Такова была судьба великого рода детективов криминальной полиции, и если ему суждено было уйти, то лучше сейчас. Но он остался.

Работая над делом по десять часов в день, он знал дело «Исчезнувших» как свои пять пальцев. Последнее кровавое дело убийцы произошло почти три года назад, и с тех пор ничего. За годы расследования следователи собрали много конкретных сведений о убийце: мужчина ростом около 180 см, широкоплечий, с короткими темными волосами на момент первого преступления, возраст от 40 до 50 лет, отпечатки пальцев, группа крови А+ (невезение, одна из самых распространенных). Был даже установлен точный рисунок шин его автомобиля, отпечатанный в грязи рядом с одним из тел.

Судебный медик идентифицировал орудие убийства. По его мнению, это был нож с изогнутым лезвием, похожий на модель Opinel № 8. Неделей ранее Шарко купил такой нож в оружейном магазине. Он также побывал на месте преступления всего две недели назад, глубокой ночью, просто чтобы представить себе обнаженные тела, изнасилованные, одно из которых было изрезано шестнадцатью ударами ножа в грудь. Шестнадцать... Посреди холодных полей Шарко почувствовал, как его тошнит.

Он никому не рассказывал о своих ночных прогулках, потому что никто не собирался вникать в что-либо на месте преступления в нерабочее время, спустя столько времени после убийств. Зачем? И потому что рядовой сотрудник отдела, молодой парень, только что закончивший школу инспекторов, не должен был тратить время на подобные бредни. Его работа заключалась в том, чтобы сидеть между этими бумажными зданиями, делать грязную работу, разбирать десятки тысяч страниц, карточек, факсов, присланных со всех концов Франции. Искать иголку в стоге сена, даже не имея уверенности, что иголка там есть.

Помимо тайных поездок, Шарко прочитал все тысячу триста страниц протоколов. Инспекторы его группы исследовали бесчисленные версии, рассматривали малейшие гипотезы. Подозревались соседи каждой жертвы, их контакты, знакомые, множество людей приходили в офисы 36-го участка, чтобы дать показания или пройти допрос, иногда довольно жесткий, когда не было алиби. Все расследования заканчивались неудачей.

Каждое убийство подливало масла в огонь. Поскольку все жертвы посещали бассейны (хотя и разные), следствие сначала направилось к инструктору по плаванию, затем к посетителям этих заведений и даже к случайным посетителям. Кривой нож и тщательность, с которой были разрезаны одежды, наводили на мысль о садовнике или огороднике, поэтому мы обошли магазины на юге столицы, составили списки, ходили по домам. Учитывая жестокость изнасилований, мы ходили из канцелярии в канцелярию, из тюрьмы в тюрьму, чтобы ознакомиться с карточками освобожденных сексуальных преступников.

Были даже тщательно изучены дела пациентов пяти крупнейших психиатрических больниц Парижа и его окрестностей. Поскольку у нас был отпечаток пальца, сотрудники отдела по расследованию нераскрытых дел вручную, не вооружившись ничем, кроме глаз, прошли все 140 тысяч карточек с отпечатками пальцев, хранящихся в коробках в углублениях в полу подвала SATI[1].

Дни напролет, проведённые за просмотром. Теперь эти отпечатки пальцев были внесены в базу данных, централизованы, и регулярно запускался компьютер в надежде, что он найдёт совпадение с убийцей, но тщетно. Сотни вызовов, телефонных звонков, бессонных ночей, тысячи протоколов, всё в шести экземплярах, а человек всё ещё был на свободе.

Их хищник выбрал три дома без консьержа, в которые можно было попасть только по коду, а это означало, что он их разведал. Он нападал в разных местах — юг столицы очень обширен — и, по-видимому, не убивал уже около тридцати месяцев. Он мог умереть, переехать или перестать убивать.

Но расследование продолжалось. Ребята из 36-го не сдавались никогда. Шарко проработал пять лет в полицейском участке в Брюа-ла-Бюиссьер и два года в пригороде Лилля. Там, в отделе по общим преступлениям, он занимался мелким правонарушениями, а затем прошел восемнадцатимесячное обучение в школе инспекторов в Каннах-Эклюзе.

Он закончил вторым в своем выпуске, получив лучшие оценки по стрельбе и спорту — он был крепким парнем и отлично бегал. Но его годы в полиции на севере и теоретические занятия здесь не имели значения. Он никогда не присутствовал на вскрытии и не работал над крупным уголовным делом.

Он начинал с нуля. В тридцать лет, вместо того чтобы отправить его на улицу, его свежий взгляд использовали для того, чтобы он рылся в огромной массе телеграмм, которые ежедневно поступали в штаб на втором этаже дома № 36 из всех полицейских управлений Франции. Идея заключалась в том, чтобы собрать информацию о сексуальных посягательствах, преступлениях против нравственности, убийствах... Одним словом, о всех деяниях, которые могли иметь прямое или косвенное отношение к их делу. Если в Марселе или в окрестностях Нанта кого-то изнасиловали, если в Каркассоне кого-то убили из пистолета, нужно было установить совпадения, провести сравнения, позвонить по телефону, чтобы убедиться, что преступник не был тем человеком, которого они разыскивали.

Ранее в тот день, прежде чем погрузиться в телеграммы, которые все попадали сюда, в архив, Франк обнаружил аномалию, которая беспокоила его в «пузыре. - Пузырь — это набор желтых листов, пронумерованных, датированных, отсортированных по убыванию и скрепленных съемным переплетом, на которых полицейские из одной группы записывали все, что приходило им в голову во время расследования. Простые ощущения, проверки, которые нужно было провести, или даже нелепые идеи, не заслуживающие официального протокола. Впечатления после допроса свидетеля, например, или деталь, которую нужно учесть при обыске. Пузырь был памятью команды.

В папке, посвященной «Пропавшим, - Шарко заметил, что из 197 страниц не хватает 146-й. Только этой, среди событий, которые произошли в мае 1989 года, через несколько недель после третьего и последнего убийства. Шарко сосредоточился на этой детали, вероятно, зря: не исключено, что какой-то инспектор выбросил ее, забрал для проверки или случайно уронил.

В почти 22 часа он отодвинул пачку телеграмм, которые только что просмотрел. Он выделил две, по которым нужно было позвонить. Скорее всего, ничего не выйдет, и он вернется сюда, чтобы снова и снова продолжать свою утомительную работу. Это было далеко от того, как он представлял себе работу полицейского в самом престижном подразделении Франции, но он не жаловался: это был один из способов внести свой вклад в общее дело...

Устав от темпа, который он навязал себе с момента прибытия, он надел летную куртку, взял документы, закрыл комнату и пересек мощеный двор. Дежурный разговаривал с возбужденным человеком у входа.

— Что происходит? — спросил Шарко, подойдя к двум мужчинам.

— Мне нужно поговорить с полицией, — напряженным голосом сказал незнакомец.

Он задыхался. Очевидно, он бежал сюда. Он сунул Шарко в руки фотографию, как будто хотел избавиться от нее. На глянцевой бумаге был черно-белый снимок: женщина лежала в постели, одеяло подтянуто до плеч, руки привязаны к спинке кровати. Голова была засунута в бумажный пакет. На пакете были нарисованы глаза и грубый рот. Подбородок прижимался к груди. Слева стоял небольшой столик, а на стене за кроватью висело много фотографий, но было трудно разглядеть, что на них было. Похоже... на силуэты детей.

Черные зрачки молодого инспектора устремились на глаза мужчины.

— Что это?

— Не знаю. Нашел в почтовом ящике. Послушайте...

Взволнованный мужчина начал объяснять что-то, но Шарко почти ничего не понял. Затем он попросил полицейского перевернуть фотографию. На ней был напечатан адрес: - Chemin de l'Étang, Saint-Forget, Yvelines.

— Передать дежурной группе, инспектор? — спросил дежурный.

Шарко на мгновение посмотрел на мерцающие огни на пятом этаже. Дежурила группа Сантуччи. Сказать, что его начальник, Тьерри Броссар, и Сантуччи ненавидели друг друга, было бы мягко сказано. Эти двое соперничали за самые громкие дела. 36-й участок был гигантским чаном эго.

— Ничего не указывает на преступление, — ответил он. — Возможно, это просто сексуальная игра или что-то в этом роде. Запишите в журнал время, личность и адрес этого господина и добавьте, что инспектор Франк Шарко проведет обычный досмотр на основании подозрительной фотографии.

Пока двое мужчин оформляли эти формальности в будке, Шарко подумал, что он совершает ошибку, тем более что, насколько ему было известно, Ивелины находились в ведении полиции Версаля, а не их. Другими словами, это не было их дело. Но история, которую ему только что рассказали, настолько заинтересовала его, что он должен был во всем разобраться.

Когда Васкес закончил с бумажной работой, Шарко достал из куртки связку ключей, среди которых был ключ от его новенького Renault 21: мечта, которую он осуществил, чтобы отпраздновать свое назначение в 36-й.

— Вы не против проследить за мной? Вы сможете спокойно все мне объяснить.

Филипп Васкес хотел бы отказаться, вернуться домой и забыть обо всем, но в темных глазах полицейского, который был на голову выше его, он уловил электрический блеск, не позволяющий ему противоречить.

.

Деревья сменили бетон. Когда они съехали с трассы 906 к югу от Версаля, растительность Верхней долины Шеврез стала все гуще, окружая их автомобиль. Раскрыв дорожную карту на коленях, Филипп Васкес направлял Шарко по лабиринту дорог и заброшенных деревень, пока они наконец не достигли Сен-Форже.

В темноте место казалось опустевшим. Они легко нашли площадь с церковью, и полицейский вышел, чтобы найти на карте, вывешенной за плексигласовым щитом, нужный ему адрес: - Chemin de l'Étang. - На глаз это было примерно в двух километрах, на окраине леса.

Через пять минут R21 припарковался рядом с Austin Mini, въехав на гравийную дорогу. Шарко заглушил двигатель, но не выключил фары. Надев шерстяные перчатки и черную шапку на коротко стриженные волосы, он попросил своего спутника не двигаться, взял из ящика с инструментами в багажнике фонарик Maglite и расстегнул застежку кобуры, на всякий случай.

Он обошел Austin, затем подошел к дому. Ничего подобного он никогда не видел: это были два огромных транспортных контейнера высотой не менее трех метров, расположенные под прямым углом между деревьями, частично отделанные деревом, без единого окна. К двери, тоже деревянной, вела лестница. Ни соседей, почти ничего не видно. Часть леса, подумал Франк. Сверху пробивался слабый свет, как будто плоская крыша была оборудована мансардными окнами. Машина, свет: внутри кто-то должен был быть.

Он постучал кулаком, но ответа не последовало, и убедился, что других выходов нет. Затем он вернулся к передней части контейнеров и повернул ручку, но безрезультатно.

— Откройте! Полиция!

Он наклонился и попытался увидеть что-нибудь через почтовый ящик с помощью фонарика. Безрезультатно. Что делать? Где ближайший полицейский участок? Вокруг не было ни души.

Женщина на фотографии все еще была привязана к кровати, голодная, обезвоженная? Шарко не хотел терять время. Он вынул из кобуры свой Manurhin MR 73. Ему было странно делать это вне стрельбища: это оружие могло лишить человека жизни. Он знаком показал Васкесу, чтобы тот оставался на месте.

Затем он сделал шаг назад и с сильным толчком прижал свои восемьдесят килограммов к двери. Она не поддалась. Ему пришлось повторить попытку несколько раз, прежде чем с треском деревянная рама наконец вырвалась из замка.

Его сразу обдало жаром. На потолке висела одна лампочка.

— Есть кто-нибудь?

Он крикнул, скорее для того, чтобы успокоить себя. Он поднял с пола, прямо из-под щели, пакет с почтой: счет за электричество на имя Дельфи Эскремье.

Вокруг него были сложены десятки картин, некоторые на мольбертах. Искаженные, неполные лица, кошмарные животные, вытянутые, как будто расплавившиеся. Кисти, палитры, тюбики с краской напоминали мастерскую художника с мрачными вкусами.

Шарко был начеку. Вооружившись пистолетом, он резко отбросил висящие простыни и обнаружил часть лофта, увенчанную квадратным стеклянным навесом, через который в ночной тьме были видны верхушки деревьев. Контейнеры были оборудованы так, чтобы создать уютное жилое пространство. Гостиная, библиотека, кухонный уголок.

Все казалось нормальным, за исключением запаха, еще слабого в этом месте, но достаточно характерного, чтобы полицейский крепче сжал рукоятку револьвера.

Он провел рукавицей по электрическому обогревателю: он был включен на полную мощность. Странная влажность промочила ему лоб и создала ощущение, будто он находится в джунглях. Что за чертовщина?

Подойдя к приоткрытой двери, ведущей в другой блок, он услышал шуршание. Муха только что коснулась его. Она прилипла к стеклянной перегородке. Пресловутая муха с синеватым оттенком. Такие мухи появляются на трупах в момент разложения.

Шарко понял, что смерть ждет его там, и что она будет не из приятных. Вернуться назад было невозможно, машина была запущена. Возбуждение сменилось тревогой, и он на мгновение пожалел, что пришел сюда один, без коллег и вне юрисдикции. Чрезмерная усердность могла ему дорого обойтись.

Он вошел во второе помещение. Коридор, ванная... Затем оказался в спальне. Запах ударил ему в нос, почти невыносимый. Он включил выключатель локтем. Первое, что он увидел, было зрелище проклятых мух, скопившихся десятками в виде темных пятен.

Два электрических обогревателя обрамляли кровать, излучая красноватый свет, а третий работал у входа. На полу валялись кастрюли с застоявшейся водой.Молодой полицейский подошел ближе, прижав ладонь ко лбу, а другой рукой отгоняя насекомых. От жары и душного воздуха он плавился в своей одежде. Красно-коричневые липкие пятна пропитали одеяло в области паха и груди жертвы. На долю секунды его взгляд остановился на черно-белых фотографиях, развешанных на стене за лежащим телом: десятки обнаженных детей, мальчиков и девочек.

Кончиками пальцев он снял бумажный пакет с подбородка трупа. Он открыл лицо и отшатнулся. Разбитое, опухшее. Уже потемневшее от разложения. Шарко задыхался, когда между губами трупа появилась муха, потянула хоботком белую мякоть и тяжело взлетела в воздух.

Он отступил назад, споткнувшись о кастрюлю, а затем о дверной косяк. Задыхаясь, он бросился в гостиную, где тщетно искал телефон.

Выйдя на улицу, он жадно вдыхал свежий воздух, а затем, бледный как смерть, побежал к Renault 21. Он едва слышал своего пассажира, который спрашивал, что случилось. Ему нужно было как можно скорее найти телефонную будку.

Полицейский из убойного отдела всегда отвечает на звонки, в любое время суток. Тьерри Броссар, по прозвищу «Тити, - был разбужен после 23:30 своим новым напарником, приехавшим с севера. Голос на другом конце провода был паническим, поэтому он попросил его успокоиться и говорить четко.

Когда Франк Шарко сообщил ему, что выбил дверь и обнаружил труп изуродованной и замученной женщины в самом сердце Верхней долины Шеврез, Броссар почувствовал, что все это продолжает быть кошмаром. Он закричал так громко, что разбудил жену и двух сыновей, одновременно одеваясь и прижимая трубку к плечу.

По описанию своего подчиненного, Тити приступил к выполнению процедур. Он немедленно позвонил своему заместителю и поручил ему немедленно разбудить остальных членов группы и ребят из криминалистики. Затем он связался с дежурным заместителем прокурора и грамотно объяснил, почему дежурная группа не была оповещена.

— Одна группа, другая — все одно и то же, господин заместитель. Это досталось моему новобранцу, который еще и месяца не проработал. Главное — быстро реагировать. Все мои люди на месте. Ждем вас на месте.

Переступая порог своей квартиры, с мотоциклетным шлемом в одной руке и термосом с кофе в другой, он обернулся, чтобы посмотреть, не хочет ли жена пожелать ему удачи. В гостиной никого не было. Тити вздохнул. Он мог бы зайти в спальню и сказать ей, что не вернется до завтрашнего вечера, но не сделал этого. Не хотелось... Не хватило смелости...

Два часа спустя в Сен-Форже царила суматоха. Десяток мужчин, вырванных из постели и замерзших от зимнего холода, заполнили помещение. Прожекторы, установленные сотрудниками судебной полиции, придавали лесу мрачный вид.

Рядом с машинами Броссар спорил с магистратом, с которым связался ранее: он видел место преступления и хотел во что бы то ни стало вести это расследование. Конечно, Ивелины не входили в юрисдикцию 36-го округа, но предполагаемая жертва жила в Марэ, и именно фотография, принесенная в Quai des Orfèvres, позволила обнаружить тело.

Едва прибыв, Серж Амандье, второй человек в группе, набросился на бедного Шарко. Ему было под шестьдесят, у него был широкий лоб, маленькие голубые глаза, расположенные близко друг к другу, и нос с темным родимым пятном. Типичный полицейский старой закалки, озлобленный, заядлый курильщик, который не прочь выпить и ненавидел все новое — то, чем был Франк. Дело о пропавших женщинах в южной части Парижа было его делом. Его навязчивой идеей. Его провалом. И он не мог терпеть, что какой-то мелкий ублюдок, только что прибывший с севера, пришел к нему и стал говорить о расследовании, в котором он даже не участвовал.

Он решил выместить свою злость на Филиппе Васкезе, усадив его в теплом салоне автомобиля, чтобы попытаться прояснить ситуацию. Прижавшись к дереву, замерзший, Франк Шарко наблюдал из своего угла за каждым из этих мужчин. Начиналась охота, и он хотел в ней участвовать. Не нужно было быть психологом, чтобы понять, что такая возможность выпадает не каждый день.

Поэтому, никого не спрашивая, он надел бахилы и латексные перчатки, которые нашел в фургоне криминалистов, и вошел в дом.

Их номер 3, следователь Ален Глишар, сидел на корточках у двери с диктофоном перед собой. Записи, тщательные планы места преступления, сводки о работе команды и стенограммы на юридическом языке — знаменитые протоколы — все это было его работой.

Его называли «Меч, - потому что его стрижка под чашку и серебристые усы блестели, как холодный металл, но главным образом потому, что этот человек был жесток, как правосудие. Никогда не повышал голоса, не ругался, его личная жизнь была неизвестна. Злые языки говорили, что он зависим от секс-телефона — 3615 Улла.

Он поднял глубоко-голубые глаза на Шарко.

— Ты заметил, что здесь написано?

Он указал на створку. На внутренней стороне большими красными буквами было написано «ПАГОДА. - Буквы, начертанные одна под другой, стекали толстыми струйками.

— Нет, в панике я не обратил внимания. Это... кровь?

— Краска. Скажи, как ты выломал дверь?

— Я ударил плечом. Она была крепкая. Потом я услышал треск.

— Понятно... Смотри: большой замок с ручкой был заперт на два оборота. Когда ты выбил дверь, ты вырвал кусок коробки вместе с защелкой, что позволило открыть дверь. Второй замок сломался под твоим весом. Ключ от входа лежал на столе в другой комнате. Понимаешь, к чему я веду?

— Если этот выход, единственный в доме, был двойной замок изнутри, то откуда вышел убийца?

Ален Глишар отошел в сторону, пропуская начальника следственного отдела, который своим безэмоциональным видом дал понять, что они закончили с фотографиями и осмотром тела. От его дыхания пахло холодным кофе.

— У нас есть несколько типов отпечатков пальцев, — добавил он. Что касается крови, то мы обнаружили одиночное пятно на ручке двери спальни, которое, с небольшой долей везения, принадлежит убийце. Возможно, он поранился, совершая свои злодеяния.

Уже наполовину выйдя из комнаты, он бросил Шарко:

— Там не для слабаков. Это выворачивает желудок. Я видел и более спокойные сцены в качестве приветствия. Удачи, инспектор.

Теперь, когда путь был свободен, оба мужчины прошли между картинами и висящими простынями. Глишар нес через плечо большую сумку и снял куртку. Отопление не выключали, потому что все еще ждали судмедэксперта, и было важно оставить жертву «в своем соку.

— Возвращаясь к моему вопросу, я не знаю, где вышел убийца, — продолжил Глишар. — Что касается замка, возможно, у него был дубликат, но что касается другого замка, я не понимаю. Ты читал «Тайна желтой комнаты» Гастона Леру?

— В детстве.

— Мы в самой гуще событий. Здесь нет ни одного окна. На потолке — несъемная плексигласовая панель, я проверил, взобравшись на стул. А пол... окрашенный бетон, повсюду, на металлическом листе контейнера. Мы в герметичной коробке. У тебя есть теория?

— Нет.

— Но, учитывая, что пережила эта женщина, мне очень трудно поверить, что она сделала это сама. За пятнадцать лет работы я впервые сталкиваюсь с подобным. И мне это не нравится. Как только в голове преступника появляется хоть капля интеллекта, все усложняется.

Снаружи хлопнули двери. Прибывали новые люди, вероятно, из похоронного бюро, судмедэксперт или остальные члены группы. Как только тело будет поднято, им придется обыскать каждый уголок дома. Утомительная работа, которая продлится до рассвета.

В спальне Глейв заметил следы крови на ручке. Он поставил сумку на пол, достал из нее бумажные пакеты, крафт-конверты, красный воск, мерную ленту и зеркальную фотокамеру.

Шарко попытался справиться с запахом, дыша ртом, и на этот раз сохранить самообладание. Он знал, насколько важна первоначальная обстановка. Убийца стоял на этом месте, нанес удар, дал волю своим инстинктам, убил в этих стенах. Так или иначе, он оставил след своего преступления.

— Я не люблю, когда мне мешают, — сказал Глишар, протягивая ему фотоаппарат, — тем более новичок. Но то, как ты обошел Сантуччи, дает тебе право остаться. Ну, если ты выдержишь.

— Выдержу.

— Тем лучше, этому не научишься. Я оставлю тебе задачу увековечить все это. Это тридцать шесть кадров, тебе хватит. IJ уже все снял со всех ракурсов, но я предпочитаю иметь свою собственную коллекцию. И пока я не забыл...

Он набросал что-то на бумаге и протянул Шарко.

— Повестка, для тебя. Ты же понимаешь, что я должен официально тебя допросить. Нужно все уладить и привести в порядок. Приходи в мой кабинет в первой половине дня.

Франк молча кивнул и сунул в карман повестку. Затем он внимательнее осмотрел комнату. Отсутствие окон сдавливало пространство, делая его удушающим. Здесь была только односпальная кровать: Эскремье никого сюда не приводил. Это был его кокон, его тайный сад посреди леса.

Затем он достал фотографию Васкеса, которую держал при себе, внимательно изучил ее и определил положение убийцы во время съемки: в метре от ножки кровати. Фотография, безусловно, была сделана до смерти, так как на ней не было пятен от телесных жидкостей на одеяле. Он не торопился.

Возможно, это был способ подогреть азарт. Его жертва была еще жива и находилась в его власти. Он запечатлел ее, а затем перешел к следующему делу.

Франк выбрал почти такую же ракурс и нажал на кнопку затвора. Глишар начал записывать свой монолог.

— Заключение от среды, 11 декабря, 4:10 утра, по адресу: chemin de l'Étang, Saint-Forget, Yvelines. Место: место преступления.

Он переместился, внимательно осмотрел детали и продолжил:

— Тело лежит на кровати шириной один метр, прислоненной к задней стене комнаты площадью около двенадцати квадратных метров. Два электрических обогревателя, подключенных с помощью удлинителей, стоят по бокам кровати, еще один находится у входной двери. Они включены на максимальную мощность, как и все обогреватели в доме, которые являются переносными и одинаковыми. Я оцениваю температуру в помещении от двадцати пяти до тридцати градусов, что, вероятно, ускорило разложение тела и способствовало размножению мух. На полу стоят пять почти пустых кастрюль с водой. Слева от кровати стоит тумбочка с ящиком, в котором лежит около десяти книг: по географии, истории, романы... Рядом с маленькой лампой и книгой лежат женские часы с стрелками. Они остановились и показывают дату, 7-е число, и время: маленькая стрелка на 9, большая на 17...

Кончиками перчаток он взял часы, нажал на кнопку и повернул стрелки.

— ... Они с механическим заводом. Чтобы дата изменилась, нужно больше одного оборота циферблата. Значит, они остановились в 9:17, а не в 21:17 в субботу, 7 декабря.

Он отключил запись и обратился к Шарко:

— Когда датированы письма?

— Оба были отправлены в субботу, но из разных районов.

— Это четыре дня назад... Посмотрим, что скажет судмедэксперт, но возможно, что жертва была убита накануне, в пятницу ночью. Она ложится спать, снимает часы, немного читает, спокойно засыпает... и в ночь на пятницу ее убивают. Мне это кажется наиболее вероятным сценарием.

Он положил украшение в пакет для улик и нажал кнопку «Запись.

— Отмечаю шелковую ночную рубашку и трусы у левой ножки кровати. Внутренняя ручка двери спальни испачкана следами крови; это единственные следы за пределами места преступления. Руки жертвы связаны веревками из пеньки малого диаметра к металлическим прутьям изголовья кровати.

Руки разведены в стороны, узлы очень сложные, необычные. Узлы профессионала, я бы сказал...

Глишар знаком показал Шарко подойти и сфотографировать, прежде чем перерезать веревки. Окоченевшие конечности упали на матрас. Он упаковал их в герметичные пакеты, чтобы сохранить возможные улики.

Затем он отмахнулся от мухи, которая упала на пол.

Пока его коллега подробно описывал каждый элемент и снимал опечатки, Шарко задавался вопросами. Убийца, казалось, испарился, но перед тем, как выйти, он должен был войти. Как ему удалось сделать так, чтобы девушка его не услышала? Может, она сама пригласила его войти?

Сумка, удары по лицу... Шарко знал по книгам, что убийцы, действующие таким образом, не выносят взгляда своей жертвы. Сумка и грубый рисунок были средством дегуманизации. Свести ее к ничтожеству. - Вещь.

Глейв описал повреждения, чуть не дойдя до рвоты: в ноздрях трупа были яйца мух. Он подчеркнул невозможность сравнить опухшее лицо с фотографией — к тому же слишком старой и потрепанной — из водительских прав, найденных в кармане пальто.

Согласно этому документу, Дельфи Эскремье было тридцать четыре года, она родилась в Плузане, в департаменте Финистер. Но Глишар никогда не называл ее по имени, предпочитая говорить о «жертве, - трупе» или «теле.

Затем он отодвинул запачканное одеяло. Он отвернулся в рефлексе. Франк старался не шевелиться. За его спиной только что вошли помощник прокурора и Тити. Эти люди, наверное, видели много ужасного, но молодой инспектор знал, что эта сцена займет особое место в их архивах.

Ален Глишар взял себя в руки, он знал, насколько важна его заявление: оно станет основой для протокола, на который будет опираться вся команда, даже через месяцы или годы.

- Жертва полностью обнажена, лежит на спине, ноги раздвинуты, как и руки, но не связаны.

Грудь и половые органы обожжены очень локально и глубоко. Кожа в этих местах буквально расплавилась, в то время как остальные части тела не повреждены. В этих местах массивные кровоизлияния. В ранах большое количество яиц мух вида Calliphora vomitoria. Явные признаки начала разложения...

Каждая фотография, которую делал Шарко, запечатлевалась в его памяти. Но эти удары скальпеля по сетчатке были необходимы. Чтобы не забыть. Человек был способен сделать такое другому человеку.

Сзади заместитель хлопнул ладонью по стене.

— Хорошо. Как только закончите, можете составить запрос на вскрытие в парижском институте судебной медицины. Я разберусь с прокуратурой Версаля. Дело за нами.

Он развернулся, начальник последовал за ним. Глишар положил одеяло на место и подошел к стене. Франк не мог отвлечься. Он не переставал представлять себе эту женщину, стоящую перед ним, живую, пока ей жгли половые органы. Он слышал ее крики. Единственное, чего он хотел, — это чтобы это истерзанное тело исчезло из его поля зрения, чтобы этот запах и гудение в ушах прекратились.

— На стене за кроватью, — продолжил его коллега, возвращаясь к своему отчету, — я насчитал двадцать две черно-белые фотографии детей, примерно от шести до десяти лет, голых, которые, похоже, развешаны в случайном порядке на площади пятьдесят на пятьдесят сантиметров. Все дети находятся в одинаковой позе: руками прикрывают половые органы от объектива, подбородок поднят, они смотрят на фотографа без улыбки, в глазах некоторых из них явно читается страх. Фон одинаковый: двухцветная стена, темная внизу, более светлая вверху. Очевидно, это интерьер комнаты.

Он осторожно отклеил одну фотографию. Его деликатные движения казались неуместными в этой комнате, где смерть обнажалась самым отвратительным образом.

— Они приклеены маленькими кусочками прозрачного скотча, — добавил он.

Он перевернул ее и остановился. Заинтригованный, он протянул ее Франку. На обратной стороне синей краской была нарисована стрелка. Он отклеил еще одну, на обратной стороне которой было указано новое направление. Он прервал запись и воскликнул:

— Ты это видел?

Шарко поднял остальные прямоугольники глянцевой бумаги, не отрывая их от подложки, и посмотрел на концы стрелок. Все они указывали в одно и то же место. Затем он положил руку на свободное место в центре этой мозаики из обнаженных тел.

— Они указывают на это место. Похоже, здесь, в центре, не хватает фотографии.

Глишар отступил, чтобы осмотреть стену целиком. Новичок был прав, пустое место теперь бросалось в глаза. В кругу обнаженных детей не хватало одного. И убийца хотел им это дать понять.

Шарко пристально посмотрел на муху, бегавшую по лицу одного из неизвестных ему детей. Глайв впился ледяным взглядом в его глаза.

— Во что мы вляпались?

Тело было вынесено в 5:12 сотрудниками похоронного бюро, после того как судмедэксперт закончил первичный осмотр. Тело было накрыто синим простынем и погружено в черный фургон. Все присутствующие молча смотрели, как автомобиль исчезает в холодной ночи в самые последние дни осени, направляясь в судебно-медицинский институт на набережной Рапе. Мало того, что эта женщина умерла в ужасных условиях, ее тело подверглось новым мучениям. Дельфи Эскремье закончила свою жизнь в мешке для трупов в морге.

Обыск квартиры, хотя и был долгим и тщательным, не дал им ничего существенного. Это было место, где жертва рисовала свои странные узоры, без телефона, без бумаг, кроме счетов за электричество. Она не успела закончить свою картину. Кисти еще мокли в перерезанных пополам бутылках с уайт-спиритом. По их наблюдениям, она или убийца написали слово «PAGODE» (пагода), используя тюбик с акриловой краской, который лежал отдельно от других.

Серж Амандье, которому на помощь прибыли два бригадира, рано утром взялся за дело и пошел стучать в двери жителей деревни. В то же время другая часть команды отправилась в парижскую квартиру жертвы для проведения обыска. Наконец, звонок в отдел регистрации транспортных средств префектуры полиции Парижа подтвердил, что Austin Mini, припаркованный перед контейнерами и зарегистрированный под номером 75, принадлежал Дельфи Эскремье.

Что касается Шарко, то он более двух часов официально рассказывал о событиях предыдущего дня на пятом этаже дома № 36. Как сотрудник, занимающийся процедурными вопросами, Ален Глишар имел в своем распоряжении отдельный кабинет на чердаке. Настоящая роскошь.

Франк подписал заявление и вышел оттуда в начале дня, а Филипп Васкес пошел на допрос. Инспектор был уставшим и напряженным. Бессонная ночь и ужасное открытие после многочасовой работы в архивах накануне давали о себе знать. Он сделал всего три шага по коридору, как на него набросился Сильвио Сантуччи. Корсиканец не был горой — Шарко превосходил его на несколько сантиметров, — но его двадцать два года работы в уголовном розыске, седеющая борода, ровно подстриженная, и шрам под правым глазом вызывали уважение. Он прижал указательный палец к груди молодого полицейского.

— Маленький ублюдок. Думаешь, ты умный, да?

— Послушайте, все произошло очень быстро. Это была просто проверка...

— Украсть дело дежурной группы... Предупреждаю, мы тебя замучим. Заставим есть копирку, пока не выплюнешь все черным, как шахтеры из твоего дерьмового региона. Здесь ты научишься смирению.

Франк не отрывая взгляда, стоял неподвижно, не шевеля губами. Глава группы оттолкнул его в сторону и пошел дальше. Когда молодой полицейский поправил рубашку, чтобы придать себе солидный вид, он заметил, что его пальцы слегка дрожат. О его «подвиге» уже успели рассказать во всех офисах. Из-за него парни Сантуччи выглядели как клоуны.

У него не было возможности успокоиться в своем кабинете № 514, помещении площадью тридцать квадратных метров с уголком для отдыха, где он работал вместе со своей командой, за исключением Гличарда. Тити, держа телефон в одной руке, протянул ему другой коричневый конверт.

— Здесь я положил фотографии голых детей. Ромуальд и Флоранс только что получили адреса родителей из записной книжки жертвы, найденной в квартире в Марэ. Подожди Фло внизу, она за тобой заедет. Вы сообщите им о наших находках. Понаблюдай и почерпни опыт. А в 18:00 — опознание тела, если они на это способны. В любом случае, в 20 часов ты будешь присутствовать на вскрытии вместе с Глейвом. Это не весело, но тебе нужно прочистить мозги, ты должен пройти через это. И если ты еще будешь на ногах в конце этого дня, который, без сомнения, будет одним из самых длинных в твоей жизни, можно будет сказать, что ты прошел крещение. Я оставлю тебя на расследовании.

Его начальник небрежным жестом показал ему выйти и вернулся к разговору. Франк взял куртку и помчался вниз по лестнице. Он даже не подумал взять с собой что-нибудь поесть.

Десять минут спустя Флоранс Феррио, пятая в группе, посадила его в служебный 205.

Маленькая, с каштановыми волосами, завязанными в хвост, она имела несчастье быть хорошенькой. Как первая и единственная женщина в криминальном отделе с момента его создания, не проходило и дня, чтобы ей не приходилось терпеть свист и в основном непристойные замечания. Но Феррио была жесткой и резкой, отсюда и ее прозвище: - Питбуль.

— Нет ничего хуже того, что нам предстоит сейчас, — объявила она. — Для этих родителей мир рухнет. Теперь ничего не будет иметь смысла. Нужны крепкие нервы, чтобы увидеть их страдания, Тити не делает тебе подарок. Ты справишься?

Шарко уставился на дорогу, лишь кивнув головой. Он чуть не выблевал все, что было в желудке, когда увидел тело, а они? Свою собственную дочь?

— У тебя нет выбора, это твоя работа, — продолжила она, — и этому не учат в школе.

Кстати, я видела, что Глейв к тебе благосклонен, это хорошо. Он иногда странный, никогда не знаешь, что он думает или чем занимается в жизни — я имею в виду, кроме работы и порносайтов, — но лучше не иметь его врагом. И к тому же он хороший человек.

— Ты уже почти месяц здесь, а я даже не знаю, есть ли у тебя жена, дети. Мы с тобой почти не разговаривали.

— У меня есть невеста. Ее зовут Сюзанна.

— Сюзанна... А где она, Сюзанна? Чем занимается?

— Она работает в медицинской лаборатории, где-то под Лиллем. Пока еще живет на севере. Не уверен, что ей нравится Париж, так что... пока посмотрим.

— Совет: пусть остается там. Этот город тебя съест. Посмотри на меня, мне еще нет тридцати пяти, а я уже развожусь. Черт... Ну, я говорю, что это Париж, но наша дурацкая работа тут тоже не соль. Кстати, а ты почему полицейский? И главное, почему в криминалистике?

— Мне нравится расследовать.

— Ты хочешь, чтобы я поверила, что из-за того, что тебе «нравится расследовать, - ты готов весь день иметь дело с мертвецами? Немного слабовато, как аргумент!

— Но это правда. Мне нравится расследовать. За каждым убийством стоит мужчина или женщина, которые пересекли черту. Мне интересно, почему...

Она пожала плечами.

— Чушь собачья.

Шарко, заинтригованный цинизмом коллеги, хотел бы ответить ей тем же, но его давно беспокоило другое.

— В чем проблема Сержа Амандье? Мне кажется, он никого не любит.

Она замялась.

— Держи это при себе, никогда не заводи разговор на эту тему, ладно?

— Можешь на меня положиться.

— Серж не всегда был таким. Он был упорным копом, проводил отличные расследования. Его прозвали «Плеснёк, - потому что он был отличным охотником, а у этих собак на морде всегда есть коричневое пятно.

— Тонко...

— Если ты ищешь тонкости, тебе надо было стать балетным танцором. Короче, Серж был жесток с подозреваемыми, он давал пощечины, поверь мне. Не очень корректно, но эффективно. В то же время он был большим мишкой, очень привязчивым парнем. До дела «Пропавших» он был нашим групповым руководителем, в том числе и Тити. Он был для нас как отец.

Шарко кивнул, как бы призывая его продолжать.

— Но это дело, эта охота поглотили его настолько, что разрушили его брак.

Он жертвовал ночами, выходными, спал в офисе... Сегодня он пьет, хотя раньше даже пива не пил, и почти не видится с детьми. Он больше никогда не получит повышения. Он загнан в угол.

Она поставила магнитный сигнал на крышу, когда увидела, что движение становится более интенсивным.

— И это еще не все... У Сержа есть гораздо более молодой сводный брат: от той же матери, но от другого отца. Чуть больше двух лет назад его избили и бросили в канал Урк, недалеко от Пантина. Свидетель видел, что произошло, и вызвал полицию. Скорая помощь смогла реанимировать его с помощью электрошока, но мозг пострадал из-за нехватки кислорода. Хотя он в полном сознании, брат ослеп на один глаз, а вся левая часть тела парализована. Персонал специализированного центра, где он находится, должен кормить его с ложечки...

— Это ужасно. Нашли тех, кто это сделал?

— Делом занималась полиция Бобни, но виновных так и не установили. По словам свидетеля, их было трое или четверо. Все это из-за кражи кошелька... Чертовски гнилой мир.

Франк чувствовал, что она на грани.

— Серж ностальгирует, — добавила она. — По временам своих грандиозных расследований и старых методов. Он может поступать по-своему. Нарушать правила. Предупреждаю, не дай ему запудрить тебе мозги или втянуть в свои безумные затеи. Ему уже нечего терять. А тебе, напротив, очень много.

Она замолчала, и Шарко предпочел последовать ее примеру. Он еще ничего не знал и не делился с коллегами. У него будет много возможностей углубить свои знания, не стоит торопить события.

Через полчаса они достигли места назначения. Кэтрин и Андре Эскремье жили в десяти километрах к западу от Парижа, в Шату, в красивом кирпичном доме. С конвертом в руке Флоранс глубоко вздохнула, прежде чем дверь открылась и перед ней появилось лицо женщины.

— Мадам Эскремье... — начала полицейская.

Ее напарник стоял прямо, молча, но крики матери разрывали ему сердце. Когда-нибудь у него тоже будут дети. И он будет жить для них. Когда Катрин стала бить кулаками по его груди, крича во все горло, что все это невозможно, что ее дочь не может быть мертва, он не остановил ее. Он даже прижал ее к себе. Это было меньшее, что он мог для нее сделать.

Это был дом супружеской пары шестидесятилетних людей, которые добились успеха в жизни. Сумка для гольфа в углу, красивый декор, охотничьи трофеи, предметы искусства... Большие окна, выходящие на юг, открывали вид на плакучую иву, которая рассеивала низкие лучи зимнего солнца, превращая их в дождь из бриллиантов.

Теперь, однако, даже самый яркий свет и самое чистое золото не могли рассеять тьму, которая навсегда заключила в себе двух обитателей этого дома. Не было никакого рецепта, никакой волшебной формулы, которая могла бы избавить их от страданий. Это Флоренс и пыталась объяснить своими словами.

Женщина зашаталась, когда инспектор изложила обстоятельства обнаружения тела, не вдаваясь в подробности. Ее муж поддержал ее и проводил в спальню, где Катрин Эскремье сжалась на кровати.

Андре тоже рыдал рывками, как будто в его голове кто-то включал и выключал выключатель.

С опущенными плечами он казался дезориентированным в собственном доме, и Флоранс проводила его до дивана. Это был аккуратный мужчина с зачесанными назад волосами, медовым цветом кожи и расстегнутым воротником белой рубашки. Он спросил, сильно ли страдала Дельфи, долго ли длились ее мучения. Он настаивал. Тогда Флоранс ответила ему откровенно.

— Я хочу, чтобы вы нашли того, кто это сделал, — выпалил он в порыве, в котором смешались гнев и отчаяние. — Вы найдете его и заставите заплатить за это до конца своих дней.

Шарко сел справа от своей коллеги с блокнотом в руках. Он был ответственен за ведение записей.

— Мы собираем информацию в парижской квартире вашей дочери. Все, что вы сможете нам о ней рассказать, будет нам полезно. Вы не против, если мы зададим вам несколько вопросов?

Он кивнул.

— Прежде всего, хотя сомнений почти нет, фотографий в ее документах недостаточно, чтобы однозначно установить ее личность. Нам нужно знать, были ли у нее отличительные признаки на теле: родимые пятна, родинки, татуировки...

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Суженные зрачки мужчины терялись в пламени камина.

— Нет, нет. Ну... я не знаю. Я должен прийти в морг, чтобы опознать свою дочь, я полагаю? Я примерно знаю, как все это устроено, я всю жизнь проработал в больнице.

— Это было бы хорошо, но я должен сказать вам, что тело сильно пострадало. Прошло уже несколько дней...

— Я выдержу.

— Хорошо. Дельфи была вашим единственным ребенком?

— Да.

— Я полагаю, вы с женой были близки с ней.

— Были. В последние годы мы не часто виделись...

— По какой причине?

— Старые истории, когда эго слишком велико, чтобы что-то можно было исправить... Мы сделали для нее все, ради ее будущего...

Молчание снова прервало его признания. Флоранс приспособилась к его ритму, подталкивая его к разговору небольшими движениями головы.

— Она не любила медицину, но могла бы стать адвокатом, как моя жена. У нее были способности... Однако она бросила университет ради рисования и живописи. Ради тяжелой жизни, жизни богемы.

В тот период она была в плохом состоянии и отказывалась от финансовой помощи... Она рисовала на улице, продавала свои картины кому попало, спала где придется... Но в конце концов она выбралась. Сегодня она выставляется, имеет небольшую известность, у нее все хорошо...

Он смотрел на свои руки, свисавшие между ног. Наверное, он только что заметил, что говорил в настоящем времени. Из комнаты в конце коридора доносилось шмыганье носом матери.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— До лета, кажется. Мы собирались время от времени, два-три раза в год. Больше из вежливости, чем из чего-то еще. Кроме этого, она не звонила, мы тоже. Дельфи никогда не была сильна в человеческих отношениях. Она была необычной, глубоко одинокой. Боже...

Он снова погрузился в молчание. Шарко знал, что будет дальше: родители будут винить себя, упрекать в том, что не были рядом, не смогли защитить ее.

— Мы узнали, что ваша дочь родилась в Финистере, — сказала Флоранс, пытаясь возобновить разговор.

— Да. Давно мы жили недалеко от Бреста. В то время мне предложили работу в больнице Кошен. Я согласился. Моя жена нашла хорошую работу в юридической фирме в 16-м округе. Мы живем в Иль-де-Франс уже более двадцати лет.

Флоренс делала небольшие паузы между вопросами.

— Мы также заметили, что Дельфи не носит обручального кольца. У нее был парень?

— Я не знаю. В любом случае, если бы это было так, она бы нам не сказала. Я уже говорил вам, что мы очень мало общались.

— Детей нет?

— Нет.

— Филипп Васкес, вам это о чем-нибудь говорит?

— Совсем нет. Кто это?

Флоренс объяснила ему: письмо, - Цветы зла, - угаданное имя. Он понял не больше, чем они. Полицейская перешла к дому в Сен-Форже. Андре Эскремье рассказал ему, что это было место, где Дельфи творила, где она уединялась на долгие недели перед выставками, вернисажами и различными просьбами. По словам отца, она знала много людей.

— Мы видели несколько картин, — вмешался Шарко. — Очень мрачные, мучительные. У нее были... особые вкусы.

Франку не понравился взгляд, который бросил на него мужчина, полный снисходительности.

— Вы носите кожаную куртку летчика с мятой белой рубашкой и фланелевыми брюками. Не из-за этого явного дурного вкуса вас убьют. На что вы намекаете? Что моя дочь сама виновата в том, что с ней случилось?

— Успокойтесь, — успокоила Флоренс, взяв на себя руководство беседой. — Если мы хотим поймать убийцу Дельфи, нам нужно выяснить, кем она была, с кем она встречалась, и получить доступ ко всем ее тайнам. Преступник знал, где ее найти. Он проник в ее домик в лесу без взлома и выбрался оттуда еще более загадочным образом. Он знал, что его никто не побеспокоит, и действовал не торопясь. Он причинил ей боль, вы понимаете? Возможно, это не имеет никакого отношения к вкусам вашей дочери, но, может быть, и имеет. Так что не волнуйтесь, когда мой коллега задает вам немного... неудобный вопрос.

Андре Эскремье кивком головы извинился перед Шарко. И сразу смягчился.

— Это был его стиль рисования, вот и все, — ответил он.

Инспектор спросила его:

— Я полагаю, вы не знаете, не чувствовала ли ваша дочь, что за ней следят, не казалась ли она обеспокоенной или напуганной?

Он беспомощно пожал плечами.

— Вы не знаете, кто мог желать ей зла?

— Нет.

— Слово «пагода» имеет для вас какое-то особое значение?

— Нет, не понимаю. Простите...

Флоренс решила, что он достаточно устойчив, чтобы копнуть глубже. Все, что она сможет вытянуть из него, прежде чем Глейв официально вызовет их в 36-е, может им пригодиться. Она взяла коричневый конверт и открыла его.

— Нас заинтриговала серия из двадцати двух черно-белых фотографий, висящих над его кроватью. Предполагается, что их оставил убийца, как будто он хотел передать нам какое-то сообщение или дать подсказку, пока не известно. На них изображены голые дети, которые закрывают свои половые органы...

Тонкие седые брови Эскремье выразили его удивление.

— Голые дети?

— Да. И, судя по всему, одна фотография отсутствует, — уточнила она, протягивая ему пакет. Здесь только копии, но может быть, вам кто-то из этих детей знаком?

Отец внимательно все рассмотрел, затем с досадой покачал головой и вернул конверт собеседнице.

— Ничего. Совсем ничего. Это отвратительно, моя дочь не имеет никакого отношения к подобным вещам. Что все это значит?

Флоренс задала еще несколько вопросов, после чего полицейские наконец встали. Они договорились встретиться с хозяевами дома через два часа у здания судебно-медицинской экспертизы и объяснили, что будет дальше: тело их ребенка они смогут забрать не раньше, чем через неделю, а в ближайшие дни их примут в 36-м отделении... Классическая и мрачная процедура, как будто их беда и без того не была достаточно велика. Цена, которую нужно заплатить за надежду, что однажды они узнают правду.

— Назови мне мужское имя, — попросил Франк. Сейчас, не думая.

Флоренс курила сигарету Gitane, сидя на ступеньках одного из общественных входов в краснокирпичное здание на площади Мазас, 2, в 12-м округе. Оттуда она видела фары машин на мосту Остерлиц и черные тени барж вдоль Сены. Шарко же пытался занять свой ум, чтобы не думать о вскрытии, которое ждало его в этих стенах.

— Франсуа. Как наш дорогой президент.

Франк протянул ей свой блокнот. На нем было написано около десяти имен, в том числе Патрик, Филипп, Жан, Паскаль, Мишель. Она вопросительно посмотрела на своего напарника.

— Я не в настроении играть в загадки.

— Я записал самые распространенные имена. Но ни одно из них не соответствует твоему ответу. Представь, что я напишу одно, к тому же менее распространенное, например, Виктор. Какова вероятность, что ты ответишь «Виктор»?

Она пожала плечами.

— Практически нулевая, очевидно.

— Точно. И то же самое с Дельфи. Несмотря на это, я напечатал два письма, приложил к ним новый экземпляр книги «Цветы зла» — книга не была открыта, это видно — наклеил две марки и отправил конверт в прошлую субботу. Это отнимает у меня время, силы и деньги. Но я уверен, что моя цель, Филипп Васкес, вспомнит имя, написанное в 14-м стихе на 122-й странице книги, имя, которое также носит наша жертва.

— Не говори так. Ты не можешь быть в этом уверен.

— И все же именно это и произошло. Он подумал «Дельфи, - открыл книгу в соответствии с инструкциями, прочитал соответствующий стих. И бам! Дельфи.

— Ты же видишь, что это глупо. Васкес нас обманывает. Это не могло произойти так, как он описал, он нас разыгрывает.

Она уставилась на тлеющий конец сигареты.

— У нас уже был случай, когда женщина травила своего сына, чтобы его лечили в больнице и таким образом привлечь к себе внимание, — объяснила она. — Мюнхгаузен что-то там, так это называется. Врачи неделями не могли понять, что она постепенно убивала собственного ребенка. Самое страшное, что она любила его больше всего на свете. Так что этот Васкес, может, у нас тут какой-то Мюнхгаузен, только похуже...

— Я думаю, он искренен, я видела, в каком он был состоянии, когда привезли в участок.

— Между тем, во что ты веришь, и тем, что есть на самом деле, есть большая разница, ты же знаешь... В этой профессии ты увидишь все, что только можно. И научишься не доверять слепо. Доверие нужно заслужить.

Франк коротко кивнул. Но остался при своем мнении.

— Все это не может быть чистой случайностью. Убийца знал, что это откровение запустит весь процесс, он был уверен в своем успехе. Если бы он не наткнулся на правильное имя, Васкес, скорее всего, не поехал бы в Марэ, и мы бы не обнаружили тело. По крайней мере, не так быстро. Эта цепочка событий была частью тщательно разработанного плана, который привел нас к трупу.

Флоренс встала и затушила окурок каблуком своих рыжих ботинок Dr. Martens.

— Ну, какая у тебя теория? И не рассказывай мне про гипноз или прочую ерунду. Нельзя заставить человека думать о чем-то столь случайном, как имя, упомянутое на какой-то странице книги стихов!

— Когда я был ребенком, мой отец был помешан на скачках и каждое воскресенье играл в тотализатор.

— Шарко, я не...

— Послушай меня. У нас не было много денег, но тотализатор был его коньком, без каких-либо каламбуров.

— Нет, это плохо.

— Раз в год он брал меня с собой на ипподром недалеко от Лилля. Это был наш большой выход. Однажды он рассказал мне историю одного жокея, который должен был участвовать в скачках, на которые мы пошли, но погиб за две недели до этого.

— Шарко...

— Дай мне закончить, всего минутку. Этот жокей попал в самую глупую аварию. Он гулял по городу. В результате сильного порыва ветра на его голову упала стропильная балка весом более двадцати килограммов и убила его. Когда медики обыскали его карманы в поисках документов, они нашли листок бумаги с надписью: - Сегодня, 3 июня 1971 года, я умру в результате несчастного случая. Скажите моей жене и сыну, что я их люблю. - Это была точная дата его смерти. 3 июня 1971 года.

Флоренс задумалась на несколько секунд.

— Это невозможно.

— Ты говоришь, что это невозможно, потому что видишь только конечный результат — бумажку в кармане с правильной датой — а не исходную ситуацию — жокея, пишущего записку. В тот утро, когда он писал сообщение, он не мог знать, что умрет. Авария была непредсказуема: порыв ветра, сорванный брус.

— Я все еще не понимаю.

— Но объяснение очень простое. Нет ничего более рационального.

— Выкладывай, черт возьми!

Улыбка Франка, который развлекался нетерпением своей напарницы, внезапно исчезла. Подбородком он указал на мостик. Прибыли родители жертвы. Они держались за руки и шли тяжелым шагом, как будто какая-то сила мешала им двигаться. Флоранс бросила Шарко гневный взгляд, а затем пошла им навстречу. Вместе они вошли в Институт судебной медицины, где тишина контрастировала с шумом города. Запах смерти прилип к их коже. Мать опустила голову и не переставала вытирать нос платком.

В сопровождении сотрудника похоронного бюро они прошли в отдельную камеру, отделенную от небольшой белой комнаты стеклом размером примерно один на два метра. На другой стороне стояли каталки на колесах, освещенные ярким светом неоновой лампы.

При виде зеленой ткани, покрывавшей тело дочери, Катрин Эскремье разрыдалась. Муж прижал ее к себе. Франк считал весь этот процесс отвратительным, а место — слишком безличным. Он был в ярости от того, что стоял здесь, бесполезный, в то время как виновник этого ужаса свободно разгуливал где-то рядом.

Гробовщик подошел к каталке и стал ждать указаний. Флоранс убедилась, что родители готовы, затем дала знак работнику, который поднял простыню и накинул ее на плечи. Работники похоронного бюро постарались как можно лучше привести в порядок изуродованное лицо, не накладывая грим и не трогая кости, так как вскрытие еще не было произведено.

Мать задрожала, подошла к стеклу, пока ее лоб не коснулся его, а выражение лица мужа изменилось, застыв в оцепенении, как будто он вдруг оказался перед ситуацией, не поддающейся никакой логике. И пока его жена плакала и смеялась одновременно, он мрачным голосом произнес:

— Это не Дельфи. Это не наша дочь.

Джокей был суеверен и убежден, что в конце концов умрет от падения с лошади или в результате какого-нибудь несчастного случая. Каждое утро он незаметно записывал эту простую фразу с датой, объявляя о своей смерти и выражая любовь к своим близким. И каждый вечер, вместо того чтобы уничтожить эту записку, которую он доставал из кармана, он складывал ее в коробку, спрятанную в дальнем ящике стола, в знак победы над смертью. После его исчезновения жена обнаружила более восьмисот тщательно сложенных бумажек. Таков был его секрет. Его невозможный трюк.

Сидя на скамейке, укутавшись в куртку и ожидая Глейва для вскрытия, Шарко все еще думал об этой старой истории. Подобно жокею, убийца обманул всех. Никто не сомневался в личности жертвы. Потому что она была у себя дома, в своей постели. Потому что машина перед домом была ее. Потому что, как правило, никто не пытался опровергнуть очевидное.

Однако родители были категоричны: труп, лежащий на носилках, не был телом их дочери. Конечно, рост, цвет волос, телосложение могли сбить с толку, но, кроме этого, лежащая там неизвестная женщина не имела ничего общего с Дельфи.

Относительная радость Эскремье быстро сменилась новой формой отчаяния. Где была их дочь? Ее машина, припаркованная недалеко от места, где ее не было, в данной ситуации заставляла думать о худшем. И прежде чем они покинули морг, мать убедила себя, что с ней случилось что-то серьезное.

Конечно, ей и в голову не приходило, что Дельфи могла быть виновницей такого преступления. Однако эта гипотеза заслуживала внимания. Могла ли Дельфи Эскремье жестоко убить кого-то, а затем исчезнуть и оставить след? Если да, то что могло подтолкнуть ее на такое злодеяние?

Франк пошел в туалет, чтобы облить лицо холодной водой. Он не спал уже более тридцати шести часов. Ребята рассказывали, что это их удел, когда ночью находят труп: бесконечный туннель. Молодой инспектор чувствовал, что его держат на ногах нервы, но он не выдержит еще одного часа без сна.

Когда он вышел, появился Главе, в том же галстуке, что и раньше, с безупречной стрижкой. Его усы серебрились в свете неоновых ламп.

— Весь отдел взволнован, я даже не буду объяснять. Мертвая, пропавшая, эта история с стихотворением между тем..

Он бросил взгляд на Шарко, который ничего не говорил. Оба мужчины погрузились в лабиринт коридоров. Гликард знал путь наизусть: следователь никогда не ускользает от вскрытия.

— Я знаю, что это твой первый случай, — подчеркнул он. Я еще помню свой, я был примерно в твоем возрасте. Утопленник, был. Нет ничего хуже... Во-первых, от них так воняет, что нос отваливается. Во-вторых, от них невозможно снять отпечатки пальцев из-за сморщенной кожи. Приходится снимать с каждого пальца кожицу, как колпачок с ручки, и класть ее на булавочную головку. Это...

— Прошу тебя...

Главе улыбнулся. Он протянул ему маленькую бутылочку, наполненную жидкостью янтарного цвета.

— Выпей это, это кальвадос, из личного запаса. Налей себе в нос, как капли от простуды. После осмотра Тити хочет, чтобы ты пошел домой и выспался.

Шарко не стал просить дважды и взял бутылочку.

— Пахнет бензином.

— Не волнуйся, это не кальва, это мои усы. Я всегда смазываю их бензином, прежде чем приходить сюда. Другие брызгают одеколоном. У каждого свой метод. Запах кишечных газов может действительно сбить тебя с ног.

Это уже случалось с коллегами, даже с крепкими. Со временем всему научишься. Надеюсь, ты не ел?

— Я с утра натощак.

Попробуй пережить это, скажи себе, что она мертва, что мы действуем во имя справедливости и поиска правды.

У Франка пересохло в горле, и он не мог говорить. Он выпил алкоголь залпом и брызнул себе в ноздри.

Судебный медик Станислас Ван де Вельд и его помощник ждали их в комнате номер 3.

Врач был одет в брюки-комбинезоны под белым халатом и обут в что-то вроде синих пластиковых тапочек. Шарко заметил муху на полу. Она кружилась на брюхе, жужжа крыльями. Не заметив ее, Ван де Вельд раздавил ее, подойдя к жертве.

— Мы очистили тело и удалили как можно больше яиц. Также провели предварительные мероприятия. Взвесили, измерили, побрили.

Молодой инспектор засунул кулаки в карманы куртки и сжал их, прежде чем осмелиться взглянуть на тело. Оно лежало на металлическом столе, по краям которого были два слегка наклонных желоба.

Ее череп был действительно выбрит, а опухшее лицо было повернуто к потолку. Цвет кожи колебался между зеленым, красным и черным. Она напоминала увядший цветок, преждевременно сорванный с жизни. - Цветы зла, - подумал Франк. — Отпечатки пальцев сняты, — продолжил судмедэксперт, приглашая их подойти. — Я осмотрел все отличительные признаки.

Рентген не показал ничего примечательного: ни протезов, ни переломов. Удары по лицу не сломали ничего. Зубы ухоженные. Различные образцы на столе. Труп X, я правильно понял?

— Пока что, — ответил Глишар.

— Время смерти очень сложно определить. Посмотрим, что покажет уровень калия в стекловидном теле, но это не будет надежным показателем, если смерть наступила более четырех дней назад, что, судя по всему, и есть. У нас есть модели охлаждения тел, но применять их в данном случае рискованно из-за одеяла, сильной жары в комнате, но, прежде всего, из-за влажности.

— Кастрюли с водой, стоящие на полу, верно?

— Точно. Влажность и тепло способствуют размножению бактерий, а значит, ускоряют разложение. Размножаются мухи, которые еще больше ускоряют процесс. Очевидно, что убийца знал об этом. Он пытался скрыть следы смерти, и ему это удалось.

— У вас есть хотя бы приблизительная оценка?

— Разложение началось, об этом свидетельствует зеленое пятно на животе. Но эта молодая женщина могла быть убита как в четверг, так и в воскресенье. Извините, что не могу быть более точным.

Гличар думает вслух:

— Конверт с фотографией места преступления был запечатан в субботу утром. Это дает нам ориентировочную дату: ночь с пятницы на субботу. Значит, это было в четверг или пятницу.

— Это довольно широкий диапазон, но лучше, чем ничего.

Он сделал записи в своем блокноте. Шарко чувствовал себя как будто в вакууме, словно из его вен вытекла вся кровь.

— На конечностях и шее обнаружены сильные высыпания, — продолжил судмедэксперт. — В виде пятен шириной около двух сантиметров. Возможно, это реакция организма на какой-то препарат, наркотик, в любом случае это не связано с разложением. Нужно проконсультироваться с токсикологом.

Затем он измерил раны на каждой груди, сделал глубокие надрезы, разрезал плоть лезвием скальпеля.

— Ожоги третьей степени, полное разрушение дермы, эпидермиса и подкожного жира. Некроз кожи, без карбонизации.

После нескольких минут, потраченных на перечисление технических терминов, он перешел к половым органам, осмотрел тяжесть повреждений, цвет тканей, засунув нос между бедрами жертвы. Шарко задался вопросом, как можно было это выдержать.

— Она была жива, когда ей нанесли эти увечья. Край раны отечен, имеет синякообразный вид, свертывание in situ. Кровотечение было сильным. Что касается возможного проникновения, то более точную информацию сможет дать патологоанатом. Потому что, честно говоря, я ничего не вижу...

— Как ее так обожгли? — спросил Глишар.

— Небольшой паяльный резак или кухонная горелка, например, для карамелизации, вполне подошла бы. Нужно было сильное направленное пламя, которое можно было бы направить вниз. Не свеча, в любом случае.

С помощью своего помощника врач перевернул труп и сообщил об отсутствии анального проникновения. Шарко слушал, не шелохнувшись. Убийца уничтожил все следы женственности, включая лицо. Он сжег ее половые органы, чтобы стереть следы изнасилования? Или это была чистая ненависть? Садизм?

Тело вернули на спину. Звук мягкой плоти, ударяющейся о сталь, вырвал молодого инспектора из раздумий.

— Еще одна вещь, которая может вас заинтересовать, — сказал судмедэксперт, поднимая правую руку жертвы. Запястья были привязаны к стойкам кровати так называемым «узлом беглеца» или «узлом разбойника.

Я проверил в книге, которая валяется в моем кабинете. Один конец затягивает петли, а второй мгновенно развязывает узел. Достаточно слегка потянуть, и все готово. Такой узел в основном используется в альпинизме, чтобы связывать веревки между собой и быстро развязывать их в случае необходимости.

Глейв записал эту информацию и подчеркнул ее тремя чертами.

— Какая извращенность! — воскликнул он. — Значит, жертва могла освободиться...

— Вероятно. Но я не обнаружил никаких следов сопротивления. За исключением лица, на ней нет ни одной ссадины. Учитывая то, что она пережила, учитывая удары и боль, она должна была бы с силой дергать веревки, сдирая кожу, биться как бешенная. Но здесь нет ничего.

Ее ноги, судя по всему, даже не были связаны. По-моему, ее накачали наркотиками, она не могла пошевелиться. Это объясняет, почему убийца смог действовать так точно, не оставив следов. В любом случае, одно можно сказать наверняка: эта бедная девушка пережила невыносимые мучения.

Он дал знак своему помощнику и включил диктофон.

— Давайте, приступим.

Стоя прямо, как струна, Шарко пытался думать о чем-нибудь приятном, когда судмедэксперт приступил к удалению мозга, вооружившись лобковой пилой, которая разбрасывала костную пыль. Он удалил кожу головы, снял черепную коробку, а затем оттянул кожу лица до подбородка, обнажив лицевую маску.

Если это зрелище было невыносимым для Шарко, то звуки выворачивали ему желудок. Пока врач осматривал мозг в своих загрязненных перчатках, полицейский задался вопросом, сколько он продержится.

И он получил ответ, когда Ван де Вельд приступил к разрезу от подбородка до лобка, начиная с ключиц, и раздвинул лоскуты плоти, как занавески. Появился сердце-легкие, и комнату наполнил отвратительный запах, который не могли перебить даже пары кальвадоса.

С восковым лицом Франк извинился и вышел. Он заблудился в коридорах, полный ярости, гнева, с желанием разбить все двери перед собой. Какой человек был готов увидеть, как его подобие разбирают на части, как обыкновенную машину на свалке? Он ожидал, что это будет трудно, но не настолько.

Главе присоединился к нему у стойки регистрации через полтора часа, с изможденным лицом и блестящими глазами. Было почти 22 часа.

— Прости, если... — начал Шарко.

Глишар жестом прервал его и предложил выйти на улицу. Там он протянул ему сигарету и серебряный зажигалка Zippo.

— Я не курю, — отказался Франк.

— Просто зажги. Чтобы усы не загорелись от бензина.

Франк сделал, как просили. Вкус табака вызвал странное ощущение в горле. Его напарник затянулся, прищурив глаза.

— Она умерла от кровопотери, — сказал он. — Никаких следов удушения, переломов черепа, ничего. Этот ублюдок, наверное, накачал ее наркотиками, выжег самые чувствительные места и оставил истекать кровью.

Он выпустил дым на свой костюм, чтобы заглушить запах смерти, и пошел к парковке.

— То, что ты видел там сегодня вечером, — это голая правда, Шарко. Без прикрас, без макияжа. Это обнаженный мир, в котором мы живем. Все это существует, и мы находимся на передовой.

Над ними силуэт вагона метро исчезал в изгибе рельсов.

Позади на поверхности Сены танцевали огни пришвартованного у причала плавучего дома. Этот город никогда не спит, подумал Франк.

— Ты прав, что смотришь, — сказал Глишар, тоже устремив взгляд на реку и вокзал Остерлиц на другом берегу. Они все где-то там.

Те, кто насилует и убивает, бродят по тем же улицам, что и мы, хорошо интегрировавшись в население. Они выносят мусор, приветствуют соседей. У некоторых есть жены, дети, с этим нужно смириться... Всегда помни, что ты можешь встретить их, гуляя по улице или идя за хлебом. И все это не будет улучшаться.

Он вздохнул. На мгновение Шарко увидел, как усталость омрачила его лицо.

— Иди домой, ложись спать. Вряд ли ты сможешь заснуть, но попробуй все равно. Иначе ты не выдержишь.

— Как вы все это выносите?

— Мы не выносим, мы живем с этим. За свою карьеру ты увидишь, как люди взрываются на лету. Может быть, ты сам станешь одним из них. Так уж устроено, наша профессия старит быстрее, чем другие. До завтра.

Они пожали друг другу руки. Прежде чем Франк дошел до своей машины, Глишар еще раз окликнул его.

— Было бы нелогично, если бы ты остался до конца. Поверь мне, нам всем спокойнее, зная, что ты нормальный парень. Нам не нужны психопаты в отделе. Нам и без того хватает тех, кого нужно выслеживать.

Пробуждение было тяжелым. Не потому, что Франк спал крепким сном. Напротив, его мозг не мог синхронизироваться с медленным и спокойным ритмом ночи. Его мысли прыгали от одной мрачной детали к другой. Даже образ этой дурацкой мухи, умирающей на спине у ног Ван де Вельда, вернулся к нему.

Медленно шагая, он налил себе кофе на кухне. Было едва 7 утра, но на улице Мео уже кипела жизнь на два этажа ниже. На свою зарплату инспектора Франк мог позволить себе снять квартиру в центре Парижа, в 19-м округе.

И ему нравился народный квартал, в котором он поселился. Он только надеялся, что Сюзанна тоже со временем полюбит это место. Как и эту квартиру, которая была не большой, но солнечной, а паркетный пол придавал комнатам уют.

Франк купил факс, поставил его в гостиной рядом с телефоном и Minitel. Он использовал его только для отправки сообщений своей невесте и для получения сообщений от нее. Часто перед сном, вместо того чтобы позвонить ей, он писал ей несколько нежных слов.

Ночью из аппарата выпал листок бумаги. Франк прочитал его с улыбкой на губах.

- Я тоже скучаю по тебе, Сюзанна.

Он положил его рядом с ножом Opinel № 8 и ксерокопиями. Это были фотографии «Исчезнувших в южной части Парижа. - Обнаженные, изрезанные тела, на которые он снова застыл, глядя, прежде чем закрыть ящик.

Ему потребовалось тридцать минут, чтобы доехать на машине до длинного здания на набережной Орфёвр. Какую гордость он испытал, когда месяц назад ему выдали служебный пистолет, пару наручников, план Парижа и инспекторское удостоверение с трёхцветной лентой!

Он, маленький парнишка, сбежавший из города в бассейне шахт и происходящий из поколений шахтеров, шел по стопам великих копов...

Шарко поспешил подняться на пятый этаж. Тити хотел увидеть всех ровно в 8 часов, чтобы подвести итоги. Но он быстро потерял бодрость, когда большинство тех, кого он встречал, игнорировали его.

Сантуччи распустил свои ядовитые слухи. Молодой инспектор почувствовал себя неловко, как будто вошел в дом, где его не ждут. И это могло быстро стать невыносимым.Клубы дыма поднимались из их угла в конце кабинета 514, места, которое в зависимости от дня было либо дружелюбным, либо удручающим.

Он был обклеен плакатами культовых фильмов — «Les Tontons flingueurs, - À bout de souffle, - Garde à vue»... —, по бокам стояли скамейка из пенопласта, три старых кресла и низкий столик, на котором еще лежали грязные стаканы и пустая бутылка вина.

Здесь пили, ели, иногда спали. Рикар и мята ждали в холодильнике, откуда Флоранс как раз доставала пакет апельсинового сока. Команда установила свою собственную рождественскую елку, синтетическую безделушку, украшенную гирляндой и дешевыми шариками. Это выглядело скорее уныло, чем празднично.

Серж Амандье курил сигарету под приоткрытым окном; он едва взглянул на Шарко. Затем был Ромуальд Файоль, тридцать восемь лет, их номер 4. Он сидел на диване и рисовал математические фигуры на страницах тетради. Его прозвали «Эйнштейном, - потому что после жесткого обыска, в результате которого он получил сотрясение мозга, он начал делать в уме чрезвычайно сложные вычисления. Взамен он время от времени страдал от мигрени, способной свалить с ног быка.

Пришел Тити с желтой папкой и большой пачкой листов в руках. Он положил все на стол, поздоровался со всеми и задержался перед своим последним новобранцем:

— Глейв рассказал мне о вчерашнем вечере. Ты заслужил право участвовать в расследовании, это хорошо. И не переживай из-за всей этой грязи, которую на нас нагоняет Сантуччи, это просто временное явление. Мы раскроем это дело и заткнем этого ублюдка.

Сказав это, он хлопнул его по плечу, а затем пошел наполнить свою чашку из кофейника.

— Я только что разговаривал с заместителем. Он требует иметь веские доказательства, прежде чем открывать новое дело по факту исчезновения Дельфи Эскремье. Мы должны быстро пролить свет на ее возможное участие в убийстве нашего трупа X.

Глейв готовит TG одиннадцать пунктов. Шарко, TG, ты знаешь, что это?

— Телеграмма?

Серж Амандье иронично хлопнул в ладоши, развалившись в кресле.

— Как видите, в школе инспекторов учат не только ерунде.

— Точно, — ответил Тити, игнорируя своего помощника. TG продолжает точное описание тела трупа X и обстоятельства его обнаружения. Скоро штаб разошлет его во все полицейские участки и жандармерию Франции, вплоть до самых отдаленных уголков. Иногда это совпадает с текущим делом. В любом случае, это дает нам шанс. По крайней мере, для тех, кто будет читать телекс. Ты быстро поймешь, что в администрации, даже у нас, есть люди, с которыми не стоит слишком связываться.

С этими словами начальник группы пошел за доской на подставке и повесил на нее чистый лист.

— Хорошо. Скоро из лаборатории придут копии всех фотографий — вскрытия, места преступления... У каждого из вас будет свой комплект. Бригада по защите несовершеннолетних просмотрит фотографии детей и попробует сопоставить их с делами, в частности, с делами о педофилии. Пока что мы сосредоточимся на нашей анонимной жертве и Эскремье.

Он взял черный маркер.

— Серж, начинаешь? Соседи в Сен-Форже?

Амандье вытащил из кармана старый блокнот.

— Продолжим прочесывать район. Первые соседи находятся в нескольких сотнях метров от наших двух контейнеров. Неудивительно, что они ничего не видели и не слышали ничего необычного в окрестностях. Но, по словам Вердье — пенсионеров из окрестностей, которые часто гуляют в лесу, — машина Дельфи Эскремье стоит там уже довольно давно, по крайней мере три недели. Продавцы в магазинах почти каждое утро видели эту молодую женщину. Но в последнее время никто ее не замечал. В ее холодильнике полно просроченных продуктов. Другими словами, ее машина была здесь, но ее самой не было...

— И никто не задался вопросом?

— Да, но всегда одно и то же: не стоит вызывать полицию, бла-бла-бла... В остальном Дельфи была скромной, неразговорчивой, но вежливой. Никто никогда не видел ее в компании и не знает о ней ничего, кроме того, что она была художницей и регулярно приезжала в этот дом, чтобы рисовать и гулять по лесу. Это все, что у меня есть на данный момент.

Тити написал несколько ключевых слов на доске, затем повернулся к Ромуальду Файолю. Эйнштейн был в тонком черном галстуке. Его бакенбарды, тоже черные, были аккуратно подстрижены и придавали ему вид Бельмондо в его лучших фильмах про полицейских.

— Обыск в Марэ?

— Однокомнатная квартира, простая, функциональная и чистая, — ответил Эйнштейн. — Никаких следов совместного проживания. Принесли ящик с документами. Внутри в основном адресная книга со 106 контактами, две трети из которых — мужчины. По 41 из них у нас есть только имя и номер телефона.

Остальные имеют также должности: директор музея, скульптор, агент, издатель...

По комнате прошел вздох. Сто шесть контактов — это много. Все понимали, что это означает: столько же потенциальных подозреваемых, которых нужно найти и допросить. Затем Файоль указал на настенный календарь, на котором были выделены и отмечены некоторые даты.

— Это было в ее кухне. Эскремье делила время между Марэ и Сен-Форже. Она очень точно указала периоды, когда бывала в Ивелинах. Если верить ее расписанию, она была там с 15 ноября и собиралась вернуться в Париж перед праздниками, 22 декабря. Ее соседка по лестничной площадке, мадам Кюрвилье, подтвердила дату ее отъезда.

— Хорошо, — согласился Тити. — Это совпадает с тем, что нам сказал Серж. Она уезжает в Сен-Форже, чтобы побыть в одиночестве, но исчезает, оставив все как есть: машину, картины. Одна из картин, кстати, была еще не закончена.

— Еще одна интересная деталь: жилец четвертого этажа, некий господин Вален, вчера утром застал мужчину, бродящего по коридорам. Этот тип слонялся на третьем этаже, перед дверью Эскремье. Было около 7:30, за час до того, как мы прибыли для обыска. Он говорит, что этот человек толкнул его и сбежал, когда понял, что его заметили. Вален должен дать показания утром.

— Он смог его описать?

— Все произошло очень быстро. Крепкий, довольно массивный, в серой куртке типа бомбер и черной шапке. Вален уверен, что он не живет в этом доме. И это не был Филипп Васкес, судя по описанию.

Тити написал «мужчина в бомбере» и замер на мгновение.

На данном этапе все версии были одинаково вероятны: Дельфи Эскремье пряталась? Она была мертва или в опасности? Он провел вертикальную черту и в правой колонке написал «убийца.

— Давайте сосредоточимся на убийце. Предположение: Дельфи Эскремье — убийца. Что может подтвердить эту теорию?

— Честно говоря, не многое, — тут же ответила Флоранс. — История с незавершенной картиной уже противоречит этому. А что еще? Она убила женщину в ее собственном доме, обожгла ей половые органы и грудь? А потом послала нас туда, чтобы мы обнаружили тело и бросились за ней в погоню? Я в это не верю.

— Ты не знаешь, на что способны женщины, — бросил Амандье, вскакивая с кресла и направляясь к кофеварке.

— Я-то как раз в курсе, представь себе.

— Она сорвалась и собирается убить всех, кто ей навредил. Это не первый случай, когда мы сталкиваемся с таким безумием.

— Если бы это было так, не было бы писем и всей этой сложной инсценировки, — вмешался Франк. — Это не было импульсивным поступком, а тщательно обдуманным и организованным в течение нескольких недель.

Амандье злорадно рассмеялся.

— Ты это в одной из своих проклятых книг прочитал?

— Отчасти, да, но в основном это логично.

Все было подготовлено, просчитано. Большинство преступников убивают как можно быстрее, а затем убегают, чаще всего в панике. Я чуть не выблевал все, что было в желудке, когда наткнулся на труп, но наш убийца остался. Он даже не торопился. Он накрыл голову жертвы пакетом, чтобы создать дистанцию.

— Чушь собачья... — бросил Амандье.

— Чушь или нет, но он все равно нарисовал глаза и рот на этом бумажном пакете. Зачем? Может, взгляд пугает его больше, чем обгорелая плоть? Возможно, это интроверт, который стесняется или имеет сексуальные проблемы.

— Да ладно тебе...

— Я взглянул на стихотворение Бодлера «Проклятые женщины, - то, которое рассказывает о Дельфи и ее подруге Ипполите, — продолжил Шарко, не теряя самообладания. Это история двух любовниц. Я далеко не специалист, но можно предположить, что выбор этого стихотворения имеет значение для убийцы. Или что Дельфи имеет особую сексуальную ориентацию?

— Лесбиянка, ты имеешь в виду?

— Возможно.

Флоранс свистнул сквозь зубы. Шарко заметил украдкий взгляд между Амандье и Тити и не знал, что об этом думать. Их руководитель наконец вернул разговор в нужное русло:

— Может быть, а может быть и нет. Посмотрим позже. Знаете, стихи или книги не сажают преступников за решетку... Давайте пока вернемся к конкретным вещам.

Образцы крови, в том числе взятый с дверной ручки в спальне, отправлены в лабораторию в Нанте. Не торопитесь, результаты по группе крови будут в лучшем случае в начале следующей недели.

— Эскремье — B+, — уточнил Эйнштейн. - Карточка донора была в ее документах.

— Глейв рассказал мне об особых узлах, которые использовались для связывания жертвы, — продолжил Тити. По всей вероятности, убийца разбирается в этом, как и в процессах разложения тела. (Он добавил «биология, химия, медицина, анатомия» на доску.) Надо проверить, разбирается ли Дельфи Эскремье в этих областях. Кроме того, фотография, которую нашла Васкес, не из тех, что приносят в ближайшую фотолабораторию для проявки. («Фотоклуб? Личная лаборатория? - ). А сборник Бодлера указывает на то, что убийца образован. («Образованный»). Кто-нибудь знает, зачем на двери написано «Пагода»? Это место поклонения буддистов, своего рода квадратная башня, но вы видите связь?

Все покачали головой. Тити записал это слово, добавил вопросительный знак и продолжил:

— Еще одно: мы все еще не знаем, как, черт возьми, он смог выбраться из дома. Мы осмотрели каждый сантиметр этих контейнеров, от пола до потолка.

— Он вышел через входную дверь, — заявил Эйнштейн. — Это единственная возможность. Нужно попросить слесаря осмотреть эту дверь и ее замок.

— Хорошо. Серж, вернись туда, он этим займется.

Аманди спокойно записал информацию. Тити заполнил колонку другими важными деталями, предоставленными его командой. В частности, тем, что убийца знал привычки Эскремье и имел код от ее дома. Он не забыл заметки Шарко о сексуальной ориентации, которые набросал в углу, а затем посмотрел на таблицу в целом.

— Остается загадка Филиппа Васкеса. Я получил ответ из центрального архива: у этого парня нет судимостей. Эйнштейн, раздобудь его адресную книжку, попробуй выяснить, кто он такой, опросив соседей и коллег. Так или иначе, он причастен, не отпускай его. Я отправлю письма в криминалистику, может, они смогут определить, на какой машинке они были напечатаны, найти отпечатки пальцев или следы слюны на марках.

Тити уверенно оглядел свою команду.

— Я хочу знать все о Дельфи Эскремье. Окружение, знакомые, привычки, сексуальные связи, и не была ли она связана с детьми лет десяти. Отправьте запрос в France Télécom на ее телефонные разговоры. Фло, займись этим и телефонной книжкой девушки. Немедленно вызови ее первых знакомых для допроса. Напомню, для алиби, предполагаемая дата смерти нашего трупа X: прошлый четверг или пятница. Нас интересуют все, кто не может подтвердить свое местонахождение в эти два дня и чья профессия или увлечение связаны с тем, что указано на этой доске.

Он подошел к маленькому столу, взял пачку листов и сунул ее в руки Шарко. Это были черно-белые листовки с портретом Дельфи Эскремье, объявлением о пропаже и номером телефона.

— Фотография была найдена у нее дома, сделана три года назад, это самая свежая, что у нас есть.

Иди по домам. Начни с ее дома в Марэ. Постучи во все двери, вернись на следующий день и через день, если кто-то не откроет, потому что так бывает часто. Скажи мне, когда они видели Эскремье в последний раз, заметили ли они какие-то изменения в ее поведении или кого-то, кто рыскал по окрестностям, короче, все. Затем расширь поиски на соседние улицы, магазины, бары, рестораны поблизости... Делай это как минимум до выходных. Пока займись этим, купи книгу Бодлера и прочитай ее. Сделай нам краткое содержание, и если там будет речь о пагоде, дай нам знать...

Шарко не смог понять, смеется ли над ним начальник. Но тот уже продолжал:

— Покрутись в районе Марэ, открывай глаза и уши, и с небольшой долей везения ты найдешь зацепку на человека в бомбере. Возможно, он из этого района, и, если его потревожили, он может вернуться.

Заедь также в участок 4-го ^района, отдай им стопку листовок. Они не всегда играют по правилам, но ладно... Все, что тебе расскажут об Эскремье, может оказаться важным. Записывай все: маршруты, посещенные заведения, и составь подробный отчет. Не пропусти ни одной улицы и ни одного бара. Если тебе покажется, что кто-то может что-то рассказать, вызови его.

— Не приводи сюда весь город, — проворчал Серж.

Молодой инспектор улыбнулся ему. Он принял это за шутку, но плохо знал Амандье, который зажег новую сигарету. Затем Тити показал папку, заполненную желтыми листами.

— Начинаем операцию «Пузырь. - Шарко, ты уже знаешь, как это работает. Не пиши романов и не записывай последний фильм, который посмотрел. Отложи в сторону архивы и дело «Пропавших. - До Рождества мы будем есть Эскремье, жить Эскремье, мечтать об Эскремье. А в субботу все на работу. По воскресенью посмотрим, но будь готов провести его тоже здесь. Есть вопросы?

— Я в отпуске с вечера 20-го до 26-го, — сказал Эйнштейн. — Едем к родителям жены на юг. Ты же понимаешь, что будет, если я отменю.

— Ты должен беречь свою жену. Оставь отпуск, мы устроим рождественский ужин все вместе, как только сможем. Кто-нибудь еще?

Никто не ответил. Шарко поднял руку.

— Еще одна деталь по делу пропавших, пока я не забыл. Два дня назад я заметил, что в папке не хватает страницы 146. На 145-й, датированной 17 мая 1989 года, через три недели после последнего убийства, Флоранс, ты проверяешь все что касается лифтов в домах жертв, потому что все они давали доступ к парковкам, при условии, что у тебя был ключ...

Флоранс задумалась на несколько секунд.

— Это все так давно... Но теперь, когда ты об этом сказал, я вспомнила. Мы пытались установить связи между тремя женщинами. Они жили в очень разных районах, не общались друг с другом. В зданиях не было консьержа, но для входа нужен был код. Код, который, возможно, был у нашего человека. К этому добавляется идея, что убийцы обычно действуют в знакомых им местах. Я подумала, что может быть какая-то связь с работником ремонтной компании, который обслуживал эти лифты. Но это ни к чему не привело.

Шарко кивнул.

— В отчете № 147 от 3 июня именно ты, Эйнштейн, упоминаешь о стрельбище.

Ромуальд Файоль пожал плечами.

— Не помню... В какой-то момент я решил, что у убийцы был пистолет. Он заставил этих женщин сесть в свою машину.

Но у него был нож, этого могло хватить. Я не стал копаться, это была глупая идея... Знаешь, не стоит принимать полицейский отчет за библию. Там пишут все что угодно, особенно когда кажется, что все версии уже испробованы.

Франк кивнул. Когда он увидел, как в глазах Сержа Амандье появилось раздражение, было уже слишком поздно, он уже спросил:

— Есть идеи насчет 146?

— Идея, да, конечно, ты что, думаешь, мы помним все, что записано? — выпалил номер два, выпуская облако дыма. Одной страницы не хватает, и что с того? Это что-то изменит? Если ты узнаешь, что эта чертова страница выпала из пачки или была выброшена в мусор, ты сможешь поймать ублюдка, который убил трех бедных женщин? Ты так думаешь? Дело «Пропавшие» — это пять лет расследования, черт возьми! Три из которых — засады и бессонные ночи! А тут какие-то листки в папках...

Он презрительно посмотрел на Шарко, подошел к своему столу, схватил куртку и вышел, с грохотом хлопнув дверью.

— Он успокоится, — сказал Тити. — Всегда больно, когда подвергают сомнению то, что ты сделал, или предполагают, что ты мог что-то упустить, когда руководил расследованием.

— Но все равно одна страница исчезла...

— Не зацикливайся на таких мелочах, Шарко, иначе ты никогда не выберешься из этого.

После этого последнего напутствия начальник группы хлопнул в ладоши, как бы прервав дискуссию и вернув команду в рабочий ритм.

— Давайте, за работу, у нас много дел. Надеюсь, рыбалка будет удачной...

Пятница. Второй день, проведённый на улицах, раздавая листовки, подсовывая их под двери и в почтовые ящики в одной из частей Марэ. И снова, и снова. Накануне Франк оставил около сотни листовок в районном полицейском участке, расположенном в километре отсюда. Начальник участка сложил их в угол и пообещал поговорить с подчиненными.

Жители дома 26 bis, которые были дома, когда Шарко прошел мимо во второй раз, не сообщили ему ничего существенного: скромная женщина, которая никогда не выделялась, часто уезжала надолго, не вела себя подозрительно. Иногда к ней приходили гости, но никто не смог сказать, были ли это друзья, родственники или коллеги. У нее был голубой городской велосипед, всегда припаркованный во дворе, а также место на частной парковке в трехстах метрах от дома, на улице Барбетт, ворота которой открывались с помощью магнитного ключа. Молодой инспектор не нашел ни охранника, ни обслуживающего персонала, только номер телефона для экстренных случаев. Он записал все это в свой блокнот.

Когда он обходил окрестности, начали падать первые робкие снежинки. Район ему понравился, это была своего рода деревня с узкими улочками, украшенными рождественскими гирляндами в самом центре Парижа. Франк останавливал прохожих, показывал им портрет Дельфи, заходил в магазины и разговаривал с продавцами. Иногда он оставлял несколько листовок.

Эскремье часто бывала в магазине элитного нижнего белья. Она регулярно обедала в одиночестве в ливанском ресторане на углу улиц Roi-de-Sicile и Ferdinand-Duval, в пяти минутах ходьбы от своего дома. Большую часть времени она читала или рисовала, пока ела. По крайней мере три раза в месяц она покупала шоколад и кофе в зернах в гастрономе, расположенном в двух шагах от ресторана. В книжном магазине, где она также была постоянной покупательницей, Шарко накануне купил «Цветы зла. - В целом, молодая женщина, судя по ее довольно дорогостоящим покупкам, вела спокойную жизнь художницы и не испытывала недостатка в деньгах.

В конце дня Франк завершил свои расследования в винном баре NoMen, в двухстах метрах от дома 26 bis. Увидев нацеленные на него взгляды, он понял, что заведение оправдывает свое название и предназначено исключительно для женщин. Хозяйка, худенькая блондинка с плоской грудью, опознала Дельфи на фотографии. Художница бывала в этом заведении по четвергам вечером, по крайней мере, когда была в Париже.

— Она была... лесбиянка? — спросил Шарко.

— Лесбиянка, это лучше. Может быть, даже бисексуалка, но я не хочу заходить так далеко. В любом случае, женщины — это точно. Ваш розыск... Вы думаете, с ней случилось что-то серьезное?

— Не знаем. Насколько вы были с ней знакомы?

— Обычные приветствия, вежливые разговоры. Иногда мы говорили о погоде, но всего пару слов.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Трудно сказать. Где-то месяц назад.

— Она приходила одна?

— По четвергам у нас вечер для одиноких. Так что да, она приходила одна. И прежде чем вы спросите, я совершенно не знаю, уходила ли она с кем-то или нет. Здесь много народа, много клиенток из всего Парижа. Здесь им не нужно прятаться. Моя официантка наверняка знает больше, но она не работает до завтрашнего вечера, до 19 часов.

Франк выписал ей повестку для дачи официальных показаний, что ее не очень обрадовало.

— Вы надоедливый человек. Я работаю.

— Я тоже.

Он вышел и взглянул на часы: уже 6 часов. Он продолжит ходить по домам завтра.

Он прошел много километров, но все же решил вернуться в 36 пешком: ему оставалось всего двадцать минут ходьбы, и снег его не беспокоил, наоборот. Он напоминал ему о приближающихся праздниках и о том, что пора подумать о подарке для невесты.

Он быстро вернулся на правый берег Сены, чтобы не заблудиться, и пошел по набережной над дорогой Жоржа Помпиду. Он задавался вопросом... Отец Дельфи заявил, что не знает о сексуальной ориентации своей дочери. Вероятно, она скрывала свою особенность, учитывая ее испорченные отношения с семьей. Но с каких пор она любила женщин? Связывала ли ее с жертвой из Сен-Форже какая-то интрижка или эмоциональная привязанность? Были ли они любовницами?

Он был погружен в раздумья, когда дошел до дома № 36. Во дворе висел знак «Скользкая брусчатка. - Молодой инспектор поднялся по лестнице C по две ступеньки за раз и прошел мимо защитной сетки «Натали Менигон, - установленной после того, как активистка «Прямого действия» попыталась перелезть через перила и прыгнуть вниз. Шарко слышал, что по вечерам, когда алкоголь затуманивал головы, полицейские использовали ее как трамплин.

Три мужчины и две женщины ждали на скамейках в «аквариуме, - комнате на третьем этаже, рядом с большой рождественской елкой, установленной товариществом. Среди них были родители Эскремье. Другие люди были на допросе у Глейва. Вызовы сыпались один за другим, каток набирал обороты, и все, кто был близок или далек от Дельфи, должны были пройти через это.

Франк едва успел стряхнуть с себя куртку, как Тити отправил его обратно на место: только что позвонили из 4-го ^{участка}. Дельфи Эскремье, судя по всему, подала заявление в полицию в ноябре.

Когда Шарко упомянул о гомосексуальности молодой женщины, его начальник добавил эту информацию на доску и подчеркнул ее на глазах у Флоранс, которая не отрывала уха от телефона.

После чего он снова отправился в путь, думая, что мог бы избежать ненужной поездки, если бы их оснастили теми устройствами, о которых говорили по телевизору, Bi-Bop. Революционные устройства, которые, судя по всему, работали как переносные телефонные будки.

Устав от этого бесконечного дня, он явился в приемную полицейского участка, где был накануне. Старший сержант по имени Николя Куртен пригласил его в свой кабинет.

— Я видел ее лицо на листовках днем, и это мне показалось подозрительным, — объяснил Куртен, открывая папку. — Все еще нет новостей?

— Нет.

— Я пошел за протоколами за последний месяц. Я принимал показания. Вот, вот здесь. 12 ноября.

12... По его календарю Дельфи планировала уехать в Сен-Форже 15-го.

— О чем речь? — спросил Франк, пролистывая рукописные и почти неразборчивые листы.

— Странная история. Она рассказала мне, что за ней следили уже несколько недель. Когда я спросил, видела ли она кого-нибудь, она ответила, что это просто ощущение.

Что-то вроде силуэта, который следовал за ней, но исчезал, когда она оборачивалась. Ты понимаешь, о чем она?

Шарко остался скептичным и лишь кивнул головой.

— Она решила прийти сюда, потому что была уверена, что эта тень проникла в ее дом. Она утверждала, что какие-то предметы были перемещены...

— «Утверждала»?

Николя Куртен выглядел смущенным.

— Она живет на третьем этаже, окна были заперты, входная дверь тоже. К тому же в ее доме есть кодовый замок. Я послал двух человек, которые все тщательно осмотрели и не обнаружили никаких следов взлома. Ничего не было украдено. Никто ничего не видел, ничего не слышал.

— Почему вы подали заявление в полицию, а не в суд? Вы не хотели связываться с судебным разбирательством, я полагаю.

— Эта женщина выглядела немного... не в себе, — оправдался его собеседник. — Да и у нас ничего не было. Что вы хотели, чтобы мы сделали? Мы сказали ей вернуться, если это повторится.

— Боюсь, что она больше не вернется, к сожалению.

Кортен опустил глаза, впечатленный двумя холодными черными камнями, упиравшимися в него.

— Мне нужна копия этого документа, — потребовал Франк, указывая на рапорт, который положил на стол.

Старший сержант, который был не в лучшем настроении, выполнил просьбу. Пять минут спустя Шарко вернулся в город, голова его была полна вопросов. Как убийца смог проникнуть в ее дом без взлома? И зачем? Чтобы обыскать? Чтобы следить за ней?

Он, как и Флоранс, считал, что Дельфи Эскремье не имела никакого отношения к смерти неизвестной женщины. Тень, которой она боялась, существовала. Она проникла в жизнь художницы, невидимая, бесшумная, как туман. И, вероятно, следовала за ней до Сен-Форже.

Где и нанесла удар.

— Сюзанна! Боже мой, прости...

Вернувшись в 36-й, чтобы сообщить о своих открытиях, Шарко узнал от Тити, что его невеста ждет его в квартире. К счастью, у нее был дубликат ключей. Поэтому, когда на часах было уже больше 21:00, она листала сборник Бодлера. Молодой инспектор прижался к ней.

— Это моя вина, — ответила она. — Я должна была предупредить, что приеду, но хотела сделать сюрприз.

Она нежно поцеловала его, схватив за полы куртки, и погрузила голубые глаза в его.

— Ты выглядишь уставшим.

— Все в порядке.

— Твой начальник сказал, что ты работаешь над важным делом об убийстве. Но ты мне только рассказывал про эти архивы...

Шарко провел рукой по длинным светло-каштановым волосам своей невесты, таким тонким, что они казались шелковыми нитями. Они пахли ванилью. Сюзанна была самой жизнью, солнцем в сердце ночи. И она не могла себе представить, как хорошо ему от ее присутствия.

— Ничего интересного. Поговорим позже, ладно?

В середине гостиной он начал расстегивать ей блузку. После двух недель воздержания его гормоны уже бушевали. Она обхватила его за запястья.

— Ой-ой, две минуты, инспектор Франк Шарко. Ты же просто сексуальный маньяк. Нам сначала нужно отпраздновать.

— Праздновать?

Она пошла на кухню за бутылкой шампанского и двумя бокалами. Франк не мог налюбоваться ею. Пока она наполняла бокалы, он снял туфли и с гримасой помассировал икры. День был плодотворным, но он был счастлив, что наконец-то оказался дома.

— Объясни, — попросил он, когда они чокнулись.

— У меня было собеседование в начале дня в медицинской лаборатории, меньше чем в километре отсюда, рядом с парком Butte-Chaumont.

— Сегодня днем? Здесь, в Париже? А ты...

— Я тоже умею держать язык за зубами, — прервала она его, улыбаясь.

— И...

— На следующей неделе я увольняюсь, а через полтора месяца переезжаю к тебе. Ну, если твое предложение еще в силе.

Франк не верил своим ушам. Он понимал, какую жертву это означало для Сюзанны — уехать с севера, бросить работу и уехать подальше от родителей.

— Конечно, предложение в силе! Еще бы!

Он забыл об усталости и порадовался хорошей новости. Вместе они выпили бокалы шампанского. Затем Сюзанна взяла в руки «Цветы зла.

— Теперь ты тайком читаешь стихи? Хватит уже криминалистики и ужасных убийств?

— Нет, это только для того знаменитого дела, над которым я сейчас работаю. Мне нужно взглянуть, чтобы понять, о чем там идет речь... Не уверен, что уловил все нюансы, но ладно...

Сюзанна взяла книгу.

— Мы изучали ее в школе. Хочешь, я тебе пару слов расскажу?

Шарко поднес бокал ко рту и кивнул.

— Это было мрачно, у меня осталось леденящее впечатление, — начала молодая женщина. Спустя годы я еще помню некоторые тексты, такие как «Падаль»... - Костяной пахарь»... - Кровавый фонтан»... Ничего веселого.

Она указала на четверостишие из стихотворения «Маяки.

— Вот, послушай:

Гойя, кошмар, полный неизвестных вещей,

Плодов, которых варят посреди шабаша,

Старух перед зеркалом и голых детей,

Чтобы искусить демонов, поправляющих чулки;

— Мило, — прокомментировал Шарко.

— Я бы не хотела ужинать с ним наедине, да. Но это в духе его творчества, своего рода спуск в ад, который повторяет путь Бодлера, между его глубокими страхами, пороками, развратом, искусственными раями. Он видел мир как настоящий кошмар...

— Возможно, он был не совсем неправ. А название? «Цветы зла»? Почему?

— Чтобы показать, что из зла всегда можно извлечь красоту, даже если это чрезвычайно сложно.

Извлечь красоту из зла... Шарко было немного сложно понять эту концепцию, особенно когда он вспомнил место преступления. Образы вновь всплыли в его памяти. Пора было сменить тему.

— Ладно, давай не будем об этом, пожалуйста.

Он отложил сборник в сторону. Они налили себе еще выпить и через десять минут уже хохотали во все горло, не обращая внимания на то, что шутят слишком громко. Кто же подаст жалобу на полицейского из 36-го участка?

Франк отвёл Сюзанну к кровати, и они занялись любовью. Двое молодых людей в объятиях, с будущим перед собой, полным обещаний, с браком и детьми. - Как можно дальше вместе, — повторяла Сюзанна, задыхаясь, пальцами впиваясь в спину своего мужчины, который обнимал её.

Позже, когда их сердца успокоились, молодой человек прижался к маленькому теплому телу своей половинки. Глаза были открыты в темноте.

- Я так хотел остаться с тобой, — прошептал он. - Но завтра мне нужно на работу.

- Ни отпуска, ни выходных?

- Начинается очень сложное расследование, первые дни чрезвычайно важны. Так будет не всегда. Но я заслужил свое место в команде. Теперь я должен держаться.

Франк даже не услышал, как она вздохнула или пожаловалась.

— Я связала себя с копом, в хорошем и в плохом... Мой поезд уходит в воскресенье вечером. У нас еще есть немного времени. Над чем вы работаете?

Франк замялся с ответом.

— Убили женщину. Ужасное преступление...

Он повернулся на спину, лицом к потолку. Ему понравилась молчаливость Сюзанны. Она давала ему время, не торопила, уважала его внутреннее пространство.

— Как в деле о пропавших? — наконец спросила она мягко.

— Еще хуже. Ну, нет, не хуже... Трудно сравнивать, оба дела ужасны. Что касается жертв в южной части Парижа, я бы сказал, что мы имеем дело с хищником: он похищает девушек, насилует и жестоко убивает. Он не задерживается на месте преступления, не укладывает тела, бросает их как грязные тряпки. Здесь все по-другому, все более продуманно, извращенно. Тот, кто подверг эту женщину таким мучениям, не такой, как ты и я, дорогая. В его действиях есть что-то... глубоко животное и в то же время очень обдуманное...

Цветы зла...

— Этот монстр где-то там. Возможно, он собирается совершить еще какое-нибудь ужасное преступление. Надо как можно скорее его найти.

Девушка задрожала.

— Тебе никогда не будет что мне рассказать...

— Если не будет, я придумаю.

— Я видела фотографии в ящике, рядом с моими факсами... Эти обнаженные, изуродованные тела... Почему ты принес их сюда? К себе домой? К нам?

— Тебе не следовало их видеть.

— Почему, Франк?

Шарко замер, вглядываясь в темноту.

— Чтобы не забыть...

— Ты их не знаешь. Ты не можешь впустить все несчастья мира в наш дом.

— Они особенные...

— Почему?

Он промолчал.

— Я бросаю все ради тебя. Так пообещай мне, что будешь осторожен, что никогда не подвергнешь себя опасности. Я не хочу, чтобы однажды кто-то пришел к нам и сказал, что я больше никогда не увижу человека своей жизни.

Франк ничего не ответил. Она наклонилась к ночнику, включила его и прижалась к нему, ее губы были в десяти сантиметрах от его.

— Обещай мне.

Шарко знал, что это было обещание, которое невозможно было сдержать. Каждый год 1 ноября инспекторы из дружины криминальной полиции проводили день, украшая могилы десятков коллег, погибших при исполнении служебного долга. Кладбища Малакоффа, Баньё, Виллет, Монружа, Монпарнаса...

— Я обещаю.

Был суббота, большинство полицейских из 36-го участка были дома, с семьями. Те немногие, кто остался в офисе, работали над срочными делами или занимались административной рутиной. В тишине коридоров слышался механический стук печатных машинок.

Группа Тити была в полном составе. Флоранс продолжала без устали звонить по телефону, пытаясь связаться с знакомыми Дельфи Эскремье. Она отмечала тех, кто не отвечал и кого нужно было найти по месту жительства, тех, кто снимал трубку, но оказался не тем человеком из-за смены адреса...

Глейв, Тити и Амандье занимались опросом вызванных людей, устанавливали их точную связь с Дельфи, проверяли их алиби, при необходимости допрашивали некоторых из них.

Шарко, со своей стороны, за один присест набрал отчет о своих первых днях хождения по домам. Затем, в середине утра, он позвонил в полицейские участки, от которых пришли две телеграммы, привлекшие его внимание в деле о пропавших женщинах в южной части Парижа. Он задал несколько вопросов, которые показали ему, что он был на неверном следе. Назад к исходной точке.

Он посмотрел на папку с телеграммой, лежавшую слева от него. Она валялась на его столе, простом деревянном столе, стоящем в сквозняке, рядом с факсом и Минителем. Ему досталось самое худшее место, но так было принято: те, кто сидел в глубине, в тепле, в тишине и у окон, были старые сотрудники.

Франк спустился в архив, положил телеграммы в ящик и решил еще час покопаться в бумагах. Несмотря на приказ Тити, он хотел оставаться в курсе дела о пропавших.

Он воспользовался обеденным перерывом, чтобы незаметно заглянуть в металлический шкаф в комнате 514, где стояли папки с делами и различные папки предыдущих расследований. Молодой инспектор пролистал несколько из них, обращая внимание только на номера страниц. Ни одна страница не была утеряна. Каждый член группы явно бережно относился к своим записям и следил за тем, чтобы они не потерялись. Кроме того, он не понимал, как лист мог оторваться и выпасть сам, без того чтобы кто-то разжал кольца.

Но почему автор страницы 146 не сказал об этом другим в свое время? Никто, похоже, не удивился... Шарко, вероятно, зациклился на пустяках. Однако это не давало ему покоя, и он не мог выбросить эту историю из головы, как муха, кружащая вокруг его спины.

Позже пришел Эйнштейн, сел на свое место и поманил его.

— Иди сюда. Кажется, я нашел что-то.

Он разложил перед собой и вокруг пишущей машинки тридцать шесть фотографий с места преступления.

— Я пытаюсь понять, как в это замешан Васкес, и весь механизм, который привел его сюда. Письма, угаданное имя...

— Есть идеи насчет имени?

— Пока нет, но я думаю. А пока я внимательно изучил фотографию, которую он нашел в почтовом ящике...

Эйнштейн указал на одну из тридцати шести фотографий, сделанных в Сен-Форже, и попросил Шарко рассказать о ней.

— Это первая из серии. Я встал в том же месте, где стоял убийца, когда он запечатлел свою жертву.

Эйнштейн кивнул и протянул ему фотографию, найденную Васкесом.

— Посмотри. Если не обращать внимания на следы крови, ты не видишь никакой разницы между твоей фотографией пост mortem и фотографией убийцы ante mortem?

Шарко нахмурился и присмотрелся. Кровать, мешок на голове...

— Книга, лежащая рядом с лампой на тумбочке. Ее не было здесь до убийства.

— Точно. Это «Хора и другие фантастические рассказы» Мопассана. Что ты об этом думаешь?

— Он специально оставил ее на месте преступления?

— Да. А потом — пшик! — исчез, как Хора.

Шарко почувствовал, как в нем закипело.

— «Цветы зла»... А теперь «Хора»... Снова зло... У меня есть старые воспоминания об этой книге. Хора — это воображаемое чудовище, которое день за днем, ночь за ночью высасывает жизненную энергию своей жертвы, пока та не сходит с ума. Дельфи преследовала тень. Тень, которая проникла в ее дом без малейших следов взлома. Тень, которая перемещала предметы, точно так же, как Хора, который пил стаканы молока, пока его жертва спала...

Эйнштейн хлопнул его по плечу.

— Твоя тень хотела, чтобы мы обратили внимание на эту деталь. По-моему, этот ублюдок любит литературу и интриги. Мне бы очень хотелось, чтобы ты съездил в Сен-Форже и привез сюда эту книгу.

Шарко прибыл в Сен-Форже в начале дня. Дороги не были обледенелыми, но блестели, крыши домов были покрыты тонким слоем снега. Люди обсуждали что-то на улице возле церковной площади, укутавшись в шарфы. Мрачная смерть Дельфи Эскремье изменила жизнь деревни. Теперь уже нельзя было гулять по улицам или по окрестностям с прежней беззаботностью. Франк знал, что такое, когда в маленьких сообществах происходит нечто ужасное. Он уже пережил это в прошлом. Чистый ужас...

Он почувствовал, что руки дрожат на руле. Даже спустя двадцать лет ничего не изменилось. Брижит... Он взял себя в руки и поехал по дороге к пруду. Земля была чистой, кристально белой. Машина Эскремье стояла на месте, ожидая эвакуатора.

Входная дверь была опечатана. Слесарь наспех починил дверную коробку и установил новую систему запирания. На этот раз ключ был у Шарко. Он осторожно снял желто-черную ленту, вошел и включил свет.

Теперь внутри было так же холодно, как и снаружи. Инспектор посмотрел на слово, написанное на двери, - Пагода, - затем на мгновение остановился перед картиной, которую, вероятно, никто никогда не закончит: гибридное животное, нечто среднее между единорогом и волком, нарисованное в темных тонах с неровными контурами. Он представил себе молодую женщину в этом пространстве, свободную и вдохновенную. Может быть, она укрылась здесь, потому что чувствовала себя в опасности в Париже?

Сжав горло, Шарко вошел в спальню. Запах гнили пропитал стены, мебель, матрас. На полу лежали десятки трупов мух, и ему показалось, что одна из них шевелится. Вскоре специалисты придут убрать это место, но это не изменит образ этого дома, который останется в сознании людей: место отвращения.

Книга лежала на тумбочке, а часы и нижнее белье были забраны Глайвом. Обложка книги леденила кровь: мужчина в цилиндре, с обезображенной рукой, смотрел на свое отражение в зеркале. Но голова этого двойника была лишь туманом, в котором можно было разглядеть призрачное, злобное лицо: Хора.

Он взял книгу. Она была небольшая, всего двести страниц. Он пролистал ее и не обнаружил ничего особенного. Тогда он начал снова, страница за страницей, ища подчеркнутые слова, кусочек бумаги, вклеенный внутрь, что угодно... Но все было тщетно.

Нужно ли было прочитать текст, чтобы понять намерения убийцы? В конце концов, это был всего лишь сборник рассказов, написанных очень давно. Возможно, там не было ничего, кроме упоминания о зле, о Хоре и его способности появляться и исчезать по своему желанию, проникать в дома, оставаясь невидимым. Паразит, который с помощью регулярных психологических атак ввергал свою жертву в ужас и зависимость.

Шарко отказывался сдаваться, его не покидала навязчивая интуиция. Это место преступления не сводилось к кровати, на которой было совершено массовое убийство, оно было продумано, построено как центральный элемент более сложного плана.

Он заглянул под кровать, затем на десяток книг, сложенных в ящике прикроватного столика. Это были романы с цветными обложками. - Горы Хурле-Вент, - Анна Каренина, - Мадам Бовари»... Любовные истории, в которых авторы отдавали предпочтение женщинам. Вдруг Шарко замер, увидев книгу, которая казалась не к месту: - Человек - Невидимка, - Х. Г. Уэллс.

- Хора, - Невидимый человек»... Тень... Франк вытащил книгу. Сходство между обложкой этой книги и сборника рассказов бросилось ему в глаза: снова этот человек без лица, эта шляпа — здесь цилиндр — которая казалась висящей в воздухе...

Он быстро пролистал книгу и наткнулся на белый конверт. Бинго! Он пошел за латексными перчатками в мастерскую. Открыл конверт. Внутри был лист, сложенный пополам, и еще один, сложенный вчетверо, на котором было написано: - Читать вторым. - Текст был напечатан на машинке.

Вы на правильном пути, и я рад, что у меня есть достойные противники. Вы, ваша группа, задаете себе кучу вопросов. Например, вы задаетесь вопросом, как мне удалось угадать имя девушки, которая вас так интересует. Но секрет нужно заслужить, и вам еще предстоит пройти долгий путь.

Я не знаю, когда вы найдете это письмо, но надеюсь, что не слишком задержались. Дельфи осталось мало времени, понимаете? Скажем так, она находится в неудобном положении уже... некоторое время, и не сможет выжить в таком положении бесконечно.

Теперь я хочу, чтобы вы подумали о женском имени. Первое, что придет вам в голову. Затем разверните другой лист.

Франк больше не чувствовал запаха гниения, поглощенный своей находкой. Могла ли Дельфи быть жива? Его охватило опасное возбуждение. Убийца приглашал их заблудиться в лабиринте, который он начертил для них.

Он взял второй лист. Посмотрел на него. Ничего не было видно. Никаких указаний, никаких надписей. - Это невозможно, — сказал он себе, — это не может сработать. - Сначала он подумал о Сюзанне, но затем отказался вовлекать ее в эту историю, как бы то ни было. Тогда ему на ум пришло имя «Франс, - одно из имен трех пропавших женщин из южного Парижа. Шарко подумал, что ничто не мешает ему менять имя столько раз, сколько он захочет. В таком случае, как предсказание может сбыться?

Он развернул лист и прочитал:

Вы правы, инспектор, это не может сработать каждый раз. Не с вами, слишком рациональными людьми, которые не верят в такие вещи, в вещи духа. Но я твердо намерен заставить вас изменить свое мнение.

Я ставлю себя на ваше место. Вы, несомненно, ищете смысл в слове, которое я оставил для вас. - Пагода. - Я дам вам совет: не утруждайтесь. Вы никогда не поймете, не зная другой части, другого волшебного слова, которое его дополняет. Так же как те, кто знает другое слово, не могут понять, не зная этого знаменитого «Пагода. - Хитро, не правда ли?

Я желаю вам составить пару, потому что через нее вы достигнете той, которая откроет вам дверь к последней тайне. Не отчаивайтесь. Если вы здесь, с этим письмом в руках, это означает, что у вас есть все, что нужно, чтобы спасти Дельфи. Она ждет вас в грязном и сыром, заброшенном месте, где-то. Вам решать, где это «где-то. - Если она умрет в одиночестве и холоде, это будет только из-за вашей некомпетентности.

Найдите Дельфи, продолжайте путь, который, я надеюсь, приведет вас ко мне. Я встречу вас с самыми большими надеждами...

Ночь давно опустилась на столицу. Небо было без звезд, затянуто черными угрожающими облаками. Было уже больше 19 часов. Сидя за своим столом в одиночестве, Франк Шарко заканчивал пролистывать книги, которые убийца положил им на стол.

Ему было скучно тратить время на стихи и старые истории, когда, возможно, умирала женщина, но Тити приказал ему это сделать. - У вас есть все, что нужно, чтобы спасти Дельфи. Их человек имел в виду эти литературные классики?

— Ну, что?

Руководитель группы только что вошел быстрыми шагами. Успехи его шестого номера привели его в состояние нервозности, заставляя ходить по коридорам с сигаретой в зубах между допросами. Шарко знал, что Тити женат и имеет двоих детей, но, видя, как он поглощен работой, он задался вопросом, есть ли у него на самом деле семейная жизнь.

— Не особо, — ответил Франк.

Он повторил слова Сюзанны о «Цветах зла. - Затем кратко пересказал другие прочитанные книги.

— Не понимаю, как эти книги могут помочь нам найти Дельфи. Там речь идет о персонажах, наделенных сверхспособностями или сходящих с ума. Невидимый человек был изгоем, которого ненавидели за его необычность.

— Ничего нового по поводу пагоды?

— Не знаю. Не понимаю, при чем здесь это. Это не имеет никакого отношения к книгам. Понятия не имею, что он хочет, чтобы мы сделали, чтобы соединить эту знаменитую пару.

Фрэнк вздохнул. Его взгляд упал на фотографии обнаженных детей.

— Как проходят допросы? Эскремье была связана с детьми?

— Ничего не указывает на это. Мы допросили десяток человек, продолжаем поиски. Пока не можем определить, что скрывает Дельфи. Она выглядит чистой. Продолжаем…

— Подозрительные лица?

— Два или три алиби, которые нужно проверить, но это ни к чему не приведет. Судя по всему, она никому не говорила о том, что чувствовала, что за ней следят. Из первых отзывов следует, что она была замкнутой, довольно застенчивой и увлеченной, почти одержимой своей живописью. Директор галереи, где она выставлялась, на улице Бобур, объясняет, что ее мрачные картины представляли собой смесь фантастических миров, снов и первобытных страхов, таких как страх темноты или пауков. Дельфи не любила рассказывать о своей личной жизни. Она никогда не упоминала о своей гомосексуальности, хотя для некоторых ее знакомых это не было секретом... Ее родители об этом не знали. До сих пор все девушки, с которыми мы встречались, были только рабочими знакомыми.

Шарко собрал разложенные перед ним фотографии и копии писем.

— Кстати, — сказал Тити, — у меня новости от криминалистов. Патологоанатом подтвердил: труп № X не был изнасилован.

Молодой инспектор принял информацию к сведению. Убийство сводилось к чистому садизму. Жертва была в его власти, но убийца устоял перед искушением изнасиловать ее, что подтверждало его догадку: он установил дистанцию между собой и ней.

— Что касается марок на письмах, то они были пропитаны слюной. Судебный эксперт передал их в лабораторию в Нанте.

И отдел документов тоже хорошо поработал. Они установили, что шрифт на письмах — Elite 7, произведенный Olivetti. Есть семь марок пишущих машинок, совместимых с этим типом ленты. Ты скажешь, что это нам ни к чему, но лучше иметь в виду.

Тити достал стопку кальки из запертого ящика.

— У нас тоже есть продвижение. Фло наконец-то удалось связаться со всеми женщинами из адресной книги Эскремье, так что наш труп не среди них. По-прежнему неизвестная. Телеграмма, отправленная Глайвом, тоже пока ничего не дала.

Он задумчиво посмотрел на пол, затем вернулся к разговору.

— Надо найти Дельфи, Шарко. Я долго выбивал это дело, заместитель преследует меня, а начальник требует результатов. С делом пропавших женщин мы не можем допустить второй промаха. Это слишком обрадовало бы Сантуччи.

Он схватил книги, лежавшие перед подчиненным, и бросил их на пол.

— Брось это, мы теряем время. Возвращайся в лесби-бар в Марэ. Постой у входа и опрашивай тех, кто входит и выходит. Сегодня суббота, будет много людей. Не пропала ли какая-нибудь постоянная клиентка? У Эскремье были связи? Она заводила там девчонок?

Шарко кивнул. Он все равно собирался зайти туда, чтобы допросить официантку из NoMen, даже если Сюзанна ждала его в квартире.

— И я попрошу тебя быть там завтра, — добавил Тити. — Если есть что-то хорошее, что я хотел бы сделать в своей жизни, так это вернуть жертву живой ее родителям. В нашей работе никогда не видишь улыбок. Со временем это давит на душу.

Тити был прав. Франк не мог себе представить, что в это воскресенье он будет гулять с Сюзанной, когда где-то, в холодном, мрачном, - заброшенном месте» молодая женщина нуждается в их помощи. Что бы он почувствовал, если бы не сделал всего, не отдал всего, чтобы спасти ее, и с ней случилось несчастье?

Он взял телефон и подтвердил своей невесте, что вернется поздно. Быстро надел куртку, взял листовки и вышел на улицу.

Улицы района постепенно заполнялись ночными гуляками и тусовщиками, из баров доносился гул музыки, рестораны были переполнены. Присутствие в NoMen вызывало у Шарко чувство неловкости. Он чувствовал себя слоном в посудной лавке. Нарядные, соблазнительные женщины враждебно смотрели на него. Франк заметил официантку, с которой хотел поговорить, и вывел ее из зала. Она помнила Дельфи, ее регулярные посещения вечеринок для одиноких, и сказала, что иногда она уходила с другими женщинами.

— Кто?

— Не знаю. Ну, у меня в голове есть пара лиц, но я не могу назвать вам их имена... Я официантка, а не владелица брачного агентства.

— Эти женщины, они случайно сегодня здесь?

— Не видела. По субботам у нас другие посетители. Извините, я не могу вам больше помочь. Приходите в четверг.

В четверг... К тому времени будет уже слишком поздно. Франк задал ей еще несколько вопросов и сообщил, что ей нужно как можно скорее прийти в 36-й участок для дачи показаний. Возможно, оказавшись в закрытом кабинете напротив Глейва, она вспомнит что-нибудь.

Затем он прошел от столика к столику. Несколько клиенток видели Эскремье, но ничего не заметили. Другие не знали, кто она, или отвечали отрицательно, чтобы избежать неприятностей. В любом случае, никто не заметил ничего подозрительного и не сообщил о других тревожных исчезновениях.

Он все же решил не уходить сразу, это было бы нечестно по отношению к работе, и он хотел довести дело до конца. Он подождал снаружи, расспрашивая тех, кто приходил. Он дал себе время до 22:30. Еще целый час, прежде чем вернуться к Сюзанне. Он уже нервничал от мысли, что придется сказать ей, что завтра не будет с ней, но она поймет.

Вдруг его внимание привлекло сгорбленное существо, переходившее улицу в десяти метрах слева от него, на уровне улицы де-Розье. Невысокий мужчина в шапке, натянутой на голову, быстро шел, засунув руки в карманы своей толстой куртки. Франк не смог разглядеть точный цвет одежды, но она была темной, серой или черной. Человек в бомбере?

Коп побежал и свернул на улицу, где жила Дельфи. Он остался на тротуаре напротив своей цели и прижался к фасадам домов в полумраке. К счастью, потому что незнакомец казался настороженным и постоянно оглядывался.

Шарко почувствовал, как напряжение усилилось, когда человек остановился перед домом № 26 bis и дождался, пока группа прохожих отойдет. За две секунды он набрал код и скрылся внутри.

Момент колебания, когда полицейский задался вопросом, как реагировать, длился недолго. Нельзя было упустить шанс. Он широкими шагами направился к закрытой двери, расстегнул застежку кобуры и скользнул рукой по холодному прикладу своего MR 73. Он набрал код, который записал в блокнот, вздохнул, толкнул дверь и выскочил в коридор.

Никого. Звук таймера слева. Малейший шум казался ему кристально чистым. С обостренными чувствами он поднялся по ступенькам. Пот делал его пальцы влажными. В голове звучали слова Сюзанны. Он уже нарушал свое обещание.

Он уже дошел до третьего этажа, когда услышал шаги. Он наклонился через перила: подозреваемый мчался вниз по лестнице. Должно быть, он что-то заподозрил и спрятался в коридоре на нижнем этаже.

— Полиция! Стоять!

Франк бросился за ним, не задумываясь, и в порыве действия чуть не упал вперед головой. Он едва успел удержаться, и через двадцать секунд был внизу, когда дверь закрылась.

На улице он заметил мужчину, который все еще бежал. Он погнался за ним, сжимая оружие в правой руке, и кричал «Назад! - прохожим, чтобы они расступились.

Улица Экуфф. Скользкая брусчатка. Шарко набирал скорость, дыша коротко, но ровно. Он был быстрее своего противника, который теперь задыхался при каждом шаге, как будто его сердце вот-вот взорвется.

Когда он оказался в пределе досягаемости, Шарко бросился на него, схватил за горло и придавил всем своим весом. Прижав колено к спине мужчины, он резко повернул ему плечи, чтобы надеть наручники, прижав его правую щеку к земле.

— Я ничего... не сделал... — прорычал мужчина между вдохами.

Шарко потянул его за руки и без церемоний поднял на ноги. Он прислонил его к фасаду здания, дыша на полную грудь.

Неизвестный был лет сорока, с опухшими щеками, изрытыми мелкими кратерами. Полицейский убрал оружие. Затем он обыскал внутренний карман куртки. Из него достал кошелек.

— Марк Лампин. Прописка на улице Кустин, в 18-м округе. Почему ты так убегал?

Мужчина обнажил ряд серых зубов. От него пахло алкоголем, и теперь он выглядел вполне безобидным.

— Вы мне не поверите.

— Говори.

— Это из-за книги Бодлера. - Цветы зла.

Марк Лампен оказался в руках Глейва. Остальные члены команды собрались в 514-м, в некотором возбуждении после операции Шарко. Тити похвалил его за хладнокровие и безупречную работу. Серж Амандье принес две пиццы и литр красного вина, которые поставил на низкий столик. Франк не ждал от него поздравлений, но тот все же показался ему менее высокомерным, чем обычно, а то, что он заплатил за всех, выглядело как первый знак перемирия.

Копия письма, найденного в кармане мужчины в бомбере, передавалась из рук в руки.

— Я проверил, это точно то же письмо, что и то, которое было отправлено Васкесу, до слова, за исключением имени, — пояснил Шарко. - Дорогой Марк, у тебя есть слабые стороны, которые ты стараешься компенсировать при каждой возможности. - И так далее. Тот же шрифт, тот же макет, тот же метод. Он тоже получил «Цветы зла» в том же издании: Flammarion 1991, 278 страниц, по 10 франков. Страница, которую нужно было прочитать, была та же, 122-я. Четырнадцатый стих.

— Где это было отправлено? — спросил Амандье, раздавая куски пиццы по бумажным тарелкам.

— В 3-м округе, в субботу в конце утра. Как мне рассказал Лампен по дороге, он открыл пакет только в среду. Он машинист поезда и возвращался из поездки в Лотарингию.

— Почему он сбежал, когда увидел тебя?

— Он сказал, что испугался, не хотел ввязываться в что-то нечистое. Когда он угадал правильное имя, это так его взволновало, что он захотел во всем разобраться. Поэтому он сразу пошел на 26 бис. Там его чуть не настигли Ромуальд и Флоранс. Логично, что он ничего не нашел, так как Васкес уже был там накануне. Поэтому он вернулся вчера вечером и сегодня. Там он якобы был готов вызвать полицию.

— Конечно, — иронично заметила Флоранс, накладывая себе еду. — А он знает Васкеса?

— Он говорит, что нет. Осталось проверить, верно ли это.

Номер 5 предложила Шарко тарелку, которую он принял, а также бокал вина. После всплеска адреналина ему нужно было расслабиться. Тити подошел к плану столицы, который занимал всю стену.

— Это просто безумие. Конверт с фотографией места преступления был отправлен в субботу в 20-м округе в... сколько времени?

— Судя по штемпелю, в 11:15, — ответил Эйнштейн.

Тити указал пальцем на соответствующий округ. Затем он сдвинул его влево, в западном направлении.

— Та, что получил Васкес, была отправлена в 11-м округе в...

— В 11:20. Но это не значит, что убийца бросил ее в почтовый ящик в это время. Он мог воспользоваться уличными почтовыми ящиками. В этом случае время на штемпеле не соответствует времени отправки.

— Верно, но точно известно, что это было в ту же субботу. Так же, как и письмо Лампена, отправленное в 3-м округе. Убийца передвигался по трем соседним округам. Что мешало ему отправлять все письма из одного места?

Он провел рукой по волосам, откинув их назад.

— Что это за беспорядок?

Они ели в тишине, погруженные в свои мысли. Между двумя кусками Тити прикрепил новый лист на доску. Шарко посмотрел на своих напарников, сидящих, как будто они собирались смотреть футбольный матч с друзьями. Он почувствовал связь между ними, силу их группы. Они не просто работали вместе: они жили вместе.

— Нам нужно понять, как это работает. Пока мы ищем связь между Васкесом и Лампеном, мы должны разобраться в этом безумном книге и гадании. Какие у вас гипотезы? — спросил их начальник, уже приложив кончик маркера к бумаге.

Флоренс облизнула пальцы и взяла одну из копий.

— Я тоже прочитала это письмо, представив, что оно адресовано мне. То, что в нем сказано, мне тоже знакомо. Слабые стороны, которые мы пытаемся компенсировать, потребность в любви и восхищении... Это описание, поскольку оно общее и расплывчатое, подходит ко многим людям, как мужчинам, так и женщинам. Это тот же принцип, что и в гороскопах или предсказаниях. Например: - Я чувствую напряжение, возможно, конфликт, который может отдалить вас или привести к разрыву с близким человеком или другом... - Такие фразы подходят для всех.

Тити прочистил горло. Шарко же вспомнил слово, обнаруженное в книге Г. Уэллса.

Слово, которое в конечном итоге сработало бы с любым инспектором. - Флоренс права, он пытался вовлечь их эмоционально, — вмешался он. — Коллекционные марки, альбом, упакованный как подарок, с маленькой ленточкой, письма, которые кажутся персонализированными... Это был способ выделить их, создать связь с ними, чтобы они почувствовали себя вовлеченными.

Представьте, что произошло в их головах, когда они еще и угадали имя, которое надеялись увидеть. Они были заинтригованы и вынуждены пойти на 26 bis, чтобы узнать развязку этой истории.

Тити отнял маркер от бумаги, не в силах что-либо записать. Он тоже задумался.

— Допустим. Но почему убийца не вложил фотографию с места преступления прямо в первые письма? И почему два мужчины в одном конверте в почтовом ящике Дельфи Эскремье?

— Потому что он хотел только одного избранника. Кто первый, тот и прав... В некотором смысле второй автоматически выбывал из игры.

Амандье налил себе еще один бокал и устремил взгляд на Шарко.

— Неплохо. Но объясни мне, какой смысл в этом случае выбирать двух адресатов? Почему не просто Васкес или другой работяга?

— Согласен, это нелогично. И это никоим образом не решает вопрос с предсказанием имени, — добавила Флоранс. — Чтобы один человек угадал, это чудо. А двое... В общем, я знаю, что это произошло, но это невозможно.

Она была права. Главный элемент, исходное условие, которое делало этот феномен рациональным, как в анекдоте о жокее, им пока не хватало. Тити плюхнулся в кресло и расстегнул галстук. Он поднял бокал с вином перед собой, в сторону картины.

— Это отличное дело, ребята. Просто отличное.

Пока они обсуждали, Шарко почувствовал, как зажглись глаза. Этот бесконечный день, короткие ночи, постоянное нервное напряжение накапливались. Его рубашка пахла потом, парфюмом, анчосами, табаком, и теперь он хотел только одного: принять душ и погрузиться под одеяло с Сюзанной. Он незаметно взглянул на часы: уже 23:15. А его невеста ждала его...

Вдруг Эйнштейн вскочил с дивана, щелкнув пальцами. Он начал ходить по офису туда-сюда, а затем остановился на несколько секунд. Тити выпрямился, нахмурив брови.

— Ромуальд? Все в порядке?

Эйнштейн бросился к доске.

— Я, кажется, понял. Черт, я уверен, да. И если это так, то наш убийца — самый извращенный человек, с которым я когда-либо имел дело.

Эйнштейн взял маркер.

— Эту проблему нужно сравнить с ловлей рыбы в сети. Это вопрос вероятности.

Он быстро нарисовал клетку из сетки и добавил рыбок. Его напарники смотрели на него как на диковинное существо.

— Сеть — это пассивная ловушка: ее устанавливают на дне и ждут. Приманки нет. Как только животные попадают в воронку, они не могут выбраться. Результат зависит только от вероятности: чем больше рыбы в том месте, где установлена сеть, тем больше шансов поймать кого-нибудь.

Он прижал кончик фломастера к двум рыбам внутри ловушки.

— Позвольте представить вам господ Васкеса и Лампена.

Шарко все понял, и правда стала для него так же ясна, как для его коллеги. Это было как с жокеем и бумажкой в кармане: когда узнаешь секрет, все становится очевидным.

— Он обратился не только к этим двум мужчинам, но и к другим! К многим другим!

Эйнштейн убежденно кивнул.

— Именно так, Шарк. Достаточное количество, чтобы среди тех, кто получил книгу, по крайней мере двое случайно наткнулись на имя Дельфи.

Флоренс сняла резинку с хвостика и обвязала ей запястье. Ее длинные волосы рассыпались по плечам. Амандие усмехнулся и свистнул сквозь зубы, она бросила ему в лицо комочек бумаги, а затем повернулась к Эйнштейну.

— Это бред. Ты знаешь, сколько есть женских имен?

— Множество, да, но давайте еще подумаем, — предложил Ромуальд. Мы склонны думать об именах нашего поколения или поколения наших родителей, потому что именно эти люди составляют большую часть нашего круга знакомых. Эти имена мы слышим с детства. Они запечатлелись в нашем подсознании. Лампен и Васкес примерно нашего возраста. Спонтанно на ум приходит Дельфи, а не... Гертруда или совсем новые имена, такие как... Анаис.

Он поднял палец.

— Вы заметили, сколько секунд мне понадобилось, чтобы вспомнить Гертруду и Анаис? Мне пришлось покопаться в памяти. А в письме же четко сказано, что нужно отвечать спонтанно.

Амандье поставил пятки на журнальный столик и зажег сигарету.

— Дельфи — не такое уж распространенное имя.

— Но оно все-таки неплохое, и именно поэтому сработало! Представь себе поток людей, которые бы пришли на 26 бис, если бы имя, которое нужно было угадать, было Мари или Сильви. Дельфи, конечно, не самое распространенное имя, но оно должно быть в топ-50. Кто из вас, близко или отдаленно, знает Дельфи?

Все кивнули.

— Видите? Если отправить достаточно писем, кто-то обязательно догадается, это просто вопрос вероятности. А вероятность не лжет.

Эйнштейн выпил вино, а Тити подошел к доске с ощущением, что у него мозг закипел.

— О каком количестве мы говорим? О сотнях писем?

— По-моему, с тремя-четырьмя сотнями в хорошо подобранной выборке ты не будешь далек от истины. Он должен был рассчитывать на большое количество, чтобы быть уверенным в успехе. Так что давай скажем пятьсот.

— Пятьсот... Пятьсот книг по 10 франков за штуку, плюс марки. Это куча денег.

— Это также объясняет, почему он увеличил количество почтовых отделений. Он распределил отправления, чтобы не привлекать внимания. Учитывая количество, я готов поспорить, что он ездил в другие районы. И, несомненно, учитывая его метикулезный характер, он поступил так же с книгами: купил их во всех книжных магазинах Парижа и пригородов, чтобы не привлекать внимания.

Взгляды встретились в тишине. Каждый представлял себе тщательность и масштаб задачи: напечатать на машинке каждое персональное письмо, раздобыть книги, упаковать их в подарочную бумагу и ленты... Была ли Дельфи уже у него, когда он приступил к этой утомительной работе? Сколько дней, недель потребовалось, чтобы все спланировать?

Шарко представлял себе человека, запертого в комнате, окруженного всеми своими экземплярами «Цветов зла, - конвертами, марками... Как мастер мрачного искусства.

— Зачем он это сделал, этот псих? — наконец спросил Амандье, выпуская облако дыма.

— Чтобы нас разыграть, — тут же ответил Тити. — Это как его история с «Пагодой. - Он игрок, хочет нас водить за нос.

— Разыгрывать людей — дорогое удовольствие.

— Похоже, деньги для него не проблема. Наверное, он хотел заставить нас терять время и увязнуть в этом деле. Если бы Шарко не наткнулся на Лампена, мы бы месяцами искали и так бы и не поняли. Это замечательная мистификация. И доказательство невероятной... скрупулезности.

Он посмотрел на рисунок Эйнштейна, на двух рыбок, запертых в ловушке.

— Ничего не указывает на связь между Лампеном и Васкесом, — продолжил он. — Их могли выбрать наугад из телефонной книги или из любого списка, который можно найти в Интернете. Откуда нам знать?

Может быть, Васкес говорит правду и никогда не имел никакого отношения к Эскремье. Случайность это или нет, нам придется копать, и это будет отнимать время, ресурсы, энергию...

Он повернулся к карте Парижа и его пригородов. Огромная паутина, бесконечная сеть дорог, зданий, подвалов, парковок, лесов, полей. Сколько заброшенных мест, грязных закоулков, где он мог запереть свою жертву? В этот момент он почувствовал себя крошечным.

— Что он с тобой сделал, Дельфи? И главное, почему?

Было приятно ехать по Парижу ранним воскресным утром. Шарко казалось, что бесконечные бульвары, обычно переполненные людьми, принадлежат только ему. Он мог наблюдать, как огни рождественских украшений и светофоров отражаются на мокрой асфальте. Тротуары были пусты, и, опустив стекло автомобиля, он пальцем коснулся того, что существовало только в этот день недели: тишины.

Та же тишина царила в салоне. Сюзанна пристально смотрела то на свое отражение в стекле, то на фасады закрытых магазинов, проплывающих мимо по улице Лафайет. Париж не имел ничего общего с Лиллем. Для нее столица была просто муравейником, в котором она боялась не найти своего места. Слишком много людей, слишком много шума, слишком много информации. Слишком всего. Но она сделала этот шаг и надеялась, что приняла правильное решение. Она цеплялась за Франка.

Шарко припарковался на бульваре Денэн, напротив Северного вокзала. Сюзанна в конце концов решила уехать первым утренним поездом, чтобы не проводить день в одиночестве. Он выключил двигатель и повернулся к ней.

— Еще раз, я...

— Ты должен верить мне, когда я говорю тебе что-то, — прервала она его, уже положив руку на ручку двери. Если я говорю, что все в порядке, значит, все в порядке. Я не сержусь на тебя и прекрасно понимаю ситуацию. В любом случае, мы увидимся меньше чем через десять дней. Я только надеюсь, что вы спасете эту бедную женщину.

Она уткнулась носом в шаль и пошла открывать багажник. Шарко поспешил за ней и сам достал чемодан.

— Перед тем как ты уедешь, я хочу попросить тебя об одолжении.

Он взял папку с резинками, которая валялась на заднем сиденье.

— Ты все еще работаешь с криминалистами в Лилле?

— Да, мы поддерживаем связь. Мы анализируем некоторые из их проб.

— Я бы хотел, чтобы ты передала это неофициально в отдел «следы и документы. - Конкретно Пьеррику Мартуа. Он единственный, кого я знаю, и я знаю, что он человек сдержанный. Он сделает это для меня без лишних вопросов. Я, конечно, предупрежу его.

— А что это?

Франк показал ей лист, защищенный прозрачной пленкой.

— Это дело, о котором я тебе рассказывал, то, что приковало меня к архивам в первые недели.

Она вздохнула.

— Пропавшие... Конечно...

— Да. Эта страница — номер 145 из так называемого «пузыря, - своего рода свода мыслей всех сотрудников. Эти страницы хранятся в большом папке, чтобы их можно было легко вынуть, не вынимая всю папку. Видишь, здесь, например, речь идет о лифтовых компаниях, которые нужно проверить...

Она бросила взгляд.

— Когда тебе нужно что-то записать, ты открываешь этот большой файл и пишешь после других на чистой странице, пронумеровав ее. В этом пузыре не хватает 146-й страницы. Наверное, ее случайно потеряли, но... мне нужно развеять сомнения и узнать, что на ней было написано. Пиеррик должен поискать следы перепечатки. Мы все используем ручки Bic, их кончики всегда оставляют следы на страницах ниже. Так что возможно, что то, что было написано на пропавшей странице, появится на этой. Можешь сделать это для меня?

На лице Сюзанны отразилось искреннее беспокойство.

— Я полагаю, ты не имеешь права выносить такие документы по текущему делу.

— Это не протоколы, просто размышления. Но ты права, лучше, чтобы это не стало достоянием общественности. Ты же представляешь, какие проблемы будут, если это дойдет до моей группы.

— Никто не заметит, что эта страница пропала?

— Никто. Я могу на тебя положиться?

— Да, я сделаю. Но тебе стоит немного расслабиться, когда ты не на работе. Эти пропавшие женщины тебя преследуют, Франк, я это вижу...

Она не сказала ничего больше, но боялась, что это нераскрытое расследование повлияет на ее жениха. Часто он зацикливался на деталях, которые никому не были интересны, и это его беспокоило. Прошлой ночью он плохо спал, все время ворочался в постели и несколько раз вставал.

Он проводил ее до платформы. Бледно-белый свет пробивался сквозь огромные сероватые стеклянные козырьки, высоко над путями. Несколько уставших голубей бродили в поисках крошек хлеба, а утомленный мужчина мыл тротуар струей воды. Не было ничего печальнее вокзала ранним воскресным утром.

— Ты знаешь, что теперь на работе все зовут меня Шарк? — спросил он, чтобы заполнить тишину, нарушаемую только звуком их шагов. У всех у нас есть прозвища. Тити, Питбуль... Шарк будет моим. Что ты думаешь?

— Мне это кажется очень животным...

Шарко улыбнулся ей, и они страстно поцеловались. Его нежное сердце защемило, когда поезд тронулся, и красивые голубые глаза любимой исчезли за стеклом.

В этот момент он подумал, что быть копом — это прежде всего быть одиноким.

Все административные учреждения и лаборатории были закрыты, поэтому в этот день не стоило ждать каких-либо результатов. Полицейские чувствовали себя беспомощными перед лицом такой медлительности...

Поэтому Шарко провел утро, заполняя отчет, перечитывая письма и первые протоколы, составленные Отделом по борьбе с организованной преступностью (место преступления, допросы), рассматривая фотографии одну за другой, а также записи Тити на доске.

- Если вы здесь, с этим письмом в руках, значит, у вас есть все, что нужно, чтобы спасти Дельфи, — написал убийца. Что именно? Как найти правильный путь в лабиринте, который открылся перед ними? «Продолжайте идти по этому пути, который, я надеюсь для вас, приведет вас ко мне. Я встречу вас там с самыми большими надеждами... - Их человек был из тех, кто издевался над правоохранительными органами, бросал им вызов, как Унабомбер с его взрывными посылками или убийца Зодиак, который посылал зашифрованные письма журналистам. У него было какое-то послание? Потребность в признании?

Около полудня Глав и Тити закончили с Васкесом и Лампеном. Те сыграли по правилам и согласились вернуться на новое допрос, даже в воскресенье, принеся с собой свои адресные книги и свежие фотографии.

Сначала их отвели в сторону, а затем собрали в кабинете Алена Глишара, где они провели несколько часов. Они не были знакомы, жили в разных районах, один был холост, другой разведен и имел ребенка. Слово «Пагода» им ничего не говорило. На первый взгляд, у них не было общих знакомых, но нужно было копать глубже, пытаться обнаружить связь, пусть даже самую незначительную, между их жизнями: друг друга, рабочие отношения, заведение, которое они посещали или посещали раньше... Проблема заключалась в том, что оба были в телефонном справочнике, поэтому нельзя было исключить случайный отбор.

Днем Франк и Флоранс объездили столицу и пригород на машине, чтобы вызвать на допрос мужчин из контактов Эскремье, которые не отвечали на телефонные звонки или не перезванивали после сообщений, оставленных на автоответчике. Когда двери оставались закрытыми, они оставляли записку.

По каждому опрошенному, в отношении которого оставались малейшие сомнения, Тити запросил в центральном архиве проверку судимостей. На данный момент ничего подозрительного не обнаружилось. Что касается фотографий детей, то в архивах отдела по защите несовершеннолетних они не были связаны ни с одним делом о педофилии. Хрупкие обнаженные тела, стоящие у стены, оставались неизвестными.

На следующий день, как и каждый понедельник утром, руководители десяти групп криминальной полиции собрались, чтобы обсудить все текущие дела. Расследование в Сен-Форже быстро стало главной темой обсуждения, и между многочисленными сторонниками Сантуччи и Тити, которого обвиняли в том, что он обошел очередь дежурной группы, разгорелась жаркая дискуссия. Копы были мстительны и непреклонны в отношении правил и традиций 36-го участка.

— Вся эта старая вражда — ерунда! — вспылил Тити. — Полиция должна идти в ногу со временем, вы же не думаете, что мы будем ездить на Citroën C4 и носить борсалино?

Поднялись голоса и оскорбления. Начальник криминальной полиции был вынужден пригрозить дисциплинарными взысканиями, чтобы восстановить порядок. В ярости корсиканец вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Франк держался в стороне от этих игр эго. Ему было поручено посетить книжные магазины и почтовые отделения в районах, где жили Васкес и Лампен, и опросить сотрудников: не замечали ли они в субботу, 7 декабря, клиентов, отправлявших большое количество писем? Замечали ли они подозрительное поведение? Кто-нибудь покупал несколько экземпляров книги «Цветы зла» 1991 года? Он потратил на это почти два дня, но результаты были неубедительными. Да, несколько человек купили несколько экземпляров «Цветов зла, - но это издание продавалось очень хорошо, потому что его изучали в школе.

Вернувшись в 36-й во вторник в середине дня, Франк заперся в туалете на третьем этаже и с гримасой снял обувь: его носки воняли, а ногти на мизинцах так натерлись о кожу, что пошли кровью. Все эти километры, пройденные пешком, оставили свой след.

Двумя этажами выше, в комнате 514, был только один человек. Тити сидел за своим столом, подперев подбородок рукой, и был настолько поглощен чтением факса, что не услышал, как вошел Шарко. Наконец он поднял голову. В игре теней и искусственного света неоновых ламп молодой инспектор заметил, что черты лица его начальника были напряжены. Ему было едва ли сорок, но на висках уже появились седые волосы.

— Я думал, это слесарь, — сказал он. — Он не был за тобой?

— Не видел.

— Он должен скоро прийти. По всей видимости, он выяснил, как Метикулезный выбрался из дома Сен-Форже.

— Метикулезный?

— Я предпочитаю, чтобы у него было имя, так он более конкретен. Так мы будем его называть отныне. Метикулезный.

Франк решил, что это хорошее прозвище. Его начальник показал ему толстую пачку листов, валявшуюся на столе. Еще листовки.

— Завтра продолжи обход почтовых отделений и книжных магазинов, расширив периметр и взяв с собой эти листовки. Прочитай...

Шарко начинал уставать от листовок, но промолчал и выполнил приказ.

Если вы получили анонимный конверт с письмом, в котором вас просят угадать имя (Дельфи), а также экземпляр книги «Цветы зла»Бодлера, пожалуйста, как можно скорее свяжитесь с полицией по указанному ниже номеру.

— Ты разложишь их в табачных лавках, пекарнях, небольших магазинах, везде. Информация быстро распространится. Учитывая, что люди всегда боятся обращаться в полицию, скорее всего, звонков будет не много. Но с немного везения, кто-то откликнется и поможет нам понять, как Метикулезный выбрал своих жертв.

— Хорошо. Но наш человек может догадаться, что мы раскрыли его план, если он живет в одном из этих районов.

— Выбора нет. Насчет наркоманов, они все еще пытаются определить, какой наркотик был в крови нашего трупа X. Анализы показали, что там что-то есть, но это не стандартные наркотики или лекарства, поэтому они ищут более необычные вещества, а это может занять время... В лаборатории, зато, дело сдвинулось с мертвой точки.

Он взял маркер.

— У нас есть отличный союзник в Нанте, Сильвен Милле, большой специалист в молекулярной биологии. Не спрашивай меня, что это такое, но именно ему мы отправляем все наши запятнанные кровью улики, чтобы определить группы и резус-фактор. Ты скоро с ним встретишься, он бывает здесь примерно раз в месяц, чтобы обучать команды правильно проводить осмотр и работать на месте преступления. Ты знаешь, что даже сегодня есть копы, которые писают в туалеты жертв или бросают окурки в пепельницы на месте преступления?

— Я заметил, что изменить привычки нелегко. Я видел компьютеры, еще упакованные, в кабинете рядом с лестничной клеткой. Никто не проявляет к ним интереса.

— Да... Многие копы по принципу считают, что раньше все было лучше, и один вид этих приборов вызывает у них рвоту. В общем, Милле — пионер во Франции, и с недавнего времени он может с почти полной точностью определить, принадлежат ли образцы крови и слюны, даже в очень небольших количествах, например на почтовых марках, одному и тому же человеку.

— Об этом говорили в школе инспекторов. ДНК, да?

— Точно. Его открыли не вчера, но в расследованиях его только начинают использовать. Это то, чего нельзя увидеть, но что есть во всем живом. Милле бросается на все образцы, которые ему дают, и хранит их неизвестно где, чтобы собрать личную коллекцию. Он думает, что через десять лет все, что он собрал, можно будет занести в базу данных и сравнивать ДНК, как сейчас сравнивают отпечатки пальцев.

— Научная фантастика.

— Не удивляет. Но, в общем, все это к тому, что он твердо уверен: кровь, взятая с дверной ручки в Сен-Форже, и слюна с марок принадлежат одному и тому же человеку. Наш Метикулезный...

Он встал, чтобы записать «Группа крови O+» на доске.

— Самая распространенная, к сожалению, но все же хороший отличительный признак... Кроме того, ДНК подтверждает, что это мужчина.

Шарко считал удивительным, что по пятну крови или капле слюны можно определить пол человека. Он не имел ни малейшего представления о том, как все это работает, но именно благодаря этому они только что исключили половину населения.

Пока он еще стоял с открытым ртом, появился человек с плоским носом и сигаретой за левым ухом. Тити положил на свои записи чистый лист и пожал ему руку.

— Спасибо, что зашли. Ну, как дела?

Сначала слесарь протянул ему несколько календарей, блокноты и коробку ручек с логотипом своей компании.

— Традиционный рождественский подарок.

— Спасибо, — ответил Тити с улыбкой. Ребята будут рады.

Мужчина улыбнулся в ответ, а затем перешел к делу:

— Мне потребовалось время, чтобы понять. Крепкая штука. Вот замок с поворотным цилиндром от вашей входной двери, он выглядит вполне обычно, — сказал он, вынимая его из пластикового пакета. Я разобрал его и собрал, чтобы вы могли проверить. Давайте, поверните цилиндр, как будто хотите открыть дверь.

Тити выполнил просьбу. Широкая стальная планка — засов — логично сместилась влево. Он уставился на специалиста, не понимая, в чем дело.

— И?

— И ничего особенного не происходит. Все нормально. Теперь верните ее в исходное положение. И повторите то же самое, сильно нажимая на ручку. Затем подождите минуту...

Тити выполнил инструкции, а Шарко с интересом наблюдал за ним. Когда он нажал на колесико, он услышал щелчок: что-то невидимое защелкнулось. Они подождали некоторое время. Вдруг стержень с хлестким щелчком сдвинулся в положение закрытия.

— Очень умно, — объяснил их собеседник. — Внутри есть пружинный механизм и клапан, как в часах. В общем, вы открываете дверь, активируете систему, закрываете дверь за собой, и клак, через минуту она закрывается сама. Никто и не заметит.

Тити был ошеломлен. Он покрутил металлическую деталь во всех направлениях.

— Наоборот, ее можно использовать и для автоматического открывания. Достаточно нажать два раза подряд.

— Это значит, что наш убийца сам установил этот особый замок?

— Похоже на то. Как будто он пришел со своим инструментом, просверлил, спокойно прикрутил, в то время как... В то время как женщина уже была мертва...

Шарко и его начальник переглянулись. Метикулезный проявлял невероятную энергию, чтобы обмануть всех. Сотни писем и книг, а теперь еще и эта уловка...

— Но же был еще один замок, — заметил Тити. — Дверь была заперта, а ключ лежал на столе в гостиной. Как он вошел?

— Давай пойдем по простому и предположим, что у него был дубликат, нет?

Дубликат... Главный уже высказал эту гипотезу. Простая и логичная. Метикулезный проник в дом Дельфи Эскремье в Марэ. Он снял отпечаток ключа в тот момент?

— Где можно найти такой ключ? — спросил Франк.

— Нигде. Это ручная работа. Но для этого нужен инструмент и немалая доля изобретательности. Некоторые прецизионные детали нельзя изготовить. Их пришлось заказать где-то. Короче говоря, такая штука не делается в два счета.

Мужчина взял замок и покрутил его.

— И есть еще одна вещь, которую я хотел бы вам показать. Скрытая надпись, сделанная несмываемым фломастером.

Скрытая надпись... Шарко затаил дыхание, наклонившись над плечом Тити. Продвигаясь в расследовании и разгадывая загадку, они, несомненно, получили новую зацепку.

— Ее можно увидеть, только если нажать на колесико и повернуть его, как будто хотите открыть еще шире, — пояснил техник.

Он продемонстрировал это. Металлическая планка сдвинулась влево до упора. Он перевернул конструкцию и указал на слово, написанное вертикально на части, которая едва выглядывала из металлического кожуха.

- D.E.: SACLAY

D.E., как Дельфи Эскремье.

И Сакле... Название города в департаменте Эссон.

Руки крепко сжав руль, Тити превышал скорость. С ярким двухцветным знаком на крыше, автомобиль с номером 405 мчался по широким проспектам Булонь-Бийанкура, опасно обгоняя другие машины и резко ускоряясь. Переехав мост Севр, автомобиль выехал на трассу N118 в направлении Эссонны.

Шарко цеплялся за заднее сиденье, прижавшись к Глейву и Флоренс, которая проверяла магазин своего револьвера. Впереди, на месте пассажира, Амандье оставался невозмутимым, правая рука сжата вокруг ручки.

Часом ранее Тити позвонил в жандармерию Сакле, чтобы узнать о наличии заброшенных мест в окрестностях города. Дежурный сержант упомянул ферму на окраине города, к северу, известную бездомным. До нее можно было добраться по трассе 446, а затем, примерно за километр до Сакле, свернуть на небольшую дорогу, проходящую через поля.

Для Тьерри Броссара не было сомнений: именно туда хотел отправить их Метикулезный. Глава группы предупредил заместителя прокурора и уже сообщил руководителю судебной полиции, чтобы тот держал команду наготове на всякий случай. Нужно было готовиться к худшему.

Никто не разговаривал. Все слушали полицейский канал по радио. Анонимные голоса, теряющиеся в ночи, подавали сигналы тревоги, запрашивали подкрепление или иногда передавали личные сообщения. Именно по этим волнам Тити узнал десять лет назад, что у него родится первый ребенок. Сотни полицейских узнали об этом одновременно с ним и завалили частоту сообщениями с выражением поддержки.

- Как это все далеко, - подумал он. Хорошие времена, как любил повторять Серж. Он не помнил, когда все начало портиться с женой. Никаких конкретных событий, громких ссор или скандальных разрывов. Скорее, это был рак, который незаметно развивался в их браке после рождения второго ребенка.

Шарко тоже был в своем мире, понимая, что их противник явно не дарил им подарки, отправив их на эту дорогу. Какие ужасы им еще предстояло увидеть? Был ли у них хоть шанс спасти Дельфи?

Справа от него ночной свет столицы рассеивался оранжевым бархатом. С этой точки зрения Париж выглядел магнетическим, почти сверхъестественным.

Когда движение стало более плавным, Тити убрал проблесковый маячок. Теперь только стеклоочистители нарушали тишину. Небо выплевывало мелкий дождь, граничащий с мокрым снегом, и автомобиль казался погруженным в черное море. Только несколько разбросанных огоньков здесь и там. Они проехали около двадцати километров по D446, не зная, где именно повернуть. Тити развернулся перед знаком, обозначающим въезд в Сакле.

— Мы пропустили...

Он медленно поехал в обратном направлении, включив дальний свет. Амандье наконец заметил перпендикулярную дорогу со стороны пассажира: о ее существовании свидетельствовал только светоотражающий знак.

— Там...

Дорога была асфальтированная, но в ужасном состоянии. Водитель пытался объезжать выбоины и ямы, ехав на скорости пешехода. Пять минут спустя — все без изменений. Узкая дорога все глубже уходила в сельскую местность.

— Мы, наверное, ошиблись, — прошептал Тити.

— В такую погоду ничего не видно. Все равно езжай, хотя бы три-четыре километра. Если не найдем, обратимся в жандармерию.

Через шестьсот метров в свете фар наконец-то появился длинный силуэт слева от них.

— Похоже на ферму... — пробормотал руководитель группы. — Думаю, мы на месте...

В этом направлении отходила грунтовая дорога, едва шире их «405. - Тити предпочел не сворачивать на нее. Он прижался к кювету и заглушил двигатель.

— Пойдем пешком.

В салоне царила напряженная атмосфера. Наблюдая за выражением лиц своих коллег при свете потолочного светильника, Шарко представил себе стаю волков: они жили в унисон, чтобы пережить такие моменты охоты. Чистый адреналин, введенный в вену, поддерживал их жизнь.

В багажнике было только три фонарика Maglite. Тити, Амандье и Глайв схватили их и двинулись в путь, один за другим. Вскоре на их ботинки налипла густая грязь. Шарко остался позади. Глава группы указал на многочисленные следы шин под их ногами.

— Они обязательно свежие, учитывая погоду последних дней. Кто-то был здесь недавно... Старайтесь не наступать на них.

Расположенная напротив рощи, ферма была окружена бетонными панелями, обросшими плющом. Цепь с замком обхватывала стойки старых кованых ворот, заросших сорняками. Тити осветил замок, попытался взломать замок, но тщетно.

— Он слишком новый по сравнению с остальным. Мы не ошиблись, это здесь.

Он направил фонарик на дом через решетку, и вдали появился темный фасад с разбитыми окнами. Быстрым движением он ухватился за мокрый плющ, подтянулся на ограду и перекинулся на другую сторону. Шарко помог Амандье сделать то же самое, в результате чего его куртка была испачкана грязью.

Когда все проникли на территорию, они замерли и прислушались. Ни звука, ни света, ничего, что указывало бы на чье-либо присутствие. Они продвинулись вперед по U-образному двору, окруженному постройками и разрушенным главным домом.

— Серж, Ален и Фло, вы займитесь бараком. Мы с Шарком обойдем пристройки. Если что-нибудь обнаружите, кричите. Будьте осторожны, не поскользнитесь и не получите по голове черепицей...

Франк последовал за своим начальником. Ледяной ветер проникал в малейшие щели и заставлял свистеть потрепанные листы жести. Их подошвы хрустели битым стеклом, сухими ветками и обломками балок. Все было гнилым, сырым, стены были исписаны граффити и растрескались, а местами и вовсе обвалились.

Тити прошел мимо колодца с колодезным барабаном, рядом с ангаром, в который они осторожно вошли. Посреди ангара стоял трактор, съеденный ржавчиной и разобранный на части. Висели цепи и полуразрушенные лебедки, а в нескольких метрах от них переплетались заплесневелые балки, словно гигантский микадо.

Вся верхняя часть здания, ранее предназначенная для хранения соломенных тюков, обрушилась.

— Это полиция! — повторял Тьерри Броссар. Есть кто-нибудь? Дельфи Эскремье?

В ответ они услышали только дуновение ветра, смешавшееся с их дыханием.

Нужно было обыскать этот хаос, исследовать, готовиться увидеть смерть среди обломков. Не имея фонаря, Шарко не отходил от своего начальника, настороженно оглядываясь по сторонам. Они перешагивали через обломки, заглядывали в углы, поднимали доски и металлолом, прежде чем вернуться на улицу.

Тити заметил, как фонари его людей освещают комнаты внушительного здания, и продолжил осмотр. Под неприятным дождем он осмотрел окрестности зернового силоса, осветил дно цистерн и кормушек, наполненных соленой водой, а затем направился к тому, что казалось старой свинарником.

Ее раздвижная дверь была погнута и выбита из пазов. Оконные проемы были разбиты вдребезги. А черепица местами была вырвана, как будто здесь пронесся торнадо.

Внутри Франку стало еще холоднее, чем снаружи. Здесь тоже все было мертво, разрушено, поглощено стихией. Пыль летала в луче их фонарей, когда они проходили мимо грязных стойл. Кусты даже пробились сквозь бетон дорожки.

Вдруг Тити остановился, подняв пистолет над фонарем.

— Ты слышишь?

Молодой инспектор кивнул. Это было похоже на мяуканье или рычание загнанного животного. Звук доносился из глубины.

— Полиция! Выходите!

Шум повторился. С максимальной осторожностью полицейские начали продвигаться вперед, сжав пальцы на спусковых крючках оружия. Перед ними было что-то. Силуэт, словно вынырнувший из могилы.

— Не двигаться! — крикнул Тити.

Фигура не отреагировала на предупреждение. Она медленно продвинулась вперед, опустив плечи, опустив руки вдоль тела, наклонив голову вперед, как будто она была слишком тяжелой, и исчезла в стойле справа. Потом наступила тишина.

Шарко и Тити переглянулись, чтобы убедиться, что им не показалось: кто-то действительно прошел перед ними, не обратив на них ни малейшего внимания. Удвоив осторожность, они продвинулись вперед и вошли в последнее стойло.

Босая женщина сидела, сгорбившись в углу, на одеяле.

Она подняла голову к источнику света. Бритая, блестящая голова. Без бровей. Голубые глаза над черными, глубокими мешками под глазами. Лоб сморщился, и веки закрылись, чтобы укрыться от резкого света. Она была одета в что-то вроде мешка из парусины, перевязанного на талии и груди простыми веревками.

Франк с трудом узнал ее, но это была та, кого они искали.

Это была Дельфи Эскремье.

Тити подал сигнал SOS по радио в штаб. Скорая помощь из больницы Орсе, расположенной в десяти километрах отсюда, должна была прибыть в любой момент, а также группа судебной полиции.

Глава группы выбил замок на воротах железным прутом, а затем, запыхавшись, распахнул створки, чтобы машины могли въехать во двор. Он присоединился к оперативнику и Сержу Амандье, которые подавали ему световые сигналы из задней части свинарника.

Шарко и Флоранс все еще были с Дельфи внутри, вооружившись фонарем Глайва.

— Пойдем, еще не все, — прошептал Амандье. Я думаю, что то, что пережила эта женщина, совершенно нечеловеческое.

Увязая в грязи, они прошли между оградой и задней стеной здания. Дождь прекратился, но ветер был сильный, и Тити задался вопросом, как молодая женщина смогла выдержать такой холод. Сколько времени он продержался бы, почти голый, в этом убогом месте?

Серж указал на длинный прочный деревянный ящик. А также на глубокую яму примерно метра в длину, такого же размера, как ящик. Рядом с кучей земли лежала лопата.

— Без сомнения, — пояснил Амандье. — Ее закопали заживо. Посмотрите, ее заперли в этом импровизированном гробу, прибили крышку, а потом опустили в яму. Затем ее засыпали землей, а потом вытащили, я не знаю, когда...

Глайв прикрепил вспышку к фотоаппарату и сделал несколько снимков. Тити присел на корточки и осветил стенки стойла. Серж же был в ярости.

— Если я когда-нибудь увижу этого парня, я его убью. Без колебаний всажу ему пулю между глаз.

Его начальник стоял неподвижно. Он представил себя запертым здесь, неспособным пошевелиться. Он слышал, как лопаты ударялись о дерево, как земля проникала в щели между досками, а тьма поглощала дневной свет, сопровождаемая холодом и страхом смерти.

Почему Дельфи не царапала стены, пока не остались следы от ногтей? Ее накачали наркотиками? Сколько часов можно задыхаться в такой коробке? Сколько минут, прежде чем сойти с ума?

Как и его помощник, он испытывал ненависть, жгучую боль, разрывающую его изнутри. Стоя перед этим большим ящиком, он чувствовал себя беспомощным, бесполезным. Конечно, они нашли Дельфи, но только потому, что так хотел убийца. Он был хозяином положения.

Пока Глайв делал свои выводы, Тити и Амандье вернулись в свинарник. Флоранс сидела рядом с жертвой. Шарко укутал ее своей курткой и теперь дрожал под рубашкой и теплым пледом. Девушка была в шоке, ее взгляд был неподвижен, устремлен на стену перед ней. От холода у нее потрескались губы, кости запястий торчали. Широкие красноватые пятна покрывали кожу ее рук и шеи. Франк отошел на минуту, чтобы присоединиться к своим двум коллегам.

— Она не говорит, не реагирует, когда мы задаем ей вопросы.

— Она в сознании?

— Да, но как будто она нас не слышит.

Он отвел их в стойло напротив, откуда она пришла, где валялись упаковки от еды, пустые бутылки из-под воды, клоки светлых волос.

— Кто-то здесь кормил ее и брил ей голову и брови. Надо посмотреть, если... ну, если это касается и половых органов. Я имею в виду, не побрили ли ей интимные места? Мне кажется, что ее лишили женских атрибутов. Не сжигая, но...

Не закончив фразу, Шарко направился к углу, где нашел черный чемодан.

— Еще кое-что...

Внутри лежали различные фаллоимитаторы: резиновые, деревянные, металлические, разных размеров. Настоящий арсенал.

— Я посчитал, их пятнадцать.

— Ублюдок...

Франк закрыл чемодан.

— На ней нет следов того, что ее связывали, — добавил он. — Она могла свободно двигаться, звать на помощь. И все же она осталась здесь, лежа на полу в мрачном свинарнике...

Тити вспомнил отчет судмедэксперта, тот факт, что их жертва из Сен-Форже не сопротивлялась, несмотря на боль.

— Вероятно, ее накачали наркотиками до смерти.

— У нее на коже те же пятна, что и у трупа X... Ей, должно быть, ввели одно и то же вещество.

— И это не только сексуальные извращения, Шарк.

Ее похоронили заживо. Там гроб и яма, прямо там, по другую сторону стены... Чем она заслужила такое?

Франк впервые видел, как его начальник сломался. Он, который всегда держал себя в руках, казался потрясенным. Шарко тоже был потрясен, пока его напарники присоединялись к Флоранс. Тити был прав: чем оправдывалась такая жестокость? На несколько секунд он подумал, что все это просто кошмар. Он раскрыл ладони перед собой, почувствовал пульс в венах, сосредоточился на дыхании. Нет... его кошмар был реальностью.

Он обернулся. Тити стоял на корточках перед жертвой. Она качала головой, резко пожимала плечами, как будто ее преследовали невидимые насекомые. Флоренс ничего не говорила, оставаясь невозмутимой, но было очевидно, что она с трудом сдерживается, чтобы не разрыдаться.

— Мы вытащим вас отсюда, о вас позаботятся, — прошептал начальник успокаивающим голосом. — Мы найдем того, кто сделал это с вами, и он будет гнить в тюрьме до конца своих дней.

Дельфи не реагировала, даже не смотрела на него, и Тити подумал, что у нее не больше воли, чем у куска дерева.

Почему Метикулезный рискнул оставить ее в живых?

Раздался звук двигателя, и синий свет мигалки пронзил тьму. Приехал врач, его сопровождали два медбрата с носилками. Тити кратко изложил ситуацию. Увидев жертву в таком месте, мужчины не поверили своим глазам.

Флоранс предложила сопроводить их в больницу. Дельфи уложили на носилки и погрузили в фургон. Шарко подошел к машине скорой помощи и подождал, пока ему вернут куртку. В задней части автомобиля его напарница наслаждалась теплом обогревателя. Дельфи, конечно, никогда не вернется к своей прежней жизни, но, по крайней мере, она жива. И она сможет рассказать им, что произошло. Помочь им выследить дьявола.

Пока двигатель тихо работал, медбрат развернул спасательное одеяло. Врач осторожно снял куртку и подсунул стетоскоп под ткань, которая служила его пациентке одеждой. Он почувствовал шероховатость на коже над грудью. Шрамы?

— Я сниму это.

Под пристальным взглядом Шарко и Флоренс он достал из ящика ножницы с загнутыми концами, перерезал веревки и раздвинул края одеяла. На костлявой груди Дельфи Эскремье было вырезано слово.

— Что с ней сделал этот зверь? — прорычал доктор.

Шарко подошел поближе, чтобы лучше разглядеть. Буквы выделялись рельефом, выжженные в плоти огнем. Скорее всего, это было сделано раскаленным докрасна лезвием. Палач пометил Дельфи, как животное. Полицейский пытался сохранять самообладание, но внутри него кипели эмоции.

— Я сообщу коллегам. Вы можете идти, — бросил он, поднимая куртку.

Он бросился к трем мужчинам из своей команды, которые все еще осматривали заднюю часть здания.

— Его ребус продолжается, — задыхаясь, проговорил он. — Этот ублюдок выжег на ее груди слово «колодец.

Раздался звук скользящей двери, ее хлопанье, и скорая помощь тронулась. Мигалка очень быстро превратилась в пульсацию в ночи, которая здесь была гуще, чем где-либо, и костлявая рука тьмы опустилась на ферму.

Четверо полицейских вернулись во двор и направились к каменному колодцу. Тити наклонился, его волосы взметнулись: дух дьявола обдавал его лицо. Он попытался осветить дно: камни блестели, и в абсолютной темноте свисала веревка. Она была привязана к лебедке перед ним.

— Давай, Шарк, крути рукоятку.

Ледяной дождь снова пошел. Сухие губы Шарко начали трескаться, ветер, не встречая преград, проносился по равнине и пронизывал их до костей. Он начал вытаскивать веревку, а Амандье подошел на помощь с фонарем. Скрип лебедки пронзал им барабанные перепонки, но никто не шелохнулся. Наконец они разглядели ручку, а затем металлическое ведро, качавшееся на веревке. Когда оно оказалось достаточно близко, они заметили внутри что-то белое. Это был пластиковый пакет, завязанный на концах.

Невозможно было разглядеть его содержимое. Поставив ведро на землю, Тити засомневался: в пакете могло быть что угодно, в том числе и что-то опасное.

— Что делать? — спросил он.

— Не будем ждать, откроем, — ответил Амандье. Я могу, если ты не решаешься.

Тити посмотрел на Глайва, который кивнул. Все хотели знать. Он надел кожаные перчатки и осторожно взял предмет, привлекавший всеобщее внимание.

— Он ничего не весит...

Осторожно, почти в замедленном движении, он развязал узлы и обнаружил новый конверт, белый и толстый.

— Все та же комедия...

Глава группы посмотрел на него, затем все четверо мужчин укрылись в свинарнике, чтобы распаковать его. Внутри был пакет с фотографиями.

— Опять дети, — пробормотал Тити.

— Похоже, это те же фотографии, что висели над кроватью жертвы в Сен-Форже, — заметил Глайв. Да, мне кажется, это те же дети.

— Черт, что это значит? — проворчал Амандье. У нас уже есть эти фотографии! Он действительно издевается над нами!

Тити тоже был сбит с толку. Он перевернул глянцевые прямоугольники: на этот раз никаких стрелок, никаких подсказок.

— Он не стал бы делать все это только для того, чтобы нас дразнить. Должно быть, здесь есть что-то, что поможет нам продвинуться...

Он снова посмотрел на хрупкие силуэты, услышав щелчок зажигалки своего второго помощника позади себя. Амандье с руганью вышел покурить. Тити продолжал размышлять, а затем, как будто осенило его, начал считать фотографии. После этого он посмотрел на своих напарников.

— Мы собрали двадцать две фотографии на стене в Сен-Форже, верно?

Глайв кивнул.

— Здесь двадцать три, — сказал он. — Еще одна. Вы все лица помните?

— Некоторые, да. Все — не знаю.

Тьерри Броссар подошел к одной из ниш и смахнул пыль с перегородки. Он направил свет своего фонарика так, чтобы он хорошо освещал поверхность.

— Надо найти лишнего мальчика. Это он, тот, которого не было над кроватью. Это его выдает нам Метикулезный сегодня ночью... Серж! Иди сюда!

Тити разложил фотографии рядом друг с другом. Светлые и темные волосы, невинные и испуганные глаза, хрупкие тела, застывшие на глянцевой бумаге, выставленные между разрушенными стенами грязной свинарни...

Шарко очутился в другом мире, в бесцветной вселенной, населенной хищниками и извращенцами, способными насилить детей. Где был свет? Где была надежда? Никогда слова Амандье, сказанные на следующий день после его прибытия, не звучали так верно: - Вся эта грязь станет твоей повседневной жизнью, бременем, которое ты будешь носить с собой повсюду, вплоть до самого дна уборной, когда в конце концов будешь отходить от похмелья.

— Его я узнаю... Его тоже...

Иногда наступала тишина, потому что оставалось сомнение. Они не хотели ошибиться, чтобы их уставшие глаза, ослепленные лучами фонарей, не подвели их. Однако из двадцати трех лиц вскоре осталось только четыре.

Глайв схватил одну из них и внимательно посмотрел на нее. Сходство было очевидным.

— Черт. Эта...

Он протянул ее своему начальнику и увидел удивление на его лице. Он тоже ее узнал. Тити оглядел своих коллег с непонимающим видом, не веря словам, которые собирались сорваться с его губ.

— Это она, пропавшая девочка. Это Дельфи Эскремье.

Сколько лет было Дельфи на фотографии? Восемь, девять? Значит, это было около двадцати пяти лет назад. Голая девочка, принужденная позировать перед стеной. Возможно ли, что родители не знали об этом? Шарко вспомнил бесстрастное лицо отца, когда Флоранс показала ему фотографии. Его якобы незнание... Либо он был невиновен, либо был отличным лжецом. В этом случае у него было многое, что скрывать.

Эта гипотеза все еще крутилась в головах полицейских, когда они прибыли в Шату. Тити отказался ждать до следующего дня, предпочитая действовать сразу, пока все еще свежо. По дороге, вместе с Глайвом и Сержем, они разработали стратегию допроса. Они собирались отвезти пару в 36-й отдел — это выбило бы их из колеи — и воспользоваться максимально четырьмя часами допроса, чтобы выжать из них все, как из лимона. Они прибыли к месту назначения. Ворота были еще открыты.

— Ты все подмечаешь, — бросил Тити Шарко, когда тот припарковался в переулке рядом с машиной Эскремье. Их поведение, взгляды, молчание... Все это о многом говорит.

— Ладно. Но сейчас 21:05, мы имеем право... ?

— Ты думаешь, мы будем ждать до завтра, потому что мы превысили разрешенное время на пять минут? Ты уже не в школе, Шарк. Переведи часы назад, если хочешь, чтобы совесть не мучила.

Франк бросил взгляд на Глайва, который кивнул. В конце концов, их процедурщик не так уж и заслуживал своего звания.

Они позвонили. Дверь открыла Катрин Эскремье. Она была еще одета, но ее муж, который встал позади нее, был в халате. Перед ними стояли грязно одетые люди в грязных ботинках с мрачными лицами: предвестники беды.

— Она умерла, да? — начала стонать мать, прижимая руки к губам.

— Ваша дочь жива, — ответил Тити. — Мы нашли ее в заброшенной ферме в Сакле...

— О, Боже!

Она прижалась к мужу, который с облегчением опустил веки. Но он быстро взял себя в руки, как будто стесняясь показывать свои эмоции незнакомым людям.

— Где она? Как она?

— Ее доставили в больницу Орсе. По последним данным, ее жизни ничего не угрожает.

Кэтрин Эскремье заплакала от радости, что поставило Тити в неловкое положение. Дальнейшее развитие событий оказалось гораздо менее радостным.

— Я хочу ее видеть, — потребовала она. — Я хочу видеть свою дочь.

— Вы скоро ее увидите, да. Но сначала мы хотим поговорить с вами в полиции. С вами обоими.

Андре Эскремье нахмурился.

— Что это за история? Вы шутите?

Глайв вышел вперед, чтобы взять на себя разговор.

— К сожалению, мы здесь не для шуток, месье. Есть ряд моментов, которые нам необходимо прояснить и зафиксировать в протоколе. Если все пойдет хорошо, через несколько часов вы будете с Дельфи.

Глайв сделал два шага внутрь, оставив на плитке следы грязи. Это был способ оказать на них давление, дать понять, что у них нет выбора. Он пристально посмотрел в глаза отцу жертвы.

— Быстрее одевайтесь. Потом мы вас отвезем...

— А если мы откажемся? — все же попытался спросить Андре Эскремье.

— Мы вас задержим для допроса.

Тити изменился. Сосредоточенный, с напряженными чертами лица, он стоял рядом с Глайвом, который с раздражающей медлительностью вставлял в папку листы копировальной бумаги, необходимые для шести копий протокола.

Шарко, пришедший в качестве простого зрителя, думал, что не хотел бы оказаться на месте Андре Эскремье. Тот уже час торчал здесь, не получив никаких объяснений. Он не знал, что у копов не было никаких оснований так резко забирать его и его жену. Блеф, который, как и в большинстве случаев, сработал.

Мужчина, одетый в толстый шерстяной свитер с воротником-стойкой и черные вельветовые брюки, выглядел очень нервным. Но как не быть нервным в бледном свете неоновых ламп, прижатым к стулу из зеленого кожзама, обставленному радиаторами, в окружении трех нервных инспекторов, в отделении, известном тем, что занимается самыми тяжелыми уголовными делами?

Помещение было специально тесным, чтобы исключить резкие движения или попытки побега. Отопление было включено на полную мощность, чтобы создать определенный дискомфорт, а супругов разделили. В этот момент Катрин Эскремье находилась в соседней комнате, напротив Сержа и Эйнштейна. Это проверенный метод для выявления несоответствий и лжи.

— Месье Эскремье, вы знаете это место, поскольку вы и ваша жена приходили сюда вместе на допрос в прошлую пятницу, — наконец начал Глайв. Ваш протокол здесь, подписан вашей рукой, с письменным заявлением. Вы можете взглянуть, если хотите.

— Я знаю, что там написано, я еще не совсем стар. Давайте покончим с этим, и побыстрее.

— Не вам решать, что должно быть быстро, а что нет, — ответил Тити. Сейчас ночь, все тихо, у нас есть время.

— Нет, у нас нет времени! Моя дочь в больнице, черт возьми! Недопустимо, что вы удерживаете нас, когда она нуждается в нас.

Сидя на углу стола, руководитель группы манипулировал конвертом, который привлек внимание его собеседника. Слева от него, в стороне, Глайв бесстрастно печатал на машинке. В качестве вступления он объяснил причины допроса и указал время их прибытия в дом Эскремье — 20:55, немного подправив реальность.

— Вы объяснили нам, что ваши отношения с дочерью испортились еще в период ее учебы. Каким отцом вы были до этого? Авторитарным? Присутствующим? Дружелюбным? Вы водили ее в парк? В школу?

Их собеседник заерзал на стуле. Он попытался промолчать, но понял, что эта стратегия не сработает: пока он будет молчать, отсюда он не выйдет.

— У меня было много работы, но я всегда находил время для Дельфи. Мы два раза в год ездили в отпуск всей семьей. Это были хорошие времена. Я был авторитарным, да, как и любой родитель. Но в чем…?

— Вы разговаривали с ней? О домашних заданиях, друзьях, мальчиках…

— Об этом заботилась моя жена.

— В восемь-девять лет она ездила в лагерь? На спортивные сборы, я не знаю, где она могла оказаться вдали от дома на несколько дней, под присмотром взрослых?

— Это было давно, я не помню. Она занималась верховой ездой. Так что на сборы, да, наверное, ездила... Но откуда мне знать точно...?

Глайв облизнул указательный палец и пробежал глазами протокол предыдущего допроса.

— Ваша жена, наверное, вспомнит. Вы врач на пенсии... Когда Дельфи было восемь, девять лет, это была середина 60-х. Вам было... около сорока?

— Примерно.

— Где вы работали?

— Первую половину карьеры я проработал в больнице в Финистере.

— В Финистере... Это слишком неопределенно. В какой больнице? В каком отделении? Чем вы занимались, конкретно? Вы подтирали больным задницы?

— Нет, я не подтирал больным задницы! С 1952 по 1971 год я был хирургом и заведующим отделением урологии в больнице Мерэн в Бресте.

Сказав это, он обернулся, потому что Шарко зашевелился за его спиной. Полицейские стояли вокруг него треугольником, и их взгляды образовали своего рода невидимую клетку, из которой он не мог вырваться.

— Урология... Это интересно. Простата, яички, влагалище, все такое?

— Все такое, как вы так вульгарно выразились. Но вульгарность, судя по всему, вам не чужда.

Эскремье вздрогнул, услышав в соседней комнате громкий голос, за которым последовал звук сдвигаемого стула. Он уставился на стену, затем его взгляд вернулся к Глайву, склонившемуся над своей машиной. Тити встал, прислонился к перегородке и был вынужден наклонить голову из-за низкого потолка.

— Вы когда-нибудь занимались детьми?

— Трудно было по-другому. Мерэн был педиатрическим учреждением.

Глайв резко остановился в своем письме. Андре Эскремье осознал, что сгорбился на стуле, и выпрямился. Он поправил воротник шерстяного свитера.

— Больницы больше нет. Она закрылась в 1974 году из-за сильного пожара, который уничтожил часть подвалов и сжег все архивы. Это было неизбежно: здание было ветхим, не соответствовало нормам и не подходило для быстрого прогресса медицины. Это было более пятнадцати лет назад. Теперь все это в прошлом.

Сгоревшие архивы, закрытая больница: Эскремье пытался дать им понять, что в этом направлении больше нечего искать? Однако Тити решил бить по железу, пока оно горячо:

— В судебных делах ничего не бывает слишком поздно. Не думайте, что время или эти истории с давностью защищают преступников.

Все это ерунда. В общем, продолжаем. Ваша дочь была одной из ваших пациенток?

— Дельфи? Абсолютно нет. У нее не было никаких проблем со здоровьем. И даже если бы были, я бы не стал ее лечить.

— Конечно. Вы бы доверили ее коллеге... Медицинская этика...

Тити взял конверт с стола. Он снова молча покрутил его в руках, не открывая, не отрывая глаз от своей добычи. Андре Эскремье начал потеть.

— Жарко, просто невыносимо. Нельзя ли убавить отопление?

— Снимите свитер, если вам слишком жарко. В этом конверте фотографии, которые моя коллега принесла вам показать в ваш дом. Вы помните?

— Трудно забыть.

— Те же фотографии, которые вы видели здесь, прежде чем заявить, что не знаете, откуда они и что они означают. Как и ваша жена, кстати.

— Это так.

Я повторяю, все это не имеет никакого смысла. Я отец молодой женщины, которая была похищена. Я думал, что она мертва, потому что вы ворвались в мой дом и заставили меня в это поверить. А теперь вы обращаетесь со мной как с преступником...

Он возбудился, пытаясь взять верх, повысив голос. Этот способ защиты полицейские знали наизусть.

— Что? Только потому, что я работал детским урологом, вы подозреваете меня в... в связи с этими детьми? Так вот как вы считаете: все врачи, которые общаются с детьми, педофилы? Это отвратительно!

Тити достал фотографии и разложил несколько перед Эскремье, как игрок в покер.

— Где были сфотографированы эти дети? У вас дома? В вашем кабинете в больнице, во время приема? Или в какой-нибудь грязной комнате в компании других таких же, как вы?

Бывший хирург отвернулся, чтобы показать свое раздражение.

— Я не знаю, кто эти дети, сколько раз я должен вам это повторить?

Полицейский снял трубку, набрал номер: в соседней комнате раздался звонок.

— Принес фотографию?

Он повесил трубку и пристально посмотрел на свою жертву. Тот наконец решился снять свитер и разложить его на коленях. Через несколько секунд вошел Эйнштейн, отдал начальнику то, что тот просил, бросил гневный взгляд на Эскремье и вышел. Отец Дельфи молча наблюдал за этим странным балетом. Тити хотел, чтобы мужчина знал, что его жена видела эту фотографию раньше него. Он поднял ее немного выше, чтобы допрошенный поднял глаза.

— Она была в пакете, который мы нашли сегодня вечером, недалеко от места, где нашли вашу дочь. Вы узнаете?

Эскремье замер, как будто его одновременно поразили удивление и отвращение, что смутило полицейских: если он симулировал, то делал это в совершенстве.

— Дельфи... Боже мой, это...

Он отказался говорить и дрожащей рукой схватил глянцевую бумагу.

— Воды... Мне нужен стакан воды... пожалуйста.

Тити дал знак Шарко, и тот выполнил просьбу.

— Кто это сделал? — спросил мужчина, и его голос исказила ярость.

Глава группы фыркнул, давая понять, что начинает терять терпение.

— Знаете, у меня двое детей, старшему десять лет, — сказал Тити. — Я просто не могу представить, что он голый перед объективом какого-то извращенца, а я об этом не знаю.

Ребенок, маленькая девочка, разговаривает со своим отцом или матерью, если им задают вопросы. - Ну, Дельфи, как прошел день? - Понимаете, такие вещи. И потом, как родители, мы знаем, кому доверяем своих детей, не так ли?

Эскремье вернул ему фотографию и пожал плечами.

— Я не знаю, что вам сказать. Мне очень жаль, что я этого не заметил... Но Дельфи никогда, никогда ничего не говорила. Если бы я знал, я бы, конечно, принял меры.

Тити стиснул зубы: бывший хирург не сдастся так легко. После первого визита Шарко и Флоранс он был готов к тому, что найдут эту фотографию и будут расспрашивать его об этом? У него было время подготовиться...

Франк вернулся и протянул ему стакан с водой. Мужчина сделал глоток, прежде чем поставить стакан на стол.

— Если вы не имеете к этому никакого отношения, почему тот тип, которого мы ищем, напал на вашу дочь? Почему он сжег половые органы другой женщины и положил эти фотографии детей над кроватью?

— Откуда мне знать, черт возьми?

— Зачем ему это делать? Зачем ему было приносить нам фотографию вашей дочери обнаженной, которую он оставил в живых, если не для того, чтобы направить нас к вам, родителям?

— Это всего лишь догадки.

— А если предположить, что он мстит вам? Что, оставив нам эти отвратительные фотографии, причинив боль вашему ребенку, заставив вас поверить, что она мертва, он хочет добраться до вас, мучить вас, наказать...

Тити не знал, почему он это сказал, но его мысль вдруг показалась ему очевидной. И он понял, что она поразила его коллег с той же силой.

— Это невозможно, — покачал головой Эскремье. Все, что вы рассказываете, абсурдно.

— Абсурдно...

Тити открыл папку и взял фотографии с места преступления в Сен-Форже.

— Человек, который удерживал Дельфи, зверски убил эту бедную женщину в загородном доме вашей дочери! Он выжег ей половые органы паяльной лампой, черт возьми! Вы же специалист по половым органам, не так ли?

Бывший хирург снова отвернулся. Тити в приступе ярости бросил фотографии на пол.

— Вот что это было! Мясная лавка! И ваша дочь не была пощажена. Этот псих побрил ей волосы, брови, изнасиловал ее десятком фаллоимитаторов, некоторые из которых были размером с мою руку! Он запер ее в ящике под землей, одному Богу известно, на сколько!

— Это ужасно. Перестаньте..., — взмолился отец.

— На свободе находится безумный маньяк, который может убить еще кого-нибудь. Монстр, который, показав вам обнаженную фотографию Дельфи в конце жестокой игры, хочет привлечь внимание к вам, месье Эскремье. Так что, если вы что-нибудь знаете, вы должны сказать нам.

Мужчина продолжал механически качать головой.

— Я не могу вам помочь. Мне очень жаль.

Тити ударил кулаком по столу.

— Вы упорствуете, но это неважно. Мы очень скоро узнаем версию вашей дочери.

Бывший хирург пытался сохранить достоинство, но его плечи опустились. В дверь постучали. Серж просунул голову в дверной проем.

— Идите на минутку. У меня серьезные дела.

Глайв и Тити, глубоко взволнованные, направились к коридору.

— Будь с ним осторожнее, — приказал глава группы, бросив строгий взгляд на Шарко, когда тот выходил.

Серж отвел их на несколько метров в сторону. Было уже за полночь, здание было пусто. Тем не менее он говорил тихо.

— Вот в чем дело: Катрин Эскремье нервничает, она на грани, готова сдаться. Когда она обнаружила фотографию своей дочери обнаженной среди фотографий других детей, она сломалась. Мы с Эйнштейном одного мнения: она искренна, она ничего не знает, ее дочь никогда не говорила ей о каких-либо домогательствах или чем-то подобном... Сейчас ее мозг не работает: я думаю, она начинает осознавать, что ее муж — педофил и что он надругался над ее собственной дочерью.

— Это логично, это может объяснить молчание девочки в то время, — согласился Глайв. Мать ничего не видела или закрывала глаза. Довольно классическая схема.

— Этот ублюдок что-нибудь сказал?

— Пока ничего. Но он в этом замешан, я почти уверен. Он уклончив, он боится. Если еще немного поработать над ним, возможно, он сдастся. Но он умеет себя контролировать, он крепкий орешек.

Серж кивнул с улыбкой.

— У меня есть то, что нужно, чтобы заставить его сломаться.

Пристегните ремни: Катрин Эскремье призналась нам, что два месяца назад их ограбили, пока они были на гольфе. Замки не взламывали, но кабинет нашего парня перевернули вверх дном, перерыли все книги в библиотеке, вытащили все ящики.

— Блядь... — вырвалось у Тити.

— Но знаете, что самое интересное? Этот ублюдок убедил свою жену не подавать заявление в полицию, сказав, что нет смысла впутывать в это полицию. Когда он узнал, что в прошлый вторник им придется давать показания в 36-м, он попросил жену не упоминать об ограблении. Вы думаете, как и я, откуда взялись фотографии?

Тьерри Броссар хотел только одного: снова броситься в бой.

— Молодцы, ребята, — сказал он, развернувшись и ускорив шаг.

Андре Эскремье не было пути назад, и он собирался сознаться. Глава группы ликовал: они его поймали.

Однако, когда он вошел в комнату для допросов, ему показалось, что он попал в фильм ужасов. Их подозреваемый бился в конвульсиях на полу, с белой пеной на губах. Шарко запаниковал и пытался переложить его в боковое безопасное положение. Тити пытался удержать ноги, которые с силой ударялись о ножки стола.

— Черт, Шарко! Что происходит?

— Он только что упал! Он хотел, чтобы я вернул ему фотографии. Я думал, что... что он сорвется. Но пока я их доставал, он что-то проглотил! Это длилось долю секунды!

Тити заметил стеклянную пробирку и пробку, которые скатились к мусорному ведру. Внутри остались маленькие черные зернышки.

— Это неправда... Не надо было отпускать его, черт возьми!

— Я не знал. Он спрятал пробирку в воротнике свитера, я...

Глайв присоединился к ним. Он опустился на колени, попытался вызвать рвоту и получил сильные укусы за указательный и средний пальцы. Он закричал, затем бросился к телефону, чтобы вызвать скорую. Тити был весь в поту. Он посмотрел Шарко прямо в глаза и проговорил сквозь зубы:

— Я один ушел оттуда. Только я, слышишь?

Эскремье продолжал корчиться и рычать. Наконец появился и Серж.

— Что... ?

— Глайв и Шарко были вместе, когда это произошло, — быстро повторил руководитель группы. Только я вышел, чтобы поговорить с тобой о краже.

Амандие заметил пробирку.

— Черт...

— Помните: я проверил их дом. Прямо перед тем, как он сел в машину.

Женщина уже была в своей машине с Шарко, она ничего не видела. Все ясно?

— Да, ты проверил в тот момент, — ответил Серж. Да, ты все проверил, с головы до ног...

В дверном проеме появились другие лица, в том числе лицо комиссара, и Тити замолчал. Шарко не понимал. Ему хотелось кричать, что это неправда, что никакого обыска не было, что он остался один с подозреваемым и что все это его вина, но его зрачки на полсекунды встретились со взглядом Глайва, и он понял, что их начальник думает так же, как Тити: ему нужно заткнуться.

Следующие тринадцать минут были чистым кошмаром. Когда, встревоженная шумом, Катрин Эскремье обнаружила сцену, она буквально рухнула.

Затем прибыли спасатели, запыхавшись, и сделали все возможное, чтобы вытащить Эскремье из беды. Им удалось вернуть его к жизни после первой остановки сердца. Титти же воспользовался окружающим шумом, чтобы поговорить с коллегами: они должны были согласовать версию событий.

— Из-за меня может умереть человек, — сказал Шарко, стоя в стороне от своего начальника. — Я не могу начать карьеру с лжи. Я готов взять на себя ответственность за то, что произошло.

— Речь не только о тебе. Мы не можем оставить последнего в группе одного, особенно в таком серьезном деле. Мы все несем ответственность. Мне плевать на твои переживания. Выполняй приказы. Мы держимся вместе. Мы защищаем семью.

Он оставил его там и пошел к остальным. Андре Эскремье умер в 1:12 в среду, 18 декабря, в кабинете Глайва, на пятом этаже дома № 36 на набережной Орфёвр, от повторной остановки сердца.

Через три часа появились два сотрудника генеральной инспекции национальной полиции.

Синеватый свет ламп в отделении неотложной помощи больницы Орсе. Свет, разбросанный по палатам, напоминал о корабле, терпящем бедствие посреди океана. И постоянный гул вентиляции, доносившийся от огромных котельных, расположенных где-то неподалеку.

Флоренс вышла покурить, укутавшись в толстую шерстяную куртку и шарф. Эти места всегда вызывали у нее депрессию. Запахи в пустых коридорах, провода в венах, желтые больные, бродящие в пижамах... Здесь врачи боролись, часто тщетно, с другой формой насилия, преступности — с болезнями, вирусами, раком.

Она посмотрела на тлеющий конец сигареты и подумала, что однажды и она тоже умрет. Как можно попозже. Нервно засмеявшись, она сделала последнюю долгую затяжку, прежде чем вернуться внутрь.

С прошлой ночи она не получала никаких известий от Тити и других. Ее звонки в офис остались без ответа. Почему? Что они обнаружили в колодце? Почему родители еще не пришли навестить дочь?

Проходя мимо телефонных будок в холле, она замерла. У нее был личный номер ее начальника. Но было шесть утра. У него была жена, дети и право на личную жизнь...

Она медленно поднялась на третий этаж и вошла в палату 319. Дельфи вернулась из бесконечной серии обследований два часа назад. Ей дали успокоительное, чтобы она могла отдохнуть.

Врачи не хотели ничего говорить, пока не получат все результаты, и просили ее набраться терпения. А кто может быть терпеливее полицейского? Флоранс устроилась в кресле слева от кровати и с грустью посмотрела на жертву. Это была уже не та молодая женщина с приятной внешностью, полная энергии и фантазии, которую описывали ее знакомые. Она выглядела так, будто только что вышла из концентрационного лагеря. У нее были черные глубокие круги под глазами, нос торчал, как лезвие ножа, а скулы выпирали из кожи. И Шарко оказался прав, когда говорил о сексуальных проблемах убийцы: Дельфи была тщательно выбрита, в том числе «внизу. - Без единого волоска с головы до ног.

Изнасилована с помощью фаллоимитаторов.

И, что самое страшное, похоронена заживо. Худшая из пыток.

Она, которая жаловалась на развод и на мужской шовинизм тупых копов из 36-го... Гребаный гнилой мир.

Она опустила веки. Гипнотический сигнал электрокардиографа погрузил ее в состояние летаргии. Она подумала о мелодиях скрипок — Вальсе №² от Шостаковича, - Весна» из Четырех времен года Вивальди — забыла, что все плохо, и вздрогнув, открыла глаза, с пересохшим ртом.

Врач положил руку ей на плечо. На халате было написано «Доктор Дансель. - Флоренс пришла в себя, посмотрела на часы: прошло больше двух часов.

— Простите, доктор, я...

— Для вас, — сказал мужчина, протягивая ей еще дымящийся кофе.

Судя по количеству стаканчиков в мусорном ведре, вы, должно быть, большая любительница кофе.

Инспектор встала и, смущенно поправив низ свитера, в другими обстоятельствами Дансель, лет тридцати, был бы тем типом мужчины, который бы ей понравился. Но не в 8 утра в больничной палате.

— Спасибо...

— Ночь прошла не слишком тяжело?

— Да, нормально. Я ночной человек.

— Понятно... У меня для вас результаты. На самом деле, должен признаться, что мы с коллегами впервые сталкиваемся с подобным случаем. Мы проведем дополнительные, более тщательные исследования, но на данный момент что-то ускользает от нас.

Флоренс подошла к кровати.

— Постарайтесь объяснить мне, что вы обнаружили.

— Во-первых, слизистые оболочки... Посмотрите...

Он оттянул губы пациентки, обнажив черные блестящие участки. Затем открыл ей рот. Кончик языка, казалось, находился в стадии разложения. Флоренс сморщила нос: запах гнили.

— Они некротизированы, — объяснил Дансель.

— Как... гангрена?

— Не настолько, но без надлежащего лечения может быстро дойти до этого. Есть также кожные высыпания на горле, плечах, руках... И правый зрачок не реагирует на свет.

— Вы хотите сказать, она ослепла?

— Да, этим глазом. Наконец, она не чувствует уколов и других раздражителей на коже, особенно на конечностях, что означает, что ее сенсорные нервные волокна разрушены.

Флоренс переваривала эти новости.

— Что могло вызвать такие повреждения?

— На данный момент, как я уже сказал, мы не знаем. Ни один из врачей, которые ее осматривали, никогда не сталкивался с таким количеством симптомов у одного человека. Мы обратились в токсикологическую службу, чтобы они проверили все на наличие наркотиков или ядов, но наши аппараты не показали ничего стандартного.

— У другой жертвы этого человека, которого мы разыскиваем, тоже были пятна на коже. Тело было в плохом состоянии, поэтому о некрозе ничего не известно. Но токсикологи из криминалистики уже несколько дней ломают голову над веществом, которое было обнаружено в его организме.

Дансель посмотрел на пейджер, который пищал в его кармане. Он прочитал короткое сообщение и продолжил:

— Эта молодая женщина апатична, лишенная воли. Она движется в замедленном темпе, прямо перед собой, не зная, куда идет. Как будто ей промыли мозги. Она, кажется, не в состоянии произнести ни слова. Ей сделали сканирование мозга. Некоторые области правого полушария, связанные с эмоциями, малоактивны, почти отключены.

— Может быть, потому что она еще под воздействием какого-то вещества?

— Возможно, но это не героин и не кокаин. Опиаты тоже нет, алкоголь, метадон, анксиолитики или барбитураты тоже. Я мог бы назвать еще десяток веществ, которые мы уже исключили.

Флоранс вспомнила, что Дельфи была найдена одна на ферме и могла свободно передвигаться. Она не пыталась убежать. Если бы никто не пришел ей на помощь, она, вероятно, позволила бы себе умереть. Здесь явно было что-то не так...

— Так что же? Все это результат травмы? Психологическая проблема?

Дансель наблюдал за своей пациенткой, как ботаник за новым видом растения. Инспектор же вспоминала загадки, над которыми они ломали голову с самого начала расследования, трудности, с которыми они столкнулись, пытаясь раскрыть секреты Метикулезного. И теперь настала очередь медиков столкнуться с этим извращенным умом.

— Вы сказали моему коллеге в скорой, что ее закопали, — сказал врач. — Вы говорили о гробе... Это так?

— Да. Мы нашли деревянный ящик размером с человека в задней части здания, где она укрылась. Ящик был выкопан, гвозди из крышки вырваны. Мы предположили, что ее туда заперли.

— А внутри были следы царапин?

— На первый взгляд нет, по словам моих коллег.

— Любое живое существо сделало бы все, чтобы выбраться оттуда. Дралось бы до крови.

— Может, она уже была в таком апатичном состоянии?

— Не думаю.

— О чем вы думаете?

Дансель замялся, затем отвел Флоранс в сторону, к двери комнаты.

— Я скажу проще. Результаты первых анализов крови показали аномально высокий уровень некоторых сердечных маркеров. Эти маркеры часто являются признаком дисфункции, проблемы с сердцем. Поэтому мы провели МРТ сердца после введения контрастного вещества, позволяющего выявить возможные аномалии...

Он задумался, словно взвешивая каждое слово. Флоренс чувствовала, что он раздражен.

— Левый желудочек в значительной степени некротизирован. Клетки мертвы. Различные показатели, такие как подэпикардиальный ток, указывают на то, что повреждение тканей произошло, по моим оценкам, менее месяца назад...

Менее месяца. 15 ноября Дельфи уехала из Марэ в Сен-Форже. Возможно, она уже была в руках своего палача...

— Обычно такой некроз наблюдается у пациентов, перенесших инфаркт, но у больных, которых мы принимаем вовремя, пораженная область редко превышает 25 %. При 40 % наступает кардиогенный шок, — продолжил он.

— То есть?

— Острая недостаточность сердечной деятельности, сердце работает в замедленном режиме, без силы. Это приводит к неспособности обеспечить достаточный кровоток для периферических органов. Особенно если это длится слишком долго. Мозг, конечно, может страдать от недостатка кислорода. В половине случаев пациенты умирают. Остальные остаются с серьезными неврологическими последствиями.

Флоренс не отрывала глаз от Дельфи. Ей было жаль молодую женщину. Она была жива, конечно, но никогда не оправится от всего этого, ни психологически, ни физически.

— А здесь, на сколько процентов? — спросила она.

— Около 50 %. Честно говоря, я редко видел некроз такого масштаба. И каждый раз сердце останавливалось на несколько минут, а то и навсегда.

В тишине, нарушаемой только писками аппаратов, ее голос прозвучал как удар кнута:

— Я не знаю, как это произошло, я не знаю, что могло случиться в этом гробу. Но ваша жертва, моя пациентка, в какой-то момент, можно считать, что она уже не была в этом мире.

Он посмотрел Флоренс прямо в глаза.

— Она была мертва.

Из хищников они превратились в добычу. В мгновение ока. Им не разрешили вернуться домой. Сотрудники полиции даже разместили их по разным офисам в ожидании допроса, чтобы они не могли договориться между собой.

Прошло более семи часов с тех пор, как Андре Эскремье умер, проглотив яд, действующий с ужасающей эффективностью. Начинался день. Один Франк Шарко думал о своей команде. И в частности о Флоранс. Провела ли она ночь в больнице? Как дела у Дельфи Эскремье?

Он был измотан, но нервное напряжение не давало ему заснуть. Ему придется лгать инспекторам IGPN. Лгать Сюзанне, своим родителям, лгать самому себе. Все изменилось так быстро. Когда за ним пришли на допрос, он почувствовал, как его охватывает пустота, как падает давление.

Теперь он сидел на стуле подозреваемого, обвиняемого, подавленного, неважно, какое слово выберет каждый, в месте, где ему никогда не следовало оказаться, в кабинете, в точности похожем на кабинет Глайва, перед двумя инспекторами, чья роль, как здесь говорили, заключалась в том, чтобы разрушать карьеры. Те, кто имел с ними дело, часто попадали в немилость, были обречены на дешевую еду, такую как говядина с морковью, откуда и произошло прозвище членов внутренней полиции: - говядина с морковью.

Франк сразу понял, как его собеседники разделили между собой роли хорошего и плохого. Один — самый высокий и самый старший, его звали Пьер Ленуар — предложил ему кофе и сигарету. Другой, Шарль Кашан, лет тридцати, поправлял галстук так, что Шарко вспомнил веревку на виселице.

Это был коварный тип с острыми зубами, который, начав допрос, попросил его подробно рассказать, что заставило Тьерри Броссара так поспешно вмешаться в тот вечер. - Это не было поспешным решением, — ответил Шарко. — Мы только что нашли их дочь живой. Нельзя было оставлять их в неведении.

Мы сочли логичным воспользоваться случаем, чтобы прояснить ситуацию с фотографиями.

— Лично я, наверное, поступил бы так же, — сказал Кашан. — В начале расследования нужна определенная оперативность, это всем известно. И вы действовали в рамках закона. Кстати, во сколько вы прибыли к Эскремье?

— Около 20:50, 20:55.

— За пять минут до установленного срока, как раз вовремя... Вы помните точное время, несмотря на вчерашние события?

— Я помню, потому что подумал, что еще несколько минут — и мы бы опоздали. Я только что закончил школу, все процедуры у меня в голове.

Кашан пролистал папку. Другой молчал, просто наблюдал. Никто из них не делал заметок, но на видном месте стоял диктофон, который записывал все.

— Вы настолько приверженец процедур, что во вторник, 10 декабря, незадолго до 22 часов, вы нарушили обычай и отправились один в Ивелины вместо дежурной группы во главе с Сильвио Сантуччи...

— Обычаи — это не закон, как мне кажется.

Я еще не знаком со всеми традициями 36-го. Перед мной стоял человек с фотографией, выглядевшей, мягко говоря, тревожно, я хотел проверить и не беспокоить дежурных.

— Понятно. Вы новичок, это был хороший повод проявить себя.

— Можно сказать, что это удалось, — с иронией ответил Шарко.

— И раз вы только что закончили школу, вы знаете, во что обойдется ложное заявление перед двумя инспекторами, представляющими государственную власть, не так ли?

— Лучше, чем кто-либо другой.

— Вы постучали в дверь Эскремье, значит, около...

— 20:50, 20:55.

— Что произошло дальше?

Шарко изложил факты. Сообщение родителям о том, что их дочь жива, затем желание команды отвезти супругов в 36-й участок для допроса по собственному желанию. Муж поднялся наверх, чтобы одеться, и, вероятно, именно в этот момент он спрятал на себе капсулу с ядом.

— Его водонепроницаемый свитер был идеальным для этого, — подчеркнул Франк. Мой начальник тщательно обыскал его, прежде чем он сел в служебный автомобиль 405, но вы сами видели этот большой шерстяной воротник. В этом месте его было невозможно обнаружить.

— А жена? Она в шоке, в замешательстве, но, по ее словам, об обыске не было и речи.

— Она была со мной на заднем сиденье его машины. Нам понадобились две машины, потому что нас было шестеро. Я помню, что мадам Эскремье была в сильном волнении.

— Она не видела обыск, но вы видели...

— 405-я была с моей стороны, справа. Я ясно видел, как мой босс проводил обыск.

— Посреди ночи, через стекло, рядом с вами женщина в состоянии сильного нервного возбуждения...

— Совершенно верно.

— В таких обстоятельствах как вы можете утверждать, что обыск был проведен тщательно?

— Потому что мой шеф тщательный человек.

Кашан сжал губы. Он пробежал глазами протокол допроса, начатый Глайвом, не читая его внимательно. Его напарник занимал точно такое же положение, как Тити несколько часов назад: сидел верхом на углу стола.

— Он обыскивает мужа, а не жену.

— Она была одета, когда мы пришли. Мы не спускали с нее глаз. Серж Амандье сам подал ей пальто и шарф, я полагаю, это был хитрый способ быстро обыскать ее личные вещи.

— Хитрый способ...

На лице Кашана, похожем на куклу, появилась тонкая улыбка. Первоклассный засранец. Франк чувствовал, как в животе кипит лава, но сдержался: в конце концов, эти люди просто делали свою работу, какой бы грязной она ни была. И они тоже служили закону. Шарко поэтому ограничился тем, что держал их на расстоянии, до критического момента.

— Вы последний в группе, — продолжил Кашан. — Какова была ваша роль в этом допросе?

— Слушать, наблюдать. Я не имею никаких навыков для проведения такого рода бесед. Я стоял в углу, за Андре Эскремье, как приказал мой начальник. Это создавало дополнительный давление на допрашиваемого.

— Покажите нам, где он стоял.

Шарко указал на радиатор.

— Прямо там, у радиатора. Мы хотели, чтобы он нагрелся, потому что жара всегда вызывает дискомфорт и может помочь добиться признания. В конце концов, вы это знаете, ведь я чувствую себя здесь как в сауне.

— Проницательно.

— Он долго сопротивлялся, но в конце концов снял свитер. Он положил его на колени очень странным образом. Я помню это, потому что его жест был странно аккуратным. Он мог снять свитер с самого начала, он же задыхался от жары, но сделал это только в этот момент.

Думаю, он понял, что ему некуда бежать.

— Почему он дождался, пока окажется в вашем офисе, чтобы покончить с собой? Почему не дома, когда поднялся переодеться?

— Думаю, он еще надеялся, что ему удастся уйти.

В глазах старшего, Ленуара, блеснула искра. Кашан попросил Шарко указать местонахождение каждого из участников в комнате, а затем как можно точнее описать моменты, предшествовавшие трагедии и последовавшие за ней. Шарко был измотан, но подчинился.

— Серж Амандье постучал в дверь. Он открыл и знаком показал моему шефу, чтобы тот вышел, потому что ему нужно было что-то сообщить... Как только дверь закрылась, Андре Эскремье замолчал, возможно, на минуту.

Франк провел рукой по лбу и смахнул капли пота.

— Я не шелохнулся. Тогда Эскремье обратился ко мне. Он хотел, чтобы я вернул ему фотографии детей, которые лежали на столе...

— Покажите нам. Андре Эскремье сидел там, на этом стуле...

Шарко кивнул. Он встал и подошел к столу, стоя лицом к Кашану.

— Я отвлекся от него на несколько секунд. Наш протоколист Ален Глишар был сосредоточен на своем протоколе, как и вы сейчас, а я закрывал ему вид, так же как сейчас я закрываю вам вид на стул позади меня...

Кашан немного сдвинулся, как будто чтобы лучше представить себе сцену.

— Что было дальше?

— Все немного запутано, все произошло так быстро...

— Постарайтесь вспомнить все, что можете.

Франк повернулся на четверть оборота.

— Когда я обернулся, у него в руках была капсула. Я бросился вырвать ее у него, но было уже слишком поздно. Он уже проглотил содержимое. Он скрутился от боли, потом упал и забился в судорогах. Мы сделали все, что могли, чтобы спасти его до приезда скорой помощи.

Глишар попытался вызвать у него рвоту, засунув пальцы ему в рот, но тот укусил его. Кажется, после этого вошел мой шеф. Затем другие... На самом деле я уже не очень хорошо помню... От усталости воспоминания немного смутны...

Кашан вздохнул.

— Усталость... Вы действительно могли бы поспать и провести допрос утром, в спокойной обстановке. Но вы выбрали усталость, инспектор Шарко. Теперь вам придется отвечать за свои действия.

— Я ничего не выбирал.

— Гражданин, отец, погиб под вашей ответственностью как стража закона, вашей или вашего начальника, которого вы, естественно, пытаетесь прикрыть. Так что постарайтесь. Вспомните.

— Я никого не пытаюсь прикрыть. Я говорю вам чистую правду. И когда я говорю, что не помню, то я действительно не помню. Это понятно, не так ли, учитывая обстоятельства?

Наступила долгая пауза. Затем Пьер Ленуар, молчавший с самого начала, властным жестом остановил диктофон, как будто заткнув рот своему коллеге.

— Все, инспектор Шарко. Вы можете идти.

Франк был удивлен таким внезапным прерыванием беседы и внезапным превосходством Ленуара над Кашаном. Он увидел покорный вид последнего и понял, что тридцатилетний мужчина был из того же теста, что и он сам: он был всего лишь молодым новичком, только осваивающим профессию.

Шарко не знал, чувствовать ли ему облегчение. Он остановился у двери. Обернулся перед тем, как уйти.

— Мы сможем продолжить расследование?

— Мы на одной стороне, инспектор Шарко, — ответил Ленуар, укладывая кассету рядом с другими в коробку. Что бы вы ни думали, мы наказываем злодеев, и важно, чтобы вы поймали виновных. Так что да, вы будете продолжать расследование. Но для Тьерри Броссара все кончено.

— Нет, вы не можете...

— Можем, инспектор. Мы даже обязаны. В помещении судебной полиции погиб человек, и нужен козел отпущения. Иначе вся система рухнет.

Шарко сжал кулаки так, что суставы побелели. Кашан улыбнулся ему гиенообразно, и Шарко захотелось врезать ему по лицу. Ленуар подошел и сам открыл дверь, заключив:

— С этого момента вами будет руководить Сильвио Сантуччи. Он первым встал на вашу сторону, когда пронюхал о вчерашнем фиаско. Похоже, дело, которое вы у него украли, должно было достаться ему. Удачи вам в дальнейшем, инспектор. Если все пойдет хорошо, вы больше о нас не услышите. По крайней мере, я вам этого желаю.

С момента звонка в офис с одного из телефонов больницы Флоранс была в растерянности. Она не была уверена, что правильно все поняла: на другом конце провода Эйнштейн рассказал ей о смерти Андре Эскремье в помещении 36, об IGPN, о допросах. Он попросил ее не возвращаться до обеда, пока все не уйдут.

Отец Дельфи умер в криминальной полиции? Самоубийство? Как могла произойти такая трагедия с такими профессионалами, как Тити или Глайв? Это было нереально...

Она еще несколько часов пробыла рядом с Дельфи, а затем, около полудня, отправилась на вокзал Орсе. Линия RER B проходила мимо больницы. Она села на первый поезд в сторону столицы и спряталась в конце вагона. Она замерзла, но не от температуры и сквозняков, а от слов Эйнштейна и, главное, от слов врача: сердце наполовину разрушено, язык черный и омертвевший. Она вспомнила гроб без царапин. Возможно ли, что молодую женщину похоронили, когда она была... мертва? Как мертвые могут воскреснуть? Флоранс ничего не понимала, но одно было ясно: в таком состоянии Дельфи не сможет ничего объяснить.

Инспектор вышла на остановке Saint-Michel-Notre-Dame, купила бутерброд с ветчиной и маслом и съела его по дороге к Quai des Orfèvres.

Это был очередной перекус на ходу, но ей было все равно. С начала бракоразводного процесса ее жизнь превратилась в кошмар. Она не спала, бросила уроки музыки, ела все подряд, по вечерам пила много вина в компании Сержа. А о сексуальной жизни и говорить не стоило... полная засуха.

То, что она увидела, придя в офис, заставило ее подумать, что это плохая шутка: Сантуччи стоял с маркером в руке перед доской, где обычно сидел ее босс. Эйнштейн, Шарко, Глайв и Серж стояли напротив него с лицами обвиняемых, которых, казалось, всю ночь провели в камере предварительного заключения.

Корсиканец улыбнулся ей в ответ. Но даже когда он улыбался, его борода легионера и шрам в форме серпа под правым глазом ничуть не смягчали его суровый вид.

— А, Феррио. Как раз вовремя. Проходи, садись.

Она вошла в комнату, не веря своим глазам.

— Я не в том кабинете? Где Тити?

— Наверное, домой ушел. Или, в крайнем случае, устраивается на верхнем этаже, где лежат трупы.

Этаж мертвых... Так сотрудники криминального розыска прозвали штаб, где толпилось более трехсот административных работников, выстроившихся за факсами и телефонами.

— Это шутка? — выпалила Флоранс.

Глайв в двух словах передал ей выводы IGPN. За ночь их расследование приняло катастрофический оборот. Они жили в кошмаре наяву. Флоранс опустилась на диван, ошеломленная: Тити, отстраненный от работы, выброшенный как грязная метла...

— У меня нет времени начинать все с нуля с моей группой, — сказал корсиканец. — Так что придется с этим жить. Мне это тоже не нравится, но что поделать. Мы раскроем это дело. И на этот раз без оплошностей.

— Без оплошностей? — прорычал Серж. — Это вы говорите?

До сих пор стоявший в углу, он подошел к своим товарищам и обратился к Шарко, призывая его в свидетели:

— Ты знаешь, что этот парень натворил, когда работал в отдела по борьбе с проституцией?

Шарко едва осмелился покачать головой.

— Он посадил одного из осведомителей Тити за решетку, черт возьми! Все для того, чтобы выглядеть крутым перед начальством!

— Его осведомитель продавал девушек, которым не было и восемнадцати лет, — ответил Сантуччи. — Он был мерзавец, осведомитель или нет. У нас был приказ от начальника отдела по борьбе с проституцией навести порядок, и мы навели порядок.

— На информаторов не лезь! Это правило!

— Так же, как не забирают расследование у дежурного. Не играй в эту игру, Амандье. У всех нас есть, за что себя упрекнуть. Так что те, кто не хочет здесь быть, могут убираться. А остальные, не теряем время, я распределяю задачи, и мы продолжаем работать.

Шарко ничего не сказал, но его охватила ярость. Тити не заслужил такой участи. Он подставился, чтобы защитить их. Это было так несправедливо, так отвратительно.

Серж ударил кулаком по спинке дивана. Он подошел к своему столу, взял журнал и зажег сигарету. Корсиканец проигнорировал его и продолжил с того места, на котором остановился до прихода Флоренс.

— По последним данным, Андре Эскремье отравился Темиком, — объявил он. Это пестицид в виде маленьких черных гранул. Он поражает нервную и сердечно-сосудистую систему за несколько минут. Действует очень быстро. Его жена, находящаяся в шоке, была госпитализирована в Биша, но ей нужно задать еще несколько вопросов.

Что касается девушки, Феррио, ты только что вернулась оттуда, насколько я понял. Так что, слушаем...

Флоренс встретила черные глаза Сержа, которые призывали ее замолчать. Но разрушить атмосферу в коллективе не вернет Тити. Поэтому она повторила слова врача, что погрузило ее коллег в полное недоумение.

Амандье перестал листать журнал. А Сантуччи, казалось, обдумывал все это в голове. Хотя Флоранс и не любила его, она знала его качества как полицейского.

— Ладно, ладно... Мертвая, а потом живая, говоришь, и не можешь объяснить, что произошло. Черт.

Он задумался, держа маркер между губами.

— Все по порядку, — продолжил он. — Я снова позвоню токсикологической службе, пусть они хотя бы что-нибудь выяснят о веществе, которое могли ввести в организм нашего трупа X, а значит, и Дельфи Эскремье. Этот препарат мне кажется чертовски опасным...

Он прикрепил магнитом фотографию Дельфи в детстве, найденную среди других детей. Он постучал по глянцевой бумаге кончиком фломастера.

— Надо копнуть в сторону отца. Если я правильно понял, у нас есть дело об ограблении, произошедшем два месяца назад, верно?

Фотографии голых детей, по-твоему, из его дома?

— Вполне вероятно, — ответил Глайв через некоторое время. Возможно, наш Метикулезный знал о существовании этого личного альбома. Опять же, ни одна дверь не была взломана, это его почерк.

— Как он проник внутрь?

— С помощью дубликата ключей или взломав замки. В любом случае, кража открывает два направления: либо Метикулезный сам педофил и хотел любой ценой вернуть эти улики, либо, что более вероятно, он был жертвой Эскремье, когда был молодым.

— И он взялся за Дельфи Эскремье...

— ... чтобы добраться до родителей. Отца, ответственного за все. Матери, которая ничего не видела или закрывала глаза. Их дочь была бы лишь несчастным объектом мести. Для отца и матери оставить ее живой в таком состоянии, несомненно, было бы мучением, гораздо худшим, чем смерть. Долгим и болезненным наказанием.

Сантуччи согласился.

— Это всего лишь гипотезы, но они вполне правдоподобны. А другая? Тело X?

— Неизвестно. Пока она остается анонимной, мы в тупике. А она может оставаться таковой еще долго.

Наступила тишина, затем раздался голос Флоренс:

— Дельфи была выбрита с головы до ног. У трупа X сожжены половые органы и грудь. Шарко сказал, что здесь есть что-то сексуальное. Убийца явно использовал фаллоимитаторы, чтобы изнасиловать Дельфи. Возможно, у него сексуальная дисфункция, какой-то страх или отвращение к половому акту. - Проклятые женщины» Бодлера — это стихотворение о сексе, о грехе, о секретах, которые нужно скрывать, чтобы не стать отбросом общества. Все это вместе может подходить к бывшей жертве педофилии, все еще травмированной.

Сантуччи пошел за конвертом с фотографиями детей.

- Надо развесить эти снимки по квадратам, мальчики с одной стороны, девочки с другой. Если это было более двадцати лет назад, надежды на опознание мало, но я хочу видеть эти лица каждый раз, когда вхожу в этот кабинет.

Наш убийца достаточно извращен, чтобы подложить свою фотографию в пачку. И хватит называть его Метикулезным, он просто мясник.

— Он Метикулезный, — поправила Флоренс, — а не Скрупулезный. И он гораздо более скрупулезен, чем ты думаешь. Это было хорошее прозвище. Так какое у тебя предложение?

— Никакого предложения, называйте его ублюдком, говнюком, но только не Метикулезным. Он просто отброс. Ну, а кроме того, сменился босс, но методы остались прежними. Мы вместе пересмотрим все элементы дела, чтобы вы меня проинформировали. Я не хочу ничего упустить.

Он повернулся к Эйнштейну, затем к Амандье.

— Завтра вы двое, обыск в доме Эскремье. Нужно забрать документы отца, посмотреть, нет ли там еще какой-нибудь грязи, попытаться понять. Он был одиноким извращенцем или частью сети? Почему он хранил эти фотографии? Чтобы время от времени доставать их и дрочить, вспоминая былые времена? Он в последнее время причинял вред другим детям? Другими словами, он все еще был активным сексуальным хищником? Я знаю, что это будет непросто, но нам также нужно разобраться с этой историей о поджоге больницы, где он работал. Мы должны дать себе шанс найти его коллег, сопоставить имена с этими детьми.

Затем он указал пальцем на Глайва.

— Еще предстоят допросы, продолжаем. Я хочу, чтобы все было чисто, аккуратно, по категориям. А ты, Феррио, поближе присмотрись к матери. Мне плевать, что она плачет или лежит в депрессии в больничной койке. Заставь ее говорить. Она может рассказать тебе о прошлом: адрес, знакомые, коллеги мужа, все такое...

Амандье громко вздохнул.

— Мы сейчас на нервах. Не заваливай нас работой и дай нам немного передохнуть, ладно? Иначе все может плохо кончиться.

— Плохо кончиться? В смысле?

— Плохо кончиться, вот и все.

— У вас еще весь день, чтобы успокоиться. А ты, вместо того чтобы пить здесь вино, иди домой и ложись спать, посмотришь, как тебе будет лучше. С этого момента будем соблюдать правила.

Амандие показал ему средний палец, чтобы тот не видел. Шарко, все еще сидя, отбросил свою гордость и обратился к нему. Корсиканец великодушно проигнорировал его, и Франк горел желанием убраться из этого проклятого офиса.

— А я что, завтра что буду делать?

Сантуччи наконец-то обратил на него внимание, но так, как лиса смотрит на курицу.

— А, ты, новичок... Правда.

Он сделал вид, что думает. Ублюдок...

— Меня попросили присмотреть за делом пропавших. Броссар поручил тебе работу в архиве, если я не ошибаюсь?

Франк увидел, как в черных глазах его нового начальника заблестела радость. Глайв быстро достал толстую пачку листовок, лежавшую рядом с Минителем, и сунул ее в руки молодому инспектору.

— Он также поручил тебе раздать эти листовки.

Затем он обратился к Сантуччи:

— Это очень важно. На данный момент мы не можем найти никакой связи между Васкесом и Лампеном. Возможно, ее и нет, и они встретились случайно, но мы не можем отбросить эту версию. Нам очень поможет найти других адресатов книги Бодлера.

Глайв прервал возможные протесты, подталкивая Шарко к выходу.

— С завтрашнего дня ты обходишь все магазины. Учитывая площадь, которую нужно охватить, ты будешь заниматься этим два-три дня в районах Васкеса и Лампена, а также в окрестностях. Прочеши все, и скоро Париж не будет иметь от тебя секретов. Вернись к нам в хорошей форме. Мы все должны работать над этим делом. Давай, иди прими душ, тебе это нужно. Ты не единственный, кстати... - Шарко схватил куртку и, прижимая к себе огромную пачку бумаг, вышел в коридор, даже не взглянув на своих коллег. Он был на нервах.

Глайв спас его и увлек прочь от вулкана, пока огонь не угас. У них вырвали часть семьи, и потребуется время, чтобы прийти в себя.

Франк жалел Тити. Он искал его на втором этаже, среди какофонии телефонов и факсов. Напрасно.

Выйдя на улицу, он повернулся к зданию и почувствовал щемящее чувство в груди. Он понял, что это место, где он оказался, 36, quai des Orfèvres, было не просто престижным.

Это была кровавая арена.

Львиная яма.

Горячая вода брызгала ему на шею. Наконец-то. Франк поднял лицо к смесителю и с облегчением открыл рот, опираясь руками о плитку. Кровь из раны на пальцах ног струйкой стекала в слив.

Он уже два дня рыскал по улицам столицы. Раздал более пятисот листовок, а затем позвонил Глайву, чтобы сообщить, что закончит завтра. Уже будет суббота. Эйнштейн был в отпуске до 26-го, а Сантуччи дал им выходные — последние перед Рождеством.

Франк воспользовался этим, чтобы узнать о ходе расследования, и по тону следователя понял, что дело топчется на месте. Обыск у Эскремье не дал никаких результатов. Анализировали счета, телефонные звонки, но никаких новых зацепок не появилось.

Он отдернул занавеску душа, вытерся и посмотрел на свое отражение в зеркале. Настоящий труп. Он задался вопросом, как он будет выглядеть через десять лет, если будет так жить, и как ему удастся устроить личную жизнь, учитывая, что эта работа отнимает столько времени. Будет ли он возить детей в школу, как любой другой отец? Будут ли они все вместе ездить в отпуск, или всегда найдется какое-нибудь дело, которое разрушит их планы?

Он стоял минуту, не шелохнувшись. Каким человеком он стал? Эскремье умер из-за его халатности. Он еще помнил тот момент, когда на церемонии вручения дипломов клялся в верности, чести и преданности. Он не чувствовал себя достойным...

Вдруг он заметил муху в углу ванной. Крупный черный экземпляр, который сидел на вентиляционной решетке. Дрянь. Насекомое коснулось его носа, как будто дразня его. Когда он гнался за ним с полотенцем до гостиной, его левый мизинец ударился о дверной косяк. Он упал на пол и закричал, проклиная этих чертовых мух.

Позже, перевязав ногу, он поужинал яичницей с маслом и хлебом. Перед собой он поставил коробку. В ней лежал браслет из белого золота, который он купил в ювелирном магазине между раздачей листовок. Шарко жалел, что зашел в этот магазин наугад, не подумав о подарке для Сюзанны. Но до Рождества оставалось всего несколько дней, и ей это понравится.

Факс затрещал, когда он мыл посуду. Франк любил этот звук — настоящий лучик солнца, и только Бог знал, как он ему был нужен.

Мой дорогой,

Я думаю о тебе, как и каждый вечер, я скучаю по тебе. В четверг утром у меня встреча с боссом. Я уволюсь. Я предпочитаю сделать это после Рождества, чтобы не портить ему праздник. Я боюсь этого момента, который не будет приятным после почти десяти лет работы в одной лаборатории... Потом мне нужно будет сообщить о своем уходе родителям... Но я повторяю себе, что это ради благого дела и что для меня нет ничего важнее, чем обнимать тебя каждый день. Как бы далеко ни занесли нас наши жизни.

Совсем другое дело: Пьеррик добился результата с листом, который ты мне дал. Я отправлю его тебе по факсу. Оригинал верну, когда увидимся, то есть очень скоро. Надеюсь, это не доставит тебе неприятностей. Будь осторожен.

Люблю тебя.

Сюзанна.

Франк ждал у аппарата, начеку. Через несколько минут его терпение было вознаграждено. Он увидел, что было написано на недостающей странице, 146-й. Это сработало. Невидимые невооруженным глазом следы перепечатки стали заметны благодаря черной краске. Некоторые буквы были плохо различимы там, где не было достаточно нажатия на кончик ручки, но в целом текст был читаем.

Молодой инспектор взял лист и сел в кресло. Он не помнил, кому принадлежал этот почерк — наклоненный вправо, плотный, как у врача.

Он мысленно заполнил пробелы и без труда восстановил текст на призрачной странице.

Узнал, что в конце марта 1988 года, за тринадцать месяцев до убийства, на этаже, где жила Изабель Рондье, третья жертва, частично сгорела квартира. По словам жильцов, это была неисправность электропроводки. Инцидент произошел ночью. На место были вызваны пожарные и скорая помощь. Проживавший там человек получил сильное отравление и был доставлен в больницу Сен-Антуан.

При возможности, проверить официальную причину пожара (связаться с 12-м^-м ?) полицейским участком) и проверить дома других жертв на наличие подобных проблем.

Это все. Ничего сенсационного. Шарко был разочарован, но чего он, в конце концов, ожидал? Автор этой записки просто сообщил о необычном событии, которое, конечно, произошло в том же месте, что и похищение, но в другое время. Франк понимал, что никто из его коллег не вспомнил об этой информации.

Он сложил бумагу и положил ее к факсам Сюзанны. Несмотря на усталость, он нашел время, чтобы ответить своей невесте. Наверное, было бы быстрее позвонить ей, но Франк предпочел не рассказывать ей о своем дне.

Затем он лег спать с легкой головной болью. Попытался очистить голову. Бесполезно. Вирус расследования приводил его в лихорадку. Он снова увидел тело Андре Эскремье, лежащее на земле, с белой пеной на губах. Этот монстр, несомненно, насиловал свою дочь, когда она была еще ребенком. Это объясняло так многое. Мрачные и мучительные картины, которые рисовала Дельфи... Разрыв с родителями... Уход в лес, подальше от людей... Возможно, даже ее сексуальная ориентация. Ее отвращали мужчины? В конце концов, не так уж и плохо, что этот тип покончил с собой... Пусть горит в аду.

Франк заснул, одержимый образом молодой женщины, блуждающей в глубине свинарника, ее большие пустые глаза, озаренные светом ламп. Мертвая... Живая...

Она появилась в его кошмарах и несколько раз будила его ночью, он просыпался в поту, в такой панике, что ему приходилось включать свет, чтобы убедиться, что он один.

Франк верил в совпадения, в странные события, которые происходили на его пути и меняли ход его судьбы. Накануне он получил факс со страницей 146. А в конце утра, когда он раздавал листовки, он понял, что идет по улице Жюльен, потому что городской служащий как раз менял табличку с названием улицы. Именно там жила Франс Дюпарк, вторая жертва в деле «Исчезнувших.

Смущающее совпадение, потому что Франк мог пойти другим маршрутом или не заметить табличку. Это заставило его подумать, что это знак и что ему нужно задержаться здесь. В любом случае, что он терял, если пойдет задать несколько вопросов жильцам дома?

Консьержа не было, вход в вестибюль был защищен кодовым замком, как и у других жертв. Шарко подождал, пока кто-нибудь выйдет, и окликнул его, показав свое удостоверение инспектора. Он хотел расспросить этого человека, но быстро понял, что это бесполезно: мужчина жил здесь всего шесть месяцев.

Внутри Франк осмотрел почтовые ящики в поисках имен, которые, по его мнению, могли принадлежать пожилым людям — Марселин, Одетта, Жан... — записал соответствующие номера в свой блокнот и пошел стучать в двери. Четвертая попытка оказалась успешной. Режин Дюбрей, лет шестидесяти, жила на два этажа ниже Франса Дюпарка. Конечно, она помнила эту мрачную историю исчезновения и убийства, которая потрясла весь район. Она жила здесь более двадцати лет, и, кстати, в то время ее допрашивали полицейские.

— Четыре года спустя вы все еще ищете убийцу? — удивилась она. — Вы до сих пор не знаете, кто совершил эти ужасные вещи? Возможно, такой человек все еще на свободе?

Молодой инспектор попал в самую точку, но не стал вдаваться в подробности. Он остался на пороге и перешел к цели своего визита:

— Я хотел бы узнать, был ли в этом доме пожар до смерти Франс Дюпарк. Примерно в 86-87 годах. Или даже за несколько месяцев до этого.

Она подумала немного, затем покачала головой.

— Нет, насколько я знаю.

— Никаких квартир или контейнеров для мусора не горело? Никаких проблем с электричеством, которые могли бы вызвать пожар? Извините, что настаиваю, но это важно.

— У меня довольно хорошая память, и я ничего не помню. Возможно, я была не дома, когда это произошло... Но, знаете, я думаю, я бы все равно знала.

Я много общаюсь с соседями. В соседнем доме? Кто знает...

Она казалась вполне в себе. Франк поблагодарил ее за помощь и пошел дальше. Он собирался еще позвонить в несколько дверей, на всякий случай. Вдруг он вернулся, прежде чем женщина закрыла дверь.

— Простите, что отнимаю ваше время. Я говорил вам о пожаре, но это могло быть что-то другое. Например, событие, которое потребовало вызова пожарных или скорой помощи.

Его собеседница замерла на несколько секунд, затем в ее глазах заблеснула искра.

— Ах да... Есть кое-что, что должно вас заинтересовать.

Подождите, я вспомню, как это было, и, главное, когда...

Она приложила руку ко лбу и, видимо, напряженно сосредоточилась.

— Да, вот что, это было весной 1987 года, — наконец сказала она. Апрель, май, где-то в это время, потому что я пошла купить герани, чтобы поставить на балкон...

Шарко прислушался. Фрэнс была похищена в конце августа 1987 года. Все сходилось.

— Когда я вернулась с рынка, повсюду были пожарные и скорая помощь. Они эвакуировали мой дом и дома в этой части улицы. Где-то была утечка газа.

Так и не выяснили, где именно. В любом случае, ничего не было повреждено, ничего не взорвалось. Это длилось пару часов, а потом мы смогли вернуться к своей обычной жизни.

Снова скорая помощь и пожарные. Эвакуация жителей. Франк представлял себе, как спасатели бегают по коридорам и требуют от жильцов покинуть свои квартиры. Может быть, убийца встретил свою будущую жертву? Может быть, он встретил Изабель Рондье, третью жертву, когда горела квартира на его этаже? Могло ли это быть общим между похищениями, которые они разыскивали?

Режин Дюбрей не могла сказать, была ли Франс среди тех, кто оказался на улице, и кто именно вмешался, но это не имело значения. Шарко внезапно почувствовал, что у него есть серьезная зацепка. Он начал обретать надежду.

— Попрошу вас о последнем усилии, — сказал он. Апрель или май 1987 года? Вспомните свои герани, цветы на балконе. Попытайтесь вспомнить события того дня. Какую-нибудь информацию. По телевизору, по радио...

Она задумалась, словно уловила какую-то мысль.

— Далида... Я не помню, когда она умерла, но это было за несколько дней до этого. Я еще плакала, когда сажала герань. - Время цветов»... Это была одна из моих любимых песен...

Франк поблагодарил ее, сделал записи в блокноте, нашел метро на станции Гобелен и через двадцать минут вышел на станции Бусико, в 15-м округе, где проживала первая жертва, Корин Дюфошель, умершая 12 марта 1986 года. Она жила на улице Lourmel. Он не помнил номер дома, но видел фотографии: огромное здание, прямо рядом с химчисткой.

Он узнал десятиэтажное здание, бетонный корпус, гораздо более безликий, чем предыдущий. В протоколах упоминалось более ста квартир. Возможно, сто пятьдесят. Это означало, что жильцов было как минимум в два раза больше.

Он снова начал ходить по квартирам, на этот раз вооружившись конкретным вопросом: вызывали ли скорую помощь в это здание или поблизости в течение нескольких недель или месяцев до исчезновения Коринн Дюфошель? К сожалению, это было более пяти лет назад, слишком давно, чтобы все люди могли вспомнить столь же точно, как Режин Дюбрей: нередко можно было встретить скорую помощь, полицию... Инциденты происходили регулярно. Жильцом, умершим от сердечного приступа... Кошкой, застрявшей на подоконнике... Женщиной, застрявшей в лифте...

После быстрого расследования, которое ни к чему не привело, Франк вернулся на улицу, чтобы продолжить раздавать листовки. Небо было ясным, погода мягкой — только легкий ветерок щекотал щеки. Он поднял лицо, чтобы насладиться лучами солнца. Ему нравился этот красивый зимний свет. Сена сверкала, люди смеялись под рождественскими украшениями и у выходов из магазинов. На некоторых улицах пахло горящими каштанами и жареным кукурузой.

Несмотря на веселье, он не мог не думать о своих открытиях. А что, если убийца Корин, Франс и Изабель был одним из тех, кто работает в экстренных службах? Это могло бы объяснить, почему он действовал в разных, но близких друг к другу районах. Возможно, он выбирал подходящие места — парковки, отсутствие консьержа... — а также потенциальных жертв, соответствующих его критериям, когда был на службе. А через несколько месяцев приступал к делу.

Вернувшись домой тем вечером с пустыми руками — он наконец-то покончил с этими проклятыми листовками — Франк почувствовал, что добился значительного прогресса. Убийца ускользал от них все эти годы, вероятно, считая себя в безопасности.

Но за ним следовал акула. Хищник, учуявший запах крови.

Утром в понедельник, 23 декабря, накануне Рождества, на освещенных бульварах машины стояли в плотном потоке. Франк предпочел пройти пешком и сесть на метро — быстрый и прямой вид транспорта, который он все больше ценил. Он решил не рассказывать о том, что узнал по делу о пропавших женщинах. Иначе ему пришлось бы объяснять, почему он вынул лист из пакета, чтобы отдать его на анализ в криминалистическую лабораторию в Лилле. Это означало бы его увольнение.

Он поднимался по лестнице, ведущей в криминальный отдел, когда услышал торопливые шаги в обратном направлении. Сантуччи, Глайв и Флоранс неслись вниз, как будто за ними гнался сам дьявол.

— Что происходит? — спросил он.

Корсиканец прошел мимо, не обратив на него ни малейшего внимания. Флоранс же замедлила шаг, чтобы догнать его.

— Телеграмма Глайва наконец принесла плоды. Только что позвонили из SRPJ в Руане. Есть хорошие шансы, что мы идентифицировали труп из Сен-Форже.

Шарко собрался развернуться, чтобы пойти с ними, но Флоран покачала головой.

— Еще пришли результаты токсикологии, они нашли. Присоединяйся к Сержу. Когда он узнал, что было в крови нашего трупа X, он помчался в архивы SATI. Не знаю, что он там ищет, но... Не отпускай его, Франк. Мне не нравится, когда он действует в одиночку, никому ничего не говоря.

— А что было в крови?

В ответ молодой инспектор услышал только хлопанье двери. Он не стал обращать на это внимания. Он все равно собирался в SATI, но сначала хотел проверить одну вещь, которая не давала ему спать всю ночь.

Он поднялся на пятый этаж, вошел в квартиру 514. Потом подошел к доске и поднял листы, на которых писал корсиканец, чтобы достать те, что лежали под ними. Никаких сомнений: почерк Тити совпадал с почерком на знаменитой странице 146. Значит, их бывший босс был тем, кто сообщил об этой истории с сожженной квартирой.

В принципе, это не отвечало на все его вопросы. Почему все пузыри, в которые заглянул Франк, были заполнены, кроме этого? Почему ни один лист, кроме этого, не пропал из тонн бумаг, которые он прочитал с момента своего прибытия сюда?

Шарко отказывался верить, что Тити солгал. Зачем ему это было делать? В конце концов, разве не логично, что он не помнил записи, сделанные много лет назад?

Как бы то ни было, след пожара оставался неисследованным. И, по странному стечению обстоятельств, он был единственным, который, казалось, вел куда-то.

По дороге трое полицейских решили подвести итоги. Глайв был за рулем, Сантуччи сидел справа от него. Последний попросил Флоренс передать ему информацию, полученную от матери Дельфи в прошлую пятницу. Между встречами с начальством и судьями, телефонными звонками и возобновлением работы над делом в выходные у него не было ни секунды свободного времени.

— Она все еще очень слаба психологически, — объяснила полицейская. — Ее давление все еще слишком низкое, чтобы врачи выписали ее. За несколько дней эта женщина потеряла все...

Инспектор наблюдала за корсиканцем в зеркало заднего вида. В зеркале черные глаза ее нового начальника были ледяными. Она никогда не привыкнет к его резкому взгляду.

— Я скорее верю ей, когда она говорит, что ничего не подозревала о предполагаемых извращениях мужа, — продолжила она. — Она не знает, где могли быть сделаны эти фотографии. Кроме дочери, она утверждает, что никого не узнает. Она объяснила мне, что ее муж был урологом и крупным специалистом по детской реконструктивной хирургии половых органов. Он лечил детей, родившихся с пороками развития половых органов или с неоднозначной половой принадлежностью. Например, тех, кто рождался с двумя половыми органами, и тому подобное...

Флоренс заметила, что Сантуччи потирает бороду, когда чего-то не понимает. Тем не менее, она продолжила:

— Эти дети находились под наблюдением Эскремье в течение многих лет. В то время супруги жили в деревне, примерно в двадцати километрах от больницы Мерэн, где она, по ее словам, никогда не бывала. Муж строго отделял работу от личной жизни, и она не может назвать ни одного его коллеги. Она говорит, что никогда не общалась с ними.

— А сама больница?

— В то время это было одно из крупнейших педиатрических учреждений в Бретани. Фабрика по лечению больных детей, которая закрылась добрых пятнадцать лет назад из-за пожара, вызванного ветхостью здания. К несчастью, архивы сгорели. Так что больше нет дел, нет имен... По сути, для детей это означает...

— ... будет сложно, — вздохнул корсиканец.

— Да, но мы можем попробовать связаться с бывшими коллегами Эскремье. Пока ждал в Биша, я не терял времени: спросил, как можно получить список медицинского персонала, работавшего в том или ином месте в определенный период.

Нужно составить запрос, заверенный судьей соответствующего департаментского совета. В данном случае, департамента Финистер. Я получил их адрес. В лучшем случае, с учетом праздников, ответ займет две недели, но это должно сработать. Тем более, если мы подчеркнем срочность нашего расследования.

Флоранс полистала свой блокнот.

— Она говорит, что после нашей первой встречи у них дома ее муж проводил дни, запершись в кабинете. По ее словам, он был безутешен, не разговаривал, не ел. Он бросил в камин кучу бумаг, в том числе старые семейные альбомы. Она пыталась его остановить, но тщетно...

— Он знал, что ему угрожает, боялся, что его поймают, — вступил Глайв, — поэтому уничтожил все, что связывало его с прошлым. Это объясняет, почему мы не нашли ничего компрометирующего, кроме еще одной пластиковой колбы с Темиком, спрятанной в запертом ящике. Это продается по специальному разрешению, но он мог достать его у любого фермера. У большинства из них есть запас.

— Полная ампула. Для жены, думаешь? — спросил Сантуччи.

— Возможно. Когда Фло и Шарко пошли допросить его о дочери и их отношениях, он, должно быть, почувствовал угрозу. Возможно, он планировал отравить жену, если она узнает, что он педофил, а затем покончить с собой. Некоторые не могут жить с таким позором. В любом случае, он ушел, унеся с собой все свои секреты.

Корсиканец нахмурился.

— Потому что вы облажались. Этого не должно было случиться. Напомню, что сегодня мы бы не оказались в такой ситуации.

— Это точно, — прошептала Флоренс, устраиваясь поудобнее в кресле. И ты не можешь себе представить, что я готова отдать, чтобы мы не оказались в такой ситуации, как ты говоришь...

Они прибыли к месту назначения только в конце утра. Коллега из SRPJ Руана ждал их в своей машине, припаркованной перед частным домом в Эльбёфе, в департаменте Сен-Маритим. Бернар Маркиль был руководителем группы. Это был крепкий мужчина лет сорока, с телосложением полузащитника, с короткими каштановыми волосами. Сантуччи пошел пожать ему руку.

Корсиканец быстро представил всех и заговорил о ихнем деле, как будто это было его расследование. Вся работа Тити была забыта. Этот ублюдок не терял времени, чтобы перехватить инициативу. Флоранс, нервничая, проклинала бесстрастность Глайва, который вставлял пленку в фотоаппарат. О чем он, черт возьми, думал?

— Фотография у вас есть? — спросил Сантуччи.

Маркиль протянул им недавний снимок Элен Лемар, владелицы дома, перед которым они стояли, и которая исчезла. Корсиганец передал его Флоренс, которая кивнула.

— Да, это она. Это точно она...

Все были серьезны: они точно установили личность жертвы с обожженными органами. Флоренс внимательно рассмотрела эту улыбающуюся женщину, полную света, и почувствовала только еще большую ярость. Мертвая женщина была уже не просто изуродованным, разлагающимся телом, брошенным на съедение мухам. Теперь у нее было лицо, прошлое.

Маркиль опередил их по аллее, ведущей к классическому дому с бежевыми штукатурными стенами, с садом, заборами и рядами кипарисов, отделявшими его от соседей.

— Я расскажу вам историю этого дела. Элен Лемар, тридцать лет, разведена, без детей, не вышла на работу в понедельник, 2 декабря, хотя в пятницу была на работе. Она оператор в крупной страховой компании в Руане. Ее непосредственный начальник звонил ей, оставлял сообщения на автоответчике три дня подряд.

Вместо того чтобы беспокоиться, он пригрозил ей увольнением и всем прочим... В общем, только в воскресенье, 8 декабря, после обеда, другая сотрудница все-таки решилась приехать сюда. Она позвонила в дверь, но никто не ответил.

Он указал на гараж.

— Она обошла дом, заглянула в щель двери гаража и увидела, что машина там. Тогда она позвонила в городской полицейский участок. Коллеги из Эльбёфа прибыли на место. Поскольку все было заперто, они разбили заднее окно...

Он вставил ключ в замок входной двери.

— Ваш ключ..., начал Глайв.

— Он лежал на столе в гостиной.

Следователь бросил взгляд на механизм. Замка с поворотным цилиндром не было. Но отсутствие взломанного выхода подтверждало метод работы Метикулезного. Внутри, на белых стенах прихожей, были нарисованы красными красками два символа, стоящие друг напротив друга. Они были высотой не менее метра.

♂ ♀

— Символы мужских и женских половых клеток, — прошептала Флоранс. Половые клетки... Это кровь?

— Краска. Банка и кисть были в конце коридора, вон там. Мы думаем, что он их принес. Никаких отпечатков пальцев.

Флоранс стояла в полной растерянности.

Она вспомнила уроки биологии. Функция гамет заключалась в слиянии для рождения нового индивидуума с уникальным генетическим наследием. Что именно хотел сказать Метикулезный? Он не написал «H» и «F» и не нарисовал мужчину и женщину. Он выбрал биологические символы... Значит, для него это было важно.

Она присоединилась к остальным в спальне. На стене напротив кровати было написано, так же как в Сен-Форже, - ГУДИНИ. - Флоранс заметила ошеломление на лице Глайва. Он не отрывал взгляда от надписи. Несомненно, они держали в руках второе слово из пары, о которой говорил Метикулезный в своем письме.

ПАГОДА/ГУДИНИ. Глайв пожал плечами, выражая непонимание. — Элен Лемар, должно быть, застали во сне, но она сопротивлялась, — продолжил Маркиль. На подушке и на простыне было немного крови.

Шкафы были открыты, пижама лежала на полу: вероятно, ее заставили одеться. Мы не нашли ее документы и сумочку, они все унесли. Моя группа и я были вызваны в понедельник утром, 9-го, по поводу ее пропажи.

— Вы говорите «они» во множественном числе. Их было несколько?

— Просто предположение.

В комнате был беспорядок: опрокинутый тумбочка, разбитая на полу прикроватная лампа. Сантуччи протянул Норманду один из двух конвертов, которые держал в руках.

— Ее тело обнаружили в ночь со вторника на среду в Сен-Форже, в департаменте Ивлин, — пояснил он. По заключению нашего судмедэксперта, она была убита в четверг или пятницу на прошлой неделе. Если ее похитили в предыдущий уик-энд, это означает, что убийца продержал ее в плену несколько дней, прежде чем сделать с ней это...

Маркиль посмотрел на фотографии с места преступления.

— Какая дикая тварь могла сделать с ней такое?

— Тот же псих, что нарисовал все это на стенах. Наш телеграмма была отправлена десять дней назад, вы немного задержались с ответом...

Норманд с довольно резким жестом вернул ему конверт.

— Да, задержались, но мы все же связались с вами.

Три раза в месяц сотрудник отдела по работе с населением просматривает эту огромную кучу бумаг, которая поступает в наш штаб, и в субботу он наткнулся на вашу телеграмму. Нельзя сказать того же о вас, поскольку мы объявили о пропаже Элен Лемар немного раньше вас, а вы не отреагировали.

У вас нет сотрудников отдела пропавших без вести? Или они плохо выполняют свою работу...

Сантуччи сделал вид, что не слышит, и сразу же продолжил:

— Гудини. Это фокусник, верно?

— Да, живая легенда начала века.

Мы сосредоточили наши расследования на этом, искали связь с магией в жизни Элен Лемар, но ничего не нашли. Она была так же близка к магии, как я к школе классического танца. Мы даже с трудом раздобыли биографию этого парня, но, честно говоря, еще не пролистали ее.

— У нас было слово «пагода, - написанное таким же образом в Сен-Форже. По словам убийцы, эти два слова связаны между собой, и эта пара должна привести нас к двери, скрывающей тайну, или к человеку, который сможет открыть эту дверь. Вы что-нибудь понимаете?

— Ни черта.

— Как продвигается ваше расследование?

— А ваше?

Бернар Маркиль не выглядел человеком, который позволит собой помыкать.

— Я не имею ничего против вас лично, но мы знаем 36-й отдел и его невероятную способность обращать в свою пользу важные дела. Конечно, вы обнаружили тело, но место, где было совершено преступление, находится в нашем округе. Мы начали расследование раньше вас.

Корсиканец сделал вид, что задумался, но в его плане не было ничего импровизированного: он обсудил его в машине со своими напарниками. Настоящий умник.

— Вы правы, — ответил он.

Поэтому я предлагаю вам работать в тандеме. Вы займетесь расследованием в отношении Элен Лемар, а нам передадите материалы, чтобы мы включили их в наше дело. Официально вы будете работать под нашим руководством. Неофициально мы доверяем вам и вы будете действовать самостоятельно. Вам адреналин, нам бумажная работа. Все в выигрыше.

— Особенно вы.

Пока два мужчины отстаивали свою точку зрения, а Глайв делал серию снимков, Флоранс осмотрела комнату. Классическая комната в классическом доме. Несколько картин на стенах, книг нет. Она взглянула в окно, выходящее на поля, затем на стену. Гудини.

Метикулезный уделил время, чтобы оставить эту подсказку, которая, очевидно, была адресована им. Зачем рисковать? Их убийца считал себя королем иллюзий и хотел, чтобы они об этом знали? Какое отношение к этому имели гаметы, нарисованные в холле?

Все эти вопросы крутились в ее голове, когда она вернулась к начальникам, которые пришли к компромиссу. Маркиль, явно более уверенный в себе, делился подробностями:

— Отсутствие следов взлома заставило нас подумать, что он, или они, в множественном числе, имели ключ, или же один из выходов был открыт. Они вошли, когда Элен Лемар спала, наверное, ночью. Никто из соседей ничего не видел и не слышал. Эта женщина жила одна. Она была единственной дочерью. Мы опросили большую часть ее адресной книги. Пока подозреваемых нет.

— Родители?

— Оба погибли в лавине в 1983 году. Они катались за пределами трассы. Элен было двадцать два года... По крайней мере, нам не придется сообщать им печальную новость.

— Они жили в горах?

— Да, в Верхней Савойе. В деревне в двадцати километрах от Шамони. Супруги держали магазин одежды. После их гибели Элен не смогла продолжать жить там. Она продала все и уехала из родного края в Руан, где встретила своего бывшего мужа. Позже они поселились здесь, в Эльбёфе. После развода пять лет назад он уехал в Ренн, а она осталась в доме.

— Никакой связи с Бретанью, когда она была ребенком? — спросила Флоранс. — С детской больницей в Бресте, больницей Мерэн?

— Насколько я знаю, нет. Верхняя Савойя и Бретань — это не так близко.

Инспектор повернулась к своему старшему.

— Можешь показать ей другие фотографии?

Корсиканец протянул фотографии обнаженных детей. Флоранс объяснила. Она рассказала об Андре Эскремье, о его предполагаемой педофилии, о его дочери Дельфи, на которую она указала пальцем... Бернар Маркиль запомнил информацию и покачал головой.

— Элен Лемар здесь нет.

— У нее не было проблем со здоровьем, связанных с половыми органами, урологией? — настаивала она. Это была специальность Андре Эскремье...

Нормандский полицейский пожал плечами, глядя на Глайва, который, стоя почти в коридоре, продолжал нажимать на спусковую кнопку своей зеркальной камеры.

— Во всяком случае, допросы ничего не дали. Придется еще раз допросить бывшего мужа и, возможно, запросить доступ к ее медицинской карте.

В конце концов они покинули комнату, которая, по заверениям их коллеги, была тщательно обыскана его людьми. В холле Флоранс остановилась возле символов.

— Всегда эта связь с сексуальностью, — сказала она. Убийца проехал более ста километров от этого дома до дома Дельфи Эскремье, чтобы привезти сюда Элен Лемар, привязать ее к кровати и нанести ей увечья на половых органах. Представьте себе, какие мучения она пережила.

Она внезапно повернулась к Маркилю.

— Элен Лемар была на 100 % гетеросексуальна?

— Похоже на то, да. Она была замужем, потом у нее был парень. Честно говоря, мы даже не задавались вопросом о возможной бисексуальности...

— Я понимаю... Допустим, отец Дельфи причинил вред нашему убийце, когда тот был ребенком... Ребенок, ставший жертвой сексуального насильника, ребенок, который остался глубоко травмированным от пережитого. Но Элен, какое ей до этого дело? Что она ему сделала, чтобы заслужить такое наказание? В чем связь?

Инспектор услышала, как за ее спиной зашелестела щетина Сантуччи. Через мгновение ее начальник направился к выходу вместе со своим нормандским коллегой.

— Мы поедем с вами в Руан, чтобы организовать нашу совместную работу и обменяться максимальным количеством информации, пока все не разъехались на праздники. Поверьте мне, инспектор Маркиль, мы его поймаем. И когда это произойдет, этот сукин сын пожалеет, что родился на свет.

Предъявив свое удостоверение дежурному, а затем сотруднику на стойке регистрации, Франк Шарко смог войти в Отдел архивов и обработки информации, расположенный рядом с уголовным розыском, по адресу: 3, quai de l'Horloge, в башне Бонбек. Это место было памятью 36-го, достойным наследником картотеки, изобретенной Видоком.

Это место произвело на Шарко большое впечатление. Для него оно символизировало всю мощь и современность полиции. Здесь работали сто пятьдесят сотрудников, помогая полицейским из всех подразделений, которые каждый день приходили сюда за досье. В этих стенах сотрудники отдела архивов и обработки информации работали в полную силу. В подвале здания можно было рыться среди 300 000 фотографий, 140 000 карточек с отпечатками пальцев и бесчисленных судебных документов. Единственное ограничение: работать нужно было на месте, так как копирование было запрещено и никакие документы не могли покидать помещение.

Молодой инспектор прошел под каменным сводом и оказался в скупо освещенном зале, где коллеги склонились над столами, уткнувшись носами в порой пожелтевшие листы. Не было слышно ничего, кроме шелеста бумаги и шепота сыщиков, которые бродили по проходам высотой в несколько метров в поисках лица, имени, воспоминания.

Сержа Амандье не было, и Франк заглянул в соседнюю комнату, где хранились тысячи дел, расследованных бригадами 36-го участка за более чем тридцать лет. Вскоре он наткнулся на своего коллегу, который стоял на коленях перед стеллажом с папками за 1986 год. Тот обернулся, увидев в поле зрения силуэт.

— А, Шарко. Вот ты где... Я думал, ты умер. Как там с листовками?

— Еще месяц, и я буду знать Париж как свои пять пальцев.

— Так становятся копами. Шагая по мостовой. Роясь в грязи. А не сидя на заднице за пишущей машинкой и печатая ерунду, которая всех нас раздражает. Настоящий коп — это тот, у кого ноги в крови. У тебя ноги в крови, Шарко?

— Ужасно болят.

Серж выпрямился, гримасничая, приложив руку к спине.

— Стареть — это плохо. Вот, посмотри на мое место. 86-й или 87-й год. Может, даже 88-й. Мрачная история в районе Северного вокзала. Тело мужчины найдено на рельсах, в депо Шапель.

Многочисленные ножевые ранения, дело о наркотиках, если я правильно помню... Не помню, кто этим занимался у нас. Я начал с этого, до дела H 161 675. Если не повезет, то надолго засядем. Пойду покурю и позавтракаю. Вернусь через час-два.

Час или два... Франк не успел возразить, тот уже ушел. Вздохнув, он приступил к работе. Он взял толстый папку, датированную ноябрем 86 года, пробежал глазами описание первого протокола, составленного следователем. Тело женщины, удушение, Булонский лес. Следующий... Утопленник.. Затем застреленный... Затем старуха, разрезанная на куски, на улице Пуассоньер...

Через два часа Амандье вернулся и сел рядом с ним. От него пахло сигаретами.

— Ты наконец объяснишь мне? — спросил Франк.

— В желудке жертвы из Сен-Форже был ТТХ, — прошептал второй в группе. — Это первый случай, когда токсикологи сталкиваются с таким веществом, поэтому им потребовалось столько времени, чтобы его обнаружить. Анализаторы никогда не встречали его органического следа.

— ТТХ?

Полицейский повернулся к Фрэнку. Его глаза блестели, от него пахло виски. Наверное, он прятал фляжку где-то в куртке. Было всего 11 часов.

— Тетродотоксин. Очень опасная штука. Одно из самых ядовитых веществ в мире. Выделяется некоторыми экзотическими животными.

Рыбы-фугу, некоторые виды осьминогов, саламандр и лягушек. Иногда достаточно одного прикосновения к коже, крошечной дозы, даже меньше миллиграмма, и эта дрянь проникает в организм...

Амандие коснулся концом пальцев пыли.

— Видишь, меньше, чем эта пыль... Симптомы зависят от концентрации яда. Они могут варьироваться от простого покалывания на губах до полной парализации тела и смерти. Это не как наркотик, Шарко.

Никакого искусственного рая или розовых бегемотиков. С TTX ты не можешь пошевелить ни одним мускулом. Даже дыхательные пути постепенно парализуются, у тебя появляется ощущение, что ты дышишь через соломинку или пластиковый пакет, и в конце концов ты задыхаешься. Но ты осознаешь все, потому что твой мозг остается активным. Это ужасные мучения.

Франк замер, представляя себе ужас сцены в Сен-Форже. Парализованная жертва, неспособная кричать, реагировать, в то время как пламя паяльной лампы приближается к ее интимным частям и обугливает ее плоть. И боль, бесконечная...

— Да, это ужасно, — сказал Амандье, заметив смятение своего коллеги.

Вот почему мы не должны жалеть этих ублюдков. И это еще не все, что на меня обрушивается, когда я говорю, что я за смертную казнь! Но этим парням нужно причинить боль. Жарить их на электрическом стуле. Потому что тюремные решетки — это не достаточно. Миттеран никогда не должен был отменить смертную казнь.

Второй по рангу сжал кулаки. Его родинка меняла форму, когда он морщил нос. Он понял, что его лицо находится всего в нескольких сантиметрах от лица Шарко, и отступил.

— Ты тоже за смертную казнь, да?

— Око за око, зуб за зуб.

Амандье похлопал его по плечу с улыбкой.

— Молодец, парень. Молодец.

Он открыл новый папку, сосредоточившись на расследовании.

— Когда я узнал о TTX, я связался с больницей, где лежит Дельфи Эскремье, чтобы подтвердить, что у нее тоже был этот яд в крови.

— И это было так...

— Точно. Токсикологи более подробно изучают различные эффекты токсина, но вполне возможно, что эта дрянь ответственна за ее некроз, апатию и нечувствительность кожи. А также за остановку сердца. Возможно, в небольших дозах, но при повторном введении TTX разрушил половину ее мозга и жизненно важных органов. В любом случае, убийца знает свое дело. И именно потому, что он уверен в себе, он оставил ее в живых. Овощи не особо разговорчивы.

Мужчина хотел пройти по проходу. Два полицейских выпрямились, чтобы пропустить его, а затем вернулись на свои, мягко говоря, неудобные места.

— Что мы здесь ищем, Серж?

— Я объясню, когда найду нужный мне файл. Займись 88 годом, я возьмусь за 87.

Франк подчинился и молча вернулся к работе. Он наблюдал за своим коллегой, который теперь был полностью поглощен работой, и вспомнил слова Флоранс о нем: Серж был отличным копом... И его присутствие здесь, среди этих архивов, согнувшись над полками в поисках прошлого, показывало, что он, несмотря на усталость и слой гнева, который постепенно разъедал его изнутри, по-прежнему оставался хорошим копом.

Через полтора часа, после множества сигарет, стаканов воды и глотков алкоголя, голос Амандье раздался победным криком.

— Черт, наконец-то! «Дело Мезрауи. - Так зовут труп. А, над этим делом работал Паскаль Кольбер... Этот старый ублюдок, наверное, сейчас в Лионе. Он всегда предпочитал наркоотдел.

Он сунул папку в руки Шарко, а другую взял под мышку.

— Только два, повезло. Двести, триста евро максимум. Сначала посмотрим, а потом пойдем покушаем. Я уже проголодался.

Они сели за свободный столик.

— Теперь нужно найти нужного парня во всем этом беспорядке. Я скажу коротко... Ты заметил, что каждый понедельник утром у групповых руководителей собрание, на котором они обсуждают все текущие дела. Я помню собрания, на которых Кольбер рассказывал о продвижении дела Мезрауи. В какой-то момент речь зашла о человеке, у которого были очень ядовитые экзотические животные, в том числе крошечные разноцветные лягушки, способные убить быка. Я не помню, что, где и как, но именно этого парня мы и ищем.

— Хорошо. Но это старое дело. Почему этот тип имеет отношение к нашему расследованию?

— Техник из токсикологии был категоричен: TTX — это очень редкое вещество. Доказательство — их оборудование с трудом его обнаруживает. Его нельзя купить, его нельзя изготовить. Нужны не только животные с другого конца света, но и огромные знания, чтобы извлечь токсин, не убив себя... Такие люди не растут на деревьях, поверь мне. Давай...

Одним движением они погрузились в бумаги, методично просматривая впечатляющий объем протоколов. Через час Франк нашел зацепку. Было уже почти 14 часов, его живот урчал. Он внимательно прочитал документ, а затем поднял голову на Амандье.

— Думаю, я его нашел. Феликс Скотти... Героиновый наркоман, постоянный клиент Мезрауи. Его дом был обыскан в мае 87-го. Там коллеги и обнаружили пещеру Али-Бабы. Пауки, ядовитые лягушки...

— Да, точно. Покажи.

Полицейский взял лист, который ему протянул Шарко, и прочитал.

— Феликс Скотти... Он не был замешан в деле Мезрауи, он не был виновен. Но он дал наводку, которая помогла найти убийцу, поэтому Кольбер не нагнал на него налоговую. Так он ему отблагодарил.

Он записал адрес этого типа в свой блокнот, взглянул на часы и встал.

— Мы справимся... Я попрошу специалиста достать нам резюме нашего кандидата. А ты пока поставь папки на место.

Вся база данных судимостей, насчитывающая более двух с половиной миллионов имен, хранилась в двенадцати огромных цилиндрах, с которыми могли обращаться только двенадцать уполномоченных сотрудников. В школе инспекторов Шарко объяснили, что в скором времени это огромное количество карточек поместится на нескольких квадратных сантиметрах так называемого жесткого диска, и любой полицейский в любой точке Франции сможет получить к ним доступ, не выходя из своего кабинета.

А пока приходилось работать по старинке. Сотрудник ответил на запрос Амандье менее чем за две минуты, что свидетельствовало о высокой эффективности. Серж также хотел получить фотографию подозреваемого, которая хранилась отдельно по соображениям безопасности.

— Я принесу. Останьтесь здесь, чтобы просмотреть карточку, пожалуйста.

Серж отпустил его и пролистал документ.

— Феликс Скотти, родился в 1957 году в Бург-ла-Рен. Значит, ему сейчас... тридцать четыре года. Никаких серьезных преступлений. Угон автомобиля в 1976 году, нападение в 1981 и 1983 годах, торговля поддельными документами в 1984 году.

— Ничего про животных? — удивился Франк, который быстро догнал его.

— Я же тебе говорил, если Скотти дал хорошую информацию, Кольбер закрыл глаза на торговлю. В любом случае, я почти уверен, что наш человек продолжал разводить своих грязных тварей. Пойдем покушаем, потом я позвоню в налоговую, чтобы проверить, адрес все еще верный, и вперед.

Поехали... Франк видел решительный взгляд Сержа и опасался худшего. Чиновник передал им фотографию Скотти. Она была сделана во время его последнего правонарушения семь лет назад. Амандье изучил ее, а затем протянул Шарко.

— Запомни его лицо.

Франк посмотрел на человека. Высокий парень, метр восемьдесят семь, довольно худощавый, рыжевато-русые волосы. Верхняя губа выступала из-за выпяченных зубов. Взгляд был асимметричным, что вызывало беспокойство. - Опасный тип, — подумал молодой инспектор. Он вернул фотографию технику. В глазах Амандье блеснуло возбуждение. Он казался трезвым, но был пьян, и Франк задрожал, услышав его слова.

— Ты и я, мы пойдем к нему в гости. Надеюсь, не встретим змей. Я терпеть не могу этих гадов.

Серж Амандье решил взять свой личный автомобиль, а не служебный, о взятии которого он был бы обязан сообщить в реестр. Он оборудовал свой Peugeot микрофоном и радио, настроенным на частоту полиции, очевидно, без какого-либо разрешения. Он громко сигналил, застряв в пробке на бульваре Распай в конце рабочего дня. Сидящий рядом Шарко нервничал. Его коллега был очень нервным, выпил три бокала вина и, что самое главное, никому не сообщил о своей поездке.

— Я чувствую, что ты напряжен, малыш, — сказал полицейский, когда наконец дорога освободилась. Ты наверняка думаешь, что мы не соблюдаем протокол... Но ты видел, к чему привел протокол Тити?

Он прочистил горло и выплюнул в окно.

— Я плевать хотел на протокол. Я всегда так работал. Раньше не задавались всеми этими бюрократическими вопросами. Не было никаких копов, которые налетали, как только подозреваемый был немного помят. Мы просто действовали, и все. И это чертовски хорошо работало. Так ты со мной или нет? Я лучше высажу тебя здесь, чем ты будешь мне мешать.

Франк стиснул челюсти.

— Мне кажется, у меня нет выбора.

— Все в порядке, не волнуйся, малыш, мы скажем, что я заставил тебя пойти. Ты новичок, ты не осмелился отказаться. Да и мы просто дадим пару пощечин парню, это же не Аламо.

Он вставил кассету в магнитолу и включил на полную громкость первую песню Джонни Халлидея, чтобы положить конец разговору. Затем он зажег сигарету. Шарко незаметно посмотрел на широкие руки своего коллеги. Настоящие молотки. Он, должно быть, раздавал много пощечин. Молодой инспектор не знал, что и думать. В школе его учили правилам, но здесь их никто не соблюдал. Он отвернулся к огням города, а его одежда все больше пропитывалась этим проклятым дымом. Он вонял сигаретами. Как он продержится так сорок лет? Как закончится этот день?

По их информации, Феликс Скотти переехал в пригород в 1988 году. Теперь он жил на трассе 20, где-то между Лонжумо и Ла-Виль-дю-Буа, в двадцати километрах к югу от Парижа. На дорогу у них ушло больше двух часов.

Национальная трасса 20... Ад. Франк смотрел на черные от загрязнения фасады домов вдоль дороги, на всевозможные ремонтные мастерские, втиснутые между лачугами, на автосвалки, на открытые мусорные свалки, где громоздились ржавые стиральные машины, холодильники и другая бытовая техника. А перед ним, за ним, в обе стороны, бесконечный бал шумных и дымящих двигателей, все эти машины никому не известных рабочих, идущие вплотную друг за другом, из выхлопных труб которых валил серый дым. Шарко был бы не в состоянии жить в одном из этих домов, где достаточно было выйти на улицу и сделать шаг, чтобы тебя перерезали пополам.

— Мы проехали Лонжумо, мы в домах с номерами 300. Должно быть, это одна из этих лачуг.

Голос Сержа вырвал его из раздумий. Он показывал пальцем на старое здание справа и его металлические ворота, настолько исписанные граффити, что не было видно их первоначального цвета. Припарковаться было невозможно — тротуар был шириной не больше метра, а фасады домов стояли друг на друга, словно крепость. Полицейский нашел место подальше, на грязной стоянке гаража. Было около 19:30, заведение было закрыто, но из ниоткуда появился какой-то тип и велел им убираться оттуда. Амандье ткнул ему в нос своим удостоверением.

— Заткнись, придурок.

Затем они пошли пешком вдоль дороги, в лицо им светили желтые фары машин. Франк чувствовал, как дыхание автомобилей касается его плеча, слышал треск мотоциклов, и это его беспокоило. Что он расскажет Сюзанне о своих днях, когда они будут жить вдвоем? Как прошел день в офисе? Придется ли ему постоянно ей врать? Они нашли нужный номер, но все ставни в доме были закрыты, как на первом, так и на втором этаже, и, что самое главное, входная дверь была заблокирована решеткой, приваренной к фасаду.

— Черт. Мы же не ошиблись, — проворчал Серж.

— Может, его адрес изменился.

Ворота были слишком высоки, чтобы перелезть через них, и заперты.

— Попробуем сзади...

Они прошли около пятидесяти метров до переулка, который соединялся с дорогой, параллельной трассе N20. Пошли по ней. Установили, что все дома, выходящие на трассу, имели узкие, но глубокие сады. Наконец, они добрались до места. Фонари освещали запертую решетку. Серж прошел через соседний, более доступный сад и взобрался на кучу земли, с которой без труда перепрыгнул на другую сторону. Шарко последовал за ним, не моргнув глазом, но ему не нравилось, как развивались события.

Он приземлился на голубые пластиковые брезенты, на которых стояли лужи соленой воды. В переулке не было ни следа автомобиля. Дальше лежали поддоны, большое количество черепицы, переплетенные деревянные ящики, металлолом, штабеля шин, разобранные электроприборы. Настоящая свалка.

Подойдя ближе, он ткнул коллегу в плечо и указал на двух мертвых кошек в тачке. Амандье подошел и сморщил нос. Животные были окоченевшими, с прямыми лапами и покрытыми белым порошком: это была негашеная известь, которая ускоряла разложение и ограничивала запах. Они умерли недавно.

— Какой псих! По крайней мере, мы не ошиблись адресом.

Шарко почувствовал, как напряжение усилилось. Они пробрались через хаос и наконец достигли дома — серого и сырого бетонного блока. Оттуда тоже не пробивался ни один луч света. На потрескавшейся ступеньке, ведущей к входу, лежали резиновые сапоги, перчатки из стальной сетки и что-то похожее на длинные щипцы, которые используют для сбора мусора, не наклоняясь.

Деревянная дверь не была заперта. Она не выглядела прочной и имела стеклянную вставку, помутневшую от грязи. Серж постучал в нее и почувствовал, что она вот-вот поддастся.

Никто не ответил. Ни звука.

— Никого нет...

— Хорошо, — с облегчением ответил Франк. Надо подождать, пока он вернется, и вызвать подкрепление. Там все-таки мертвые животные...

Серж прижал локоть к стеклу и резко толкнул его. Стекло отскочило и упало на что-то мягкое, не разбившись. Десять секунд спустя он был внутри, с оружием наперевес, в полной темноте.

Шарко вытащил пистолет и последовал за коллегой. Пахло селитрой, мокрой штукатуркой и еще чем-то более резким. Воздух был душным, удушливым. Франку это напомнило контейнеры. В конце коридора виднелись фиолетовые отблески.

Они продвигались осторожно. Их ноги вдавливались в мягкую массу. Серж нажал на выключатель, но лампочка только тускло замигала, наверное, из-за плохого контакта. Франк едва различал очертания большой комнаты. Это была гостиная с потрепанным креслом, столом, заваленным мусором, и брошенным на пол телевизором.

Газеты были разбросаны по полу и нижней части стен толстыми слоями. Во главе с Сержем они вошли в коридор, заваленный картонными коробками, проспектами и пустыми, чистыми консервными банками. Как можно было жить в таком беспорядке?

Амандье открыл дверь кухни и был поражен зловонием мусора. Грязная посуда, горы упаковок, мешки с мусором. Он сразу же закрыл дверь.

Вернулись в коридор. Целые куски обоев отклеивались и скручивались, как когти. Потолок был испещрен трещинами. Капала вода. Между двумя вдохами Шарко услышал шуршание где-то за коробками. Он резко обернулся. Затаил дыхание.

— Черт, там что-то было...

— Что?

Вдруг из укрытия выскочила испуганная кошка, фыркая. Большая серо-белая кошка с вздыбленной шерстью. Серж подскочил. Животное пробежало вдоль плинтусов и исчезло в гостиной.

— Этот ублюдок меня напугал.

Сердце Шарко замерло, он был на грани сердечного приступа.

Он толкнул своего коллегу, который беспорядочно махал ногами вокруг себя. Они прошли мимо закрытых дверей. В глубине квартиры не умолкал гул моторов с шоссе N20.

Через несколько секунд, которые показались вечностью, они вошли в комнату, откуда исходил фиолетовый свет. Удушающая жара ударила им в лицо. Перед ними стояли пять вивариев, расставленных вдоль стен на высоте около метра на деревянных подставках и поддонах. За стеклами были видны люминесцентные лампы, пышная растительность, миниатюрные скалы, лианы... и, скорее всего, их обитатели.

Слева раздался шуршание крыльев. В клетке из мелкой сетки прыгали рои сверчков. В другой из-под ковра из деревянных стружек выглядывали блестящие глаза: испуганные белые мыши, прижавшиеся друг к другу... Добыча.

Серж подошел к виварию и прочитал черные буквы на этикетке. - Loxosceles reclusa/Бразильский черная паук» . Он поискал и обнаружил паука, спрятавшегося под листом, с его бесконечными темными, очень тонкими ножками и отвратительным вздутым брюшком. Она была не большая, но полицейский догадывался, что ее укус способен разбудить мертвого. Он заметил других, изолированных решетками. Своего рода питомник.

— Черт, — пробормотал он сквозь зубы.

Франк почесал шею, когда обнаружил Atrax robustus, вибрирующую в очень сложной паутине. Ее челюсти двигались, как мясорубка. Молодой инспектор пристально посмотрел на муху, застрявшую в паутине, и наблюдал за ее отчаянными попытками выбраться из ловушки. Парализованная жертва методичного хищника...

Где-то снова зарычала кошка. Франк чувствовал, что над ним висит невидимая угроза, ему хотелось сбежать отсюда, вернуться домой и позвонить Сюзанне. Но он продолжил осмотр. В соседнем террариуме он с трудом разглядел скорпиона, сжавшегося под камнем. Он был крошечным. - Butheoloides maroccanus, — гласила надпись. Его глаза привыкли к полумраку, и он разглядел еще шесть или семь таких же, спрятавшихся в декорациях.

— Я нашел наших убийц, — прошептал Серж.

Франк присоединился к своему напарнику. В странном свечении его зрачки казались двумя бездонными колодцами. Он указал на лягушку. Небольшая, с черными и желтыми пятнами, она была убийственно красива и смотрела на них выпученными глазами. На этикетке было написано: - Dendrobates leucomelas.

— Не верь внешнему виду, — объяснил Амандье. — Это резервуар с ТТХ. Прикоснешься — и тебе конец.

Серж подошел к последнему террариуму.

— Это не он, — сказал молодой инспектор, как будто вслух размышляя.

— Да ладно тебе! Тебе этого мало?

— Что-то здесь не сходится. Слишком много беспорядка. Это граничит с антисанитарией, с патологическим накопительством. Это не вяжется с точностью загадок, которые нам подкидывает наш человек. Да и мы находимся в пригороде, а не в Париже. Зачем ему отправлять посылки из парижских округов?

— Не знаю. Есть много возможных причин. Потому что он там работает. Или потому что не хотел привлекать внимание слишком близко к своему дому. Подойди-ка на минутку, парень.

Шарко подошел к нему перед виварием длиной более двух метров, похожим на джунгли.

— А черный мамба большой? — спросил Серж.

— Понятия не имею, но это, наверное, самая опасная змея в мире. Ничего общего с TTX, но я слышал, что ее яд парализует и убивает за несколько минут.

— Сделай мне одолжение, скажи, что ты ее где-нибудь видел...

Впервые Франк услышал в голосе Сержа дрожь от страха. Очевидно, этот крутой парень испытывал глубокий страх перед рептилиями. Молодой инспектор наклонился к стеклянному параллелепипеду, внимательно осмотрел каждый его уголок и начал обходить вокруг. Вдруг он остановился, застыв от ужаса. Он поднял пластину, лежавшую у подножия подставки.

— Виварий открыт.

Его широко раскрытые глаза встретились с глазами коллеги. В ту же секунду он вспомнил сапоги и щипцы снаружи... Мертвых кошек, посыпанных негашеной известью... Того испуганного человека, которого они встретили...

Странная тишина внезапно окутала их. Шарко отступил назад, пока не оказался спиной к стене, держа оружие обеими руками. Он дрожал всем телом.

— Мамба здесь, в доме.

Флоренс всегда любила ночь, когда черные тени вытягивались на мостовой, когда паркет длинных коридоров дома № 36 скрипел тревожным шепотом, а офисы превращались в мертвые места, где тишина свистела в ушах.

Эта любовь к ночи разрушила ее брак. Сколько раз она предпочитала спать в этом кресле, укрывшись пледом, вместо того чтобы вернуться к мужу? Сколько часов она провела, переделывая мир с друзьями, прямо здесь, в моменты депрессии Тити или Сержа, вместо того чтобы заботиться о своем муже?

Эта жизнь была ее жизнью, и она ни за что не променяла бы ее. Даже если бы она была одна, 23 декабря, перед остатками холодной запеканки, сидя по-турецки на диванчике в их гостиной, с распущенными волосами, свитер скатанный в комок рядом с ней, а на коленях книга, рассказывающая о жизни Гарри Гудини.

Эйнштейн, наверное, был с семьей у своих тестя и тещи. Глайв, скорее всего, отдыхал после насыщенного дня. Сантуччи, вероятно, бродил по окрестностям здания суда, пытаясь объяснить заместителю прокурора все подробности расследования. Она не питала к корсиканцу особой симпатии, но не могла отрицать его усердие в работе и то, что он будет изо всех сил стараться раскрыть это дело. Иногда эго бывает полезно.

Она отложила книгу. Подняла глаза на доску. Элен Лемар... Теперь ее личность заполняла пустые ячейки. Ее фотография оказалась рядом с фотографией Дельфи Эскремье, там, на стене за местом под номером 6, рядом со всеми этими силуэтами детей. Две замученные женщины... Две проклятые женщины...

В носках она пошла налить себе стакан воды. Проходя мимо стола Сержа, где все осталось на своих местах, а его коллега, уходя, убирал бумаги в ящик, ее беспокойство вновь дало о себе знать. Где они, Шарко и он? В любом случае, не дома, поскольку не отвечали на телефонные звонки. По словам парней из офиса 305, которые управляли автопарком, они не брали служебную машину.

Может, Амандье забрал их молодого новобранца, чтобы увезти его Бог знает куда? Или эти двое пьют пиво в каком-нибудь баре? Не исключено, что старый козел наконец-то поладил с младшим. Франк Шарко показал, что у него есть яйца, и он действует по старинке. Это поможет ему быстро заработать себе имя и место в группе.

Возможно, он напоминал Сержу о том, каким он был в начале своей карьеры.Включив отопление, Флоранс улеглась на диван и снова погрузилась в биографию, которую им дал Бернар Маркиль. Это была редкая книга, написанная десять лет назад историком, увлеченным Гудини и его невероятными трюками.

Как и все книги о магии, ее можно было найти только в некоторых магазинах для искушенных любителей. Ведь хотя иллюзионисты не могли запретить публикацию таких книг, которые часто раскрывали секреты их искусства, они все же пытались как можно лучше защитить свою территорию, убеждая книготорговцев не распространять эти произведения, выдающие их секреты.

Инспектор уже слышала об этом фокуснике и его трюках, но не более того. Ей нужно было копать глубже, чтобы понять смысл загадки «Пагода/Гудини.

История венгра — она всегда считала его американцем — была увлекательной.

В шесть лет он начал возиться с замками и защелками шкафов, где его мать хранила варенье. Вскоре он увлекся магией, но, несмотря на очевидные способности, не смог заработать этим на жизнь.

Обладая мощным телосложением и идеальными пропорциями, Гудини зарабатывал на жизнь, играя пещерного человека в цирке. В гриме, запертый в клетке, он выставлял себя на обозрение и проводил дни, пугая посетителей. Параллельно он продолжал оттачивать свои фокусы. Но из-за нужды и голода в конце концов он продал свои секреты специализированным журналам за 20 долларов.

А затем, в 1898 году, когда ему было двадцать четыре года, он совершил подвиг, который создал его легенду «короля побега. - В ходе тщательно спланированной рекламной акции он бросил вызов чикагской полиции, объявив, что может сбежать из любой камеры за несколько минут.

После того как его раздели, обыскали и заперли в камере штатной тюрьмы с наручниками на запястьях, его оставили одного. Три минуты спустя он появился перед толпой репортеров, которые ждали его в кабинете директора. Его карьера была начата.

В ходе своих исследований автор биографии узнал, что для побега в тот день Гудини спрятал в пищеводе мастер-ключ, привязанный к нитке. Он извлек его с помощью техники, которую научился у глотателя мечей.

При поддержке все более сложных и зрелищных постановок этот человек впоследствии покорил мир, движимый одной единственной целью: стать величайшим фокусником всех времен.

Он общался с Артуром Конан Дойлом, впечатлил Рузвельта во время выступления на корабле, учил своему искусству Г. Уэллса, автора книги «Невидимый человек, - в которой тот спрятал одно из своих писем.

Попробовав славу, Гудини не мог без нее жить. Обладая безграничной амбицией, гигантским эго и манией величия, он высмеивал своих противников, раскрывая их секреты, и все дальше и дальше раздвигал границы возможного.

Он постоянно провоцировал правоохранительные органы, совершая трюки в запрещенных местах. Несколько раз он был близок к смерти, в частности, когда его бросили с моста в середине зимы в ледяную реку Детройта в плавках, с застегнутыми наручниками и связанными руками. Он всплыл на поверхность только через восемь минут, после того как пробыл под водой бесконечно долгое время.

Все думали, что он отправился в мир иной. Сам он признался, что чуть не погиб, попав в ловушку течения реки, которое недооценил.

В другой раз, в 1911 году, он попросил похоронить его заживо. Гробовщики заключили его в гроб, опустили на глубину двух метров, завинтив крышку, а затем засыпали яму тоннами земли. Через полчаса рука Гудини вырвалась из земли. Затем под вспышками фотоаппаратов появилось его бледное лицо: человек был на грани удушья.

Флоренс сделала паузу. Она думала о деревянном ящике, обнаруженном за фермой. Метикулезный бросил Дельфи вызов выбраться из него? Или он хотел повторить подвиг фокусника?

Ты бредишь, все это бессмысленно.

Она посмотрела на часы: уже больше 22 часов. Но она не могла оторваться от книги. Гудини был способен на все. Его запирали в сейфах. Надевали на него смирительную рубашку, подвешивали за ноги на высоте пятидесяти метров над землей. Его бросали в запертом сундуке с моста в Нью-Йорке.

Привязывали к скачущим лошадям... Часто после представлений он просил сильного мужчину ударить его в живот, просто чтобы спровоцировать. Никакие наручники, ключи, сундуки, системы ограничений не могли ему противостоять. Он знал все приемы завязывания узлов и мог развязать их одним щелчком пальцев.

Люди не знали, что он был слесарем и воспользовался этим, чтобы изучить все существующие механизмы, иногда даже до их запуска в производство, систематически обнаруживая в них слабые места.

Параллельно с этим инженер изготавливал для него инструменты для побега: чемоданы с двойным дном, отмычки и ключи-коды, лучшие друзья взломщиков, позволяющие вскрывать многие замки, накладные замки...

Флоренс заметила очевидные сходства между их Метикулезным и Гудини. Последний, в частности, проявлял нечеловеческое терпение и упорство при подготовке некоторых трюков, которые длились всего несколько секунд, но иногда требовали месяцев кропотливой работы, повторяемой по восемь часов в день. Как и в случае с отгадыванием имени... Подарочные пакеты, конверты...

Заинтригованная, инспектор взяла конверт и вскрыла его, записывая все, что приходило ей в голову.

Убийца открывает двери своих жертв с помощью отмычки? Его замок с поворотным цилиндром можно использовать в магических трюках? Он сделан мастером, который работает на иллюзионистов?

Может быть, убийца — слесарь?

Замки, особые узлы, с помощью которых связывают жертву и которые можно развязать одним движением, как в некоторых трюках Гудини, могут навести на мысль, что он имеет отношение к миру магии. Безграничное терпение, бесконечное время для разработки своих планов, как в истории с отгадыванием имени...

По мере чтения Флоренс поняла, что Гарри Гудини гипнотизирует ее. Ее внимание привлек портрет на целой странице. Мастер побега бросал пронзительный взгляд, который, казалось, проникал в самые сокровенные тайны, и она почувствовала себя неловко.

В этот момент старые трубы отопления заскрипели и заставили ее вздрогнуть. Она выпрямилась, насторожившись. Сердце забилось чаще.

Затем она постаралась успокоиться. Если и было место, где она не боялась ничего, то это было здесь. Поэтому она допила стакан воды и продолжила чтение. Автор теперь перешел к психологии Гудини, который все эти годы пытался сбежать. Почему он выбрал столь малоизвестную область магии? Почему постоянно рисковал жизнью, чтобы выбраться из тюрем всех видов?

В этом было что-то от Фрейда. В биографии объяснялось, что фокусник обожал свою мать, источник его величайших радостей и страданий. По мнению одного психоаналитика, эти навязчивые побеги были лишь вечным повторением его рождения. Своими поступками он вновь переживал самый первый побег в своей жизни: побег новорожденного из материнской утробы.

Эта интерпретация основывалась на других явных деталях: могилы, которые маг устраивал для себя — бочки, гробы, камеры, сейфы — своей темнотой и теснотой символизировали матку, тем более что в большинстве случаев они были погружены в воду.

Кроме того, венгр часто замыкался в себе, сжимаясь в позе эмбриона. Об этом свидетельствовали документы того времени. Флоренс покусывала ручку. Неужели все это время Гудини пытался избавиться от стойкого эдипа?

Полицейская не была экспертом, но ей становилось все более очевидным, что Метикулезный тоже имел серьезные психологические проблемы. Все началось в его юном возрасте... Она встала и снова пошла рассматривать лица обнаженных мальчиков, выстроенных в ряд вдоль перегородки.

— Ты один из них?

Она вздрогнула от звука собственного голоса. Какие отношения были у Метикулезного с родителями? Был ли он сексуально неудовлетворенным ребенком? Имела ли его мать на него подавляющее влияние? Был ли он ребенком, отличавшимся от других? Написав «Гудини» на стене комнаты Элен Лемар, их убийца хотел ли направить их к совершенному искусству этого человека или к той части психоанализа, которая могла бы придать смысл его поступкам?

Возвращаясь к книге, автор теперь пытался разобраться в трюках фокусника. С помощью рисунков и фотографий автор раскрывал невероятное устройство машин и систем побега Гудини. Но и сегодня, более шестидесяти лет после смерти этого гения, ни этот известный историк, ни кто-либо другой, насколько ему было известно, не разгадал секрет знаменитой «китайской пагоды пыток»...

Пагода. Она была там, она вновь соединила пару.

В ловушке.

Две человеческие жертвы, запертые в глубине барака, парализованные невидимым и коварным присутствием. Черная мамба могла спрятаться где угодно. Под террариумами, между досками поддонов, внутри картонной коробки, вдоль плинтуса, среди газетных листов. Возможно, змея наблюдала за ними, свернувшись где-то, готовая выскочить, высунув смертельные клыки, блестящие от ядовитой слюны.

Как и Шарко, Серж Амандье держал свой MR 73 обеими руками, но ствол оружия дрожал на кончиках его вытянутых рук. Крепкий орешек, способный противостоять самым страшным преступникам, был не в своей тарелке.

— Нам... Нам нужно убираться отсюда... Нам нужно сваливать, черт возьми... Иди вперед, парень.

Страх сочился из всех пор его кожи. Он толкнул коллегу в спину. Франк не чувствовал ног, он не хотел двигаться не больше, чем его старший товарищ, но они не могли оставаться на месте: рептилия была гораздо терпеливее их.

Он продвинулся, как сапер, к порогу комнаты, понимая, что его пистолет не поможет против хищника, голова которого была не больше пятифранковой монеты. Ему казалось, что ее называли черной мамбой из-за цвета внутренней части пасти. Черный, как смерть. Но как она выглядела на самом деле? Была ли она склонна к бегству или, наоборот, чрезвычайно агрессивна?

Позади него Серж дышал, как бык. А лампочка все еще потрескивала. В один момент она освещала все смертельные ловушки, которые ждали их, а в следующий — снова погружала их в темноту.

Шарко прижался к стене и медленно продвигался вперед. Он регулярно наклонялся, отталкивал препятствия концом ствола, а затем отступал на шаг, на всякий случай.

В середине коридора он резко остановился. Поперек пути лежала темная масса. Это был кот, лежащий с широко открытыми глазами и высунутым языком.

— Я не могу, Шарко... — прошептал Серж. — Черт, я не смогу... Застрели эту гребаную змею...

У Франка пересохло в горле, и он не смог ответить. В другой комнате, которая еще отделяла их от выхода, он услышал шуршание газеты, а затем свист, не оставляющий никаких сомнений. Он представил себе раздвоенный язык, холодный убийственный взгляд, треугольный череп мамбы. Он перешагнул через мертвого кота и повернулся в гостиную. Серж собрал все силы и не отрывал от него ни взгляда.

Тишина... Листы бумаги покрывали каждый сантиметр пола. Двигаться вперед было как плавать в океане, зная, что рядом кружит акула. Франк замер, огляделся. Ничего не шевелилось. На этот раз было невозможно искать, нащупывать, выяснять. Пришлось действовать вслепую. И подумать только, что они прошли в другую сторону, не подозревая ничего! Подумать только...

Вдруг на стенах заплясали далекие желтые лучи фар. Загудел мотор. Франк повернулся к Сержу, но тот застыл с бледным лицом. Шуршание шин по гравию. Хлопок двери. Шарко вздохнул и бросился бежать прямо перед собой, к входной двери.

Каждый раз, когда его нога касалась земли, он на мгновение закрывал глаза, как будто этот нелепый жест мог защитить его от смертельного укуса. Пять секунд спустя он был на улице. Неуверенный.

Серж все еще был внутри, а напротив Шарко, в десяти метрах, рядом с машиной стояла длинная неподвижная фигура. Словно стоп-кадр.

Глаза мужчины и полицейского встретились. Серж наконец выскочил, как таран, и едва не рухнул на бетонную лестницу. Дыхание было коротким и прерывистым. На грани крика, он подтянул брючины и посмотрел на свои икры. Ничто другое не имело значения.

Внезапно, не дожидаясь приказа полицейских, Феликс Скотти исчез в салоне своей машины. Пока двигатель с трудом заводился, молодой инспектор бросился вперед, выпустив наружу все накопившееся напряжение. Он пробежал между сложенными шинами и догнал автомобиль в тот момент, когда двигатель снова зарычал. Он направил револьвер в окно.

— Полиция! Даже не пытайся!

Не переставая целиться, он открыл дверь. Скотти поднял руки в знак сдачи.

— Все в порядке! Все в порядке!

— Выходи оттуда!

Подозреваемый не оказал сопротивления. Две густые брови подчеркивали мрачный и зловещий взгляд. Его нос был кривым, как колесо велосипеда. Он едва успел встать, как Серж врезал ему кулаком в лицо. Затем он схватил его за волосы, завязанные в хвост, и бросил на землю, прежде чем направить на него пистолет. Шарко не реагировал, так же удивленный, как и человек, который пытался подняться.

— Во что ты играешь в своей лачуге, блядь?

— Вы не имели права входить! Вы...

Амандье ударил второй раз.

— Я чуть не умер! — закричал полицейский.

Видя, что он собирается повторить удар, Скотти защитился, как мог, руками.

— Я... Это способ... В конце концов, это мой дом, черт возьми, почему я не могу развлечься, охотясь на змей? Я никому не делаю ничего плохого!

Серж и Франк не поверили своим ушам.

— Ты хочешь сказать, что кошки, которых ты бросаешь в этот бардак, и черная мамба, которая спокойно гуляет, для тебя просто игра? Ты мечтаешь о джунглях? Ты себя за Индиану Джонса возомнил, что ли?

— Это уличные кошки, которых я подбираю в полях. Я делаю доброе дело.

Серж потащил его за волосы к стене дома, между стеной и забором. Несмотря на поздний час, шум от шоссе заглушал их голоса.

— Думаю, ты знаешь, зачем мы здесь?

Скотти покачал головой. Когда он вытирал кровь, текущую из его ноздри, кулак Амандье ударил его по другой щеке. Коп опустился на колени и зажал ему горло.

— Я чуть не обделался из-за тебя, так что слушай внимательно: мы нашли ТТХ в телах двух женщин, двух жертв какого-то психа. Одна умерла после того, как ей сожгли грудь и половые органы, а другая еще жива, но, скорее всего, ей лучше бы умереть.

Она сгнила изнутри, не реагирует, психологически разрушена. Так что сделка проста: либо ты сразу все рассказываешь, либо я тебе башку размозжу и приколю к батарее вместе с тобой и твоим другом-рептилией. Это будет ему хорошим ужином на Рождество.

— Никаких реакций, как... у зомби? — наконец спросил он. Глаза как у жареного треска? Не может говорить?

— Среди прочего. Никаких ощущений, сердце разрушено. Тебе это знакомо, похоже.

Феликс Скотти кивнул. Его пальцы сжались в кулаки, и в этот момент Шарко увидел, что он в ужасе.

— Я не думал, что это возможно, — выпалил мужчина. — Я думал, что это просто... какой-то миф.

Он попытался встать, но Серж нажал ему на плечо.

— Какой миф?

— Вудуистские ритуалы. Зомбификация.

Пагода.

Флоренс затаила дыхание. Затем, почти в эйфории, она перевернула страницу, схватила ручку и яростно подчеркнула, прежде чем продолжить чтение. По слухам, чтобы понять механизм этой адской машины, нужно было запереться в ней, предварительно наполненной двумя тоннами воды. Даже после смерти Гудини секрет китайской пагоды пыток — какое ужасное название, подумала она — так и не был раскрыт. Она была защищена сложной системой, и попытка взлома могла привести к ее разрушению.

На фотографии была видна какая-то большая металлическая и стеклянная коробка, запертая множеством замков. Внутри находился Гудини, прикованный цепями, погруженный в два кубометра воды и подвешенный за лодыжки. Его босые ноги торчали наружу. Флоренс задалась вопросом, как можно выбраться из такого устройства.

Далее она узнала, что пагода хранилась у французского коллекционера по имени Рафнер, который приобрел множество машин Гудини. Она добавила эту информацию в свои заметки и записала на доску. Она обрамила ее, чтобы подчеркнуть важность.

Вернувшись к книге, она прочитала, что фокусник сумел сохранить некоторые из своих потрясающих секретов, в том числе последний, который окончательно утвердил его статус легендарного фокусника. В 1926 году, на смертном одре (он скончался от перитонита, вызванного многочисленными ударами в живот: его эго в конце концов убило его), он передал своей жене сообщение: - Розабель, верь. - Это был намек на их любимую песню... Он пообещал ей, что сообщит ей эту фразу из загробного мира, когда она будет меньше всего этого ожидать.

Год спустя Бесс Гудини, все еще не получив никаких вестей от покойного мужа, предложила 10 000 долларов медиуму, который передаст ей два слова, произнесенные Гарри, о которых тогда никто, кроме нее, не знал. Ни один ответ не удовлетворил ее. Неужели волшебник потерпел неудачу в своем величайшем испытании? Так она и думала.

… До того дня в январе 1929 года, когда тяжело больная Бесс Гудини согласилась на сеанс спиритизма в своей больничной палате. И секрет пары вырвался из уст предсказателя, который проводил сеанс.

Обман? Реальность? Трудно сказать, по мнению автора биографии, но в конце концов это не имело значения: магия витала в воздухе. Даже после смерти Гудини оставался полным загадкой.

Флоренс пробежал дрожь по спине. Спиритуалисты, общение с потусторонним миром... Гудини... Пагода... Как и венгерский эскаполог, убийца бросал им вызов своими невозможными трюками. Побег из контейнеров... Инсценировка вокруг имени... Воскрешение Дельфи Эскремье...

Он считал себя реинкарнацией Гудини? Король иллюзий, который тоже провоцировал полицию, но играл с жизнями людей? Или он был неудачным фокусником, ищущим признания? Благодаря убийству, его повторению или оригинальности, любой мог стать знаменитым. Джек Потрошитель, Ландру, Чарльз Мэнсон... Так почему бы и ему не стать?

Голос за ее спиной заставил ее вздрогнуть.

— Свет в ночи, на пятом этаже. Кто, как не ты?

Флоренс приложила руку к сердцу и выпрямилась.

— Ты меня напугал!

— Ты, напугалась?

— Я была... я была погружена в истории о привидениях.

Она ласково обняла Тити. Его кожаная куртка была ледяной. Она отстранилась, почувствовав, что их объятие зашло слишком далеко. У Тити глаза горели, он, должно быть, выпил пару стаканов, прежде чем подняться. Она вернулась к дивану, чтобы взять свитер, а он бросил взгляд на записи на доске.

— Что там с расследованием? — спросила она, надевая свитер.

— Они не будут копать. Они получили, что хотели, выгнав меня.

— Ты не можешь сидеть дома и чахнуть. Штаб — не идеальное место, но тебе стоит принять предложение начальника. Даже если ты выберешься без особых потерь, эти ублюдки не позволят тебе вернуться в криминалистику. Тебе же надо как-то зарабатывать на жизнь, Тити.

— Криминальная полиция — это моя жизнь. Почти пятнадцать лет я отрываюсь там на полную. Пятнадцать лет отдавал все, чтобы такие люди, как начальник и его жена, могли спать спокойно. Я умру за телефоном. Ты это знаешь. И они тоже знают. Если я умру, по крайней мере, на их совести будет моя смерть.

Она вернулась к нему и схватила его за ворот.

— Не говори так! Я тебе запрещаю, черт возьми!

Тити схватил ее в свою очередь. Он отвел ее назад, прижал к стене и нашел ее губы. Внезапно. Жадно. Флоренс не поняла, она должна была сопротивляться, дать ему пощечину, но тепло, которое внезапно разлилось в ее животе, мешало ей. Он уже пожирал ее поцелуями. Он поднял ее с пола и отнес на диван, на который они оба рухнули, он сверху, она снизу. Снимая куртку, он едва дышал и, немного слишком резко, засунул руки под свитер, схватил лифчик, маленькие упругие груди.

— Перестань!

Флоренс отвернулась, чтобы уклониться от поцелуев, и оттолкнула его.

— Отвали, Тити!

— Что? Ты...

— Мы не можем этого делать. Я хочу этого и мне нечего терять. Но ты... у тебя жена, дети.

Завтра вечером ты будешь дарить подарки своим детям, черт возьми! Ты не имеешь права все разрушить ради секса на убогом диване. Мы с тобой заслуживаем лучшего.

Сказав это, она осознала всю безумность их поведения. Они, в этом кабинете, страстно целуются, когда кто угодно может войти, когда вокруг все эти фотографии бедных жертв, все это страдание, все это зло... Они что, все сошли с ума? Это и есть жизнь, строить себя на руинах мира и разрушать все остальное?

Она быстро надела туфли. Тити стоял неподвижно, ошеломленный, как чужой человек, который оказался не на своем месте. Наконец он поднял куртку и безуспешно посмотрел в ее сторону. Ему показалось, что она словно сдавлена стыдом, стыдом за то, кем он стал.

Она позволила ему уйти, крикнула его имя, когда он достиг порога комнаты. Не «Тити, - а «Тьерри. - Он замер, не обернувшись.

— Что?

— Не делай глупостей.

Он пожал плечами. Затем он исчез в полумраке, и остался только стук его шагов в коридоре и скрип старого дерева. Флоренс закрыла лицо руками.

И заплакала.

Они заперлись в машине Скотти, в тишине, с работающим на холостом ходу двигателем, чтобы немного согреться. Сзади Серж приковал левую руку подозреваемого к ручке. Шарко сидел спереди, на месте пассажира, наблюдая за двумя мужчинами в зеркало заднего вида. Он только начинал осознавать, что только что произошло, в какую ситуацию его втянул Амандье. Он мог остаться там.

Франк знал: ничто из того, что здесь происходило, не будет занесено в протокол. Официально их небольшая поездка по трассе N20 не существовала.

— Мне не нужны неприятности, — проворчал Скотти. — Я все расскажу, но при одном условии: вы убираетесь отсюда, не говорите обо мне и больше никогда не появляетесь на моем пути, ясно?

У рыжего была разбита бровь и кровь на подбородке. Серж засунул сигарету в рот соседу и прикурил ее. Он тоже зажег себе сигарету. Рефлекторно он протянул одну Шарко, но тот отказался. Тогда он спокойно спрятал пачку в карман. Каждое движение было выверенным, и Франк вспомнил о том, что они пережили в доме. Теперь хищником был его коллега.

— Это будет зависеть от качества твоей информации, — наконец произнес последний.

Парень зажег конец сигареты и сделал длинную затяжку. В его движении на безымянном пальце правой руки блеснул серебряный перстень. Затем он ответил носовым голосом, который в других обстоятельствах вызвал бы смех:

— Информация верная, поверь мне. Я уже имел дело с парнями из 36-го, и я знаю, что вы честные люди. У вас есть честь. Но я все равно хочу гарантий.

Серж сделал вид, что думает. Скотти был из тех, кто готов сдать друга, чтобы спасти свою шкуру.

— Ладно. Но не подставь нас. Никаких ложных сведений.

— Он тоже, — сказал Скотти, указывая свободной рукой на Шарко.

Тот кивнул.

— Мы никогда не встречались. Тебя не существует.

Опухшее лицо подозреваемого немного расслабилось.

— Ладно... Это было примерно два месяца назад. Обычно никто не приходит ко мне по делам. Я назначаю встречи, продаю товар, получаю наличные и все. Но она просто так появилась, услышала, что... что я занимаюсь экзотикой. Она меня напугала. В ее глазах было что-то странное. Зрачки почти полностью закрывали глаза. Какая-то бездна, как будто она видела сквозь тебя. Я знаю, это глупо, но я действительно так почувствовал.

— Кто это «она»? — спросил Серж.

— Покупательница. Черная, с заплетенными и зачесанными назад волосами, как щупальца осьминога на черепе. Огромные золотые кольца в ушах. Помню, я сразу подумал, что она какая-то колдунья, жрица, которая читает мысли и играет с духами мертвых, всякая такая ерунда.

— Высокая, низкая, толстая? Ты знаешь, как ее зовут?

— Как зовут? Ты шутишь? Я даже не знаю, как она меня нашла и как сюда добралась. В любом случае, она была... да, довольно толстая, но не огромная. Около метра шестидесяти. Плоский нос. Неплохо говорила по-французски. Больше ничего не помню.

— Сколько ей лет?

— Я бы сказал, лет пятидесяти.

— Она хотела лягушек?

— Да. Двух красивых и очень ядовитых леукомел. Я не задавал вопросов, это правило. Я положил животных в прозрачные коробки, которые сам делаю для перевозки, с отверстиями, чтобы они могли дышать.

Она отдала деньги и ушла со смертью в сумке. Точка. Я ее больше не видел и не знаю, что она сделала с моими девочками.

— Откуда твои зверюшки? — спросил Шарко, не отрывая глаз от зеркала заднего вида.

— Из Гавра. С грузовых судов. У меня есть свои контакты, но я их не выдам.

— На них плевать, — ответил Серж. — Нас интересует Черная. И твоя история про вуду...

Феликс Скотти опустил окно свободной рукой и выбросил пепел на улицу.

— Я больше десяти лет собираю информацию обо всех видах опасных животных.

Меня увлекают их способы охоты, эффективность и действие их яда. Нейротоксин, геморрагин, гистаминовые вещества... Я знаю об этом все. Святой Грааль — это тетродотоксин. TTX.

— Представьте, TTX в двести тысяч раз сильнее кураре. Двадцати миллиграммов достаточно, чтобы убить человека. В Японии гурманы могут почувствовать его действие, когда едят фугу, чьи внутренности начинены этим ядом. Покалывание на губах, онемение языка... Блюдо, кстати, готовят повара, которые должны иметь государственную лицензию. Ведь люди уже умирали, съев эту рыбу, из-за неправильной дозировки. Вот почему император и самураи никогда не имели права проглотить ни кусочка.

— Нам плевать на японцев, хватит уже с кулинарными уроками. Переходи к делу.

Скотти замахал зажатой рукой.

— Можешь сначала это снять? Знаешь, я итальянец по происхождению, мы разговариваем руками.

Серж наклонился, чтобы освободить его.

— Только по происхождению. Потому что ты выглядишь как итальянец не больше, чем я как турок.

Скотти помассировал запястье, не улыбаясь.

— У меня куча журналов про экзотических животных. Я беру их в библиотеке. Я не похож на такого, но я много читаю. Наверху в доме повсюду книги...

— Не играй со мной, переходи к делу.

— Да, минутку, нужно все четко объяснить, шаг за шагом, потому что иначе дальше будет как в научной фантастике. В середине 80-х я наткнулся на истории о вуду... В частности, на статью о существовании порошка на основе TTX, изготовленного гаитянскими жрецами вуду, практикующими черную магию. Там их называют бокорами... Это не шутки. Такие люди, которые накладывают проклятия, и лучше не иметь их врагами...

Шарко легко представил себе эту сцену: куриные лапки, прибитые к дверям, куклы, пронзенные иголками. То, что он считал фольклором, рожденным воображением голливудских продюсеров, здесь приобретало странный вид реальности.

— Короче, я копнул глубже и обнаружил работы американца по имени Уэйд Дэвис. Он этноботаник, так его называют, специалист по токсичным веществам, который особенно интересовался практиками вуду на Гаити. В частности, зомбификацией. Он провел там несколько месяцев, влился в местное население и посетил самые отдаленные районы страны.

Серж нервно потирал руки. Он достал из кармана серебряный флягу, открутил пробку и сделал глоток.

— Дай мне капельку, — попросил Скотти, облизывая губы.

— Я не хочу подхватить микробы. Продолжай.

Его собеседник уставился на фляжку, пока она не исчезла из виду, а затем продолжил:

— Никто не знает секрета порошка. Никто. По словам Дэвиса, в нем содержится чрезвычайно точная доза TTX, извлеченная из лягушек вида Dentrobates, а также другие компоненты, такие как многоножки, корни, специальные травы, человеческие кости и обугленные минералы, все это измельчено в порошок. Его изготовление занимает несколько дней, сопровождается вудуистскими ритуалами, чтобы поразить конкретного человека или семью: тех, кто совершил преступление, заслуживающее такого наказания. Измена, прелюбодеяние, злодейство по отношению к обществу... Короче говоря, все это история мести. И враг становится зомби.

— Когда ты говоришь «зомби»... это как в фильмах?

— Он не будет вырывать у тебя кишки, нет. Но быть зомби — это хуже смерти. Это уничтожение жизни, которое заменяется выживанием существа, лишенного любой возможности принимать решения. Ты осознаешь все, но ничего не можешь сделать, твой разум пуст. Говорят, что твоя душа заключена в канареек, которых бокор держит в клетке... Сила бокора измеряется количеством птиц, которых он держит. Столько душ он успел украсть...

Скотти фыркнул и поморщился.

— Уэйд Дэвис рассказывает, что встречал нескольких таких зомби в глубинке Гаити, бродящих по полям сахарного тростника. Большие согнутые силуэты, безмолвные, с опущенными и слишком тяжелыми головами, полузакрытыми веками... Настоящие пугала. Они еще могут питаться, одеваться, но все делают в замедленном темпе, они совершенно вялы. Социально они ничто. У них нет законного существования, нет гражданства, поскольку они считаются умершими и похороненными. Часто они принадлежат хозяину, который их содержит, эксплуатирует и избивает палками.

Зомби-рабы... Шарко не поверил бы ни единому слову этого парня, если бы не увидел собственными глазами Дельфи Эскремье, сжавшуюся в углу своей клетки, одетую в мешок, ее манеру передвигаться и полное отсутствие воли, как будто из нее вырвали душу.

— Как можно быть мертвым, не будучи мертвым? — спросил он. Такое невозможно.

— В твоем мире, может быть, но в их — нет. Это какая-то безумная штука... Во-первых, приготовленный порошок должен проникнуть в организм через свежую рану, даже самую маленькую.

Обычно бокор просит сообщников спрятать смесь в сандалиях своей жертвы, смешав ее с стеклянной пылью. Парень надевает обувь, когда встает утром, даже не чувствует микропорезы, и через несколько мгновений падает. Количество яда не убивает его. По крайней мере, не сразу. Сердце бьется очень медленно и слабо, примерно десять раз в минуту. Замедленное дыхание становится незаметным. Жертва смотрит широко открытыми глазами, но не может пошевелиться, даже веками...

Шарко наклонился к своему окну. Сигаретный дым действовал ему на нервы. Ему нужно было сосредоточиться. Метикулезный заказал порошок у этой загадочной чернокожей женщины? А потом сам действовал или просто отдавал приказы?

— На Гаити все не так, как здесь, когда кто-то умирает, — продолжил Скотти.

Семья вызывает местного псевдодоктора, у которого иногда даже стетоскопа нет. Он делает пару-тройку проверок, констатирует смерть, выписывает свидетельство, но просит родственников подождать сутки перед похоронами, на случай, если парень очнется... Понимаете, на каком уровне мы живем? Но бокоры умны. Они разливают вокруг поддельного трупа вонючие жидкости, чтобы создать впечатление, что он разлагается, и заставить быстро принять меры. Там жарко и влажно. Тело не может долго оставаться на виду.

— И его хоронят заживо, — заключил Серж серьезным голосом.

— Да. Представь себе, какая это ужасная вещь. Ты осознаешь все. Когда твоя жена, твои дети плачут перед тобой. Когда тебя кладут в гроб и закрывают крышку. Когда проходит церемония с прощальными песнями. Когда ты остаешься один, с землей, сыплющейся тебе на лицо, потому что твой гроб — это на самом деле четыре несчастные доски. Парень переживает свою собственную смерть...

Не прерывая соседа, Амандье посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы поймать взгляд Франка. Это было то, что пришлось пережить Дельфи Эскремье. Ад, навсегда запечатлевшийся в ее памяти.

— Примерно через две ночи бокор и его банда раскапывают могилу. Они вытаскивают из нее человека, который пришел в себя, потому что действие ТТХ частично прошло. Но из-за высокой токсичности яда и пережитого кошмара мозг бедняги уже в полном беспорядке. Несмотря на это, они вводят ему еще одну дозу наркотика, чтобы добить последние нейроны. Парень становится овощем, которого увозят из деревни и отдают в руки безжалостных работорговцев. Было проведено несколько исследований учеными, которых Дэвис привез с собой в Гаити во время последующих поездок.

Не буду вам рисовать картинки, американцы сразу же подумали об использовании такого рода продуктов для отправки людей в длительные космические полеты в состоянии полусна, всякая такая ерунда... Короче говоря, зомби, которых они наблюдали, имели повреждения или атрофию головного мозга, были склонны к приступам шизофрении и эпилепсии. Не говоря уже о последствиях для сердца и конечностей, которые иногда начинали некротизироваться...

Скотти помолчал несколько секунд, уставившись на свои открытые руки, испачканные засохшей кровью, затем повернулся к Сержу.

— И вы говорите, что кто-то пережил это? Здесь, во Франции?

— TTX, похороны. Менее чем в пятидесяти километрах от твоего дома.

Рыжеволосый заерзал на сиденье. Он на мгновение погрузился в свои мысли, глядя на свой дом и мигающий свет в прихожей.

— Черт...

— Эта черная, по-твоему, она может быть бокором? Я имею в виду, женщины тоже могут проводить такие ритуалы?

Другой кивнул.

— Да. Они еще хуже мужчин. А та, что пришла ко мне, меня действительно напугала. Очевидно, что она не покупала лягушек, чтобы заселить пруд кувшинками.

Серж безуспешно поискал в кармане блокнот.

— Дай ей свое имя и номер телефона на работу, — бросил он своему напарнику.

Шарко выполнил просьбу. Он вырвал лист из своего блокнота, записал информацию и протянул сложенную бумажку Скотти.

— Завтра, — объяснил Амандье, — ты придешь в 36-й, чтобы составить фоторобот ведьмы. И приходи утром. Я не хочу портить себе Рождество из-за тебя.

— Черт! Ты обещал, что...

— Тебе не будет неприятностей, обещаю. Придумай себе оправдание для синяков на лице, мы тебя не трогали. Помоги нашему технику составить как можно более точный портрет, а потом иди домой, как ни в чем не бывало, и играй со своими змеями.

Скотти покачал головой, хотел вернуть бумагу Сержу, но тот оттолкнул его руку. Он паниковал.

— Ни за что. Я не хочу, чтобы меня видели с копами и чтобы обо мне говорили. Эта женщина — злобная, и она знает, где я живу. Черт, я не хочу закончить жизнь в гробу с разжиженным мозгом. Нет, нет, я уже достаточно наделал. Идите к черту.

Амандье дал знак Шарко, что они уезжают. Он открыл дверь.

— Вот почему тебе выгодно, чтобы мы ее поймали. Ты сам влип в эту кашу, парень. Мы, к сожалению, не можем за тобой присматривать. Так что приходи завтра, как взрослый. И если хочешь совет от друга: пока подожди, как следует смотри на свои ботинки.

Копы вышли. Скотти обрушился на них с ругательствами, но они не обернулись и в рекордные сроки вернулись в свою машину. Серж рухнул на пассажирское сиденье, прижав шею к подголовнику и полузакрыв глаза. Он выдохнул, как после бесконечного задержки дыхания.

— Хорошая рыбалка, малыш. Очень хорошая. Что скажешь?

— Хорошая рыбалка, да. Но нам жарко было...

Несмотря на бледный цвет лица, на лице Сержа расцвела улыбка.

— Жарко? Даже сильно обожгло!

Он пристегнул ремень.

— Слушай, я подумал, когда ты давал этому парню свои координаты. Ты попросил занести тебя в черный список?

— Нет. А зачем?

— Они должны объяснить это в полицейской академии, черт возьми! Любой ублюдок, как Скотти, может узнать твой адрес из телефонной книги или по Minitel. Тебе нужно это сделать.

— Ладно. Спасибо за совет.

— Давай, твой день закончен. Поехали к тебе, потом я снова сяду за руль. Я передам информацию Сантуччи.

— Ты скажешь ему, что мы были здесь?

— Это не будет проблемой. Мы с ним не любим друг друга, но понимаем. Мы избивали таких парней, как Скотти, когда ты еще не родился. Мы пересекаем все черты. Все это знают, но никто не говорит и не пишет черным по белому в протоколах. И если однажды что-то пойдет не так, мы берем на себя ответственность и платим, как это только что случилось с Тити. Это единственный способ двигаться вперед.

Франк завел машину и повернул на трассу 20 в обратном направлении.

— Мы найдем эту женщину? — спросил он.

— Если она из гаитянской общины, то да, должны найти. Африканцы, антильцы, гаитяне — все они живут в одних и тех же районах. Наверняка есть ребята из уголовного розыска, которые смогут нам помочь. Особенно в отделе по борьбе с наркотиками или торговлей людьми.

Чувствуя, как молодой инспектор начинает возбуждаться, Серж предпочел его успокоить:

— Не заводись, парень, скоро Рождество, ладно? Завтра вечером ко мне приезжает один из моих ребят. Он единственный, кто еще согласен со мной разговаривать, и я не хочу упустить этот момент, чтобы выслеживать какую-то ведьму. Так что успокойся...

Амандье сделал большой глоток алкоголя. Он замолчал и позволил своим мыслям блуждать по серому фасаду с закрытыми ставнями. Затем по другому. Затем еще по одному. Какие ужасы творились за этими стенами, в этих каменных коконах, где могли скрываться зарождающиеся монстры? Сколько избитых женщин, избитых детей? Сколько ублюдков, действующих безнаказанно, ускользают от системы?

Старый коп был уставшим от всего этого. Вздохнув, он повернулся к своему коллеге.

— Еще одно, парень. Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что произошло в бараке со змеями, я тебя убью.

Если есть праздник, который большинство полицейских не пропустили бы ни за что на свете, то это Рождество. Поэтому в этот вторник днем офисы 36-го участка один за другим пустели. Рабочие дела были отложены на день-другой.

Чтобы картина была полной, на улице пошел снег. Хлопья весело падали на землю, но не стоило доверять этому: на севере бушевала буря, которая к вечеру должна была обрушиться на столицу. Сюзанна предупредила Франка во время обеда, и он уже нервничал при мысли о трех часах езды, которые ему предстояли, чтобы добраться до шахтерского района.

После долгого совещания Сантуччи разрешил им уйти, как только они закончат с бумажной работой. Как и ожидалось, начальник не отреагировал агрессивно, когда Серж рассказал, с выгодными для него подробностями, о вчерашней поездке и передал полученную информацию: обряды вуду, зомбирование, черная женщина, вероятно, гаитянского происхождения, ответственная за отравления... Идея фоторобота даже понравилась корсиканцу. Кроме того, у него были знакомые в бывшей полиции, которые сталкивались с делами, связанными с ритуалами и жертвоприношениями животных в центре Парижа. Эта помощь могла оказаться для них очень ценной.

Но было уже начало дня, а Скотти так и не появился. Сантуччи нервничал, не отрывая глаз от часов. Флоренс разговаривала по телефону.

— Все пропало, он не придет, — с покорностью сказал корсиканец.

— Я так и знал, — вздохнул Амандье. — Он умирал от страха. Вероятно, боится, что если мы начнем разгуливать с фотороботом, это каким-то образом дойдет до ушей ведьмы... Парень не хочет закончить жизнь под кайфом от ТТХ и быть похороненным заживо.

Это понятно.

— Ничего страшного. Мы заберем его на следующий день после Рождества, с утра пораньше, и притащим сюда. На этот раз официально. Задержим его за незаконное содержание опасных животных и заставим сознаться, все зафиксируем в протоколе. Будем более строги, так лучше.

— Но я обещал ему, что у него не будет проблем...

— Обещание было только при условии, что он свалит отсюда, — резко ответил Сантуччи. Я не тебе объяснять, как мы работаем. Парень ведет себя как идиот, пусть отвечает за свои поступки.

С этими словами он схватил папку и, собираясь выйти из комнаты, обернулся.

— Наслаждайтесь праздником, потому что нам придется работать в новогоднюю ночь. Все равно счастливого Рождества.

Он исчез в коридоре, оставив свои вещи на столе.

— Мне нравится «все равно, — прокомментировал Серж, складывая документы в ящик. Пойду, пока он не вернулся. С праздниками вас обоих, увидимся послезавтра...

— С праздниками, — ответил Франк.

Прижавшись к телефону, Флоранс дружелюбно помахала ему рукой и улыбнулась. Она ждала, шагая по комнате и запутываясь в проводе телефона у ножки настольной лампы. Стол в их гостиной был завален упаковками от сэндвичей, бутылками газировки и пакетами с печеньем. Единственная женщина в бригаде производила на Шарко впечатление, будто она здесь разбила лагерь. Наконец она повесила трубку и подошла к доске.

— У меня есть полное имя. Осталось только найти адрес. Коллекционер предметов, принадлежавших Гудини, носит имя Максим Рафнер.

Франк подошел к ней. Инспектор записала данные мужчины рядом с парой «Пагода/Гудини.

— Автор биографии нашего знаменитого фокусника умер четыре или пять лет назад, но я смогла связаться с его издателем. По его словам, этот Максим Рафнер должен жить в Пантене.

— «Должен жить»?

— Я говорю в условном наклонении, потому что книга была издана десять лет назад, и издатель не знает, что стало с этим Рафнером. Ему должно быть уже за семьдесят. В общем, как я уже говорила сегодня утром, этот человек приобрел несколько грандиозных иллюзионных трюков, в том числе знаменитую китайскую пагоду пыток...

Она взяла книгу со стола, полистала ее и показала ему фотографию этого устройства.

— У меня от нее мурашки по коже, — продолжила она. — Судя по тому, что я только что узнала, Рафнер был фокусником и инженером-механиком. Всего по словам издателя, он был известен в кругу иллюзионистов тем, что ремонтировал машины, изготавливал трюки и предметы на заказ, которые затем использовались в представлениях.

— Предметы... типа замка, который сам открывается?

— Можно предположить. Например, инструмент, который мог бы заказать фокусник-эскаполог.

Флоренс засунула руки в задние карманы джинсов и посмотрела на записи на доске в целом.

— Максим Рафнер... Он будет моим следующим шагом...

Шарко кивнул. Он думал.

— Похоже, тот, кого мы ищем, хочет, чтобы мы его поняли. Шаг за шагом, подсказка за подсказкой, он пытается постепенно проникнуть в наши головы.

— Да, мне это не нравится. Такие экземпляры не каждый день встречаются.

— Он не боится провалиться, — ответил молодой инспектор. — Наоборот, возможно, это часть его последнего трюка. Его «великая иллюзия, - как он сам говорит... Я не знаю, чего нам ждать, что он нам приготовил, но он не остановится на достигнутом. У меня предчувствие, что он еще заставит нас попотеть.

Они помолчали несколько секунд. Франк нажал на слово «вуду.

— Наш Метикулезный связан с этим миром, так или иначе. Он знал, что ведьма умеет изготавливать редкий порошок на основе TTX. Все эти ритуалы — это секрет, это коды, обычные смертные не имеют к ним доступа.

Наш человек близок к этому сообществу... Он общается с этими людьми...

Флоренс вздохнула.

— Интересно, каким будет Рождество этого ублюдка. Может, он будет праздновать его вместе с убийцей «Исчезнувших» и черной ведьмой, и они все вместе будут пить за наше здоровье.

Она похлопала его по спине.

— В любом случае, ты хорошо поработал, Шарк. Ты заставил Сантуччи проглотить свою ненависть.

— Ты тоже неплохо поработала.

— Будем надеяться, что праздники еще больше успокоят корсиканца и он оставит тебя в покое раз и навсегда. Но будь осторожен; ваша маленькая поездка с Сержем могла закончиться плохо.

С этими словами она развернулась и, подойдя к своему столу, уронила пачку листов, которые Шарко помог ей поднять. Он обнаружил рукописные ноты.

— Я не знал, что ты сочиняешь музыку.

Она вырвала страницы из его рук.

— Я не сочиняю, я играю. Но это никому не говори.

— Почему? Это не позор и не умаляет твою крутизну. На чем играешь? На электрогитаре?

— Да, на ней. Давай, уходи, пока не попал в пробку. И будь осторожен на дороге, с таким снегом будет не весело. С Рождеством и привет твоим.

— Тебе тоже. Счастливого Рождества.

Прервав разговор, Флоренс взяла телефон и набрала номер. Франк взглянул на часы: 15:10. Он надел кожаную куртку, убедился, что все готово к его возвращению в четверг, посмотрел на фотографии детей, как будто хотел унести их с собой в мыслях, и сбежал по лестнице, впервые в жизни спеша убраться с 36-го. Его Renault 21 ждал его у причала, с багажом и подарками в багажнике.

Шарко потратил больше часа, чтобы выехать из Парижа. После неоднократных заторов он наконец выехал на автостраду А1, направляясь на север, в сложных погодных условиях: как и прогнозировалось, по мере продвижения снег усиливался.

В 16:30 уже стемнело. Стеклоочистители с большой скоростью счищали с лобового стекла снежинки. Сбоку и между полосами движения начинал оседать снег. Стресс заставил Франка включить кассету Долли Партон и он погрузился в первую песню «Jolene. - Если бы они знали, в 36... Мы бы нас приняли за самых занудных.

Через полтора часа — новые пробки. На этот раз он оказался в пробке на развязке с A29, на выезде из Амьена. Напротив, автомобили тоже двигались в медленном потоке. Проезд скорой помощи и полицейской машины по аварийной полосе подтвердил его опасения: причиной затора была авария.

— Черт! — проворчал он, ударив ладонями по рулю.

Время шло, и мать распнет его, если он опоздает на начало праздника. Но ему не оставалось ничего другого, как терпеть, и через время, которое показалось ему бесконечным, он наконец смог тронуться с места. Вспышки мигалок многочисленных машин скорой помощи прорезали шквал. Коллеги, вооруженные световыми маячками, отгоняли водителей влево.

Грузовик, ехавший в противоположном направлении, пересек разделительную полосу. Онлежал на двух правых полосах. Под колесами кабины Франк разглядел обломок автомобиля. На земле валялись разорванные чемоданы и лыжи, одежда развевалась на ветру, а некоторые вещи, в том числе зеленый свитер, зацепились за ограждение. Зеленый свитер... Воспоминание двадцатилетней давности с силой обрушилось на него. Он с трудом сдерживал дрожь в руках, как когда-то...

С помощью больших гидравлических клещей и электрических пил люди в униформе безжалостно разрезали разорванный салон. Как и все, Франк не мог отвести взгляд. Груда плоти и костей. Разорванные тела, сдавленные спереди и сзади. Целая семья уничтожена. Чистый ужас.

Он везде, подумал он. Даже здесь, даже сейчас, так близко к Рождеству, он бьет снова и снова. Ужас...

Проклятая судьба... Что могли сделать эти бедные люди перед гигантским монстром, который сломал все барьеры и устремился на их машину? Почему они? Почему сегодня, в этот момент? С Ним нет никаких правил. Он не знает пощады... Он не знал пощады и тогда. Франк ненавидел Его.

В тридцати метрах он разглядел носилки, которые загружали в одну из машин скорой помощи, и спасателей, склонившихся над телом. Наверное, это был водитель грузовика... Он, виновник, остался жив.

И именно в этот момент, в этой ужасающей картине насилия, его разум соединился с одним образом: врачом, склонившимся над Дельфи Эскремье в машине скорой помощи в Сакле, прямо перед тем, как ее увезли в больницу. И особенно с ножницами, которыми он разрезал холст, служившее одеждой молодой женщине. Ножницы с изогнутыми лезвиями.

Франк вспомнил, как были разрезаны одежды жертв в деле «Исчезнувших, - он видел фотографии: вертикально, вдоль туловища.

Так же, как делали врачи скорой помощи во время своих выездов. Так же, как они собирались поступить сейчас, чтобы спасти этого человека.

Шарко внезапно почувствовал почти полную уверенность: судмедэксперт ошибся. Орудием убийства был не нож Opinel с изогнутым лезвием, а ножницы скорой помощи, которые использовали как нож, чтобы зарезать трех невинных девушек. Возможно, у обоих инструментов были одинаковые лезвия или достаточно похожие характеристики, чтобы это ускользнуло от внимания специалиста.

Его догадка подтверждалась. Монстр, который похитил, изнасиловал и изуродовал Корин, Франс и Изабель, был человеком, чья профессия заключалась в спасении жизней. Потрясенный, Франк забыл об аварии и мигающих синих огнях в зеркале заднего вида. И он погрузился в занавес снежинок.

— Сушить белье можно было только по воскресеньям, когда шахта № 6 была закрыта. В остальные дни везде была угольная пыль. Видишь, эта мебель была всегда грязной. Как фасады домов, как улицы. Эта дрянь проникала во все укромные уголки. Ее были слои и слои на овощах из огорода. Они были черные, как сажа. Сколько раз приходилось мыть салат, Ирен? Скажи ей, Сюзанна. Сколько раз?

— Пять раз.

— Точно. Пять раз, прежде чем вода становилась более-менее чистой... Как будто мы и так не дышали этой грязью...

Рене Шарко поднял стакан с джином Houlle и экспертным взглядом оценил прозрачность жидкости. Франк прикоснулся губами к своему стакану, а Сюзанна отказалась.

— Пойду помогу Ирэн убрать со стола.

Собирая тарелки, она бросила краткий взгляд на своего жениха: это никогда не было хорошим знаком, когда Рене начинал вспоминать прошлое. Шестидесятилетний мужчина, кстати, покинул стол, пошатываясь, что свидетельствовало о том, что он слишком много выпил. С его серой кожей, седыми волосами, согнутой спиной и трубками, вставленными в ноздри, он выглядел на десять лет старше. Франк взял его кислородный баллон и поставил его в кресло, которое его мать отполировала до блеска.

— Вы этого не знали, вы, молодые. А жалуетесь...

— Никто не жалуется, папа.

— Да жалуются. Ничего не работает. Национальный фронт, все это — нехорошо для молодежи. Я слышу, как они весь день плюют на иммигрантов. Наши соседи — арабы, посмотри, как на них сегодня смотрят новички. У них черные глаза. А ты уже не видишь, а я-то вижу. Двадцать богов, все-таки это итальянцы, поляки, алжирцы спустились с нами в шахту и оставили там свои жизни. Их сажали в самые ужасные места, они выходили оттуда разбитыми. А теперь, когда грязная работа сделана, их хотят отправить домой? Пффф... Налей мне еще, давай.

— Ты уже не стоишь на ногах. Поздно, все идут спать.

— Не говори мне, что делать. Ты, наверное, привык отдавать приказы, сидя в своем чистом офисе, рядом с Эйфелевой башней, но не здесь, сынок. Нет, не в моем доме.

Было уже около трех часов. Вечер прошел хорошо, и Франк не хотел, чтобы его отец испортил его, как всегда, когда переборщил с алкоголем. Он оставил его там и присоединился к женщинам. Он тоже шел немного поперек.

Посуда и старинная печь загромождали узкую кухню. До того как он покинул родительский дом, Франк знал только один дом, и это был этот: жилье шахтеров на окраине шахтерского поселка. Компания Houillères в своей великодушии разрешала бывшим шахтерам и их женам жить там бесплатно до конца своих дней. Это было скудной компенсацией по сравнению с тысячами жизней, которые унесли угольные жилы.

Когда они закончили прибираться, Рене уже храпел. Сюзанна пошла снимать макияж в ванную. Еще не так давно туалет находился в конце сада, но все дома были на ремонте, чтобы сделать их немного более комфортными.

— Старик будет спать здесь, — сказала Ирен.

Франк снял с него ботинки и накинул на плечи одеяло. Он слышал, как кислород с шипением поступал из баллона в легкие, на 70 % покрытые силикозом. Его сердце сжалось. Он знал, что его отцу осталось жить всего несколько лет. Шахта его доконала.

— Папа, у него есть принципы, — тихо признался он. — Всегда говорить другим то, что думаешь... Один из моих коллег за смертную казнь, он спросил меня, что я об этом думаю. Я ответил, что за, чтобы он меня не считал трусом... Как ты думаешь... я должен был сказать ему правду?

Ирен Шарко добавила в печь ковш угля. Помогая себе кочергой, она разровняла топливо. Пламя заставило ее серые, уставшие глаза блеснуть. Несмотря на глубокие морщины, покрывавшие ее кожу, и на то, что время и испытания немного сгорбили ее спину, в ней все еще проглядывала красивая сильная женщина, которой она была когда-то.

— Твой отец бы тебе задницу надрал, если бы услышал, это точно. Но делай то, что считаешь правильным. Это самое главное. Если тебе пришлось солгать, чтобы не ссориться с этим парнем, и это важно для твоей работы, то ты поступил правильно.

Она закрыла заслонку и положила руку на плечо сына.

— В глубине души твой отец рад, что ты уехал. Здесь больше ничего нет. Кроме призраков прошлого...

— Спасибо, мам. Это был классный канун.

Перед тем как лечь спать, Франк поцеловал мать.

— Кстати, я сейчас о чем-то подумал, и это не имеет никакого отношения... Ты очень любила Далиду. Ты знаешь, когда она умерла?

— 3 мая 87-го. В воскресенье. На следующий день в шахтерском поселке все только об этом и говорили. Но зачем тебе это знать?

— Просто так... До завтра, мам.

Они поднялись наверх. Лестница была крутой, две комнаты маленькие, но уютные. В них царила приятная теплота. Под одеялом Франк обнял Сюзанну. У него слегка кружилась голова.

— Спасибо за локомотив и рельсы. Это была отличная идея. Это мама тебе рассказала?

— Судя по всему, ты в детстве не мог оторваться от своих миниатюрных поездов. Тебе всего тридцать лет... Я подумала, что это не так уж и давно, и что тебе будет приятно вспомнить детство.

— Очень. Поезда были для меня способом уйти из шахтерского поселка... Это было как отпуск, ведь мы почти никогда не путешествовали.

— Я знаю, да.

— Я куплю доску и установлю на ней петлю. Так мы сможем задвинуть ее под кровать, и она не будет занимать место в квартире.

— Твой браслет прекрасен. Ты хорошо выбрал.

— Я рад, что тебе понравился.

— Скажи, Франк... Во время ужина мне в голову пришла одна мысль... Семьи шахтеров часто были многодетными, prawda? Пять, шесть детей... Почему ты единственный ребенок?

— Мое рождение было сложным. Думаю, после этого моя мама не могла больше иметь детей. Впрочем, она мне никогда не объясняла... Ты же знаешь, они не любят говорить на такие темы.

Фрэнк поцеловал ее в шею, закрыл глаза и прошептал:

— Завтра, перед отъездом, я хочу тебе кое-что показать. Я тебе об этом никогда не рассказывал, но мне нужно поговорить с тобой.

Сюзанна не знала, который час, когда ее разбудил скрип пола. Была еще темная ночь, на месте Шарко было холодно, но она чувствовала, что он здесь, в комнате. Он ходил вдоль стен, то уходя, то возвращаясь. В воздухе раздался шуршащий звук ткани. В следующий миг скрипнула дверь, и он спустился по лестнице.

Она приподнялась, обеспокоенная. Что происходит? Она ничего не сказала вечером, но с самого его прихода чувствовала, что он очень взволнован. Кроме того, это был не такой канун Нового года, как обычно. Франк говорил меньше, чем обычно, был задумчив, часто смотрел в одну точку, с серьезным выражением лица. Все это было не похоже на него. Было очевидно, что его беспокоит работа.

Она укуталась в халат и вышла в коридор. Внизу в полумраке танцевали язычки угля в камине. В этот момент Франк появился у подножия лестницы. Увидев ее, он замер на секунду, а затем поднялся. Он был с обнаженным торсом и весь в поту.

— Что случилось? — прошептала она.

— Я умирал от жажды. Просто пошел попить.

— Я слышала тебя в спальне. Ты топал, махал полотенцем...

Франк осторожно толкнул ее в спину, и она оказалась у кровати.

— Ничего... Алкоголь... Я растерялся. Но все в порядке... Еще даже шести нет. Надо еще поспать...

Он лег подальше от нее и отвернулся, чтобы положить конец разговору. Почему он так себя ведет? Сюзанна подкатилась к своему мужчине и обхватила его за грудь. Он дрожал. Она не знала, что происходит, но ей казалось, что что-то меняет того, кого она любит. Жизнь вдали отсюда? Расследование, переутомление, давление начальства? Все ужасы, которые он видел?

И это только начало...

Это был северный пейзаж в рождественский день, момент благодати, когда яркая белизна снега заменила блестящий черный цвет отвалов и коричневую землю полей. В центре Брюа-ла-Бюиссьер радостно звенел колокол. Веселое желтое солнце уже лениво клонилось к закату, его золотые лучи отражались на серебристой крыше церкви. Тепло одетые, Франк и Сюзанна шли рука об руку по центральной аллее кладбища № 3, расположенного к востоку от города. У них были тугие животы от традиционной индейки с жареным картофелем. Их ноги по колено увязали в толстом слое льда, по которому до них прошло мало людей.

Несмотря на отсутствие ориентиров, Шарко с легкостью ориентировался между белоснежными рядами могил. По-видимому, он знал это место наизусть. Однако он не рассказал Сюзанне о том, какое значение это место имело для него. Молча, он прижимал к себе букет из пяти красных роз. Он остановился перед склепом, который под слоем снежинок выглядел абсолютно чистым.

— Это здесь...

Он отмахнул снег и обнаружил имя, высеченное на розово-сером граните. Сюзанна подняла воротник пальто на шею. Ей вдруг стало еще холоднее. Брижит...

— «Брижит Дюевр, — прочитала она тихо, как будто боялась разбудить мертвых. Я была маленькой, но слышала об этом. Однако я забыла, что эта страшная трагедия произошла здесь... Ведь об этом много писали в прессе[2].

— Это нормально. В то время город назывался Брюэ-ан-Артуа. Мне было одиннадцать, Брижит — пятнадцать. Мы были довольно близки, потому что жили на одной улице, и наши отцы каждое утро уходили вместе в шахту. Иногда Брижит захаживала к нам с мамой, чтобы принести хлеб или овощи...

Франк поднял голову. Он посмотрел на пейзаж. Перед ним возвышались два огромных отвала, вырванных из недр Земли в муках и поте. Подальше виднелся силуэт старого шахтного ствола. Одинаковые участки земли выстроились в ряд за одинаковыми кирпичными бараками. Это были следы страданий края, который никогда не знал ничего, кроме тяжелого серого неба.

Каждый раз, когда он стоял здесь и закрывал глаза, Шарко слышал скрежет подошв шахтеров, которые каждый день, без устали, сотнями шли по шахтерскому поселку, чтобы спуститься на девятьсот метров под землю и добыть свой хлеб из угольных жил.— 6 апреля 1972 года... Четверг... Это был день, как и все другие.

Ни хуже, ни лучше. Мой отец был в шахте с шести утра, мама занималась домом. Я был на каникулах и бездельничал. Мы с друзьями много играли в мяч на пустыре, который отделял нас от богатых кварталов, прямо за домом моих родителей. Ты знаешь, где это?

Сюзанна кивнула.

— Один из друзей слишком сильно ударил по мячу, и тот покатился в кусты. Я пошел за ним. Почему я? Я был не в самом удобном месте, но не подумал. Как будто, я не знаю...

Он помолчал несколько секунд.

— То, что я увидел, Сюзанна, изменило все. Навсегда...

Жестом он смахнул с надгробия новый ком снега и положил на него розы.

— Сначала я увидел ее зеленый свитер на земле, тунику, потом брюки. Они лежали там, как грязные лоскуты. Я увидел ноги и подумал, что это кто-то играет в прятки.

Это было глупо... Но я был еще ребенком. Потом... я обнаружил остальное. Она... она лежала под старой шиной, на спине. Совершенно голая, вся в царапинах, как будто ее тащили по колючим кустам. Я не узнал ее сразу. Она была моей подругой, а я не узнал ее...

Рука Сюзанны гладила его по спине. С тех пор, как они начали встречаться, он никогда не упоминал об этой трагедии. Почему сегодня, в Рождество?

— В тот же вечер я узнал, что это была Брижит. Дочь шахтера, всегда милая, вежливая, никому не желавшая зла. Все в шахтерском поселке ее любили.

О том, что с ней произошло, об ужасах, которые ей причинили, стало известно очень быстро. Ее задушили, а после смерти несколько минут били серповидным ножом... По рукам, ногам, лицу...

Он бросил на нее суровый взгляд, затем устремил взор на имя, высеченное на граните.

— Это все, что у меня от нее осталось. Образ ее изрезанного тела, белого, как этот снег. В моей голове я больше никогда не видел, как она смеется или плачет. Это длилось всего несколько секунд, но это... разрушило меня, Сюзанна. И... я ничего не сказал. Дома нам не разрешалось жаловаться. Но все было не так хорошо. И я дал себе обещание, абсурдное обещание, которое могут дать только одиннадцатилетние дети...

Он потер перчатки друг о друга и тихо произнес:

— Найти ее убийцу.

Он в последний раз провел пальцами по камню. Наверное, это был его способ попрощаться.

— Я долго не решался тебе сказать. Такие вещи не рассказывают легко, не в нашей семье. Мой отец может без конца повторять свои истории о шахтерской жизни, но никогда не произнесет имя Брижит. Культура молчания... Как будто эта трагедия — их общая вина, и если о ней не говорить, то можно забыть. Но ребенок не забывает. Никогда...

Они снова двинулись в путь.

— Я вырос, у меня была надежда, что найдут того, кто это сделал, — продолжил Франк. Но ты знаешь историю не хуже меня... Судья, под давлением крайне левых, столкнулся с классовой борьбой, в момент, когда речь шла о закрытии шахт.

Нотариус и его любовница были обвинены без доказательств, а затем освобождены. Молодой человек из шахтерского поселка был заподозрен, потому что нужен был козел отпущения. Безрезультатно. Настоящий виновник остался на свободе. Поэтому, когда мне исполнилось двадцать, я стал полицейским. Пять лет я провёл здесь, в полицейском участке Брюа, погрузившись в дела, копаясь в них так же, как я делаю это сегодня в 36-м... Но у меня не было доступа к чему-либо, потому что практически всем управляли полицейские из Лилля. У меня не было выбора, я должен был уехать туда.

Он пожал своими тяжелыми плечами.

— Вся эта болтовня, которую я всем рассказываю о том, почему я стал копом... Справедливость, желание служить своей стране, моя якобы «страсть» к расследованию преступлений... Все это чепуха. Я сделал это ради нее. Чтобы сдержать обещание.

Сюзанна не знала, что ответить.

Франк искал невидимого убийцу, монстра, которого десятки полицейских до него так и не смогли найти. И, как и все остальные, он потерпел неудачу. Прогуливаясь по старинному шахтерскому поселку, она смотрела на заснеженные крыши, фасады из красного кирпича... Возможно, за одним из этих окон скрывался человек, которого пытались вычислить уже почти двадцать лет...

— Вот почему ты так увлечен делом «Исчезнувших, — сказала она. — Эти фотографии в твоем ящике... Обнаженные тела, изуродованные в полях, изрезанные ножом... Это напоминает тебе Брижит... Ты пытаешься с помощью этих женщин заполнить пустоту, которую оставила в тебе твоя подруга детства.

Франк замолчал, но Сюзанна попала в самую точку. Его душа была разорвана на части. Он хранил в себе жестокие образы, не имея возможности выразить их. А она ничего не подозревала.

Они подошли к своим машинам. Пришло время расстаться. Глаза Франка были красными и влажными. С момента их знакомства она ни разу не видела, чтобы его броня треснула так.

— Жаль, что мы не увидимся на Новый год...

Франк погладил ее по щеке.

— Мы все наверстаем, не волнуйся.

— Спасибо, что доверил мне эту историю.

— Спасибо, что выслушала. Мне стало легче. Не знаю, что бы я делал без тебя.

Они сказали друг другу, что любят друг друга, пообещали позвонить друг другу как можно скорее, отправить факсы, и расстались. Франк махал рукой своей невесте, пока ее машина не скрылась из виду. Она собиралась ехать дальше на север, а он собирался спуститься вниз и вернуться к своим трупам.

Он спрятался в своем Renault, вытер слезы, завел машину и сосредоточился на скользкой дороге. Охота возобновилась.

— Мне нужно поговорить с тобой, Серж. Это касается дела «Исчезнувших.

Шарко и Амандье не теряли времени. Рано утром они уже мчались к дому Феликса Скотти. Эйнштейн и Сантуччи следовали за ними на другой машине. Цель состояла в том, чтобы взять мужчину под стражу и доставить в 36-е.

— Слушаю.

Шарко не осознавал риск, на который он шел, поднимая этот вопрос с коллегой, но с тех пор, как он спрятал страницу 145 в папку «Невидимка, - он чувствовал потребность поделиться частью своих открытий.

— Когда ты был руководителем следствия, тебе никогда не приходило в голову, что убийца может иметь отношение к службе скорой помощи? Например, что он может быть санитаром или врачом скорой помощи?

Амандье бросил взгляд в зеркало заднего вида и свернул на автостраду А10. Затем он бросил на Шарко осуждающий взгляд.

— Реаниматорами? Что ты несешь? Эти ребята спасают жизни. Это твоя рождественская пьянка вбила тебе в голову такую ерунду?

Франк пришел к выводу, что Тити в то время держал свои мысли при себе и что не все читают мысли. Он достал из внутреннего кармана куртки пластиковый пакет, вынул из него нож Opinel № 8 и металлические ножницы с изогнутыми лезвиями.

— Я заскочил в скорую помощь в больнице Отель-Дье, прежде чем приехать в офис... Я поговорил две минуты с врачом, который дал мне эти ножницы. У сотрудников скорой помощи есть несколько типов ножниц, в том числе и такие. Если сравнить лезвия с лезвиями ножа Opinel № 8, оружия, которое, по всей видимости, использовал убийца, то можно увидеть, что они почти идентичны.

Не отрывая взгляда от дороги, Серж взял инструменты. Он быстро осмотрел их и вернул коллеге.

— Есть сходство, но это не совсем то же самое.

— Я знаю. Но, на мой взгляд, они достаточно похожи, чтобы нанести раны с очень схожими характеристиками, особенно с учетом этой изгиба. Судебный медик мог ошибиться.

Шарко чувствовал, что Амандье что-то сдерживает. Вероятно, ему было трудно обнаружить след, о котором он не подумал. Это снова заставило Франка задаться вопросом: почему, черт возьми, никто не прочитал записку Тити, прежде чем она исчезла?

— Ван де Вельд — отличный судмедэксперт. Он говорил о ноже, а не о ножницах, — заметил Серж. — И если он был так уверен, значит, он был уверен в себе.

— Я не ставлю под сомнение его компетенцию. Просто...

Франк подержал предмет в руках, чтобы он оставался открытым.

— Можно предположить, что он ударил своих жертв одним лезвием, вот так, — продемонстрировал он, разрезая воздух, — чтобы запутать следы и не дать заподозрить ножницы... Но это не все. Убийца также разрезал одежду трех женщин техникой, напоминающей ту, которую используют врачи скорой помощи, чтобы раздеть своих пациентов. Вертикально, снизу вверх.

Серж, казалось, задумался.

— Есть еще места, где действовал убийца, — продолжил молодой инспектор. — Конечно, в разных районах, но близких друг к другу. Это может совпадать с вызовами скорой помощи, поскольку они зависят от звонков по номерам 15 и 18. А что, если наш человек использовал свои служебные поездки, чтобы выследить своих жертв?

Его напарник больше ничего не говорил. Франк догадывался, что в этот момент происходило в его голове: все эти годы расследования проносились перед его глазами в ускоренном темпе, и благодаря этой новой гипотезе внезапно устанавливались связи.

— Он врач скорой помощи, — повторил Шарко. — Готов поспорить.

Амандье наконец кивнул, затем посмотрел в зеркало заднего вида, как будто боялся, что корсиканец может услышать их разговор.

— Ладно, ладно, твоя гипотеза, возможно, заслуживает внимания. Немного. Ты обсуждал это с Сантуччи?

— Ты единственный, кто об этом знает.

— Никому не говори об этом, иначе он снова заберет это дело себе. Мне будет противно, если он снова воспользуется работой нашей группы. Кстати, никому не говори об этом, даже Флоренс, Глайву или Эйнштейну.

Они на нашей стороне, конечно, но чем больше людей знает, тем больше риск, что это дойдет до ушей Корсиканца. Это останется между нами, ладно? — Что ты собираешься делать?— Собери свои инструменты и спрячь их в моем бардачке. Будем действовать по порядку, спокойно.

Сначала я пойду к Ван де Вельду и спрошу, совпадают ли твои ножницы с ранениями жертв. Если он подтвердит... у нас на руках окажутся сотни профилей. Огромная заварушка, ты понимаешь.

— Я знаю, как сузить круг поиска. У меня есть точные даты и места вызовов.

Серж резко повернул голову к нему.

— Что?

Франк указал подбородком на дорогу, чтобы коллега сосредоточился на вождении.

— Сначала ты пойдешь к судмедэксперту, а я потом объясню, как я это обнаружил... Но, возможно, мы его поймаем, Серж. После более чем пяти лет розыска, может быть, ты наконец-то посадишь этого ублюдка за решетку.

Амандье сжал руль обеими руками, и его напряжение не ускользнуло от внимания Шарко.

— Не знаю, откуда ты взялся, парень, но ты мне начинаешь нравиться...

Через полчаса они прибыли к месту назначения. Они припарковались на стоянке автосервиса, и мастер снова выбежал, чтобы накричать, но мгновенно замолк, узнав Сержа.

Как и в прошлый раз, но в большем количестве, полицейские обошли дом сзади. На этот раз машина Скотти была припаркована рядом с грудами шин и обрезков дерева. Они быстро подошли к входной двери. Резиновые сапоги, перчатки и клещи были на прежнем месте. Слева Франк насчитал три мертвых кота, покрытых белым порошком.

Грязное стекло было склеено или заклеено скотчем. В любом случае, оно рухнуло одним куском, когда Сантуччи ударил кулаком по старому дереву. Он обменялся взглядами с подчиненными, затем наклонился к дверному проему, чтобы заглянуть внутрь.

— Феликс Скотти? Полиция! Выходи!

Ответа не последовало. Сантуччи повторил приказ. Прошло десять секунд тишины, затем он повернул ручку. Дверь не была заперта. Серж схватил его за руку.

— Не то чтобы я тебя любил, но там на свободе находится самая опасная змея в мире. Тонны газет на полу нужны, чтобы эта тварь спряталась. Скотти объяснил нам, что он играет со своим пресмыкающимся в прятки...

Руководитель группы резко закрыл дверь и быстро отошел в сторону. Амандье сделал два шага назад и достал сигарету.

— Но если ты все равно собираешься зайти, не стесняйся. Этот сер...

Полицейский резко оборвался на полуслове, устремив взгляд на груду жести в нескольких метрах от забора.

— Подождите. Мне кажется...

Он подошел ближе. Между двумя волнистыми листами торчала рука. Пальцы безжизненно свисали в пустоту, ногти почернели, а на безымянном пальце правой руки красовался серебряный перстень. На жести лежала кукла из мешковины, проткнутая иголками. Она была грубо сделана и выглядела устрашающе, с темными пуговицами вместо глаз, ртом, представлявшим собой шрам из переплетенных красных нитей, и волосами, которые были ничем иным, как кусочками желтой шерсти.

— Кукла вуду...

Амандье поманил своих коллег и надел кожаные перчатки.

— Это Скотти. Ведьма его прикончила, черт возьми!

Лицо корсиканца было неподвижно, как у статуй на острове Пасхи.

— Черт, это невозможно.

Под контролем Сантуччи Серж приподнял непрозрачный лист жести, обнажив сначала руку с двумя пронзенными отверстиями, в которых застыла кровь. Укус. Он вскрикнул и упал на спину на гравий, увидев остатки тела.

Феликс Скотти был голый. Его многократно укусила змея. Его широко раскрытые глаза смотрели на бесконечный черный язык, спускавшийся к его подбородку, груди и исчезавший между раздвинутых ног.

Ему засунули голову мертвой мамбы глубоко в горло.

Флоренс шла по берегу канала Урк, уткнувшись носом в шарф. Морозный ветер хлестал по щекам и застывал на пейзаже. Повсюду возвышались краны, словно железные птицы. Пантен пребывал в состоянии перемен. Новые, более современные промышленные объекты добавились к силосам, столярным мастерским, фабрикам, ликероводочным заводам, железнодорожной и речной инфраструктуре города.

Она оставила справа от себя Большие Мельницы, перешла на другой берег и продвинулась к центру, пока не достигла тупика, окруженного высокими кирпичными стенами и воротами, как будто жители укрылись за крепостными стенами. Она позвонила в дверь под номером 13 и стала ждать. Она рискнула не предупредить Максима Рафнера о своем приезде, потому что эффект неожиданности позволял задавать людям вопросы на горячую.

К счастью, ей не пришлось ждать в соседнем баре. Дверь открыл хозяин. Невысокий мужчина с седыми усами, как у Дали, бритой головой и тонкими руками пианиста. Он выглядел гораздо моложе своих лет. Его невероятно голубые глаза были пронзительными, и Флоранс сразу вспомнила магнетический взгляд Гудини. Он был одет довольно неряшливо, в бесформенный красный шерстяной свитер и вельветовые брюки. Инспектор представилась и кратко объяснила, что хотела бы поговорить с ним по поводу одного дела.

Он пригласил ее войти в гостиную, загроможденную музыкальным автоматом, стопками грампластинок и кассет, которые он, по-видимому, не знал, куда деть. Флоренс атмосфера показалась мрачной, и она предпочла остаться на пороге комнаты. Ее внезапно охватило странное предчувствие: этот дом казался застывшим в прошлом.

— Я не знал, что в криминальной полиции работают женщины, — удивился ее собеседник, возобновив осторожное опрыскивание бонсай из распылителя. Если бы мне сказали, я бы не представил вас такой...

— А то какой? Уродливой и старой?

Он улыбнулся ей.

— Более мужественной, наверное. Расскажите мне лучше, чем я заслужил ваш милый визит.

— Это сложная история.

Она показала ему фотографию замка с поворотным рычагом.

— Для начала я хотела бы узнать, вы производите такие устройства? Это замок, который автоматически запирается через минуту.

Рафнер серьезно кивнул.

— Действительно, в правом верхнем углу есть мой клеймо. Это приспособление для фокусников, которые занимаются эскапологией. Я назвал его «чудо-замок. - Почему он вас интересует?

— Он был использован на месте преступления. Мы уверены, что этот... - чудо-замок» принадлежит убийце.

Рафнер, потрясенный, положил распылитель.

— Боже мой...

— Он позаботился установить его до или после того, как совершил ужасное убийство, не торопясь. Вы можете себе представить наше смятение, когда мы столкнулись с этой загадкой: массовое убийство в помещении, единственный выход из которого был заперт изнутри, и никакой возможности сбежать... Нам потребовалось несколько дней, чтобы понять, как убийца выбрался наружу.

— Я готов вам поверить.

Флоренс не спускала с него глаз и внимательно следила за его реакцией.

— Кому вы его продали?

— К сожалению, я не могу ответить на ваш вопрос, потому что это не единственный экземпляр. Я создал около пятидесяти таких замков, уже около десяти лет назад. Когда придумываешь какой-то трюк, пытаешься продать его на фестивалях или отдаешь в магазины фокусов, как я в своем случае. И мой чудо-замок пользовался немалым успехом, поскольку ни один экземпляр мне не вернули.

— И эти магазины, я полагаю, работают с кем угодно. Они не предназначены исключительно для профессионалов.

— Было время, когда продавцы фокусов просили покупателя показать фокус, чтобы убедиться, что они имеют дело с фокусником. Но в первую очередь нужно заработать. Так что да, любой мог купить такой замок.

Флоренс сжала губы. Еще одна зацепка, которая могла привести к бесконечным поискам.

— Вы можете предоставить мне список этих магазинов?

— У меня где-то должно быть. Но это было давно, и я знаю, что некоторые из них уже закрылись.

— Мне все равно интересно. Чтобы сразу уладить этот вопрос, мне также нужно знать, где вы были в неделю со 2 декабря. А точнее, в четверг 5 и пятницу 6 декабря.

— Потому что вы меня…?

— Простая формальность, не беспокойтесь. Мы нашли предмет, который вы изготовили, в нескольких метрах от трупа, вы понимаете, что эта небольшая проверка необходима.

Постояв некоторое время, Рафнер наконец кивнул.

— Все в порядке. Я не обижаюсь. Вы делаете свою работу. Но я старик, если вы не заметили.

Он стал листать тетрадь, лежавшую на столе. Затем порылся в ящике и вернулся с авиабилетами.

— Я был в Англии с понедельника 2 по субботу 7. На ежегодной конференции в Блэкпуле. У вас есть только даты моего отъезда и возвращения, но я также сохранил счета из отеля, ресторанов, и более ста человек могут подтвердить мое присутствие там.

— Блэкпул, это...

— Крупнейшее собрание магов. Оно проходит в городе с таким же названием, Блэкпул. Там собираются профессиональные фокусники, студенты, любители, продавцы фокусов, коллекционеры оборудования... Короче говоря, все лучшие в этой области.

Флоренс проверила билеты и вернула их ему.

— Спасибо, берегите их, принесите с собой, когда будете давать официальные показания в полиции. Вы не знаете, можно ли получить список всех участников этого мероприятия?

— Наверное, обратившись в FFAP, Французскую федерацию фокусников. Но нас было более трех тысяч, и люди приезжают со всего мира, чтобы поучаствовать. Вы подозреваете кого-то из мира магии, не так ли? Но я же вам сказал: любой мог купить и использовать мой замок, даже вы.

— Дело не только в этом замке, но и во всем ряде элементов, которые указывают нам на фокусника...

Она бросила быстрый взгляд на часы, секундная стрелка которых двигалась в неправильном направлении, затем вернулась к своему собеседнику.

— ... Человек, которого мы ищем, написал слово «пагода» на месте преступления. В доме, где похитили жертву, на перегородке было написано слово «Гудини. - Именно сочетание этих двух слов привело меня к вам.

Рафнер был ошеломлен. Он на мгновение отвлекся, а затем наконец ответил:

— Мне очень жаль, но я не знаю, чем я могу вам помочь.

— След, ведущий к происхождению вашего чудесного замка, вряд ли мне поможет, он только запутывает расследование и приведет к тупику. Но, возможно, здесь, с вами, можно найти что-то еще. В письме, которое оставил нам убийца, он упоминает о тайной двери...

Она достала из кармана копию письма.

— Он написал точно так: - Я желаю вам составить пару, потому что через нее вы найдете ту, которая откроет вам дверь к последней тайне. - Мы нашли пару, но у вас есть хоть малейшее представление, что может означать «ту»?

На этот раз Рафнер отреагировал положительно. В его глазах мелькнула искра.

— Да, да. Возможно. Я должен вам показать, пойдемте.

Он пригласил ее пройти за ним. Они прошли по узким темным коридорам, где висели множество рамок, афиш спектаклей и кабаре, пожелтевших фотографий. На них был Рафнер на сцене, гораздо моложе, в окружении танцовщиц или один в фраке, глотающий сабли.

Флоренс казалось, что она погружается в бункер, по мере того как спускалась по ступенькам. Стены из необработанного бетона сближались, потолок опускался, и стало гораздо холоднее. Куда он ее ведет? Может, она поступила глупо, придя сюда одна? Конечно, мужчина был пожилым, но он был еще бодр и способен вонзить ей нож в живот, прежде чем она успеет вытащить свой.

Они остановились перед тяжелой металлической дверью.

— Не думайте, что я параноик, но там, за этой дверью, оборудование на миллионы франков, а также уникальная коллекция, единственная в мире.

Он повернул градуированный рычажок в одну сторону, затем в другую. Раздался щелчок, и он толкнул дверь.

— Я никогда не впускал в свое логово никого, кто не был из нашего круга. В другой ситуации я бы сказал вам, что вы — счастливая привилегированная особа.

- Еще бы, — подумала она. - Я бы тысячу раз предпочла быть где-нибудь в другом месте.

Как только они вошли, он закрыл дверь. Флоренс задрожала, почувствовав себя неловко. Они оказались в огромном помещении, похожем на мастерскую. Там были сложены невероятные машины, которые инспекторша опознала с первого взгляда. Там была коробка, пронзенная мечами, несколько из тех сказочных шкафов, в которых фокусник исчезал в одном месте и появлялся в другом. Они были частично разобраны, окружены молотками, пилами, гвоздями. Флоренс заметила открытые люки, скрытые перегородки, зеркала, не отражающие ничего. Она также поняла, как, видя его в таком виде, работал стол для левитации, этот великий фокус, который заставлял фантазировать тысячи людей. - Так очевидно, — подумала она, — но так умно...

— Все кажется простым, когда знаешь трюк, не так ли? — сказал Рафнер, как будто читая ее мысли. Но узнать секрет недостаточно, потому что сам по себе секрет не стоит ничего. Его еще нужно освоить.

Он указал на фотографию в рамке.

— Ричард Тернер, величайший карточный фокусник в истории, тренировался по шестнадцать часов в день. Он повторял свои движения до невероятного совершенства. Гудини был из того же теста. Упорный труженик, готовый умереть за свое искусство.

Он молча посмотрел на фотографию несколько секунд.

— В конце концов, немного как вы. В вашей профессии каждый ваш шаг может обернуться смертельной опасностью.

Он повернулся к ней спиной и продолжил идти, оставив офицера в тревоге. Эти давящие потолки, отсутствие окон, все эти механизмы... Его взгляд задержался на маленькой горелке, лежащей на полу рядом с железной конструкцией, похожей на корсет. Он удвоил бдительность, когда они вошли в другое помещение, еще более поразительное, чем первое.

Прыжок на сто лет назад, в мир Гарри Гудини. Повсюду кандалы, сотни пар наручников, цепи, замки, плакаты, украшающие стены, призывающие людей прийти посмотреть на подвиги «величайшего короля побегов в мире.

— Большинство этих предметов я купил у Теодора Хардина, брата Гарри Гудини. Я встретил его в Массачусетсе в 1935 году на съезде; я был еще молод и тоже занимался эскапологией, на своем скромном уровне. Мы стали хорошими друзьями. Однажды, оказавшись в затруднительном положении, он решил продать коллекцию своего брата. Я был там и, без сомнения, совершил сделку своей жизни. Сегодня это оборудование не имеет цены. Меня постоянно просят выставить его в музее, но оно не покинет этого места.

Рядом с серией катушек с фильмом, в котором снимался венгерский фокусник, стояли всевозможные ящики с надписями: - Поддельный ящик, - Стальной ящик, - Прибитый ящик»... Они прошли мимо гигантского колеса пыток, на котором еще были видны веревки, и Флоранс вспомнила, как Элен Лемар была привязана к стойкам кровати. Ее беспокойство усилилось. Она чувствовала себя запертой, пленницей этого нереального места.

Рафнер остановился перед «Чудодейственным молочным кувшином, - который был выше его роста, и указал на большую рекламу, приклеенную к перегородке справа.

- По всей логике, ваша пара ведет сюда, — утверждал старик, стоя перед местом, где еще несколько лет назад находилась китайская пагода пыток. - У меня остался только этот плакат.

И та, кто может открыть вам дверь в тайну, — это, безусловно, Цирцея.

— Цирцея?

— Женщина-иллюзионистка, с которой я впервые познакомился около пяти лет назад в пригородном зале. Она была чрезвычайно талантлива. Впечатляющие знания в области магии, плавные и точные жесты. Ее техника быстрой смены костюмов была потрясающей.

Быстрая смена костюмов... Как Артуро Брачетти, подумала полицейская. Она видела этого парня с торчащей вверх прядью волос по телевизору во время последнего конкурса Евровидения, который переодевался из смокинга в гала-платье быстрее, чем можно чихнуть.

— Цирцея тоже была очарована Гудини, она знала о нем все, — объяснил Рафнер. — Когда я подошел к ней после представления и представился, она бросила мне вызов: если я оставлю ее на неделю в этой комнате с едой и спальным местом, то по возвращении она откроет мне секрет пагоды. Единственное условие: я ни в коем случае не должен был входить в комнату до истечения срока. Она мне сразу понравилась, поэтому я принял ее на слово. Я даже дал ей глупое обещание, что если она разгадает механизм пагоды, я подарю ее ей. Я думал, что не рискую ничем, конечно. Никто еще не смог этого сделать.

— Но она смогла...

— Да. Как ни невероятно это может показаться, эта юная волшебница, появившаяся из ниоткуда, победила машину. Она превзошла всех, кто пытался до нее, и преодолела все опасности, которые это влекло за собой. Естественно, я был в отчаянии от того, что должен был выполнить свое обещание, но счастлив, что эта великая иллюзия оказалась в руках тех, кто обеспечит ей продолжение. Гудини будет жить вечно.

Он вздохнул.

— Этот гроб из металла и стекла — адская ловушка, которая может убить, если не уметь с ней обращаться. Мы с Цирцеей — единственные люди в мире, которые знают, как он устроен...

Его голос дрожал от ностальгии. Флоренс задалась вопросом, какие странные отношения могли сложиться между стариком и этой Цирцеей среди всех этих дьявольских устройств. Наверное, нужно будет выяснить это в 36-м, когда Рафнер придет давать показания.

— Я не очень понимаю вашу историю, — добавил он, — но Цирцея тесно связана с пагодой. Возможно, она та, кого вы ищете.

Инспектор кивнула. По всей вероятности, убийца знал волшебницу. Было ли это взаимно?

— Кто сегодня знает, что Цирцея владеет пагодой?

— Все наше сообщество, конечно. Многие специалисты по Гудини тоже. Коллекционеры... Одним словом, куча людей!

— А как настоящее имя Цирцеи?

— Не знаю, к сожалению. Для меня она всегда была волшебницей из греческой мифологии.

— Есть хотя бы идея, где я могу ее найти?

— Я встретил ее в последний раз в Блэкпуле. Насколько я понял, она живет в Париже и выступает два-три раза в неделю в Millionnaire, бывшем Strip... Она показывает номера, которые не требуют много оборудования, сцена слишком мала для шоу...

Это место было хорошо известно полиции, особенно отдела по борьбе с проституцией. Кабаре в 8-м округе, где сменяли друг друга стриптизерши, неизвестные фокусники и цирковые артисты, держали бывшие работники Пигаля. Несмотря на довольно высокий уровень заведения, здесь нередко можно было встретить сутенеров, сводниц и барышниц.

— Цирцея очень талантлива, но так и не пробилась, — с грустью продолжил он. — В конце концов, ее перестали брать. Надо сказать, что ее номера особенно мрачны.

— Например?

— Например, она возродила номер с женщиной, разрезанной пополам, в настолько кровавой версии, что зрители верят в настоящий несчастный случай. Некоторые не выдерживают и уходят из зала. Цирцея не умела заставлять зрителей мечтать, как это должен делать иллюзионист. Жаль, она могла бы стать великой, но ее мрачность взяла верх. Сегодня, чтобы заработать на жизнь, ей не остается ничего другого, как ограничиваться классическими трюками, которые не вызывают особого восторга. Так уж получилось...

Флоренс в последний раз посмотрела на фотографию пагоды, которую так хотела увидеть вживую. Эта машина ее очаровывала.

— Она не может использовать пагоду, чтобы добиться успеха?

— Пагода непригодна для использования. Она слишком тяжелая, весит почти тонну из-за стекол. К тому же она очень опасна. Она старше меня, ее механизмы уже не надежны.

— Как она работает?

— А, это... Ни за что на свете я не раскрою вам этот секрет. Разве что под принуждением.

— Возможно, вас к этому вынудят. Кто знает?

Глаза собеседника пронзили ее. Ей было трудно выдержать его взгляд. Чтобы сохранить самообладание, она вручила ему повестку с просьбой как можно скорее явиться в управление. Затем они поднялись наверх. Она глубоко вздохнула, когда наконец вышла на свет. Это было тяжелое испытание...

Возвращаясь в поезд, инспектор размышляла над всем, что рассказал ей Рафнер. Она вспомнила мрачные картины Дельфи Эскремье, кошмарный характер ее работ. Была ли и она, как и другие, жертвой Андре Эскремье? Была ли она на фотографиях обнаженных детей? Стала ли она новой жертвой Метикулезного?

Тайна сгущалась, но Флоранс знала, что вскоре она получит ответы на все эти вопросы. Нужно было только встретиться с Цирцеей.

Распространение листовок Шарко принесло свои плоды.

Мужчина и женщина сидели рядом друг с другом напротив Глайва, который печатал краткое изложение ситуации на пишущей машинке, продолжая при этом их допрос.

Мужчина позвонил в службу поддержки в Рождество, после того как наткнулся на листовку в табачной лавке. Женщина же позвонила ранним утром. Оба получили письмо от Метикулезного.

Ален Глишар намеревался срочно заняться этими свидетелями и попросил их как можно скорее прийти с фотографией и адресной книжкой. Они прибыли почти одновременно. Прокурор организовал групповое допрос. Он достал протоколы допросов Филиппа Васкеса и Марка Лампена. Теперь нужно было найти общее между этими четырьмя людьми и понять, почему они были выбраны убийцей.

— Итак, вы, Катрин Мартинаж, живете в квартире по адресу улица Наварина, 8, в 9-м округе. Вам тридцать девять лет, вы замужем и у вас двое детей. Вы стоматолог и обнаружили письмо на свое имя во вторник, 10 декабря.

— Да, верно.

— Вы, Бруно Ларош, вам пятьдесят один год. Вы вдовец и живете на улице Эжен-Варлен, 23, в 10-м округе, в двух шагах от восточного вокзала. Вы прораб на стройке. Как и мадам Мартинаж, вы нашли письмо 10-го числа.

— Вечером, когда вернулся домой, да.

— И вы уверены, что никогда не видели друг друга?

Они пристально посмотрели друг на друга, затем покачали головой. Глайв закончил запись и показал им две фотографии.

— А они? Видели их? Его зовут Филипп Васкес, а его — Марк Лампен. Не торопитесь.

Тот же отрицательный ответ. Полицейский обратился к женщине.

— Объясните мне, что произошло с конвертом, который был адресован вам. Не торопитесь, я буду записывать.

— Мой муж положил его на стол... Я прочитала письмо. Когда нужно было угадать имя, я подумала о «Терезе» и последовала инструкциям. Я открыла книгу на указанной странице, нашла стихотворение... Там говорилось о Дельфи и Ипполите.

Должна признаться, что мы не поняли ничего, когда прочитали второе письмо... Мой муж подумал, что это плохая шутка, и выбросил все в мусор, даже книгу, и мы быстро забыли об этой истории. До тех пор, пока я не увидела листовку у пекаря сегодня утром... Тогда я позвонила вам, как было указано...

— Вы поступили правильно, — ответил Глайв через несколько мгновений. А вы, месье Ларош?

В отличие от своей соседки, мужчина сохранил и принес все: письма, новый экземпляр «Цветов зла, - коллекционные марки «Альбервиль 92, - погашенные в почтовом отделении 3-го округа в субботу, 7 декабря, в 11:49.

— Я помню, что подумал, что это странно, мой адрес напечатан на машинке, вот так... Затем, читая, я почувствовал, что автор письма знает меня... Что касается имени, то мне на ум пришло имя «Симона» , это имя моей жены... Как и «мадам Мартинаж, - остальное мне показалось непонятным, и я подумал, что это какая-то афера... Я отложил все в сторону, и вот...

Ален Глишар встал и добавил два красных креста на карте Парижа, прикрепленной к стене. На тот день, включая Васкеса и Лампена, они идентифицировали четыре адресата. И все четыре адреса находились в одном районе столицы: 9^-й, 10^-й и 18^-й. Соседние округа в окрестностях Северного вокзала. Что касается синих крестов, обозначающих почтовые отделения, где были проштампованы письма, то они находились в других округах — 3^-м, 11^-м, 20^-м — также граничащих друг с другом. Две отдельные группы крестиков, как будто Метикулезный оставил письма подальше от своих целей, чтобы запутать следы. Глайв задумался: не было глупостью предположить, что их убийца может жить в одном из этих двух районов. В конце концов, они, возможно, продвигались вперед...

Он вернулся к своим собеседникам.

— Вы, я полагаю, есть в телефонном справочнике?

— Я нет, — ответила Кэтрин Мартинаж. — Мы в черном списке. В моей профессии это необходимо, чтобы мои пациенты не звонили мне домой и не узнали мой адрес.

Гличард медленно сел, потрясенный этой важной информацией. Значит, Метикулезный не выбирал людей наугад из телефонной книги.

— Хорошо, — спокойно сказал он. — Вы не знакомы, но я думаю, что у вас есть что-то общее, не только у вас, но и у мужчин, фотографии которых я вам показал. Это может быть место, которое вы часто посещаете, клуб, банк, школа, в которой вы учились в детстве, магазин, где вы делаете покупки, контакт в вашем списке... Понимаете, вариантов много. Я задам вам целый ряд вопросов, чтобы попытаться найти эту общую черту. Отвечайте по очереди, как можно короче, так будет эффективнее. Если это не даст результата, возможно, я затрону более личные темы, и в этом случае я буду беседовать с вами по отдельности. Все понятно?

Они кивнули. Глишар открыл протокол допроса Филиппа Васкеса и использовал его в качестве ориентира для своего допроса. На этот раз он не стал печатать на машинке, а включил диктофон, чтобы сэкономить время.

— Начнем. Ваше место и дата рождения.

— Сен-Лоран-дю-Вар, 6 июля 1952 года.

— Пуатье, 25 апреля 1940 года.

— Как долго вы живете по нынешнему адресу?

— Э-э... Вам нужна точная дата?

— Как можно точнее.

— Это было... семь лет назад. Весной 1984 года.

— Я — зимой 1979 года.

— Назовите мне города и департаменты, в которых вы жили с момента рождения.

Глайв неустанно продолжал. Часто его собеседники не могли вспомнить, память подводила их. Через час Бруно Ларош почувствовал потребность покурить трубку и размять ноги. Протоколист воспользовался этим, чтобы принести кофе и стаканы с водой, и после перерыва они продолжили.

— Теперь перейдем к спискам. Возьмите свой, мадам Мартинаж, и перечислите каждое имя, указав, в каких отношениях вы находились с этим человеком. Если какое-то имя вам о чем-то говорит, месье Ларош, отметьте его.

Глайв знал, что это будет утомительно, но оно того стоило. Эти тетрадки содержали всю социальную и профессиональную жизнь людей. И все же полтора часа, прошедшие за просмотром всего материала, не выявили никакой связи между этим мужчиной и этой женщиной. Они жили в двух разных мирах, не имеющих ничего общего.

Уже приближался полдень, допрашиваемые ерзали на неудобных стульях в не менее удобном кабинете, все чаще вздыхали, но Ален Глишар не хотел их отпускать. Что-то их связывало. Он должен был понять, что именно.

Поскольку они жили в квартирах, как и Васкес и Лампен, детектив начал копаться в этом направлении: соседи, примечательные события в доме. Ничего не принесло результата. Затем он попросил их перечислить свои занятия, места, где они проводили отпуск.

Есть ли у них домашние животные? Автомобиль? В какой гараж они его отвозят на обслуживание? Ничего. Тогда он вывел мужчину, закрыл дверь, выключил запись и успокоил Катрин Мартинаж.

— Я полицейский инспектор, и все, что вы мне скажете, останется между нами. Важно, чтобы вы отвечали честно.

Он задал ей более деликатные вопросы. У нее не было внебрачных связей, никаких особых проблем сексуального характера. Она не узнала ни одного из обнаженных детей на фотографиях, которые он ей показал.

Он поступил так же с Бруно Ларошем, но не обнаружил никаких конкретных зацепок. И он должен был признать, что тоже начинал уставать.

— Возможно, это не имеет никакого отношения к делу, — сказал Ларош, — но я вспомнил кое-что, пока ждал в коридоре. Раньше, когда вы говорили о зданиях...

Глайв наклонился вперед, прислушиваясь.

— Да?

— Я видел календари, висящие на стене дальше, возле туалета. На них написано название компании, занимающейся замками...

— И?

— Это напомнило мне, что три или четыре года назад у меня была похожая проблема. Мой замок заклинило, он не работал как следует. Я вызвал специалиста.

Гличар почувствовал, как в животе взорвался фейерверк. Слесарь. Конечно!

— Не двигайтесь.

Он быстро вышел из кабинета, подошел к женщине, которая ждала с стаканом воды в руке, и перешел сразу к делу: вызывали ли вы слесаря в свою квартиру на улице Наварин? Она подняла глаза, помолчала несколько секунд, затем кивнула.

— Да, верно, теперь, когда вы сказали.

Я совсем забыла об этом. Это было летом... Лето 88-го, кажется. Да, точно, июль 88-го, мои дети были в летнем лагере в Аркашоне, а мой муж уехал на несколько дней... Я по глупости забыла ключи в квартире и заперлась снаружи.

Глайв провел ее в свою берлогу. Она вернулась на свое место и удовлетворенно посмотрела на соседа: наконец-то они смогут вернуться к своей обычной жизни. Полицейский вставил в машинку новый пакет листов, быстро набрал что-то и обратился к ним:

— Мы нашли. Человек, которого мы ищем, и вы, у вас есть кое-что общее: он слесарь.

Следующее чрезвычайно важно: вы знаете, кто он?

— У меня дома всегда куча рекламных листовок ремонтников, — ответил мужчина. — Наверное, среди них была и визитка слесаря, я ему звонил... Но этой бумажки у меня точно нет, такие вещи то появляются, то пропадают.

Глишар вопросительно посмотрел на мадам Мартинаж.

— Я... Это было давно... Я заперлась, пошла позвонить к соседке... Мы посмотрели в Желтых страницах... Честно говоря, я уже не помню. Я никогда не сталкивалась с такой ситуацией, поэтому, наверное, взяла имя наугад...

— Какие Желтые страницы? 9-го района?

Она пожала плечами.

— Надо спросить у соседки. Но, живя в 9-м районе, это было бы логично, ведь мы получаем телефонный справочник каждый год. К тому же в этом районе много слесарных мастерских. Столько же, сколько пекарен. Похоже, это прибыльный бизнес.

— Как вы заплатили слесарю?

— Я редко плачу чеками, так что, наверное, наличными.

— Он оставил вам счет?

— Не знаю. Но даже если и оставил, я его точно не сохранила. Прошло уже три года.

Ларш тоже не помнил всего. Глайв попытался сдержать свой энтузиазм. Он знал по опыту, насколько память может быть изменчивой и избирательной. То, что казалось важным им, полицейским, для допрошенных было лишь фактами среди десятков тысяч других.

Он записал данные соседки и задал вопросы о человеке, который приходил к ним домой. Внешность. Поведение. Бруно Ларош мог сказать только, что это был мужчина. Катрин Мартинаж помнила человека лет двадцати пяти-тридцати. В любом случае, довольно молодого.

— Я не могу описать его более точно, — добавила она, — но у него была черная борода. Не знаю, почему я это запомнила, наверное, потому что у моего мужа борода.

Следователь записал информацию. Он был в ярости, что не получил больше подробностей, но все же сделал огромный шаг в расследовании. Он обратился к Ларошу:

— Вам нужно посмотреть свои банковские выписки за тот период, чтобы проверить, нет ли там следов платежа чеком, который мог бы соответствовать. Вы их сохранили?

— Да, я их храню. Как и все корешки чеков, которые я заполняю. Я все это найду.

— Сделайте это сегодня, пожалуйста.

Полицейский повернулся к Кэтрин Мартинаж.

— Вы можете поговорить с соседкой о телефонном справочнике, когда вернетесь домой? Поговорите с ней. Посмотрите еще раз список слесарей, может быть, вы вспомните имя этого человека или его фирмы. И свяжитесь со мной напрямую.

Он написал свой номер телефона на двух листах бумаги и протянул их им. Он попросил их подписать показания, пожал им руки и проводил до лестницы. После этого он заглянул в комнату 514, чтобы сообщить новость остальным сотрудникам, но комната была пуста.

Глайв вернулся в свой кабинет и сразу же попытался дозвониться Марку Лампену, но тот не ответил. Он оставил сообщение на автоответчике. С Филиппом Васкесом ему повезло больше. Он тоже обращался к услугам слесаря, но, как и другие, это было не менее пяти лет назад, и он помнил только, что нашел его через Minitel...

Ален Глишар выложил перед собой фотографии своих четырех свидетелей. Слесарь... Это объясняло, с какой легкостью их человек проникал в дома, не взламывая двери.

— Вот и все, мы не отстанем от тебя, парень...

Он встал перед планом Парижа и посмотрел на кресты вокруг Северного вокзала.

Бруно Ларош упомянул проспекты. Он представил себе Метикулезного несколько лет назад, бродящего по улицам и опуская в почтовые ящики листовки, рекламирующие слесарную мастерскую, в которой он работал. Так поступали большинство таких мастеров. И это означало, по всей логике, что он работал в этом районе. Или жил. Или и то, и другое. Со временем он составил список клиентов, который бережно хранил.

Глайв был прав, не сдавался. Опыт научил его, что часто нужно копать глубоко, чтобы откопать кость, которая раскроет остальной скелет.

В ожидании своих напарников, которым он не терпелся поделиться своими открытиями, он включил минitel и соединился.

Офис 514. Клавиши печатных машинок стучали, факс выплевывал свои вечные языки бумаги, голоса раздавались по телефону.

Сантуччи и его команда вернулись из дома Скотти во второй половине дня и приступили к составлению отчетов. На этот раз корсиканец не боролся за право вести дело. Место обнаружения тела находилось в ведении полиции Эссонны. Поэтому коллеги из соседнего департамента будут расследовать убийство Феликса Скотти и держать их в курсе своих успехов.Одно было ясно: убийца не пощадил торговца животными. Судебный медик, прибывший на место преступления, обнаружил четырнадцать укусов по всему телу, что означало, что змея была настроена на нападение, когда Скотти, вероятно, уже был мертв. Затем рептилии разбили голову. Шарко все еще пытался представить, как преступник убил мамбу и засунул ее на сорок сантиметров в горло своей жертвы, до самого желудка. Такой поступок выходил за рамки здравого смысла.Наличие куклы вуду было сигнатурой, указывающей на бокора как на автора преступления. Как ведьма могла так быстро узнать? Скотти запаниковал после их визита и каким-то образом насторожил ее? Или здесь было что-то мистическое, что позволило жрице вуду узнать?

В любом случае, она не стала даже пытаться сделать это похожим на несчастный случай. Она хотела, чтобы они, копы, поняли, с кем имеют дело: с противником, который их не боится, способен на самые жестокие злодеяния и готов уничтожить всех, кто встанет у него на пути.

Глайв вбежал в кабинет.

Он прикрепил свой план с крестами на стене рядом с фотографиями детей, а также лист, исчерканный машинописными строками. В качестве заголовка он написал: - СЛЕСАРИ.

— Где босс?

— Он скоро будет. Один из его бывших коллег имеет для нас информацию, — ответила Флоранс, поедая йогурт.

— Хорошо... У меня здесь сорок один адрес слесарей, расположенных в 9^-м, 10^-м и 18^-м округах, где действовал Метикулезный в этой роли. К сожалению, из четырех человек, которых я смог опросить, никто не сохранил счета.

Кончиком ручки он указал на улицу Наварина на карте.

— Кэтрин Мартинаж, женщина, которую я допрашивал сегодня утром, только что подтвердила мне: в июле 1988 года она искала специалиста в справочнике 9-го округа. Это сокращает количество компаний до семнадцати...

Он помахал ручкой, как будто обращался к классу студентов.

— Но можно пойти еще дальше, потому что из этих семнадцати компаний только десять указаны в Желтых страницах 9^-го, 10^-го и 18^-го районов, чтобы охватить более широкий круг клиентов. Именно на них и нужно сосредоточить внимание, я выделил их красным.

Наступила тишина, наполненная волнами позитива: это была чертовски хорошая новость.

— Каков профиль нашего человека, точно? — спросил Серж.

— У меня не так много информации, свидетели помнят очень приблизительно. Все они заплатили наличными, возможно, потому что этот тип не принимал чеки?

Никто не помнит счетов, но это не значит, что их не было. Это мужчина, в то время с черной бородой, но сегодня он может быть гладким, как ребенок. Один свидетель видел его в очках, другой — без. Возраст — от двадцати пяти до сорока лет. В конце концов, единственное, в чем мы уверены, это то, что он производил ремонт по четырем адресам, которые я указал на карте, и что у него есть все шансы быть сотрудником одной из этих десяти компаний.

Серж подошел и пробежал глазами список.

— Это должно быть куча людей... Надо сначала отсортировать.

Глайв кивнул в знак согласия.

— Я об этом подумал. Мы посетим их одного за другим, сначала зададим нужные вопросы, а также изучим бухгалтерские книги и списки клиентов, если они есть. Теоретически, должны быть следы счетов. Мы быстро все это организуем. Это самый серьезный след, который у нас есть.

— Не забываем, что Метикулезный также связан с миром магии, — напомнила Флоранс, бросая пустой стакан в мусорное ведро. Я позвонила в бар «Миллионер. - Владелец утверждает, что не имеет контактов этой Цирцеи, он платит ей наличными за каждое выступление и, похоже, не слишком заботится об административных формальностях.

Но она выступает там сегодня вечером с 22 до 23 часов. Я собираюсь зайти туда, чтобы встретиться с ней.

В этот момент появился Сантуччи в сопровождении мужчины лет пятидесяти, с блестящей лысой в форме сахарной буханки, коренастый и одетый в толстый ирландский жилет.

— Не знаю, знаете ли вы Поля Гримо, он же Поло, — сказал корсиканец. — Более двадцати лет в полиции, из них десять вместе со мной. Ему есть что рассказать нам об этих делах с вуду...

Сантуччи дружески хлопнул коллегу по спине. Тот держал под мышкой тонкий пакет. Он сел на стол начальника группы.

— Мне кажется, колдуны и амулеты возвращаются. Мы уже сталкивались с вуду в одном грязном деле о торговле людьми. Это было в 84-м, прямо перед расследованием антисанитарных условий в районе Гутт-д'Ор...

Гутт-д'Ор... Франк слышал об этом районе. Африка в Париже. Малийцы, конголезцы, сенегальцы, магрибцы... Все они скучивались там в ужасных условиях и занимались различными видами незаконной торговли. Своего рода концентрат худших проявлений девиантного поведения, от подпольных борделей до продажи наркотиков.

— Все началось с молодой иммигрантки из Черной Африки, которую нашли мертвой, избитой до полусмерти в районе Сен-Уэн. Помимо того, что ее лицо было изуродовано, ей разорвали влагалище осколками бутылок... Дело передали в 93-й отдел уголовного розыска, но они быстро связались с нами, потому что мы работали над африканскими сутенерскими сетями.

В течение нескольких недель наши расследования привели нас к семье, которая держала халяльную мясную лавку в районе Гутт-д'Ор. На самом деле этот бизнес был лишь прикрытием. Два брата, африканцы, занимались незаконным ввозом девушек из своей страны. Их сестра, толстая женщина весом под сто килограммов, играла роль матроны. Эта сука держала своих жертв запертыми в лачуге над их магазином и избивала их дубинкой. Дополнял картину ее муж, Филоме Зефирин, гаитянский колдун. Он был так же худ, как его жена толста. У него было лицо чудовища, словно сошедшего с экрана фильма ужасов. Чтобы предотвратить любое восстание со стороны девочек, он угрожал наложить проклятие на их близких...

Гримо встал и достал из папки фотографии, которые раздал всем.

— Он регулярно устраивал ритуалы с костюмами, масками, трансом и всем прочим. Он также приносил в жертву животных. Куры, овцы, голуби, козы. Настоящая кровавая баня. Это может показаться смешным, но было гораздо эффективнее любой дубинки. Дети твердо верили в все это, большинство из них были из племен, где колдовство занимает важное место в культуре. Они были напуганы и слушались его без вопросов. Парни, которые приходили в мясную лавку, не просто покупали мясо, вы меня понимаете. Девочки получали до восьмидесяти клиентов в день, среди которых были рабочие из Магриба и Черной Африки. Не самые нежные, если вы понимаете, о чем я...

Шарко сморщил нос, когда увидел фотографии. Туши мертвых животных... Неприглядные комнаты, матрасы, испачканные грязью и спермой, где эти бедные девочки страдали каждые десять минут... На другой фотографии он разглядел портрет Зефирина в анфас и в профиль. Черные, похотливые глаза в лице, испещренном шрамами и рубцами.

— Это расследование заставило нас покопаться в гаитянских общинах, — пояснил Гримо. — Во Франции проживает несколько десятков тысяч гаитян, значительная часть которых рассеяна по пригородам и Парижу, в частности в районе Гутт-д'Ор. Вуду действительно практикуется на нашей территории, со своими правилами и иерархией, но, как вы понимаете, трудно точно понять, в чем оно заключается: это инициатическая религия, основанная на секретности... В любом случае, существуют настоящие храмы, предназначенные для церемоний, многие из которых спрятаны в подвалах домов, вдали от соседей, потому что скотина кричит, когда ее закалывают. Для своих ритуалов эти люди в основном снабжаются в магазинах Бельвилля или заказывают товары из-за границы... Верующие платят большие деньги, чтобы посещать эти службы или обращаться к священникам за колдовством и прочей ерундой. Короче говоря, это хорошо организованная, в основном подпольная организация, которая позволяет этим людям практиковать свой культ за пределами Гаити.

Сантуччи налил кофе своему бывшему коллеге. Пока тот делал глоток, Глайв подошел к плану и указал на кресты.

— Если присмотреться, адреса наших свидетелей находятся в районе Гутт-д'Ор. В моем списке слесарных мастерских есть даже одна или две в самом центре этого квартала.

Не исключено, что наш Метикулезный проводит дни в этом районе...

— Это могло бы объяснить его близость к миру вуду, — вступил в разговор Серж. Он знает ведьму, имеет доступ к TTX. По-моему, он не просто бывает в этом районе днем, он здесь живет, в одной из этих улиц. Он общается с гаитянами.

Глайв одобрительно кивнул, но Флоранс выразила свое несогласие.

— Он потратил целое состояние на отправку всех экземпляров «Цветов зла, - и живет в одной из трущоб Гутт-д'Ор? Это плохо вяжется с тем образом, который я себе представляю.

Поль Гримо прочистил горло и снова заговорил:

— Я ничего не знаю о вашем человеке и не буду высказывать свое мнение по этому вопросу, но я уверен, что вы не потратите время, копаясь там. Если у вас еще есть сомнения, позвольте мне вернуться на минуту к моему гаитянскому колдуну. Зефирин был так называемым хунганом, жрецом вуду, который никогда не был на Гаити. Его родители, чистокровные гаитяне, были членами фольклорных трупп, которые в 40-е годы путешествовали по миру, и некоторые из них поселились во Франции. Так что именно здесь, у нас, он обучился культу вуду... Когда я захотел узнать, кто его посвятил, я увидел страх на его лице.

Честно говоря, это было нерационально. Он рассказывал, что, если он заговорит, бокор придет и заберет его душу, даже из его камеры. Я вам гарантирую, что парень был как окаменевший.

— Бокор, повторил Серж, злая жрица. Это она, ведьма, которую мы ищем. Он сказал тебе, кто он?

— Нет. Мы расследовали не вуду, а сеть торговли людьми, поэтому я не стал дальше выяснять. В любом случае, он бы никогда не стал сотрудничать, это было очевидно.

— Зефирин все еще в тюрьме? — спросил Сантуччи.

— Я узнал, что он на свободе уже год или два. Ему дали меньший срок, чем остальным, он не убивал девушку, найденную в Сен-Уэне, и не руководил борделем. Нет, этот ублюдок просто терроризировал девочек и убивал животных. Зато его жена и два брата поплатились за это.

— Есть идеи, где он живет?

— Он вернулся в Гутт-д'Ор, но я не знаю, где именно. Могу подключить одного из своих осведомителей в этом районе. Это кубинец, у него все на слуху. Придется отдать ему немного кокса в качестве вознаграждения. Тридцать граммов должно хватить.

Корсиканец зачесал бороду.

— Двадцать.

Гримо улыбнулся ему.

— Даже на этом торгуешься. Продукт будет к вечеру?

— Через два часа...

— Хорошо. Поскольку вы торопитесь, мы сделаем это в срочном порядке. Я попробую связаться со своим информатором, узнать, сможет ли он достать информацию до вечера. Если да, то встреча в 21:30, на углу улицы Пуле и бульвара Барбес, напротив станции Шато-Руж. Перед парикмахерской. Он насторожен, как заяц в день охоты, и не придет, если будет пахнуть копами.

Сантуччи бросил взгляд на свою группу. Затем он указал на Франка и Флоренс.

— Там будет пара молодых белых, которые будут слоняться по окрестностям. Эти двое.

Поль Гримо кивнул.

— Отлично. Пусть они возьмут наркоту на себя. Я быстро все подтвержу.

— Спасибо, Поло.

Положив руку ему на плечо, он проводил его до входа в офис. Франк и Флоранс обменялись недоверчивыми взглядами. Корсиканец вернулся к своей команде и посмотрел на часы.

— Завтра займемся слесарями. Приоритет — ведьма. Я пойду в наркоотдел за коксом.

Он посмотрел на доску, исписанную записками, прикрепленный план, фотографии, сложный пазл расследования, плод сотен часов работы, и на его лице появилось выражение удовлетворения.

— Бокор или нет, мы ее достанем...

Château Rouge, 21:30. Черный мир в ночи. Магазины тканей, сумок, продуктовые лавки, рыбные лавки, мясные лавки, парикмахерские, некоторые из которых еще были открыты... Нигерийские проститутки, штурмующие тротуары, составляли непрерывный балет соблазнительных силуэтов. Слышался смех, крики, иногда драки между девушками, которые били друг друга кулаками и вырывали волосы.

Затем приближались коренастые тени, вынырнувшие из Барбеса или перпендикулярных улиц. Десять секунд разговора, и пары исчезали. Некоторые занимались своим делом прямо между мусорными баками, в глубине тупиков. Большинство совокуплялись в лестничных клетках или вестибюлях домов. Раздраженные жильцы постоянно убирали клинья, которые придерживали приоткрытые двери, постоянно меняли коды доступа, но ничего не помогало. Утром они находили использованные салфетки даже на своих ковриках.

Напротив, у входа в метро, стояли марабуты, прорицатели, целители бубу, с четками и маленькими шляпами, которые останавливали прохожих, раздавая им листовки, полные обещаний. Профессор Моро, Мастер Саму или Кеба, обладающие «чудесными дарами, - способные «обеспечить великую защиту» или «наложить заклятие. - На станции Барбес, чуть дальше, находился «рынок воров. - Раньше старики из окрестностей продавали там подержанную одежду и товары. Теперь это место принадлежало агрессивным молодым людям, которые сбывали паспорта, чековые книжки, часы, регистрационные документы на автомобили и открыто торговали наркотиками. Полицейские, закрепленные за этим районом, избегали его как чумы, а сотрудники RATP часто блокировали вход в надземную станцию метро.

Прижавшись друг к другу, Франк и Флоранс бродили вдоль фасадов, пальцы их были жирными от соуса кебаба, который они ели. Они были похожи на влюбленных, и эта притворная близость с коллегой ставил молодого инспектора в неловкое положение.

— Мы бы составили милую пару, как думаешь?

Она дразнила его и смеялась. Это было еще одним пунктом в уже длинном списке вещей, о которых он не должен был рассказывать Сюзанне. Он также представил себе свою невесту, ожидающую его в их квартире в одиночестве. Ситуация, которая, возможно, не была бы такой уж исключительной. Сможет ли она терпеть его ночные и внезапные отсутствия, его дежурные выходные, отмененные отпуска?

Внезапно за их спинами раздался голос. Запах дыхания, пропитанного серым перцем и ромом.

— У вас есть белый?

Полицейские обернулись. Кубинец среднего роста был одет в кожаную куртку, застегнутую до подбородка. Нервный, настороженный тип, который покачивался, как боксер.

— Информация есть? — ответила Флоранс.

— Оставайтесь здесь, через десять минут встречаемся на улице Панама.

— Где именно на улице?

Не отвечая, с руками в карманах, он прошел мимо них и быстро скрылся. Двое напарников доели сэндвичи. Флоранс воспользовалась моментом, чтобы осмотреться. Корсиканец прятался где-то поблизости, в одиночестве с рацией. Серж не стал настаивать, чтобы пойти с ней. Шарко знал, что он тайно отправился навестить судмедэксперта по делу пропавших женщин.

Инспектор знала этот район, как и все сотрудники уголовного розыска, проработавшие несколько лет. Они прошли по улице Пуле, затем по части улицы Пуассонье и свернули на улицу Панама. Информатор свистнул сквозь зубы. Он проскользнул в здание, примыкающее к магазину африканских париков.

Он оттолкнул дверь и нажал на выключатель без корпуса, чтобы включить свет. Шарко сдавило горло, он чувствовал себя не в своей тарелке, запертый в грязном подъезде с оголенными электрическими проводами, где входы в квартиры были защищены бронированными дверями. Флоранс тоже была начеку.

Кубинец протянул ей свои толстые пальцы, похожие на гаванские сигары.

— Дай мне это.

Инспектор передала ему пакетик, перевязанный резинкой. Мужчина внимательно осмотрел кристаллический порошок и сунул его в куртку.

— Скоро будут сносить дома на углу улиц Гутт-д'Ор и Илетт. Там построят новое почтовое отделение и детский сад. Здания замуровали несколько недель назад, но одно из них заняли наркоманы.

— Там, где тусуется Зефирин?

— Скорее всего. Я знаю, что он искал крэк две недели назад. И именно там они и находятся, крэкеры. Накачанные с утра до вечера. Настоящие уроды, которых копы уже пытались выгнать. Но оттуда их выгонят только краны.

— Как мы проникнем внутрь, если все замуровано?

— Через окно, не пропустите. Я пошел. Передайте привет Поло.

Он снова исчез, как вихрь. Флоренс достала из сумки рацию Motorola и передала информацию Сантуччи.

— Хорошо, будем через десять минут. Встретимся на месте...

Она прервала разговор, взглянула на часы, а затем обратилась к Шарко:

— Давайте побыстрее. Я хотела бы зайти в «Миллионер» сегодня вечером.

Она казалась неиссякаемой... Быстрым шагом они погрузились в темные переулки, где блуждали скорые тени. Остатки от оптовых торговцев, в частности мясные отходы, делали тротуары скользкими. На стенах висели плакаты: - Гутт-д'Ор, капля жизни!, - Не дайте нашему району превратиться в гетто!, - EGO: Надежда Гутт-д'Ор. - Чуть дальше другой плакат объявлял о публичном концерте в канун Нового года на площади Леона: - Набу Доп и его африканский балет Saf Tekekou.

Они поднялись по улицам с гнилыми фасадами, некоторые из которых были разорваны экскаваторами. В течение многих лет опасные здания сносили, а тысячи жителей дешевых меблированных гостиниц, ставших антисанитарными, выселяли. Служба социального жилья переселяла их в социальные квартиры или приюты. Мэр Парижа Жак Ширак хотел улучшить имидж этого района Парижа, чтобы бороться с экстремизмом. Летом предыдущего года он шокировал общественность, сравнив район Гутт-д'Ор с чем-то отвратительным.

Наконец, они дошли до улицы Илетт. Флоренс указала на дом № 12.

— В твоем Норде есть Жерминаль. А здесь у нас Ассоммоар. Здесь жила Жервеза в романе Золя. А вот там, под номером 9, находится знаменитая прачечная из книги. Здесь царит чистая нищета, мой друг. Она более чем когда-либо присутствует за этими стенами, даже спустя столетие после Золя...

Они присоединились к Сантуччи, который ждал, как и договаривались. Группа молодых людей наблюдала за ними с расстояния примерно пятидесяти метров.

— Они не будут нас беспокоить, — сказал корсиканец. — Они просто следят, чтобы мы не мешали их делу.

Он достал фонарик Maglite, подошел к отверстию в бетонных блоках здания напротив и осветил внутреннюю часть комнаты, чтобы убедиться, что они могут пройти туда без опасности.

— Входим в ад...

С пистолетом в руке Сильвио Сантуччи первым вошел в комнату. Луч фонарика осветил блестящие усы крысы с взъерошенной шерстью. Трое полицейских вошли в бывшую гостиную квартиры на первом этаже. Шарко казалось, что он галлюцинирует, он с трудом мог представить, что не так давно в этой трущобе могли жить люди. В течение многих лет иммигранты из Гут-д'Ор доводили свои жилища до полной негодности, теснясь десятками на нескольких квадратных метрах. Они даже устроили там, с помощью подручных средств, ванные комнаты, туалеты и кухни, которых раньше не было. Вода просачивалась сквозь стены, вызывая гниение деревянных конструкций и штукатурки.

Полицейские покинули квартиру, бросили быстрый взгляд на две другие на этом же этаже, пустующие и готовые обрушиться.

— Осторожно, под ноги...

Он осветил пустые шприцы с иглами, а затем кучи мусора, тряпья и куски влажной картонки. Пахло мочой, но этот запах быстро сменился не менее неприятным запахом хлорки: визитной карточкой крэка.

Глава группы крепче сжал рукоятку оружия. Крэк-наркоманы были самыми опасными из всех наркоманов. Это были живые мертвецы, которые пробовали все, что можно проглотить, курить, нюхать или колоть, включая клей. В фазе ломки наркотик мог свести их с ума.

Первый пролет лестницы. Под подобием одеяла дрожала фигура. Белый, лет сорока. Сантуччи перешагнул через него, как через пень. Шарко увидел расширенные зрачки, устремленные в ничто, потрескавшиеся губы, черные зубы: лицо, глядящее в глаза смерти. Кто займется им? Или просто уберут труп?

— Иди вперед и не задавайся вопросами, — прошептала Флоренс, толкая его в спину. — Мы ничего не можем для них сделать.

Везде лежали другие человеческие обломки, прислонившись к перегородкам, сжавшись в комок среди упаковок и мусора, в тазах с грязной водой, безразличные к их присутствию. Стены были исписаны странными надписями и рисунками. Перед ними на полу лежали обожженные алюминиевые шарики, баллончики с дезодорантом, пластиковые трубки, куски труб и множество других предметов, которые могли служить трубками, грязные чашки с обожженным дном от пламени зажигалки. Корсиканец сдвигал тела кончиком ноги, освещая лица, иногда женские, светом фонарика.

— Мы ищем гаитянина. Филоме Зефирин. Где он?

Никакой реакции, только ворчание. Запах экскрементов был настолько невыносимым, что Шарко зарылся носом в воротник куртки. Он остановился на несколько секунд перед дрожащим мужчиной, который затыкал ноздри чем-то похожим на туалетную бумагу. Он вставлял их в каждое отверстие в ошеломляющих количествах.

— Мухи... Смотри, они здесь, и они влезут в тебя, если не будешь осторожен... Ты никогда не замечал? Они съедят твою печень и мозг. Надо заткнуть дырки. Все дырки. Ты самая большая муха, которую я когда-либо видел, и у меня не хватит бумаги...

Франк с дрожью убежал и быстро присоединился к своим коллегам, которые направлялись к другим этажам, их тяжелые подошвы стучали по гнилому дереву, которое было готово сломаться. В одной из комнат на третьем этаже в скороварке горел уголь, отбрасывая красноватый отблеск на апатичное, изрытое лицо.

Это был он, Зефирин, прижатый к стене, в трусах и майке, обычная куча костей, которую мог сломать любой порыв ветра. Его голые руки, лодыжки и икры были покрыты синяками, а вены посинели от уколов.

Сантуччи присел на корточки и щелкнул пальцами перед стеклянным взглядом мужчины. Густая борода частично сгорела, как и его спутанные дреды. Его радужные оболочки глаз выглядели так, будто в белки вылили чернила.

— Филоме Зефирин, полиция. Кивни, если понимаешь, что я говорю.

Наркоман медленно кивнул. Сантуччи залез в карман и помахал ему под носом пакетиком с порошком. Рука гаитянина внезапно взметнулась в воздух и прошла в нескольких сантиметрах от цели. Он перевернулся на бок, увлеченный своим движением. Корсиганец поднял его и удерживал за подбородок.

— Я вижу, у тебя еще остался кусок мозгов. Слушай меня внимательно: мы не пришли тебя доставать. У меня к тебе два-три вопроса. Отвечаешь — получаешь товар. Пятнадцать граммов кокаина высшей чистоты.

Зефирин был теперь одержим пакетиком. Франк стоял в стороне. Он посмотрел на Флоренс, которая думала так же, как он: дать такое количество наркотиков парню в таком состоянии — это верная передозировка и прямой билет в морг. Во что играл их босс? Был ли он готов пожертвовать жизнь, пусть даже жалкую, чтобы получить информацию?

— В... все, что хочешь, — пролепетал Зефирин.

— У тебя еще есть связи с вуду?

— Нет. Все кончено. У меня больше ничего нет. Никаких... связей. Смотри, я здесь, у меня нет жизни. Ничего.

Он пытался дотянуться до наркотиков, как ребенок, пытающийся дотянуться до плюшевого игрушки на карусели.

— Тогда я перейду к делу. Мы ищем гаитянку, ростом около метра шестидесяти, лет пятидесяти. Она практикует вуду. Колдунья.

У нас есть веские основания полагать, что именно она посвятила тебя в это дело много лет назад. Назови нам ее имя, и я отдам тебе награду.

Наркоман вдруг как будто прозрел. Его густые брови поднялись и сморщили кожу на лбу.

— Бокор...

Он выдохнул это слово, как будто выпустил из легких весь воздух.

— Да, это она, — с энтузиазмом подтвердил Сантуччи.

Зефирин жестикулировал, как будто отгонял невидимых насекомых. Он был явно в панике, до такой степени, что его глазные яблоки еще больше выпучились из орбит.

— Уходите! Убирайтесь отсюда!

— Мы уйдем. Но сначала скажи нам, где ее найти.

Он продолжал судорожно дергаться. Корсиканец поднял его с земли. Босая нога наркомана с длинными черными ногтями чуть не опрокинула котел с углями.

— Пятнадцать граммов. Выкинь трубку, сукин сын, и порошок твой.

— Ни за что. Никогда, никогда, никогда...

Парень начал блевать и рухнул на землю, как только коп отпустил его, чтобы не забрызгаться. Но дело было сделано, Сантуччи уже намочил ботинки.

— Ты псих.

Любой наркоман бросился бы на кокаин в отчаянной попытке. Но Зефирин боялся ведьмы больше, чем ломки, даже с мозгами в кашу, даже после многих лет, проведённых вдали от неё.

— Бесполезно настаивать, — бросил их начальник, пряча наркотики в карман. — Мы теряем время. Он не говорил семь лет, не заговорит и сегодня. Придумаем другой способ выйти на ведьму. Пошли отсюда. Гори в аду, Зефирин.

Он направился к лестнице, а за ним последовала Флоранс. Шарко бросил последний скорбный взгляд на мужчину, который валялся в своей рвоте и вытирал бороду тыльной стороной ладони. Их взгляды встретились. Зефирин протянул к нему дрожащий палец и разразился безумным смехом, который разнесся по трущобам, как трубы Апокалипсиса.

— Ты ищешь бокора, но она уже нашла тебя.

Франк почувствовал, как по его спине пробежал холодный воздух. Он резко обернулся, почувствовав, что гаитянин указывает на кого-то за его спиной. Голос Сантуччи, ставший тише, приказал ему торопиться.

Молодой инспектор бросился вниз по ступенькам. Над ним наркоман опасно наклонился над неустойчивыми перилами и хохотал во все горло.

— Куда бежишь, грязный коп? Тебе уже конец! Она заточит твою душу! Ты еще не знаешь, но ты уже мертв!

Шарко предпочел вернуться домой пешком, чем ехать на метро. У него не было мужества Флоренс, которая решила продолжить вечер в клубе «Миллионер. - Ему нужно было подышать свежим воздухом, набраться сил и, главное, лечь спать.

Ла-Гутт-д'Ор и его демоны... Подумать только, он жил всего в двадцати минутах ходьбы от этого островка нищеты, от которого он все еще был пропитан запахом крэка и грязи. В тот вечер, в сквоте, он увидел, как выглядит ад.

Зефирин и другие наркоманы были теперь мрачными существами, отбросами общества. Никто не обращал на них внимания, даже полиция.

Сталинград, Жорес, их орда ночных бродяг, иммигрантов, бродяг, которые, казалось, блуждали без цели. Спальные мешки у стен, у подножия зданий, в пронизывающем холоде. Париж обездоленных...

Смущенный, молодой инспектор не переставал оглядываться. Ему казалось, что за ним следует тень. Он переходил улицу, сворачивал, ускорялся и замедлялся, но, конечно, кроме своих собственных призраков, никого не было.

Улица Арман-Каррель, перед поворотом на улицу Мо. Франк не мог выбросить из головы безумные глаза гаитянина, наклонившегося над ним в лестничной клетке. Белая пена на его губах и страшные слова, произнесенные его больным ртом: - Она заточит твою душу!

В некотором смысле он был прав. Шарко думал о расследовании, или, вернее, о расследованиях, днем и ночью. Даже под одеялом, даже когда Сюзанна гладила его по спине, даже во сне. Все время. Он все лучше и лучше понимал признания, которые Глайв сделал ему во время первого вскрытия. Никто не мог вынести такую повседневность, но можно было научиться с ней жить.

Наконец-то его дом. Благотворное тепло прихожей. Он заглянул в почтовый ящик, тяжело поднялся на второй этаж, подумав, что с момента назначения в 36-й отдел так и не возобновил занятия бегом.

Ему нужно было снова мотивировать себя, вернуться к нормальному образу жизни, попытаться сохранить равновесие, если он не хотел погрязнуть в нездоровом питании и переработке. Кебаб, пропитанный жиром, все еще лежал у него на желудке.

Ключ в замке, рука на ручке. Он вошел, снял куртку и бросился к факсу. Его ждал ежедневный факс от Сюзанны. Его наркотик...

... подала заявление об увольнении. Как ты понимаешь, это был тяжелый момент и для него, и для меня, но он прекрасно понимает ситуацию... На что только не пойдешь, чтобы быть ближе к любимому человеку?

Франк протер губы языком. Он чувствовал неприятное покалывание вокруг рта, как после анестезии у стоматолога. Может, это из-за резкой перепады температуры с улицей? Он снова погрузился в чтение, стараясь сосредоточиться.

Надеюсь, тебе нравится твоя маленькая железная дорога. Ты уже установил ее? Я представляю, как ты лежишь на полу и смотришь на вращающийся локомотив своими детскими глазами. Пусть у тебя всегда будет такой взгляд, мой дорогой. Я люблю тебя таким, какой ты есть, не старей слишком быстро, пожалуйста, и не позволяй работе поглотить тебя. В жизни есть другие важные вещи, было бы жаль лишить тебя их...

Я люблю тебя. Напиши мне.

Его рука, держащая факс, дрожала, он не мог ее контролировать. Что с ним происходит? Когда он положил лист, он заметил крошечное красное пятно на бумаге, там, где был его правый большой палец.

Он посмотрел на ладонь. Ничего, никаких видимых повреждений. Он нажал на кончик пальца и из него выступила капля крови. Подойдя к люстре в гостиной, он наконец обнаружил блестящие пятна повсюду, даже на костяшках пальцев. Как будто в его кожу впились блестки. Крошечные осколки стекла.

В его голове зазвучал тревожный сигнал. Язык пересох. Поколывание распространилось на конечности. Руки. Ноги. Его охватила волна паники.

Он бросился к входной двери, открыл ее и осмотрел круглую ручку снаружи. Осколки были там, прилипшие к металлу, затерянные в крошечных следах белого порошка.

Всплеск адреналина. В долю секунды он бросился в гостиную, чтобы схватить телефон, но рухнул на левый бок, как будто ему отрубили обе ноги. Падая, он опрокинул полку.

Крик, который он пытался выдать, застрял в горле. Он уже не мог ни глотать, ни моргнуть.

Звуки вокруг него затихали: шум крови в артериях, движение воздуха в легких... Сердцебиение замедлилось. Зато его ум работал на полную мощность. Ужасная гипербдительность заставляла его кричать, сжимать пальцы на досках пола до крови. Он был душой, запертой в блоке безжизненной плоти, которая из чистого инстинкта самосохранения все еще дышала. Легкая добыча. Беспомощная.

Ошеломленный, Франк с высокой степенью осознания понимал, что с ним происходит: тетродотоксин проникал в его организм, заражая каждую нервную клетку.

В конце комнаты появилась фигура, масса, которая, казалось, возникла из ниоткуда. Вокруг нее танцевали цвета — широкая одежда с островов. Кожаные ботинки промелькнули в поле его зрения, исчезли слева, и он не смог проследить за их движением. Скрип дверных петель за его спиной. Шепот, команды. Она, бокор, говорила с мужчинами, которые входили в его дом.

Паркет тоже заскрипел, и Франк разглядел две пары рук, которые ставили перед ним деревянный ящик.

Похожий на тот, что он нашел в заброшенной свинарнике. - Нет, нет, нет! — кричал он про себя изо всех сил. Он увидел угрожающие лица своих палачей, чернокожих парней лет двадцати, мальчишек в темных капюшонах, с толстыми цепями на шеях, в спортивных костюмах.

Они вытащили его с земли за запястья и лодыжки, как мертвый груз, и бросили в коробку, вытянув ноги, руки вдоль тела, затылком вниз. Положение мертвеца.

Завершив свою миссию, они молча отступили. Тогда появилось еще одно лицо, страшное видение в кошмарной ночи, с большими золотыми кольцами, развевающимися на ушах, как ловцы снов, и глазами, похожими на бездны, втягивающими его в бесконечное падение. С плотных губ вылетели слова, похожие на брызги гвоздей:

— Я заберу твою душу...

Она сухо обратилась к двум молодым людям. Скользнула доска, лезвие гильотины отрезало свет, оставив место только глубочайшей тьме.

Миллионер находился на улице Пьер-Шаррон, в двух шагах от Елисейских полей. Многие маленькие артисты, которые каждый вечер развлекали публику, мечтали только об одном: однажды выступить в легендарном Crazy Horse, расположенном в ста метрах оттуда.

Флоренс поспешила как можно быстрее и села на метро в Гутт-д'Ор. В мгновение ока она перенеслась из трущоб Парижа в мир позолоты и блеска, из запаха потрохов, стекающих по тротуарам, в аромат Chanel N° 5.

День был длинным, но инспектор хотела встретиться с Цирцеей. Она только надеялась, что не опоздает...

Она вошла в кабаре с арочным каменным потолком, мягкими диванами, обтянутыми черной кожей, круглыми столами, накрытыми белыми скатертями, бокалами и бутылками, и красным бархатом, которым были обтянуты стены. У бара легко одетые кокетки болтали с парнями в костюмах, официантки пробирались между стульями клиентов, прижимая к груди ведра с шампанским. На сцене пожилой мужчина в клетчатом костюме устанавливал жердочки с попугаями и какаду, и никто не обращал на него внимания.

Одинокая женщина в джинсах и куртке в стиле байкера явно выбрала не это место, чтобы развлечься или выпить бокал-другой Dom Pérignon. Едва войдя, Флоренс уже была замечена хозяином, который, несмотря на то что был поглощен разговором с курящим сигару мужчиной, не спускал с нее глаз. Она помахала ему рукой, приглашая присоединиться. Он ответил, что будет через минуту.

Полицейская воспользовалась моментом, чтобы изучить клиентуру. Публика была преимущественно мужская, буржуазная и ее поколения.

Богатые люди, пришедшие за удовольствием, а некоторые из них — за сексом. Бывал ли здесь когда-нибудь Метикулезный? Мог ли он наблюдать за Цирцеей? Принадлежал ли он к определенному социальному классу, который заставлял его посещать подобные заведения?

Хозяин подошел, поправляя костюм. Видно было, что ему с трудом удавалось двигать своим большим животом.

— Я не буду показывать свою карточку, вы знаете, кто я. Я связывалась с вами утром по поводу Цирцеи...

— А, да, Цирцея. Она вернулась в гримерку, недавно закончила выступление. Что вам от нее нужно?

— Мне нужно срочно с ней поговорить.

— Вы из какой службы?

— Криминальная полиция...

Он указал подбородком на сцену.

— Видите того мужчину, там, слева, у двери? Идите, он вас пропустит. Вы не заблудитесь, там всего три гримерные. Будьте осторожны, пожалуйста.

Флоренс поблагодарила его и подошла к охраннику, который выполнил его просьбу. Пройдя по коридору, она миновала ящики с оборудованием, инструменты для фокусов, клетки для птиц, шляпы и наконец нашла гримерные. В первой гримерке две стриптизерши наносили макияж. Следующая была пуста, а в третьей к ней спиной стояла высокая фигура. Зеркало, окруженное лампочками, отражало лицо белое, как мел, чрезмерно напудренное и обрамленное внушительной волнистой гривой. Глубокие зеленые глаза, два кусочка нефрита, на долю секунды застыли на ней.

Цирцея резко обернулась. Обнаженное тело молодой женщины было мускулистым, почти узловатым, ее груди напоминали два твердых маленьких лимона, окруженных шрамами, которые без пятен, наверное, не были бы так заметны. Инспектор подумала о калечащих увечьях, нанесенных ножом или ножом для резки. Такие же шрамы были на пупке и руках. Тридцатилетняя женщина носила большой кожаный ошейник с шипами, напоминающий садомазохистское снаряжение, а также различные подвески, нанизанные на простые черные шнурки: пентаграмма, перевернутый христианский крест, пластина с выгравированными каббалистическими символами. Ее ногти были окрашены в черный цвет, а подводка для глаз того же цвета подчеркивала ее взгляд. Настоящий образ таинственного существа, о котором не знаешь, послушное оно или кусается.

Она осмотрела Флоренс с ног до головы и кратко посмотрела на ее руки.

— Вы кого-то ищете?

— Вы Цирцея, я полагаю.

Полицейская показала свое трехцветное удостоверение, которое Цирцея внимательно изучила.

— Полиция?

— Мы можем поговорить здесь? Это не займет много времени.

Волшебница кивнула и открыла дверь. Она предложила своей собеседнице сесть, продолжая одеваться. Майка, а сверху готическая куртка с расклешенными рукавами. Она надела на пальцы кольца в форме черепов.

— Прежде всего, я хотела бы убедиться, что все в порядке, — начала Флоренс. — В последнее время вы не получали угроз? Странных телефонных звонков или писем? Не было ощущения, что за вами следят или кто-то врывался в ваш дом? Ничего не пропало?

— Нет, ничего такого. А что происходит?

Инспектор приступила к изложению причин, которые привели ее сюда. Она рассказала об основных элементах расследования: письмах с именем, которое нужно было угадать, чудесном замке, найденном на месте преступления, различных уликах, оставленных убийцей, которые привели ее к Максиму Рафнеру, а затем к ней.

Она не вдавалась в подробности, но указала, что они подозревают фокусника или кого-то, кто вращается в мире иллюзий. Оправившись от удара, Цирцея тоже села. — Фокусник, — повторила она. — Фокусник-убийца, который включил в свой преступный план фокус, чтобы завести вас прямо в мою гримерку.

Это... макиавеллическое использование нашего искусства. Я не нахожу других слов.

— Форсирование?

— Распространенная техника в нашей дисциплине. Зритель или цель считают, что они полностью свободны в своих действиях, тогда как все находится под нашим контролем. Когда вас просят вытащить случайную карту, например, этот случай не является случайным. Я покажу вам.

Девушка отошла, взяла колоду карт, перетасовала ее и разложила веером перед Флоренс лицевой стороной вниз. Она предложила ей выбрать любую карту и не показывать ее. Полицейская послушалась инстинкта, а затем Цирцея продолжила свое объяснение:

— Если я хочу, чтобы вы взяли туз пик, вы возьмете туз пик. Посмотрите на свою карту.

Туз пик. Флоренс была ошеломлена.

— Как вы это сделали? К тому же я в последний момент передумала.

— Дело в том, что вы не видите метод, а только результат.

Если я правильно поняла, именно это и произошло с вашим именем.

Цирцея протянула руку, чтобы взять карту, и положила ее обратно в колоду.

— Этот тип принуждения, связанный с вероятностью, является одной из основных техник тех, кто интересуется разновидностью магии, которую сегодня называют ментализмом.

— Расскажите мне об этом.

— Это не имеет ничего общего с телепатией или ясновидением, это скорее понимание того, как работает человеческий разум. Если я попрошу вас быстро подумать о каком-нибудь инструменте, скорее всего, вы назовете молоток. Цветок — роза. Я также могу, без вашего ведома, направляя разговор, заставить вас подумать о конкретном предмете, например, о самолете или корабле[3]. Ваш человек ничего не изобрел, он просто использовал уже существующие приемы ментализма в преступных целях. Таким образом, он «заставил» вас прийти ко мне, расставив один за другим подсказки...

Внезапно ее зрачки затуманились, как будто она наконец осознала всю серьезность ситуации.

— Но почему? Какое мне до этого дело?

— Это мы и должны выяснить. Если верить словам убийцы, вы можете открыть нам «дверь тайны. - Полагаю, это вам мало о чем говорит...

— Скажем так, это немного неясно. Я открываю двери тайны каждый день. Это моя работа.

— В вашем кругу есть люди, которые приходят вам на ум? Это деликатный вопрос, но представьте себе художников из вашего окружения, способных на такое?

— Все. Никто. Что вы хотите, чтобы я ответила? Все фокусники скрываются за маской, за внешностью. Есть человек на сцене и человек в реальной жизни. Они часто очень разные... На самом деле, я не уверена, что могу вам помочь, потому что я довольно независима. Я держусь подальше от своих коллег, за исключением двух-трех раз в год, когда представляю свои новые иллюзии.

— В Блэкпуле, например?

— Я вижу, вы хорошо осведомлены.

— Дельфи Эскремье и Элен Лемар: эти имена вам о чем-нибудь говорят?

Сирсе замерла на долю секунды, затем покачала головой.

— Абсолютно нет.

Однако Флоранс была почти уверена, что ее собеседница что-то услышала.

— Подумайте еще. Одна была художницей и жила в Марэ.

Другая жила в Эльбёфе и работала оператором в Руане... Возможно, вы были с ними знакомы в детстве или в подростковом возрасте...

Цирцея пожала плечами.

— Извините.

— А имя Андре Эскремье или больница Мерэн в Бресте вам о чем-нибудь говорят?

На этот раз тридцатилетняя женщина замерла. На мгновение она казалась растерянной.

— Это древняя история. Я не хочу об этом говорить.

Флоранс попала в цель. Волшебница была тем ключом, который позволил бы им открыть новую дверь в прошлое. Приблизиться еще немного к убийце.

— Послушайте, у нас есть веские основания полагать, что действия человека, которого мы разыскиваем, связаны с тем, что произошло более двадцати пяти лет назад в этой больнице. Этот убийца совершает ужасные преступления, и мы должны поймать его как можно скорее. Мне нужно знать, понять. У меня в офисе есть фотографии, которые я хотела бы вам показать. Мне нужна ваша помощь, Цирцея, ваши показания. Это важно для продвижения расследования и для того, чтобы этот человек не смог снова совершить преступление.

Девушка не спешила с ответом. Она нервно теребила правое ухо.

— Хорошо. Но не сегодня, уже почти полночь. У меня был тяжелый день, я очень устала.

— Завтра утром в 36, на набережной Орфевр?

— Лучше днем. У меня встреча с человеком, который сдает мне помещение, где я храню свое оборудование. Была проблема из-за морозов в последние дни и...

— Хорошо, все в порядке. Будьте осторожны сегодня вечером. Теоретически вы не в опасности, если вы часть плана, но все же будьте начеку. Где вы живете?

— В Иври-сюр-Сен.

— А ваше настоящее имя...

Цирцея выпрямилась и снова встала перед зеркалом. Она застегнула пиджак до последней пуговицы, затем провела рукой по волосам цвета вороновых крыльев.

— Меня зовут Каролин Брандье. Признайте, это гораздо менее гламурно, чем Цирцея.

Флоранс улыбнулась ей и направилась к двери. За ее спиной раздался голос волшебницы — голос одновременно мягкий и глубокий.

— Инспектор?

Полицейская обернулась. Цирцея показала ей карты из колоды: там были только пиковые тузы.

— Вы меня хорошо провели, — признала Флоранс, как хороший игрок. Надо было догадаться.

— Знаете, я тоже очень люблю скрипку. Это инструмент, который успокаивает и трогает душу. Продолжайте играть, что бы ни случилось. Я знаю, что развод — это тяжелое испытание, но вы все преодолеете. Женщина в полиции, как мне кажется, должна быть сильной личностью.

Флоренс широко раскрыла глаза.

— Как вы это сделали?

Цирцея подняла ладони, на уголках ее губ, подчеркнутых глубоким черным контуром, появилась хитрая улыбка.

— Наблюдательность, инспектор. Просто наблюдательность. Все в жестах, взглядах, руках... Руки, в особенности, — это открытые книги. Карточный трюк позволил мне их рассмотреть.

И заметить бугорок на конце вашего левого указательного пальца, гораздо более толстый, чем на других пальцах. Не говоря уже о часах, которые вы носите на правом запястье, хотя вы правша: так делают только аккордеонисты и скрипачи, чтобы не мешали движения. А еще есть другие мелочи, которые я оставлю вам догадаться. Немного подумав и понаблюдав, вы сами их найдете...

Страх. Один из самых древних инстинктов, присущих всем животным. Страх мог парализовать, удесятерить силы, спасти жизнь, свести с ума...

Он пожирал Франка Шарко изнутри, лишал его жизненных сил. Он был обречен. Он, молодой тридцатилетний мужчина, полный энергии, желаний, планов. Его собирались стереть с лица Земли. Хуже того, заманить в мир тьмы, где смерть была лишь началом. Сделать его живым мертвецом...

Запертый в ящике, вероятно, в кузове фургона, он почувствовал, как слеза скатилась по его веку. Он думал прежде всего о Сюзанне, о ее страданиях, когда она окажется перед полицейскими, которые однажды утром сообщат ей ужасную новость.

Его парализованные, влажные от слез глаза стали источником ужасной боли. Теперь ему было трудно дышать — невидимый наковальня давил на горло — и он не был уверен, что слышит биение своего сердца. Куда его везли? Собирались похоронить в глубине леса и оставить задохнуться? Бросят в воду? Превратят в зомби, а потом бросят посреди поля, полуголым, в грязи и холоде?

Он хотел покончить с собой. Здесь и сейчас. И побыстрее. Но этого не произойдет, потому что покончить с собой было самым легким выходом, а эти люди наслаждались жестокостью. - Я украду твою душу. - Франк не мог пошевелиться, он не мог остановить поток невыносимых образов, проносящихся в его голове. Он видел, как пила распиливает ему череп пополам, как клещи вырезают куски его мозга, а он все это сознает. Нельзя недооценивать женщину, которая втыкает в горло мужчины черную мамбу.

Резкий поворот... Его правая висок ударилась о дерево... Хруст гравия под колесами... Движение двигателя прекратилось... Затем дверь скользнула по металлической направляющей... Сколько времени они ехали? Час?

Он почувствовал, как машина тронулась, через несколько мгновений увидел желтые, а затем кроваво-красные лучи света, проникающие между досками. Внезапный наклон. Ступеньки. Углы гроба, ударяющиеся о стены. И все те же голоса, бормотание на непонятном ему уличном языке. Очевидно, это были подручные ведьмы-вуду.

Наконец его опустили, а затем сняли крышку с его тюрьмы. Полумрак. Мрачное кудахтанье птиц... Запах перьев, земли, сырой кирпичной кладки, смешанный с запахом ладана. В поле его зрения танцевали сотни пламени свечей, словно любопытные глаза, наблюдающие за ним, на алтарях, где были сложены ряды черепов, обрубленных на уровне верхней челюсти. Рядом поток воздуха врывался в синие, красные и черные занавеси, которые колыхались, как плащи. В подвешенных клетках канарейки прыгали с жердочек на жердочки. Тюремщики проклятых душ.

Тишина. Молодые ушли. Где-то вдали Франк услышал их смех. Да, эти ублюдки смеялись, они наверняка смеялись и тогда, когда Дельфи Эскремье подверглась той же участи.

Франк, должно быть, был заперт в подвале, наверное, в пригороде, в месте, где практиковались кровавые ритуалы и жертвоприношения. Внезапно появилась бокор. На ее лице была нанесена мрачная маска из какой-то высохшей пасты в форме буквы H. На шее у нее было ожерелье из костей и перьев. На каждом пальце блестели большие кольца.

— Ты еще не совсем мертв, но и не совсем жив.

Она подняла его руку, а затем отпустила. Конечность упала, и Франк моргнул в момент удара.

— А, я вижу, что начинает реагировать. Всегда сначала возвращаются рефлексы... Ты скоро вернешь все свои ощущения, если мы остановимся на этом. Порошок, который попал в тебя, содержал лишь небольшую дозу яда. Это был лишь предвкушение ада, который тебя ждет. Обычно его используют, чтобы предупредить врагов...

Она показала ему смятый листок из блокнота. Шарко узнал ее почерк. Это был листок, который он дал Скотти, чтобы тот передал ему.

— Не оставляй такие вещи на виду, грязный коп. Это может сыграть с тобой злую шутку.

Она подошла к нему ближе. Очень близко. Бездна ее рта... Враждебный вал ее белых зубов...

— Второй этап — это настоящий зомби-порошок. Он будет гораздо сильнее и, главное, необратим. Он медленно остановит твое сердце, а затем, если все пойдет по плану, через несколько минут оно снова заработает.

С небольшой долей везения ты умрешь. Если нет, то проснешься парализованным, запертым в ящике, окруженным темнотой, под землей и уже не собой. Когда тебя вытащат оттуда, через два дня, от тебя ничего не останется.

Она отступила. Он чувствовал ее дыхание рядом.

— Сначала небольшой надрез...

Франк почувствовал острую боль в ладони правой руки. Бокор подняла окровавленный нож и отошла. Зазвенело стекло, зашуршали крылья, раздался шум перемещаемых предметов.

Курица кудахтнула. Шарко сосредоточился, собрал всю свою волю, чтобы крикнуть как можно громче, но из его горла не вышло ничего, кроме едва слышного хрипа.

Ему нужно было время, еще время. Каждая мышца боролась с действием яда. Это было едва заметно, но тепло возвращалось в его пальцы, в его тело... Но ведьма уже была там, готовая увлечь его в преисподнюю. Она протянула ему мерный стаканчик с незначительным количеством серого порошка. Франк сделал последнюю попытку. Его голосовые связки не реагировали. Не хватало сил, чтобы слова сформировались между языком и нёбом. Тогда он просто подумал об этом, со всей силой. ПОЖАЛУЙСТА.

Бокор вдруг вздрогнула. Где-то раздался грохот, крики, за которыми последовала перестрелка. В непрекращающемся шуме женщина исчезла из поля зрения Шарко. Над головой раздались шаги. Через минуту раздались хрипы, звон оружия, жесткий, властный голос. Затем появилось лицо. Серж.

Волна жара нахлынула на живот Франка. Вокруг него кружили люди в синих униформах, образуя невообразимый круг, который, казалось, возник из неба. Ребята из BRI ворвались в подвал.

Амандье наклонился и приложил два пальца к его горлу.

— Он жив!

Он сразу поднял голову.

— Где эта ведьма? Мы в подвале, черт возьми, она не могла уйти! Найдите ее!

Шарко не мог поверить в то, что происходит. Он сосредоточился и выдохнул, и его губы слегка шевельнулись.

На губах появилась улыбка.

Живой.

Шарко сначала обрел речь, а затем постепенно контроль над своими движениями, словно деревянная кукла, оживающая от рук кукловода. Последние покалывания были еще ощутимы, когда прибыли врачи.

Инспектор сидел на носилках в задней части машины скорой помощи. Он отказывался ехать в больницу.

— Я бы сейчас не пробежал и ста метра, но все в порядке. Я все чувствую, тошноты нет, ничего. Все хорошо.

— Хватит размахивать руками, позвольте нам хотя бы убедиться в этом, — ответил врач, измеряя его показатели.

Задние двери скорой помощи были открыты. Франк подчинился и, чтобы скоротать время, стал осматривать окрестности. Беззвучные мигалки периодически освещали заброшенный сад и старый городской дом, стоящий в десяти метрах от машины. Судя по тому, что он слышал, они находились в Марли-ла-Виль, в получасе езды от Парижа, в департаменте Валь-д'Уаз. Подальше Серж разговаривал с людьми в форме, а другие сновали туда-сюда с улицы. Через несколько минут его напарник бросил сигарету на землю и подошел к нему.

— Тебе лучше в больницу, — сказал он. — Мы без тебя справимся, ты же знаешь.

— Я чувствую себя хорошо.

— Хорошо, да. Двадцать минут назад ты был в гробу и не в лучшей форме, напомню.

Франк на мгновение погрузился в свои мысли. Все решилось за несколько секунд. И не было никаких сомнений, что он был бы в ужасном состоянии или мертв, если бы не вмешались медики...

— Я срочно вызвал к тебе технического специалиста из ИЖ, чтобы он убрал эту дрянь с ручки, — сообщил Амандье. — Нельзя, чтобы кто-нибудь из твоих соседей надышался порошком.

Врач закончил забор крови и убрал пробирки в сумку. Он сообщил Шарко, что все готово, и попросил его подписать отказ от лечения, дав ему несколько рекомендаций. Лучше ему не оставаться одному в течение двух-трех часов. При малейших симптомах или недомогании ему нужно обратиться в отделение неотложной помощи или вызвать скорую. Молодой инспектор поблагодарил его и вышел из машины. Ветер обдало холодным, и он скрестил руки, чтобы согреться.

— Скажи, что вы ее поймали...

— Исчезла.

— Это невозможно! Она была со мной в подвале!

— Ничего необычного, успокойся: в конце был выход, ведущий к другой лестнице. Она вышла сбоку здания и, вероятно, сбежала по соседним участкам. Пешком она далеко не уйдет. Ребята ее поймают.

— Расскажи мне, что произошло, Серж. Как вы узнали?

Они направились к дому, окруженному высокими кипарисами. Коллеги из BRI рыскали по окрестностям, другие окружали двух человек в наручниках. Местные полицейские также занимали территорию.

— В твоем несчастье тебе повезло, — бросил Амандье. — Я приехал к тебе, чтобы сообщить тебе выводы судмедэксперта по делу пропавших женщин. Я только припарковался, как увидел этих двух ублюдков и бокора, которые грузили ящик в свой фургон.

Франк посмотрел на автомобиль, который теперь находился у него перед глазами. Серый строительный фургон без задних стекол, с перегородкой, отделяющей кабину от остальной части фургона.

— Я сразу все понял, но они тронулись, и вмешаться в одиночку было невозможно, ведь ты был в их руках... Я записал номер машины и сразу передал его по радио в штаб, запросив подкрепление. Я смог проследить за ними на расстоянии до кольцевой дороги, где они исчезли, но благодаря номеру мы знали адрес и имя владелицы: Мадели Суффран. Это наша ведьма. Она вполне соответствует своему имени, эта сука...

Он обернулся и на несколько секунд отвлекся на уезжающую скорую помощь, а затем продолжил идти.

— К счастью, они ехали не быстро, наверное, не хотели привлекать к себе внимание. Мы прибыли всего через десять минут после них. Дальше ты знаешь.

Шарко тоже остановился, уставившись в землю. Серж вернулся к нему.

— О, ты в порядке, малыш?

Франк поднял глаза и посмотрел в глаза своему напарнику. Он тепло прижался к нему и хлопнул по спине.

— Спасибо, Серж. Без тебя я...

— Не беспокойся. Не за что. Возможно, однажды ты мне отплатишь тем же. Пойдем, я тебе кое-что покажу в подвале...

Они вошли в дом. Амандье объяснил, что предупредил Сантуччи, который скоро прибудет.

— Похоже, она живет в этой лачуге одна. Я задержал ее двух пособников, они наши. Судя по документам, оба парня живут на улице Оран, в районе Гутт-д'Ор, и им по двадцать лет. Антильцы...

Они прошли в гостиную, заваленную безделушками, но чистую. На стенах висели туземные маски. Они открыли дверь и спустились вниз на десять ступенек, чтобы попасть в подвал. В воздухе все еще витал пьянящий запах ладана. Пищала птица, наполовину ощипанная. Шарко замер перед гробом.

Над ним канарейки все еще прыгали с жердочки на жердочку. Франк насчитал пять. Какая из них была хранителем души Дельфи Эскремье?

Серж обошел комнату справа, проскользнул между занавесками и оказался в зале, погруженном в полумрак. Там была дверь, ведущая на другую лестницу. Но это было не все... Молодой инспектор обнаружил также короткую цепь, вделанную в стену, с металлическим кольцом на конце, вероятно, предназначенным для сковывания запястья или лодыжки. Рядом лежала грязная тарелка с остатками еды и пустые бутылки из-под воды...

Амандье указал на кучу женской одежды в противоположном углу, а также на сумочку и кошелек.

— Я заглянул в кошелек. Это кошелек Элен Лемар. Эта одежда принадлежит ей, Шарко...

Франк ничего не сказал. Он пристально смотрел на царапины и дыры в швах между кирпичами вокруг места, где был вбит кол, удерживающий цепь. Элен пыталась сбежать.

— Здесь ее и удерживали, в этом грязном погребе, между похищением в Эльбёфе и убийством в Сен-Форже, — продолжил старый коп. — Неделя, в течение которой она пережила Бог знает что, прежде чем ее увезли туда и выжгли ей половые органы паяльной лампой, как будто всего этого было еще не достаточно...

Он сжал кулаки. Шарко видел его в таком состоянии уже второй раз. Глаза вылезли из орбит, а искривленный рот делал его похожим на сумасшедшего.

— Мы найдем этого ублюдка-бокора. Уверяю тебя, что те мелкие головорезы, которых мы поймали, расскажут все, что знают.

Черт, клянусь, они даже в зеркало не узнают себя, если будут притворяться умными.

Он решительно развернулся, остановился у висящих полотен и повернулся к своему молодому коллеге.

— Я забыл тебе сказать, но ты провалил дело пропавших девушек. Судебный медик категоричен: твои ножницы не совпадают. Это не врач скорой помощи, малыш. Это призрак, которого мы никогда не поймаем.

Пощечина раздалась по всей комнате. С застегнутыми за спиной руками Джозеф Каванаг пошатнулся и едва не упал. Шарко поднял его жестким движением, на этот раз не разочарованный тем, как его коллега обращается с задержанным.

— Твой приятель, который сидит рядом, все выкладывает, — бросил Серж. — Даю тебе пять секунд, чтобы убрать куски грейпфрута, которые у тебя вместо губ, и продолжить свою историю. Итак, начнем сначала: тебя зовут Джозеф Кавана, тебе двадцать лет, ты живешь на улице Оран... С кем? Сколько вас в вашей лачуге?

Было уже около трех часов утра. Франк боролся с усталостью по дороге обратно, но тошноты и дрожи не было. После прибытия в Марли-ла-Виль Сантуччи и Глайв остались на месте с сотрудниками местного полицейского участка и БРИ: в окрестностях продолжались активные поиски Мадели Суффран. Флоренс и Эйнштейн прибыли как можно быстрее и занялись вторым молодым человеком.

— Я ничего не скажу, Тиджане тоже.

Кавана повернул голову. Его шея хрустнула. Он был высоким и крепким, с черными вьющимися волосами, одет в грязный спортивный костюм Adidas с дырками на локтях.

— Ты, похоже, не понимаешь серьезности ситуации, парень. Соучастие в похищении, да еще и полицейского инспектора, это тебе о чем-нибудь говорит? У тебя уже судимость длинная, как рука: нападение, грабеж, угон автомобиля... Но сейчас ты перешел на новый уровень, если будешь упорствовать, то получишь десять лет.

Серж наклонился, сжал его подбородок между большим и указательным пальцами и заговорил в двух сантиметрах от его лица.

— До рассвета мы поймаем ведьму. Ей некуда бежать, она закончит свои дни за решеткой, и ее дешевые заклинания ничего не изменят. Ты еще можешь выпутаться. Если расскажешь нам все, что знаешь, мы будем ходатайствовать за тебя перед судьей. Это имеет значение, поверь мне.

Кавана держался сдержанно. Его правая пятка нервно стучала по полу. Амандье решил, что он созрел, и повторил прием, который уже использовал с Феликсом Скотти. После ударов сняли наручники, а затем дали сигарету. Франк должен был признать, что старый волк впечатлил его. Через несколько минут Джозеф Кавана немного смягчился.

— Я живу один... Мои родители уехали в Ла-Курнев уже давно. Я остался в районе Ла-Гут. Я каменщик, работаю на стройках. Я порядочный человек, месье.

Серж удовлетворенно посмотрел на Шарко, нажал на магнитофон, затем взял два стаканчика и налил в них виски из фляжки. Он предложил один молодому человеку, который не знал, как поступить: принять или отказаться? Амандье настаивал, прижимая пластиковый стакан к его груди. Кавана окунул губы в алкоголь.

— Видишь, когда хочешь? — сказал Серж, провожая его. Я был уверен, что ты хороший парень. Ты просто оказался втянут в дело, в котором не разбирался, верно?

— Да, я не разбирался. Она не сказала, что... что мы кого-то заберем. И тем более, что это будет коп. Клянусь.

— Я тебе верю. В конце концов, это же не написано у тебя на лбу. А, Шарко, разве где-то написано, что ты грязный коп?

— Нигде.

— Вот именно! Ладно, давай потише, Жозеф. Для начала расскажи нам о своих отношениях с Мадели Суффран. Кто она для тебя? Как ты ее знаешь?

Серж протянул ему пепельницу, о край которой подозреваемый постучал сигаретой.

— Она держит маленький магазинчик на улице Дудовиль с тех пор, как я был ребенком. Забегаловка с такими грязными окнами, что внутрь не видно. Она продает специи, кору, свечи, всякую всячину.

Гаитяне и выходцы с Антильских островов из нашего района — хорошие клиенты. Мы с Тиджиане покупали там ром с добавками с пятнадцати лет...

Он сделал глоток и затянулся сигаретой. Табак потрескивал в тихой комнате. Шарко притащил стул и сел рядом с задержанным.

— Со временем она стала давать нам бутылки бесплатно в обмен на мелкие услуги. В основном мы носили посылки туда-сюда и не задавали вопросов. Мы также забирали деньги у людей, которые были ей должны.

Иногда она просила нас делать странные вещи, как три недели назад, когда мы с трудом перенесли тонну конвертов, но мы просто делали свою работу, играли в почтальонов. Ничего страшного.

— Расскажи об этих конвертах.

— Нечего сказать. В кузове фургона уже лежали сотни готовых пакетов. Надо было опустить их в почтовые ящики всех почтовых отделений, которые попадались на пути. У нас было два правила: сдать их до полудня, до закрытия, и не более десяти пакетов за раз. Мы обошли четыре или пять районов.

— Кому принадлежали эти пакеты?

— Не знаю. Они просто были там.

— Сколько их было? Триста? Пятьсот?

— Да, примерно столько.

Фрэнк замер в раздумьях. Метикулезный нуждался в помощниках, чтобы осуществить свой план. Это подтверждало его тесную связь с ведьмой. Серж продолжил:

— Ты знал, что Мадели Суффран практиковала вуду?

— Более или менее. Мы знали, что она давала консультации в своей лавке и устраивала какие-то церемонии в подвале своего дома в Марли... Иногда она просила нас принести ей козу, и мы приходили с козой... Но я понятия не имел, чем она занималась на самом деле. Ты же понимаешь, что все это было секретом. Вуду — это святое, с этим не шутят.

Он опустошил стакан, посмотрел на окурок и затушил его в стакане. Амандье прислонился к столу напротив него, скрестив руки.

— Расскажи нам о вчерашнем вечере.

Кавана бросил косой взгляд на Шарко, который гневно смотрел на него, и быстро отвернулся.

— В среду она сказала нам, что у нее для нас кое-что есть и что мы должны встретиться с ней на следующий день после обеда в ее забегаловке. Мы взяли ее фургон, поехали с ней за деревянным ящиком к Марлье, парню, который мастерит мебель в районе Барбес, а потом припарковались на улице Мео около 18 часов.

Тогда она объяснила нам, зачем мы здесь: как только она подаст нам знак из окна одного дома, мы должны будем погрузить в ящик какого-то парня...

Он пожал плечами.

— Все просто. Мы просто послушались. Пять часов просидели в фургоне, пока... Наконец, если бы мы знали, в чем дело, мы бы не согласились. Мы думали, что это какой-то парень, который не платит долги, и она хочет его напугать...

Шарко еще дрожал от страха. Бокор сумела проникнуть в его квартиру, не будучи замеченной. Была ли она тоже способна взломать замки, или кто-то сделал это за нее?

Амандье достал фотографии из папки и разложил их на столе. Он указал на различные портреты Элен Лемар и Дельфи Эскремье.

— Ты их знаешь?

— Никогда не видел.

Старый коп сильно хлопнул его по затылку.

— Осторожно, Жозеф. Я готов быть с тобой милым, делиться своим хорошим виски и сигаретами, но мое терпение не безгранично.

— Я их никогда не видел, говорю тебе!

Другие снимки. Место преступления в Сен-Форже. Скрученное тело Дельфи. Импровизированный гроб рядом с ямой в Сакле. Джозеф Кавана побледнел от ужаса изображений, которые ему показал полицейский инспектор.

— Ты болен? Что это за дерьмо? Я не причастен к этому. Я не убийца.

— Этот ящик в грязи похож на тот, который использовал мой напарник, Джозеф. На нем есть отпечатки пальцев, ты же понимаешь. Достаточно сравнить их с твоими, чтобы убедиться, что ты причастен к этому делу. Если ты будешь продолжать все отрицать, мы будем иметь все основания полагать, что ты лжешь нам во всем остальном и что именно ты совершил эти гнусные преступления.

— Я ничего не сделал, клянусь. Ты видел, что с ней сделали? Черт, это не мы!

— Это не вы... Вы просто перевозчики, да?

Он робко кивнул:

— Да, все верно. Только перевозчики.

— Объясни... Когда? Где? С кем?

Молодой человек указал на фотографию дома Дельфи Эскремье.

— Там, в том странном доме в лесу. Однажды ночью... Мадели посадила нас с Тиджане в кузов фургона. Ящик уже был там, пустой.

На пассажирском сиденье был еще кто-то.

— Кто?

— Мужчина.

Глаза Сержа загорелись.

— Кто? — повторил он. — Назови его имя.

— Я не знаю его имени. Даже лица не видел. В фургоне Мадели есть только маленькое окошко, через которое можно заглянуть вперед. У этого парня были короткие черные волосы, темная кепка без знаков, и, кажется, борода. Но это все, что я могу тебе сказать. Он и Мадели не разговаривали. Он ни разу не обернулся на нас. Наверняка, он не хотел, чтобы мы его увидели.

Серж бросил взгляд на Шарко. Это был он. Метикулезный.

— Высокий? Низкий? Крепкий? Сколько лет?

— Не знаю. Не крепкий, нет. В смысле, я не обратил внимания. Когда мы приехали, они вышли, а мы не шевелились... Прошло около часа, прежде чем Мадели снова появилась. Она приказала нам отнести ящик в барак и ждать в фургоне дальнейших инструкций. Еще через двадцать минут мы снова поехали туда и обратно, чтобы загрузить ящик. Он был закрыт и гораздо тяжелее.

— Неудивительно, ты же таскал хозяйку... А где был парень в кепке все это время?

— В доме. Все так же далеко от нас, но он наблюдал за нами, спрятавшись в тени. Внутри были все эти странные картины, я это помню. И странная атмосфера в лесу, освещенном только фонариком Мадели. В остальном было темно, как в курином заду. Потом мы все снова двинулись в путь. Долгая тихая дорога...

Шарко нетрудно было представить, что пережила Дельфи: он прошел через то же самое. Кавана взял фотографию заброшенной фермы.

— Мы оказались там, в этом дерьмовом месте посреди полей... Мадели попросила нас отнести ящик за старую свинарник. Потом пришлось копать, опустить его в яму и засыпать. Но клянусь мамой, мы не знали, что там было. Это могло быть товаром или наркотиками.

— На наркотики я не подумал... Вы потом вернулись, чтобы выкопать гроб?

— Никогда. Мы туда больше не возвращались.

— Что вы сделали потом?

— Мы вернулись... Мадели высадила нас у Северного вокзала, и на этом все закончилось.

— Когда именно? В понедельник? Во вторник? В ноябре? В декабре? Назови точную дату.

Кавана подумал.

— Подожди... Это было еще в ноябре... В субботу ночью... Да, точно, это был последний день ноября. 30-е.

Серж допил свой стакан и бросил его в мусорное ведро. Шарко же обдумывал все это в голове: Дельфи Эскремье была похищена в Сен-Форже 30 ноября, вероятно, ее «припудрили, - как и его... Он кипел изнутри.

— Сколько ты за это получил, мелкий ублюдок? — спросил он, приближаясь. Сколько она тебе заплатила за наши жизни?

— Пятьсот баксов за каждого. Прости, чувак, но...

Франк внезапно набросился на него, схватив за ворот куртки. Стул опрокинулся, и полицейский придавил его всем своим весом.

— Ты смеялся! Ты смеялся, когда она собиралась убить меня!

Амандье оттащил его назад, когда тот обхватил горло молодого человека. Его взгляд был выпучен.

— Отпусти его, Шарко. Все в порядке! Все в порядке...

Франк отдышался. Он выпрямился, задыхаясь, сжав кулаки. Серж без церемоний поднял Кавана и усадил его. Затем он повернулся к своему коллеге, дружески хлопнул его по плечу и протянул ему ключи от машины.

— Бери мою машину, поезжай домой, отдохни. Учитывая, что тебе сегодня досталось, никто не будет тебя винить, поверь мне.

В этот момент Эйнштейн постучал и просунул голову в дверной проем. Он знаком показал второму из группы, чтобы тот выходил. Тот надел на подозреваемого наручники и вышел в коридор, не спуская глаз с комнаты: нельзя было повторить провал отца Эскремье.

— Я только что разговаривал с Сантуччи, — пробормотал Эйнштейн. — Они нашли Мадели Суффран мертвой в канаве, всего в нескольких сотнях метров от барака. Она перерезала себе горло.

Шарко последовал совету Сержа и вернулся домой, чтобы отдохнуть несколько часов. Даже когда пришел техник, он прикоснулся к ручке только после того, как надел на одну руку две кожаные перчатки. Затем он выбросил их в мусорный бак на кухне и использовал половину рулона бумажных полотенец, чтобы продезинфицировать поверхность с помощью воды с хлоркой. Замок не был взломан, но он все же решил как можно скорее его заменить. Возможно, он даже установит бронированную дверь.

Он запер дверь, задвинул цепочку и заблокировал ручку стулом. Мадли Суффрант, конечно, уже не была в этом мире, но Франк все еще чувствовал ее присутствие в своих стенах. Он молча огляделся. Горло сдавило. Он снова увидел себя падающим, лежащим на полу. Свою беспомощность...

Он поставил на место опрокинутую полку. Проверил все комнаты и обнаружил под журнальным столиком в гостиной большую мертвую муху, лежащую на спине с поджатыми лапками. Calliphora vomitoria, как на месте преступления. Что этот вид делал в его квартире посреди зимы? Это она ее туда положила, подумал он,ведьма. Она хотела наложить на меня проклятие...

Он взял ее кончиками пальцев и выбросил в окно. После этого он вымылся, или, вернее, вычистил себя до ногтей, и когда кусок мыла исчез полностью от того, как он терся, он сказал себе, что его рассудок больше не работает.

В 5 часов утра он наконец рухнул в одних трусах на матрас. Его мозг отключился менее чем за секунду, как электрический прибор, который резко выключают из розетки. Его охватил глубокий сон, из которого он проснулся только в середине утра с разбитой головой. Ему понадобилось немного времени, чтобы осознать, что события предыдущего дня действительно имели место. Это не был кошмар. Он чуть не погиб. Все произошло так быстро... Так неожиданно.

Одевшись, Франк посмотрел на улицу, отодвинув занавеску. Холодное зимнее солнце заливало улицу светом. Тротуары ожили, раздавались голоса и гудки, и вся эта суета согрела ему душу.

Он приготовил кофе, затем подошел к факсу. Ничего нового. Он решил, что не будет рассказывать Сюзанне о том, что произошло. Зачем пугать ее? Как она сможет жить в этом месте, если узнает, что незнакомцы пытались убить его? Нет, он сохранит их уютный мир.

Шарко сделает все возможное, чтобы защитить свою невесту от всей этой грязи, нищеты и тьмы. Для этого он разделит свою профессиональную и личную жизнь. Ни Серж, ни другие не будут приходить сюда. И он никогда не пойдет к ним в сопровождении той, которую любит.

Он вместе с остальными убрал факс, который прочитал, когда угроза бокора уже висела в воздухе, и бросил тяжелый взгляд на фотографии пропавших. Он был разочарован тем, что этот след, в который он так верил, оказался ложным.

Но можно ли было в этом быть уверенным? По словам Амандье, судмедэксперт был категоричен: ножницы скорой помощи не могли быть орудием убийства. Во всяком случае, не той модели, которую он ему показал. Но могла ли это быть другая модель? У сотрудников скорой помощи был другой инструментарий, чем у парамедиков? Существовали ли разные модели ножниц, разные размеры и изгибы лезвий?

Франк с вздохом закрыл ящик. Гипотезы, гипотезы и еще раз гипотезы. Возможно, он просто ошибался с самого начала. Возможно, все эти истории о вызовах в дома жертв были просто совпадением.

Но, возможно, и нет. И эта сомнение было для него невыносимым. Он отказывался сдаваться, он должен был довести свою идею до конца, несмотря на все несоответствия. Он заглянул в Minitel, снял трубку, представился собеседнику и вскоре разговаривал с руководителем технической службы Gaz de France. Его просьба была проста: он хотел узнать точную дату, когда бригады были отправлены на улицу Жюльен в 13-м округе около 3 мая 1987 года — в день смерти Далиды.

Благодаря частичной компьютеризации системы с середины 80-х годов оператор смог получить эту информацию за пять минут: инцидент произошел в среду, 6 мая, в начале дня. Мужчина уточнил, что, согласно процедуре, для обеспечения безопасности работы техников были вызваны две машины пожарной бригады с бульвара Пор-Рояль, а также бригада скорой помощи из больницы Сальпетриер. Он не смог предоставить более подробную информацию, но этого было достаточно.

Сальпетриер — одна из крупнейших больниц Парижа... Франк вспомнил записку Тити в своем блокноте. В ней говорилось, что человек, пострадавший от пожара в здании, где проживала третья жертва, в 1988 году был доставлен в больницу Сен-Антуан в 12-м округе, а не в Сальпетриер. Это полностью опровергало его догадки. Если только убийца не работал в двух разных учреждениях с разницей в год... Или же скорая помощь из одной больницы могла доставить пациента в другую...

- Он не скорая помощь, малыш. Он призрак, которого никогда не поймают. - Эти слова все еще звучали в голове молодого инспектора. Он не знал, к кому обратиться за помощью. Возможно, он был неправ, так упорствуя.

В конце концов он собрался и вернулся в 36-й. Там в коридорах царила суматоха. О его ночных приключениях уже успели рассказать во всех кабинетах. Шарко дружески хлопали по спине, спрашивали, как у него дела. За две недели он превратился из черной овцы в коллегу, с которым хотелось пожать руку. - Если за это приходится чуть не сдохнуть. . ., — подумал он с вздохом.

Он пришел в 514 с еще теплыми булочками. Сантуччи стоял в гостиной, лицом к своей группе. Не хватало только Глайва. Франк предложил еду своему боссу, который взял круассан и пробурчал невнятное спасибо. Затем он протянул пакет остальным. Несмотря на поздний брифинг, все его коллеги выглядели так, будто провели ночь на вечеринке. Они, должно быть, не много спали...

— Ты оправился? — спросил Корсиканец между двумя глотками.

— Похоже на то, — ответил Шарко. — В любом случае, я здесь, значит, я не умер.

— Мне это на руку, потому что сегодня мы займемся компаниями, занимающимися замками. Мы серьезно приблизимся к этому ублюдку. Ах да, кстати, я придумал ему прозвище: Слесарь.

Франк бросил взгляд на Флоренс, которая пожала плечами. Слесарь... По крайней мере, это означало то, что означало. Сантуччи указал на доску своим серповидным ножом. Его тон по отношению к молодому инспектору, да и ко всем остальным, кстати, изменился. Больше не было презрения и ненависти. Только полицейские, ведущие одну и ту же борьбу.

— Мы только начали обсуждать новые данные, полученные за ночь, — продолжил он. Итак, вкратце: Гличар все еще в Марли-ла-Виль с ребятами из СРПЖ Версаля. Они берут дело на себя. Что касается Мадели Суффран, то около трех часов утра БРИ нашла ее след. Она пряталась на краю поля. Она была загнана в ловушку, как крыса. Она предпочла перерезать себе горло ножом, который был при ней, чем позволить себя поймать.

— Не большая потеря, — небрежно сказал Серж, продолжая жевать.

— Было бы лучше, если бы мы поймали ее живой, но я не буду ее оплакивать. На данный момент мы знаем только, что ей было пятьдесят два года, она жила одна и была владелицей магазина в районе Гутт-д'Ор. Судя по всему, она один или два раза в год ездила на Гаити. Судимостей нет.

Сантуччи нажал кончиком маркера на два имени: Джозеф Кавана и Тиджане Сенели.

— Их показания совпадают: они были просто бедняками, которых Суффран вызывала, когда ей нужна была рабочая сила. То, что они нам рассказали, очень ценно и позволяет составить более точную хронологию событий.

Как бы иллюстрируя свои слова, он провел горизонтальную линию и вписал даты.

— Если начать все сначала, то по ее календарю мы знаем, что Дельфи Эскремье 15 ноября покидает свою парижскую квартиру и переезжает в свой дом в Сен-Форже. Она поселяется там, рисует, ведет тихую жизнь.

30-го ночью подъезжает фургон. Наши ребята в кузове, Суффран и Слесарь впереди. Они отравляют Эскремье зомби-порошком, затем запирают в гробу и везут в Сакле. Наконец, они хоронят ее...

— Настоящий кошмар, — вздохнула Флоранс, наливая апельсиновый сок в стакан.

— Точно. И ее кошмар только начинается. Позже они вытаскивают ее из ямы и бросают в свинарник, полуголую. Ее мозг превратился в кашу, она не в состоянии убежать.

Можно предположить, что слесарь навещал ее время от времени, чтобы посмотреть, как она, накормить ее, побрить голову и половые органы, изнасиловать своим инструментом... Мы нашли ее в полумертвом состоянии 17 декабря...

По данным ребят из SRPJ в Руане, она была на работе до вечера пятницы 29-го, но не появилась на работе в понедельник 2 декабря. Другими словами, они, вероятно, занялись ею сразу после того, как разделались с Дельфи.

— Но без Кавана и Сенели, — добавил Амандье. На этот раз не нужно перевозить машину.

Сантуччи кивнул.

— Наш слесарь проникает в дом Лемера, вероятно, ночью, один или с ведьмой. Молодая женщина сопротивляется в спальне. Но они заставляют ее одеться, а затем везут в подвал Марли, где держат в плену...

Он сдвинул маркер вправо и поставил новые крестики на доске.

— Затем, в четверг 5-го или пятницу 6-го, они отправляются в Сен-Форже, где подвергают ее самым ужасным издевательствам, а затем убивают. Письма уже лежат в фургоне и отправляются нашими задержанными в субботу 7-го. Тело обнаруживают в ночь с 10-го на 11-е.

— Чертовски точная организация, — выпалил Серж, вскакивая с кресла и подходя к окну, где зажег сигарету.

Шарко прислонился к стене, погрузившись в раздумья.

— Я думаю, что слесарь был один в Сен-Форже, когда убил Элен.

— Почему ты так думаешь?

— Это его преступление, результат плана, который он методично разрабатывал в течение долгого времени. Ни за что на свете он не поделился бы этим моментом. Вспомните, глаза, рот, нарисованные на бумажном пакете. Фотографии обнаженных детей. Вся эта инсценировка с кастрюлями с водой, включенными на полную мощность радиаторами. Все это не имело отношения к Суффрант. Это было слишком интимно...

Все лица были обращены к нему. На этот раз все слушали его с благоговейным вниманием.

— Готов поспорить, что он был один и когда похищал Элен Лемар. Те вещи, которые он нарисовал на стенах, эти гаметы, - Гудини, - опять же, это было очень личное... Так же, как он, наверное, один ухаживал за Дельфи в заброшенной ферме в Сакле. По-моему, бокор была лишь инструментом, поставщиком наркотиков, приспешником, готовой пойти на все ради денег.

На мгновение воцарилась тишина. Серж открыл окно, и в комнату ворвался поток ледяного воздуха.

— В таком случае, почему наш Метикулезный, или Слесарь, назовите его как хотите, запер Элен Лемар в погребе Суффран? — спросил он.

— Просто потому, что он живет в квартире и у него нет места дома? Потому что было слишком рискованно держать ее живой в Сен-Форже все те дни, когда он, возможно, иногда уезжал? Его поездки не остались бы незамеченными в деревне. К тому же, люди гуляют в лесу возле дома. Кто-то мог услышать ее крики, или она могла освободиться и сбежать...

Сантуччи хлопнул маркером по доске, чтобы привлечь внимание.

— Все это приводит нас к тому, что мы должны сосредоточить свое внимание именно на нем: слесаре. Из двух допросов мы знаем, что он всегда носит бороду, возможно, кепку, что у него короткие, довольно темные волосы.

— По словам Сенели, он худощавый, среднего роста, — вставила Флоренс. Он никогда не видел его в лицо, но по внешнему виду считает, что он молодой. Двадцать пять, тридцать пять лет... Ах да, и он носит очки.

Корсиканец кивнул в знак согласия.

— Он носит, не носит... В общем, это неважно, но должно хватить.

Он взял список компаний, составленный Глайвом, и продолжил:

— Напоминаю, что у нас есть десять адресов, которые нужно посетить в первую очередь, все они находятся в 9-м округе.

Он помахал листом перед собой.

— Шарко и Амандье, вперед. Я пойду с вами, втроем будет лучше. И не разъединяйтесь.

Франк посмотрел на Флоренс и Эйнштейна и прочитал на их лицах разочарование. Возможно, сегодня был день, когда они поймают человека, которого разыскивали, и каждый хотел быть при этом. Конечно, корсиканец не постеснялся бы присвоить себе всю славу.

— Не стоит исключать вероятность того, что мы можем столкнуться с ним, — порекомендовал Сантуччи. — Но возможно, он в отпуске или больше не работает в одной из этих компаний... В любом случае, нам нужно собрать информацию. А если это не сработает, расширим поиски на другие районы.

Сантуччи оглядел остальных членов команды.

— Файоль, ты продолжай с ГАВ, еще немного надавим на молодежь, чтобы убедиться, что они ничего не утаили, прежде чем отправить их в изолятор. А ты, Феррио... ты займешься этой волшебницей, верно?

— Да, Каролин Брандье... Она сказала, что зайдет днем. Возможно, она имела дело с Андре Эскремье, когда была ребенком. Она знала больницу Мерэн. Короче, ей есть что рассказать.

— Хорошо, Глайв вернется и возьмет у нее показания вместе с тобой.

Корсиканец выглядел довольным.

— Все детали складываются... Чувствую, что день будет плодотворным. Мы раскроем это дело. Будет отличное завершение 91-го года.

Он хлопнул в ладоши и надел куртку.

— Пойдем, срубим голову этому ублюдку.

Из шести компаний, предлагающих услуги слесаря, к которым уже обратились, только одна была закрыта. Две из них принадлежали одному мастеру, который работал в пыльном и заваленном помещении, больше похожем на гараж. В трех других работали от пяти до десяти человек, большинство из которых в тот момент были на выезде.

Полицейские проверили документы, просмотрели бухгалтерские книги и задали несколько вопросов: кто из сотрудников носит бороду? Кто среднего роста и худощавого телосложения? Увольнялись ли сотрудники в последние годы? Пока ничего подозрительного.

В 9-м округе осталось только четыре заведения, и полицейские из криминального отдела начали терять надежду. Их первоначальное возбуждение сменилось усталостью. Серж, как обычно, ворчал, куря одну сигарету за другой, чтобы успокоить нервы. С каждым часом он кашлял все сильнее, как старый изношенный паровоз. Франк жалел его, видя, как он задыхается от собственной мокроты.

На улице Виктор-Массе, недалеко от метро Pigalle, Сантуччи припарковался в зоне для доставки, выложив на приборной панели свой пропуск. Трое мужчин вышли из машины и направились к мастерской по ремонту замков, стекол и обуви, зажатой между пивной и зданием в стиле Османа. На бутылочно-зеленом фасаде, завешанном всевозможными объявлениями, красовалась большая оранжевая надпись: - Слесарная мастерская Фламин. - Бесплатный расчет, бронирование дверей, круглосуточный ремонт, магнитные ключи, металлические жалюзи...

Когда они осторожно вошли один за другим, раздался звонок. Они оглядели внутреннее убранство лавки, которое было таким же беспорядочным, как и снаружи. Везде висели замки, тысячи ключей всех форм, подвешенных на железных стержнях, и груды сейфов. Пахло кожей, обувным кремом и металлоломом. Мужчина лет шестидесяти ковал подошвы на верстаке. Женщина изготавливала номерной знак. В глубине помещения тот, кто, по-видимому, был хозяином, лет пятидесяти, болтал по телефону и одновременно прикалывал кусочки бумаги к большому настенному календарю. Наконец он повесил трубку и посмотрел на них вопросительно. Его лысая голова блестела в свете неоновых ламп.

Сантуччи показал свою карточку. В магазине внезапно воцарилась тишина.

— Мы обходим все слесарные мастерские в округе, — пояснил корсиканец. — Мы ищем человека, который, возможно, является одним из ваших сотрудников. Сколько человек здесь работает, господин...?

— ... Фламин, как на вывеске. Сейчас девять, семь из них на выезде. В праздничные дни много ограблений.

— Из надежного источника нам известно, что наш человек в июле 1988 года переехал на улицу Наварина, 8, в нескольких сотнях метров отсюда.

— Июль 88-го? Давно это было.

— Вы не могли бы проверить в своих бухгалтерских книгах? У нас есть и другие адреса, по которым он побывал. Rue Sampaix и rue Eugène-Varlin в 10-м округе, rue Custine в 18-м... Мы знаем, что вы обслуживаете эти округа, потому что вы зарегистрированы в Желтых страницах каждого из них. У вас есть список всех ваших клиентов? Потому что у нас есть также имена, если это удобнее.

— Да, эта информация у меня в подсобке. По крайней мере, обычно.

— Хорошо. Но прежде чем вы пойдете туда, чтобы сэкономить время: среди ваших сотрудников есть кто-нибудь с бородой? Довольно длинной, черной. Человек, который нас интересует, должен быть между двадцатью пятью и тридцатью пятью годами, среднего роста, довольно худощавый. Возможно, в кепке и очках.

Его собеседник нахмурился, замялся.

— Я сейчас...

Он исчез за занавеской из пластиковых полосок. Серж топал ногами от нетерпения.

— Вы видели его лицо? Ему это показалось знакомым. На этот раз у нас все получится. Черт, было бы слишком хорошо...

Франк тоже хотел в это верить. За их спинами работа возобновилась. Молоток сапожника стучал по железу, женщина работала на прессе. Через пять минут появился хозяин с большим серым папкой и другой, более тонкой, красной. Он протянул им последнюю.

— Я планирую в следующем году купить компьютер, это упростит мне работу и даст возможность обновить карточки клиентов, потому что, наверное, треть из них уже устарела. В общем, вот все люди, у которых мы работали хотя бы один раз. Вы можете взглянуть...

Продолжая свои объяснения, он открыл архив и перелистал несколько страниц.

— За десять лет мы не прогуляли ни дня, у нас более полутора тысяч клиентов. Они расположены в алфавитном порядке. Я пока поищу в бухгалтерских документах за июль 88-го. Вы сказали, улица Наварина?

— Да. На имя Мартинаж.

Сантуччи пролистал документы, перешел к разделителю с буквой М. То, что он надеялся увидеть, бросилось ему в глаза на первой странице.

— Вот она. Катрин Мартинаж, улица Наварина, 8.

Амандье прижался к нему. Корсиканец, взволнованный, бросился к букве V. Через несколько секунд он наткнулся на Филиппа Васкеса. Глава группы отдал папку коллеге и подошел к боссу.

— У нас есть подтверждение: наш человек действительно ваш сотрудник...

Директор компании серьезно кивнул и указал пальцем на строку в реестре.

— Мне так кажется. У меня здесь ваша счета. 16 июля 1988 года, Кэтрин Мартинаж...

Копы теперь стояли перед ним, как стая взбудораженных собак. Он вздохнул.

— Слесарь, который приезжал, зовут Дэвид Мерлин... Я не верю.

Имя было названо. Тот, кого они разыскивали несколько недель, эта неуловимая тень, которая играла с ними, теперь имел имя.

— У вас есть его фотография?

— Нет, к сожалению.

— Расскажите нам все, что вы о нем знаете.

Босс на мгновение замолчал, явно потрясенный...

— Ему чуть за тридцать. Черная борода, очень худощавый, черные короткие волосы, очки в толстой оправе и постоянно на голове кепка. Я прозвал его Гудини, вы знаете, кто это?

Полицейские обменялись знающими взглядами.

— Да, мы знаем. Но вы говорите о нем в прошедшем времени. Он больше не работает у вас?

— Нет, уже два года. Дэвид Мерлин мог открыть любой замок. Даже кодовые замки и сейфы. Он был очарован этими механизмами. Невероятный парень. Поэтому я и хотел взять его на постоянную работу. Такой человек — на вес золота, но он предпочитал... Ну, вы понимаете... Он работал здесь только от случая к случаю. Приходил, спрашивал, нет ли для него работы. Мы договаривались.

— Вы хотите сказать, что вы его нанимали без оформления, верно?

— Не совсем, но... у нас не было строгого контракта.

— Строгого контракта... Значит, вы платили ему под столом и наличными, я полагаю?

Его собеседник опустил глаза, сжав губы.

— Мы не собираемся совать нос в ваши счета, — раздраженно добавил Сантуччи, — мы не будем посылать к вам финансовую полицию. Нам нужна достоверная информация. Что еще вы можете нам о нем рассказать?

— Не много. Он был уклончивым, застенчивым. Дэвид Мерлин был самым скромным парнем, которого я когда-либо встречал. Он почти не разговаривал. Делал свою работу быстро и хорошо. Никогда не делал лишнего, ничего.

— Да, никогда не делал лишнего... Надеюсь, у вас хотя бы его адрес...

— И номер телефона, да.

Он пошел за тетрадкой, полистал ее. Записал информацию на листочке и протянул его корсиканцу.

— Вот. По последним данным, он жил на авеню де ла Porte-des-Poissonniers, 41, в 18-м округе. Место, где я бы не стал жить, даже если бы мне дали кучу денег...

— А что вам гарантирует, что это не фальшивый адрес?

— Во всяком случае, это тот адрес, который он мне дал. А телефон действительно его, я уже звонил. Если он не соврал об этом, то нет причин, чтобы он лгал о остальном.

Авеню де ла Порт-де-Поссонье, между кольцевой дорогой и районом Гутт-д'Ор. Это совпадало со всеми их зацепками. Серж не мог усидеть на месте, он уже направлялся к выходу, готовый мчаться туда. Корсиканец резко закрыл папку, которая лежала рядом с ним.

— Отложите все это в сторону. Мы еще вернемся.

Мужчина кивнул, все еще немного ошеломленный.

— Что он сделал, Дэвид?

— Поверьте, вам лучше не знать.

Звонок снова зазвенел. Пять секунд спустя полицейские исчезли, и в магазине воцарилась тишина. Как будто ничего и не было.

— Я поняла, как вы узнали о разводе, — сказала Флоренс, помахав левой рукой. — Это незаметно, но на моем безымянном пальце еще остался след от обручального кольца. Вы решили, что я сняла его недавно. Хорошо заметили, у вас хорошее зрение.

Инспектор пыталась успокоить Кэролайн Брандье, сидящую в кабинете Глайва, который предварительно спросил ее имя, дату и место рождения. Все взгляды были прикованы к ней, когда она прошла по коридорам Криминального отдела в своем образе The Cure, с кожаным ожерельем и густой гривой на голове. За своей печатной машинкой даже сам Ален Глишар был очарован этой тридцатилетней женщиной с нефритовыми глазами. Она казалась нервной и все время теребила пальцами.

— Это моя работа...

— А вот на вопрос о пагоде Гудини я не знаю ответа, — продолжила полицейская. Максим Рафнер ничего не хотел мне сказать, и я должна признаться, что это меня не отпускает. Как вы ее открыли?

— Это секрет фокусника, и его нужно заслужить. Только когда мы считаем собеседника достойным, мы передаем ему секрет. Так передается наше искусство.

Флоренс улыбнулась ей.

— Я не заслуживаю, да?

— Вы не имеете отношения к нашему миру. Поэтому нет. Извините...

— Я хотя бы попыталась. А почему вы выбрали магию?

— Она меня всегда увлекала, с самого детства.

Девушка отвечала как можно быстрее, не вдаваясь в подробности, как будто хотела поскорее закончить разговор. Инспектор взяла стопку фотографий, лежавших на столе.

— Ладно, перейдем к делу… Я говорила вам вчера вечером, мы думаем, что вы — одна из частей головоломки, которая может помочь нам найти человека, которого мы разыскиваем. Вполне возможно, что наше расследование связано с прошлыми событиями, которые касаются его и вас. Поэтому вы здесь.

Она показала ей первую фотографию.

— Прежде всего, вы узнаете этого человека?

Цирцея пристально посмотрела на лицо, сжав губы. Она долго колебалась.

— Не знаю. Я... мне не кажется.

— Это Андре Эскремье. Бывший хирург и заведующий отделением урологии в больнице Мерэн в Бресте. Детское учреждение.

Каролин Брандье снова пристально посмотрела на фотографию.

— Я помню это место... Да, конечно. Но этот врач... Может быть... Это было давно...

— Вы были там пациенткой?

Флоренс вела себя осторожно. Накануне она видела избитое тело. Шрамы. Слои макияжа. Этот облик, за которым скрывался иллюзионист.

— Да. Но это очень личное. Я обязана обсуждать это с вами? Это будет отмечено в ваших отчетах?

— Все это конфиденциально, это никогда не выйдет за рамки наших процедур, не беспокойтесь. Мы ежедневно слышим от людей интимные вещи. Вы умеете хранить секреты. Мы тоже.

Цирцея посмотрела на Глайва, который лаконично кивнул.

— Хорошо. Мои проблемы начались примерно в семилетнем возрасте. Я стала мочиться в постель по ночам, хотя раньше такого никогда не было. Один раз, два, а потом это стало почти систематическим явлением. Я не буду рассказывать вам о наказаниях, которые мне назначали родители, чтобы я перестала, как будто я могла что-то с этим поделать. Через несколько недель они все-таки решили обратиться к специалисту, который направил их к педиатру в больницу Мерюэн...

Ее нога нервно стучала по полу. Глайв предпочел перейти на запись на кассету, чтобы не мешать собеседнице.

— Я не помню, сколько раз я туда ходила, это было очень давно, но это длилось много дней. Затем ваш доктор Эскремье провел множество медицинских обследований. В конце концов, он обнаружил, что у меня ДВС. Дисфункция мочевого пузыря и сфинктера.

Волшебница на мгновение посмотрела на свои раскрытые ладони.

— Проще говоря, все это было связано с неправильной работой мышцы на выходе из мочевого пузыря. Иногда моча вытекала слишком много и неконтролируемо, а иногда — слишком мало.

Меня вылечили с помощью лечения, но мне пришлось носить катетер более месяца, чтобы... наконец, чтобы этот проклятая мышца научилась правильно работать. Я также прошла так называемое поведенческое обучение у педиатра, чтобы выработать правильные привычки в туалете. Это только болезненные воспоминания.

Все эти поездки туда-сюда, бесконечные дни в больнице... Я даже не ходила в школу. Это был очень тяжелый период...

Ее взгляд потерялся вдали. Через несколько секунд он вернулся к Флоренс.

— Вот, я все рассказала. Не знаю, поможет ли это.

— Это помогает, конечно, — ответила полицейская. — Итак, можно ли указать точный год, когда вас взяли на лечение в Мёрен?

— 1967 или 1968. Мне было семь или восемь лет.

— Отлично. Не было ли со стороны доктора Эскремье каких-либо, как бы это сказать, неправомерных действий? Домогательств?

Цирцея скрестила руки, как будто ее внезапно охватил холод.

— Нет. Ну... Это была его работа... делать все это. Мои родители отзывались о нем хорошо, он был известен. Для меня быть голой перед ним или проходить осмотр было нормальным.

Инспектор сохраняла спокойствие. Она представила себе, как стояла перед Эскремье, когда впервые узнала о смерти дочери. Его строгость, самообладание. Она протянула свидетельнице фотографию Дельфи, уже взрослой.

— Это дочь доктора. Вы ее знаете?

— Не думаю.

— Ее тоже нет? — спросила она, показывая ей другую фотографию. Ее зовут Элен Лемар, она примерно вашего возраста.

— Нет.

— Я покажу вам несколько фотографий. Я хотела бы, чтобы вы внимательно их рассмотрели. Не торопитесь. Хотите стакан воды, кофе, что-нибудь еще?

— Нет, все в порядке. Давайте покончим с этим, пожалуйста.

Она взяла пакет, который ей протянула Флоранс, и одна за другой рассматривала фотографии обнаженных детей, стоящих перед двухцветной стеной. Она не проявила никакого интереса к портрету Дельфи. Но затем внезапно замерла. Она дрожала.

— Это я... Я... я не помню, чтобы меня так фотографировали. Это... ужасно. Где вы это нашли?

Полицейская взяла глянцевую бумагу, заметила длинные черные волосы, ниспадающие на плечи, еще не сформировавшееся тело, немного непропорциональные коленки по сравнению с тонкими ногами, широко раскрытые ладони, закрывающие промежность. Семь лет...

— Все они принадлежали доктору Эскремье, — объяснила она. — Он хранил их у себя дома... Вы можете посмотреть до конца и сказать, узнаете ли вы кого-нибудь из детей? Они тоже, вероятно, были пациентами доктора. И наши расследования позволяют предположить, что человек, которого мы ищем, мог быть одним из этих юных жертв.

Цирцея выполнила просьбу и вынесла свой вердикт:

— Нет, нет, я никого не знаю...

Флоренс отложила стопку в сторону.

— Хорошо. А были еще фотосессии или это была единственная?

Кэролайн Брандье покачала головой.

— Я не помню. Моя память как будто стерла все это.

Ответы сыпались сухо. Флоренс кивала, показывая, что понимает. Прошло более двадцати лет. К тому же мозг людей, подвергшихся педофилии или неоднократному насилию, часто блокирует воспоминания, чтобы защитить их. Это классический случай.

— Мне очень жаль, что я не могу вам больше помочь, — сказала волшебница.

— Не беспокойтесь. Все полезно. Каждая новая деталь помогает нам прояснить картину и продвинуться вперед. Ваши родители могли бы дать показания?

— Я сбежала из дома в семнадцать лет с парнем. Я не могла больше так жить. Мой отец пил, а мать... она терпела. Я порвала с ними. Несколько лет назад я узнала, что отец умер, а мать ушла из дома. Я не знаю, куда и с кем. Мне все равно.

Инспектор подумала и решила попробовать другой подход:

— Человек, которого мы разыскиваем, сумел установить связь между семилетней девочкой на фотографии и женщиной, которой вы являетесь сегодня. И он включил вас в свой план убийств. Как вы думаете, как он вас нашел?

— Понятия не имею. Я начала работать в двадцать лет, официанткой в кафе в Брестое, потом в дискотеке. В конце концов я переехала сюда, в Париж, одна. В ночной смене было много работы. Параллельно я занималась своим хобби, ходила на все выступления фокусников, проводила с ними вечера. Вот, в общем-то, и вся моя жизнь... Ничего невероятного...

— А шрамы? Я их вчера видела, — призналась Флоранс.

Цирцея пожала плечами.

— Они остались с подросткового возраста. Я чувствовала себя не в своей тарелке. Вы только что рассказали мне о том, что сделал доктор Эскремье... Думаю, вы получили ответы на свои вопросы... И я тоже.

Она опустила глаза, а через некоторое время подняла их.

— Возможно, ваш убийца случайно встретил меня. И он был в шоке.

Когда я приехала в Париж, у меня был тяжелый период: я вела себя безрассудно и общалась с разными людьми. По вашему мнению, этот человек занимается магией. Возможно, он один из тех, кого я встретила в начале своего пути. Парень, который днем мило вытаскивает кроликов из шляпы перед детьми, а ночью совершает ужасные вещи.

— Поэтому нам нужно, чтобы вы вспомнили и дали нам список имен, мадам Брандье, — вмешался Глайв. Иллюзионистов, которых вы знаете, знали, профессионалов или нет. Людей, которые были частью вашей жизни, вашего окружения. Тот, кого мы ищем, эксперт по узлам, замкам, химии...

— Области, в которых все хорошие маги хорошо разбираются, — вздохнула она. Но я постараюсь подумать над этим. Вы получите свой список...

Цирцея снова устремила взгляд на фотографии, которые Флоренс положила на стол две минуты назад.

— В конце концов, ваш убийца, возможно, не такой уж плохой человек, раз он мстит отбросам, которые причиняли вред детям.

— Все не так просто.

Цирцея кивнула и наклонилась над столом. Она взяла фотографии, выделила свою и несколько раз постучала по ней пальцем.

— Меня с самого начала что-то беспокоит. Я помню эту комнату на заднем плане.

Я помню ее, потому что горизонтальная линия, разделяющая серый и белый цвета на стене, находилась примерно на высоте моего роста. На самом деле, чуть выше. Каждый раз, когда я входила в кабинет, я проверяла, не выросла ли я. Я говорила себе, что в тот день, когда я перейду эту линию, все будет кончено, все мои проблемы исчезнут.

Она откинула прядь волос со лба.

— Удивительно, что я помню такую мелочь, а остальное нет... В общем, я хочу сказать, что все говорят только о докторе Эскремье, но этот кабинет принадлежал педиатру.

Глайв и Флоранс обменялись удивленными взглядами. Эскремье не был один у руля. В этой истории был еще один извращенец.

— Вы не помните его имя? — спросил Ален Глишар, насторожившись.

— Нет, не помню. Но в любом случае, даже если все очень смутно, как во сне, я помню, что во время консультаций там были два врача.

Эскремье и педиатр.

Один из винтиков механизма только что встал на место. Через Цирцею слесарь открыл им еще одну дверь. И направил их, несомненно, к следующей жертве. Флоренс повернулась к коллеге и спросила:

— Есть ответ от совета врачей Финистера по поводу нашего запроса о Мёрине?

— Сантуччи этим занимался, но, по-моему, он ничего не нашел. Разве ты не говорила, что будешь ждать новостей две недели?

— Мы не можем ждать. Надо подтолкнуть их. Дело срочное, и теперь мы знаем, что ищем: педиатра, который работал в Мюрене в середине 60-х годов и был связан с урологическим отделением Андре Эскремье.

Глайв посмотрел на часы: день уже близился к концу, бесполезно было надеяться дозвониться кому-то, а предстоящие выходные ничего не изменили бы. Зазвонил телефон. Он ответил. Когда он повесил трубку, его выражение лица изменилось.

— Что еще? — спросила инспектор, заметив его беспокойство.

Он извинился перед Цирцеей и предложил коллеге выйти из кабинета.

— На этот раз хорошие новости. Даже отличные. Поиски слесаря, ребята побывали на месте и нашли что-то. Они знают имя и будут там через минуту.

Лес многоэтажных домов был зажат между кольцевой дорогой на уровне ворот Клиньянкур и железнодорожными путями, так что из своих окон жители видели пассажиров поездов с одной стороны и автомобили, застрявшие в пробках, с другой. Повседневная жизнь здесь ритмично сопровождалась непрерывным скрежетом тормозов, грохотом вагонов и гудком клаксонов.

Единственной защитой между кварталами и рельсами были бетонные парковки и скудный ряд голых деревьев. В конце дня, недалеко от Северного вокзала, посреди нигде, это был пейзаж опустошения и нищеты, погружающийся в холодную и однообразную тьму.

Припаркованные вдоль тротуара, рядом с грязной телефонной будкой, Сантуччи, Шарко и Амандье ждали команду оперативного отряда. Корсиканец сам пошел проверить почтовые ящики в вестибюле здания, которое они выбрали: Дэвид Мерлин жил в квартире номер 48, на четвертом этаже.

— Нервничаешь, Шарко? — спросил он, поворачиваясь в салоне.

— Трудно не нервничать.

— Первое расследование, которое ты ведешь, запомнишь на всю жизнь.

— Не сомневаюсь. Тем более что я чуть не остался там...

— Может, когда-нибудь тебе медаль дадут.

— Не рассчитывай на это, — устало ответил Серж. — Это все ерунда. Все, что тебе дадут, — это право продолжать рисковать жизнью, пока не облажаешься. Тогда все забудут о твоих заслугах и не пропустят тебя. Посмотри на Тити...

Подкрепление прибыло, положив конец напряженной атмосфере, царившей в автомобиле. Пять парней в форме, вооруженных до зубов, с бронещитами и переносными таранами в руках. Сантуччи и его коллеги сразу же присоединились к ним.

После быстрого обмена информацией, колонна людей бросилась бежать по лестнице дома № 48, БРИ впереди, криминалисты сзади. Тем временем один из полицейских стоял на страже на первом этаже.

Всюду пахло марихуаной. Пустые банки и окурки валялись на лестничных площадках с исписанными граффити стенами и на подоконниках с решетками. Шарко шел последним, испытывая смешанные чувства.

Он был не против того, чтобы покончить с Метикулезным, но его не устраивал способ, которым они до него добрались, следуя по следу слесарей. Правда заключалась в том, что они собирались арестовать убийцу, мотив которого никто из них не мог определить с уверенностью. Другими словами, ни Франк, ни его напарники не знали, с каким человеком они имеют дело.

Шуршание нейлона, скрип подошв, резкие движения, шепот. Полицейские в масках выстроились в колонну перед красной дверью, ничем не отличающейся от соседних, с винтовками и фонариками в руках. Потребовалось более десяти ударов тараном, чтобы сломать замок, укрепленный стальной планкой.

Затем они ворвались в квартиру с криками. Криминальная полиция была проинформирована, чтобы подождать снаружи. Они слышали несколько раз «Не двигаться! - и «Ложная тревога!. - Менее чем за тридцать секунд оперативная группа обеспечила безопасность всех комнат: никого не было.

Напряжение спало, мужчины похлопали друг друга по плечу. Их миссия была уже выполнена, но на их лицах было трудно определить выражение, когда они вернулись в прихожую. Командир отряда обратился к Сантуччи:

— Подождем внизу полчаса, на случай, если он вернется. Потом вы нас сменяете, и мы оставим вам эту работу для взрослых. Вы не ошиблись целью, этот парень уже не ходит.

— Я не понимаю, там действительно никого нет? Зачем вы кричали «Не двигаться! - ?

— Вы скоро поймете.

Серж уже переступил порог и вошел в коридор квартиры. Надев перчатки, Франк осмотрел многочисленные замки на выбитой двери — Метикулезный явно был одержим безопасностью — и тоже вошел в квартиру. Они были у него дома. Наконец-то. В логове чудовища.

От одной только этой мысли у Шарко волосы встали дыбом.

Свет ламп был странно тусклым. В кухне плитка отклеивалась кусками из-за явной сырости стен. В углу гудел холодильник, рядом с десятком стопок консервов, пакетов макарон и риса.

На середине стола валялась коробка с новыми латексными перчатками и широкий кожаный пояс с карманами, наполненными прецизионными инструментами: отвертками, карманными крючками, самодельными отмычками, выталкивателями цилиндров... Дэвид Мерлин готовился к новому делу?

Шарко открыл холодильник — ветчина, колбасы, йогурты... — и подошел к окну, из которого открывался вид на рельсы, контактную сеть и беспорядочную кучу электрических проводов внизу. Пригородный поезд медленно продвигался, переполненный рабочими. Эта квартира была прибежищем невидимого, забытого, утонувшего среди других в сером море высотных зданий и социального жилья. Идеальное убежище для анонимного убийцы.

Инспектор вышел из комнаты, замерзший. Он положил руку на батарею, которая почти не отдавала тепла. Сантуччи стоял прямо там, слева от него, застыв перед ванной. Лавовый оттенок света придавал странную текстуру его изборожденному морщинами лицу.

— Фотолаборатория, — сказал он.

Запах растворителей. Повсюду, на полу, на раковине, на полках, жидкости в бутылках, контейнерах, светочувствительная бумага. С потолка свисала красная лампа с нечувствительной к свету лампой. Зажимы для фотографий висели на проволоке, натянутой над ванной с желтоватой эмалью. Франк обыскал шкаф, в котором были мыло, туалетные принадлежности, одноразовые бритвы, и осмотрел различные флаконы. Несколько из них, все одинаковые, привлекли его внимание. Это были крошечные пробники, наполненные коричневой жидкостью. Он осторожно открыл один из них и понюхал.

— Что это? — спросил Сантуччи.

— Похоже на клей.

Корсиканец тоже понюхал и кивнул. Шарко заметил фотографию, которая, должно быть, упала и застряла между стеной и мусорным ведром. На ней был крупный план искривленного рта, мужских губ, которые, казалось, издавали бесконечный крик. Объектив находился всего в нескольких сантиметрах от объекта съемки. Он протянул фотографию своему начальнику.

— Это он, как думаешь?

— Не знаю. Возможно. Мы здесь в его голове. В его безумном уме.

Сантуччи бросил фотографию в раковину, и они прошли в столь же плохо освещенную гостиную. Ролеты были опущены. Серж уже ходил между десятками манекенов, таких, какие стоят в витринах магазинов. Безмолвная толпа, окаменевшая, как в кошмаре. Пластиковые лица мужчин были накрашены, их фигуры одеты в платья или блузки, на ногах были туфли на каблуках. Женские манекены, напротив, все без исключения, имели обожженные лица, грудь и промежность.

— Какой псих, — пробормотал Амандье. — Какой чертов псих!

Франк ничего не ответил. Больной, дегенерат, без сомнения, но также вдумчивый, организованный. И это само по себе было довольно нелогично. Как можно быть настолько психически неуравновешенным, чтобы жить здесь, среди изуродованных или переодетых манекенов, и оставаться таким трезвым, таким метикулезным... В любом случае, пока его не поймали, его не следовало недооценивать.

На маленьком столике стояли стакан с водой, упаковка от сэндвича и открытая пачка чипсов. Пол был завален ящиками, набитыми страшными масками, голыми куклами, некоторые из которых были без головы, фотоаппаратами и объективами.

На табуретке лежали мини-горелка и два баллончика с газом. Остальная мебель была завалена предметами: уродливые Венеры, фетиши с огромными ртами, статуэтки божеств, проткнутые иголками тканевые фигурки, подобные тем, что можно было найти на Гаити.

Франк заметил картины, прислоненные к стулу: гибридные животные, кошмарные образы. Дэвид Мерлин, должно быть, взял их у Дельфи Эскремье в качестве сувениров.Серж продолжил обыск, изучая ящики комода, а корсиканец и Шарко отправились осматривать единственную спальню. Она была удивительно пуста. Только кровать с застеленным квадратным одеялом и шкаф. Бежевые стены без каких-либо украшений, с облупившейся краской. Аккуратные стопки старых книг, выстроенные вдоль плинтуса, прямо на полу. Молодой инспектор взял несколько: классические произведения научной фантастики, а также старинные книги по магии.

Секреты Теодора Аннемана; Гудини, легенда; Ключи к манипуляции; Как добиться успеха в принуждении... Внутри были аккуратно подчеркнуты или выделены флуоресцентной ручкой отрывки. Франк также обнаружил технические руководства по химии, биологии, судебной медицине...

В шкафу были джинсы, рубашки, шерстяные свитера и нижнее белье, аккуратно сложенные. Он даже нашел несколько кепок. Темные цвета, универсальные. Порядок, царивший здесь, контрастировал с беспорядком в гостиной.

— Продолжай рыться с Амандье, — сказал Сантуччи. — Я спускаюсь, чтобы связаться с штабом, запросить частного детектива и организовать наблюдение. Слесарь скоро появится. Мы должны его поймать любой ценой. Нельзя допустить, чтобы он ускользнул от нас.

Франк задержался в комнате. Он представил себе Дэвида Мерлина, лежащего на односпальной кровати в без оконной комнате ужасного многоквартирного дома. Шум с улицы, от которого можно сойти с ума. Ужас... Но разве можно найти лучшее место, чтобы разжечь гнев и ненависть? Чтобы полностью посвятить себя своему гнусному плану?

Он вернулся в гостиную, среди длинных неподвижных силуэтов. Он вгляделся в это странное расположение — взгляды, которые никогда не пересекались, поднятые руки, как будто это злобное племя было остановлено в полном движении. Метикулезный переодел мужчин, не применяя насилия. Но он сжег лица и половые органы женщин.

Шарко пытался понять. Их убийца явно ненавидел женщин. Не их внешность, иначе он не одевал и не гримировал мужчин таким образом. Нет, его отталкивало само то, что они были женщинами. Он не выносил людей с женскими половыми органами и уничтожал их. Может быть, они напоминали ему мать, которую он ненавидел? Была ли связь с педофилией Андре Эскремье? Может быть, это нанесло ему глубокую травму?

Звуковой сигнал вырвал его из раздумий. Его напарник нажал кнопку автоответчика. Они прослушали запись, оставленную убийцей. Довольно низкий голос, медленная речь: - Это Дэвид Мерлин, меня сейчас нет, оставьте сообщение, я перезвоню.

Сразу после этого раздался цифровой голос: - У вас есть сообщение. - Затем кто-то заговорил. Словы вылетали с бешеной скоростью. Монолог длился двадцать секунд, и полицейские не поняли ни слова.

— Это совершенно бессвязный бред, никакого смысла нет. На каком это языке?

Франк посмотрел на время и дату, указанные на экране.

— Понятия не имею. Звонок был вчера вечером. В тот момент, когда я мучился с Суффрантом. Похоже, это женщина.

— Мне показалось, что это был мужчина.

Оба полицейских несколько раз переслушали сообщение, сомневаясь, и не смогли прийти к единому мнению. Все было слишком быстро, а голос был слишком неоднозначным. Это был еще один элемент, добавлявший нелепости ситуации.

В конце концов они сдались и подошли к задней части комнаты. В перчатке Серж указал на открытые ящики старого серванта.

— Я заглянул во все шкафы. Здесь нет ничего личного. Ни счетов, ни писем, даже билета на метро. Ни фотографий, ни сувениров... Странно, я никогда не видел ничего подобного. Как будто Метикулезный жил здесь, но не совсем. Понимаешь, о чем я?

Амандье был прав. Кроме книг, Франк не заметил в спальне и на кухне ни одной бумажки. И все же они были здесь, без всякого сомнения. Что было не так?

Молодой инспектор направился к ближайшему углу окна, где был устроен рабочий уголок. На круглом деревянном столе лежали стопки новых экземпляров «Цветов зла, - пустые конверты, пачки бумаги, прикрепленные к пишущей машинке Underwood. Он также обнаружил стопку проспектов и писем на имя и адрес Дельфи Эскремье в Марэ.

— Это он опустошил ее почтовый ящик, пока она рисовала в Сен-Форже. Он хотел быть уверен, что тот, кто первым угадает имя, найдет в ящике только фотографию с места преступления...

Шарко наклонился к корзине: она была пуста. Затем он пролистал стопку скрепленных листов, лежавших рядом с книгами, и повернулся к своему напарнику.

— Нашел: список тех, кто получил сборник стихов.

— Покажи!

Коллега поспешно взял документ.

— Васкес, Мартинаж, Лампин... И еще куча других, с адресами. Должно быть, он скопировал это из реестра слесарной мастерской Фламина.

Шарко заинтересовался тетрадью, лежащей справа от пишущей машинки и под стаканом с канцелярскими принадлежностями. Сотни изображений рта были вырезаны из журналов и наклеены в беспорядке, так что исчезла твердая обложка.

Он открыл тетрадь. На странице, которая открылась ему, был маленький плакат спектакля, который, судя по состоянию, был, скорее всего, оторван от подложки. На нем было изображено лицо женщины, у которой были вырезаны глаза и рот.

Вокруг густых черных волос разлетелись игральные карты и лепестки роз. Даты не было, но была надпись: - Цирцея, волшебница, вечер фокусов в Millionnaire. Встречайте ее во вторник в вашем кабаре.

— Посмотри на это... — прошептал он, как будто боялся, что манекены могут его услышать. Это волшебница, с которой Флоранс встретилась вчера и которую вызвали в 36-й. Та, к которой Дэвид Мерлин постепенно нас направлял.

Серж прижался к Франку, который продолжал листать тетрадь. Оба полицейских, ошеломленные, рассматривали наброски, стрелки, соединяющие головы с фотографиями мест... Они узнали Дельфи Эскремье и ее дома в Сен-Форже и Марэ, Элен Лемар и ее домик в Эльбёфе, Мадели Суффран и ее магазин, Андре Эскремье и его дом в Шату. Там был также мужчина лет шестидесяти, с лысой головой и вертикальными бороздками на щеках, похожими на жабры акулы, связанный с красивым загородным домом. Он был помещен рядом с Андре Эскремье, и черная линия, нарисованная ручкой, ясно указывала на связь между ними. Шарко указал на него указательным пальцем.

— Ты знаешь, кто это?

— Никогда не видел.

Эти коллажи и стрелки, должно быть, помогли Дэвиду Мерлину разработать сценарий, спланировать похищения и убийства. Затем Франк наткнулся на длинные страницы текста, перемежающиеся более или менее размытыми фотографиями: безымянные улицы, люди, вагоны и коридоры метро, здания... Почерк был нервным, корявым.

Он прочитал несколько отрывков. - Послушай, какие бредни он несет: - Сегодня один тип на улице резко дернул свою дочь за руку, когда они переходили дорогу. Девочка заплакала, и чем сильнее она плакала, тем сильнее он ее тянул. Мне захотелось вонзить ему нож в живот...

А вокруг изображения церкви Сен-Форже было написано: - В Сен-Форже было хорошо жить, это был красивый городок, уютно устроившийся в прекрасном природном парке, пока все это не случилось. Жители считали себя в безопасности, защищенными от грязи. Они считали себя другими. Но грязь, как тени, есть везде, и эти тени настигли их.

Серж пробрался, чтобы прочитать сам, заглядывая через плечо коллеги.

- Он действительно сумасшедший..., — прошептал он. И таких строк десятки и десятки... - Мы все похожи на тараканов, скученных в коробках из-под обуви.

Самое сложное — отсеять плохих тараканов и оставить хороших. Но как отличить хорошее дерьмо от плохого? - Черт. Не терпится поймать его. Хочу увидеть его лицо и понять, как можно быть настолько чокнутым.

Дальше были аккуратно наклеены новые снимки. Дельфи Эскремье в анфас, в профиль, со спины, садящаяся в машину, выходящая из кондитерской в Марэ или у своего дома. Посредине красовалась копия фотографии, на которой она была ребенком, обнаженной.

На следующих страницах был отец, Андре Эскремье. Не только недавние портреты, но и более старая фотография, занимавшая центральное место. На ней врач был лет сорока, в халате, в окружении коллег. Серж прищурился, затем указал на одного из них.

— Незнакомец с залысинами стоит рядом с ним. Очевидно, эти двое работали вместе...

Франк внимательно присмотрелся.

— Наверное, в больнице Мёрен.

Затем мы увидели того же человека. Он был запечатлен в различных повседневных ситуациях: на теннисном корте, гуляющим по берегу озера, выгуливающим собаку на поводке... И для него тоже фотография в группе занимала центральное место.

Тетрадь заканчивалась Элен Лемар. Как и других, Дэвид Мерлин выследил ее с помощью фотоаппарата. И к этой работе добавлялась еще одна ссылка на прошлое: на старой пожелтевшей фотографии класса были вырезаны лица всех учеников, кроме одного в первом ряду. Улыбающаяся девочка. На заднем плане можно было разглядеть горы.

— Это Лемэр... Сколько ей лет? Тринадцать, четырнадцать?

Франк наклонился и кончиками пальцев коснулся пустых кружков, которые заменяли другие лица.

— Он всех их удалил, кроме своего...

Серж пристально посмотрел на странную фотографию. На ней не было никаких указаний ни на место, ни на дату, но если Элен Лемар была на пороге подросткового возраста, то это должно было быть в середине 70-х. Не зная, что делать, они вернулись назад в тетрадь, к неизвестному парню с лысой головой.

— Боюсь, что этот тип будет его следующей жертвой.

— Следующей, в лучшем случае. Потому что, возможно, уже слишком поздно. Подожди секунду...

Франк пошел в ванную и принес крупный план искривленного рта, этого рта, который казался кричащим о помощи из глубины тьмы, и положил его рядом с одним из портретов неизвестного.

— Что думаешь? — спросил Шарко.

— Не знаю, трудно сказать. Но все это не предвещает ничего хорошего.

По очереди, за исключением Глайва и Корса, каждый инспектор из команды закрывался в фургоне, который регулярно менял место, и следил за входом в здание. В качестве подкрепления два сержанта сопровождали их в течение этих долгих часов, неустанно наблюдая через затонированные окна старого автомобиля без опознавательных знаков.

Пока безрезультатно. Ночь и часть субботы прошли в фургоне, в общей сложности более двадцати часов, а Дэвид Мерлин так и не показался на глаза. Но наблюдение продолжалось, пока подозреваемый не будет задержан.

Утром Серж опросил нескольких соседей. Одни описывали Дэвида Мерлина как никому не известного человека. Другие говорили, что он жил совершенно не по расписанию, как ночная птица. И они были категоричны, поскольку каждый раз слышали, как в коридоре скрежетали его многочисленные замки.

Внутреннее убранство квартиры было заснято и обыскано полицией, а также техническими специалистами судебной полиции. Отсутствие документов подтвердилось. На данный момент тяжелое и громоздкое оборудование оставили на месте, забрав только важные документы и тетрадь со списком. Дежурный, связанный по рации с укрытием, занял место у двери квартиры.

В начале дня, пока Амандье скучал в «подводной лодке, - Эйнштейн и Сантуччи находились в помещении судебной полиции. Франк и Флоранс сидели за своими столами на пятом, последнем этаже здания № 36, уткнувшись в ксерокопии страниц тетради убийцы. На данный момент это было лучшее, что они могли сделать, поскольку муниципалитеты и другие административные учреждения были закрыты. Другими словами, было невозможно найти следы педиатра, который работал в Мёрене вместе с Эскремье.

Инспекторша время от времени вставала и прикрепляла важную информацию на доску. Франк чувствовал, что она на нервах, как и все остальные. Они были в двух шагах от разгадки, но два шага — это еще слишком много. Ожидание было долгим. Скоро Шарко сменит Сержа в дежурной и будет работать еще четыре часа. Он не вернется домой до полуночи. А на следующий день, в воскресенье, все начнется сначала. И так до тех пор, пока сеть наконец не затянется вокруг их добычи.

Корсиканец и Файоль вернулись в конце дня. Их мрачные лица не предвещали ничего хорошего. Ромуальд без слова занял свое место. Вздохнув, Сантуччи закрыл дверь и положил пачку фотографий на журнальный столик.

— Это фотографии из IJ. Манекены, предметы и все остальное. Берите, это вам в подарок. Когда дело будет закрыто, думаю, эти пластиковые женщины с обожженными интимными частями найдут достойное применение в нашем музее ужасов.

Он встал перед своей командой.

— Прежде чем я сообщу радостные новости, скажите мне, что у вас есть что-нибудь, что поможет узнать, где прячется этот ублюдок.

Франк покачал головой. Флоренс подошла к доске с мрачным выражением лица.

— Мы все прочитали. Там только страницы и страницы ненавистных бредней, сцен из жизни, в которых Мерлин описывает девиантное поведение анонимных людей, которых он встречает на улице или в метро. Он запечатлевает эти повседневные ситуации на свою камеру и, в общем, извергает свою ненависть к обществу. Ни дат, ни упоминаний о местах. Ничего о его намерениях или убийствах.

Она показала афишу спектакля Цирцеи, прикрепленную вверху листа.

— Я собрала все элементы тетради, которые имеют отношение к нашему расследованию. До сих пор план Метикулезного вел нас к ней, к Цирцее. Но, по всей вероятности, следующий шаг — это он.

Она указала на мужчину с лысой головой.

— Его сфотографировали без его ведома в повседневной жизни, как и других жертв, что позволяет предположить, что мы рискуем найти его в плачевном состоянии.

Как бы в подтверждение своих слов, инспектор указала на искривленный кричащий рот. Затем на другой прямоугольный лист глянцевой бумаги.

— Здесь он на старой фотографии, в халате, в компании Андре Эскремье. Так что есть большая вероятность, что он и есть тот педиатр, о котором нам рассказывала волшебница. Она действительно призналась нам, что в конце 60-х ее лечили отец Дельфи и еще один врач в больнице Мерэн. По ее словам, фотография, на которой она узнала себя, когда была ребенком и полностью обнаженной, была сделана в кабинете этого врача. И Эскремье был там, рядом с ней. Вероятно, эти два человека насиловали детей или, во всяком случае, причиняли им вред тем или иным образом.

— Эта Цирцея может подтвердить, что лысый мужчина — это тот самый педиатр?

— У нее избирательная память, это часто бывает в делах о сексуальном насилии. Есть те, кто помнит все в мельчайших деталях, а есть те, кто вытесняет воспоминания, чтобы защитить себя. Учитывая, что она не вспомнила лицо Эскремье, я не надеюсь, что она нам поможет. Но это он, я уверена. С понедельника мне нужно будет настоятельно позвонить в совет врачей Финистера. Они должны были получить наш письменный запрос несколько дней назад. Нам нужно любой ценой узнать личность этого педиатра.

Флоранс сделала короткую паузу, но она еще не закончила.

— Вернемся к тетради. На каждой странице, посвященной героям нашего дела, есть ссылка на прошлое. Дельфи Эскремье, восьми лет, обнаженная. Ее отец и неизвестный педиатр на групповой фотографии, вероятно, того времени. А затем Элен Лемар, подросток, окруженная безликими сверстниками. Почему такой выбор? Посмотри, на заднем плане видны горы.

Сантуччи кивнул в знак согласия.

— По словам ребят из Руана, Лемэр жила в Верхней Савойе, когда была маленькой, — напомнил он.

— Да, ее родители были настоящими горцами. По словам коллег, они не имеют никакого отношения к Бретани или больнице Мёрен... Если никто еще не нашел связи между Элен Лемар и всей этой историей, то это просто потому, что, вероятно, нужно вернуться еще дальше...

Начальник группы задумался.

— Если Лемар не была в Бретани в детстве, это означает, что наш убийца был в Верхней Савойе в молодости. Это возможно, учитывая все имеющиеся у нас данные?

Флоранс кивнула.

— Дэвид Мерлин мог жить в Бретани и лечиться в Мерене в возрасте около восьми лет, а затем переехать в Савойю несколько лет спустя. Элен Лемар было тридцать лет. И, если верить полученным описаниям, Дэвид Мерлин из того же поколения. Он и Лемар учились в одном классе в колледже? В таком случае, он, возможно, один из тех учеников с вырезанными лицами. Как и, возможно, один из тех голых детей, которые перед нами с самого начала...

Сантуччи бросил взгляд на Шарко, который кивнул: он разделял мнение своей коллеги. Корсиканец снова встал перед фотографиями детей. Двенадцать мальчиков, стоящих в двух рядах по шесть, смотрели на него, голые и испуганные.

— Ладно, ладно. Мы знаем, в какой деревне жила Элен Лемар?

— Нет. Я собирался позвонить в СРПЖ в Руане, чтобы уточнить.

— Хорошо, узнай, но действуй осторожно. Скажи, что нужно обновить документы. Я не хочу, чтобы они мешали нам сейчас. Расследование и так достаточно сложное.

— Хорошо...

Флоранс вернулась на свое место. Корсиканец вернулся в центр комнаты. Он обменялся раздраженным взглядом с Эйнштейном, вздохнул, а затем обратился ко всем:

— Ладно, теперь перейдем к веселой части. У нас проблема, и не маленькая. Дэвид Мерлин не существует.

Объявление руководителя группы произвело эффект взорвавшийся бомбы. Как после взрыва и его взрывной волны, наступила долгая тишина, такая, что казалось, будто мир рухнул.

— Мы нашли двух Дэвидов Мерлинов в Париже, но ни один из них не подходит, — пояснил он. Одному восемьдесят три года, другому четырнадцать.

В полицейских архивах по всей Франции нет ничего больше. Что касается водительских удостоверений, то на национальном уровне список Дэвидов Мерлинов гораздо длиннее, но мой маленький палец подсказывает мне, что надеяться не на что. Моя теория? «Дэвид, - как Дэвид Копперфильд, и «Мерлин, - как Волшебник...

Шарко только что получил удар дубинкой по голове.

— Великие волшебники... — прошептал он. Конечно. Но он же обязательно сообщил административную информацию своему арендодателю, не так ли?

— Мы связались с ним: аренда без договора, просто рукопожатие. Я вызвал его, чтобы прояснить ситуацию, но наш человек, по его словам, поселился в этой дыре около двух лет назад.

— Два года...

— Каждого 1^-го числа месяца он опускал в почтовый ящик своего арендодателя конверт с точной суммой арендной платы наличными. Никогда не платит чеками, никогда не опаздывает, никогда нет проблем. Счета за газ, электричество и все остальное оформлены на имя владельца. Парень говорит, что даже не помнит, как выглядит Дэвид Мерлин, настолько он незаметен. Идеальный арендатор.

Флоренс резко откинулась на спинку стула, прижав руки к голове.

— Это неправда! — воскликнула она.

— А если... — ответил Эйнштейн. — Ты найдешь кого-нибудь, кто согласится сдавать внаем без договора — а таких хватает, — будешь работать не по найму и исчезнешь с радаров. Даже поддельные документы не понадобятся. В зависимости от того, что тебе больше подходит, будешь переключаться с одной личности на другую. Тебя остановили на машине? Покажешь свое настоящее водительское удостоверение. В магазинах можно расплачиваться чеками со своего настоящего банковского счета. Никаких проблем. Две разные жизни: одна, где тебя знают как Дэвида Мерлина, слесаря, живущего в многоквартирном доме в 18-м районе, и другая, где тебя знают под твоей настоящей личностью, то есть, вероятно, как фокусника.

— Хамелеон...

— Хамелеон, призрак, паразит, назови как хочешь. Но в любом случае чертовски умный парень.

— И это еще не все хорошие новости, — сказал Сантуччи, сжимая челюсти. — Флаконы, которые валялись в его ванной, — это клей для париков. Накладная борода и накладные брови, я полагаю. Вспомните также, как люди, которых мы допрашивали, колебались, когда мы спросили их об очках. Иногда он их носит, иногда нет... Кепка, борода: элементы, которые бросаются в глаза, которые можно описать и которые, к тому же, удобны для того, чтобы скрыть то, что под ними...

Шарко был потрясен, его охватило ощущение, что все началось сначала, что все вернулось на круги своя, как в адском карусели.

— Призрак... Значит, как только он отомстит, он сможет покинуть оболочку Дэвида Мерлина и вернуться к прежней жизни. Одним взмахом волшебной палочки. Абракадабра...

Факс, стоявший рядом с ним, зашипел. Франк на мгновение отвлекся на аппарат, а затем продолжил:

— Флоренс не могла представить, что он живет в таком убогом месте, но это, наоборот, показывает, насколько он погряз в своем бреду ложной личности. Он посвятил себя полному выполнению своего плана... Теперь остается надеяться, что еще не слишком поздно и он вернется в свою квартиру.

Потому что, если он дошел до конца и уже сменил облик, нам будет очень трудно его поймать. — Он собирался вернуться, — заверила Флоранс, — иначе он не оставил бы свой блокнот со всеми личными записями.

Это для него очень ценно. К тому же, фотография Элен Лемар с классом компрометирует его, она дает нам возможность выйти на него. Если он не показался, то это потому, что он так или иначе знает, что мы здесь. Либо он нас заметил, либо нас сдал кто-то из дома.

Наступила долгая тишина. Все были подавлены. Вздохи. Сантуччи попытался поднять боевой дух своих подчиненных, но даже он был потрясен.

— Не все так плохо. Поступили первые результаты анализа отпечатков пальцев, найденных в его квартире.

Они идентичны отпечаткам, обнаруженным на дверных ручках в резиденции Сен-Форже и в комнате Элен Лемар. По крайней мере, у нас есть конкретные доказательства, что он убийца. Если мы его поймаем, ему конец. У нас есть его отпечатки пальцев, ДНК, группа крови.

— Но мы не имеем ни малейшего представления, кто он, — прошептала Флоранс. Это мне что-то напоминает.

Все сразу поняли, о чем она говорит: дело о пропавших женщинах. В этом деле у них тоже были точные улики, позволяющие уличить убийцу, и тем не менее, спустя почти три года после последнего убийства, он все еще был на свободе.

— Мы поймаем нашего слесаря, — энергично заявил Сантуччи. — Феррио прав: эта школьная фотография из прошлого — отличная зацепка. И еще... кто-то наверняка звонил ему на личный номер, чтобы поговорить; пора найти этих людей, одного за другим.

— Может, их тоже обманули, как нас, и они думали, что имеют дело с Дэвидом Мерлином, — ответила Флоранс.

— Может быть, да. А может, и нет. Я имею в виду того, кто оставил странное сообщение на его автоответчике в момент, который, как по замашки, совпал с похищением Шарко... В общем, я не знаю, знаете ли вы «Ухо. - Это техник, который отвечает за небольшую новую лабораторию по анализу обработки сигналов в IJ. Одаренный парень. Он занимается всем, что связано со сравнением звуков, идентификацией воронов, преступников по голосу, аутентификацией или монтажом аудиозаписей... Он работает на нас, и я настроен оптимистично. Наконец, пока не забыл: шеф слесарной мастерской Фламин составит фоторобот нашего человека в понедельник утром. Даже грим может нам пригодиться...

Эйнштейн, который тем временем ответил на звонок, положил трубку и почесал голову, как будто столкнулся с особенно сложной математической задачей. Сантуччи вопросительно посмотрел на него.

— Это был мой контакт во France Télécom, — сообщил Ромуальд. — Я попросил его срочно найти контакты человека, который оставил голосовое сообщение у Мерлина. Он легко нашел их.

— И? — нетерпеливо спросил Сантуччи, полный надежды.

— Звонок был сделан из телефонной будки. Так что и здесь нет никакой возможности выйти на след. Но самое странное, что эта будка находится у входа в здание Дэвида Мерлина.

В комнату снова опустилась гнетущая тишина.

— Что за чертовщина, опять! — зарычал разъяренный корсиканец.

Университетская больница Питье-Сальпетриер была городом в городе. Центральный корпус, пристройки, всего около десяти зданий, большая часть которых была признана памятником архитектуры.

Франк только что закончил очередную смену — с полудня до 4 часов дня в воскресенье, перекусывая чипсами и бутербродами — и надеялся воспользоваться свободным временем, чтобы найти ответ на вопрос, который не давал ему покоя: не ошибается ли он, подозревая врача скорой помощи в деле пропавших женщин?

За исключением смены у дома 41 на авеню Porte-des-Poissonniers, Сантуччи дал всем немного отдохнуть. Во-первых, административные учреждения и лаборатории были закрыты, поэтому их присутствие в доме 36 было бессмысленным, а во-вторых, ему требовалась вся их концентрация в этой «подводной лодке. - Корсиканец сохранял каплю оптимизма, убеждая себя, что Метикулезный в конце концов вернется в свою квартиру.

Но если он не вернется, что это будет означать? Что его предупредил о вмешательстве БРИ кто-то из местных жителей? Тот же, кто оставил непонятное сообщение на автоответчике из телефонной будки у его дома?

Франк не мог не думать об изобретательности Дэвида Мерлина. В конце концов, разве он не совершил свой величайший фокус, исчезнув из поля зрения, когда они думали, что держат его в руках? Он испарился у них на глазах, просто так. Как Дэвид Копперфильд. Насколько полицейские смогли сорвать планы Метикулезного, появившись у него дома? Когда их человек на самом деле планировал уйти от них?

После нескольких попыток и блужданий полицейский нашел приемное отделение скорой помощи. Он объяснил, что ищет информацию о перевозках скорой помощью, и его направили в подразделение под названием «мобильная служба неотложной помощи и реанимации, - SMUR. Начальник службы, предупрежденный медсестрой, вышел ему навстречу.

Он постарался выразиться как можно яснее: в рамках расследования, которое он назвал рутинным, ему нужно было узнать, какой персонал был задействован в вызовах скорой помощи в определенные даты и по конкретным адресам.

— И вы проводите рутинное расследование в воскресенье? — спросил его собеседник.

Доктор Роттен стоял прямо, сутулясь в халате, и постоянно поправлял очки в круглых оправах, чтобы лучше видеть свой тонкий нос.

— Преступление, как и болезнь, к сожалению, не знает, что такое воскресенье.

Врач вернул Шарко его удостоверение и направился по коридору, приглашая молодого инспектора следовать за ним.

— Я готов поговорить и помочь вам, но не раскрою никакой конфиденциальной информации о пациентах без надлежащих документов, — сказал он.

— Не беспокойтесь, меня не интересуют пациенты... На самом деле, я хотел спросить: как вы работаете? Ваша зона ответственности охватывает несколько округов? Например, 13^-й, 12^-й и 14^-й?

— Конечно. Нас восемнадцать человек, мы работаем по сменам, круглосуточно. У нас есть две мобильные бригады, которые могут охватить весь Париж, а не только южные районы. Наши выезды часто координируются службой скорой помощи, номер 15. Всего мы проводим более двух тысяч выездов в год, что является значительным показателем. Кстати, вы наверняка заметили, что машин здесь нет.

— Еще один вопрос, и извините заранее, если он банальный, но вы всех, кого принимаете, везете в Сальпетриер?

— Конечно, нет, вы же понимаете, что если у нас вызов на север, мы не будем пересекать весь город. Пациенты могут получать лечение во всех учреждениях региона, непосредственно в соответствующем отделении и в зависимости от наличия мест. Как правило, мы везем их в ближайшее место.

— Итак, подводя итог, мы можем вызвать одну из ваших машин скорой помощи в случае серьезных ожогов в 12-м округе, а затем пациент будет доставлен, например, в больницу Сен-Антуан.

— Вы все правильно поняли.

Франк почувствовал, как в нем снова зажглось пламя. Врач провел его в свой кабинет, попросил сесть и одним движением мыши включил экран своего компьютера IBM.

— Вы гораздо лучше оснащены, чем полиция, — констатировал Шарко. Эти машины только-только поступают к нам, и, насколько я успел понять, они далеко не самые современные.

— Еще много данных дублируется или повторяется, потому что службы еще не полностью связаны между собой, но ситуация немного улучшилась по сравнению с тем, что было раньше. В конце концов все будет работать как надо. Многие говорят, что будущее за компьютерами.

Он набрал что-то на клавиатуре.

— Итак, вы хотите знать...

Франк достал из кармана куртки листок бумаги и развернул его.

— Я хотел бы, чтобы вы проверили две вещи. Во-первых, был ли один из ваших автомобилей вызван 6 мая 1987 года по поводу утечки газа на улице Жюльен в 13-м округе.

Роттен сделал несколько щелчков мышкой, ввел критерии и стал ждать.

— Вы говорили о рутине. Но я могу узнать точные причины, которые привели сюда полицейского из криминального отдела?

— Я ищу свидетелей. Уже несколько лет мы разыскиваем человека, который устраивает такие опасные происшествия, как утечка газа или пожар в жилых домах. Недавно был погибший в 2-м округе. И мы обнаружили, что наш человек, вероятно, оставался поблизости после своих злодеяний, смешавшись с толпой, и получал удовольствие, наблюдая за тем, как спасатели пытаются спасти людей.

— Понятно. И поэтому вы хотели бы допросить моих сотрудников.

— Да, тех, кто был там в те дни. У нас есть профили подозреваемых, фотографии, которые сложены в папки. Возможно, это поможет нам продвинуться в расследовании.

Два голубых квадрата появились на стеклах очков его собеседника, когда тот направил взгляд на экран. Прошло несколько бесконечных секунд.

— 6 мая 1987 года... улица Жюльен... Нашел. Это были мы. На месте было четверо: наш врач скорой помощи, медбрат, санитар и студент-медик.

Франк постарался не противоречить своей истории: ни в коем случае нельзя было просить описать внешность или показать фотографии участников.

— Могу я узнать их имена и контактные данные?

— Итак... Фабрис, санитар, все еще работает у нас, но сегодня он в отпуске. Остальных троих я не знаю, они больше не в моей бригаде. Хотя я сам работаю здесь только с прошлого года. Это говорит о том, как все меняется в службе... Что касается их адресов, мне придется заглянуть в другой файл и...

Он сосредоточился на своих манипуляциях, затем поднял голову.

— Я так и боялся. Поскольку они больше не работают у нас, их нет в базе. Мне нужно связаться с отделом кадров, но в воскресенье...

— Вы могли бы достать это для меня как можно скорее? Это очень важно. Это сэкономит мне драгоценное время.

Врач кивнул, спросил его номер телефона — Шарко дал ему свой личный номер из соображений конфиденциальности — и записал его на стикере, который приклеил к экрану.

— Так я не забуду.

— Отлично. Могу я еще немного побеспокоить вас? У меня есть еще информация, но она менее точная по дате. Речь идет о пожаре, который, по-видимому, произошел в квартире на улице Эдуард-Роберт, в 12-м округе, в конце марта 1988 года.

Роттен снова обратился к своему жесткому диску.

— Все, что я знаю, — добавил Франк, — это то, что обгоревшего пострадавшего доставили в Сен-Антуан, но я не знаю, к какой больнице принадлежала скорая, которая его туда отвезла. В худшем случае, если вы ничего не найдете, я сам пойду туда. Но если вы найдете, мне не придется ехать...

— Нашел.

Сердце молодого инспектора забилось чаще. Машина из Сальпетриер, отправленная в два места, где произошли похищения... Полицейский наклонился вперед, стараясь сохранять спокойствие. Могло ли быть, что он угадал? Был ли хоть малейший шанс, что он сможет установить личность человека, который похитил и жестоко убил трех женщин?

— 27 марта 1988 года, конец дня, — уточнил врач. На этот раз их было трое, студентов не было. За исключением санитара, это была та же бригада, что и в прошлый раз. Обычно врачи и медсестры, которые хорошо ладят друг с другом, стараются работать вместе. Итак, там были...

Роттен схватил блокнот и ручку и записал все, громко называя имена каждого:

— Паскаль Эрбье, санитар, Ришар Жюмон, медбрат, и Доминик Турнель, врач.

Шарко дрожащей рукой взял бумагу. Начальник отдела заметил его нервозность.

— Вы дрожите. Проблемы?

Франк встал, взволнованный.

— Слишком много кофе. Вы позвоните мне завтра, чтобы узнать адреса этих людей? Не стесняйтесь оставить сообщение на автоответчике, если меня не будет.

— Постараюсь, да.

Франк поблагодарил его и быстро направился к двери. Но перед тем как выйти, он обернулся и спросил:

— Еще один маленький вопрос, который меня беспокоит: кто разрезает одежду пациентов, если это необходимо? Медбрат или врач?

Его собеседник нахмурился.

— У вас странные вопросы. Оба могут это сделать. В экстренных случаях об этом не думают. Кто первый достанет ножницы, тот и режет...

— Еще раз спасибо за все, доктор.

Выйдя на улицу, молодой инспектор наполнил легкие свежим воздухом и посмотрел на листок бумаги, который держал в ладони. Медбрат и врач. Была высокая вероятность, что один из этих людей был убийцей...

Когда он пришел домой, Шарко все еще кипел, не в силах успокоиться. Он попытался поискать информацию в Minitel, ограничившись Парижем. Безрезультатно. Либо оба мужчины были в черном списке, либо не жили в столице.

В тот вечер, позвонив Сюзанне, он лег спать с удовлетворением. Он ничего не рассказал своей невесте о своих успехах и не собирался говорить ничего Сержу. Сначала он доведет дело до конца, в одиночку. Когда будет уверен, тогда сообщит своей команде личность убийцы.

Борода свисала кудрявыми прядями, черная как смоль и густая, как бурный водопад, так что очертания рта были нечеткими. Лицо было «с довольно квадратными очертаниями в верхней части, но удлиненным внизу, - как описал портретисту из судебной полиции хозяин слесарной мастерской Фламин. Чтобы нарисовать глаза, художник просмотрел сотни наборов вырезанных из настоящих фотографий глаз, но очки в большой прямоугольной оправе из серого или коричневого ацетата, которые носил Дэвид Мерлин, заставили свидетеля засомневаться.

- Они были почти черные, или даже совсем черные, и, кажется, немного вдавленные. Относительно круглые. Я уже не помню точно. Уклончивый взгляд, он никогда не смотрел вам в глаза. Вы можете передать эту застенчивость?

Относительно лба он не высказался: его постоянно скрывала кепка с сильно загнутым козырьком. А волосы? «Короткие и каштановые, или черные, но я не могу сказать, были ли они густыми или нет. Зато я однажды заметил, что у него были большие брови, тоже черные, прямые, как бруски.

Форма ушей оставалась неопределенной, как и память Фламина, который утверждал, что не обращал внимания на эту часть тела своего сотрудника. Что касается цвета кожи, который специалист IJ охарактеризовал с большей или меньшей настойчивостью, то он был «нормальным, скорее темным. - Он не помнил никаких особых признаков — шрамов, родинок.

Фотокопии составленного таким образом фоторобота Дэвида Мерлина теперь передавались из рук в руки в офисе 514, и полицейские не были в восторге. Обычно такие документы считались малоэффективными — они не позволяли раскрыть даже 5 % уголовных дел, а тут...

Где сейчас прятался Дэвид Мерлин? Под каким именем? Под своим настоящим или он снова сменил личность?

Настроение в команде было не лучшим. После эйфории последних дней этот понедельник утром был похож на ледяной душ. Эйнштейн был заперт в подвале, но на этом смены заканчивались: благодаря переговорам Сантуччи с руководством, наблюдение за ним будет вести другая группа. В этот самый момент корсиканец метался на еженедельном совещании с высокопоставленными чиновниками, пытаясь объяснить непонятное.

Флоренс же не отрывалась от телефона: их запрос был получен в помещении совета врачей Финистера и вскоре будет рассмотрен. Но предоставлять эту информацию устно противоречило протоколу. Поэтому нужно было ждать письма, подписанного председателем совета, который в данный момент был в отпуске.

— Это срочно, черт возьми! На кону жизнь человека!

Нам не нужен полный список, только имя педиатра. Это же несложно, правда?

Ее собеседник записал ее номер, необходимые данные — педиатр, больница Мерэн, середина 60-х годов, урологическое отделение, Андре Эскремье — и сказал, что «посмотрит, что можно сделать.

— Да ну на фиг! — воскликнула она, положив трубку. — Лучше беги набивай себе живот шампанским и фуа-гра! Да подавись им, козел!

Серж и Шарко подняли брови. Их напарница бросилась к холодильнику, открыла баночку творога и, добавив в нее кучу сахара, стала есть его ложкой. Эти типы сводили ее с ума. Она вернулась к своему столу с баночкой и посмотрела на лежащий на нем фоторобот. Накладная борода, накладные брови — огромные —, накладные очки. Глубокие черные глаза. Инспекторша нашла результат странным, совсем неестественным. Еще одно дерьмо.

В начале дня ее поиски информации об Элен Лемар оказались более плодотворными. По данным коллег из Руана, их жертва с обожженными интимными частями тела родилась в 1961 году в деревне под названием Салланш. Флоранс связалась с сотрудником местной мэрии. Согласно свидетельству о смерти, родители молодой женщины проживали в этой общине, когда в 1983 году их накрыла лавина. Значит, Элен выросла здесь и, вероятно, ходила в школу. В городе была только одна средняя школа, закрытая из-за праздников, но полицейская смогла узнать у сотрудника мэрии номер нынешней директрисы, Магали Форестье. Она позвонила ей и оставила сообщение с просьбой перезвонить как можно скорее.

- Мы справимся, — нервно повторяла она себе через каждые несколько минут. — Мы справимся.

Вскоре Амандье лениво потянулся, сунул фоторобот в пиджак и, вставая со стула, махнул Шарко.

— Иди сюда, я только что разговаривал с Ухом. У него есть новости о записи на автоответчике Мерлина.

Они спустились вниз в темпе старого копа: медленно. Дойдя до дома № 36, тот зажег сигарету и на две минуты присел на подоконник. Погода была идеальной: сухой холод и ясное небо. Солнце согревало их кожу, и инспектор наслаждался этим несколько мгновений.

— Не надо все время бегать, парень. Надо уметь и отдыхать. Метикулезный нас поимел, и как! Так что теперь мы не в плюсе...

Франк топал ногами от нетерпения, подняв воротник куртки и засунув руки в карманы. Он хотел только одного: поскорее вернуться домой и найти сообщение от начальника скорой помощи с адресами, которые он ждал.

— Такие неудачи случаются, — продолжил Серж, глядя на баржу, разрезающую волны. Ты уверен, что держишь своего парня, и... пфууу, он выскальзывает из рук. А потом о нем больше ничего не слышно.

Через минуту он выпрямился и хлопнул Шарко по плечу.

— Я знаю, что ты верил в свою историю со скорой помощью, и это хорошо, что ты веришь, это доказывает, что ты хороший коп. Но, к сожалению, не всегда можно выиграть. Это называется призраками, но не призраками, которые исчезают, как Дэвид Мерлин. Эти другие. Наоборот, они постоянно занимают твой разум, преследуют тебя, и ты вынужден с ними бороться.

— У тебя много призраков?

— Достаточно, чтобы заполнить футбольный стадион.

Молча, они пошли вдоль набережной Кварт-д'Ор. Франк был погружен в раздумья. Может быть, ему удастся избавить коллегу от одного из его призраков. И, возможно, это успокоит и его самого, и он будет меньше думать о Брижит.

Сюзанна была права. Вероятно, он в конце концов простит себя за то, что не поймал убийцу, если посадит за решетку чудовище, убившее трех невинных молодых женщин...

Кристиан Алуан встретил Амандье и Шарко у входа в IJ. Мужчина, хотя ему было уже за сорок, выглядел как студент, только что закончивший школу, с кудрявыми волосами, длинной распахнутой курткой, под которой виднелась футболка с изображением Rolling Stones, и кроссовками на липучках. Вопреки ожиданиям Франка, учитывая прозвище, его уши не были самой заметной чертой его внешности: они оказались незаметными, идеально гармоничными.

Он провел их в свою лабораторию, не намного больше кухонного уголка и забитую электронными приборами, такими как осциллоскопы, микрофоны, микшерные пульты, компьютеры.

В углу скопились конверты и коробки, запечатанные красным воском: записи или улики, поступившие из полицейских управлений всей столицы и пригородов.

— Вижу, у тебя работы хватает, — сказал Серж. — Спасибо, что занялся нашим делом в первую очередь.

— Я работаю над прослушками для внутренней разведки, утомительная работа, сотни часов, и они хотят результат к 2 января... Короче, мне некогда прогуливать, но когда пришел ваш автоответчик, я сразу же взялся за дело. Ваша штуковина — хороший товар. Очень хороший. Поэтому я отложил все остальное и весь воскресенье ломал голову над вашей записью. Мне еще предстоит провести немало анализа, в частности сравнить голоса, но я хотел как можно скорее сообщить вам о своем открытии. Вам понравится.

Техник отвел их к экрану, затем загрузил файл в программу. Появилось несколько кривых.

— Для начала, вот различные представления вашей записи, к которым я применил разные параметры. Здесь я воспроизведу вам исходное сообщение...

Он нажал на кнопку, и динамики воспроизвели то, что они услышали в первый раз: неразборчивый набор звуков.

— В таком виде это действительно непонятно, я согласен. Поэтому я уменьшил скорость в два-три раза, чтобы получить нормальную скорость речи. Не обращайте внимания на голос, он искажен из-за модуляции скорости.

- It fofo that t’afarréfétefe all this dafavifidefe cefe n’éfé more möglich afarréfétefe now sifinonfon céfé moifoi quifi méfétréfé finfin afa céfé oforeferefe

Франк попросил повторить и остался в сомнении.

— Похоже, что это несколько языков.

— Смесь французского, английского и немецкого, действительно, — ответил Кристиан Алуан. Некоторые слоги удвоены, и первая буква паразитного слога превращается в «f. - Например, - maison» становится «maifaisonfon. - Эта система удвоения иногда распространяется и на немецкие или английские слова, но реже.

Еще больше запутывает отсутствие пунктуации и произношение: слоги не выделяются голосом там, где этого ожидаешь.

— Что это? Секретный код? — спросил Серж.

— Криптофазия, тебе это о чем-нибудь говорит?

— У меня, по-твоему, лицо, подходящее для такого рода лексики?

Алуан улыбнулся полицейскому, обнажив зубы грызуна. Кстати, он вытащил осколки орехов, валявшиеся в упаковке перед клавиатурой, и стал их грызть.

— Это термин, обозначающий языки, придуманные и используемые очень ограниченным кругом людей.

На самом деле, исследования показывают, что криптофазия почти всегда встречается у однояйцевых близнецов одного пола, у которых диагностированы психологические проблемы...

Франк и Серж переглянулись. Они были совершенно растеряны. Близнецы... Это было последнее, к чему они были готовы.

— Это шутка, успокой меня, — бросил Амандье.

— Нет, не совсем. За последние двадцать лет было задокументировано несколько примечательных случаев. Например, в 1977 году в Сан-Диего жили шестилетние близняшки. После переезда в Сан-Франциско они оказались отвергнутыми учениками новой школы и подвергались ежедневным издевательствам. Чтобы защитить себя, Грейс и Вирджиния Кеннеди сначала назвали себя Пото и Кабенго, кто знает, почему. Затем они создали барьеры, используя свою близость как близнецов. В частности, они изменили свой язык, чтобы никто не мог их понять, исключив даже своих родителей. Когда они хотели, они разговаривали на смеси сленга, испанского и американского, и делали это так быстро, что казалось, будто они придумали свой собственный диалект...

Франк был в шоке. Он представил себе, как этот человек посреди ночи оставляет зашифрованное сообщение на автоответчике Дэвида Мерлина из телефонной будки у подъезда его дома. Другой Дэвид Мерлин, в точности похожий на первого? Но с каким лицом? Тоже загримированный? У Метикулезного был близнец? Брат, настолько близкий, что оба мужчины общались, даже сегодня, по правилам, установленным в детстве?

Хотя Шарко еще не все понимал, он в очередной раз связал это дело с детскими травмами. Он вспомнил фотографии голых детей. Все его коллеги видели эти снимки, и никто не заметил, что на них были близнецы: все дети были разные.

Серж вынул из кармана фоторобот и смотрел на него с непониманием.

— Это он, владелец автоответчика? — спросила Алуан.

— Да... Ну, не совсем. Все не так, борода, очки... Близнецы, черт возьми... Кто мог такое придумать?

Как будто все это расследование и без того не было достаточно сложным.

Несмотря на внутренний шок, вызванный этими откровениями, Амандье попытался сосредоточиться и кивнул в сторону экрана.

— Что в этом чертовом сообщении?

Техник протянул ему листок с расшифровкой. Серж прочитал:

— «Ты должен прекратить все это, Дэвид, так больше нельзя. Прекрати сейчас же. Иначе я сам положу конец этим ужасам.

Старый коп передал документ своему коллеге. Франк прочитал все про себя. Близнецы, похоже, были в конфликте, и, что самое главное, брат явно знал о поступках Дэвида Мерлина.

— Мы уверены, что эта... криптофазия применима только к однояйцевым близнецам одного пола? — спросил Шарко. Голос показался мне скорее женским. Впрочем, это трудно определить, Серж не разделяет моего мнения.

— Я ничего не могу утверждать, но продолжу анализировать запись, чтобы определить частоту. Они, несомненно, дадут мне больше информации. С другой стороны, наиболее известные случаи криптофазии действительно касаются только однояйцевых близнецов одного пола. И это объясняет многое. По мнению специалистов, речь идет не только о секретном языке, но и о крайней степени слияния личностей. Эти дети составляют единое целое, думают одинаково, ведут себя очень похоже. Поэтому в большинстве случаев они имеют одинаковую внешность и являются монозиготными. Но, возможно, существуют не зарегистрированные примеры с ложными близнецами или братьями и сестрами.

Новая порция ореховых скорлупок. Алуан устроился поглубже в кресле.

— Я разберу все это, как только у меня будет пять минут, и свяжусь с вами, когда у меня будет больше информации. Надеюсь, до завтра вечера, но ничего не обещаю. В любом случае, когда вы поймаете убийцу, убедитесь, что это он, а не его брат.

— Здравствуйте, мадам Форестье. Инспектор Флоранс Феррио. Спасибо, что перезвонили.

— Чем могу помочь?

Сидя за своим столом, Флоранс подняла глаза на Сержа и Шарко, которые вошли в комнату с мрачными лицами. Несложно было догадаться, что они принесли с собой новый поток плохих новостей.

— Мы работаем над уголовным расследованием и имеем в своем распоряжении фотографию класса, сделанную, по-видимому, в начале или середине 70-х годов. Мы знаем личность одной из учениц, она зовется Элен Лемар. Я хотела бы узнать, сохранились ли в вашем колледже архивы тех лет: портреты, списки...

Наступила пауза. Слева от нее коллеги теперь разговаривали с корсиканцем, который откинулся на стул, как будто получил удар в живот. Полицейская предпочла отвернуться, чтобы не отвлекаться. Она посмотрела на часы: было уже полседьмого. Ее контакт в коллегии врачей в это время уже не отвечал.

Вместо того чтобы злиться, она сосредоточилась на голосе, который снова раздался в наушнике. — Я работаю здесь всего два года, но у нас действительно есть архивы, самые старые из которых, если я не ошибаюсь, датируются 40-ми годами. Однако... если честно, там полный беспорядок.

Все дела лежат в больших картонных коробках, которые перевезли и которые давно покрылись пылью. Это все, что у вас есть? Имя? Дело в том, что у нас более пятисот учеников в год...

— Простите. Честно говоря, я даже не уверена, что обратилась по адресу, хотя вероятность очень высока, поскольку Элен Лемар была из Салланша, а в коммуне только одна школа. Мне действительно нужна ваша помощь, и поиск не должен занять много времени. Час-другой, максимум...

— Как скажете... Послушайте, я в отпуске, так что я могу сделать это после отпуска, если хотите.

— Будет слишком поздно. До завтра действительно не получится?

— Нет, нет, конечно. Я жду около двадцати гостей на Новый год и должна все подготовить. В лучшем случае, через два-три дня, скажем, в четверг, но...

Флоранс посмотрела на Шарко, который возвращался на свое место, потирая виски. Серж прошел мимо нее, показав на палец и указатель, а затем рухнул на диван, не дав ей понять смысл своего жеста.

— А если мы пошлем к вам кого-нибудь? — предложила она.

Все, что вам нужно будет сделать, это проводить полицейского инспектора в ваш архив. Он даже сможет вернуть вам ключ, когда закончит. Это срочно, мадам Форестье. На карту поставлены жизни.

Полицейская услышала детский крик сзади. Ее собеседница крикнула что-то и наконец сдалась:

— Хорошо, согласна. Пришлите кого-нибудь завтра, но после обеда, потому что утром я буду делать покупки. Пусть позвонит в домофон первого здания перед воротами, и я быстро провожу его в комнату колледжа, где все хранится.

Повесив трубку, Флоранс пошла поговорить с начальником, который кивнул в знак согласия. После чего она обратилась к команде:

— Кто здесь номер 6 и последний в группе?

Франк поднял голову, вопросительно подняв бровь. Она подошла к нему.

— Мы знаем, что ты хочешь оказать огромную услугу французской национальной полиции...

Франк с подозрением посмотрел на бумагу, которую держала его коллега.

— Я не уверен, нет...

— Твой билет туда и обратно в Салланш, в Верхней Савойе, — объявила она, разглаживая лист перед ним. Идея в том, что ты приезжаешь туда завтра в начале дня, потом директор школы открывает тебе архивы, а ты привозишь нам джекпот. Я уверена, что это окупится.

— Верхняя Савойя, — повторил Шарко, разочарованный. Черт, Флоренс, это же не за углом.

— Шесть-семь часов езды, максимум. По автостраде. Как по расписанию.

— А что я буду делать после архива? Я не представляю, как буду ехать обратно. Я буду ночевать в отеле 31 декабря?

— Мы все на службе, так что в 36, в отеле или у тебя дома, сидя у телефона, пока все празднуют, одно и то же. По крайней мере, ты запомнишь этот канун...

— Я запомню, да. Думаю, в плане воспоминаний у меня достаточно. Я не забуду свои тридцать лет. Скорее бы 25 апреля, чтобы сменить год!

Она улыбнулась ему и подошла к Сержу, который казался подавленным.

— Что такое, большой?

— Дело в том, что, по словам Уха, мы имеем дело с близнецами, — прогремел голос Сантуччи за его спиной. С чертовыми близнецами.

Корсиканец присоединился к ним и тоже рухнул на диван с нервным смехом. Инспектор никогда не видела его в таком состоянии. Она стояла там, как окоченевшая, глядя на них. Она повернулась к Шарко, чтобы убедиться, что все это правда. Он кивнул.

— Один звонит другому из телефонной будки у своего дома и приказывает все прекратить, а то... он сам все закончит. Это похоже на плохую шутку.

Подобно своим коллегам, Флоранс рухнула в кресло.

— Ну и дело в том...

Амандье протянул ей стенограмму сообщения, и она прочитала ее. Затем он с рыком встал и пошел рыться в холодильнике.

— Лучший способ справиться с этим — выпить.

Он предложил банку своему начальнику. Тот, в отличие от всех, не отказался. Четыре пива.

За четырех убитых копов. Они чокнулись, как после похорон. Это был грустный момент, но Шарко понял, что он больше не был вне группы. Нет, он был здесь, с ними, в центре семьи, которая вновь объединилась вокруг Корсиканца, несмотря на напряжение, гнев и разногласия. Они переживали общее испытание, которое по-своему потрясло каждого из них, но они были едины.

В следующие несколько минут они мало разговаривали. Все были погружены в свои мысли, пытаясь восстановить картину расследования, представить себе двойную фигуру, вторую тень, следующую за первой. Близнецов...

С банкой в руке Флоранс наконец вернулась на свое место. Она села на край стола и пролистала фотографии квартиры Дэвида Мерлина. Шарко наблюдал за ней. Она была похожа на него, никогда не останавливалась. За милым личиком скрывался неутомимый охотник...

— Мы уверены, что они братья? — спросила она.

— Ухо, возможно, сможет подтвердить это, проанализировав голоса, — ответил Серж. Я верю. Шарко более скептичен. В любом случае, по словам техника из IJ и результатам исследований по криптомахине, то есть по разработке секретного языка, эта штука затрагивает в основном однояйцевых близнецов.

Если хочешь, кассета с записью у меня в вещах...

— Исследования — это всего лишь исследования.

Полицейская вставила кассету в магнитофон и стала слушать.

— Ну как? — спросил Серж.

— Не знаю. Действительно, странный голос.

Она покопалась в стопках бумаг, открыла синий файл и вынула фотографию, на которую долго смотрела.

— Ты что-то нашла? — спросил Сантуччи.

Она как будто вернулась из далекого прошлого и покачала головой.

— Нет... То есть, да. Помнишь, эти красные гаметы на стенах дома Элен Лемар?

Мужской и женский. Два символа, нарисованные друг напротив друга в холле... Неразделимые... Это странно, но, возможно, эти рисунки имеют отношение к истории с близнецами. Он действует, но оставляет след своей сестры-близнеца у своей жертвы с помощью этих гамет... Или же он дает нам понять, что он не один... Мужчина и женщина...

Амандье свистнул сквозь зубы.

— Что с тобой? Ты что, Шарко?

Она проигнорировала замечание напарника и подошла к фотографиям, недавно сделанным у Дэвида Мерлина.

— Та же самая... как бы сказать... одержимость, или скорее двойственность, присутствует и в его квартире. Эти пластиковые мужчины в женском платье и с гримом. Эти женщины с обожженными гениталиями. Я понятия не имею, что все это значит, но здесь явно присутствует нечто из области психического расстройства, связанного с сексуальностью. Не сексуальностью как половым актом. Я скорее думаю о чем-то, связанном с полом в генетическом смысле этого слова. Мужское, женское...

Она кивнула, как будто говорила сама с собой и подтверждала свои собственные слова.

— А если у него была сестра-близнец, с которой он был очень близок в детстве? А если из-за нее, из-за какой-то трагедии в прошлом, он теперь перенес свою ненависть на женщин... Или совсем другая гипотеза: может, он хотел быть женщиной, такой же, как его сестра-близнец? Занять ее место? Быть ею, а она — им.

Серж выпил несколько глотков алкоголя за раз и поднял банку.

— Тебе не нужно пить, чтобы нести бред. Она, он; он, она: я ничего не понимаю.

— Или он мстит за нее. Просто так.

В кабинете уже стемнело. Она включила свет и встала перед стеной, где висели фотографии обнаженных детей.

— Мстительная рука, да. С самого начала мы задаемся вопросом, не среди ли он этих мальчиков, но, возможно, это его сестра-близнец. Именно она имела дело с Эскремье и педиатром.

Дэвид Мерлин психологически разделил физические страдания своей сестры до такой степени, что они отдалились от других и создали свой собственный секретный язык?

— Все это сводит меня с ума! Это как твоя история с жокеем, Шарко, я уверена, что решение у нас под носом, а мы его не видим.

Франк поставил полупустую банку на журнальный столик и подошел к ней. Он тоже рассматривал каждое лицо, из которых в конечном итоге были опознаны только два: Дельфи Эскремье и Каролин Брандье. Осталось двадцать одно, в том числе девять неизвестных девочек. Невинные маленькие светлые головки.

— Может быть, она здесь, да. Но если все хорошо продумано, мы можем искать еще долго...

Шарко сунул самое необходимое в спортивную сумку: туалетные принадлежности, трусы, носки, майку, шерстяной свитер. Он не забыл и классную фотографию, а также снимки обнаженных детей. Затем он застегнул молнию и поставил сумку у входной двери. На следующий день он собирался уехать около 7 утра, чтобы прибыть в Салланш в начале дня.

— Я не понимаю, почему тебя отправляют туда в канун Рождества, — возмутилась Сюзанна, когда он позвонил ей. У них что, нет никаких угрызений совести?

— Это всего лишь архивы, ничего страшного. По крайней мере, я проведу дежурство в горах, где меня никто не побеспокоит. В конце концов, это не так уж и плохо. И я возьму с собой коробку фуа-гра и полбутылки сотерна. Так мы сможем выпить вдвоем, даже на расстоянии! Что ты об этом думаешь?

— Только ты можешь придумать такое.

Они поговорили еще около часа, потом Франк повесил трубку. Он вздохнул, полный угрызений совести. Он не рассказал ей о том, что собирался сделать.

Удастся ли ему установить личность убийцы «Исчезнувших в южном Париже»? Начальник скорой помощи больницы Сальпетриер оставил ему сообщение с адресами подозреваемых. Молодой инспектор записал на клочке бумаги два адреса, которые его заинтересовали: адрес Ришара Жюмона, санитара, и адрес Доминика Турнеля, врача. Они жили в центре Парижа.

- Сегодня вечером, - подумал он. - Сегодня вечером все решится... - Он бросил взгляд на кобуру с MR 73, висящую на вешалке, помедлил и решил не брать с собой оружие. В конце концов, он должен был только разведать обстановку и ни в коем случае не предпринимать никаких действий.

Одетый в черные джинсы, темно-синий свитер и серую зимнюю куртку, он направился к метро и поехал в 1-й округ, где жил доктор, когда тот работал в больнице Питье-Сальпетриер. Было 19 часов.

Шарко еще не знал, что будет делать, когда прибудет на место, он рассчитывал на то, что консьерж сможет предоставить ему информацию. В худшем случае, даже просто увидеть, как выглядел этот человек, было бы полезно, не для того, чтобы обвинить его, но хотя бы для того, чтобы его опознать. Согласно показаниям, собранным за годы, убийца был лет сорока, ростом около метра восьмидесяти, широкоплечим, с короткими темными волосами на момент первого убийства.

Франк спустился в метро Bourse и, пользуясь карманной картой, нашел улицу Hérold, недалеко от оживленного квартала Les Halles. По указаниям Роттена, Доминик Турнель жил в доме № 21.

Франк обнаружил четырехэтажное здание, красивое, солидное, с массивным фасадом из белого камня, рядом с адвокатскими и юридическими конторами. Было ли это знаком? Справедливость с одной стороны, преступление с другой?

Он прошел мимо входа: он был заперт на кодовый замок. Тогда он спрятался в тени под крыльцом соседнего здания и прождал четверть часа, пока не вышла пожилая дама с собакой. Он бросился за ней и успел заблокировать дверь ногой, прежде чем она закрылась.

Напряжение усилилось, когда он прочитал на одном из почтовых ящиков, принадлежащем квартире № 37, - Мсье и мадам Турнель. - Скорая помощь был женат, но это не мешало ему быть виновным. Некоторые убийцы имели жену, детей и вели вполне нормальную общественную жизнь. Другая гипотеза: Турнель завел отношения после своих преступлений, и эта перемена в жизни положила конец его кровавой эпопее.

Франк поднялся на третий этаж, задрав воротник и прислушиваясь. Он остановился на лестничной площадке, откуда было видно квартиру № 37, и не шевелился, пока не закончилось время на таймере, и заметил свет, пробивающийся из квартиры. Там кто-то был. Трудно было представить, что за этой перегородкой может скрываться жестокий убийца. Молодому инспектору очень хотелось увидеть лицо, скрывающееся за именем Турнель, но он не хотел рисковать. Не было никакого смысла стучать в дверь и выдумывать какую-то ложь. Даже спустя годы после своих преступлений, преступник, вероятно, все еще был начеку.

У Шарко был запасной план. Он спустился на улицу, подождал еще двадцать минут, и когда заметил, что женщина вернулась с собакой, побежал и попытался открыть дверь перед ней. Он притворился испуганным.

- Простите, мадам. Я недавно переехал напротив.

Мой ребенок упал с высокого стула и ударился головой. Он в сознании, но не перестает плакать. Соседка сказала, что здесь есть доктор. Она не помнит его имени. Ему около сорока лет, широкие плечи, рост около метра восьмидесяти...

У собеседницы нахмурились брови.

— Да, есть доктор Турнель. Но ему около пятидесяти пяти лет, он невысокий и худощавый. Но это неважно, он вам поможет. Идите...

Она набрала код и повернулась. Но Шарко уже уходил.

— Я все-таки найду другой способ, — сказал он. — Все равно спасибо!

Убийца не был Турнелем. Итак, быстрыми шагами Франк вернулся к станции метро, сел на линию 3, а затем на 5 в южном направлении. Теперь он был близок, очень близок к цели своего поиска.

Держась за ручку и прижимаясь к другим пассажирам, он наблюдал. Люди читали газеты, сидя на скамейках.

Кто-то дремал. Он знал, что любой из них может упасть, что никто не застрахован, даже он сам. Он подумал, что Ришар Жюмон, медбрат, возможно, сегодня ехал в этом вагоне. Один из многих, возвращающихся домой после напряженного рабочего дня. Монстр с кровью на руках.

Конечная станция Пляс-д'Итали. Он нашел бульвар Огюст-Бланки и прошел по нему триста метров. Зимний ветер завывал в переулках, над головой с грохотом мчался метрополитен, прыгая от остановки к остановке, как шмель в поисках цветов. Он подошел к дому № 96, пятнадцатиэтажному высотному зданию. На этот раз, у стеклянных дверей, к которым он поднялся по нескольким ступенькам, не было кодового замка. Зато внутри, в вестибюле, он наткнулся на будку, над которой висела табличка «Консьерж. - Открытое окно, частично закрытое полуопущенной решеткой, служило окошком и выходило на стол, заваленный метлами, ведрами и мелким инструментом. Шарко посмотрел на часы — 20:20 — и пошел посмотреть на сотни почтовых ящиков на противоположной стене.

— Я могу вам помочь?

Консьерж появился на своем месте, поедая яблоко. Это был мужчина с круглым веселым лицом, черными усами и зачесанными назад волосами. Франк чувствовал себя неловко, ему нужно было не задерживаться здесь, на случай, если по счастливой случайности мимо пройдет Жюмон. Он подошел к своему собеседнику.

— Да, конечно. Мы готовим сюрприз для друга и его брата. Я хотел убедиться, что брат действительно живет здесь, потому что через несколько дней мы собираемся отправить ему таинственное приглашение.

— Я знаю здесь почти всех. Скажите, как его зовут.

— Ришар Жюмон.

— Извините, но он давно переехал.

Франк не скрыл своего разочарования.

— Черт... Вы не знаете, где он теперь живет?

Парень посмотрел на яблоко, повернул его и откусил большой кусок.

— Нет. Но вы что, не в курсе? Ваша история с сюрпризом как-то не сходится, месье. Ричард Жюмон уехал больше двух лет назад. Что вы ищете, конкретно?

Шарко подошел к дверному проему, тени еще больше углубили круги под его глазами. Он решил показать свое полицейское удостоверение.

— Расскажите мне о нем, пожалуйста.

В глазах консьержа заблеснул огонек.

— Честно говоря, я его редко видел, он часто работал ночами. Всегда был очень вежлив. Не из тех, кто создает проблемы.

— Одинокий? Женат? Можете описать его внешность?

— Я всегда видел его одного. А что касается внешности... Подождите секунду.

Мужчина на мгновение исчез и вернулся с фотографией.

— Я работаю в этом доме уже пятнадцать лет и люблю собирать воспоминания о жильцах и владельцах, которые здесь появляются. Конечно, не все соглашаются... В общем, у меня более двух тысяч таких полароидов. Итак, представляю вам господина Жюмона.

Франк взял фотографию отличного качества, сделанную на фоне клумбы с цветами. Медбрат был крупного телосложения и на голову выше консьержа. Ему было около сорока, волосы короткие, темно-каштановые. Ничто, и уж тем более его улыбка, не указывало на то, что он был кровожадным садистом. У него были довольно правильные черты лица, он был хорошо одет и имел приятную внешность. Как Тед Банди, убийца более тридцати женщин. На обратной стороне глянцевой бумаги была написана дата: 8 сентября 1987 года. Франция, вторая жертва, была убита менее чем за месяц до этого.

Все совпадало или, во всяком случае, ничто не опровергало того, что Ришар Жюмон мог быть тем монстром, которого он разыскивал.

— Можно я оставлю вашу фотографию?

Консьерж колебался, но затем кивнул.

— Да, конечно. Мне она не особо нужна, но если вы не забудете вернуть ее мне, когда будет возможность, было бы мило.

Франк сунул свою находку в кошелек.

— Я верну... Вы помните, когда именно он уехал из этого дома? Вы сказали, что более двух лет назад.

— Да, да... Я бы сказал, летом 89-го. Теперь, когда я об этом вспомнил, это была странная история, кстати...

— В каком смысле?

— Мистер Жюмон уехал в одночасьи. Я видел, как он спускался вечером, без чемоданов, без вещей, и это был последний раз...

Шарко напрягся. Третье убийство произошло в апреле 89-го. С тех пор никаких следов этого психа не было... Была ли связь с его поспешным отъездом?

— Вы знаете, что произошло?

— Да и нет. Кто-то из его семьи приехал через несколько недель, чтобы забрать его вещи, потому что господин Жюмон оставил все как есть. Когда я спросил о нем, потому что беспокоился, этот человек ответил мне, что господин Жюмон был избит и брошен в канал Урк. И что он выжил, но с серьезными последствиями и больше не вернется сюда.

Франк не мог сказать, сколько времени длилась черная дыра, которая поглотила его. В висках гудело. Он вспомнил разговор с Флоранс в тот день, когда они пошли предупредить родителей Дельфи Эскремье. О том, что она рассказала ему о сводном брате Сержа. Когда он поднял голову, обе руки были сжаты в кулаки и вцепились в окно. Консьерж почти кричал ему в ухо.

— О, ты в порядке?

— Я... Да, да.

Нет, ничего не было в порядке. Франк отдышался, ему нужно было успокоиться.

— Вы помните, у того, кто выносил вещи из квартиры, было родимое пятно на носу? Темно-красное пятно?

Другой уверенно кивнул.

— Да, точно. Прямо посередине лица.

Молодой инспектор, все еще ошеломленный, поблагодарил его и вернулся на бульвар Бланки. Он больше не чувствовал ледяного ветра, хлещущего по зданиям, и не слышал шума надземных поездов. Город проплывал мимо него, а все вокруг внезапно прояснилось. В его голове прокрутилась сцена, которая, должно быть, произошла в кабинете много лет назад, когда Серж, тогдашний начальник группы, обнаружил записку Тити в папке.

Узнал, что в конце марта 1988 года, за тринадцать месяцев до ее убийства, на этаже, где жила Изабель Рондье, третья жертва, частично сгорела квартира. […] На место были вызваны пожарные и скорая помощь.

Амандье засомневался, прочитав эту фразу, в которой упоминалось о вызове экстренных служб? У него возникли сомнения, что его сводный брат мог быть убийцей, которого они так долго разыскивали?

Франк представил, как тот выбрасывает записку Тити, а потом... Это было почти невероятно, но Серж нашел убийцу: его собственный сводный брат. Легко представить его отчаяние и гнев. И тогда он принял решение: справедливости не будет, но закон мести будет соблюден. Ришар Жюмон причинил боль. Теперь он за это заплатит. Око за око, зуб за зуб. Участвовал ли Серж Амандье в нападении и выбросил тело в канал Урк? Или он нанял для этого бандитов?

Шарко бродил по коридорам метро, как автомат. После этого его напарник погрузился в алкоголь и депрессию. Его мир рухнул, как и его убеждения: зло могло скрываться под любой маской, в том числе и под маской близких ему людей. Но ему все равно приходилось продолжать притворяться, преследовать призрак, лгать всем вокруг. Коллегам, семье, родственникам жертв... А тем временем его сводный брат, мозг которого был поврежден из-за нехватки кислорода, ослеп на один глаз, гнил в специализированном центре. Возможно, он даже осознавал совершенные им злодеяния.

Шарко лучше понимал, почему Серж настаивал, чтобы он никому не говорил о своей зацепке с ножницами. Он точно никогда не спрашивал об этом судного медика. Он пытался увести Франка с правильного пути. Сделал так, чтобы эта история осталась похороненной навсегда.

Франк вернулся домой и рухнул на диван, обхватив голову руками. В голове звучал хриплый голос его напарника. - Не исключено, что однажды тебе придется отплатить мне тем же, — прошептал он, когда молодой инспектор обнял его перед домом Мадели Суффран.

Боже, что ему делать?

Альпы... Жестокие, могучие, возвышающиеся, как будто для того, чтобы отбить всякую попытку пересечь их. Шарко догадывался, что вдали виднеются бирюзовый цвет ледников, гнев скал и белые гребни гор, пересекающиеся до самой крыши Европы. Он вступал на территорию, где время текло не так быстро, как в других местах. Жестокость Парижа, ад убийств казались ему далекими, как далекие звезды.

Молодой инспектор остановился только один раз на автостраде, возле Макона, чтобы сходить в туалет и съесть бутерброд. Накануне он почти не спал, измученный своими открытиями по делу пропавших женщин. Решением, которое ему предстояло принять. Сможет ли он посадить за решетку до конца своих дней человека, который спас ему жизнь?

Наконец он прибыл к месту назначения. Сначала в отель. Он нашел приятный трехзвездочный отель, в котором две трети номеров были свободны. Это превышало бюджет, выделенный его отделом, но он согласился доплатить разницу. В конце концов, он будет здесь встречать Новый год... И потрясающий вид того стоил. Он поставил чемодан на кровать и положил саутерн и фуа-гра в маленький холодильник, который служил мини-баром.

Было около 14 часов, когда он позвонил в домофон главного входа. Магали Форестье была в фартуке, испачканном мукой. После краткого приветствия она предложила ему пройти с ней во двор заведения, который был полностью белым и сверкал на солнце. Франк шел по патио, когда заметил горы на заднем плане. Он поднял фотографию класса, которую держал в руке. Без сомнения, этот момент был запечатлен именно здесь. Это уже само по себе было хорошо.

Форестье опустила большой рубильник электрической цепи и пригласила своего гостя спуститься в подвал, освещенный неоновыми лампами. Пройдя коридор, они свернули в холодную комнату, где были сложены коробки с документами.

— Вот, — сказала начальница. — Как я уже объяснила вашему коллеге, я унаследовала архив в таком состоянии и должна признаться, что еще не успела заняться его сортировкой... Надеюсь, вы найдете то, за чем приехали.

Дав ему несколько указаний, которые он должен был выполнить по окончании поисков, она протянула ему связку ключей и ушла. Франк посмотрел на черные стены, на светящиеся и потрескивающие люминесцентные лампы и вздохнул. Здесь не было ни стула, ни стола, и ослепительный блеск пейзажа уже казался ему далеким.

К счастью, на большинстве коробок были указаны годы. Он начал собирать те, что относились к периоду с 1972 по 1976 год, что примерно соответствовало времени, когда Элен Лемар училась в этом заведении. Он открыл первую коробку и, сидя на другой, достал из нее картонные папки, на каждой из которых было написано название класса. Четыре на каждый класс, значит, всего шестнадцать.

Он был очень разочарован, когда обнаружил, что их содержание сводилось к простой стопке административных документов и табелей успеваемости. Даже фотографий не было, только фамилии, даты рождения и адреса на пожелтевших от времени листах.

Однако он не унывал и отправился на поиски единственной информации, которой располагал: Элен Лемар. Для этого ему нужно было действовать методично. Поскольку по фотографии в тетради Дэвида Мерлина было трудно определить возраст девушки, Франк начал с самого начала. Все его внимание было сосредоточено на шестиклассниках.

Просматривая досье и наблюдая, как неизвестные подростки проплывают перед его уставшими глазами, Шарко чувствовал, что его мысли блуждают. Сознание убегало, как бабочка. Он видел, как Серж разбивает лицо своего сводного брата.

Ломать ему кости своими огромными кулаками, бить, бить, пока не выдохнется, бросить в воду, сделать инвалидом на всю жизнь. Эти образы были для него невыносимы.

Он безрезультатно перелистал две карточки, а затем его взгляд внезапно остановился на том, за чем он приехал за шестьсот километров от дома. 1972 год. Элен Лемар, родившаяся в октябре 1961 года в Салланше, училась в 6 Б.

Инспектор просматривал по одному карточки учеников этого класса. Если повезет, он найдет два одинаковых имени. Ведь если Дэвид Мерлин действительно учился в этой школе и у него был брат или сестра-близнец, то, скорее всего, они учились в одном классе. По крайней мере, он на это надеялся. Но он ничего не нашел.

Ему потребовалось больше часа, чтобы восстановить школьную биографию Элен: 5-й класс D, 4-й класс C, затем 3-й класс C. Он записал эту информацию в свой блокнот. Затем он снова обратил внимание на тех, кто был ее одноклассниками. Его сердце забилось чаще, когда он обнаружил одно и то же имя на двух листах подряд в 4-м классе C. Это был 1974 год.

Дэвид Лескюр, родился 4 августа 1960 года в Бресте.

Джули Лескюр, родилась 4 августа 1960 года в Бресте.

Близнецы. Шарко почувствовал, как его охватывает огромное облегчение. Он нашел их. На этот раз никаких псевдонимов и грима. Реальные личности, затерянные в забытых подвалах.

Он внимательно изучил административные данные и табели успеваемости каждого из них. С каждым кварталом оценки Джули ухудшались, пока не стали катастрофическими. - Результаты в свободном падении, - Джули не работает, - Предупреждение за плохое поведение, — гласили оценки учителей. Оценки Дэвида следовали той же нисходящей кривой, но не так резко.

Франк поспешил записать адрес родителей. В то время они жили в Пасси, еще более затерянной деревне в горах, название которой он видел на табличке. Он не торопясь искал следы близнецов в других классах Элен. Напрасно. Кстати, он нашел их только в 5-м классе. Дэвид и Джули Лескюр, таким образом, поступили в эту школу поздно — возможно, после переезда из Бретани — и, по всей вероятности, бросили ее до окончания цикла. По какой причине эти двое подростков не учились в 9-м классе этой школы?

Инспектор вернул коробки на место, выключил свет и, удовлетворенный, покинул здание, позаботившись запереть двери. Он не пришел зря. Дэвид Мерлин был Дэвидом Лескуром. А Джули – его сестрой-близнецом, которая позвонила ему из телефонной будки. Той самой, которая угрожала вызвать полицию, если ее брат продолжит свое кровавое дело.

Солнце уже скрылось за горными вершинами, когда он вернул ключи директору. Он воспользовался этой встречей, чтобы показать ей адрес родителей. Он собирался зайти туда, чтобы проверить, живут ли они еще там. Она объяснила ему, что Пасси находится в десяти минутах езды отсюда, нужно ехать вдоль озера и свернуть на подъем по трассе D13. Затем он сможет получить подробную карту в мэрии.

В салоне своего Renault Франк посмотрел на часы: скоро будет 17 часов. Сначала он собирался заглянуть туда, а потом позвонить Сантуччи и сообщить ему о своих открытиях.

Дни свободы Дэвида Лескура и его сестры, если она была в чем-то замешана, были сочтены.

Флоренс повесила трубку, вскочила с кресла и сунула листок бумаги под нос Сержу, который потягивал кофе и печатал на машинке.

— Наконец-то я это нашла!

Я думала, что парень из совета никогда не перезвонит. Как видите, можно и ошибаться... Сотрудника Эскремье зовут Альбер Лагард, родился в 1921 году в Лионе. Ему семьдесят лет, с 1958 по 1974 год он работал в отделении детской эндокринологии больницы Мёрен...

Амандье схватил ее записи, а она продолжала:

— О дальнейшей карьере моего контакта нет никакой информации, что означает, что он уехал из Финистера или перестал заниматься медициной. На этот раз придется написать официальное письмо в совет национальной коллегии, чтобы узнать больше.

— Эти парни — настоящие занозы. Они нас достают своими письмами.

— Согласна. Зато человек, с которым я разговаривала, смог сказать мне, откуда Лагард приехал, когда устроился в Мёрен: из института Демоншо, недалеко от леса Сенар и деревни под названием Дравель.

— Что это за институт?

— Судя по всему, место, где лечат проблемных детей.

Она взяла куртку, схватила фотографии по делу, сунула их в папку и направилась к выходу.

— Институт еще существует, я поеду туда. Даже если это было давно, у них должны быть следы Лагарда.

Ее коллега посмотрел на часы.

— Ты видела, который час? Зачем тебе туда ехать сейчас?

— Мне нужно составить представление о этом человеке. Попробуй найти его адрес где-нибудь.

— И что именно я должен сделать? Через час все будет закрыто. Я предупреждаю, в 17:00 меня уже не будет.

Он поднял кружку с кофе.

— У меня свидание с двадцатилетним Chivas. Я неделями готовил печень к самой большой пьянке в году, так что не порти мне настроение... Ты знаешь, сколько стоит моя бутылка?

Флоренс посмотрела на него укоризненно.

— К черту дежурство, — добавил Серж. — Ты что, думаешь, я буду сидеть у телефона, как послушный щенок? Вежливо ждать звонка, который сообщит, что какой-то ублюдок прикончил свою жену из-за телепередачи, и нас вызовут, чтобы убирать всю эту грязь? Пусть идут к черту! Это уже хорошо, что я завтра вообще приду. Сегодня же Новый год, черт возьми...Инспектор ничего не сказала. Она не была злая, а просто опечалена. У нее, по крайней мере, еще были родители, и она ладила со своими двумя братьями. А он... Он будет пить, пока его не стошнит, а потом упадет в пропасть. Когда она уходила, он окликнул ее.

— Не думаю, что мы сегодня еще увидимся. Так что, счастливого Нового года, моя большая. Надеюсь, 92-й будет лучше 91-го.

Она ласково прижалась к нему.

— Тебе тоже, Серж. Только осторожнее с этим Chivas...

Институт Демоншо находился в двадцати километрах к югу от Парижа, в приятном месте, с одной стороны окруженном Сенной, а с другой — лесом. Сад, засаженный каштанами и липами, открывался на внушительное четырехэтажное здание XIX века, наполовину похожее на особняк, наполовину на усадьбу. Его фасад из красного и желтого кирпича защищала крутая крыша, покрытая черными черепицами, которые темнели по мере того, как солнце делало последний поклон 1991 году.

Флоренс решительно шагала по мощеной аллее, словно гналась за временем. Шарко еще не дал о себе знать, но, несомненно, его поиски подходили к концу. Связи прошлого сжимались, секреты вскоре всплывут на поверхность, в этом полицейская была уверена.

Она вошла в парадную дверь и оказалась в типичном административном и больничном помещении: стойка регистрации, указатели на отделы, персонал в повседневной одежде, но также и в халатах, ходящий по различным коридорам и лестницам, и этот характерный запах. Сверху доносились мелодии, иногда крики.

Инспектор подошла к стойке, за которой убиралась молодая женщина. Она предъявила полицейское удостоверение и объяснила цель своего визита: ей нужна была информация об Альберте Лагарде, который работал здесь до 1958 года, и она хотела узнать, не осталось ли, случайно, сотрудников того времени в здании. Или, в худшем случае, могли бы дать ей контакты тогдашнего директора.

Ее собеседница устало посмотрела на часы.

— Я знаю, — опередила ее Флоранс, — но это важно.

Женщина сняла трубку, обменялась несколькими словами и повесила трубку.

— Грегуар Милле примет вас. Он руководитель отдела образования. Он вот-вот выйдет на пенсию и всю свою карьеру проработал в этой школе...

Мужчина не заставил себя долго ждать. Длинные седые волосы, нечесаная борода, толстая клетчатая рубашка поверх вельветовых брюк. Он больше походил на хиппи, чем на начальника какого-то отдела. Он выразил удивление, когда пожал руку полицейской.

— Я не знал, что здесь...

— Все когда-то начинается, даже в полиции, — прервала его Флоранс.

То, что она сразу же перебила его, казалось, смутило его. Его серое, морщинистое лицо, тем не менее, сохраняло приветливое выражение. Он жестом пригласил ее пройти за ним.

— Секретарь сказала, что вы хотите получить информацию об Альберте Лагарде. Если я не ошибаюсь, это было более тридцати лет назад... Что именно вы хотите узнать?

— Я все объясню, когда мы будем в вашем кабинете. Это не займет много времени. Скоро новогодний ужин, и все хотят поскорее домой.

— Как скажете.

— Чем именно вы занимаетесь в этом центре?

— Мы — государственное учреждение, существующее с 1922 года. На сегодняшний день у нас находятся сорок детей на лечении сроком от нескольких недель. Им от восьми до пятнадцати лет, у них наблюдаются поведенческие или личностные расстройства, а то и то и другое.

— Что это означает?

— Социальная или школьная фобия,детский психоз, панические расстройства... Среди персонала есть учителя, воспитатели и медицинские работники, такие как врачи и психологи. Мы не психиатрическое учреждение. Мы редко используем лекарства и не прибегаем к принудительным мерам. В первую очередь мы делаем ставку на диалог и педагогику.

Они прошли мимо лестницы и вошли в коридор, явно предназначенный для администрации.

— Поскольку цель вашего визита связана с историей института и Альбером Лагардом, я должен сообщить вам, что до 1968 года у нас также было очень большое подразделение под названием CÉDICS, Центр изучения детских расстройств сексуального характера.

Там мы лечили, среди прочего, детей, склонных к ПСБ, то есть, на жаргоне, к проблемному сексуальному поведению: манипуляции с половыми органами в одиночестве или в присутствии посторонних, постоянное использование слов сексуального характера, прикосновения к другим несовершеннолетним, гомосексуальная ориентация...

— Гомосексуальная ориентация? Вы относите это к числу всех этих отклонений?

— Я нет. Но не забывайте, что речь идет о 50-х и 60-х годах. Вы, вероятно, не знаете, что гомосексуальность была исключена из международного списка психических заболеваний Всемирной организацией здравоохранения только в прошлом году.

— Скажем так, я знаю нескольких гомосексуалистов, и они гораздо более здравомыслящие, чем большинство гетеросексуалов. В общем, я полагаю, что не ошибаюсь, предполагая, что Альбер Лагард работал в этом отделении?

— Да, верно. Он возглавлял его с 1950 по 1957 год, а затем уволился. Желаю ему удачи.

Одно было ясно: даже спустя три десятилетия Грегуар Милле, казалось, все еще питал к Лагарду некую злобу и сохранил о нем неизменное воспоминание. Он открыл дверь своего кабинета и пригласил полицейскую сесть. Та достала из папки фотографию и протянула ему.

— Все, что мы знаем о нем, это то, что он на этой фотографии, вероятно, сделанной в больнице Мерэн в Бресте, рядом с урологом по имени Андре Эскремье. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

— Нет...

Он постучал по лицу Лагарда.

— Значит, он поселился там после... В глубине Бретани... В больнице, очевидно... А зачем вы его ищете?

— Мы считаем, что его жизнь сейчас в опасности.

Флоранс порылась в сумке и отдала ему пакет с фотографиями обнаженных детей.

— У нас есть веские основания полагать, что Лагард, когда работал в больнице Мёрен, был вовлечен в что-то серьезное, связанное с детьми, которых он лечил. То же самое касается хирурга Андре Эскремье.

Грегуар Милле сжав челюсти, досмотрел фотографии до конца.

— Расскажите мне о нем, — попросила она. — О его работе здесь, о его отношениях с пациентами...

Он встал и подошел к окну, выходящему в сад, сложив руки за спиной.

— Он пришел в институт в 1950 году, через несколько лет после меня. Я работал в CÉDICS, и нашему тогдашнему директору нужно было нанять руководителя, поскольку предыдущий ушел на пенсию. Лагарду было чуть за тридцать, у него было блестящее будущее. Он написал замечательную диссертацию о гермафродитизме, явлении, которое его увлекало, и начал проводить университетские исследования по тому, что он называл «психосексуальной пластичностью в раннем детстве.

— Объясните, пожалуйста.

— Теория, согласно которой все новорожденные — это чистые листы, и именно окружающая среда определяет их сексуальную ориентацию. Он, как и многие другие, считал, что любого ребенка, мальчика или девочку, можно воспитать как представителя противоположного пола, если начать с самого раннего возраста. Сегодня это кажется абсурдным, но в 50-е годы это было реальностью, и эта точка зрения была почти единодушной среди клиницистов и ученых...

Флоренс слушала с упоением. Тема, которую он затронул, казалась идеально подходящей для их расследования. Миллет бросил на нее взгляд.

— Честно говоря, с самого начала я не ладил с Лагардом. Он был теоретиком-интеллектуалом, я находил его высокомерным, он излучал эго и амбиции. Дети, с которыми мы работаем, нуждаются в близости, в понимании сути их проблем. Лагард никогда не рассматривал их иначе, как лабораторных крыс, предназначенных для его статистики и исследований...

Он указал на свою трубку, лежащую на столе.

— Вы не против?

Инспектор кивнула. Он набил трубку табаком и зажег спичку.

— Чтобы перейти сразу к делу, он вел себя неподобающим образом по отношению к молодым пациентам института? — спросила Флоранс.

— Ясный вопрос, заслуживающий ясного ответа. Сейчас, оглядываясь назад, все кажется таким очевидным. Знаете, Альбер Лагард был нанят, чтобы творить добро. Но в конечном итоге он сеял только зло...

Вода в озере почернела, как будто ее поглотила тьма, которая с лавиной неслась по склонам. Окружающие вершины превратились в зловещее зрелище. Франк свернул на дорогу, которая впивалась в гору и, к счастью, была посыпана солью в тот день. После нескольких поворотов он въехал в Пасси, нашел план, о котором ему рассказала директор школы, и определил нужный ему путь: он был всего в одном-двух километрах отсюда.

Он продолжил свое путешествие. Небольшой городок с пустынными улицами и деревянными домами напоминал ему декорации Дикого Запада посреди Альп. Доехав до улицы Épagny, он больше не видел соли, только снег, примятый редкими машинами. Он понял, что без подходящих шин не доедет до места. Поэтому он припарковался на обочине, взял с собой фонарик и продолжил путь пешком.

Из долины дул резкий ветер, обжигая щеки. Местами было скользко, местами приходилось подниматься в гору. Шарко почувствовал, как сердце забилось чаще, когда дорога стала изгибаться. Температура была около минус пяти градусов. У указателя «Les Murets» он свернул на еще более узкую дорогу, по которой едва мог проехать автомобиль. Перед ним предстала внушительная група домиков, наполовину каменных, наполовину деревянных, освещенных садовыми фонарями и рождественскими украшениями, разбросанных по округе среди лугов и лесов. Лескюры в то время жили в доме № 4.

Молодой инспектор без труда нашел дома № 3 и № 5, но дома № 4 не было — или его больше не было. В конце аллеи он обнаружил скрытые руины, которые осветил лучем фонарика. Остатки фундамента, подвала, заросшие растительностью остатки окон. Франк подошел как можно ближе, переступил то, что когда-то было порогом, и оказался в хаосе. Везде были деревья, плющ, ежевика. Не было ни крыши, ни дверных косяков, ни потолка. - Пожар, — подумал Шарко. Огонь уничтожил все.

Вдруг он почувствовал дуновение в спину, резко обернулся и оказался лицом к лицу с мужчиной, закутанным в толстую пуховик, с шапкой, надвинутой на ледяные голубые глаза. Он держал на поводке немецкую овчарку. Животное то и дело вставало на задние лапы, оскалив клыки. Из его пасти валил пар.

— Что вы здесь делаете?

— Я из полиции, — спокойно ответил Франк. — Я покажу вам свое удостоверение. Придержите собаку.

Он протянул удостоверение. Мужчина лет шестидесяти прикрикнул на своего пса, и тот сразу же заткнулся.

— Он не злой, — успокоился мужчина, кивая головой с извиняющимся выражением. — Простите, я живу неподалеку, и мы всегда внимательно относимся к незнакомцам, которые бродят по окрестностям, особенно когда темнеет и наступают праздники. За последние несколько месяцев у нас было много посетителей... Но что вы здесь делаете в такой час?

— Лескюры.

Брови его собеседника поднялись под шапкой. Ушанки, спадавшие на щеки, придавали ему немного тупой вид, но, по крайней мере, ему не должно было быть холодно, в отличие от Шарко, который замерз до костей.

— Лескюры? Вы пропустили несколько серий. Вы не в курсе этой мрачной истории с близнецами? Пожара?

— Ничего не знаю. Расскажите мне.

Мужчина колебался, но в конце концов решился.

— Я не был свидетелем трагедии, в то время я был в Лионе. Все это было до того, как я переехал в дом своих родителей. Но они десятки раз рассказывали мне об этой трагедии, и я сохранил их старые газетные вырезки... Это совсем рядом, я могу показать, если хотите.

— С удовольствием.

— А вы откуда?

— Из Парижа.

Мужчина свистнул сквозь зубы. Затем они оба спустились к дороге, повернули в сторону холмов и вошли в другую аллею, которая вела к домику, перед которым стоял грязный внедорожник.

ак только его отпустили, пес убежал в свою будку, рядом с сараем для дров. Шарко был не против теплого воздуха, обдавшим его щеки, когда он вошел в дом. Судя по скромности обстановки и легкому запаху затхлости, местный житель, должно быть, жил здесь один со своим псом.

Он уже накрыл стол к ужину: тарелка, бутылка красного вина, красивая скатерть, на которой еще были видны складки. Он предложил ему сесть на диван перед камином и налил два стакана жамбе.

— Это согреет вас. Вы замерзли. Выпьйте за здоровье.

Он протянул свой бокал, приглашая Франка выпить. Глоток обжег горло последнего, как бенгальский огонь. Мужчина посмеялся, увидев лицо своего гостя. Затем он порылся в ящике и передал ему папку, в которой, как и обещал, лежала куча вырезанных статей.

— Вот они.

Инспектор снял резинки, открыл папку и увидел заголовки: - Пасси, смертельный пожар..., - Тайны ужасной трагедии в Мюре»...

— Об этой истории знают почти все в округе. Это было в начале 70-х, Лескюры приехали из Бретани, из окрестностей Бреста, кажется. Отец купил домик в ужасном состоянии за гроши и отремонтировал его своими руками.

Мужчина вытер нос, с которого текло на рукав.

— Лескюры были маргиналами и застенчивыми людьми, в любом случае не из тех, кто легко интегрируется. Кстати, я не помню, чтобы я когда-нибудь видел их, когда приезжал к родителям. Он работал на стройке, а она — в ресторане.

Шарко кивал, сосредоточенно. Жанбе уже действовал на его желудок, а тот предложил еще одну порцию.

— А еще были близнецы, Джули и Дэвид. По словам моего отца, они всегда были вместе, очень замкнутые.

В четырнадцать лет обычно у всех много друзей, они играют в футбол во дворе, но они — ничего подобного. Ни клубов, ни кружков. Один из наших соседей преподавал в колледже в Салланше, он говорил, что у них все плохо. Я знаю все подробности, если вам интересно.

— Конечно, мне интересно.

Мужчина поднял второй бокал и выпил. Шарко последовал его примеру, но более сдержанно.

— Эта Джули, ее преследовала группа девочек из ее класса. По-видимому, она вела себя как мальчишка. Она двигалась как парень, понимаете?

Он сделал странные движения плечами, пытаясь проиллюстрировать свои слова.

— Дети между собой не слишком нежны. Я долго был директором детского лагеря, и это явно не легенда. Одна из девочек в классе Лескюра придумала ей прозвище «пещерная женщина. - Оно прижилось, и все так ее и называли. Девочка очень страдала от этого, доходило даже до драк, и даже ее брат не мог ей помочь...

Затрещала поленье. Мужчина, которого звали Фернан, подошел, чтобы подкинуть дрова в камин. Франк был впечатлен его удивительной способностью рассказывать о воспоминаниях других людей, как будто он сам их пережил. Возможно, он немного приукрашивал, но полицейский решил, что любая информация может пригодиться.

— А потом была эта фотография... Говорят, она обошла почти всю школу, пока учитель не конфисковал ее. Но, к сожалению, было уже слишком поздно...

— Какая фотография?

— Та, что снята над дверью туалета. Ходят слухи, что на ней была Джули, стоящая и писающая.

Он хлопнул стаканом по столу. Его руки были похожи на старые сучковатые стволы.

— Это отвратительно, так поступать с одноклассницей. Я имею в виду... Девушка, которая мочится стоя, это бывает. Вы что, никогда не мочились сидя?

— Девушка, которая сделала эту фотографию или придумала прозвище, это не была Элен Лемар?

— Вы слишком много от меня хотите, инспектор. В любом случае, это полароид сфотографировал ее, бедную Лескюр. После этого она все время плакала и отказывалась ходить в школу. Говорят, у нее даже появились проблемы с головой.

Франк вспомнил, как упали оценки Жюли, замечания учителей. То же самое было и с братом. Они были так близки, что пошли на дно вместе. Элен Лемар, безусловно, разрушила часть их юности, и пятнадцать лет спустя она дорого за это заплатила.

Дэвид Лескюр организовал ужасную и невообразимую месть всем, кто причинил вред его сестре. Кто причинил вред им.

Фернан указал подбородком на статьи.

— И как будто этого было недостаточно, летом того же года, во время каникул, произошел пожар... Я приехал к родителям через несколько дней после трагедии. Это был настоящий кошмар для местных жителей. Клянусь, им потребовалось много времени, чтобы оправиться...

Его взгляд застыл на пламени в камине. Он стоял неподвижно несколько секунд, затем покачал головой и налил себе еще виски. Франк отказался.

— В газетах пишут, что огонь вспыхнул наверху, посреди ночи.

Говорят, что пожар начался из-за керосиновой лампы... В любом случае, хижина сгорела за две минуты. Рассказывали, что тела были скручены, черные как сажа, и завалены обломками. Когда я приехал, до сих пор пахло гарью. И это не бред. Три человека погибли, черт возьми...

Шарко удивленно нахмурился.

— Трое погибших?

— Родители и брат. Выжила только девочка. Ей четырнадцать лет... Бедная...

Инспектор не верил своим ушам. Что этот человек ему рассказывает? Он пролистал статьи, датированные июлем 1974 года. Отец, мать, сын — обуглены до костей. Девочка — чудом спаслась. Он поднял вопросительный взгляд.

— Вы знаете, как Джули Лескюр удалось выбраться?

— Ее нашли в десяти метрах от домика, без сознания. Должно быть, ей удалось спастись от пламени и она потеряла сознание от дыма, что-то в этом роде.

Шарко не понимал. Дэвид не мог погибнуть в пожаре. Все это было бессмысленно... Полицейский даже еще помнил сообщение, расшифрованное «Ухом, - которое его сестра оставила на автоответчике: - Ты должен прекратить все это, Дэвид, так больше нельзя. Прекрати сейчас же. Иначе я сама положу конец этим ужасам.

Должно быть, было какое-то объяснение... Как Джули оказалась на улице без помощи? А если это был не несчастный случай? Тогда что? Преступление? Его брат Дэвид убил своих родителей и спас сестру, а потом исчез? А как же третий труп?

Франк пробежал глазами несколько документов и столкнулся с неразрешимой проблемой: их подозреваемый не мог быть мертвым в прошлом и живым сегодня. Может быть, тело ребенка, извлеченное из-под завалов, не было его? На данный момент это был единственный возможный вариант.

— А что стало с Джули Лескюр? — спросил он.

— Некоторые говорили, что ее поместили в приют, другие — что она в психушке...

— В то время было расследование, я полагаю?

— Да, жандармы забрали дело. Если вам нужна более точная информация, обратитесь к Жаки Блокару.

Он уже на пенсии, но был другом моего отца, и я знаю, что он работал над этим делом. Он живет с женой на плато Асси, вверху. Я покажу вам, как туда добраться. Но сегодня вечером вы их вряд ли найдете. По-моему, они уже ушли куда-нибудь праздновать.

Он взял лист бумаги и набросал приблизительную карту, добавив к ней ценные указания. Шарко тепло поблагодарил его. Тот хотел налить ему еще на дорожку.

— Я же из полиции, — оправдался он, отказываясь.

— О! Вы же не последние, кто пьет!

Они пожелали друг другу счастливого Нового года и расстались.

Франк несколько раз чуть не упал, возвращаясь к своей машине. С наступлением ночи снег превратился в лед. Он выехал на трассу и поднялся на плато Асси, включив фары и ехав осторожно. Алкоголь согревал его, а на асфальте в поворотах блестели снежинки.

Как и предсказал любитель жамбо, Блокаров не было. Шарко написал записку в тепле своей машины и просунул ее под дверь, сообщив адрес и номер телефона своего отеля и попросив бывшего жандарма связаться с ним как можно скорее. Затем он развернулся и поехал обратно.

Внизу, вдоль долины, мерцали огни, похожие на грустные звезды, упавшие с неба. Он позволил гравитации увлечь его Renault вниз по склону, в сторону Салланша.

Там его ждали роскошный номер, бутылка вина и фуа-гра.

Грегуар Милле быстро затянулся трубкой, чтобы разжечь табак. Суровый свет потолочной лампы усиливал глубину его морщин, особенно на лбу.

- Лагард сразу же навязал свое видение вещей, — объяснил он Флоранс. — Он просил нас применять его рекомендации к нашим пациентам и «просвещать» их окружение.

Что касается гомосексуальности, он писал во внутренних заметках, что родительские эксгибиционистские проявления важны для нормального гетеросексуального развития ребенка, а также что родителей следует поощрять к тому, чтобы они обнажались на природе, если у них есть такая возможность, чтобы обрести уверенность в себе и научиться без стеснения показываться обнаженными перед своими детьми. Если бы вы прочитали это сегодня, признайте, что это похоже на плохую шутку. И все же это не была шутка.

Между ним и Флоренс нависло серое облако. Последней внезапно захотелось курить, но она сдержалась. Смешанные запахи трубки и сигарет вызывали у нее головную боль.

— Нужно учитывать контекст того времени, — пояснил его собеседник. Напомню вам, а может, вы не знаете, потому что молоды, что в те годы некоторые очень спорные американские психологи говорили о педофилии как о возможном средстве лечения сексуальных отклонений у несовершеннолетних. Они утверждали, что отношения с близким или более взрослым человеком не обязательно оказывают негативное влияние на ребенка. Вы себе представляете? Педофилия, которая в большинстве случаев является причиной такого поведения у детей, рекомендовалась для его лечения. Змея, кусающая себя за хвост, в общем...

То, что слышала инспектор, ее не удивляло. Она помнила одну из передач Бернара Пиво «Апострофы, - возможно, год назад, в которой он принимал писателя Мазнефа или кого-то с похожим именем. Он безнаказанно пропагандировал педофилию в литературной программе перед миллионами телезрителей. Все это существовало, причем на глазах у всех, она знала. За восемь лет работы в криминальной полиции она видела многое... Где-то в глубине души она была рада, что не стала матерью.

Милле подошел к металлическому шкафу и открыл его.

— Пациенты, которые интересовали Лагарда больше всего, были интерсексуалы. Именно над ними он работал больше всего и публиковал свои работы. Они были, гораздо больше, чем гомосексуалы, идеальной почвой для изучения его теории психосексуальной пластичности.

— Под интерсексуалами вы имеете в виду тех, кого называют гермафродитами?

— Это не совсем то же самое. Настоящие гермафродиты очень редки, это люди, которые являются одновременно мужчинами и женщинами, у них развиваются как яичники, так и яички. Оба их органа функционируют нормально. Интерсексуалы же рождаются с нетипичной анатомией половых органов, которая не всегда заметна. Их наружные органы могут выглядеть как у любого мальчика или девочки, но их внутренняя репродуктивная система может полностью не соответствовать их внешнему виду. Случаи интерсексуальности многочисленны и очень разные.

Начальник отдела на мгновение посмотрел на полицейскую, прежде чем продолжить.

— Мы принимали таких молодых людей в институте. Их дискомфорт был очевиден. Девочки, которые в своих манерах, походке, поведении были похожи на мальчиков. Мальчики, которые, несмотря на отчаянные усилия родителей, играли в куклы или хотели носить платья. Лагард называл их «плодами экспериментов природы, - и, по его мнению, они должны были помочь решить одну из самых древних проблем науки: определяется ли наше восприятие половой идентичности врожденными факторами или приобретенными?

В этот момент Милле достал из шкафа книгу и протянул ее ей.

— В этой книге вы увидите только фотографии женщин, рожающих детей. Снимки эстетичны, но жестоки, ничего не скрыто.

Флоренс перелистывала страницы, морща нос. Вопреки ожиданиям, ей вдруг показалось, что смотреть на изуродованный труп проще, чем на роды.

— Эта книга была частью набора инструментов, которые Лагард использовал для воспитания интерсексуальных мальчиков и устранения у них желания быть женщинами. Для него это были «гендерные схемы. - Другими словами, идея заключалась в том, чтобы заставить интерсексуала, которого родители с рождения воспитывали в определенном гендере, оставаться в этом гендере. Он также использовал изображения взрослых, занимающихся сексом, чтобы закрепить эти стереотипы. Затем он просил детей раздеться, чтобы описать свою анатомию, и даже заставлял их имитировать «мужские» или «женские» положения. И...

Смущенный, он указал головой на стопку фотографий, которые принесла Флоренс.

— Показать им их собственное обнаженное тело было частью его метода. И хотя лично я считал это отвратительным, Лагард никогда не подвергался преследованиям ни со стороны руководства, ни со стороны семей. Люди уважали его, понимаете?

Инспектор неубедительно кивнула. Альберт Лагард был опасным хищником, который даже не испытывал потребности скрываться, чтобы совершать свои преступления. Белый халат, авторитет, репутация... И он действовал безнаказанно.

— Хуже всего то, что эти пациенты были доказательством того, что теория «белого листа» не работает, поскольку, несмотря на образование, несмотря на социальное воспитание, они чувствовали в глубине души, что они не те, кем их хотели видеть.

Их гены возвращали их к их первоначальному полу. Но Лагард считал, что детская реконструктивная хирургия, которая в те годы быстро развивалась, решит эту проблему. Таким образом, родители могли бы выбирать пол своего интерсексуального ребенка в первые недели его жизни, и ему присваивался бы соответствующий пол с помощью бесчисленных операций... Конечно, для успеха этого решения было крайне важно никогда не раскрывать ребенку правду. Чертовски тяжелое бремя, не правда ли?

На его лице явно читалось разочарование.

— В конце концов, несмотря на настойчивость Лагарда и его желание все реформировать, нашему центру не было суждено применять на практике этот вид «лечения.

Его отношения с директором ухудшились, и в конце концов он уволился. После его ухода я не пытался узнать, что с ним стало, но, честно говоря, я не удивлен, что он оказался так далеко отсюда, в больнице, в отделении детской урологии.

Флоранс начала догадываться о том ужасном сценарии, который рисовался в голове ее собеседника.

— Идеальное место для применения своих теорий, — прошептала она. — Начать все с нуля в другом месте, но рядом с хирургом, который разделяет твои убеждения.

— Несомненно, да.

Полицейская теперь точно понимала роль каждого в дуэте Эскремье-Лагард. Все эти дети, которых они заставляли быть тем, кем они не были в глубине души, с помощью операций, шокирующих изображений, унижений, угроз...

Она устремила взгляд на фотографию девочки, которой была Дельфи Эскремье, очевидное доказательство того, что эти два человека были не просто учеными, убежденными в своих идеях, но извращенцами, которые использовали свой статус, чтобы творить всякие чудовищные вещи с детьми.

— Сегодня известно, работает ли эта теория пластичности в сочетании с детской хирургией? — спросила она.

— Это был блестящий провал, — сказал он, садясь за свой стол. Половая идентичность — это невероятно сложная тема для исследований, но одно можно сказать наверняка: идя против чувств интерсексуального ребенка, мы открываем дорогу к самоубийствам или серьезным психическим заболеваниям. Обычно они проявляются в подростковом возрасте: глубокая тревога, диссоциативные расстройства личности, шизофрения...

Психические заболевания... Флоренс вновь пережила сцену преступления в Сен-Форже, манекены в квартире Дэвида Мерлина, этот контроль, но также и то безумие, которое исходило от всего, что касалось Метикулезного.

Она достала из папки другие фотографии. Разложила их на столе, объясняя:

— Мне нужно ваше мнение.

Мы полагаем, что убийца, которого мы разыскиваем, тот, кто представляет опасность для Лагарда, в молодости побывал в руках последнего и его помощника в больнице Мёрен. Возможно, он даже был одним из тех детей, которых фотографировали голыми. В любом случае, вот что он нарисовал несколько недель назад на стенах прихожей одной из своих жертв...

Милле с нахмуренными бровями посмотрел на рисунки.

— Мужские и женские половые органы.

— Он сжег паяльной лампой половые органы той, кто жила здесь, — продолжила инспектор. — Могу показать? У меня тоже есть вещи, которые трудно переварить, предупреждаю.

Он кивнул и посмотрел.

— Боже мой...

— А это фотографии места, где он живет. Эти манекены стоят в его столовой, как вы видите... Здесь он тоже сжег женские половые органы и переодел мужчин.

Начальник отдела внимательно изучил каждую фотографию. Флоренс дала ему время переварить все это, прежде чем задать вопросы.

— Вы думаете, что эти действия могут быть совершенины интерсексуальным человеком или человеком с... неоднозначной половой принадлежностью, как вы говорите? Чтобы усложнить задачу, иначе было бы слишком просто, мы также знаем, что у него есть сестра или брат-близнец.

Милле замер. Он погрузил свои маленькие серые глаза в глаза собеседницы.

— Близнецы... Лагард говорил об этом как о Святом Граале. Он называл это идеальной matched pair.

— Объясните, пожалуйста.

— Он считал, что настоящие однояйцевые близнецы, ДНК которых несет одинаковую генетическую информацию, мозг и нервная система которых развивались в утробе в одной гормональной среде, могут стать абсолютным доказательством верности его теории полов. С момента рождения один из них воспитывался бы в соответствии со своим биологическим полом, а другой — в противоестественном. Но его идея имела мало шансов найти поле для экспериментов, поскольку для этого нужно было, чтобы один из младенцев родился с проблемами половых органов или чтобы они проявились в первые недели жизни, чтобы он перенес детскую операцию по смене пола, чтобы он перенес другие операции позже, такие как вагинопластика или фаллопластика, а также гормональные препараты, стимулирующие рост груди или тормозящие рост волос, например. И, конечно, родители должны были согласиться на все это. Это вполне вероятно, но я...

Он не закончил фразу. Снова посмотрел на изуродованный труп, затем на лес манекенов. Он откинулся на спинку кресла, явно ошеломленный.

— По вашему мнению, убийца, которого вы ищете, мужчина?

Флоренс колебалась, затем кивнула.

— Все указывает на это. Один из наших экспертов сообщил нам, что ДНК убийцы принадлежит мужчине.

Милле задумчиво почесал щеки. Он выглядел как физик, столкнувшийся с неразрешимой загадкой. Он снова на несколько минут погрузился в внимательное изучение каждой фотографии, а затем категорично заявил:

— Готов поспорить, что ваш убийца — женщина.

Бесконечная очередь фургонов и полицейских машин стояла вдоль здания суда и тротуаров на набережной Квай-де-Орфевр. С Сены было видно, что судно 36 стояло на месте, почти полностью погруженное в холодную тьму новогодней ночи.

Почти полностью, потому что на самом верху, под крышей, еще горел холодный свет кабинета 514. Флоренс только что сняла трубку с прямой линии Сантуччи. Корсиканец, как и все остальные, вернулся домой несколько часов назад. Он уточнил, что в случае чрезвычайной ситуации его можно будет найти, но тем не менее он не стал будить семью, а раз уж она была рядом, то почему бы не быть полезным.

— Алло! Феррио на линии, — ответила она.

— Флоренс? Это Шарко. Я хотел поговорить с шефом, но, возможно, он уже ушел...

В шестистах километрах от Парижа Франк устроился на кровати, положив телефон на колени. Он достал из холодильника вино и фуа-гра и поставил их на прямоугольный стол, встроенный в угол комнаты. В ванной он нашел пластиковый стаканчик — с упакованной в него зубной щеткой, подаренной отелем, — и штопор в мини-баре, но забыл взять с собой столовые приборы и тарелку. Без тарелки он мог обойтись. Но трудно есть фуа-гра зубной щеткой...

Инспектор села на стул Сантуччи и приложила руку ко лбу.

— Он будет завтра. Я здесь одна и у меня скоро начнется мигрень, я скоро уйду. Ну, какие новости?

— Ну, я не бездельничал. И могу подтвердить, что Элен Лемар училась в колледже в Салланше. Фотография с вырезанными лицами датируется 1974 годом, когда она училась в 4-м классе. Среди учеников ее класса были близнецы: Дэвид и Джули Лескюр. Они родились в 1960 году. Годом ранее они переехали из Бретани вместе с родителями...

Неидентичные близнецы, мальчик и девочка... Флоранс записала всю эту информацию на листе бумаги, не в силах пока собраться с мыслями. Встреча с Грегуа Милле и его откровения полностью выбили ее из колеи.

— Я узнал, что Джули подвергалась издевательствам со стороны группы девочек из-за своего мальчишеского вида. Ее называли «пещерной женщиной. - По школе начала циркулировать полароидная фотография, на которой она стояла в туалете и мочилась, что нанесло большой ущерб обоим подросткам. Я думаю, что за этим преследованием стоит Элен Лемар. Если бы история на этом закончилась, то речь шла бы о мести. Наш Дэвид Мерлин на самом деле был бы Дэвидом Лескуром, мстящим за свою сестру-близнеца Джули всем, кто причинил ей боль.

Шарко зажал трубку между ухом и плечом, не отрывая глаз от классного фото. Он не был уверен, конечно, но ему казалось, что он узнал Лескюров. Крайний слева в нижнем ряду, напротив Элен Лемар. Позы были одинаковыми: слегка сгорбленная спина, сложенные руки и тела, стоящие очень близко, почти прижатые друг к другу.

— Флоранс? Ты еще там?

— Да, да. Просто пытаюсь сопоставить свои собственные находки.

Она встала. Несмотря на усталость, не могла устоять на ногах.

Шнур телефона скручивался во все стороны, когда она ходила туда-сюда. - Подожди, это еще не все! — продолжил Шарко. В конце дня я поехал по адресу, указанному в их административных документах, в деревню недалеко от Салланша. Но там были только руины.

Я узнал, что их домик сгорел ночью того лета, в 74-м году. Пожар, по всей видимости, начался из-за плохо потушенной керосиновой лампы. Были найдены три тела: родители и Дэвид. Джули нашли живой и невредимой перед домом. Единственная выжившая в этой бойне... Понимаешь, в чем проблема?

— Да, я понимаю. Если Дэвид Лескюр умер, он не может сегодня скрываться под псевдонимом Дэвид Мерлин...

— Именно. Завтра у меня будут новые данные, по крайней мере, я на это надеюсь. Я бы хотел поговорить с одним из жандармов, которые вели это дело. Возможно, они тогда ошиблись. Должно быть, есть логическое объяснение.

Логическое объяснение... С самого начала в этом деле ничего не было логичного. Флоренс вернулась к своим записям и замерла на дате рождения близнецов. 1960 год. Конечно...

— Послушай меня внимательно, Шарк. Есть вещи, которые соотносятся между тем, что ты мне рассказываешь, и тем, что я смогла найти. Вещи, которые... которые частично проливают свет на эту огромную заварушку. Я узнала имя педиатра, его зовут Альберт Лагард и...

— Он жив?

— Не знаю. Серж не смог продвинуться в этом вопросе. Когда мы получили информацию, было уже слишком поздно, чтобы с кем-то связываться. Но я пошла в детский институт, где Лагард работал до того, как приехал в Мерэн, и поговорила с одним парнем, Милле, который его хорошо знал. Милле убедил меня, что наш Дэвид Мерлин, с накладной бородой, накладными бровями и всем прочим, на самом деле женщина. Слышишь? Мы ищем женщину.

— Прости?

— Ну, если хочешь, он генетически мужчина, с хромосомами XY, но женского пола. Интерсексуал... ДНК-анализ все исказил, указав на мужской пол, хотя на самом деле это не так.

Наступившая тишина не удивила ее. Шарко, должно быть, был в таком же состоянии, как и она, когда Милле рассказал ему о своем убеждении.

— На самом деле, — продолжила она, — Альберт Лагард был не только педиатром, он был исследователем и проводил исследования интерсексуалов. Он был убежден, что этих детей можно заставить стать мальчиками или девочками с помощью воспитания родителей и, в конечном итоге, пластической хирургии половых органов. Наш убийца — мужчина в глубине души, но его заставили стать женщиной. Если посмотреть на все с этой точки зрения, то многое становится на свои места: окрашенные гаметы у Лемэра, сожженные женские атрибуты, мужские манекены в женском платье...

— Подожди, подожди... Мне нужно... Черт!

— Я знаю, это бред.

— Совершенно верно. Итак, Жюли Лескюр на самом деле, генетически, мальчик, которого отец и мать воспитали как девочку? Одевали в платья, накрашивали, отращивали волосы, все в таком духе? И, если довести эту мысль до конца, то, по-твоему, она и есть наш Метикулезный?

Флоренс подтвердила выводы своего коллеги со всей уверенностью, на которую была способна, но должна была признать, что пыталась убедить не столько Франка, сколько саму себя.

— Это имеет смысл, Шарко. Даже если она перенесла множество операций, чтобы получить женские половые органы, и прошла гормональную терапию, мочиться стоя, возможно, было для нее способом отвергнуть форму, в которую ее хотели во что бы то ни стало втиснуть. Как вызов авторитету или просто желание почувствовать себя мальчиком.

Франк быстро достал фотографии обнаженных детей, которые он взял с собой. Посмотрел на лица девочек. Затем на их руки, которые скрывали промежность...

— Это означает, что, если вернуться к истокам, Дэвид и Джули были настоящими однояйцевыми близнецами? Двумя абсолютно одинаковыми мальчиками?

— Вероятно.

— Я не понимаю... Почему родители сделали такое?

— Надо вернуться к имеющимся сведениям. Альбер Лагард приехал в Мёрен в 1958 году. Он уволился из института, который не поддерживал его идеи, потому что он зашел слишком далеко. Дети родились в Бресте в 1960 году, возможно, даже в Мёрене, теперь, когда я об этом подумала. В любом случае, можно предположить, что у одного из младенцев была достаточно серьезная проблема с половыми органами, которая потребовала госпитализации в урологическое отделение, за которое отвечал Эскремье. И в какой-то момент пришлось сделать необратимый выбор. Лагард был очарован близнецами, он считал, что это идеальная почва для применения своих теорий. Представь себе, какая возможность. Он и Эскремье должны были убедить родителей воспитывать этого ребенка в качестве противоположного по полу брата, никогда не раскрывая им правду, ни одному из них. Или, по крайней мере, до тех пор, пока это было возможно.

Инспектор чувствовал, что его мозг вот-вот взорвется. Он пытался представить себе детство Джули. Ее вопросы, страдания, как физические — после операций, — так и психологические. Узнала ли она наконец правду, когда приблизился подростковый возраст и начались изменения в теле? Злилась ли она на отца и мать настолько, что решила покончить с собой?

— Хорошо, — ответил он наконец. — Допустим, что Джули Лескюр — это Дэвид Мерлин, что она — наш Метикулезный. Изначально она была мальчиком, медицинским путем превращенным в девочку и воспитанным как девочка. Сегодня, чтобы сбить нас с толку, она гримируется. Я полагаю, что ее история и тот факт, что она интерсексуальна, облегчают ей задачу обманывать окружающих, в том числе и голосом. Мы согласны с этим?

— В принципе, да, генетика должна помогать ей в реализации ее плана.

— Хорошо, но, черт возьми, у нас еще осталась серьезная проблема: что это за чертов телефонный сообщение, если ее брат-близнец погиб в пожаре? Четко слышно, что голосовое сообщение записано мужчиной, а человек, звонящий из телефонной будки внизу здания, напомню, имеет скорее женский голос, хотя Серж в этом сомневается. И этот голос просит Дэвида все прекратить, угрожает ему... По логике, речь идет о Джули, которая обращается к своему брату, официально считающемуся мертвым.

Франк вздохнул, налил себе бокал сотерна и сделал глоток. В этой истории было что-то дьявольски иррациональное. И Флоренс не собиралась с ним спорить...

— Я ничего не понимаю, — призналась она. — Это может привести к разрыву аневризмы.

Она схватила лист, на котором делала заметки.

— В любом случае, у нас есть официальные данные. Завтра, Новый год или нет, я вернусь к Цирцее. Может быть, имя Лескюр вернет ей память.

Я возвращаюсь к своей первоначальной идее: если Джули или Дэвид Лескюр знают ее, то и она знает их. И я собираюсь показать ей некоторые детали дела. Она очень наблюдательна, может заметить детали, которые ускользнули от нас.

Сказав это, она решила, что пора возвращаться домой. Эта запутанная история действовала ей на нервы, ей нужно было отдохнуть.

— Позвони мне завтра на личный номер, если узнаешь что-нибудь интересное от жандарма. И извини, что ты застрял один так далеко в такой день. Я могла бы приехать, но...

Франк лежал на кровати и смотрел в потолок.

— Все в порядке, здесь не так уж плохо, я позвоню своей невесте. Поболтаем и выпьем за тысячу километров друг от друга. А ты бы видела пейзаж, забыл бы обо всем на свете. Флоренс, можно задать тебе вопрос, не имеющий отношения к расследованию? Вопрос, который не дает мне покоя как полицейскому...

— Давай, спрашивай.

Шарко взвесил каждое слово.

— Представь, что однажды ты оказываешься наедине с человеком, которого мы разыскиваем, Метикулезным или кем-то другим. С монстром, который разрушил жизни, семьи, оставив после себя только страдания и слезы. У тебя есть возможность убить его, и никто об этом не узнает, без риска, что след приведет к тебе.

И ты это делаешь. Нажимаешь на курок и избавляешься от тела...

Инспектор снова села, молча, нахмурив брови.

— Но кто-то, например, другой полицейский, узнает о том, что ты сделал. Полицейский, который верит в справедливость, который считает, что любой преступник заслуживает суда. Чтобы усложнить дело, этот другой коп в долгу перед тобой за неоценимую услугу. Если он заговорит, ты окажешься в тюрьме. Если он промолчит, он поступит вопреки тому, ради чего он выбрал эту профессию... Что бы ты сделала на его месте?

Наступила долгая пауза. Наконец раздался голос его коллеги:

— Правильного ответа нет. Что касается меня, то я всегда предпочитала людей, которые живут по правилам, а не по законам...

Она попрощалась и повесила трубку, оставив Франка в еще большей растерянности.

Иври-сюр-Сен, один из дней в году. Станция RER была почти пуста, за исключением нескольких бездомных, дремавших на скамейках. Улицы еще спали, хотя уже приближался полдень. Металлические ставни магазинов были опущены. Сена, зажатая между офисными зданиями и стройками, протекала между ними. Без реки все здесь, наверное, было бы забетонировано, застроено офисами, магазинами, отелями. Париж был ненасытным людоедом.Позвонив Сантуччи, который уже был на улице 36, Флоренс приехала сюда прямо из своей квартиры, не заезжая на Quai des Orfèvres. Она шла минут десять, с папкой под мышкой, с тяжелым сердцем. Рассказ Шарко накануне не давал ей спать почти всю ночь. Близнец, которого считают мертвым, погибшим в подростковом возрасте, но который, возможно, все еще жив... Двойное (или даже тройное) убийство, которое выдали за несчастный случай... Разве это не самый ужасный фокус?

Возможно, родители были убиты собственными детьми, потому что слепо доверились таким монстрам, как Эскремье и Лагард. В течение четырнадцати лет они заставляли Джули быть той, кем она не была. Они были главными виновниками ее страданий и, следовательно, страданий ее брата.

Но вопросы оставались: кто, в конце концов, искалечил и убил Элен Лемар? Кто выкопал Дельфи Эскремье и изнасиловал ее с помощью арсенала фаллоимитаторов, а затем бросил в свинарник? Кто скрывался за фальшивой бородой? Джули или Дэвид? Кому принадлежал ДНК, обнаруженный в Сен-Форже?

В конце концов она добралась до резиденции волшебницы, комплекса зданий, окруженных довольно приятным парком. Определив нужный блок, она подошла к домофону и нажала кнопку с надписью «Цирцея. - Затем она стала ждать. Через двадцать секунд раздался треск.

— Да?

— Это Флоранс Феррио, инспектор криминальной полиции. Извините, что беспокою в такой день, но... это срочно. Можно с вами поговорить?

Наступила пауза. Затем раздался сигнал, означавший, что дверь открывается.

Франк заканчивал собирать чемодан, когда позвонили из приемной и сообщили, что его ждет на первом этаже человек по имени Жаки Блокар. Бывший жандарм... Он ответил, что сейчас спустится, и, сидя на стуле у окна, надел туфли. Он еще немного полюбовался видом, наклонился, чтобы разглядеть на горизонте полностью открытый Монблан. Это был момент благодати, который он хотел бы продлить до бесконечности.

Жаки Блокар был одним из тех крепких, коренастых мужчин, которых можно было представить себе тащащими бревна на плече или ловящими форель голыми руками в бурном потоке. Он был на полголовы выше Шарко и, несмотря на возраст, стоял крепко на ногах, с прямой спиной и живым взглядом. Они уважительно поздоровались и пожелали друг другу счастливого Нового года. Молодой полицейский заказал два кофе, и они устроились в углу зала, слева от входа.

— Спасибо, что пришли в Новый год. Да еще с утра.

— Я рано встаю. И должен признаться, что ваши слова заинтриговали меня. Инспектор из престижного 36, quai des Orfèvres, который приходит ко мне в канун Нового года, чтобы расследовать старую историю...

Он ждал каких-то объяснений, которые Франк упростил насколько смог: недавно была найдена Элен Лемар, бывшая ученица колледжа в Салланше, убитая в окрестностях Парижа. Он показал прорезанную фотографию класса и рассказал о своих поисках в архивах учебного заведения. 1974 год, преследование, близнецы Лескюр. Бывший жандарм внимательно посмотрел на фотографию.

— Итак... вы считаете, что виновна Жюли Лескюр. Ну и ну...

Шарко дал ему время осмыслить информацию, прежде чем продолжить:

— Наши расследования показывают, что она не действовала в одиночку. Или, во всяком случае, что кто-то еще знает о ее преступлении. Я знаю, что вам это покажется невозможным, но мы полагаем, что этим «кто-то еще» является ее брат-близнец, Дэвид.

Жаки Блокар решительно покачал головой.

— Это не кажется мне невозможным. Это невозможно.

— Тела были обуглены в домике, я полагаю, что их было невозможно опознать. У вас есть конкретные доказательства, что тело подростка действительно принадлежит Дэвиду?

— Да, представьте себе. Зубы.

Черная помада на напудренном лице, длинный шелковый халат, достаточно прозрачный, чтобы можно было разглядеть ее маленькие груди, ноги в тапочках... Цирцея еще не оделась, но уже накрасилась. Тридцатилетняя женщина отошла от двери и пригласила инспектора войти.

— Простите, что принимаю вас так, — сказала волшебница.

Я поздно легла спать. Или, вернее, рано... И ваш визит — последнее, чего я ожидала.

Квартира была просторной, с светлой гостиной, оформленной в минималистском стиле, который сводился к нескольким статуэткам странных форм — наверняка, произведения современного искусства. Большой книжный шкаф придавал немного красок этой лаконичной комнате.

— Присаживайтесь, — сказала Цирцея. — Я поставлю кофе...

Флоренс едва успела положить папку на стол, как хозяйка уже вернулась. Обе сели друг напротив друга.

— Вы говорили о срочном деле... Все еще то же дело, я полагаю?

— Да. Мы продвинулись вперед, и я здесь, потому что, скорее всего, в этот момент чья-то жизнь в опасности. Мы знаем личность убийцы или убийц, найти их — дело нескольких дней, но завтра может быть уже слишком поздно. Дэвид и Жюли Лескюр. Вам это о чем-нибудь говорит?

Полицейская увидела, как облако проплыло по зеленым глазам иллюзиониста. Она откинулась на спинку стула. Очевидно, эти имена не оставили ее равнодушной.

— Мужчина и женщина? Супруги?

— Брат и сестра. Впрочем, все не так просто.

Изначально это были близнецы-мальчики, одного из которых воспитали как девочку, вероятно, из-за проблем сексуального характера при рождении. Скажите, что то, что я вам рассказываю, вызывает у вас воспоминания...

Один уголок верхней губы Цирцеи задрожал. Волшебница прижала к нему пальцы, чтобы предотвратить это внезапное проявление нервозности.

— Я знаю их, да. Конечно... я знаю их...

Флоренс почувствовала огромное облегчение. Она была на месте. Здесь замкнулся круг. Напротив нее Цирцея взяла голову в руки, лицо ее было напряжено. Она тяжело дышала.

— Вы в порядке? — спросила полицейская.

— Простите, у меня... у меня регулярно бывают сильные мигрени... Вам лучше уйти, пожалуйста.

— У вас есть лекарства, я полагаю? Что-нибудь, чтобы облегчить боль?

Цирцея вскочила.

— Я... Мне нужно в ванную... Приходите в другой раз.

— Я подожду, пока вам станет лучше. Я же объяснила, это важно.

Молодая женщина удалилась. Флоренс осталась в недоумении: упоминание о Лескюрах вывело ее собеседницу из себя до такой степени, что у нее внезапно разболелась голова. Через две минуты она услышала, как течет вода в душе.

— Что за чертовщина? — прошептала она себе под нос.

Эта странная реакция охладила ее, но сдаваться не было речи. Скрестив руки, она вошла в гостиную и взглянула в окно, выходящее на парк. Мужчина выгуливал собаку. Опрятная пара выходила из дома, смеясь. Она вдруг задрожала, прикоснулась к радиатору: он был включен на минимум... Затем она осмотрела стены. Никаких картин, ничего личного. В библиотеке стояло несколько классических произведений. Ряд детективных романов. Под ними книги о когнитивных процессах, искусстве манипуляции и убеждения, о психике, психологии, изучении мимики...

Ниже она внезапно замерла, увидев корешок, который теперь знала наизусть. Она взяла книгу, нахмурив брови. Бодлер, - Цветы зла. - Точно такое же издание, как на конвертах, но потрепанное. Прочитанное и перечитанное. С трепетом она открыла страницу 122.

Дельфи смотрела на нее горящими глазами,

- Дельфи» было обведено синей ручкой... В глубине мозга Флоренс вспыхнула искра, которая, казалось, охватила все вокруг. Огненный след пролетел до ее сознания. - Нет, это невозможно, — сказала она себе. И все же ее рука дрожала как никогда, когда она положила сборник.

В уютном уголке отеля официант принес кофе. Джеки Блокарт бросил в свою чашку сахар и размешал его ложечкой.

— Дэвид Лескюр за шесть месяцев до трагедии ходил к дантисту в Салланш, чтобы лечить кариес. Я не могу сказать точно, но следы этого лечения были обнаружены на зубах трупа. Так же как и другие детали, в частности след от старого перелома на одной из голеней, след от падения с велосипеда, произошедшего вскоре после их переезда в Пасси. В этом нет никаких сомнений: Дэвид Лескюр и его родители погибли 21 июля 1974 года в пожаре в своем шале. Джули была единственной выжившей.

Франк хотел в это верить. Идея о том, что тело одного человека было сожжено вместо другого, о четырнадцатилетнем мальчике, который пропал без вести и никто не беспокоился о нем, его не устраивала. Но это только усилило загадку, с которой он столкнулся.

— Вы знаете, как Джули удалось спастись из огня?

— Пожарные нашли ее в саду, когда я прибыл на место. Я еще помню, она была в пижаме, почти без сознания... Она так и не смогла рассказать, что произошло. Все, что она помнила, — это то, что заснула в своей постели и проснулась здесь, перед горящим домом. Врач сказал, что амнезия в таких ситуациях — явление довольно частое. Своего рода мини-провал в памяти, связанный с травмирующим событием.

Шарко сделал глоток кофе.

— Я видел статьи того времени, — сказал он. Пожар начался из-за керосиновой лампы, верно?

— Да, мы так и предположили. Ночью она всегда горела, ее вешали над входом. Но обломки, которые мы нашли в руинах, были не на том уровне, и мы предположили, что в тот вечер ее использовали внутри. Плохо потушили, поставили не на место или опрокинули. Дальше вы знаете...

— Да. А что стало с Джули?

Блокар сжал чашку в своих больших руках, как будто хотев согреть их. Несложно было догадаться, что трагедия оставила неизгладимый след.

— Послушайте, инспектор. Эта девочка была не в порядке, что вполне понятно после такого. Ее взяли на попечение социальных служб, она оказалась в приюте DDASS недалеко от Шамони. Я несколько раз навещал ее там. Они пытались связаться с членами ее семьи, дедушкой, бабушкой, дядями, тетями, но ничего не вышло. Похоже, Лескюры отрезали себя от всех, сбежав из Бретани. Жюли не переставала звать брата, кричала и начала причинять себе боль, как будто наказывала себя за то, что выжила. А потом произошло еще кое-что...

Взгляд бывшего жандарма на мгновение затерялся в тумане. Он вздохнул и медленно выдохнул через нос.

— В приюте ее тело постепенно преобразилось. Она... маскулинизировалась. Появился пушок над губой, голос стал более низким... Девочка наконец призналась, что годами принимала таблетки, которые хранила у родителей, но теперь отказалась их принимать. Я не помню точное название, но это были антиандрогены, лекарства, которые противодействуют действию мужских половых гормонов. На самом деле она была мальчиком...

Делясь этими откровениями, пенсионер смотрел на Шарко, который кивал головой.

— Вы знали об этом? — спросил он.

— Коллега рассказал мне об этом только вчера вечером. Мы думали, что ищем мужчину, потому что на месте преступления был найден ДНК. Но теперь все указывает на то, что это женщина. Джули...

Его собеседник наклонился к нему и понизил голос.

— Я не могу рассказать вам больше, у меня тогда были личные проблемы, которые отвлекли меня от этого дела и от этой девочки. Но когда я через несколько месяцев захотел узнать, как у нее дела, я узнал, что она пыталась покончить с собой и была помещена в психиатрическую больницу, в какое-то мрачное место недалеко от Аннеси. Я больше никогда не связывался с ней, не знаю, что с ней стало...

Шарко представлял себе все испытания, через которые прошла Жюли Лескюр. Ее детство и юность были просто полосой препятствий, полной страданий. Что произошло в психиатрической больнице? Заставили ли ее продолжить гормональное лечение? Ее еще больше заперли в теле женщины, которое не было ее? Ее убедили остаться в ловушке, потому что вернуться назад было невозможно?

— Я хотел бы показать вам фотографии, месье Блокар. На них голые дети, которые, как предполагается, подвергались домогательствам или сексуальному насилию со стороны врачей, которые ими занимались. Есть веские основания полагать, что Джули и, возможно, ее брат Дэвид тоже среди них... Вероятно, это произошло до того, как они поселились здесь.

Молодой инспектор сначала передал пакет с фотографиями мальчиков бывшему жандарму. Тот внимательно рассмотрел их до последней.

— Ничего...

Теперь девочки. Глянцевые фотографии выглядели нелепо в его огромных руках. Франк допил кофе и почти бесшумно поставил чашку: взгляд Жаки Блокара застыл на одной фотографии.

— Вы нашли? — спросил полицейский.

Пенсионер убедительно кивнул.

— Да, это она. Это Жюли Лескюр.

Он перевернул фотографию, и Шарко почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он тоже знал это лицо.

Он вскочил с кресла и бросился к стойке администратора. Он надеялся, что Флоранс будет на месте. Что еще не слишком поздно.

— Мне нужно позвонить!

Флоренс не могла в это поверить. В лихорадочном состоянии она проверила вход в комнату. Она все еще слышала, как течет вода в ванной. Что она там делает? Она снова увидела дерзкую губу волшебницы, ее сжатые губы. Она должна была убедиться... Тогда она открыла один из ящиков шкафа, рядом с которым стояла, и вытащила первый официальный документ, который попался на глаза. Счет за газ. Имя вызвало у нее тошноту. Жюли Лескюр.

Адреналин хлынул в голову, сердце забилось в груди. Виски пульсировали. Инспектор вынула из кобуры служебный пистолет и сняла предохранитель, не веря своим глазам. Цирцея приходила в 36-й, Глайв взял у нее показания, но спросил ли он ее документы? Он всегда это делал, это была процедура. Очевидно, не в этот раз. Не с ней. И если она не сочла нужным лгать о своем адресе, то могла назвать любое имя. Кэролайн Брандье, например. Так или иначе, она полностью манипулировала ими.

Флоренс прошла по коридору. Дверь, откуда доносился шум, была приоткрыта. Из щели вырывался пар. Она подошла на цыпочках и вдруг услышала скрип пола за спиной. Обернуться было уже слишком поздно. Мужчина с черными глазами, бородатый и в кепке, бросился на нее. И какой-то тяжелый предмет с силой ударил ее по голове.

Удар был настолько сильным, что ее череп, казалось, взорвался.

Ухо постучал в дверь 514 и быстро вошел. Серж лежал в полуобморочном состоянии на диване, в одной руке держа стакан с водой, в другой — тюбик аспирина. Эйнштейн занимался бумажной работой, а Сантуччи беседовал с Глайвом в его кабинете.

С диктофоном под мышкой Кристиан Алуан поздоровался с Ромуальдом, а затем направился к полусонному старому копу, из которого выглядывала помятая белая рубашка.

— Мне сказали, что ты дежурный, — объяснил техник, улыбаясь. — Вижу, дело сложное.

Серж ворчливо пробурчал что-то в ответ. Алуан сел напротив него и положил свое оборудование на стол.

— Вчера вечером я закончил последний анализ телефонного сообщения. У тебя еще остались нейроны, чтобы меня слушать?

— У тебя что, нет личной жизни? — проворчал Серж. Ты знаешь, какой сегодня день?

— Это не терпело. В любом случае, я думаю, что мои открытия вас заинтересуют.

Эйнштейн подошел и сел рядом с коллегой.

— Что ты обнаружил?

— Итак... Как вы знаете, человеческий голос — это звуки, издаваемые голосовыми связками, которые заставляют вибрировать воздух. Он характеризуется четырьмя основными параметрами: высота, продолжительность, интенсивность и тембр. Еще один важный элемент — это так называемая основная частота, F0, которая зависит от анатомических и артикуляционных факторов и в целом позволяет распознать пол говорящего. Я измерил на вашей записи F0 равную 135 герцам. Считается, что 140 герц — это порог, ниже которого голос воспринимается как мужской. Выше этого порога голос становится более женственным.

Серж приложил руку ко лбу.

— Я ни черта не понимаю, о чем ты мне рассказываешь. Можешь прийти завтра?

Эйнштейн кивнул, приглашая собеседника продолжить.

— У некоторых женщин, как и у некоторых мужчин, частота F0 колеблется вокруг порога в 140 герц. В этом случае трудно, а то и невозможно, однозначно определить пол человека. Тем более что каждый может немного модулировать свой голос...

В другом конце комнаты зазвонил телефон. Эйнштейн заметил, что это звонит Флоренс, и предложил технику продолжить.

— Вы также должны знать, что между однояйцевыми близнецами есть небольшие различия: отпечатки пальцев, радужная оболочка глаз, тембр голоса и так далее.

Каждый из этих элементов является подписью, гарантирующей уникальность человека. Таким образом, близнецы могут иметь очень похожие голоса по высоте и длительности, но всегда будут различия в тембре, иногда незаметные для уха, но которые компьютер сможет обнаружить. Каждый голос уникален, даже если пытаться его подделать.

Он нажал на кнопку диктофона, который воспроизвел фразу, записанную Дэвидом Мерлином на его автоответчике: - Это Дэвид Мерлин, я сейчас занят, оставьте сообщение, и я вам перезвоню.

— Этот голос кажется мужским, но частота указывает на то, что он относится к категории неоднозначных. Я избавлю вас от всех манипуляций, математических преобразований и анализов, которые пришлось провести, но мне удалось извлечь сигналы, которые позволили мне сравнить два голоса: голос вызываемого и голос вызывающего. И одно можно сказать наверняка: с такими аномалиями сталкиваются только в криминальных делах.

Серж поднял голову. Множество маленьких красноватых прожилок покрыли белки его глаз. За ними теперь в ушах звенел голос Сантуччи.

— И еще настойчиво. Слышишь, этот...

Амандье вскочил с дивана и ответил. Вдруг он замер, затем тяжелой рукой откинул волосы назад, явно в смятении. Через секунду он резко повесил трубку, побежал к столу Флоренс и начал лихорадочно рыться в вещах. Он задыхался, как старый зверь.

— Где адрес этой чертовой волшебницы? — воскликнул он.

— Что случилось?

— Это был Шарко. Он уверен: Цирцея причастна к этому, он даже думает, что она убийца! Флоренс пошла на верную гибель!

Ромуальд тоже вскочил с дивана.

— Черт… Иди к Глайву, он должен записать ее координаты.

Серж вылетел как стрела, опрокинув половину бумаг своей коллеги. Эйнштейн знаком велел Уху следовать за ним, уже надевая куртку.

— Какие аберрации? — выпалил он в спешке.

— Ну, это точно тот же голос. Тот, кто записал приветствие на автоответчике, и тот, кто звонил в полночь из таксофона, — один и тот же человек...

Единственная звезда в темной ночи. Светлая точка под тонкой пленкой век, за которую Флоренс пыталась ухватиться. Не погрузиться, не поддаться тяжести сна, который пытался утащить ее в бездну. У нее был опухший язык, во рту был привкус лекарств. И в глубине черепа пульсировала сильная боль.

Она слышала где-то рядом глухие удары и эхо голоса, который казался ей находящимся за километры от нее. Крики... Крики, которые кто-то заглушал, затыкая рот тому, кто выражал... что, собственно? Свою боль? Свой страх?

Ей удалось открыть один глаз. Она лежала горизонтально, полностью обездвиженная в длинном ящике, поставленном на стол. Она видела все благодаря зеркалу, прикрепленному к металлической стенке ящика. У нее скрутило живот. На боковой стороне ящика, в который ее заперли, была нарисована фигура лежащей женщины. Над ней, примерно на уровне таза, висела шарнирная стрела с огромной пилой на конце. Флоренс оказалась в ловушке адской машины. Машины, которая разрезала женщину пополам.

Она попыталась вырваться, но тщетно. Затем она вытянула шею: перед ней, на уровне горла, черная ткань отделяла ее от внутренней части коробки, как в кукольном театре. На другом конце торчали ее ноги. Она едва могла ими шевелить, но этого было достаточно, чтобы убедиться, что это ее ноги. Никаких слепков, никаких трюков, ее тело не было скручено или искривлено в тайном укрытии. Она просто была заключена в этом зловещем саркофаге.

Глухие крики возобновились с новой силой. Она повернула голову в другую сторону. В двух метрах от нее она сразу узнала китайскую пагоду пыток, сделанную из металла и стекла. Мощная, внушительная, запертая на замки, заклепанная со всех сторон. Внутри висел голый старик, подвешенный за лодыжки, которые торчали из герметичной коробки. Его лицо было опухшим, окровавленным, но Флоранс не сомневалась: это был Альбер Лагард. Его измученные кулаки с отчаянием били по стенке, его пах был багровым, кожа сморщенной и посинелой от ушибов, синяков и ожогов. В некоторых местах кожа даже расплавилась.

Инспектор наблюдала. Ее удерживали в небольшом складе, кубическом помещении, где было нагроможжено оборудование для фокусов: складные клетки, чемоданы, сундуки, разноцветные витрины с потайными ящиками, костюмы, повешенные на вешалках на металлической штанге... Флоренс также заметила деревянный стол с кожаными ремнями. Фаллоимитаторы всех размеров и из всех материалов, некоторые еще с пятнами крови... А среди них мини-паяльная лампа и ее служебный Manurhin MR 73.Вдруг она почувствовала дуновение воздуха слева. Ее нападавший прошел мимо нее с шлангом в руке. Он подошел к пагоде, где Лагард перестал сопротивляться и орать, затем взобрался на стул и прикрутил шланг к крышке адской машины. Выполняя эти действия, он бросил на нее взгляд, частично скрытый кепкой. На нем был толстый свитер с воротником-стойкой, в который утопала его густая борода. Флоренс не знала, что и думать.

— Цирцея? — рискнула она.

— Цирцеи здесь нет. Но я думаю, что она все равно будет присутствовать на последнем акте. В конце концов, что бы она ни думала, все это для нее.

Голос был медленным, тембр низким. Отличался от голоса иллюзиониста, но не сильно.

— Я не понимаю: как ты можешь быть жив? — воскликнула Флоренс. Дэвид Лескюр погиб в 1974 году, сгорел в пожаре.

— Вижу, ты быстро докопалась до источника... Фотография из моего тетрадного альбома, верно? Я собирался показать ее тебе, но не сразу.

Вы меня застали врасплох. В конце концов, это ничего не меняет в моих планах. За исключением того, что теперь я не могу попасть в свою квартиру. К счастью, моя сестра гостеприимна и согласилась приютить меня.

Он подошел к крану и покрутил его.

Из трубы хлынула струя воды и ударила по днищу большой иллюзии Гудини, что вызвало приступ паники у Лагарда.

— Две тысячи литров. Это займет некоторое время, но ты умрешь, прежде чем наполнится половина. Ты все еще не нашел способ выбраться отсюда? Тик-так... Тик-так...

Стоя спиной к нему, Флоренс попыталась пошевелить руками и ногами. Но все было сдавлено, ничего не получалось. И ее чувство беспомощности усилилось, поскольку она хорошо понимала, что никто не придет ей на помощь, так как она сама не имела ни малейшего представления о том, где этот тип держит ее в плену. Она была полностью во власти этого больного ума.

— Не делайте этого, — сказала она как можно спокойнее. Я знаю, как он вас обидел, но так вы не добьетесь справедливости.

Он посмотрел на нее с гневом.

— Вы знаете? Вы утверждаете, что знаете, как он ее обидел?

Быстрым движением он достал фаллоимитатор в форме свечи.

— Вы знаете, что такое «свеча»?

Инспектор не ответила. Он помахал устройством у ее носа.

— «Медицинская» процедура, которая заключается в расширении полого органа и требует использования таких инструментов. Джули было четыре года, когда начались сеансы в кабинете этого мерзавца.

Он говорил о своей сестре. Флоранс с трудом складывала кусочки пазла. Кто стоял перед ней? Мог ли это быть действительно Дэвид Лескюр?

— Медицинская процедура, — повторил он. Я называю это сексуальными пытками. У него и Эскремье были черные чемоданы, как тот, который вы нашли в свинарнике. Пятнадцать разных фаллоимитаторов. Пятнадцать! А Джули... Джули была совсем голая, она так плакала, ей было так больно, когда они вставляли ей эти штуки...

Он показал на предмет в сторону Лагарда.

— Они смотрели на размер ее влагалища, говорили, что его нужно постоянно содержать в порядке, что это важно, чтобы она была проникаема, когда вырастет. Проникаема...

Он нервно ходил взад-вперед...

— Я хотел, чтобы Эскремье понял точное значение этого слова, когда он найдет свою дочь. Но, судя по всему, для него все закончилось не очень хорошо. Трус до конца.

Он начал шептать, поднимая руку в яростном жесте. Как будто разговаривал сам с собой. Он вернулся к полицейской. Наклонился к ней.

Его угольно-черные глаза... Короткие волосы... Густые брови... За этими масками Флоранс казалось, что она узнает этот взгляд. — В девять лет Джули не могла больше, она отказывалась возвращаться в больницу. Она сопротивлялась, но ее привозили силой. Эти свиньи, они не могли больше вставлять ей свечи. Тогда они убедили мою мать сделать это.

Они повторяли снова и снова, что нужно ухаживать за ее восстановленной операцией влагалищем, чтобы она могла впоследствии подвергаться проникновению... Проникновению... Всегда это чертово слово... Но Джули же не была животным, черт возьми!

Он говорил о своей сестре, но все его жесты, его откровения указывали на то, что он говорил и о себе. Он выпрямился.

— В тот вечер... перед тем, как все сгорело... они наконец объяснили нам правду... Во время эмбрионального развития, после деления яйцеклетки, произошла аномалия... Моя сестра родилась с влагалищем, неопущенными яичками, микропенисом и клитором...

Его лицо скривилось. В его глазах была только ярость.

— Врачи порекомендовали, чтобы Джули стала девочкой... Это было якобы лучшим решением. Но почему? Мы были близнецами, и я был мальчиком. Она должна была быть такой же, как я. Наши родители попросили встретиться с другими семьями, чтобы посоветоваться, но эти чудовища сказали, что это невозможно, потому что случай Джули уникален. И они послушались, не задумываясь...

Лагард снова забарабанил по стеклу. Вода поднялась на несколько сантиметров. Его мучитель отвлекся на мгновение, а затем продолжил:

— С первых дней жизни ей вводили огромные дозы гормонов, и это продолжалось без перерыва. В год ей удалили мужские половые органы.

В четыре года — клиторопластика, затем вагинопластика. Пять тяжелых операций за одиннадцать лет, чтобы превратить ее в женщину. Все детство в больнице, постепенно заключенная в тело, которое не было ее...

Он взял голову в руки, и в этот момент его верхняя губа задрожала. Он резко дернул ее.

— Foufoumoifoi lafa péfé! Cefe néfé pafa à you defe tofocufupéfé defe safa!

Флоренс изо всех сил пыталась поверить в то, что подсказывал ей разум. Милле упомянул о психических заболеваниях, в частности о диссоциативных расстройствах личности, которые иногда возникают в подростковом возрасте у страдающих интерсексуалов. Под диссоциативными расстройствами он имел в виду раздвоение личности?

Тогда все стало ясно: перед ней стояли двое. Двое в одной голове. Джули и Дэвид Лескюр. Цирцея продолжала воскрешать своего умершего брата через нее. И он занял реальное место, обрел настоящую личность. Он был здесь. И он был убийцей.

Он успокоился. Губа перестала дрожать.

— У нее была только магия, чтобы сбежать от всего этого, это был ее единственный способ убежать от ада, который обрушился на нее. И она была очень талантлива!

В ярости он бросился к крану и открыл его на полную, увеличив поток воды до максимума.

— Я делаю это для нее. Люди должны знать, что они наделали всем этим детям. Вы должны знать. Я все устроил так, чтобы вы и ваши коллеги узнали нашу историю. Чтобы привести вас к правде. Теперь это сделано.

Инспектор была в полном смятении. Она подумала о Джекиле и Хайде. Две разные жизни. Два разных поведения. Два ума в одном теле.

- Дэвид» сел по-турецки перед пагодой. Чело Лагард теперь было полностью под водой. В последнем усилии мужчина изогнулся, пытаясь дотянуться до лодыжек, но безуспешно. Его палач, казалось, радовался этому.

— Подумай, что у Гудини еще были цепь и наручники, а пагода была уже полна, когда его опустили в воду. Его время было гораздо более ограниченным, чем твое.

Он сидел, локти положив на бедра, руки сложены под подбородком. Но он не был спокоен. Флоренс слышала, как он шептал, видела, как он жестикулировал, а потом успокаивался. Вода дошла до носа врача, который задыхался, барахтался, как рыба, попавшая в сети. Жидкость, должно быть, начала попадать ему в легкие.

— Вы не можете позволить ему умереть, Цирцея, — воскликнула полицейская. — Вы же не убийца. Слишком много людей пострадало.

Спина того, кого они прозвали Метикулезным, казалась извивающейся, а затем напряженной. Она догадывалась, что внутри него идет какая-то внутренняя борьба. Лагард толкал его руки, которые касались пола пагоды, чтобы согнуть ноги и поднять остальную часть тела, но он не смог бы долго продержаться в таком положении. Смерть была близка, и она будет ужасной.

— Цирцея, послушайте меня!

— Цирцеи здесь нет! Заткнись!

— Да, она здесь! Цирцея, ты помнишь, когда мы…?

Флоренс не смогла закончить фразу. - Дэвид» вскочил как молния и бросился на нее. Он нажал кнопку, которая включила ротационную пилу, и бросился к деревянному столу. Менее чем за секунду он схватил MR 73, засунул его в рот и нажал на курок. Задняя часть черепа взорвалась, взрывная волна задрожала стенами склада и зазвенела в ушах полицейской. Тело рухнуло на ледяной бетон.

Пила начала медленно опускаться. Сердце Флоренс забилось в агонии. Ее организм выделял все возможные вещества, чтобы удесятерить ее силы, ее жажду жизни, но ничего не помогало. Справа от нее Лагард все еще тонул. Из его ноздрей вырывались большие пузыри воздуха. Он в последний раз дернулся, и все закончилось. Его рот превратился в гигантскую черную дыру. Глаза застыли, выпучившись.

Инспектор вытянула шею и увидела, что колесо, издающее невыносимый скрежет, скоро начнет резать коробку. И действительно, стальные зубья вскоре выпустили первые стружки дерева. Пока звук становился все более низким, а диск выплевывал опилки, молодая женщина плакала и молилась, чтобы все закончилось поскорее.

Она едва почувствовала толчок, когда лезвие покрылось пурпурной пленкой. Вращение разбрызгало капли, которые разлетелись по стеклам пагоды. Флоренс закрыла глаза. Когда тепло наполнило ее живот, она перестала кричать.

Коробка была теперь полностью разрезана пополам. Все было кончено. Устройство смерти остановилось, а затем поднялось. Флоренс не понимала: она была жива.

Ее ноги еще двигались. Теперь, когда она немного пришла в себя, она поняла, что на нее действует сила притяжения. Что-то произошло под ней: центральная часть ее тела, от бедер до верхней части бедер, казалась ей не в коробке, а под коробкой.

Она издала долгий освобождающий крик. Затем повернула голову к зеркалу: ее ягодицы лежали на чем-то вроде маленькой тканевой гамаке под столом. И тогда она поняла: при определенном наклоне механической руки какая-то система должна была сработать, открыв люк, и ее таз слегка проскользнул под лезвие, оставаясь невидимым для посторонних глаз.

В разрезанном пополам ящике она наконец смогла выбраться. Она напрягла ноги и сумела вернуть их внутрь. Затем она выбралась через отверстие, которое пропилила пила.

После этого, измученная, Флоренс на мгновение замерла на ногах. В ушах звенело, в воздухе еще витали опилки. Вода продолжала наполнять пагоду. Она пошла закрыть кран, а затем дошла до выходной двери. В замок, не дававший никому войти, был вставлен ключ. Еще дрожа, инспекторша дважды попыталась открыть замок.

Первые лучи солнца 92-го года ярко светили и жгли ей сетчатку, когда она открыла дверь. Она оказалась где-то посреди пустынного промышленного района. Она пошла по дороге, не зная, куда ее ведут ноги.

Все, что ей было нужно, — это телефон.

Джекиллы и Хайды существовали всегда, они не были выдумкой научной фантастики. Шарко обнаружил, что одним из самых известных случаев, вероятно, был случай истеричной пациентки Берты Паппенхайм, часто упоминаемой под именем «Анна О.

Первая личность этой женщины говорила только по-английски и была парализована на правую руку. Вторая не имела никаких физических проблем и говорила на немецком, французском и итальянском языках. Паппенхайм оставила после себя два завещания, каждое из которых было написано разными почерками.

А что сказать о Сибил Дорсетт, американке с шестнадцатью личностями, которая в 60-е годы увлекла психиатров всего мира? В ее маленьком внутреннем мире некоторые личности считали себя одинокими, другие были в курсе малейших «поступок» своих альтер эго.

Эти расстройства отражали невероятную сложность человеческого мозга, и Франк был далек от того, чтобы понять все. Он стоял перед доской в комнате 514. Теперь ему нужно было облечь в слова весь этот хаос, чтобы завершить отчеты, и для такого структурированного ума, как его, это было не просто.

Его коллеги, сидя за своими столами, тоже заполняли бумаги, которые будут складываться в огромные папки, а те, в свою очередь, окажутся на полках архива. Шум букв, ударяющихся о ролики печатных машинок, создавал ощущение, будто он находится в редакции газеты.

Два дня назад Жюли Лескюр покончила с собой на складе в Сен-Уэне, который она арендовала для хранения своего оборудования. Флоранс объяснила, что именно Дэвид утопил Альбера Лагарда, но что это Цирцея засунула ему в горло ствол револьвера и нажала на курок.

Это был единственный способ положить конец ужасам, которые творил ее «брат. - Потому что, без всякого сомнения, именно Дэвид все организовал, он привел их, полицейских, прямо к ней. Потому что, в глубине души, ей было все равно, что ее поймают, главное, чтобы правда вышла на свет и те, кто разрушил ее жизнь, заплатили за это.

На тот момент полицейские еще не знали, когда психика Жюли Лескюр сломалась настолько, что она отдала столь важное место Дэвиду, своему брату-близнецу, погибшему в пожаре. Для этого им пришлось бы копаться в психиатрической больнице, где она провела часть своего подросткового возраста.

Зато при обыске в доме Цирцеи были найдены все необходимые для грима предметы. В шкафу в ванной были спрятаны коробки с черными линзами и эластичные бинты для скрытия груди. Гардеробная в спальне была разделена: женская одежда с одной стороны, мужская — с другой.

Итак, именно там, в квартире в Иври-сюр-Сен, появлялся Дэвид. Он врывался, переодевался, а затем уходил жить своей жизнью на другом конце Парижа. Как часто он выходил из своего убежища? Как долго он принимал заказы? Неделями?

Целыми годами? Почему Цирцея, когда была сама собой, не избавлялась от всех этих аксессуаров? Принимала ли она присутствие Дэвида или ей было просто хуже, если она пыталась оттолкнуть его? И где она была, когда он убивал и пытал своих жертв? Была ли она полностью в сознании, когда ее альтер-я совершал эти деяния? Видела ли она его в действии?

Столько вопросов оставалось... Франк провел вертикальную линию на листе и, чтобы прояснить ситуацию, записал слева все, что касалось Цирцеи, а справа — все, что касалось Дэвида. С одной стороны, Дэвид, слесарь, жилец квартиры рядом с железной дорогой, извращенец и опасный человек, которого они выследили.

С другой — Цирцея, волшебница, живущая в Иври, ночная наемная работница в «Миллионере, - подвергающаяся психологическим нападкам своего доминирующего альтер. Шарко вздохнул. Он задался вопросом, как мог бы быть рассмотрен в суде случай такой сложности.

Виновен? Неответственен? Но можно ли говорить о безответственности при таком степени преднамеренности? И кто бы был присяжным? Цирцея? Дэвид? Оба?

Он вернулся на свое место, в сквозняк, от которого он дрожал каждый раз, когда кто-то открывал дверь. Он вставил чистые листы в машинку и начал писать. Он был не против того, что расследование закончилось. Наконец-то он вернется к нормальной жизни, будет наслаждаться выходными с Сюзанной, пока она не переедет к нему навсегда, и постарается полюбить этот город, который, скорее всего, приготовил для него еще много сложных и грязных дел. Сколько он продержится? Он не знал, но знал, что борьба будет тяжелой. И что нельзя терять бдительность, потому что монстры часто прячутся там, где их меньше всего ожидаешь.

Он посмотрел на Сержа. Тот курил последнюю сигарету за день, которую всегда выкуривал перед уходом из криминального отдела. Во время этого ритуала он всегда углублялся в кресло, скрестив ноги на столе, и, запрокинув голову, смотрел в потолок. Возможно, в суровом свете неоновых ламп он видел мрачный танец своих призраков...

Через несколько минут старый коп затушил окурок в переполненном пепельнице, которую выбросил в мусорное ведро. Затем, как и каждый день, он собрал листы, закрыл картонные папки и открыл ящик своего стола.

Франк увидел, как черты его лица изменились с кажущегося спокойствия на полный ужас. Его напарник снова сел. Медленным движением он достал фотографию. Он долго смотрел на нее, сжимая челюсти, затем повернулся к нему. Их взгляды встретились. Никогда еще Шарко не видел столько отчаяния в глазах. В руке Серж держал полароид, который ему одолжил консьерж.

Прежде чем Амандье успел что-либо сделать, шестой член группы встал, схватил куртку и направился к коллеге. Без единого слова он положил на стол коробку, в которой была только одна спичка, затем развернулся и, выходя из кабинета, бросил невнятное «До понедельника. - Серж собирался сжечь фотографию. Шарко расплатился с ним.

На улице его встретила грязная смесь талого снега и ледяного ветра. Молодой полицейский надел шапку, поднял воротник, засунул руки в карманы и побежал к Сюзанне, которая ждала его под навесом у здания суда, укутавшись в большой красный шарф.

Он прижал ее к себе и долго целовал. В ее объятиях ему больше не было холодно. Наконец-то предстоял прекрасный романтический уик-энд. Вместе они перешли перекресток и вышли на Пон-Нёф, оставив позади себя безжалостную арену 36, кей де Орфёрв.

Меня часто спрашивали о прошлом Франка Шарко, персонажа, с которым читатели впервые познакомились в романе «Поезд в ад для Красного ангела» в начале 2000-х годов. Откуда он был? Почему стал полицейским? Как он выглядел в молодости? Около двух лет назад эти вопросы заставили меня вернуться в прошлое, в те годы, которые я хорошо знал, в 90-е, которые сегодня кажутся такими далекими, настолько изменился наш мир. Шарко тогда было всего тридцать лет, он только что появился в 36-м... Как хорошо было писать в то время, когда для ориентации еще нужны были старые добрые карты, а единственным способом связаться с кем-то вне дома было найти работающую телефонную будку.

Когда я погрузился в первую половину этой истории, я был заперт в своем доме, как и большинство жителей этой планеты, из-за пандемии Covid-19. Я всегда пишу очень современные истории, и вы не можете себе представить, какое облегчение я испытал, работая над историей, которая происходила почти тридцать лет назад, так далеко от той тьмы, которая обрушилась на нас. Счастливый случай... Это путешествие в прошлое позволило мне немного отвлечься от реальности и помогло преодолеть это испытание, которое выпало на долю всех нас. Кстати, я думаю, что никогда не писал так много, как во время карантина.

Я хотел бы от всего сердца поблагодарить всех, кто сопровождал меня в написании этой книги, будь то представители полиции, судебной системы или мира магии, который меня так fasciné. Они себя узнают. Спасибо командам Fleuve и Univers Poche, которые поддерживают меня уже почти десять лет и в очередной раз проделали замечательную работу. Всем вам, дорогие читатели, которые никогда не забывают о нашей ежегодной встрече в книжных магазинах, и моей семье за поддержку.

Чтобы вернуться в мир 1991, перейдите по ссылке:

http://www.1991-lelivre.fr

Franck Thilliez

© 2021, Fleuve Éditions, département d’Univers Poche.

Couverture : Frédéric Tacer

ISBN : 978-2-823-87994-0

- Cette œuvre est protégée par le droit d’auteur et strictement réservée à l’usage privé du client. Toute reproduction ou diffusion au profit de tiers, à titre gratuit ou onéreux, de tout ou partie de cette œuvre, est strictement interdite et constitue une contrefaçon prévue par les articles L 335-2 et suivants du Code de la Propriété Intellectuelle. L’éditeur se réserve le droit de poursuivre toute atteinte à ses droits de propriété intellectuelle devant les juridictions civiles ou pénales.

Ce document numérique a été réalisé par Nord Compo.

Служба архивов и обработки информации

Реальная история, ставшая одним из символов классовой борьбы в 70-е годы.

Дорогой читатель, вспомните: это тот предмет, о котором вы свободно думали в начале книги?