© Вербовская А. М., 2019

© «Время», 2019

Не знаю кому как, а мне с папой повезло.

Он у меня весёлый. Знает всё про космос, ракеты и звёзды. Любит черничное, брусничное, клубничное и вообще всякое варенье и маленькие пирожки – с грибами и луком. Ходит в поход на байдарке. И ещё он поёт хорошие песни.

– Какой большой ветер, – поёт папа, – напал на наш остров! С домишек сдул крыши, как с молока – пену.

Я дую на тёплое кипячёное молоко и представляю: остров, ветер, мы с папой спрятались в маленьком домике, прижавшемся к скале. Страшно!

– Не бойся! – смеётся папа и гладит меня по голове. – Я спою тебе другую песню.

– Пап, что такое манишка?

– Манишка… ну… такой нагрудник…

– Как у малышей?

– Почти. Только его джентльмены под фрак надевают. Вместо целой рубашки.

– Зачем?

– Ну… – Папа пожимает плечами. – Может, у кого денег нет на целую…

– А ты джентльмен? – спрашиваю я папу.

Папа смеётся:

– Это ты у мамы спроси.

– А у тебя есть манишка?

Нет, у папы моего нету ни фрака, ни манишки. Только песни.

– Хочешь, про раджу спою?

– Про раджу грустная… лучше «Утро красит нежным светом…»

– …стены древнего Кремля, – радостно подхватывает папа. – Просыпается с рассветом вся советская земля!

Папа поёт везде: дома – в ванной и на кухне, в лифте, в автобусе, на улице по дороге на работу. Иногда мне за него бывает стыдно. Не потому, что он поёт. А потому, что ведёт себя… хуже малыша в манишке, честное слово.

– Але-оп! – провозгласил на той неделе папа и жестом фокусника вытащил из кармана два билета в цирк. – Клоунов любишь?

Клоунов я люблю. И акробатов люблю. И воздушных гимнастов. И дрессированных мартышек и львов. И ещё я очень люблю свою маму.

– А почему билетов два?

– Потому что мама будет варить нам на обед борщ. И вообще… она цирк не того… не очень.

– Да-да, – подтвердила мама. – Я больше оперу. И балет. Идите-ка вы лучше вдвоём.

И мы пошли.

Всю дорогу папа громко пел:

Папа и правда радовался всё утро. Встал в полседьмого. Перебудил весь дом. Заставил меня сделать зарядку и съесть овсяную кашу. Маму – выгладить ему рубашку и завязать галстук. Сам-то он ничего не умеет – ни завязывать, ни гладить.

Потом надел новый костюм. Начистил до блеска ботинки. Мне велел вымыть туфли, зубы и уши. И вот…

Всю дорогу до цирка я крепко держала папу за руку. Боялась, вдруг он пустится ещё и в пляс. Искоса смотрела на прохожих, как они реагируют на его выступление. А папе до прохожих не было никакого дела. Он шёл и горланил без остановки:

– Пришли уже, – сказала я папе.

Прямо перед нами вырос огромный белый купол. Вокруг гремела музыка. Крутились карусели.

– Билеты не забыл?

Я знала, что говорю. Папина забывчивость вошла у нас в поговорку. Он всегда всё теряет, пропускает, забывает: куртку в троллейбусе, сумку в метро, покупки на прилавке магазина. Я уж не говорю про мой и мамин день рождения.

– Где билеты-то?

На этот раз билеты оказались на месте – в кармане папиного пиджака. Видно, он просто забыл их забыть.

– Проходите, – сказала тётенька в бордовом жакете.

И мы прошли. Папа втянул носом воздух и зажмурился:

– Хорошо! Как в деревне!

Пахло слонами, опилками и сладкой сахарной ватой.

– А не ударить ли нам по мороженому? – спросил папа. – Или предпочитаешь сфотографироваться с обезьяной?

Я предпочитала ударить. В смысле – по мороженому. Мы протиснулись к лотку, сплошь заставленному вафельными стаканчиками. Из стаканчиков торчали разноцветные круглобокие шары: белые, коричневые, кремовые.

– Тебе шоколадное?

Себе папа взял сразу два: ванильное и крем-брюле.

– Больше всего люблю цирк из-за слонов и мороженого! – объявил папа, по очереди облизывая сливочные шапки. – Вкуснотища-а-а!!!

Папа чавкал, хлюпал, причмокивал и хрюкал от удовольствия. Откусывал то от ванильного, то от крем-брюле. Вгрызался в стаканчики. Подхватывал языком стекающие по вафельным бокам капли. В общем, вёл себя… как обычно.

– Не пойму, какое лучше. Вроде ванильное… Или крем-брюле… А может, оба…

Ванильное мороженое таяло стремительно. Крем-брюле не отставало. Сладкие липкие потоки текли ручьём: папе на руки, на пол, на лацкан его нового пиджака.

– Эх, я растяпа! – расстроился из-за пиджака папа и в сердцах взмахнул остатками крем-брюле.

Кусок мороженого шлёпнулся на подол моего нарядного платья.

– Вот видишь, к чему приводит жадность, – объяснил мне папа, пытаясь уместить два обгрызенных стаканчика в одной руке. Второй рукой он тщетно старался нашарить в кармане носовой платок.

– На, – я протянула ему свой, с кружевами и вышитой в уголке розочкой.

Дз-з-з-з-з-з-з-зын-н-н-н-н-н-нь!!! – прокатилось по всему цирку.

– Пора! – всполошился папа.

– Ку-у-да?! – загородила грудью проход служительница с зажатым в руке веером программок.

– У нас билеты! – Папа вновь принялся рыться в своём кармане, на этот раз в поисках билетов.

– С мороженым в зал нельзя!

– А что же делать?

– Ешьте здесь!

– Я не смогу! – честно признался папа.

Служительница равнодушно пожала плечами.

– Пойдём. – Я потянула папу за рукав пиджака.

– Куда? – удивился папа.

Я подвела его к урне. Папа обречённо вздохнул. Бросил печальный взгляд на размокшие и размякшие останки стаканчиков. Откусил напоследок.

– Сама-то своё доела!

Я отняла у папы мороженое, выбросила в урну. Подтащила к служительнице. Заставила купить программку.

– У вас какой сектор? – строго спросила служительница.

Папа долго хлопал себя по бокам и карманам. Охал. Клялся, что были, вот прямо только что…

Я вспомнила, что положил он их во внутренний карман. Оттянула полу его пиджака. Вытащила измятые билеты.

У нас оказался сектор Б.

– А здесь сектор Д.

– А может…

– Не может!

Мы обогнули чуть не весь цирк, убегая от оглушительно назойливого звонка. Коридор, по которому мы неслись, был длинный. Звонок – последний.

– Уф-ф-ф!!! – выдохнул взмыленный папа. – Успели!

Он осторожно пробирался вдоль ряда, безуспешно стараясь не отдавить чужие ноги.

– Ай! Ой! – кричали ему вслед. – Осторожнее!

Папа вежливо кланялся и прижимал к груди билеты.

– Ну вот! – сказал он и остановился перед женщиной в платье с кружевным воротником. Рядом с женщиной сидел толстый мальчик с вздыбленными ёжиком волосами.

Наши места были заняты.

– Освободите! – грозно сказал папа.

– С какой стати? – возмутилась женщина.

– У нас билеты!

– У нас тоже!

– Не может быть! – вскричал папа и сразу весь с головы до ног покраснел.

Мне стало как-то неловко. Я тоже покраснела и отвернулась, как будто я тут не с ним.

– Вот и дочка со мной! – ткнул в мою сторону папа. – Попрошу нам освободить!

Женщина молча протянула свои билеты.

– Хм-м-м… ничего не понимаю… – Папа вертел её билеты так и этак. – Восьмой ряд, первое место…

Бам-бам-бам! – грянули барабаны.

Блям-м-м! – зазвенели литавры.

Ту-ру-ру! – запели флейты и гобои.

На нас зашикали. Представление началось.

– Вот наши места, – показал папа, когда мы, извиняясь и согнувшись в три погибели, пробрались наконец сквозь строй топочущих ног и выскочили в проход.

Места оказались восьмое и девятое, в первом ряду. Папа, как всегда, всё перепутал.

– Первый раз в жизни сижу в цирке на первом ряду! – воскликнул папа, удобно устроившись в кресле и вытянув вперёд ноги.

Мне было странно, что у такого большого, взрослого папы что-то может быть первый раз в жизни.

– С утра я рад! – к моему стыду запел папа во весь голос. – Чего-то жду!

На арену вышел шпрехшталмейстер. Папа нагнулся ко мне и шепнул в самое ухо:

– Это шпрехшталмейстер.

Шпрехшталмейстер взмахнул руками, как дирижёр. И…

Всё закружилось, завертелось и понеслось вдоль арены галопом.

Под купол цирка взлетали трапеции. Сверху опускались огромные переливающиеся шары. Ходили на задних лапах медведи и стриженные под львов пудели. Неслись на быстроногих рысаках джигиты, то и дело ныряя своим лошадям под брюхо и вскакивая в седла с другой стороны.

– Вольтижировка, – непонятно комментировал происходящее папа.

– Ха-ха-ха! – кричал неизвестно откуда взявшийся клоун в детских шортах на лямках и с огромным поролоновым носом. – А вот и я!

Клоун спотыкался о собственные башмаки и ронял на них пенопластовые кирпичи, падал, скакал на швабре, поливал манеж потоками ненастоящих слёз.

Папа хохотал и как сумасшедший дрыгал ногами.

– Ну, кто тут смелый?! – заорал на весь цирк клоун, размахивая огромным надувным молотком.

– Я!

Папа подпрыгнул в кресле. Я вцепилась в его рукав и навалилась всем телом, пытаясь удержать на месте. Клоун побежал вдоль манежа, стуча по головам зрителей своей надувной колотушкой. Папа с готовностью подставил свою лысину…

– Вот ведь! – радовался он потом весь антракт. – Люблю клоунов. И особенно дрессированных слонов. Будут слоны-то?

– Будут. – Я протянула папе программку.

– Во втором отделении, – обрадовался папа. – Посмотрим! А пока… не ударить ли нам…

– Нет! – закричала я, у меня ещё предыдущее пятно не успело как следует высохнуть.

– …по сахарной вате?

Против ваты я не возражала. Вата не таяла и не могла испачкать моё нарядное платье. Ну это я так сначала думала, пока папе не взбрело в голову рассказать мне про цирк лилипутов. И чем вообще лилипуты отличаются от карликов.

– Понимаешь, – сказал папа. – Лилипуты, они как дети.

Папа прищурил правый глаз и критически оглядел меня с головы до ног.

– Ну вот как ты. Только ещё меньше. Раза в два. Нет, в полтора.

Он взмахнул своей сахарной ватой, как бы перечёркивая моё тело по диагонали. Тонкие липкие нити облепили моё платье, щёки, запутались в волосах.

– Ох, я растяпа! – вскричал папа и резким жестом отбросил руку с ватой за спину.

– Осторожнее! – возмутились сзади.

Прямо за папой оказалась та самая женщина с кружевным воротником и толстым мальчиком. Она оттирала папину вату с головы сына и причитала:

– Пускают в цирк неизвестно кого… всяких клоунов!

– Извините, – пробормотал папа. – Я не нарочно.

Он прижал руки к своей груди. В руках всё ещё была сахарная вата.

– Ха-ха-ха! – ехидно развеселилась женщина, наблюдая, как папа пытается отодрать прилипшую белую вату от своего тёмно-синего костюма. – Клоун и есть!

Мне, конечно, немного было стыдно за папу. Иногда он так себя ведёт… Но кто дал право этой тётке… с её дурацким кружевным жабо… Мне захотелось сказать ей что-нибудь очень обидное. Ну, например, какой ужасно толстый у неё мальчик. Или что кружева в этом сезоне не в моде.

Её спас неожиданный резкий звонок.

Дз-з-з-з-з-з-з-зын-н-н-н-н-н-нь!!!

– Пора!

Папа, очевидно угадавший мои намерения, схватил меня за руку и поволок в зал.

– Сейчас слоны будут! – как-то даже преувеличенно радовался он. – И ещё престидижитатор!

– Кто?!! – испугалась я незнакомого слова, почему-то оно напомнило Средневековье, пытки, инквизицию…

– Ну, по-нашему – фокусник.

Фокусник выбежал на арену во фраке и с чалмой на голове. Он засучил до локтей рукава. Показал всем свои голые, довольно-таки волосатые руки. Повертел ими в воздухе и… Что тут началось! Теннисные мячики, шарики для пинг-понга, игральные карты, карандаши, монеты – они появлялись неизвестно откуда и исчезали неизвестно куда. Взмах руки – и вот уже в ладони фокусника веером раскрыта целая колода карт. Ещё один взмах – и колода просочилась сквозь пальцы. Поворот кисти – пустота. Щелчок пальцев – звенят монеты. Хлопок в ладоши – и в воздух полетели ленты, перья, бумажные цветы.

– Ух ты-ы-ы!!!

– Ловкость рук, – объяснил моему уху папа. – Я тоже так умею.

Что-то я никогда не замечала…

– Потом покажу… Но когда же слоны?

После фокусника были воздушные гимнасты. Потом жонглёры. Потом женщина-змея в блестящем облегающем костюме, очень похожем на настоящую змеиную кожу. Она и вела себя как взаправдашняя кобра – изгибалась, извивалась, скручивалась кольцами.

– Ничего особенного. Я так тоже могу, – шепнул мне вконец завравшийся папа. – Но… слоны-то точно будут?

– Вот! Написано же! – Я ткнула пальцем в программку.

И тут на арене вновь появился шпрехшталмейстер. Он принял торжественную позу, дождался, пока совершенно затихнет зал, и громко прокричал:

– Рави и Шаши!

– Кто-кто?

– О! Я знаю! Я знаю! – заёрзал в кресле папа, потирая от удовольствия руки. – Я читал… есть такой рассказ… не помню автора…

Тяжёлая бархатная штора, закрывавшая выход на арену, заколыхалась. Показался длинный хобот, за ним ещё один. Потом толстые исполинские ноги. Одна, вторая… четвёртая… шестая… Плавно переваливаясь и покачивая массивными головами, на арену легко и величественно выплыли два слона.

– Видишь уши? – шепнул мне папа.

– Ну вижу.

– Маленькие.

– Ничего себе маленькие! – возмутилась я.

– По сравнению с африканскими, – успокоил меня папа. – Африканские слоны вообще не поддаются дрессировке. А эти индийские.

Вместе с индийскими слонами на арене возникла прекрасная девушка в восточных шароварах и с длинной палочкой в руке. По мановению этой палочки слоны опускались на колени, стояли на тумбе на одной ноге, забирались на огромные шары, вертели хоботом кольца…

– Что творят! – радовался за слонов папа. – Что творят!!!

А потом девушка резко взмахнула своей палочкой и Рави вместе с Шаши дружно взмыли вверх и так и остались стоять на зад-них ногах, задрав к куполу цирка хоботы и передние ноги.

– А-а-ах-х-х! – разом выдохнул зал.

– О-о-о!!! – с уважением протянул папа.

И тут… тут случилось такое… даже неудобно как-то вспоминать…

В общем, Рави… а может быть, это был Шаши… словом, кто-то из этих дрессированных, можно даже сказать, воспитанных слонов… в общем, это животное перепутало цирк с туалетом. Продолжая стоять на задних ногах и жизнерадостно помахивая в воздухе передними, слон выпустил на арену такую мощную, такую звонкую струю…

– А-а-ах-х-х! – ещё раз вздохнул зал и замер в гробовой тишине. Только слоновья струя продолжала нескончаемо журчать – видно, много в тот день он выпил воды.

И тут отличился мой папа. Он так ждал этих слонов. Так радовался. И тут вдруг такой пассаж. В общем, папа совершенно обезумел от восторга. Он подскочил в своём кресле и завопил на весь цирк, показывая на слона пальцем:

– Писает! Писает!!! Смотрите! Писает!!!

Что было дальше, я плохо помню. Кажется, грянул гром и под ногами разверзлась земля. Вокруг свистели, хохотали и хлопали в ладоши. Слоны стыдливо опустились на все свои четыре ноги и в смущении покинули арену. Выбежал шпрехшталмейстер. Грянула музыка. Вышли для прощания все участники представления. Мне было так стыдно за папу и его ужасное поведение, что захотелось тут же умереть и больше ничего не видеть и не слышать.

…Мама была дома и ждала нас с борщом, котлетами и компотом.

– Ну как? – спросила она, вытирая руки о фартук.

– Больше я в цирк не пойду. Никогда!

– Почему? – удивилась и даже, кажется, расстроилась мама.

– Вот! – показала я на папу. – Потому!

На папином лице красовался огромный поролоновый нос, купленный им в антракте вместе с сахарной ватой.

Я сбросила туфли, швырнула на тумбочку смятую программку и пошла мыть руки. Мама выразительно посмотрела на папу. Папа поправил свой красный нос на резинке и расплылся в совершенно глупой улыбке.

– А на балет? – спросила мама за обедом. – На балет пойдём? Я билеты купила. На «Лебединое озеро».

…Сегодня папа опять поднял весь дом в полседьмого. Меня заставил съесть овсяную кашу. Маму – надеть коралловые бусы и накрасить как следует губы.

И вот мы идём в театр. На этот раз – все втроём.

– С утра я рад! – поёт на всю улицу папа. – Чего-то жду!

– Чего ты на этот раз ждёшь-то? – уточняю я.

Он что, забыл, что мы вообще-то не в цирк…

– Люблю балет! – мечтательно говорит папа. – Танец маленьких лебедей!

– А слонов? – спрашиваю я ехидно.

– О! Конечно! Слонов – особенно!

Хорошо, что слоны не танцуют в балете.

Когда мой папа надевает шляпу, он моментально из папы превращается в артиста. Папа в шляпе – вылитый Ален Делон. Или, лучше, Бельмондо. Жан Габен. Марчелло Мастроянни. Такой же красивый профиль, уверенный взгляд, развевающийся на ветру длинный болоньевый плащ.

– Не-е-е, – с сомнением качает головой мама. – Не Мастроянни.

– А кто? – допытываюсь я.

– Луи де Фюнес, не больше. В крайнем случае Никулин. Или Пьер Ришар.

Это она так деликатно намекает, что мой папа никакой не артист, а самый обыкновенный комедиант.

Лично мне папа в шляпе больше напоминает учёного – физика или, допустим, ветеринара. В общем, доктора наук с умным лицом и в очках. Правда, зрение у папы отменное и очки он никогда не носил. Зато он носит большую круглую лысину. Этой лысины он немного стесняется. Потому и прикрывает её сверху.

– Чтоб не мёрзла, – объясняет папа. – А летом – чтоб не обгорела.

Мой папа так любит свою шляпу, что не расстаётся с ней никогда: ни в дождь, ни в жару, ни в лютую стужу.

– Не пора ли её наконец выбросить? – морщится мама. – Пойдём в универмаг, купим новую.

– Новую неинтересно, – отвечает папа. – Новые все одинаковые…

Вот тут мой папа совершенно прав. В магазине все шляпы похожи друг на друга, как близнецы: ровные поля, специальная вмятина сверху тульи, блестящая атласная лента вокруг. А у папы… о! такой шляпы, как у моего папы, больше нет ни у кого на свете. Хоть с фонарём ищи, хоть с собаками.

Во-первых, лента на ней, хоть и атласная, давно уже не блестящая, а вся потёртая и даже дырявая в нескольких местах. И поля как будто изгрызены – то ли молью, то ли дворовыми собаками. Да и никакой специальной вмятины сверху тульи сто лет как нет. Потому что сама шляпа представляет из себя одну большую потрёпанную вмятину…

– Ничего вы не понимаете, – говорит папа, сдувая со своей шляпы пыль и бережно укладывая её на полку. – Это знаменитая шляпа. Историческая шляпа. Волшебная шляпа.

Ну историю-то этой шляпы мы все хорошо знаем. Её моему папе подарил его папа. А папиному папе – папа папиного папы. А папе папиного папы… в общем, цепочка этих шляпных пап тянется далеко во времена глубокого Средневековья. Похоже, покупал её ещё сам Иван Грозный. А может, Юрий Долгорукий, кто их там разберёт…

Только что в ней может быть волшебного? Шляпа как шляпа. Хоть и драная, как кошкин хвост.

– О! – говорит папа. – Как вы не понимаете? В этой шляпе такое волшебство… такое… Туве Янссон читали?

– Давно, – говорит мама.

– Не помню, – говорю я.

– Ну вот, а в моей шляпе живут привидения!

– И главное привидение в шляпе – это, конечно, ты, – ехидно вставляет мама.

Только не такой человек мой папа, чтобы обращать внимание на всякие колкости.

– Во-вторых, – невозмутимо продолжает он, – в моей шляпе можно варить суп!

– Ты варил?! – удивляюсь я.

– Варил, варил, – уверяет меня мама. – Сразу видно. И по-моему, не только суп.

– Не перебивайте, – строго говорит папа. – Лучше слушайте. Так вот, застала меня однажды в ночном лесу буря…

– А что ты делал ночью в лесу?

– Грибы собирал.

– Ночью?! Грибы?!

– Так ведь ночь – самое грибное время, – объясняет папа. – Ночью грибы перестают бояться людей и вылезают из своих тайных укрытий. Тут только не зевай, собирай их быстрее.

– И много ты насобирал?

– Полную шляпу!

– Понятно! – кивает мама. – Она у тебя ещё и лукошко.

– Моя шляпа может быть чем хочешь, – с гордостью говорит папа. – В тот раз она была котелком.

– Каким котелком? – спрашиваю я.

– Обыкновенным. В каком суп на костре варят. В общем, высыпал я на землю грибы. Набрал воды с неба.

– С какого неба?

– С обыкновенного неба, голубого!

– Так ведь была же ночь!

Мы с мамой смеёмся и радостно потираем руки: наконец-то нам удалось папу подловить на вранье.

– Ничего вы не понимаете! – сердится папа. – Оно же голубым было от света внеземных галактик… в ту ночь они особенно близко подошли к Земле и светили ярко, как прожектор… в общем, набрал я в шляпу дождя…

– Накидал сверху звёзд, – подсказывает мама.

– Каких звёзд? – обижается папа. – До звёзд я не смог дотянуться. У меня же рост метр семьдесят… с хвостиком…

Да… чем-чем, а ростом мой папа похвастаться не может. Рост у него, прямо скажем, не ахти. Даже хвостик не спасает…

– Ну вот. Пришлось обойтись простой кометой. От неё столько искр! Такой костёр разгорелся! В общем, вскипятил я в шляпе воды, покрошил грибочков, такой супец вышел… загляденье!

– А чего нас-то не угостил? – интересуемся мы с мамой.

– Так это… шляпа маленькая, пятьдесят седьмой размер… а я такой был голодный…

Подобных историй в папиной шляпе хранится миллион. Каждый раз он вытягивает из неё что-нибудь новое – как фокусник своего длинноухого зайца.

– Однажды она спасла утопающего, – хвастается папа и любовно поглаживает свою шляпу: вот, мол, какая молодец.

– Шляпа?!! Утопающего?!!

– Иду я как-то по берегу, – продолжает рассказывать папа. – Смотрю: утопающий утопает. Руками машет, ногами машет, головой под воду проваливается. Что делать? Делать нечего. Надо его как-то спасать… Вот я и стал бегать по берегу…

– Зачем?

– Как зачем? Палку искать.

– Зачем палку?

– Господи! – сердится папа на мою непонятливость. – Утопающему протянуть!

– Нашёл?

– Какой там! Берег-то был скалистый, ни кустика, ни деревца, одни сплошные камни. И тогда я бросил ему…

– Камень?

– И тогда я бросил ему шляпу! Как спасательный круг!

– А что утопающий?

– Утопающий сразу перестал утопать, вцепился в мою шляпу мёртвой хваткой…

– Почему мёртвой? Он, пока ты бегал, успел умереть?

– Нет, просто так говорится… в общем, вытащила его шляпа на берег. Целого и невредимого. Я только ему искусственное дыхание сделал.

– А где твоя медаль «За спасение утопающих»?

– Медали нет. Это ж не я его спас, а шляпа! А шляпам медали не дают.

За свою долгую, полную приключений жизнь папина шляпа успела совершить много полезных и добрых дел. Вынесла из пожара котёнка. Свила гнездо для выводка цыплят. Накрыла своим телом замерзающий розовый куст.

– А вы хотите, чтобы я её выбросил, – говорит папа и смотрит на нас укоризненно и печально.

Кроме шляпы у моего папы есть ещё много чего. Например, свитер. Грубый, колючий, из свалявшейся верблюжьей шерсти.

Когда мой папа надевает этот свитер, он становится как писатель. Вроде Эрнеста Хемингуэя. Такие же широкие плечи. Мужественное лицо. Морщины на лбу и мудрый, слегка усталый взгляд. Не хватает только короткой седой бороды. Но папа и тут придумал выход. Вместо бороды он отрастил себе жёсткие колючие усы, которыми вечно царапает мои щёки, целуя меня на ночь.

Семейная легенда гласит, что свитер этот достался папе по наследству от его покойного дедушки. А шерсть для этого свитера, настриженную чуть ли не самим Пржевальским с целого стада верблюдов, спряла папина прабабушка, ныне тоже покойная. Короче говоря, это не свитер, а целый мемориал.

И цвет у него такой же – мемориальный. В смысле очень запоминающийся. Хоть и совершенно неопределимый. В нём смешалась вся палитра огненных песчаных бурь, сухих степных ветров, потрескавшейся на жарком солнце раскалённой пустыни.

– Не свитер, а мечта художника, – говорит папа, с кряхтением натягивая его через голову.

– Мечта старьёвщика, – поправляет папу мама. – Дай хоть дырки заштопаю.

– Не дам, – говорит папа. – Это не дырки…

– Ага! Скажи ещё, вентиляция!

– И не вентиляция. Это… это… связь с космосом! Прямой контакт с инопланетными мирами и цивилизациями.

По всей видимости, вместо антенны папа использует собственный локоть, который нахально выглядывает из огромной рваной дыры на левом рукаве.

– Ну и что тебе нашептали туда инопланетяне? – ухмыляется мама.

– Они мне нашептали, что на стадионе вчера залили каток. По-моему, пора наточить наши коньки. Где они, кстати? На антресолях?

Я заметила, что папин свитер, хоть и вступает в контакт с космическими мирами, почему-то очень любит наш земной спорт: пробежки всякие, велосипед, лыжи. Как только в выходные выдаётся хорошая погода или вдруг зимой выпадает снег, свитер сразу же развивает бешеную активность. Он размахивает рукавами, подстёгивает, подгоняет всех вокруг: собирайтесь, мол, живее, давайте бегать, кататься, играть… Вот за это я папин свитер немного недолюбливаю. И даже слегка побаиваюсь. Потому что он к тому же колючий, как стая диких разгневанных ежей.

А ещё у моего папы есть ботинки. Необыкновенные ботинки. Певучие ботинки. Самые что ни на есть музыкальные. Когда мой папа надевает эти ботинки, он становится как целый симфонический оркестр.

Трам-пам-пам! – выстукивают подошвы.

Тук-тук-тук! – вколачивают ритм в асфальт каблуки.

Скри-и-ип!!! – запевает левый башмак.

Пи-и-и-ип!!! – вторит ему правый.

А папа идёт со мной по улице и подпевает собственным ботинкам:

– Опять скри-и-пит потёртое седло-о-о…

Скри-и-ип!!!

– И ветер холоди-и-ит былу-у-ую ра-а-ану!

Иу-у-уи!!!

– А дальше я не помню, – вдруг говорит папа. – Слова забыл.

И останавливается посреди улицы.

И ботинки останавливаются вместе с ним. Замирают, грустно скривив набок носы. Ждут, когда папа вспомнит слова. А если даже не вспомнит, то просто пойдёт, побежит, подпрыгивая и пританцовывая, мурлыча себе под нос. И ботинки побегут, запоют вместе с ним. Что-нибудь из Бетховена. Или «Вальс цветов». Или «Марш авиаторов». У ботинок и папы очень богатый репертуар.

И так они бегут и поют, и я бегу за ними вприпрыжку. И папа вдруг кричит на всю улицу:

– Вспомнил!

– Что?! – кричу я.

– Слова вспомнил! Только не те, а другие! Слушай!

И папа, приплясывая, поёт:

– Скри-и-ипка рыдает вечерней порой…

Скри-и-ип!!! – рыдают папины ботинки.

– Хвати-и-ит!!! – рыдаю я. – Сто-о-ойте!!!

Мои ботинки не такие музыкальные и шустрые, как папины. Поэтому они никогда не могут за ними угнаться.

Скри-и-ип!!! Скри-и-ип!!! Скри-и-ип!!! Мы возвращаемся домой.

– Смазал бы ты их, что ли, – вздыхает мама. – А то с тобой рядом ходить невозможно. Я и крем специальный купила.

– Крем – это для всяких барышень, вроде туфель на шпильках. – Мой папа непреклонен, как скала. – А мои ботинки от него только фальшивить начинают. Тональность у них меняется, понимаешь?

Нет, мама не понимает. Она снимает свои шпильки и идёт готовить нам ужин. Папины ботинки, угомонившись, затихают в углу. Шляпа отдыхает, развалившись на полке. Свитер свернулся калачиком на стуле.

Папа переодевается в растянутые на коленках треники и выцветшую голубую ковбойку. Суёт ноги в самые обыкновенные старые фетровые тапки.

Когда мой папа надевает тапки…

– Ну что? – потирает он довольно руки. – После ужина партейку?

Когда мой папа надевает тапки, мы с ним садимся играть в шахматы. Папа раскладывает на табуретке доску. Я расставляю фигуры. По краям ладьи. Рядом с ними кони с изогнутыми шеями. Потом два слона и ферзь с королём. Впереди – целый ряд воинственных пешек.

– Твой ход, – говорит папа.

И убирает с доски своего ферзя и ладью. Это он так даёт мне фору. Поэтому мы очень часто заканчиваем вничью. Два раза я даже у него выигрывала.

Потом мы с ним вместе смотрим «Спокойной ночи, малыши!». Хоть мама и говорит, что мы совсем уже того… впали в детство.

И папа читает мне на ночь свою любимую книжку – Гайдара или, скажем, про пятнадцатилетнего капитана по имени Дик. И рассказывает свои бесконечные истории: про шляпу, и звёзды, и космические галактики, и много ещё про что.

Больше всего на свете я люблю, когда мой папа надевает тапки…

– Когда я был маленький… – говорит мой папа.

Папа очень любит так говорить. Мол, когда он был маленький, всё было не так, как теперь. Гораздо лучше всё было в стародавние времена его детства. Речки глубже. Вода в них чище и теплее. Зима белее и морознее. Трава зеленее. Небо голубее. И облака на нём – в сто раз кучерявее. Сахар слаще. Про мороженое и говорить не приходится.

– Ты такого никогда и не пробовала! – смакует воспоминания папа. – С орехами! Всё облито шоколадом! М-м-м! Теперь такого уже не делают.

И докторской колбасы такой не делают. И сгущёнки, которую было принято варить вместе с банкой в большой эмалированной кастрюле. И конфет.

– Были в наше время такие леденцы, – рассказывает папа, – в коробочке. Монпансье назывались. Так вот, мы с ребятами…

Ребят, какие были тогда, теперь уж тоже нигде не сыщешь. Нет таких ребят на всём белом свете. Чтобы так умели дружить. И друг за друга горой. А учиться любили – ужас! В школу бежали наперегонки. Никогда не болели. А если вдруг заболеют, то тут же выздоравливали. Особенно если на носу контрольная.

– На контрольную приходили все, – объясняет папа. – Даже с температурой сорок градусов.

Пропустить физкультуру или лыжный забег для них было хуже самого страшного наказания. А уж читали… запоем! Всё подряд по программе и даже то, что не по программе… в общем, за уши не оторвать!

Да! Папе можно только позавидовать – так хорошо всё было, когда он был маленький.

Только я в это не верю. Вообще. Ну в то, что когда-то мой папа был маленький. На него посмотришь – сразу скажешь, что не может этого быть.

– Ну вот же, гляди!

Папа достаёт из шкафа большую картонную коробку, в которой у нас хранятся семейные фотографии. Вываливает целую кучу на диван.

– Вот же я! Вот! Не узнаёшь?

На фотографии тощий ушастый мальчик сидит на коленках в море. За его спиной стоит дядька в трусах и соломенной шляпе. Он держит мальчика двумя руками за его лопоухие уши и даже слегка оттягивает их в стороны, чтобы они казались ещё больше и красивее. Во всю дядькину грудь нарисован огромный орёл. Одно крыло орла слегка опущено вниз, к дядькиной подмышке. Другое задрано кверху, к самому плечу. Как будто этот орёл вот-вот оттолкнётся лапами, взмахнёт могучими крылами и улетит в голубое бездонное небо.

– Это я, – тычет в мальчика пальцем папа. – Это мой папа. Твой дедушка.

На самом деле фотография размером чуть больше почтовой марки. Вся потрескавшаяся и какая-то жёлтая. Толком разглядеть ничего невозможно. Какой-то мальчик… какие-то уши… полустёртый орёл…

– Ошибка молодости, – объясняет про орла папа. – Отец татуировку сделал… потом всю жизнь жалел…

А по-моему, красиво.

Жалко, что у моего папы такого орла нет. И вообще никаких татуировок. Зато у него есть усы. И лысина в полголовы. Он её ужасно стесняется.

И ещё у папы уши. Большие и слегка заострённые кверху, как у эльфов и всяких прочих гоблинов. Я сравниваю папины уши с ушами на фотографии. Вроде похоже… а может, не совсем…

– Вот ещё, смотри.

Папа протягивает мне следующую фотографию. На ней другой мальчик, но с такими же ушами, как у первого. Он уже не в трусах, а в мышиного цвета школьной форме. Держит в руках модель корабля – то ли фрегата, то ли авианосца. Я в них вообще не разбираюсь, в этих плавучих средствах.

– Когда я был маленький, – объясняет папа, – я мечтал стать моряком.

Про это он тоже любит рассказывать. Как он кем-то мечтал стать. А потом, конечно, не стал. Обстоятельства помешали.

Например, сначала он хотел поступать в морское училище, но передумал.

– А если бы на подводную лодку откомандировали? А? То-то!

Папа очень боится замкнутых пространств. Даже в лифте ездит с опаской.

Потом он чуть не стал космонавтом. Только в космическом корабле пространства не больше, чем в лифте. И папа решил пойти в геологи.

– У геологов такая интересная жизнь! Такие открытые пространства! – захлёбывается от восторга папа. – Они всё время ходят в поле. Ищут там железную руду, нефть, лучистый колчедан.

– В поле же рожь, – удивляюсь я. – И ещё сорняки. При чём тут…

– Ну не знаю, – чешет затылок папа. – У них, наверное, какое-то другое поле…

Геологом он тоже не стал. Потому что его друг Славка Дерябин вдруг решил пойти в артисты.

– А куда мне было деваться? – спрашивает папа. – Пришлось за компанию идти в театральный кружок. Мы ж тогда знаешь как дружили! Не разлей вода!

Папа до сих пор вспоминает какого-то то ли бедного, то ли бледного Йорика. Хотя вообще-то этот Йорик, как оказалось, на самом деле был черепом. И вот мой папа чуть что, сразу хватает со стола сахарницу (настоящего-то черепа у нас нет и отродясь не бывало) и обращается к ней торжественно и печально: «Быть иль не быть, вот в чём вопрос». Они тогда очень Шекспиром увлекались. Целый месяц «Гамлета» репетировали.

А потом Славка кружок бросил, потому что захотел стать лётчиком. Папа решил не отставать.

– Вот, смотри!

На фотографии третий ушастый мальчик, чуть постарше первых двух, сидит на огромном стогу сена и смотрит из-под ладони в небо. Рядом сидит другой мальчик, весь конопатый, в закатанных по колено штанах.

– А-а-а… при чём тут лётчик… где же самолёт?

– Улетел, – вздыхает папа.

Папа садится поудобнее, обнимает меня за плечи и начинает рассказывать.

– То лето я провёл в деревне, – голосом древнерусского сказителя заводит свою песнь папа. – Деревни тогда были…

Деревни, конечно, были не чета нынешним. Дома в них были огромные, как дворцы. Печные трубы упирались в небо. Клубника вырастала размером с кулак. Яблоки, те вообще были как арбуз. Коровы по деревне ходили, словно бронетранспортёры. Молока давали – зараз тонну. И жирность у него девяносто пять процентов. С половиной.

– И завёлся у меня там дружок, – продолжает папа. – Колькой звали. Ивановым. Механизатором хотел стать. Точнее говоря, комбайнёром.

– Комбайнёром, это, наверное, хорошо? – спрашиваю я.

– Вот и Колька так думал, – ухмыляется папа в усы. – Он же про самолёты ничего почти и не знал.

И стал мой папа (который в то время никаким, конечно, папой не был) этого Кольку просвещать. Про фюзеляжи там всякие, лонжероны и что там ещё у них есть, у самолётов.

– Подумаешь! – говорил Колька. – Лонжероны! Ты хоть раз в жизни на настоящей телеге катался?

– На телеге? – удивлялся папа.

– Ну с оглоблями и лошадью впереди.

Папа тогда и знать не знал, что такое оглобли. Про лошадь-то он, конечно, что-то слышал.

– У меня дядя бригадиром в колхозе работает, – сказал тогда Колька. – Хочешь, смотаемся к нему завтра?

…В поле пахло скошенной травой. Тут и там торчали островерхие стога. Стога были огромные, как Альпийские горы. Вокруг стогов суетились люди, перекладывали сено на телеги исполинскими вилами, кричали «но!», «тпру!», «куда пошла, дурында!».

– Вот оглобли.

Колька показал на две торчащие из телеги палки.

– Вот Чалый.

Между оглоблями лениво помахивал хвостом серый, с проседью, конь.

– Вот мой дядя. Василием Степанычем звать.

Василий Степаныч оказался весёлый и весь покрытый неровным загаром. Лицо и шея у него были тёмно-коричневые, а руки и грудь – молочной, какой-то даже детской белизны. Одет он был в засаленные штаны и видавшую виды кепку, лихо сдвинутую на затылок.

– Здорово, племяш! – сверкнул зубами Василий Степаныч. – С другом пришёл? Как звать-то?

– Минькой. Дядь Вась, он на телеге никогда не катался.

– Во дела-а-а… – почесал в затылке дядя Вася. – Что ж прикажешь делать?

– Прокати, дядь Вась…

– А что мне за прок? – усмехнулся дядя Вася. – Что мне с того будет?

– Мы тебе за это большое спасибо скажем!

– Спасибо – это хорошо, – согласился Василий Степаныч.

В те счастливые времена вообще всё делали за спасибо и счётов никто ни с кем не водил.

– Ну, полезайте! – скомандовал бригадир. – Вон, Федька сейчас поедет…

– Пошли, пока не передумал, – шепнул Колька папе… в смысле Миньке… в смысле… ну, в общем, вы поняли.

И они наперегонки бросились к телеге, на которой уже выросла куча сена размером с Казбек. Колька едва успел крикнуть «спасибо», как они уже были на самой вершине этого Казбека, под облаками.

Тут-то Василий Степаныч достал из кармана свой старенький «ФЭД» и щёлкнул.

– А фотографии-то когда будут? – крикнул сверху Колька.

– Н-н-но! – причмокнул Федька и взмахнул поводьями.

– И-и-и! – согласилась лошадь.

Телега дёрнулась. Казбек покачнулся. Они поехали.

Чалый шёл не спеша, как будто боялся расплескать свою ношу. Телега ровно, усыпляюще подрагивала. Сено кололо босые ноги, лезло за шиворот и в рукава.

– Всё-таки комбайнёром быть хорошо! – сказал Колька и откинулся на спину.

– А лётчиком лучше!

Мой папа тоже улёгся на сено, рядом с Колькой. Сверху на него смотрели ватные облака. Под облаками шныряли, перечёркивая небо, юркие ласточки. Высоко-высоко оставил белую полосу еле различимый с земли самолёт…

…Папа задумывается, смотрит в окно, как будто ищет там тот самый след от самолёта.

– Ну самолёт. Ну и что?

– И вот я кричу ему с телеги: выпустить закрылки! штурвал на себя! проверить крейсерскую скорость!

– А он?

– Что он?

– Ну выпустил закрылки-то?

– Да шут его знает. Может, и выпустил. Снизу-то не разглядишь.

– Ну и что?

– Что?

– Дальше-то что?

Папа перебирает старые фотографии.

– Дальше? Дальше проехали поле, потом перелесок, потом через речку по мосту.

– Ну а дальше-то… дальше!

– Дальше… ну, слушай…

…Мимо папы с Колькой проплывали облака, верхушки деревьев, печные трубы и крыши домов. Въехали в деревню.

– Самолёты красивее, – говорил Кольке папа. – Они такие стремительные, серебристые.

– Зато комбайны нужнее, – спорил Колька. – Они зерно собирают. Как без хлеба-то?

– Ага! – горячился папа. – А как ты без самолёта на Северный полюс попадёшь?

– А зачем мне туда?

– Эх ты, комбайнёр…

– Скоро на месте будем, – раздался снизу сиплый Федькин голос.

Они и не заметили, как добрались. Так хорошо было ехать в телеге, развалившись на мягком сене, – мечтать, спорить про комбайны и самолёты, смотреть в голубое небо, на облака.

И так они на эти облака засмотрелись, что…

Никто сразу и не понял, как это произошло…

В общем, ехали они себе, ехали, тряслись на неспешной телеге. И вдруг…

– Там при подъезде к этому сараю… ну куда сено свозили… – объясняет мне папа, энергично размахивая руками. – Так вот, там забор был. И ворота. По бокам два столба. А между ними, сверху, перекладина. И вот об эту перекладину…

…Стог оказался слишком высоким. Гораздо выше этой самой перекладины. Только почему-то никто этого сразу не заметил.

– Н-н-но-о-о! – хлестнул Чалого Федька.

– И-и-и! – обрадовался Чалый.

Почувствовав близкое избавление от тяжёлой ноши, конь рванул вперёд.

Стог сена подпрыгнул на телеге и рванул вслед за Чалым.

Верхушку стога срезало перекладиной подчистую. Раз – и нету её. Как будто и вовсе не бывало.

– Летели мы долго, – вспоминает папа. – Минут пять. Ну ладно, четыре. В общем, вся жизнь перед глазами… небо… фюзеляж… бедный Йорик…

Шлёпнулись они метров за пятьдесят от ворот и телеги. Все сразу набежали. Особенно Федька переживал:

– Как же это я? Что ж это? Не расшиблись?

Было почти не больно. Они ж прям на сене и летели. На нём, собственно говоря, и приземлились.

Колька на папу всё ворчал:

– Фюзеляжи… лонжероны… долетались! Я ж говорил, комбайны лучше. Ближе к земле.

В деревне их так и прозвали. Лётчиками.

– Эй, лётчик! – кричали папе. – Самолёт свой где потерял?

Папа тогда страшно обиделся и лётчиком становиться передумал. Комбайнёром он, правда, тоже не стал. Да и кому нужны в городе комбайнёры?

Зато мой папа окончил институт и стал инженером. А что? Хорошая профессия. Не хуже лётчика, между прочим.

А от той папиной мечты только фотография и осталась. Ну где он сидит на стогу и смотрит в небо. Это ему Василий Степаныч подарил. Добрый человек был. В те времена все были как-то добрее.

Пирог был очень большой и совершенно круглый. К тому же красивый – божественно. Как божественно всё, что выходит из рук тёти Розы. Никто другой таких пирогов печь не умеет, даже моя бабушка (не говоря уже о маме).

Вся середина пирога была тёмно-красная от тесно прижавшихся друг к другу спелых вишен. Вишни блестели боками, утопая и плавясь в густом аппетитном желе. По краям золотился валик рассыпчатого румяного теста.

От пирога шёл упоительный, можно сказать, изысканный запах. И весь он был восхитителен и неповторим, как произведение искусства. Даже страшно было подходить к нему с ножом. Смахивало на какое-то святотатство.

– Та вы шо! Выдумали тоже, – говорила в таких случаях тётя Роза. – Шо на него любоваться? Его кушать надо, на то он и пирог!

Подобно тёти-Розиной выпечке, её речь изобиловала удивительными нюансами и неожиданными вкусовыми обертонами.

То, что пирог столь же вкусен внутри, сколь и восхитителен внешне, было видно с первого взгляда. Пекла тётя Роза, как дышала: так же естественно и просто.

– А шо тут мудрить? – вопрошала тётя Роза, воздев к небесам руки, по локоть вымазанные в муке. – Того немножко добавила, сего маленько подсыпала. Раз-раз, и готово!

Теперь-то я понимаю, что это называется талант.

Готовила тётя Роза всегда много, обильно и вкусно. И угощала своими блюдами всех: родных, знакомых, полузнакомых, случайно забредших на огонёк.

– Люблю кормить людей. Шобы сыты, пьяны и нос в табаке, – хрипло смеялась она.

В добавление к своему кулинарному таланту тётя Роза была сказочно красива. Почти как актриса Софи Лорен в фильме «Брак по-итальянски». Такая же гордая стать, причёска, огромные кошачьи глаза. Вот только жила тётя Роза далеко от Италии. Хотя и на море. На Азовском. В городе Таганроге.

– Город как город, – пожимала плечами тётя Роза. – Везде люди как-то живут.

И всё-таки для Таганрога тётя Роза была слишком хороша.

Наверное, именно поэтому каждый год она брала в турагентстве путёвку и отправлялась показывать свою красоту в дальние края. Лазурный Берег, Коста-Бланка, Золотые Пески…

Каждый раз накануне её отпуска в нашей квартире раздавался звонок.

– Шо? Соскучились? Заждались? – кричала тётя Роза в телефонную трубку. – Таки завтра я выезжаю! Гостинцы везу!

Тётя Роза была папина дальняя родственница. То ли вторая жена брата его отца. То ли двоюродная племянница сестры первого мужа папиной бабки.

Мы все её очень любили. Особенно – за торт «Наполеон», ватрушки и вареники с картошкой и шкварками. К счастью, её путь на курорт лежал через наш большой суетливый город. И тётя Роза проездом всегда останавливалась у нас.

– Шо тут с вами всеми стряслось? – театрально закатывала она глаза и в ужасе всплёскивала руками. – Исхудали, как те скелеты, шо показывают в музее!

Мы с мамой ощупывали свои вполне упитанные бока и в недоумении пожимали плечами.

– Таки я за вас, чертеняки, возьмусь! Таки я вас всех откормлю, как тех поросят!

В устах тёти Розы это звучало как угроза.

Она распаковывала многочисленные сумки, узлы и чемоданы. Извлекала на свет завёрнутые в полотенца пироги, кастрюли с холодцом и сладким пловом, банки с маринованными огурцами.

– Подкрепляйтесь, ханурики, – ласково угощала нас она. – А я пока пошукаю по магазинам.

Появляясь в нашем городе, тётя Роза скупала всё, что продаётся в магазинах и торговых центрах: французские духи, индийские шали, блестящие нитки бус, кружевные пеньюары, босоножки на высоких каблуках.

– У нас такого нипочём не купишь, – говорила она, вертясь перед зеркалом в новой шляпе и парео. – Ну шо, идёт мне? Хороша та нет?

…В этот раз времени у тёти Розы было в обрез. Между её рейсом в Варну и поездом из Таганрога всего-то и было часа три.

– Приезжайте прям-таки на вокзал! – клокотал в телефоне тёти-Розин сочный голос. – Шо, я зря пирог пекла, шо ли?

И вот он стоял на столе: огромный, душистый, весь до отказа набитый сладкими бордовыми вишнями.

Кулинарный привет от тёти Розы.

– М-м-м… – ходила я вокруг стола, сглатывая слюну и в предвкушении потирая руки. – М-м-м…

– Хватит мычать! – сказала мама. – Марш в постель! Завтра попробуешь!

– Ну кусочек…

– Поздно уже. Пора зубы чистить и спать.

– Ну маленький…

– Будет тебе и маленький, и большой. Завтра. Утро вечера мудренее.

Ничего подобного! В отличие от вечера, утро оказалось глупым, грустным и коварным, как разбойник…

…Потому что наутро на кухонном столе красовалось совершенно пустое, дочиста вылизанное блюдо. Ни кусочка, ни крошки, ни самой завалящей вишенки. Пирог исчез, не оставив после себя следа. Да и был ли он вообще? Или мне всё это приснилось: вишнёвая начинка, золотистые кренделя, рассыпчатое тесто…

– Караул! – закричала я, похолодев от разочарования и ужаса. – Помогите!

Мне никто не ответил. Мама ещё спала. Папа давно ушёл на работу.

Я целый день тосковала по бесследно исчезнувшему тёти-Розиному пирогу. Представляла его тающую во рту сладость. И чуть кисловатые вишни, истекающие соком на моём языке. И как я отламываю хрустящую, как следует пропечённую корочку. Бесконечно долго жую и смакую душистое желе. Подбираю пальцем со стола крошки и липкие ароматные лужицы.

– Ну куда… куда он мог деться? – в который раз теребила я маму.

Мама только щурила глаза и укоризненно качала головой. Видно, что-то такое знала. Или о чём-то догадывалась.

Вечером пришёл с работы папа. С букетом гвоздик, тортом в авоське и зацепившимся за собственные ботинки взглядом.

– Сам не знаю, как вышло, – оправдывался он, не поднимая на нас глаз. – Проснулся ночью… захотел попить… пришёл на кухню…

– И всё съел?!

От внезапной догадки я задохнулась, у меня потемнело в глазах, пол закачался и поплыл из-под ног.

– Ну не то чтобы… – Папа ковырял носком ботинка пол, вздыхал тяжело, чесал затылок. – Просто… дай, думаю, кусочек попробую. Маленький.

– Распробовал? – ехидно поинтересовалась мама.

– Не сразу, – честно признался папа. – Он такой маленький был… слишком быстро закончился… Дай, думаю, ещё кусочек возьму. От кусочка ведь не убудет?

Папа опять вздохнул. Сглотнул комок. Поднял на нас с мамой неуверенный взгляд.

– Выходит, убыло! – сказала мама, скрестив на груди руки, и многозначительно покосилась на пустое блюдо.

Папа только развёл руками:

– Вы же знаете, как тётя Роза готовит. Не оторваться!

Мы знали. Именно потому и злились на папу. Как будто он не пирог съел тайком, как ночной вор, а по крайней мере обчистил всю квартиру и продал на барахолке наши ценные вещи.

– Вот… я тут торт… вам… цветы…

Папа явно хотел загладить вину. Он неуклюже водрузил гвоздики в вазу. Поставил на стол коробку. Снял с неё серую картонную крышку.

Пошлый магазинный бисквитный торт, пропитанный ванильной эссенцией. С дурацкими кремовыми розочками сверху и глупой надписью «Поздравляю».

Есть его я, конечно, не стала. Ну разве что поковыряла слегка пальцем вязкий крем. Отщипнула крошку безвкусного, как вата, бисквита.

После этого папа каждый день чего-нибудь нам приносил. Конфеты ассорти в цветастых коробках, шоколадки с орехами, мороженое в больших пластмассовых лотках. Пытался помириться.

Я мириться с папой не хотела. Потому что была обижена страшно. Предатель. Разбойник. Ненасытный обжора. Я дулась на него три дня.

А на четвёртый день настойчиво и требовательно зазвонил телефон. Я сняла трубку.

– Алло! Алло! Шо вы там?

Звонила тётя Роза из своих Золотых Песков. Её голос возмущённо скрипел и потрескивал, пробиваясь сквозь помехи мирового эфира:

– Шо у вас случилось? Совсем-таки сбрендили? Побойтесь бога! Из-за паршивого пирога! Съел, и на здоровье! Ещё сто штук напеку. И ша!

В телефоне щёлкнуло, треснуло, и тёти-Розин голос провалился в ночную мглу.

Я, конечно, послушалась тётю Розу и сразу простила папу. А мама сказала:

– Он же правда не нарочно… с кем не бывает…

Только с тех пор мы никогда не оставляем папу наедине с тёти-Розиной стряпнёй. Мало ли… Всё-таки слаб человек. Особенно когда речь идёт о пирогах тёти Розы.

– Не люблю я свой день рождения, – вздохнул папа. – Речи, тосты… Глупо как-то всё, понимаешь?

Я не понимала. Как можно это всё не любить: подарки, торт, свечи, гости, игра в жмурки, воздушные шарики…

– Это у тебя жмурки и шарики, – сказал папа. – А у меня закуски, разговоры… дядя Лёва…

Дядя Лёва – папин друг. Настоящий друг, ещё с детства. Они в одном дворе жили. За одной партой сидели. По одним огородам лазили.

– Хороший человек этот Лёва, – говорил папа. – Но зануда страшная.

– Зануда?

Я тогда ещё не знала такого слова.

– Ну слишком много говорит.

Не понимаю, что в этом плохого. Вон мама тоже говорит – с тётей Раей по телефону. И папа – про свой космос и какие-то чёрные дырки. И вообще все кругом говорят: по телевизору, на автобусной остановке, Елена Павловна в школе.

Правда, так, как говорит дядя Лёва… он в разговорах настоящий профессионал… равных ему нет в этом деле. Ему ведь, если честно, всё равно с кем говорить и о чём: о погоде, политике, новых книжках, старых журналах, театральных премьерах, как наши сыграли в футбол, как не наши сыграли в хоккей, о пробках на дороге, ремонте квартиры, удобрениях, где лучше покупать стиральную машину, как правильно варить кислые щи… ну и, конечно, о болезнях. О болезнях дядя Лёва говорит с особым упоением.

– Вчера вдруг затылок заломило, – сообщает дядя Лёва всем окружающим. – Давление, наверное, подпрыгнуло. Ну пришлось принять…

Дальше идёт подробный перечень всего, что дядя Лёва принял от давления и головной боли за всю свою жизнь. И чем надо лечить больную печень. И чего нельзя принимать ни в коем случае, потому что побочные эффекты…

– Ну и как с таким человеком справлять день рождения? – допытывался у меня папа. – Весь праздник насмарку.

– А может, его не приглашать? – предложила я.

– Ха! – усмехнулся папа. – Не пригласишь его, как же! Сам придёт!

– Вдруг забудет?

– Кха-ха! – то ли рассмеялся, то ли всхлипнул папа. – Забудет он, как же! Он помнит всё!

Дядя Лёва был зануден до такой степени, что помнил всё, всегда и обо всех. Про папин день рождения особенно.

– А знаешь что! – встрепенулся вдруг папа и даже руки потёр от удовольствия. – Не съездить ли мне на рыбалку?

День рождения у папы в июне. Хорошо клюёт щука и карась.

Папа набил рюкзак тушёнкой и хлебом. Упаковал спиннинг. Прихватил мазь от комаров и болотные сапоги.

– Удираешь? – спросила я папу, когда он был уже в дверях.

– Ты это… – Папа виновато почесал в затылке. – За старшую теперь…

Мама возвращалась из санатория только через две недели.

– В общем, не маленькая уже, разберёшься! Дяде Лёве привет и скажи ему…

Гудение провалившегося лифта, как вата, поглотило папину тираду.

– Что сказать-то? Что? – тщетно кричала я в пустую шахту.

Ну и что прикажете мне делать? Как вести себя с дядей Лёвой, если он всё-таки придёт? Что говорить? Предложить ли ему чаю? Или, может, вообще не открывать? А если не открою, вдруг он обидится? Или придётся беседовать с ним через замочную скважину?

Ровно в пять часов вечера дядя Лёва стоял на пороге.

– Ну поздравляю! – объявил он, сжимая в объятиях большую коробку, перевязанную ленточкой, и пакет, в котором что-то подозрительно булькало и позвякивало. – Я вот тут… к папе… день рождения ведь у него… сколько ему стукнуло-то?

Не дав мне шанса ответить на собственный вопрос, дядя Лёва хитро подмигнул и продолжил без перерыва:

– Шучу-шучу! Мы с ним одногодки. Друзья детства. В одном дворе жили. За одной партой сидели. По одним огородам лазили. Учительница у нас была… Ариадна Рудольфовна… немецкий преподавала…

Дядя Лёва вёл себя так, будто вернулся к себе домой после недолгой отлучки. Он по-хозяйски пристроил на крючок свой пакет, разместил на тумбочке коробку, снял лакированные туфли. И всё время говорил… говорил… говорил… Про Ариадну Рудольфовну и Валентину Петровну, директора Ивана Арнольдовича и как он, дядя Лёва, сорвал урок физкультуры, а мой папа устроил взрыв на уроке химии.

– Небольшой такой взрывчик, – объяснил дядя Лёва. – Никто не пострадал. Но отцу твоему влетело… о-го-го!

Я открыла было рот, чтобы рассказать про своего отца, и про рыбалку, и что вообще никакого дня рождения в этом году не планировалось, и что, наверное, зря дядя Лёва…

– Куда торт отнести? Может, на кухню? Ты тут это, хозяйка… чайник поставь. Что нож такой тупой? Тебе кусок побольше? И заварки не жалей. Сахару мне не надо. Лучше хлеба с маслом. Хлеб-то есть у вас? Или отец весь на рыбалку утащил?

Взглянув на моё отупевшее от растерянности лицо, дядя Лёва расхохотался:

– А то я отца твоего не знаю! Он же за рыбалку душу отдаст! Помню, в детстве мы на речку бегали, раков ловили. Хорошие такие раки…

Дальше шёл подробный рассказ о том, как надо ловить раков. И как их правильно варить – с лавровым листом и укропом. И что живут они только в чистой воде. А где ж её теперь взять, чистую воду.

– Экология, понимаешь ли, плохая, – сетовал дядя Лёва, прихлёбывая из кружки чай. – Испортили совсем природу. Ты торт-то ешь, ешь! Нравится? Вкусный? Я знаешь где обычно торты покупаю? В той кондитерской на углу, где особняк раньше был архитектора Жилярди…

Я молча жевала торт. Ничего не говорила. Вообще-то, в собеседнике дядя Лёва и не нуждался. Ему необходимы были только слушатели. Я и слушала. А куда мне было деваться?

Дядя Лёва тоже жевал торт и рассказывал с набитым ртом, не переставая. Как откопали мамонтёнка Диму. Чем жёлтые карлики отличаются от красных гигантов. Про прибавочную стоимость. Какие-то кимберлитовые трубки.

Большую часть того, о чём он говорил, я не понимала. А то, что понимала, забывала сразу же. Я не могла поместить в себе столько информации: высоту водопада Виктория, и какое млекопитающее крупнее всех на земле, и как выучить число Пи, и где у кузнечиков уши, и чем лучше травить тараканов.

Тараканов у нас, слава богу, не было. Но всё равно мне было очень интересно.

– Ну за папино здоровье! – сказал дядя Лёва и чокнулся со мной пол-литровой кружкой с чаем.

– За папино здоровье! – поддержала я и стукнула своей чашкой его кружку в ответ.

– Чтоб он никогда не болел!

– Чтоб не болел!

– И чтоб тебя с мамой любил больше всех на свете!

Я была с дядей Лёвой вполне солидарна.

– Кстати, – встрепенулся вдруг дядя Лёва. – А виновник-то где? Этого нашего с тобой торжества?

Похоже, он только что заметил папино отсутствие.

– М-м-м, – замялась я, было как-то неудобно признаваться дяде Лёве в папином позорном бегстве. – Он это… того… ну…

– Скоро будет? – пришёл мне на помощь дядя Лёва. – Ну ничего, мы подождём. Наливай давай…

Дядя Лёва с некоторым сожалением покосился на свой звеняще-булькающий пакет.

– …чай давай наливай, говорю.

На пару с дядей Лёвой мы выпили литров пять. Целый, наверное, самовар. Он подкладывал в тарелки торт. Я вытаскивала из холодильника колбасу и сыр, сыпала заварку, ставила на плиту чайник.

– Хорошо сидим! – радовался раскрасневшийся от кипятка и разговоров дядя Лёва.

– Хорошо! – соглашалась я.

– Ещё торта?

– Угу!

– А мне вот сырку с колбаской…

За окном начал опускаться прозрачный летний вечер. Свежий ветерок дунул в форточку и нетерпеливо всколыхнул занавеску.

– …а ещё, – говорил дядя Лёва, – у них в Бангкоке есть храм. Называется храм Изумрудного Будды. Так вот, их тайский король этого самого Будду переодевает. Собственноручно. Три раза в году.

Почему именно три, а не четыре или, к примеру, пятьдесят? И неужели этот Будда правда сделан из настоящего изумруда? И какого он роста? И вообще интересно, как живётся людям в тех странах, где правит настоящий король? Я не успела обо всём этом спросить. Дядя Лёва уже рассказывал о том, что первой женщиной, покорившей Джомолунгму, была японка. И звали эту японку…

– У-а-а-ах-х-х…

Я не смогла сдержаться. Терпела, терпела, стискивала челюсти, пытаясь проглотить рвущийся наружу зевок. Не то чтобы мне было неинтересно… просто обычно я ложусь спать ровно в девять.

– У-а-а-ах-х-х…

– Засиделся я, – смутился дядя Лёва. – Не дождусь его, наверное.

Он засобирался, подхватил свой бесцельно булькающий пакет. Пожал мне, как взрослой, руку.

– Ну за папино здоровье!

Напоследок дядя Лёва чокнулся со мной чаем. Отхлебнул здоровенный глоток.

– На дорожку, – объяснил мне дядя Лёва. – Передай папе, что дочка у него – умница и прекрасный собеседник!

Я хотела сказать, что дядя Лёва тоже собеседник вполне себе ничего. И что вообще это был лучший день рождения в мире. И ещё… но дядя Лёва не дал мне и рта раскрыть.

– Пусть не болеет, – сказал он. – И сама не болей. Да! Чуть самое главное не забыл…

Дядя Лёва в сердцах хлопнул себя по лбу, как бы в наказание за свою забывчивость.

– За уши его подёргай, обормота.

…Обормот вернулся поздно.

Я все чашки перемыла, крошки от торта смахнула со стола. Собралась уже идти в кровать.

– Принимай улов, хозяйка!

От папы пахло тиной, электричкой, рыбьей чешуёй.

– Приходил, что ли?

Папа стянул с себя штормовку, распаковал рюкзак, швырнул на плиту сковородку.

– Рассказывал, небось, как я на уроке химии взрыв устроил?

Я кивнула.

– А сам-то! Знаешь, как он сорвал урок физкультуры? Вскочил на козла. И застрял. Ни туда ни сюда. Неуклюжий он был в детстве, Лёвка. Это уж потом он вытянулся, возмужал. Вот ведь, дипломатом стал, весь мир объездил. Знает столько… ужас!

Мы сидели, ели колбасу, папину жареную рыбу и остатки дяди-Лёвиного торта.

– Он сказал, чтобы ты не болел.

– Не буду, – кивнул папа.

– И за уши тебя подёргать.

– Это лишнее.

– А давай мы его в следующий раз пригласим.

– Кого?

– Ну дядю Лёву. Он про Диму знает.

– Диму???

– Ну про мамонтёнка. И ещё про эти… тим… тумберлитовые трубки.

– А-а-а! – махнул рукой папа. – Чего его приглашать-то? Он и так придёт.

Мне стало завидно.

– Везёт тебе, – сказала я. – У тебя есть друг, который и так приходит. Даже когда ты его не ждёшь.

– Везёт… – задумчиво ответил папа.

И пошёл звонить дяде Лёве. Надо же всё-таки извиниться перед человеком. Перед настоящим другом детства.

Мой папа так давно живёт на свете, что видел (во всяком случае, он так утверждает) самого товарища Сталина.

– А Ленина ты случайно не видел? А Ивана Грозного? А царя Гороха с царевной Будур?

– Я тебе серьёзно, – обижается папа. – Говорю, видел, значит, видел.

– Вот прямо как меня? Живого? Своими глазами?

– Вот этими вот! Собственными! – Папа тычет пальцем себя в глаз и потом бесконечно долго моргает, вытирает платком слёзы. – Он на трибуне стоял.

– Выступал?

– Не. Просто стоял.

– Зачем?

– Ну… не знаю. Так положено было. Все вожди мирового пролетариата должны были стоять на трибуне.

– На какой ещё трибуне?

– Что значит «какой»? На трибуне Мавзолея, конечно.

– Всё время?!!

Бедные вожди мирового пролетариата! Ни поесть им, ни поспать, ни в туалет сходить…

– Почему всё время? Только когда парад какой… или там демонстрация. Они с трибуны махали рукой народу.

– Зачем?

– Ну чтобы народ знал, как они его любят.

– И что? Сталин тебе рукой помахал?

Ха-ха-ха! Так я и поверила!

– Ну… – Папа скромно опускает глаза. – Меня он, небось, и не разглядел… мне тогда лет семь-восемь было…

Папа надолго умолкает. Вспоминает, наверное: Мавзолей, трибуну, товарища Сталина. Может быть, даже жалеет, что тот его не разглядел. А может, наоборот, радуется…

– В тот день мы во дворе мяч гоняли, – выходит из задумчивости папа. – Я, Лёвка, братья Моховы, Гоша. И тут вдруг с проспекта шум, музыка, в рупор кричат…

– Что кричат?

– Не помню. Наверное, «да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!». Тогда ж как раз седьмое ноября было. Демонстрация трудящихся.

– Ну и?

– Ну и Лёвка говорит: айда на демонстрацию! Он самый смелый из нас был. У него ж отец полковник.

– Настоящий?

– Да уж не игрушечный.

– И что? Вы пошли?

– Я, конечно, сперва боялся. У меня ж мать о-го-го! Чуть что – сразу голову отрывала!

Папа почёсывает свой затылок, а я думаю: это ж надо! голова-то у папы как у Змея Горыныча! каждый раз отрастала заново! интересно, сколько раз бабушка на неё покушалась?

– Тут Лёвка и говорит: не дрейфь, мы одним глазком! Туда – и сразу обратно! Ну все и рванули: Лёвка, за ним Гоша, братья Моховы.

– А ты? Ты что, остался?

Папа стучит себя пальцем по лбу.

– Соображаешь? Если бы я во дворе остался, как бы я его увидел?

– Кого?

– Ну Сталина же, господи!

Папа смотрит на меня с сомнением: рассказывать или не тратить попусту время…

– А как же ты… тебе же мать голову…

– А-а-а…

Папа решительно машет рукой. Мол, семь бед один ответ. Была, мол, не была. Наверное, он и тогда так же махнул рукой и побежал вслед за всеми.

И они выскочили на проспект. А там… люди идут, целая толпа, у всех цветы, флаги, огромные портреты вождей.

– Куда вы, пацаны? – спросил строгий дядька в сером плаще и шляпе, он шёл с самого краю. – Сюда нельзя. Здесь рабочая колонна.

– Да брось ты! – вступился за ребят дяденька помоложе, весёлый и румяный. – А они, по-твоему, кто? Буржуи, что ли? Давай, пацаны, к нам!

И они пристроились к этим самым дяденькам-рабочим. И папа, и Лёвка, и Гоша. И даже братья Моховы, двоечники и хулиганы. И папе кто-то сунул в руку флажок. А Лёвке с Гошей – воздушные шары, красный и голубой. А у Моховых оказались бумажные гвоздики на длинных проволочных стебельках. Они всю дорогу фехтовали ими, как рапирами.

И так они все шли, шли, шли… и папе это даже немного надоело. И вообще он начинал уже волноваться и переживать за свою голову и думал, не повернуть ли потихоньку домой.

Но все ребята шагали рядом и дружно пели вместе со всеми весёлые песни: «вставай, проклятьем заклеймённый», и «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», и много чего ещё. И папе было как-то неудобно удирать и даже немножко неловко. И он всё выжидал подходящий момент. Но момент не наступал. А потом и вовсе их вынесло к Александровскому саду, развернуло, повлекло к Историческому музею, сжало с боков, вытолкнуло на Красную площадь.

– Ух ты! – сказал Витька Мохов.

И папа с ним вполне согласился. Он, конечно, всё это и раньше видел: Мавзолей, Спасскую башню, собор Василия Блаженного. Но чтобы столько народу… и флаги… и портреты везде…

А на трибуне… о! Вся трибуна Мавзолея была сплошь уставлена дяденьками – теми самыми, с портретов. А в самой середине – он. Седые усы, военная фуражка, китель. Правая рука согнута и поднята в приветствии кверху. Папа его сразу узнал. И все узнали тоже.

– Ура товарищу Сталину! – закричали вокруг папы.

И папа закричал тоже. И Лёвка закричал, и Гоша, и даже хулиганы братья Моховы. Но тут колонна пошла быстрее. И они пошли быстрее. Почти побежали. Только Лёвка всё оглядывался – хотел получше Сталина рассмотреть…

– А потом он умер.

Папа говорит это так неожиданно, что я вздрагиваю.

– Кто умер?! Лёвка?!

– Да ты что? – удивляется папа. – Лёвка ж к нам в прошлую субботу забегал, забыла?

– А кто?

– Ну товарищ Сталин же! Вождь народов! Как раз следующей весной, пятого марта. Взял и помер, когда никто от него не ожидал.

– Ты расстроился?

– А то! Меня из-за него из школы исключили.

– Из-за Сталина?!!

– Тогда по всей стране траур был… – вспоминает папа. – Народ скорбе-е-ел…

Папа хватается за щёку и покачивает головой, как будто у него разболелся зуб.

– Во всех школах линейки объявили. Траурные. Вот и у нас тоже. Учеников построили буквой П. Значит, вот так два ряда, напротив друг друга, и ещё один ряд вот так, перпендикулярно. Поняла?

Я ничего не поняла, но согласно киваю, чтобы он не ругался и продолжал рассказывать.

– Ну вот… – продолжает папа. – Учителя речи говорят. «Спасибо товарищу Сталину…», «тяжёлые времена», «непоправимая утрата» и всё такое. Многие плачут. Слёзы утирают платками. Сморкаются.

– А ты?

– А я ничего. Стою, внимательно слушаю. А как раз напротив меня стоял Витька Мохов. Дурак дураком, а мину состроил такую, как будто только что родную бабушку похоронил. Брови домиком, глаза к потолку закатил, рот скособочил. И вздыхает, громко так – каждый раз, как Евдокия Ивановна говорит «спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». И так мне вдруг смешно стало…

Папа прыскает в кулак, словно этот самый Мохов стоит тут сейчас перед нами, и грустит, и вздыхает, и корчит свои скорбные рожи.

– Ну я держался… держался… и ка-а-ак засмеюсь! ка-а-ак захохочу во весь голос! Над Моховым, конечно, не над Сталиным.

– И что? – испугалась я задним числом за папу.

– Кутерьма поднялась! Ужас! Учителя глаза выпучили! Ребята, наоборот, опустили, вниз смотрят, ботинки свои разглядывают… тоже, наверное, рассмеяться боялись… А Евдокия Ивановна как заорёт, будто ей в живот нож воткнули: «А-а-а!!! Как ты посмел?! В тот день, когда вся страна… всё прогрессивное человечество… скорбит в едином порыве!» И вся покраснела как варёный рак. Только кончик носа у неё стал белый-белый. И причёска на голове растрепалась, как метла. И от этого мне ещё смешнее стало. И я согнулся пополам и стал стонать от смеха. А Евдокия Ивановна подумала, что я раскаялся и плачу. А когда увидела, что я, вместо того чтобы плакать, ещё больше смеюсь… В общем, сорвал я тогда траурную линейку и меня исключили из школы.

– Насовсем?

– Не… всего-то на неделю… тогда это самое страшное наказание было.

Везёт же людям, такое наказание!

– В общем, ты поступил как герой, – сияя от гордости за папу, говорю я. – И пострадал за свои убеждения!

– За какие такие убеждения? – совершенно искренне изумляется он.

– Политические! – уверенно объясняю я. – Ты же сразу его раскусил! Его проклятый культ личности! Ещё когда он тебя со своей трибуны замечать не захотел.

– Бог с тобой! – машет на меня руками папа. – Никого я не раскусывал! Просто смешливый был очень… а так… много мы тогда понимали…

Целый день я просидела в своей комнате на письменном столе, зажмурив глаза и задрав к потолку ноги. Я сидела и визжала:

– А-а-а!!! И-и-и!!! У-у-у!!!

Когда от собственного визга у меня закладывало уши и начинала кружиться голова, я переходила на нормальную человеческую речь.

– Фу-у-у! – говорила я. – Уйди прочь, га-а-адость!

Гадость меня не слушала и уходить никуда не собиралась. Похоже, она окончательно решила распрощаться с жизнью на пороге моей комнаты. Я старалась не смотреть в ту сторону. Но не смотреть получалось плохо. И самым краешком глаза я всё-таки видела, как её заносит из стороны в сторону. Как она залихватски шатается, будто пьяный боцман. Заваливается на один бок. Потом – на другой. И при этом отвратительно тонко пищит: пи-и-и.

Тогда я снова переходила на отчаянный, душераздирающий визг:

– У-у-у!!! И-и-и!!! А-а-а!!!

В конце концов, она испустила дух. Издохла, отрезав мне все пути к эвакуации.

До вечера я икала от ужаса и боялась спустить со стола ноги. Не ела. Не пила. Про уроки нечего и говорить…

– И откуда она только взялась? – удивился вернувшийся с работы папа.

Он бесстрашно рассматривал тонкие усы, серую шкурку, пуговку носа, высоко подняв её за длинный лысый хвост.

– Фу-у-у… – ныла я. – Убери её! Выброси! Фу-у-у…

– Нет, но откуда? – не унимался папа. – В городской квартире! На четвёртом этаже! Мышь!

– У нас на седьмом их пруд пруди, – объясняла потом соседка Круглова. – Шастают по стоякам. Уж я их травила-травила… травила-травила… Это ж, наверное, моя к вам и забрела…

– Вы уж как-то того… – попросил Круглову папа. – Следите там за своими мышами!

– А может, вам тоже… – предложила папе Круглова. – В смысле отравы?

– Обойдёмся! – отрезала мама, она вообще эту Круглову недолюбливала. – Других травите своей отравой…

– Я знаю, что нам поможет! – Папа просиял от внезапной догадки и поднял кверху указательный палец. – Нам поможет мышеловка!

– Хорошо, – согласилась мама. – Будет вам отличная мышеловка. Самая последняя модель.

В этот раз мама проявила невиданную доселе оперативность. И уже на следующий день мышеловка стояла на половике в нашем коридоре.

– Чт-т-то эт-т-то? – остолбенел, увидев её, папа.

Мышеловка смешно покачивалась на кривых, нетвёрдых ногах, задрав к потолку тощий полосатый хвост, и беззвучно зевала.

– Кт-т-то эт-т-то?!

Мышеловка злобно взглянула прямо в папино растерянное лицо и рявкнула «мяу-у-у», требуя мяса, сметаны и молока.

– Сейчас, моя кошенька, сейчас-сейчас, – ласково запричитала мама и побежала на кухню за блюдцем.

– Кошенька?!! – ужаснулся папа.

– Точнее говоря, кот. У Шурки на работе Мурка недавно окотилась. Ну и вот…

– Мурка, Шурка! – схватился за голову папа. – Но зачем?! Зачем он нам сдался?! Кот?!!

Кошек и котов мой папа недолюбливает с детства. Ну не то чтобы недолюбливает, а… просто терпеть не может. Не знаю почему. Может, была в его жизни какая-то история… или предчувствие… или что-то ещё.

И вообще он обожает собак. Причём обязательно больших: волкодавов, догов, сенбернаров. Кошки для папы как-то глупы и мелковаты. Не его, как говорится, полёта.

– Зато он будет защищать нас от мышей, – заступилась за нового жильца мама. – И вообще надо дать ему имя.

– Имя ему дать… – угрюмо проворчал папа. – Зачем ему имя? Что он с ним будет делать?

Кот посмотрел на папу исподлобья: пристально и недобро. Будто понимал чего. Неприязнь их, возникшая с первого взгляда, была взаимна и росла с каждой минутой.

– О! – заметил папа. – Смотрит-то! Прям как король. Император. Какой-нибудь Фердинанд!

– Ну Фердинанд так Фердинанд, – согласилась мама и подлила коту молока в опустевшее блюдце.

Кот снисходительно принял свой титул и сразу почувствовал себя главным в нашем малогабаритном двухкомнатном королевстве.

– Мяу! – важно командовал он, развалившись, как на троне, на своей мягкой, удобно устроенной мамой подстилке.

Мама тут же бросалась к холодильнику за молоком и подобострастно склонялась перед ним с блюдцем в руках.

– Мя-я-яу! – недовольно кривился Фердинанд.

– Ах! Тебе, наверное, сметанки?

– Мя-я-яу-у-у!!! – гневался властелин и выпускал когти, требуя сырой рыбы или, на худой конец, миски щей с хорошим оковалком мяса.

– Ешь, мой Фердинандик, – откликалась мама.

И подкладывала, и подливала, и покупала для него в мясной лавке свежих сосисок.

– Что-то я не понял! – возмущался папа, наблюдая это безобразие. – А когда же он мышей ловить начнёт?!

– Это вообще необязательно!

– Ка-а-ак?! – задохнулся папа. – Ты же говорила… зачем он тогда нужен?!

– Для запаха.

– Что-о-о?!!

– Говорят, мышей отпугивают не столько сами кошки, сколько их запах, – с видом эксперта объяснила мама.

Не знаю, как насчёт мышей, а мы от его запаха все чуть не перемёрли. И запах этот был… как бы это помягче сказать… ну как в полгода не мытом общественном туалете. В общем, запах был ужасен.

– Что тут такого? – защищала кота мама, украдкой прикрывая надушенным платком нос. – Он просто метит территорию.

– Территорию? – вышел из себя папа. – Мою территорию?

– Не твою, а нашу.

– Да какое он имеет право? Кто он вообще такой?

– Мяу-у-у!!! – напомнил о себе Фердинанд, как бы заявляя свои права если не на мировое, то на наше сугубо местное господство.

– Ну это мы ещё посмотрим… – зловеще пробормотал папа и велел мне срочно приучить его к горшку.

Я честно пыталась. Часами просиживала на полу в коридоре, наблюдая и выслеживая Фердинанда. Ловила момент, когда он, важно помахивая хвостом и царапая паркет лапами, пристраивался где-нибудь в углу. Хватала его за бока, тащила в туалет, усаживала в лоток, крепко придавливая ладонью сверху.

– М-м-мя-я-яу! – огрызался кот и выпрыгивал из лотка, разодрав мою любимую кофту и расцарапав мне все руки.

Я гонялась за ним по квартире. Он уворачивался, забивался под кресла и диваны. И метил… метил… метил… углы, ковры, подоконники.

– Вандал! – вопил на Фердинанда папа.

– Мя-я-яу! – кричал на папу Фердинанд.

Вскоре он научился прыгать, как цирковая обезьяна. С разбегу повисал на шторах. Перелетал на книжную полку, шкаф, холодильник. И везде оставлял после себя нестерпимо едкий, отвратительный запах.

– Уж лучше бы мыши… – хватался за голову папа и убегал из дома в парк, дышать.

Мама чувствовала себя немножко виноватой и пыталась сгладить острые углы. Она носилась по дому с мокрой тряпкой. Подтирала. Убирала. Щедро брызгала освежителем воздуха. Запах сирени и майской розы смешивался со смрадным духом кошачьих испражнений, вонь становилась настолько невыносимой, что я готова была бежать вслед за папой… если бы, конечно, не уроки.

Фердинанд ходил по дому победителем – задрав трубой хвост и довольно щуря глаза.

– Он ещё здесь?! – рычал вернувшийся к ужину папа.

– Мр-р-р, – кивал Фердинанд и нежно тёрся о мамину ногу.

Он быстро сообразил, как лучше всего досадить папе. И начал вести себя совершенно разнузданно и вызывающе.

– Убью! – кричал папа, вляпавшись в следы жизнедеятельности Фердинанда, заблаговременно оставленные им к папиному приходу прямо на пороге.

«Попробуй!» – отвечал Фердинанд всем своим наглым видом.

Он шипел и топорщил на загривке шерсть, явно не собираясь сдавать позиции. Папа швырял в него тапки, журналы и всё, что подвернётся под руку. Фердинанд запрыгивал на шкаф и высокомерно наблюдал сверху, как папа подскакивает, трясёт кулаками и всё больше распаляет себя, не в силах совладать с вконец расшатанными нервами.

Кот, похоже, получал удовольствие от папиных страданий.

Он издевался.

Гадил в самых неожиданных местах. Саркастически ухмылялся, наблюдая из укрытия, как красный от злости папа отмывает тапки от кошачьих экскрементов. Бросался ему под ноги в надежде, что папа споткнётся и сломает себе руки, ноги и желательно шею.

Папа топал ногами, грозился съехать к бабушке и требовал не кормить этого наглого паразита.

Мама что-то говорила про конвенцию о защите прав домашних животных, подливала Фердинанду молока и умоляла папу потерпеть ещё чуть-чуть.

– А что в твоей конвенции говорится о защите прав домашних мужей? – орал на весь дом папа.

– Ничего-о-о, – мурлыкал Фердинанд.

За время своего правления он научился вполне сносно говорить по-человечьи.

В конце концов папины нервы не выдержали.

– Или он, или я! – торжественно объявил однажды папа.

– Мя-я-я! – уверенно поддержал спор Фердинанд.

Борьба за власть вступила в свою завершающую фазу.

– Завтра я уезжаю! – сказал папа.

– Как? – заволновалась мама. – Зачем же так… всё ещё наладится…

– В командировку! – продолжил папа. – На неделю. Надо бы вещи собрать…

Он достал большую дорожную сумку, расстегнул на ней молнию и оставил посреди коридора. А сам пошёл за своими рубашками и носками. Зря он всё-таки это сделал.

Фердинанд не был бы Фердинандом, если бы упустил такую возможность. За те две минуты, что не было папы, он успел в полной мере насладиться моментом…

– А-а-а!!!

Вернувшийся с вещами папа не глядя опустил их в сумку, прямо в напруженную Фердинандом внушительных размеров лужу. Поскользнулся на оставленной рядом с сумкой зловонной куче. И в довершение картины сам рухнул на всё это безобразие сверху.

– А-а-а!!!

Папин вопль, как загнанный зверь, метался по коридору.

– Ур-р-ра! – муркнул себе под нос довольный Фердинанд и важно удалился, помахивая хвостом. Глупый и самонадеянный наглец, он не понимал, насколько близок конец его самодержавия и всевластия.

Мрачнее тучи папа уезжал в свою командировку.

– Чтобы к моему возвращению духу его не было! – сказал он, и было понятно, что это его последнее слово. – Или я за себя не ручаюсь.

За папой с грохотом захлопнулась дверь. Он ушёл, поскрипывая наспех замытым ботинком – в нём Фердинанд тоже успел оставить свой долговечный след. За папой тянулся лёгкий шлейф неистребимого кошачьего смрада.

Как только папа уехал, кот сразу сник и присмирел. Он ходил по квартире понурый. Метил её без прежнего вдохновения и энтузиазма. Даже стал меньше есть. Ему как будто чего-то не хватало.

Он тосковал и ждал папиного возвращения.

Через неделю папа вернулся. Фердинанд встретил его зловещим радостным воплем и свежей лужей на полке в шкафу.

– Завтра отвезу тебя к ветеринару, – объявил коту папа и слёг с компрессом на больной голове. – Пусть он усыпит тебя, что ли.

– Что делать? – вздыхала мама. – Как быть?

Я, конечно, очень сомневалась, что папа приведёт свою угрозу в исполнение. Но вместе с тем было совершенно очевидно, что вдвоём в одной квартире папе и Фердинанду не жить. Это был тупик. Шахматная вилка. Задача, не имеющая однозначного решения.

Усыпить или выкинуть кота на улицу не поднималась рука. Отдать кому-то… кто ж его возьмёт? Да нам и совесть не позволяла подсунуть порядочным людям такую свинью… то есть кота… то есть мину замедленного действия.

– Может, ты как-нибудь сам? – спросила мама Фердинанда, отводя в смущении взгляд. – Ну ты же понимаешь…

Как ни странно, Фердинанд всё понял. Он ушёл в тот же день. Тихо, по-английски, не прощаясь. Мама пошла выносить мусор и забыла закрыть входную дверь. Тут он и выскользнул. Маленький король в изгнании, оставивший на произвол судьбы своё карликовое королевство.

– Ну доволен? – спросила я папу после бесплодных поисков и напрасных «кис-кис».

Папа только пожал плечами и сделал вид, что не понимает, о чём речь.

– Что там у нас сегодня на ужин? – спросил он у мамы и сунул нос в кастрюлю с гуляшом.

В этой схватке титанов папа оказался победителем, триумфатором, настоящим былинным героем. Он вернул себе титул главы семьи и теперь мог спокойно ходить по квартире, не опасаясь куда-нибудь вляпаться или поскользнуться, оставлять в коридоре сумку с вещами, не волноваться за новые ботинки.

И всё-таки было ощущение, что победа в поединке с Фердинандом не принесла папе большой чести и славы.

Мы долго не возвращались к этой теме. Старались не говорить о нём. Делали вид, что в нашей жизни вообще не было короля Фердинанда, этого наглого шкодливого диверсанта, который вёл тяжёлые затяжные бои за власть в нашем крохотном уютном королевстве.

Однако дух его до конца так и не исчез. Он ещё долго витал по всем закоулкам нашего дома. Мама мыла пол, вытирала мокрой тряпкой пыль с книжных полок и шкафа…

– Фу-у-у…

Едкая вонь – напоминание о проделках нашего домашнего тирана – оживала под действием влаги, расползалась по коридорам и комнатам, выжимала из глаз непрошеные слёзы.

Были ли это слёзы радости от того, что мы избавились от своего мучителя… или горечи, что он исчез так благородно и бесславно…

Иногда я вспоминаю его. Грущу. Хочется верить, что Фердинанд жив и всё-таки нашёл своё счастье в каком-нибудь далёком процветающем государстве.

В детстве мой папа ел мух.

Нет, не так…

В детстве мой папа не то чтобы ел мух, а… как бы это лучше объяснить… в общем, приключилась с ним однажды история…

– Вон, смотри, пчёлы, – сказал в тот день Федька, поварихи Николаевны сын, и показал на стену сарая.

Стена была вся обветренная и ободранная, с остатками небесно-голубой краски, еле видной из-под гудящего и шевелящегося чёрного облака.

– Что это? – испугался папа, он вообще тогда был пугливый, потому что будешь тут пугливый, если тебе всего-то четыре с половиной года от роду.

– Ну пчёлы же, говорю! – сказал Федька, он был года на три старше папы и ничего на свете не боялся. – Слышь, гудят?

– Слышу, – согласился папа.

Гул и правда стоял невообразимый. Как на аэродроме. Хотя про аэродром папа в то время ничего не знал. Он и пчёл-то до этого ни разу не видел.

– А знаешь, что у них внутри? – спросил папу Федька.

– Кишки? Лёгкие? Сердце?

Как раз накануне папа очень сильно болел. То ли ветрянка у него была, то ли пневмония, то ли коклюш.

– Дыши, – говорил седой усталый доктор в ветхом белом халате. – Не дыши.

И папа дышал, потом не дышал, потом хихикал и уворачивался от доктора – это когда тот прижимал к его груди холодную металлическую трубку и прикладывал к ней своё старое волосатое ухо.

– Тихо! – сердился доктор. – Я должен послушать твои лёгкие!

– Лёгкие? – смеялся папа. – У меня нет!

– А где ж они?

– Потерялись!

– Глупости! – ещё больше сердился доктор и ловил папу сильными цепкими руками.

А чтобы папе интереснее было лечиться, объяснял ему про лёгкие, и селезёнку, и почки и зачем это всё в организме нужно.

– Почки я люблю, – кивал головой Федька, когда папа в меру своего разумения пересказывал ему сюжет докторовых рассказов и для наглядности тыкал пальцем в свою грудь и впалый голый живот. – Особенно с луком и сметаной. И ещё печёнку…

– Печёнку я тоже… – соглашался папа. – Она кровь очищает, мне Иван Федотыч рассказывал.

– Иван Федотыч?

Федька ещё ни разу в жизни серьёзно не болел, поэтому ни про какого Ивана Федотыча не знал и даже в глаза его никогда не видел.

– Ну этот… – объяснил папа. – В халате. А у пчёл тоже есть кровь?

– Какая кровь?! – Федька рассердился и постучал себя кулаком по лбу. – Каждый дурак знает, что у пчёл вместо крови мёд!

– Мёд?! – обрадовался папа.

Про мёд он что-то слышал – Иван Федотыч тогда ещё говорил, что надо бы где-то достать. Знал папа и про то, что мёд делают трудолюбивые пчёлы. Это тоже рассказал доктор. Но вот о том, что этот самый мёд у них вместо крови…

– А ты как думал? – усмехнулся Федька. – Хочешь, попробуем? Бесплатно!

Вот тогда они и стали хватать этих чёрных гуделок, в изобилии облепивших старый сарай, и каждую разрывать на две половинки.

– Вкусно! – закатывал глаза Федька, облизывая вытекающий из половины гуделки белый сок.

– Сладко! – вторил ему папа, причмокивая и цокая от удовольствия языком.

Это потом уже на горизонте появилась повариха Николаевна и надавала Федьке подзатыльников. Потому что гуделки эти оказались вовсе никакие и не пчёлы, а самые обыкновенные мухи, чуть ли даже не навозные…

– Фу-у-у… – морщусь я, слушая очередной папин сюжет про его голодное босоногое детство. – Гадость какая! Слушай, пап… может, ты и правда того… дурачок? Муху от пчелы отличить не мог.

– Мне лет-то тогда было… – обижается папа. – Откуда я мог знать, что пчёл, оказывается, на Колыме не бывает.

То, что мой папа родился на Колыме, знают все. И родственники. И сослуживцы. И знакомые. И знакомые знакомых. И малознакомые совсем незнакомых. Папа этим фактом очень гордится. Ну тем, что он родился так далеко, на краю света. Мало кому это удаётся. А вот у моего папы очень даже неплохо получилось.

– Приезжайте к нам, на Колыму, – жмёт всем руки папа, знакомясь или, допустим, провожая гостей.

И все смеются этой старой, до дыр затёртой шутке. Хотя папа, как в пять лет с этой самой Колымы уехал, так больше ни разу там не появлялся.

– Вот бы хоть одним глазком… хоть разочек взглянуть… тогда и помирать не жалко.

– Зачем? – удивляюсь я.

Билеты до этой Колымы стоят о-го-го. Да и помирать папе вообще-то рановато.

– Ничего-то ты не понимаешь, – вздыхает папа и включает телевизор.

А там комедия. Мы с мамой её очень любим.

– Приезжайте к нам, на Колыму, – приглашает актёра Миронова здоровенный мордатый дядька в костюме и галстуке.

– Нет уж, лучше вы к нам, – отвечает дядьке Миронов, поперхнувшись и весь побелев от ужаса.

В этом месте мы с мамой всегда очень смеёмся.

А папа не смеётся. Папа смотрит на нас укоризненно и говорит:

– Что смешного? Прекрасные, между прочим, места. Воздух. Речка. Романтика!

– Это для тебя романтика, – замечает мама. – Потому что ты тогда ничего не соображал… а вот если бы тебя туда, как всех, сослали…

Раньше, когда я была маленькая, я вообще не понимала, о чём они говорят. Сослали… как декабриста, что ли? Или этого… Меншикова… ну который в Третьяковке, в Берёзове.

– Фи! Какой из меня декабрист? – присвистывал папа. – И уж тем более Меншиков. Я просто там взял и родился. А сослали туда моего отца. Ещё до моего рождения.

В этом месте папа обычно начинал свой долгий и не очень понятный рассказ. Про тридцатые годы. Стройки века. Врагов народа. Поначалу-то я думала, что и дед мой из этих… из врагов…

– Да какой из него враг! Так, молодой был, стихи писал.

Всё-таки как Пушкин! Не папа, так дедушка! Вот в кого у меня эта тяга… этот зуд сочинять, марать бумагу…

– Да какой из него Пушкин! Так, баловался, стихоплётство всякое. Ну и однажды что-то не то он наплёл. То есть не про то… или не про того… в общем, загремел по политической… Арестовали его, судили. Тройка судила. Собрались три человека, сказали: ты ещё молодой, тебе пять лет. И вот – Колыма. А там моя будущая мама. Твоя бабушка.

Уж кто-кто, а бабушка точно могла бы сойти за врага народа. Такая она у нас воинственная и решительная. Если что – сразу поварёшкой по башке.

– Не… – смеётся папа. – Бабушку вообще туда не ссылали. Она сама туда поехала. По собственной инициативе. Она вообще-то бухгалтером была.

Папа так часто рассказывает эту историю, что я знаю её почти наизусть. Но до сих пор не перестаю удивляться: как? моя бабушка? простым бухгалтером? нет, если бы министром бухгалтерии… или, там, директором каким… это я понимаю… но бухгалтером… бабушка…

– Тогда движение такое было – «Девушки на Дальний Восток». Отправляли молодых комсомолок осваивать далёкие, забытые богом края. И вот говорят ей: поезжай на Дальний Восток, будешь в лагере работать. Бухгалтером. Она обрадовалась, конечно. В лагерь, говорит, к пионерам! Она детей всегда очень любила.

Да уж, знаю я. Ко мне она ещё ни разу без гостинцев и всяких там конфет не приезжала. И ещё серёжки на день рождения подарила, золотые. Хотя уши мне проколоть пока не разрешают. Говорят: рано ещё, подрасти. Значит, как посуду вымыть или мусор тащить до помойки – не рано. А как уши проколоть…

– Ну вот. Ехала она, ехала. Сначала две недели на поезде. Потом на каком-то катере… или пароходе… и приехала, – говорит папа и почему-то замолкает, вроде как закончил рассказ.

Но я и так знаю, что дальше было. Сошла бабушка с катера, а ей говорят: вон они, твои пионеры. А пионеры все – дядьки взрослые, в телогрейках. Брёвна какие-то тащат. В общем, лагерь оказался совсем даже и не пионерский, а для заключённых. Уголовников там всяких. Политических. Врагов народа. Их туда всех ссылали.

Раньше, когда я ничего не понимала, каждый раз ужасалась – как это? Уголовников в лагерь, вместе с пионерами? Потом уже папа мне всё объяснил. Это совсем другой лагерь был! Не пионерский! И бабушка там познакомилась с дедушкой, хотя она была бухгалтером, а он совсем даже наоборот.

– О! – говорит папа. – Это очень интересная история. Отец к тому времени свой срок отсидел и был вольнопоселенцем…

И они там жили всей семьёй в большом деревянном доме. И папина мама ходила на работу. И папа его куда-то ходил тоже. И такие там были интересные места, что иногда даже летом мог пойти снег.

– Ух ты! – говорю я. Я каждый раз в этом месте завидую папе: я вот, например, летом снега никогда не видела.

– Ты много чего не видела, – смеётся папа.

– Чего это? – обижаюсь я.

Мне уже много лет. Я столько всего повидала… но папа только качает головой.

– А теплушки, полные народу, видела? Вагоны такие. Как товарные. Только вместо всяких грузов в них людей перевозили. Мы в таком почти месяц до Большой земли добирались…

Я в сотый раз слушаю, раскрыв рот: про теплушку, и как там все дети перезаразились корью, и как папина сестра в дороге чуть не померла, и как она всё-таки выжила, и они доехали до большой-пребольшой земли и поселились в маленьком деревенском доме, угол они там снимали у каких-то дальних родственников.

Обед у мамы давно остыл, и она ворчит на нас, подогревает снова. А папа ест и нахваливает:

– Мы на Колыме такую колбасу и не видывали. И хлеб был другой, серый и мокрый. А мёд я вообще первый раз на Большой земле попробовал. У соседа Федосеича пасека была. Небольшая. Вот там я с этими пчёлами и познакомился. Жалятся, собаки!

– Ха-ха-ха! – Я откидываюсь на спинку стула и от смеха расплёскиваю на скатерть чай.

Папа у меня вообще шутник. То мух ест. То пчёлы у него собаки.

Одного я только не пойму: если на этой самой Колыме нет колбасы, летом снег и вместо пчёл навозные мухи, что он так по ней скучает? Сдалась ему эта Колыма!

– Руку выше! Ещё выше! А теперь назад! Да не ту назад, а эту! Ту, которая выше! Другую, я сказал!

Я окончательно запутываюсь в своих руках: какая из них выше, а какая другая. И как эту другую сделать назад, если она только что была выше. Или это не она была выше, а другая. Не та, которая первая другая, а та другая, которая…

– Тьфу ты! – сердится папа и отбирает у меня мяч. – Смотри, как надо!

Папа вытягивает правую руку вперёд и немного вверх. Щурит левый глаз, как будто прицеливается из пушки. Откидывается всем телом назад. Заводит руку с мячом далеко за голову. Разбегается…

И-и-иххх!!! Пушка выстрелила. Ядро… то есть снаряд… в смысле мяч… со свистом летит вперёд.

Ххха-а-аххх!!! Папа шумно выдыхает носом воздух, скачет по асфальту в позе балерины: правая рука вперёд, левая нога назад, туловище вытянуто в струнку.

– Видала, как надо?! – гордо выпрямляясь, поворачивается ко мне папа.

Видать-то я видала… Знать бы ещё, для чего это надо… и кому…

Каждую субботу мы с папой ходим метать мяч на спортивную площадку около школы. Вернее, это папа ходит: грудь колесом, бравурный марш, пружинящая спортивная походка. Что касается меня… я нехотя плетусь следом, еле-еле переставляя ноги.

– Бодрей! – подгоняет меня папа. – Веселей!

Не знаю, что может быть весёлого в кидании этого маленького серого, как мышь, шершавого мяча.

– Как же ты собираешься стать олимпийской чемпионкой? – недоумевает папа.

Я? Чемпионкой? Похоже, он меня с кем-то перепутал. Скорее всего, с самим собой.

– Вот я в детстве…

Знаю-знаю. В детстве мой папа занимался бегом, лыжами, шахматами, волейболом и стрельбой из лука. Кстати, по стрельбе у него второй взрослый разряд, а по шахматам – первый юношеский. И ещё он был чемпионом школы в забеге на пять километров. На Олимпиаду его, правда, не послали…

– Ничего! – не унывает папа. – Наши мечты реализуются в детях!

И почему я у папы только одна? Было бы нас, то есть детей, штук двадцать пять… или хотя бы восемь… один бы метал мяч, другой плавал, третий прыгал с трамплина…

– Ну что размечталась? Руку выше! Ещё выше! А теперь её назад! Да не эту назад, а другую!

Почему-то мне вдруг становится его жалко. Похоже, и здесь ничего у папы со мной не получится. Как до этого с гимнастикой…

– Это не простая гимнастика, – убеждал меня папа, волоча за руку навстречу моему будущему триумфу и звонким золотым медалям.

Господи! Я вся покрывалась холодной испариной. Не простая! А какая? Наверное, сложная… очень сложная… наисложнейшая гимнастика из всех существующих гимнастик.

– Это называется «художественная гимнастика», – втолковывал мне папа по дороге в секцию, где как раз в эту «художественную гимнастику» шёл набор.

Художественная… это в корне меняло дело. Значит, там будут художники. И мы будем рисовать. Рисовать я любила. На большом ватманском листе. Прозрачными акварельными красками. Особенно принцесс и огромные сказочные цветы… Только при чём тут гимнастика?

– Вот, – папа показал на маленькую толстенькую женщину в спортивных штанах и со свистком на шее, – это твой тренер.

– Ангелина Ивановна, – хриплым голосом представилась тренер и посмотрела на меня так… таким взглядом оглядела она всю мою весьма далёкую от спорта фигуру… словом, сразу стало ясно: про краски и кисточки можно забыть навсегда и рисовать здесь никто не собирается.

– Иди переодевайся. – Папа выдал мне пакет с гимнастической формой и подтолкнул в сторону раздевалки.

Ангелина Ивановна дунула в свисток.

– Подберите свои котлеты! – командовала она, дирижируя строем таких же нескладных, как я, художественных гимнасток в чёрных гимнастических купальниках.

В этом строю я была третьей с конца. Купальник нещадно давил мне бока и врезался в подмышки.

– А теперь пошли-и-и!!! Спина прямая! Котлеты не торчат! Носок тянем! Тянем носо-о-ок!

Я тянула носок, выпрямляла спину, втягивала в себя свою котлету. Котлета не хотела втягиваться, выпирала из купальника толстым тугим животом.

– Наелись булочек! – ругалась Ангелина Ивановна. – Развесили по бокам котлеты!

У самой Ангелины Ивановны котлета была ничуть не хуже нашей. Но при этом она как-то умудрялась легко и непринуждённо подскакивать, размахивать лентой, делать стойку-мостик, с размаху садиться на шпагат.

– Кажется, художественную гимнастику включили в программу Олимпийских игр… или скоро включат… должны включить, – радостно сообщил папа по дороге домой. – Так что ты уж давай… не подведи!

Я очень старалась не подвести папу и в точности копировала походку тренера, её движения, пластику, изгибы рук.

– Из этого ребёнка выйдет толк, – снисходительно хвалила меня Ангелина Ивановна. – Только булочек надо есть поменьше.

Есть поменьше у меня никак не получалось. Такой уж у нас в доме был распорядок дня.

Утром – каша, сосиски и бутерброд с маслом и сыром. Днём – суп, компот, салат и гуляш с макаронами. Вечером…

– Ещё картошечки? – ласково спрашивала мама и подкладывала мне со сковородки шипящие ароматные шкварки.

– Какой картошечки?! – сердился папа. – У неё гимнастика!

– Подождёт твоя гимнастика, – спорила с папой мама. – Ребёнок должен полноценно питаться.

В общем, гимнастки из меня не вышло. Однажды моя котлета перевесила окончательно. Я шлёпнулась из положения «стойка-мостик». Упала прямиком на котлету. Расквасила нос…

– Больше туда не пойду! – набравшись смелости, объявила я.

– Хорошо, – неожиданно легко и быстро согласился папа.

– Как «хорошо»? – не встретив уговоров и сопротивления, я поначалу даже растерялась.

– Так, – сказал папа. – Хорошо…

Я боялась поверить своему счастью. Неужели свобода? Не надо втискивать себя в тугой эластичный купальник. И тянуть носок. И сутулиться можно, сколько влезет. И есть хоть десять булочек зараз. И, забравшись с ногами в угол дивана, читать до темноты «Остров сокровищ». И…

– …я купил тебе абонемент в бассейн!

Бассейн оказался ещё хуже гимнастического зала. В зале хотя бы сухо и не надо прыгать с тумбочки вниз головой.

– Никакого из неё не будет толку, – ругался тренер Вениамин Петрович. – Даже лицо в воду опустить не может!

– Ничего-ничего! – не сдавался папа. – Я буду её сухопутным тренером!

И они взялись за меня с двух сторон. В смысле – на воде и на суше.

В бассейне заводилой был Вениамин Петрович. Он, как его предшественница Ангелина Ивановна, свистел в свисток, заставлял отталкиваться ногами от бортика и скользить по воде, уцепившись вытянутыми руками за пенопластовую доску.

Папа занимался со мной на школьном стадионе. Он тоже купил в спортивном магазине свисток и дудел в него, раздувая щёки.

– На старт!

Я сгибалась пополам, стараясь не заступить за косо начерченную на беговой дорожке линию.

– Внимание!

Мой правый локоть прижимался к боку. Левая нога отъезжала назад, готовая к толчку. Лицо помимо моей воли принимало зверское выражение.

– Марш!

Папа дул в свой свисток, одной рукой резко взмахивал флажком, другой нажимал на кнопку секундомера. Секундомер он приобрёл в том же спортивном магазине. Мятый флажок был извлечён во время уборки из-под шкафа – он завалялся там ещё со времени празднования Первого мая.

– Руки вдоль корпуса! – кричал папа. – Колени выше! Спину прямо!

Папа молотил по воздуху руками и подпрыгивал, как кузнечик. Свисток его заливался соловьиными трелями. Я бежала стометровку.

После стометровки был кросс по пересечённой местности. Местность располагалась в ближнем лесопарке и действительно была нещадно пересечена оврагами, непроходимыми колючими кустами и цепкими корнями деревьев, которые вечно норовили поставить мне исподтишка подножку.

После кросса папа устраивал велопробег. Точнее, пытался устроить. И не совсем пробег, а…

Словом, кататься на велосипеде я не умела совершенно. Нет, когда-то в детстве, на трёхколёсном – это, конечно, да… на самокате тоже немного получалось… но тут… тут было совсем другое дело.

– Держись за руль! – пыхтел папа, подпирая спиной громоздкую конструкцию в виде меня верхом на велосипеде. – Сиди ровно! Не заваливайся!

Не заваливаться оказалось совершенно невозможно. Велосипед был огромный, старый, с проржавевшим рулём, гнутыми спицами и мужской рамой. Мои ноги еле доставали до педалей.

– Ты должна гордиться! – убеждал меня папа. – Это знаменитый велосипед! На нём ещё твой дед…

Мне было ничуть не легче от того, что мой дед… или прадед… или какой-то древний пращур-птеродактиль… Зад мой соскальзывал с гладкого кожаного сиденья. Костяшки пальцев, вцепившихся в руль, белели от напряжения. Ноги свисали с двух сторон от рамы бессильными бледными макаронинами.

– Приготовься, – кряхтел папа. – Сейчас я дам разгон. Э-э-эх!!!

Папа изо всех сил толкал велосипед. Велосипед, получив разгон, по инерции летел вперёд. Я зажмуривала глаза и кричала громко «а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!». Папа бежал сзади и кричал ещё громче:

– Крути педали! Крути-и-и!!!

Не проехав и пяти метров, велосипед встал на дыбы, словно цирковая лошадь. Я, как из катапульты, вылетела из седла…

– …педа-а-а-а-а-а-али-и-и-и-и-и!!! – откуда-то издалека, как сквозь вату, всё ещё кричал папа.

«Крути педали, крути педали, крути педали», – стучало в моей голове. Я лежала на куче щебня, сваленной у обочины. Педали весело крутились перед моими глазами. Крутились, крутились, крутились, расплывались от слёз, как в тумане. И склонившееся надо мной папино встревоженное лицо расплывалось, колыхалось, уплывало…

– Не хнычь! – подбадривал меня папа, помогая выбраться из-под велосипеда. – Ты уже большая! Не реви, я сказал!

Я изо всех сил старалась не реветь. Но получалось почему-то плохо. Точнее сказать, не получалось совсем. Я тихо хлюпала носом и тайком вытирала слёзы о папин рукав.

– Фу-у-у, – говорил папа. – Настоящие олимпионики так себя не ведут.

Ну что ж, наверное, я какой-то ненастоящий олимпионик…

А зимой мы катались на лыжах.

И папа опять говорил «не реви!» и дул на мой посиневший, распухший до невероятных размеров палец.

Но это потом было, когда я свалилась с той горы… а сначала…

Сначала я кхекала, хрипела, сморкалась и пряталась от папы под толстым шерстяным пледом. Папа вытаскивал меня за ноги из-под пледа и торжественно вручал лыжные палки.

– Воздух – лучшее лекарство! – объявлял он, наматывая мне на шею колючий шарф.

«Лучшее лекарство – это кресло, книжка и сладкий чай с мёдом, сгущёнкой, вареньем и сдобной булкой, намазанной маслом», – думала я. Но вслух сказать об этом не решалась. Папа всё равно бы не понял…

– Толкайся! – кричал папа. – Палками сильнее толкайся!

Я толкалась очень сильно. Только почему-то безрезультатно.

– И руки! Руки не выбрасывай вперёд!

Опять эти руки! Их всё время хотелось куда-нибудь выбросить! Они мешались, путались под ногами и разбегались от меня в разные стороны.

– Эх ты! Смотри, как надо!

Папа мчался по лыжне, красиво отталкиваясь палками, и исчезал за горизонтом в снежной туманной пелене…

А потом мы карабкались в гору.

– Можно подниматься лесенкой, – объяснял папа, – это когда ноги параллельно. А можно ёлочкой…

Слово «ёлочка» мне нравилось больше. И я вслед за папой пыталась штурмовать гору с ходу, в один лихой разбег. Только вместо ёлочки у меня получалась какая-то раскоряка. Лыжи скользили назад и наезжали друг на друга. Палки бестолково тыкались в снег. Зад перевешивал меня и тянул за собой вниз, в сугроб.

– Быстрее! – кричал мне сверху папа. – Выше! Сильнее!

Я не знала, зачем он это кричит. Ни быстрее, ни сильнее у меня всё равно не получалось. Выше – это, конечно, да. Выше я всё-таки продвигалась – очень медленно и с большим трудом. Я вползла на гору запыхавшаяся, мокрая, вся до макушки облепленная снегом. Папа за шиворот вытянул меня на вершину.

– А теперь, – сказал он, разворачивая меня лицом к спуску, – поехали вниз!

Зачем?!! Мне хотелось рыдать от обиды и возмущения. Зачем я полчаса тащилась в эту гору?!! Чтобы вот так развернуться и…

– Ну, – спросил папа. – Готова?

Не готова!!!

– И-и-и!!! – скомандовал папа и лихо оттолкнулся от горы палками.

И-и-и!!! – взвизгнул под папиными лыжами снег. Взметнулись фонтаны колючей белой пыли. Папа подпрыгнул и в одно мгновение скрылся внизу, под снежным склоном.

– Давай! – махал мне варежкой снизу. – Колени согнула! Палками оттолкнулась!

Я сгибала колени и не двигалась с места.

– Давай! Съезжай! Палками…

Папа внизу горы был маленький, как гномик. Мне было страшно смотреть на него сверху. И оставаться одной на горе было страшно. И ехать страшно. И…

– Палками! – пищал снизу гномик-папа, подпрыгивая от нетерпения. – Отталкивайся палками!

И я оттолкнулась… У меня просто не было другого выхода. Сначала палками. Потом лыжами. Коленками. Локтями. Боками. Я летела с горы кувырком и отталкивалась, отталкивалась, отталкивалась…

– Ну и кто так съезжает? – спросил папа, когда к его ногам прикатился большой снежный ком.

Из кома торчали сломанные лыжи, палки и кусок моего колючего вязаного шарфа. Внутри кома была я. За шиворотом у меня был снег. И в ботинках снег. И в ушах. И в носу. И ещё ужасно болело и стреляло в большом пальце на правой руке.

– Это у тебя просто варежки полиняли, – объяснил мне папа, когда я с трудом стянула с руки мокрую заскорузлую рукавицу.

Варежка была зелёная. Палец – тёмно-синий, как баклажан.

– Пройдёт, – вынес вердикт папа, внимательно оглядев мою конечность и подув для порядку на баклажановый палец. – Ты, главное, не реви.

Почему это главное, я так и не поняла. Но всю дорогу до дома стискивала зубы и старалась держаться настоящим героем. Как Маресьев.

– Ах ты моя бедненькая! – всплеснула руками мама, увидев на пороге сломанные лыжи, меня, моё героическое лицо и не менее героический палец, который я тут же сунула ей под нос. – Больно?!!

О-о-о-о-о-о!!! Мне было больно! Ужасно больно! Боль пульсировала, стреляла и разрывала на части мой синюшный многострадальный палец. Я уткнулась маме в живот и разрыдалась – исступлённо, с облегчением и чистой совестью. С мамой можно было плакать сколько угодно: она жалела меня, гладила по голове и нежно целовала в макушку.

– Вот до чего доводит ваше женское сюсюканье и жалость, – проворчал папа. – Пока домой шли, слезинки не проронила. Ей же совершенно не больно!

Палец оказался сломан в двух местах. На него наложили шину, забинтовали, и целый месяц я ходила с рукой на перевязи, как тяжелораненый боец.

– Не боец, а спортсмен, – уточнял папа. – У нас, у настоящих спортсменов, тоже бывают всякие травмы. Ничего, до лета заживёт!

Папа ободряюще похлопывал меня по плечу и строил планы на весну и лето.

– На велосипеде будем кататься. В длину прыгать на три метра. С разбега – на пять. Плавать в пруду и в речке. Мяч метать. В общем, как говорили древние греки, сitius, аltius, fortius! Знаешь, что это такое?

Я, конечно, не знала.

– Быстрее, выше, сильнее! Девиз Олимпийских игр!

«Быстрее! Выше! Сильнее!» – плакат с разноцветными кольцами и весёлыми, бодрыми буквами красовался прямо напротив огромной, высотой пять метров, прыжковой вышки. Я стояла на самом краю этой вышки в купальнике, разглядывала и плакат, и маленький голубой квадратик бассейна далеко внизу, у меня под ногами.

– Давай! – махал рукой снизу Вениамин Петрович и свистел в свой свисток. – Прыгай!

Я стояла и не прыгала.

– Не бойся! – кричали снизу, с бортика, отважные герои, уже совершившие головокружительный бесстрашный полёт.

– Чего встала? Быстрее давай, – нетерпеливо напирали на меня сзади.

Теперь я поняла. Вот как чувствует себя загнанный зверь! Сзади – охотники в купальниках и плавках. Впереди – капкан с водой. И выхода нет.

– Прыгай! – кричал Вениамин Петрович. – Где твоя спортивная злость?

Злость, как ни странно, оказалась на месте. Правда, не совсем спортивная. Я разозлилась так… так сильно я разозлилась… мне захотелось спрыгнуть прямо Вениамину Петровичу на голову, на его розовую, блестящую, самоуверенную спортивную лысину…

И я шагнула…

У-у-у-у-ух!!! Я провалилась в пропасть. Внутри стало щекотно. Все внутренности подпрыгнули кверху и застряли в горле немым криком. Я летела целую вечность…

Бам-м-м-м-м!!! Вечность закончилась. И полёт мой закончился. Не на голове Вениамина Петровича – ему на этот раз повезло. Я стукнулась о воду пятками, коленками, локтями, животом… вода оказалась твёрдой, как асфальт…

Мяч стукнулся об асфальт и отлетел куда-то далеко в кусты.

– Кто так метает? – заволновался папа. – Куда ты целишься? И где теперь его искать?

Не скажу. Хоть и вижу прекрасно: вон он, закатился под зелёный лопух, притаился, как серая мышка. И я притаилась…

– А! Вон он! Под лопухом! – обрадовался папа. – Ну что ж…

Папа весело и энергично потёр руки. Я полезла за мячом…

Опять была суббота, месяц май. Палец к этому времени зажил. Мы метали мяч на школьном стадионе.

– Руку выше! – кричал папа. – Ещё выше! А теперь назад! Да не ту назад, а эту! Ту, которая выше!

Я подняла руку выше. Ещё выше. И ещё. Потом отвела её назад. Очень далеко назад, дальше некуда. Прищурила левый глаз, как будто целилась из пушки.

Пли!!! Я выбросила руку вперёд. Резко, как учил папа.

Бам!!! Мяч смачно влетел в цель.

Ай!!! Папа схватился за лоб.

– С ума сошла?! Спятила?! Хорошо, не в глаз!

Я, конечно, не специально. Просто так получилось… не умею я метать, и всё тут. И теперь уже вряд ли когда-нибудь научусь.

Папа после этого случая сразу как-то потерял интерес к нашим спортивным занятиям. Понял, наверное, что никакого олимпионика из меня не выйдет. Мы перестали ходить на стадион метать мяч. И бассейн я как-то постепенно забросила. Папе было всё равно.

Зато теперь он занимается со мной астрономией. Водит в планетарий. Изучает карту звёздного неба. Кажется, когда-то давно он мечтал стать космонавтом. А папины мечты – они же реализуются, конечно, в детях. То есть во мне…

Мой папа как хомяк. Очень любит делать запасы и всякие на зиму заготовки.

– Пора квасить капусту! – объявляет он, почувствовав приближение холодов и поводя от нетерпения носом. – И слив хорошо бы закупить для варенья…

– Какое варенье?! – хватается за голову мама. – В нашей малогабаритной… где его хранить?!

– Было бы варенье, – мечтательно похлопывает себя по животу папа. – А уж где его хранить…

И вот на днях опять запахло осенью. С дуба упал первый жёлудь. В канцелярском магазине выстроилась очередь за линейками и карандашами. Колхозный рынок запестрел многоцветьем мушмулы, кизила, баклажанов.

Как раз с того самого рынка, что на соседней улице, сразу за кинотеатром, папа и притащил с утра целый ящик брусники.

– Куда нам столько?! – ужаснулась мама.

– Всего-то килограммов десять, – успокоил её папа.

Мама успокаиваться не захотела, а напротив, вся покрылась розовыми, как эта самая брусника, пятнами.

– Ск-к-колько?

– Ничего… не пропадёт. В морозилке заморозим. Компот сварим. Варенье…

Мама только махнула рукой и с горя ушла в парикмахерскую – делать маникюр и причёску.

– Так бы и сказала, что не умеет, – закрыл за ней дверь папа. – Велика беда! Сами сварим.

– А мы умеем?

– А чего тут уметь! Тащи кастрюлю.

– Большую?

– Огромную!

Только все огромные и мало-мальски большие кастрюли оказались заняты маминым борщом и ещё гуляшом и клубничным компотом.

– Наварят всякой ерунды! – хлопал крышками папа. – Перепортят всю посуду!

– Может, в этом? – Я откопала в глубине буфета эмалированный ковш, весь разукрашенный маленькими голубыми незабудками, и протянула его папе.

– В этом только манную кашу варить.

– А как же…

– Сдаётся мне… – папа задумчиво почесал в голове, – где-то когда-то… был у нас такой горшок… или таз… или ведро… ну зелёное такое… большое…

– Зелёное ведро?

– А может, синее. Или не синее. Или не ведро… В общем, в нём ещё при царе Горохе бельё кипятили.

Помню-помню. Я, когда была маленькая, застала немного те времена: огромный бак на плите, клубы пара по всей кухне и длинная, добела отмытая палка, которой бабушка энергично мешала в этом баке, будто колдунья-ворожея на Лысой горе.

– Пусть будет бак, – согласился папа. – Главное, чтоб побольше.

Бак действительно оказался огромный – ростом почти с меня, грязно-болотного цвета, проржавевший с одного бока, и тяжёлый, как бегемот. После долгих поисков мы обнаружили его в кладовке – под грудой старых газет и пальто. Папа смахнул с него пыль и с кряхтением водрузил на плиту.

– Ну с чего начнём?

– Ты же знаешь!

– Я это… – папа потупился и принялся застенчиво ковырять пальцем клеёнку на кухонном столе, – того… забыл…

– А может, в маминой книжке написано… ну этой… кулинарной?

– Нет!!! – Для папы это был принципиальный момент. – Варенье – это тебе не книжный червяк! Варенье – это, братец, творчество!

И тут мой папа начал творить…

О! Что это было за творчество! Настоящее волшебство! Мистерия! Священнодейство!

Папа носился вокруг плиты. Разжигал огонь. Размахивал руками, как шаман. И при этом орал во всё горло:

– Варись, варись, варенье!

– Какое варенье? Он же ещё пустой!

– Кто пустой? – удивился папа.

– Бак пустой.

– Сейчас будет полный, – заверил меня папа и решительно, как полководец, рубанул рукой воздух. – Сахар!

– Что сахар?

– Тащи!!!

Я послушно залезла на табуретку, достала с верхней полки пачку сахарного песку.

– Ещё! – вскричал папа, театральным жестом опустошив над баком бумажный пакет.

Я подала ещё одну.

– Мало! – завопил папа. – Только-только дно покрылось!

– А сколько надо-то?

– Не знаю!!! – Папа уже орал как сумасшедший, раскидывая вокруг себя пустые пакеты. – Чем больше, тем лучше!

Я взлетала к потолку, выгребала из буфета мамины запасы.

– Ещё! – кричал вошедший в раж папа. – Ещё!

Вскоре весь сахарный песок закончился. Пришлось опорожнить две картонные коробки кускового сахара-рафинада. Потом в бездонное нутро бака полетело содержимое фарфоровой сахарницы. Потом – остатки засахаренного липового мёда и пол-литровая банка прошлогоднего сливового варенья. В довершение мы разорвали все маленькие пакетики с сахаром, оставшиеся у нас после поездки к тёте Розе на скором поезде «Москва – Таганрог».

– Всё? – спросил папа, когда я вытрясла над баком последние крупинки.

– Всё!

– Воды!

Я подумала, что папу замучила жажда – такой он был весь красный и взмыленный, и налила ему из чайника в стакан.

Только папа воду пить не стал, а выплеснул весь стакан прямо в сахар.

– Я вспомнил! – пояснил он свои действия. – Сначала надо сварить сироп.

Правда, никакого сиропа у него не получилось, потому что сахар сразу впитал в себя воду, как песок в пустыне Сахара, и остался при этом совершенно сухим.

– Ещё! – заорал папа, и тут я сразу догадалась, что это он про воду.

Слава богу, с водой таких проблем, как с сахаром, не было. В кране её как в Ниагарском водопаде. И мы лили, лили её в бак – чашками, стаканами, эмалированным ковшом, разрисованным маленькими голубыми незабудками.

Сахар начал постепенно намокать, разбухать, растворяться. Вскоре у нас на плите клокотало и пузырилось полбака отменного, серо-лилового (цвета прошлогоднего сливового варенья) сиропа.

Папа суетился вокруг этого сиропа, размахивал руками и завывал потусторонним голосом с необъяснимой угрозой:

– Ты вари-и-и-и-ись… вари-и-и-и-ись…

Папины пальцы делали какие-то непонятные замысловатые пассы. Лохмотья съехавшего набок фартука развевались, словно мантия. Папа был похож то ли на спятившего фокусника, то ли на выжившего из ума облысевшего мага.

– Пора! – вдруг громко и весело вскричал папа и дёрнул меня за нос.

– Что пора?! – ещё громче и веселее заорала я и попыталась дёрнуть его за ухо.

Но промахнулась и схватила воздух, потому что папа уже склонился над ящиком с брусникой и принялся горстями швырять её в сироп.

– Что стоишь?! – прикрикнул он на меня. – Помогай!

И я вслед за папой нырнула с головой в ящик. Маленькие твёрдые ягоды приятно щекотали ладони, скользили между пальцами, падали на пол. Мы зачерпывали их прямо руками, кидали в бак, и опять зачерпывали, и опять кидали, и ещё, и ещё, и ещё. Ягоды подпрыгивали, взлетали к потолку, барабанили по стенкам бака, плите, нашим головам. Вскоре вся кухня, как в цирке, закружилась в розовом праздничном водовороте. Брусника была везде: в сиропе, на полках буфета, у нас за шиворотом, под ногами.

– Ещё! – кричал папа. – Ещё!!!

И мы кидали… кидали… кидали…

Вскоре ящик почти опустел, а бак, напротив, наполнился до краёв, едва ли не с горкой.

– Сейчас всё вывалится, – испугалась я.

– Не вывалится, – со знанием дела сказал папа. – Как только закипит, осядет.

– А если не осядет?

– Тогда мы её…

Папа схватил крышку от бака и собрался было придавить ею наше варенье. Но вдруг как будто что-то вспомнил, задумался на минуту и, отбросив крышку, рванул к буфету. Лицо у него было такое… такое искательное у него было лицо… Я даже слегка испугалась – за себя, буфет, брусничное варенье, ну и за самого папу немного.

– Что? Что ты ищешь?

Папа рылся на полке с видом гончей, напавшей на след долгожданной дичи. Он шуршал пакетами, звенел банками, расшвыривал в стороны пачки муки и гречки и рычал себе под нос какие-то проклятия.

– Вот! – в конце концов объявил он, вынырнув из тёмного нутра буфета. – Вот что нам нужно!

Из его победно вскинутого к потолку кулака торчали какие-то смятые пакетики, сушёные корни сельдерея и сморщенные, перекрученные винтом апельсиновые корки.

– Цедра, – произнёс непонятное слово папа, – корица, ванилин… в общем, без этого варенье не варенье.

Широким жестом сеятеля папа вывалил в бак весь свой богатый улов: и содержимое подозрительных пакетиков, и корки, и даже корни сельдерея. Только этого ему почему-то показалось мало. По папиному разумению выходило, что варенье не может считаться вареньем ещё и без сухой гвоздики, молотого чёрного перца и какого-то непонятного жёлтого порошка.

– Для остроты! – пояснил папа и вдобавок подкинул в бак два лавровых листа, маленький красный стручок и веточку зелёной петрушки.

Хотя лично я всегда считала, что перец и лавровый лист добавляют только в борщ…

…Газ на плите шипел и вспыхивал голубыми огоньками. Варенье тихо ворчало, вздыхало и нежно похрюкивало. Мы с папой сидели, подперев подбородки руками, и мечтали…

– Варенье зимой хорошо… с чаем…

– Да! Брусничное с чаем – самое оно!

– А если хлеб намазать маслом, а сверху брусничным вареньем…

– Брусничное к мясу хорошо… и к рыбе тоже…

– Можно и без масла, просто с хлебом. Не обязательно с белым. С бородинским тоже ничего…

– Можно ещё в пироги… начинка…

– …полное блюдце наложить, а потом всё вылизать… до самого дна…

– С колбасой очень вкусно…

– …и чаем запивать, прихлёбывать…

– Гости придут… а ты им к носу трёхлитровую банку… за-а-апа-а-ах!

А-а-ах-х-х!!! Варенье ахнуло, сдвинуло крышку набок и с любопытством выглянуло через край.

– Прям как в сказке, – сказал папа, покосившись на приподнявшуюся над баком крышку.

– Не в сказке, а в рассказе, – поправила я, – писателя Носова.

– Носов – это про Незнайку! – засмеялся папа. – А то была сказка!

– Не сказка, а рассказ! Называется… называется…

У-у-ух-х-х!!! Похоже, варенью надоело подслушивать, и оно решительно подключилось к нашему спору.

– Ну как, как называется? Не знаешь! Потому что это сказка… про это… как его…

О-о-ох-х-х!!! Варенье распалялось всё больше. Оно уже не просто пыхтело и пузырилось, а бесцеремонно поплёвывало вокруг себя и яростно рвалось на свободу.

– «Мишкина каша»! – вспомнила я. – У них там мама уехала, и они сами себе кашу варили. Так вот, эта каша…

– Она вытекла из горшочка, потекла на пол, на крыльцо, на улицу, – подхватил папа. – Потому что ей сказали: раз, два, три, горшочек, вари. Точно! «Горшочек каши»! Вот как она называлась, эта сказка.

– Только у нас не каша, а варенье.

– У нас варенье… Варенье!!!

Э-э-эх-х-х!!! Варенье поднатужилось, спихнуло с себя крышку и густо потекло по стенкам бака. Папа подпрыгнул чуть ли не до потолка и кинулся к плите.

– Убегает!!! Лови его!!! Держи!!!

Я схватила половник, папа – эмалированный ковш, и мы отважно ринулись в неравный бой.

– Заходи слева! – командовал папа. – Цепляй его! Не дай улизнуть!

Сам он выставил свой ковш на пути варенья на манер щита, пытаясь задержать и развернуть вспять стремительный поток.

Мы подхватывали вытекающую массу и запихивали её обратно в бак. Бак равнодушно выплёвывал всё обратно. Мы подхватывали, он выплёвывал. В одночасье перед нами образовался вулкан, извергающий раскалённую лаву. Варенье густо лилось через край по стенкам, на плиту, капало с плиты на пол…

– Что-то… пошло… не так, – вытирая со лба пот, пропыхтел папа. – Как там… в сказке? Какая-то присказка… Раз, два, три, горшочек, не вари!

Никакого результата.

– Эй ты! Не вари!!!

Варенье продолжало выливаться, совершенно игнорируя папины присказки и волшебные заклинания.

– Раз, два, три, горшочек, не вари! – заорала я во весь голос, подставляя под струю варенья первое попавшееся блюдце.

Блюдце наполнилось моментально, и я схватила с полки глубокую тарелку. После тарелки я стала подставлять чашки, салатники, стаканы. К этому моменту папа уже успел оценить размер бедствия и практически смирился с нашей полной капитуляцией. Для начала он наполнил вареньем эмалированный ковш, которым только что грозил баку, как Илья Муромец своей булавой. Потом выгреб из буфета все стеклянные банки.

Вскоре весь кухонный стол, и подоконник, и стулья с табуретками были заставлены разнокалиберной посудой, до краёв наполненной душистой, липкой, лиловато-бордовой субстанцией.

– Горшочек, миленький, – уговаривала я разбушевавшееся варево, – не вари, пожалуйста. Раз, два, три! Три, два, раз!

Но наш горшочек варил, варил, варил… варенье текло, как из бездонной прорвы, готовое утопить в себе всё, что попадётся на пути: меня, папу, наш дом, город, Вселенную.

– Последняя кружка! – объявил папа, заглянув в опустевший буфет.

Дз-з-зынь!!! Звонок в дверь вогнал нас в ступор. Папа замер с последней кружкой в руке.

– Ма-а-а-ма-а-а!!!

Но, к счастью, это оказалась не мама, а всего лишь соседка Иванова. Спасение пришло откуда не ждали.

– Сметанки не одолжите? – поинтересовалась Иванова, протягивая расписную керамическую крынку. – Вот грибочки жарю…

Она всегда у нас что-то одалживала: то соль с уксусом, то вязальные спицы, то дрожжи для теста.

– Ура! – крикнул папа, выхватил у Ивановой крынку и бросился на кухню.

– Что такое? – закудахтала Иванова и полетела, теряя тапки, вслед за папой. – Что такое?

Крынка моментально заполнилась почти до горлышка.

Упс-с-с! И всё. Бак присмирел и перестал плеваться вареньем, будто почувствовал, что к нам пришло подкрепление. На кухне стало тихо, словно и не было только что этого дикого извержения и буйной кулинарной вакханалии.

– Ура! – ещё раз сказал папа и гостеприимно протянул крынку Ивановой. – Извольте отведать!

Иванова зачерпнула ложкой, сунула её в рот, сморщилась, закатила к потолку глаза, поперхнулась.

– Чт-т-то это?! И что вообще у вас тут происходит?

Недоумённым взглядом Иванова обвела раздавленные на полу ягоды, рассыпанную муку и гречку, рваные бумажные пакеты, яркие липкие лужи.

– Да вот, варенье…

– Варе-е-енье?!!

– А что? Не похоже?

– Да как-то не очень… не распробовала…

– Да вы берите! Дома распробуете…

С видом щедрого дарителя папа принялся настойчиво совать крынку в руки Ивановой.

– …с чаем!

– А как же… сметанка-то… – отбивалась от папы Иванова.

– Какая сметанка! – наседал на Иванову папа. – Ешьте лучше варенье! Полезнее!

Иванова в обнимку со своей крынкой пятилась задом из кухни.

– …можно с хлебом, – продолжал вытеснять Иванову папа, – можно с селёдкой… с сосисками вместо горчицы…

За Ивановой с грохотом захлопнулась дверь.

– А с этим что будем делать? – Папа обвёл затравленным взглядом наше заполонившее кухню богатство. – Скоро мама вместе со своей причёской придёт…

Мама вернулась из парикмахерской красивая и весёлая (я заметила, это вообще как-то всегда взаимосвязано).

– Варенья хочешь? – осторожно спросил её папа.

– Не откажусь. – Мама кокетливо повела плечом и поправила золотистый локон наманикюренным пальцем.

– Оно это… брусничное…

– Я помню, – кивнула мама и направилась к буфету за чашкой.

– Я сам, сам, – кинулся ей наперерез папа. – Ты садись давай, угощайся…

…Весь оставшийся вечер мы пили чай. Я намазывала вареньем то пряник, то сладкую булку. Папа щедро сдабривал им колбасу и свиной окорок. Мама ела просто так – из блюдца, маленькой ложечкой.

– А что? – говорила она. – Очень даже вкусно! Я бы даже сказала – эксклюзивно!

Улыбалась. Хвалила нас с папой. Просила положить ещё добавки.

А всё остальное было совершенно неважно.

И то, что тапки с противным чавканьем липли к впопыхах замытому полу. И что грязная плита была живописно задрапирована маминым фартуком. И все перемазанные вареньем кружки и салатники в панике распиханы по полкам буфета и холодильника, а кое-что надёжно утрамбовано под платяной шкаф. А в самом шкафу притаился наш знаменитый бак: вымыть его мы тоже, конечно, не успели.

Когда-нибудь… наверное, уже скоро… мама допьёт свой чай. И скажет: «Пора приниматься за ужин». И сдёрнет с плиты фартук. А потом заглянет в холодильник. И откроет буфет. Или вдруг захочет переодеться, пойдёт в комнату, раскроет шкаф. И тогда…

Впрочем, какая разница, что будет тогда. Главное, сейчас у мамы маникюр. И причёска. И хорошее настроение. И она сидит и пьёт чай с нашим эксклюзивным вареньем.

И зачем её понапрасну расстраивать…

Не люблю ходить строем.

Раз, два! Три, четыре! Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд! Ни ряд не люблю, ни отряд…

И ещё хором петь не люблю. Не потому, что у меня нет голоса, хотя его, конечно же, нет, и где ж его возьмёшь, если его отродясь не бывало? В хоре и без голоса прожить можно, просто рот открывай, и все дела, всё равно никто не заметит. Просто не люблю я открывать в хоре рот, и всё тут, хоть ты тресни.

Наверное, я потому и в лагерь ездить никогда не любила. Там все поют хором, ходят строем, руки моют по команде, в туалет – по свистку. И ещё подъём в семь утра.

Каждое утро хриплый голос рвался из всех динамиков, расталкивал нас в своих постелях, срывал одеяла, выдёргивал из-под головы подушки.

Никакой бодрости духа у меня от этого не прибавлялось. Даже совсем наоборот. Хотелось зарыться с головой в подушку и тихо плакать там, как в крысиной норе. Тоскливо у меня было на душе от этой песни.

– Ты что? – сказал бы мне на это папа. – Это ж сам Высоцкий!!!

Он этого Высоцкого так обожал, что прямо боготворил. Мог слушать его хоть целый день, прильнув к магнитофону ухом.

Только у папы в магнитофоне был какой-то другой Высоцкий. Он пел про баньку, которую почему-то надо протопить по-чёрному; про охоту на волков; привередливых коней, несущихся вдоль обрыва по-над пропастью; ещё про нежную правду и грубую ложь. Эту песню я любила больше всего. И ещё мне нравилось про то, как кто-то порвал парус. И про хрустальный дом на горе. И много ещё чего мы с папой слушали, склонившись над магнитофоном – он у папы был совсем старенький, кашлял и хрипел не хуже самого Высоцкого.

А здесь, в лагере… здесь про парус и коней не включали. Здесь Высоцкий рычал и надрывался истошно:

Ну у нас-то отстающие как раз были. Сами понимаете, кто именно. Нечего и объяснять.

Я отставала всегда, везде и во всём. Во время подъёма, застилания кровати, построения на линейку. Отставала, когда все дружно плелись на утреннюю зарядку. И когда вразнобой маршировали в столовую. И когда с бодрой песней возвращались обратно в палату. И когда шли купаться. И в конкурсе санитарок я была последней. И рисунок у меня был самый плохой. И поделка из шишек и пластилина отвратительная, хуже не бывает.

Только спать я укладывалась одной из самых первых, сразу после отбоя. Забиралась с головой под одеяло. Мечтала, скучала, нюхала мамин платок – она дала его мне перед самым отъездом, когда мы все грузились в автобус и нечем было вытереть слёзы.

Платок пах мамой, её тёплыми руками, духами, рассыпчатой пудрой, книжками, песнями, которые она напевала мне перед сном, творожной запеканкой, клубничным компотом, яблочным пирогом, нарядными платьями, коралловыми бусами, уютным домашним халатом… С каждым вдохом маминого запаха становилось всё меньше, меньше… скоро, наверное, я вынюхаю его весь, до донышка…

Я вообще любила их всех нюхать: и маму, и папу, и бабушку…

– Как щенок! – посмеивался папа. – Был у нас такой в деревне… нюхал пятки, штанины обдирал.

Когда папа уезжал – на рыбалку или, к примеру, в командировку, – я открывала шкаф и нюхала его рубашки, галстуки, старую дырявую шляпу.

Только сейчас, в лагере, ничего папиного у меня с собой не было. И я глотала слёзы под одеялом, нюхала мамин платок, вспоминала папу, засыпала…

– Спящая царевна! – дразнили меня.

– Хорошая, между прочим, сказка! – сказал бы на это папа. – «Спящая царевна»! Помнишь, мы с тобой читали? И кстати, если ты царевна, значит, я, наверное, царь?!

И напялил бы на голову эмалированный ковш, как корону. А вместо мантии завернулся бы в мамину любимую атласную скатерть.

– Ну как?! Царь я аль не царь?!

Он всегда меня смешит, если мне вдруг становится грустно.

А здесь мне было так грустно… и некому было меня рассмешить… и в тихий час я открывала тетрадку, доставала из тумбочки обгрызенную шариковую ручку и писала домой длинные-длинные письма.

«Здравствуйте, дорогие мои мамочка и папочка, – писала я в тетрадке ровным почерком отличницы. – Как вы поживаете? Лично я поживаю очень плохо. Отвратительно поживаю. У меня здесь жизнь, как у собаки. Собачья жизнь. Даже хуже. Гораздо хуже, чем собаке, мне здесь живётся. У собаки хотя бы есть собственная будка. А у меня не только будки, даже комнаты своей нет. Двенадцать человек в одной палате. И Петрова храпит, как носорог…

Почему я написала «как носорог»? Не знаю… Я вообще никогда не слышала, как они храпят, эти носороги. Может, они не храпят вовсе? Но отчего-то мне казалось, что Петрова храпит именно как носорог. Такой у неё был храп… носорожий.

…А утром будят своими хриплыми песнями, не дают поспать. И, как собак, всех гонят на зарядку. Даже хуже, чем собак. Потому что собак вообще на зарядку не гоняют. Где вы видели, чтобы собаки делали зарядку? И никто не заставляет их бегать по стадиону в майке и трусах…

Я представляю себе нашего дворового Барбоса в спортивных трусах и белой майке с эмблемой общества «Динамо». Он бежит вокруг школьной спортивной площадки и бодро машет мне шерстяной волосатой лапой. Мне даже становится немного смешно. Но смеяться сейчас нельзя. Не до смеха сейчас. И отвлекаться нельзя ни в коем случае. Не тот сейчас случай, чтоб на всяких Барбосов отвлекаться.

…Потом нас ведут чистить зубы и обливаться холодной водой. Про зубы я ещё согласна, помню, доктор Пирогова говорила. Но зачем холодной водой??? Почему холодной??? Если бы тёплой, я бы поняла. Хотя и тёплой совершенно необязательно. Любая собака обиделась бы, если её вдруг облить водой. Или тем более помоями…

Про помои – это я, конечно, загнула. Никто нас помоями, как ни странно, здесь не обливает. Но ведь могли бы… потому что жизнь здесь собачья… собственно говоря, про это я сейчас и пишу.

…а потом, после того как нас обольют помоями…

Нет, это уже перебор. Искажение правды жизни. Мама с папой могут мне просто не поверить. А если поверят, у них случится дифтерит. Или инфаркт. Или микард. Или как там это у них, у взрослых, называется? Я зачёркиваю слово «помоями» и пишу поверх него «водой».

…после того как нас обольют водой, мы идём в столовую. Строем идём, маршируем, как солдаты. Никто, кроме солдат, не марширует и не ходит строем. Даже собаки. И кошки не ходят строем. И самые занюханные ёжики, морские свинки и хомяки. А мы ходим. Значит, мы хуже, гораздо хуже собак и хомяков вместе взятых…

Тут я задумываюсь, чешу себя за ухом, нервно грызу кончик ручки. А правда, что будет, если взять вместе собаку и хомяка? Наверное, ничего хорошего. Собаку мне, правда, так и не купили… а хомяков в моей жизни было просто завались: штук семь или восемь. Не сразу, конечно, по очереди. И ещё однажды у нас был кот Фердинанд. Этот Фердинанд хомяков ненавидел. Он вообще никого не любил. В первую очередь папу. Но с хомяками ему справляться было легче. И вот однажды Фердинанд бросился на клетку, где беззаботный хомяк крутил своё пластмассовое колесо; свалил её одним ударом и сожрал бедное животное, вылетевшее в распахнувшуюся дверцу. Даже косточек не оставил. Кстати, насчёт еды… чуть не забыла…

…Кормят нас здесь ужасно. Отвратительно кормят. Как бездомных собак. Какую-то собачью еду дают нам на завтрак. В манной каше пенки. И в пшённой каше пенки. И в овсяной пенки. И в геркулесовой. Хотя овсяная каша вроде и есть геркулесовая. Всё равно. Везде сплошные пенки. И в молоке пенки. И в какао. А какао я вообще пить не могу. Мамочка и папочка, вы же знаете, как меня тошнит от какао. Как собаку меня от какао тошнит, честное слово…

Тут я вспоминаю мамины сырники, которые она часто готовит нам с папой на завтрак, – с поджаристой корочкой сверху, нежные, чуть жидковатые внутри. Мама ещё всё время запихивает в них то изюм, то оранжевую курагу. А я сижу и выковыриваю.

– Что ты всё ковыряешься? – возмущается мама.

– Ну ты же знаешь, – говорю. – Я изюм терпеть не могу. Меня от него как-то это… подташнивает.

Но сейчас я и от маминых сырников не отказалась бы. Пусть даже с изюмом, пусть политые сверху кислой жирной сметаной. Я бы съела и не поморщилась. Потому что это мамины сырники, родные, а не какая-то там столовская каша с пенками… фу-у-у…

…А перед обедом…

О! Наконец-то я подошла к самому главному… душераздирающему… кульминации своего письма! Пам-парапам!!! Музыка!!! Крещендо!!! Туш!!!! Гасите свет!!!

…перед обедом нам всем наливают минеральную воду, прямо в стакан. Папочка, ты когда-нибудь пил минеральную воду? Это такая гадость! Горькая и солёная. Я один раз язык в стакан с этой водой опустила. Фу! Хуже, чем какао! Хотя что может быть хуже какао?! Но эта их минеральная вода гораздо хуже, честное слово! Даже Шарик эту дрянь не пьёт…

Шарик этот облезлый вечно около кухни хвостом вертит и кости грызёт. Вот мы с Петровой на нём и проверили. Так сказать, поставили эксперимент. Шарик от минеральной воды так чихал, что у него чуть хвост не отвалился. А хвост у него и до этого на честном слове держался: старый у нас Шарик, что с него возьмёшь.

…И я, конечно, тоже не пью, хоть я и не Шарик. И никто не пьёт, дураков нет. Только все такие умные, выливают эту воду в тарелку из-под супа, когда его съедят. А я…

Я вытираю рукавом невольные слёзы. Но вытираются не все. Их слишком много, этих горько-солёных слёз. И некоторые падают на письмо, размывают до неузнаваемости буквы.

Я же терпеть не могу суп! Никакой! Ни уху, ни рассольник, ни кислые щи, ни уж тем более молочный со сливочным маслом, вермишелью и пенками. Разве что иногда тёти-Розин борщ с пампушками… и то в основном пампушки, без борща.

– Ну и что? – сказал бы на это папа. – Я тоже с пенками не люблю. Так кто ж тебя заставляет?

В том-то и дело, папа! В том-то и дело, что не заставляют…

…суп я не ем, я же не какая-нибудь собака, чтобы есть что попало. И поэтому всегда остаюсь без компота. Потому что компот наливают…

Пара-папам!!! Барабанная дробь! Сальто-мортале! Смертельный номер!

…компот наливают в стаканы из-под минеральной воды. Получается, чтобы получить компот, надо опустошить стакан, то есть эту минеральную воду всю выпить. А поскольку я не ем суп и у меня нет пустой тарелки, мне некуда минеральную воду вылить, и компот наливать тоже некуда. Вот мне и не наливают. Ни капельки. Вообще…

– Ну вылила бы воду в окно, – посоветовал бы мне папа. – Или… ну в крайнем случае в цветочный горшок…

Ха! Выльешь её, как же! Вожатая Аллочка – настоящая людоедка – стоит руки за спину, прямо между окном и мной. Следит, чтобы я воду мимо неё не выплеснула или не опрокинула в цветочный горшок. Тем более что цветочных горшков здесь вообще нет. Ни одного. Наверное, специально не заводят, чтобы в них ничего не выливали.

…А от компота я бы как раз не отказалась. Выпила бы его за милую душу. Я очень страдаю здесь без компота. Скучаю по нему. Особенно по маминому клубничному. Хотя и из сухофруктов бы сошёл, тоже ничего. И по вам, мамочка и папочка, я тоже очень скучаю. Даже больше, чем по компоту. Честное слово. Очень скучаю. Как собака. Помнишь, папа, мы с тобой читали “Белый Бим Чёрное ухо”. Так вот, знай: я скучаю по тебе и маме, как тот Бим по своему хозяину. Только ухо у меня не чёрное, а обычное, как у всех. И другое ухо тоже. Потому что людоедка… то есть вожатая Алла всё время заставляет нас уши мыть. И зубы чистить заставляет. И обливаться холодной водой. Про воду я вам уже писала, и про минеральную, и про холодную. Нас обливают ею, как бродячих собак. Вожатая Аллочка вообще любит издеваться над нами. Ей бы не в пионерском лагере работать, а в гестапо. Или вообще на живодёрне…

Я представляю вожатую Аллочку на живодёрне. Как она стоит там, засучив рукава, и живо так всех дёргает, дёргает, дёргает… мурашки бегут по моему телу, заползают под волосы, щекочут затылок.

– Хватит мечтать, писатель! – подаёт с соседней кровати голос Петрова. – Скоро полдник! Говорили, сегодня ватрушки будут…

Ей бы только ватрушки жрать, ничего больше в жизни не интересует. Отстань ты, Петрова, со своими ватрушками.

Я закрываюсь от Петровой одеялом и пишу дальше. Уже три листа исписала. Но мне ещё много надо написать. Например, про смотр строя и песни, где у меня всё время чесалось под коленкой (наверное, чесотку подхватила, что же здесь ещё можно подхватить). Про конкурс бальных танцев, куда меня не взяли, потому что я всё время сплю и танцевать совсем не умею. Про плохую погоду, дождь, ветер, холодную воду в реке и жуткую жару днём, когда мы идём на обед и я из-за этой жары всё время потею.

– Дописывай скорей, сейчас купаться пойдём, – пристаёт ко мне вожатая Аллочка.

Что им от меня всё время надо? Особенно Аллочке. То разобраться на тумбочке, то застелить постель, то вообще – дежурить по комнате, ишь чего выдумала, живодёрка. Дёргает и дёргает. А у меня ещё столько не написано!

Про мальчишек, которые показывают язык и не хотят допивать за меня минеральную воду. Про Петрову, которая храпит… хотя про Петрову я, кажется, уже писала. Но она так часто храпит, что я могу писать про неё бесконечно. И ещё она не поделилась со мной конфетами, которые ей родители прислали из дома. Я, конечно, тоже с ней не поделилась. И не собираюсь. Потому что это мои конфеты, и любимые мятные пряники, и круглые душистые апельсины. Они пахнут мамой и папой. А я по ним так скучаю… Беру апельсин, втягиваю носом его запах – и как будто разговариваю с папой, и мама поёт мне колыбельные песни, и… Кажется, я сейчас опять заплачу…

…От этой собачьей жизни никакого спасения нет. Поэтому я здесь всё время плачу. Я рыдаю, как паровоз. И на зарядке рыдаю, и на завтраке, и перед сном, и во сне…

Я, конечно, не уверена, что во сне я рыдаю, как паровоз. Потому что во сне я сплю и не знаю толком, что со мной в это время происходит. Может, я вообще храплю во сне, как Петрова? Вряд ли, конечно. Потому что как Петрова может храпеть только сама Петрова. Ну и ещё носорог в зоопарке.

…Дорогие, любимые мои мамочка и папочка! Заберите меня поскорее отсюда! Спасите меня от этой собачьей жизни! Я всё что хотите делать для вас буду – хоть полы мыть, хоть телевизор не смотреть целыми днями. Я же ваша родная, дорогая, единственная дочка! А если я превращусь в собаку? И у меня вырастет хвост? Вы же не хотите, чтобы у вас была хвостатая дочка? Или хотите? Надеюсь всё-таки, что не хотите. Тогда заберите меня, пожалуйста, поскорее домой. Потому что я всё-таки пока ещё человек, а не собака».

Я аккуратно выдрала исписанные листы из тетрадки. Сложила их пополам, потом ещё раз пополам. Покопалась в тумбочке, нашла в куче фантиков и огрызков замызганный, помятый конверт. У меня их много было, этих конвертов: я к отдыху в лагере основательно подготовилась. Вложила в конверт своё письмо. Облизала как следует край. Запечатала. Постучала сверху кулаком, чтоб не отклеилось. Написала на конверте адрес – я его наизусть знала, даже индекс. И побежала к почтовому ящику. Он у самых ворот висел, сразу за главным корпусом…

– Эй ты! Вставай! Вставай, тебе говорят!

Я не сразу поняла, что происходит. Был тихий час. В тихий час я всегда сплю, накрывшись с головой одеялом. А тут кто-то это одеяло с меня стаскивал и тряс за бока как грушу.

– Вставай, спящая царевна!

Я лягнулась ногой и села в кровати.

– Ой! – вскрикнула Петрова, схватившись за живот. – Ты чего дерёшься?

– А ты чего?

– К тебе приехали!

– Кто?!

– Не знаю. Вожатая Аллочка сказала: разбуди её, чтоб собиралась.

– Куда?

– Не знаю. – Петрова пожала круглыми плечами. – Куда-нибудь. Печенье хочешь?

Печенье я не хотела. И куда-нибудь не хотела. У меня сразу после тихого часа кружок по выжиганию. А тут эта Петрова со своими глупостями.

– Чего копаешься? – заглянула в палату вожатая Аллочка. – Тебя там ждут!

– Кто?

– Дед Пихто! Собирайся!

…Папу я увидела издалека, ещё от столовой. Он стоял у самых ворот, переминался с ноги на ногу. Лицо у него было какое-то… усталое, что ли.

– Спасибо вам за всё, – сказал папа вожатой Аллочке, пожал ей руку и забрал у меня чемодан. – Ну пошли. А то на электричку опоздаем.

Сторож дядя Вася открыл нам скрипучие ворота. Я помахала на прощание вожатой Аллочке. И Петровой. И остальным девчонкам из нашего отряда. Они все почему-то пришли посмотреть, как я уезжать буду. И ещё два мальчика – ну эти ясно, просто так, за компанию.

– До свидания! – крикнула я им.

И мы пошли. Сначала по бетонке, потом свернули на просеку. Потом через берёзовый перелесок. Под ногами шуршала трава и не ко времени опавшие листья. Где-то вдалеке свистели электрички. Папа шёл быстро, смотрел себе под ноги и ничего не говорил.

Я шла рядом с папой и поначалу тоже молчала. Мне было как-то неловко. Вроде вот он папа, рядом. И в то же время какой-то немножко чужой.

– Слушай, пап, а ты вообще чего приехал-то?

Папа замедлил шаг и посмотрел на меня внимательно, будто впервые увидел.

– Вроде не родительский день сегодня… а ты взял и приехал… что случилось-то?

– Соскучился, – буркнул папа и ускорил шаг. – Идём быстрее, на электричку опоздаем.

Значит, соскучился… Он, видите ли, соскучился, а у меня сегодня кружок по выжиганию. И Петрова обещала научить меня плести из одуванчиков венок. Её, кстати, Ритой зовут, эту Петрову. Ничего себе, кстати, девчонка, хоть и храпит. Мы с ней почти что даже подружились. Она меня пряниками угощала. А я её конфетами, два раза. Мы и в библиотеку вместе записались. Она взяла книжку про Незнайку, а я – «Дети капитана Гранта» Жюля Верна. Я, правда, всего-то пять страниц прочитала. А тут… прощай, Жюль Верн; прощай, Петрова; прощай, незабвенный Шарик, желаю тебе долгих лет и здоровья; прощай, вожатая Аллочка, не так уж ты была и плоха; прощай, речка; прощайте, гимнастика с обливанием вместе; прощайте, мальчишки; прощайте…

– Мама для тебя клубничный компот сварила, – ни с того ни с сего сказал папа.

– Угу, – согласилась я.

Компот – это хорошо. Особенно клубничный – сладкий, душистый, я могу выпить его хоть кастрюлю зараз.

– И сырников напекла. С изюмом.

Сырники – это тоже хорошо. Можно было бы, конечно, и без изюма. Изюм в сырниках, на мой взгляд, совершенно лишнее.

– У мамы, между прочим, давление подскочило. Два дня лежала, валерьянку пила…

Жалко маму… давление подскочило… чего это вдруг…

– Бедный ребёнок!

Что ты, папа, какой же мама ребёнок? Вполне себе взрослая женщина: губы красит, туфли носит на каблуках…

– Как мы за тебя переживали!

За меня?! При чём тут… а! Так это я бедный ребёнок! Но ведь давление подскочило у мамы… я ничего не понимала. Папа вёл себя так странно сегодня.

– Мы и не знали, что это такой ужасный лагерь. Собачья еда… носороги… помои… – Папа достал из кармана пачку истрёпанных писем, штук десять, наверное, не меньше, я писала почти каждый день. – Молочные пенки… компот… людоеды… живодёры… минеральная вода… как ты вообще выжила, не понимаю…

Папа перехватил чемодан в другую руку и с любопытством заглянул ко мне за спину. Видимо, думал обнаружить там собачий хвост.

Никакого хвоста, конечно, не было. Да и откуда ему было взяться? Я же всё-таки человек, а не собака!

– Приглашаю вас сегодня в ресторан! – с этими словами папа вскинул руку, торжественно притопнул ногой и поправил на шее узел криво завязанного галстука.

– Чего вдруг? – удивилась мама. – Что за праздник?

– Почему обязательно праздник? – слегка обиделся папа и снова поправил галстук.

– А в честь чего тогда?

– Почему обязательно в честь? Просто так. Каждый уважающий себя джентльмен должен хоть раз в жизни пригласить своих дам в ресторан.

– Ну если раз в жизни… – согласилась мама.

Я тоже согласилась. И мы стали собираться.

Мама накрутила щипцами волосы и повесила на шею свои любимые бусы из ярко-красных кораллов. Губы она тоже накрасила ярко-красным. И ресницы накрасила – чёрной тушью. А сверху ещё нарисовала такие длинные чёрные линии, называются стрелки.

Я тоже хотела себе чего-нибудь нарисовать, накрасить или хотя бы накрутить. Но мама не разрешила. Сказала, что рано ещё. Надо сперва подрасти. Я, конечно, обиделась. Потому что я тоже папина дама, он сам сказал. И пусть мама не воображает, хоть она уже и выросла давно.

– Ладно, – сказала мама. – Можешь взять мои янтарные бусы, там, в шкатулке.

Я очень люблю копаться в маминой шкатулке. Там столько всего интересного! Серебряная цепочка с маленьким медальоном. Сломанная брошка в виде огромного рогатого жука на изогнутом дубовом листке. Одна серёжка с тёмно-зелёным камнем малахитом – вторая потерялась в незапамятные времена, если вообще когда-нибудь существовала. Кольцо с розовым камушком. Ещё одно, без камушка, с какими-то загадочными надписями по кругу. Заколки-невидимки, шпильки, которые мама втыкает в свой пучок на затылке…

– Собирайся быстрее, копуша, – сказал папа. – Нам пора выходить.

На папину «копушу» я обиделась ещё больше, чем на маму – что не дала мне накраситься. Настоящие джентльмены так со своими дамами не обращаются. Наверное, папа пока ещё не очень настоящий…

– Всё? Готовы? – Папа нетерпеливо посмотрел на часы, покрутил шеей и водрузил на голову свою знаменитую шляпу.

– Может, не надо? – осторожно поинтересовалась мама, покосившись на папин головной убор.

– Я же не запрещаю тебе носить на шее эти странные туземные висюльки! – парировал папа.

– Это бусы!

Мама уже была готова обидеться на папу вслед за мной. Но он вовремя вспомнил, что как раз сегодня собирался быть джентльменом.

– Позвольте за вами поухаживать?

Папа снял с вешалки мамино пальто, встряхнул что есть силы – чуть пуговицы не отлетели – и протянул его маме. Но мама взять пальто не захотела. Она повернулась к папе спиной, отвела чуть назад руки и замерла в ожидании.

– Э-э-э… – в замешательстве сказал папа. – М-м-м… А-а-а… Ага!!!

Наконец-то он понял, чего ждёт истинная дама от настоящего джентльмена. Папа рыцарским жестом распахнул пальто и поднёс его вплотную к маминой спине. Мама принялась шарить за спиной руками, искать рукава. Папа изо всех сил пытался ей помочь. Внимательно следя за траекторией движения маминых рук, он то задирал пальто кверху, чуть не до потолка, то опускал его вниз, подметая подолом пол. Синхронности в их действиях не было никакой. Только с пятой попытки маме удалось попасть левой рукой в правый рукав.

– Давай-ка лучше я сама, – вздохнула мама, и папа переключился на меня.

Со мной у него дело пошло гораздо быстрее. Во-первых, он уже натренировался на маме. А во-вторых, руки у меня гораздо короче, и насадить на них рукава оказалось плёвым делом.

– Але-оп! – сказал папа, расправляя на мне куртку, и похлопал меня по спине, как будто выколачивал пыль.

И я сразу простила ему «копушу». Не так уж часто выпадает шанс почувствовать себя настоящей дамой. Чего уж тут обижаться?

– Проходите! – Папа широко распахнул перед нами дверь, предлагая поскорее покинуть квартиру…

– Стойте!

Мы встали. Перед нами была вывеска «Ресторан». Под вывеской – солидный дяденька с огромными кавалерийскими усами и в красном пиджаке с золотыми пуговицами. Он решительно растопырил в стороны руки и преградил нам дорогу.

– Стойте! Мест нет!

Ну вот! В кои-то веки, можно сказать раз в жизни, собрались с настоящим джентльменом в ресторан, и на тебе! Зря, что ли, тащились почти час на трамвае, наряжались, красились-завивались (это я про маму), копались в шкатулке (это я про себя), и бусы мои (в смысле мамины) янтарные никто теперь не увидит…

– У нас заказан столик! – Папа выпятил грудь колесом и выступил вперёд, загородив нас с мамой своим телом. Выглядел он молодцом. Как настоящий джентльмен. Даже лучше.

– Заказан? – усомнился кавалерийский дядька, оглядев папу с ног до головы и задержав взгляд на его шляпе. – Точно?

– Точнее не бывает! – Папа снял свою героическую шляпу и прижал её к груди. – Пропустите, я с дамами!

Я выступила из-за папы и в подтверждение его слов вежливо шаркнула ножкой. Мама мрачно усмехнулась. Я ещё раз шаркнула, чтобы хоть как-то сгладить неловкость. Пустил бы уж, что ли… когда ещё выпадет такой случай, чтобы и янтарные бусы, и ресторан, да ещё с джентльменом…

– Сейчас узнаем!

Дядька куда-то ушёл, пропал, потом вернулся с другим дядькой, тоже в красном пиджаке, но без усов, потом они о чём-то долго говорили, потом дверь распахнулась…

– Милости просим! – расплылся в улыбке усатый и склонился в приветливом поклоне.

Честно признаться, в ресторан я попала первый раз в жизни. Если не считать всякие там кафе-мороженое, и пирожковую на углу высотки, и кафетерий в гастрономе напротив бассейна – там делают такие молочные коктейли… м-м-м… Но это всё, конечно, считать нельзя. Потому что не идёт ни в какое сравнение… Потому что ресторан – это… это, скажу я вам… это, конечно, не пирожковая и далеко не кафетерий…

– Проходи-проходи, не трусь, – подтолкнул меня папа. – Здесь людей не едят… хи-хи… только де-воляй и антрекоты…

Де… что? Кого валяй? Я отказывалась что-либо понимать. Но папа уже втащил меня в просторный зал – как настоящий джентльмен, за шкирку. И я…

О-о-о…

Я потеряла дар речи. На какое-то мгновение я даже немножечко ослепла и слегка оглохла от такого фарфорово-хрустального великолепия. Вокруг всё сияло, блестело и переливалось. Хрустели крахмалом белоснежные скатерти. Тихо позвякивали подвески огромной люстры. Потолок расцветал причудливой лепниной. Из-за тяжёлых и важных бархатных штор кокетливо выглядывали разноцветные оконные витражи.

В общем, ресторан оказался похож на театр оперы и балета. Или даже лучше – на дворец.

Я сразу почувствовала себя королевой.

Мама, по всей видимости, тоже. Она обвела сверкающий зал царственным взором и гордо понесла себя в указанном официантом направлении – к нашему столику в дальнем углу, за колонной.

– Прошу вас, мадам! – Видимо, желая помочь маме, папа подскочил к ней сбоку и выдернул из-под неё стул, на который она совсем уж было собралась величественно усесться.

– Ой! – не обнаружив под собой стула, мама вцепилась в скатерть и еле удержалась на ногах.

Кр-р-р!!! – заскрипела крахмальная скатерть и медленно поехала в сторону мамы, позвякивая бокалами и фужерами.

Тут папа вовремя спохватился и задвинул стул маме под коленки. Мама плюхнулась совсем не по-королевски, откинулась на спинку и отпустила скатерть. Посуда была спасена.

– Располагайтесь!

Папа галантно, по-офицерски, щёлкнул каблуками и повернулся ко мне. Решил, наверное, проделать такой же фокус со мной и моим стулом.

Не тут-то было! Я успела устроиться на своём месте, крепко вцепившись в подлокотники, и теперь болтала под столом ногами, ждала, что будет дальше…

…Дальше не было ничего.

Мы сидели за столом и молча смотрели друг на друга. Мама нервно теребила салфетку. Папа крутил в пальцах солонку и глупо улыбался. Я продолжала болтать ногами, время от времени ударяя по столешнице снизу.

Дзынь! – подпрыгивали бокалы с каждым моим ударом.

Бум! – снова поддавала я ногой.

Дзынь!

Бум!

Дзынь!

– Прекратишь ты или нет?! – в конце концов рассердилась мама. – Сейчас принесут меню.

Только ничего нам почему-то не несли – ни меню, ни еды, ни попить чего-нибудь, хоть мне очень хотелось. Официанты в белоснежных фартуках сновали туда-сюда с подносами и нас совершенно игнорировали. Наш столик за колонной был в стороне от главных маршрутов их передвижения, и про нас, похоже, забыли.

– Подождём! – бодро сказал папа. – Мы что, сюда живот набивать пришли?

Мама подняла в недоумении бровь.

Я бы тоже от какой-нибудь сосиски не отказалась. Дома мы ведь даже не пообедали.

– Знаете, зачем люди ходят в ресторан? – спросил нас папа.

Я не знала. Мама, оказывается, тоже. Вернее, знала когда-то, но за давностью лет подзабыла.

– Общаться, разговаривать… в конце концов, веселиться!

Папа как в воду глядел. Повеселились мы в тот день от души!

Потому что меню нам, конечно, в итоге принесли. Большую такую кожаную книжку с золотыми буквами на обложке.

– Гуляем на все! – объявил папа и стукнул ладонью по столу. – Правило правой руки!

– Что-то из физики? – не поняла мама.

– Из лирики! Вот смотрите! – Папа накрыл страницу левой рукой, так что названия блюд оказались закрыты и виднелся только столбик с ценами. – Правило левой руки: выбираем, что подешевле. А это правило правой руки…

Правой рукой папа прихлопнул цены, как назойливую муху.

– Выбираем, что душа пожелает!

– Душа пожелает?! – на всякий случай уточнила мама и повернулась к подошедшему официанту с лучезарной улыбкой: – Значит, так. Корзиночки с красной икрой. И с чёрной тоже. Осетрина горячего копчения. И холодного заодно. Балык. Спаржа. Клубника со сливками…

По мере того как мама произносила эти заковыристые слова и названия, а официант сосредоточенно записывал её заказ, папа бледнел и весь покрывался испариной.

– Консоме с профитролями…

Папа громко икнул и оттянул впившийся в шею галстук.

– Жюльены… трюфели… омары… можно, конечно, ещё и крабов… лучше дальневосточных…

На этих словах мама взглянула на папу, который сидел такой же красный, как тот самый дальневосточный краб, и весело расхохоталась.

– Шутка! – сказала она, вытирая катящиеся от смеха слёзы.

– Что шутка? – не понял официант.

– Всё шутка! Особенно насчёт омаров. У нас на них аллергия.

Официант мамину шутку не оценил, даже не улыбнулся. Он застыл в вежливом ожидании, постукивая карандашом по своему блокноту.

– На самом деле нам, пожалуйста, три столичных салата, цыплёнка табака, бутылку минеральной воды и…

– Сосиски, – шёпотом подсказала я.

– …и сосиски, – завершила заказ мама.

Официант захлопнул блокнот и, пожав плечами, удалился.

– И мороженого! – крикнул ему вдогонку папа. – Ванильного! Самого лучшего!

В общем, в ресторане мне понравилось. Папа ухаживал за нами, как самый настоящий джентльмен. Подливал воды, передавал хлеб, фонтанировал шутками и анекдотами.

И неважно, что он уронил кусок цыплёнка себе на брюки, а воду, промахнувшись, налил маме прямо в салат. По рассеянности съел мои сосиски. Своё мороженое опрокинул на скатерть. Полез ложкой в мамино. Задел солонку. Рассыпал всю соль.

– Это к ссоре! – испугалась мама.

– Не волнуйся! – успокоил её папа. – Соль от жирных пятен хорошо.

И сгрёб всю соль со стола на свои измазанные цыплёнком коленки.

Потом он потянулся за горчицей, весело взмахнул рукой и зацепился за мои янтарные бусы.

Тр-р-р-р-р… – застучали бусины горохом по столу, тарелкам, спинкам стульев, по полу. И мы все дружно полезли под стол эти самые бусины собирать.

– Починю! – пыхтел папа, ползая между стульев и собирая янтарные шарики, как ягоды, в ладонь. – Честное слово! Плёвое дело! Даже не вздумай реветь!

Я реветь и не собиралась. Так, всплакнула чуток и немножко пошмыгала носом. Всё-таки бусы были мои любимые, хоть и мамины.

И тогда мама предложила мне сходить «попудрить носик». На самом-то деле мы с ней отправились прямиком в туалет. Туалет оказался самый обычный, хоть и с лепниной. И никакой носик мама не пудрила. Только умыла мне холодной водой лицо, а себе подкрасила губы.

– Мне тоже надо попудрить носик, – сказал папа, когда мы вернулись.

Только мама его никуда не пустила.

– Не позорься! – сказала мама. – У тебя все брюки жирные и белые от соли.

И потом, когда папа выскреб из кошелька все купюры и мелочь и расплатился за счёт, мама всю дорогу до гардероба загораживала его своим платьем. Так и шла, придерживая руками подол и пританцовывая на пути у папы, чтобы никто его позора не заметил.

…Домой мы ехали на такси. Как короли.

Мама, конечно, сначала собиралась ехать на трамвае. Когда мы вышли из ресторана, она крепко взяла меня за руку и направилась к остановке, не глядя по сторонам и весело стуча каблуками.

– Такси! – истошно завопил позади нас папа.

Мама аж подпрыгнула на месте. Наверное, думала, что его задавило.

– Такси! – продолжал голосить папа, размахивая, как мельница, руками. – Такси!

Рядом с ним остановилась машина с зелёным огоньком.

Папа подскочил к ней и галантно распахнул перед нами дверцу:

– Прошу вас!

У мамы округлись глаза:

– Какое такси? С ума сошёл? А деньги?

– Плевать! – подмигнул папа. – Поедем с ветерком, как короли!

Когда мы уже подъезжали к дому, он откинул полу плаща, залез во внутренний карман пиджака и произнёс загадочное слово.

– Заначка! – сказал папа и вытащил на свет измятую голубоватую бумажку.

Выйдя из такси, он подал руку маме, потом мне.

– Цо-цо-цо, – зацокали, закивали головами бабушки в платочках.

Они всегда сидят у нашего подъезда, смотрят, кто чего купил, куда пошёл и что вообще на белом свете происходит. Сейчас они были явно озадачены. Не так уж часто мы подкатываем к дому на такси, как короли.

– Ты гляди, – шептала бабка Фрося с шестого этажа бабке Дусе с четвёртого, – на такси…

– На такси… – эхом отзывалась бабка Дуся.

– Добрый вечер, – вежливо, по-королевски, сказала им мама.

И мы гордо пошли дальше, чувствуя, как их любопытные взгляды буравят нам спину. Папа, как джентльмен, придержал нам дверь подъезда. А я, как настоящая дама, показала бабке Дусе язык.

Про этот поход в ресторан мы потом долго вспоминали. Года два.

А янтарные бусы папа так до сих пор и не починил. Ну не может же он каждый день быть джентльменом!

– Если я заболе-е-ею, – громко поёт папа, приседая с гантелями на гимнастическом коврике. – К врачам обраща-а-аться не ста-а-ану…

– Врачи ему не угодили, – бубнит мама, размешивая ложечкой сахар в своём ежеутреннем кофе. – А к кому тогда обращаться? К шарлатанам? Экстрасенсам всяким с пиявками?

– Обращу-у-усь я к друзьям. – Папа поёт, не обращая внимания на мамины колкости, и одновременно балансирует на одной ноге в позе ласточки. – Не сочтите, что это в бреду-у-у…

– В бреду, конечно, в бреду, – подхватывает мама, намазывая себе сливочным маслом бутерброд. – Вылечат тебя друзья, как же. Особенно этот… Лёвка твой занудный.

– Постели-и-ите мне степь, занавесьте мне окна тума-а-аном. – Папа сворачивает свой коврик и приступает к водным процедурам. – В изголовье поста-а-авьте упавшую с неба звезду-у-у!

Из-за двери ванной слышно, как он плещется там, фыркает, словно кит, и распевает во всю ивановскую своё любимое, из Ярослава Смелякова:

Не знаю как насчёт Млечного Пути, но по больничным коридорам мой папа уж точно никогда не ходил. И вообще, я не помню, чтобы он хоть раз в жизни чихнул, или кашлянул, или лежал целый день в постели с градусником.

– А всё почему? – говорит папа. – Потому что спорт! Утренняя зарядка! Закаливание, обливание и свежий воздух! То есть что? Здоровый образ жизни и позитивный настрой!

Всех, кто позволяет себе болеть, папа считает унылыми недотёпами, растяпами и слабаками. И главный слабак в нашей семье, конечно, я. Потому что болею я постоянно: ангинами, бронхитами, отитами, коклюшем, свинкой, корью, скарлатиной, переломом руки и иногда, для разнообразия, гриппом.

– Не понимаю! – разводит руками папа. – Не понимаю: неужели тебе так нравятся сопливые платки, все эти дурацкие пилюли и компрессы на лоб? В такую замечательную погоду?

Не могу сказать, чтобы мне всё это так уж сильно нравилось. Но вирусы и микробы, они ж моего разрешения не спрашивают…

В этот раз я свалилась с простудой по полной программе: с жаром, кашлем, колотьём в груди и противным хлюпаньем в раздувшемся и красном, как у бегемота, носу.

И главное, не успела я толком заболеть, как у мамы возник срочный отчёт и она убежала на работу.

– Рецепт на столе. Капли и таблетки на тумбочке. Не забывай принимать. – Мама поцеловала меня в макушку, поправила сбившееся одеяло и помахала рукой на прощанье.

Папе пришлось взять выходной. Потому что должен ведь кто-то сидеть с больным ребёнком, трогать ему лоб, давать лекарства, совать под мышку градусник, а в ноги грелку.

– Ты сама как грелка. Чуть не обжёгся!

Папа подул на пальцы и сказал, что лоб у меня такой горячий, что на нём можно поджаривать яичницу. Слава богу, яиц у нас дома не нашлось.

– Есть сосиски! – крикнул из кухни папа. – И ещё сардельки! Хочешь, сварю?

Сосиски я не хотела. И вообще ничего не хотела. У больных людей всегда проблема с аппетитом.

– Ну не знаю… – расстроился папа. – Сосиски не хочешь… сардельки не хочешь… чем же тебя лечить?

– Там таблетки, – просипела я со своих пуховых подушек. – Мама сказала… на тумбочке…

– Только через мой труп! – объявил папа и, похоже, сам испугался того, что сказал: всё-таки вспоминать про трупы у постели больного… – Никакой химии! Лечиться будем исключительно простыми, народными… я бы даже сказал, проверенными бабушкиными средствами!

Я боялась представить, какое средство он имеет в виду, и на всякий случай спряталась под одеяло. А папа уже суетился на кухне: хлопал дверцами холодильника и буфета, гремел посудой, звенел ложками и чашками, что-то ронял, чертыхался и напевал себе под нос.

– Вот! – гордо провозгласил он, направляясь ко мне с дымящейся кружкой в руках. – Лекарство от всех болезней! Выпьешь – сразу поправишься! Пробирает… бр-р-р… насквозь!

Ну не знаю… поправиться я, конечно, хочу… но чтоб насквозь…

– Пей-пей! Бодрей! Здоровей! – с шутками и прибаутками папа сунул мне под нос своё подозрительное лекарство.

Я осторожно заглянула внутрь. Кружка до краёв была наполнена чем-то густым и белым, и по этому густому и белому растекались жирные жёлтые разводы, щедро посыпанные сверху зеленоватой трухой. Всё это клокотало, пузырилось и пахло… как-то не очень это пахло… в общем, мне не понравилось.

– А ты не смотри и не нюхай! Закрой глаза, зажми нос… раз – и готово!

Я крепко зажмурила глаза, одной рукой зажала нос, другой рот и затрясла головой.

– Господи! – рассердился папа. – Обыкновенное молоко, а кандебоберу…

– Молоко? – Я осторожно приоткрыла один глаз и скосила его в сторону кружки. – Обыкновенное?

– Ну не то чтобы обыкновенное… чудодейственное молоко! С маслом! С мёдом! С содой и минеральной водой! Не молоко, а нектар, амброзия, именины сердца!

– А вот это… зелёное?

– О! Это чабрец! Или не чабрец… что-то там на полке нашёл… В общем, пей! Смелей! Веселей!

Я вздохнула, набрала полную грудь смелости и…

Соды папа не пожалел. Он вообще для меня ничего не жалеет. Средство оказалось обжигающим, гадким, нестерпимо горьким и при этом почему-то ужасно приторным. Оно застревало в горле, стреляло пузырьками в нос и навязчивыми крошками прилипало к нёбу.

Пить его было невозможно.

– Пей!!! – твердил папа, грозно и настойчиво тыча кружкой прямо мне в нос.

Я вдохнула ещё больше смелости и попыталась сделать глоток. У меня ничего не получилось.

– Горячо, наверное? – заботливо спросил папа. – Давай подую.

Папино дутьё ничуть не помогло. Как, впрочем, и то, что он добавил в своё средство шматок масла и столовую ложку мёду. Питьё стало ещё противнее на вид и ничуть не лучше на запах. Меня мутило и воротило, лишь только я пыталась поднести кружку ко рту.

Папа начал сердиться:

– Лучшее в мире народное средство! Лекарство от всех болезней! Сам бы всю жизнь лечился… если б только заболел!

Хоть бы он заболел! Вот бы я тогда посмотрела, как он будет лечиться своим лучшим в мире средством. Первый раз в жизни у меня возникла такая нехорошая, предательская мысль. Мне стало стыдно.

А папа как будто прочитал мои мысли. Он понюхал содержимое, неуверенно покосился в мою сторону и, видимо, чтобы доказать свою смелость, сделал образцово-показательный глоток.

Тут лицо его изменилось, скривилось, перекосилось.

– Не пей!!! – булькнул папа и выбежал из комнаты вместе с кружкой, видимо, выливать своё пойло.

Потом он ещё долго ходил вокруг меня мрачнее тучи, сокрушался, щупал мне лоб и скорбно качал головой.

– Ну если тебе не нравится моё лекарство… – в конце концов произнёс папа. – Надо бы поставить тебе банки.

– Ты что, умеешь?

– Чего тут уметь? Видел как-то…

К счастью, банок у нас дома не оказалось. Только трёхлитровые из-под солёных огурцов, но они всё равно на моей спине не поместились бы.

И тогда папа вспомнил про горчичники:

– Хорошее средство! Проверенное! От всех болезней! Даже лучше, чем банки!

С этим я не согласиться не могла. Но горчичников в нашем доме тоже не оказалось. Зато в холодильнике отыскалось полбанки отменной, ядрёной настоящей дижонской горчицы.

– Ещё лучше! – воодушевился папа. – Подставляй свою спину!

Он вымазал меня с ног до головы, накрыл сверху маминым кухонным полотенцем и побежал звонить дяде Лёве – хвастаться, как он хорошо меня лечит.

Я лежала на животе вся в горчице и страдала. Глаза нестерпимо слезились, дышать было нечем, спину жгло и щипало нещадно.

В общем, чувствовала я себя настоящей сарделькой. Да и выглядела, наверное, соответствующим образом. Потому что папа, когда решил всё-таки проверить моё состояние, вдруг схватился за голову и ахнул:

– Боже мой! У тебя ожог пятнадцатой степени! Вся спина красная!

И ещё он сообщил, что нам зачем-то срочно нужен барсучий жир.

– Или не барсучий жир, а нутряной? Или не жир, а…

Если бы в это время не вернулась мама, не отмыла бы меня от дижонской горчицы, не закапала бы мне в нос и не дала лекарства, не знаю, чем бы для меня всё это закончилось.

Несмотря на папину заботу и лечение, я, конечно, выздоровела. Только с тех пор стараюсь пореже болеть. А если уж всё-таки заболею – не попадаться папе на глаза. Чтобы он не придумал какое-нибудь новое лекарство от всех болезней.

Я всегда думала, что мой папа знает всё. Ну буквально – всё, про всё и обо всём на свете.

– Так не бывает, – скромно открещивается от титула всезнайки папа. – Всего на свете не знает никто.

Никто, может, и не знает… но папа же не никто… папа очень даже кое-кто… и этот кое-кто знает кое-что… и не просто кое-что, а всё… ну то есть абсолютно всё…

– Ну это ты загнула, – спорит папа. – Абсолют недостижим. Хотя, если посмотреть на это с философской точки зрения… то есть если считать абсолют вечной первоосновой всего сущего…

Иногда я вообще не понимаю, что он говорит.

– Что тут не понимать? – расстраивается папа. – Это же очевидно: философы-идеалисты… ну Спиноза, например, или, допустим, Шеллинг… они рассматривали абсолют как некую единую бесконечность…

Я же говорю: он столько всего знает! Просто страшно! Настоящая ходячая энциклопедия! Справочное бюро! Стол находок забытых правил и формул!

Например, папа знает, как легко и просто запомнить число Пи. Он так обычно и говорит:

– Это я знаю и помню прекрасно…

– Ты-то помнишь, – говорю я. – Не сомневаюсь. А мне ещё два примера и задачу решать…

Папа смеётся:

– Так я же тебе подсказал!

– Где ж ты подсказал?

– Ну как же? В слове «это» три буквы. «Я» – одна буква. «Знаю» – четыре. Что получается?

Ничего не получается. Издевается он, что ли?

– Получается три – один – четыре. Три целых, четырнадцать сотых. Число Пи.

У папы много таких хитростей и поговорок.

– Как однажды Жак-звонарь голубой сломал фонарь, – сообщает он, показывая пальцем на распустившуюся в послегрозовом небе радугу.

Ну и при чём тут этот Жак со своим дурацким, к тому же ещё и сломанным фонарём?

– Красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый, – объясняет папа. – Цвета радуги. Посмотри на первые буквы.

Я смотрю. Только не на буквы, а на радугу. Красиво. Разноцветно. Непонятно.

– Ну как же! – Папа из последних сил пытается сохранить терпение. – Это же спектр! Каждый охотник желает знать, где сидит фазан!

Час от часу не легче. Я лично не охотник. И где сидит фазан, знать совершенно не желаю.

А желаю я знать совсем другое.

Почему, например, камень в воде тонет и рояль в воде тонет, а корабль, на который погрузили кучу камней и вдобавок рояль, – нет?

Зачем в бублике дырка?

Отчего самолёты не машут крыльями, как птицы?

Как в эклеры запихивают крем? И главное, кто?

Куда мусорные машины увозят весь мусор?

Почему вода в ванне всегда закручивается в одну и ту же сторону?

Где на самом деле зимуют раки и когда они свистят на горе?

Для чего пауку восемь ног, если у жука их шесть?

Почему про белый хлеб говорят «батон», а про чёрный «буханка»?

Что такое ералаш?

Зачем страусу крылья, если он всё равно не умеет летать?

Почему ангина называется ангиной, а скарлатина скарлатиной и кто вообще придумывает всякие смешные слова?

Зачем нужно так долго учиться в школе? Столько лет псу под хвост…

Почему бабка в сказке испекла именно колобок, а не, скажем, расстегай или кулебяку?

Кто вообще все эти народные сказки сочиняет? Не может же быть, чтобы сразу целый народ…

Какая разница между царём и королём? И ещё – между графом и параграфом?

Где учат на изготовителя эклеров и как туда поступить?

Кто больше: слон или кит? И если они будут драться, то кто победит?

Сколько у Сатурна колец и из чего они сделаны?

И ещё очень-очень много всяких разных вопросов. Что самое интересное, у папы есть ответ на каждый из них. Можете не сомневаться. Он даже знает, что изготовитель эклеров на самом деле называется кулинаром и готовят этих самых кулинаров в специальном техникуме. Но мне про это думать ещё рано, потому что сначала надо доучиться в школе. И желательно учиться хорошо, на все пятёрки. Зря я всё-таки у него про этого изготовителя спросила…

– Если честно, я сам… ну я вообще-то с детства мечтал стать поваром…

– Разве не лётчиком?

– Да какая разница! – говорит папа. – Всё равно ведь стал инженером… А то готовил бы сейчас всякие плюшки-ватрушки… салаты строгал… крутил в мясорубке котлеты…

– А кто бы крутил штурвал?

– Какой штурвал?

– Ну как же! Самолёта!

– Что штурвал! Я бы вам борщи варил, пироги пёк…

Представляю, что бы он нам напёк… Слава богу, что для пирогов и борщей у нас есть мама.

– Зато мама не знает, что такое первичный бульон! – заявляет папа, хитро прищурив глаз.

Ха! Кто ж этого не знает! Первичный бульон – это такой бульон, который только что закипел, и мама снимает с кастрюли крышку, берёт шумовку и этой шумовкой пену – хрясь! – вон из кастрюли, чтоб не портила всё дело.

– Первичный бульон – это такая субстанция, в которой из простейших соединений… ну, там, аммиака, водорода и всякого прочего… в общем, возникла вся земная жизнь.

Если бы я не была так уверена, что папа знает всё про всё на свете, я, конечно, сказала бы, что это полнейшая чушь и белиберда. Какая жизнь может зародиться в бульоне? И кто ж его варил, когда на Земле никого и ничего не было – ни кастрюли, ни даже самой малюсенькой жизни?

– Понимаешь, есть такая теория о постепенной химической эволюции молекул, содержащих углерод, в первичный бульон. Это только так называется «бульон», а на самом деле…

Дальше слушать совершенно необязательно. Всё равно ничего не понятно. А то, что мой папа умнее всех на свете, я знаю и так, без бульона.

– Пап, а откуда вообще взялась наша Земля? И все планеты, и Солнце, и звёзды? И что было, когда вообще ничего не было?

О! Про это папа может говорить часами. Про Большой взрыв, далёкие галактики, расширяющуюся Вселенную.

– Понимаешь, она, наша Вселенная, не только расширяется, но и одновременно с этим охлаждается…

– А как же глобальное потепление?

– Это совершенно разные вещи! Понимаешь…

Я, конечно, не понимаю. Но это совершенно не важно. Я ж спросила не для того, чтобы понимать. Просто мне лень выносить мусор. И посуды – полная раковина, хоть я и обещала: каждый день… после обеда… За уроки я даже не садилась…

– Сколько-сколько миллионов лет назад?.. Не миллионов?.. А! Миллиардов! Так сколько этих миллиардов? Тринадцать? Пойду, пока не забыла, запишу!

На самом деле это такой отвлекающий манёвр. Папа, когда рассказывает про космос, забывает обо всём: о посуде, мусоре, невыученных уроках…

А интереснее всего он рассказывает про всякие созвездия. Тут уже я забываю о своём отвлекающем манёвре и слушаю открыв рот.

Взять, например, Большую Медведицу. Знаете, почему она медведица, хотя на деле это самый обыкновенный ковш с длинной изогнутой ручкой? Вот и я раньше не знала. Пока мне папа не рассказал.

– Давным-давно, когда на горе Олимп ещё обитали боги и правил ими могучий и всесильный громовержец Зевс…

Я люблю, когда папа не сыплет своими непонятными научными словами и цифрами, а рассказывает вот так – неспешно, загадочно и в то же время очень ясно. Сразу представляешь себе всё, о чём он говорит: высокую, как Казбек, гору, бородатого взлохмаченного Зевса.

– И вот однажды Зевс влюбился в нимфу Каллисто. А Гера, жена его, Зевса-то и приревновала…

Ха! Я бы на месте этой Геры тоже спокойно на месте не сидела бы. Все волосы этой Каллисто повыдергала бы… Только у них там, на Олимпе, всё ещё сложнее и запутаннее было. И Зевс этот чего учудил! Взял и превратил Каллисто в медведицу, чтобы навечно отправить её на небо. Странное всё-таки у этих богов было представление о любви.

– Пап!

– А?

– А когда Вовка в спину толкает или по башке портфелем – это любовь?

– Ха-ха-ха! – смеётся папа. – Ну какая ж это любовь? Это самое настоящее мелкое хулиганство! За это ему знаешь что полагается… по этому… по кодексу…

– А что вообще такое любовь?

– Любовь? – Папино лицо принимает сосредоточенный, можно сказать, учёный вид, как будто он сейчас начнёт читать лекцию. – Любовь – понятие многозначное и многогранное. Есть, например, любовь к Родине, любовь к своему делу, к природе, к детям…

– К жене! – оторвавшись от мытья посуды, подсказывает мама.

– Точно! К ней! – соглашается папа. – А ещё бывает любовь к колбасе, ну ко всяким сосискам-сарделькам. Некоторые мороженое любят. Кто-то любит книжки читать, кто-то – крестиком вышивать, или поспать после обеда, или, допустим, рыбалку. Ты, вообще, про какую любовь-то? Конкретизируй.

– А девчонки говорят, что это он влюбился.

– Кто влюбился?

– Ну Вовка же!

– Какой Вовка?

– Ну как же… который портфелем… и в спину толкает… и ещё кнопку на стул подложил…

– Кому?

Господи! До чего же папа всё-таки непонятливый, хоть и умный. Вон и мама давно уже всё поняла. Окончательно забыв про свою посуду, она смотрит на папу внимательно и слушает наш разговор.

– Ну так что, любовь это? Или нет?

– Понимаешь… Когда я учился, у нас вообще раздельное обучение было… ну, девчонки в одной школе, мы в другой… И вообще… откуда мне знать-то? Не знаю я про это ничего!

Вот так и обнаружилось: есть всё-таки кое-что такое, чего даже мой папа не знает. Потому что всего на свете знать не может никто.