<p>Юлия Лавряшина</p> <p>Я не чёртик!</p>

* * *

В дверцу, за которой скрываются сны, кто-то громко постучал. Не просто постучал – начал колотить изо всех сил обеими руками! А может, и ногами тоже… По крайней мере одной. Надо же стоять на чем-то!

Но за потайной дверцей, где Зинка свернулась клубочком, было до того тепло и дремотно, сон накрыл ее такой приятной тяжестью, что даже веки не поднимались. Как тут проснешься?

Только стук не унимался и наконец изрешетил одеяло сна. Оно легчало-легчало, а потом и вовсе стало невесомым, Зинке даже удалось пошевелиться. А следом и глаза открылись… И в щелку, оставшуюся между портьерой и стеной, она увидела полоску окна, о которое бились струи дождя. Вот кто колотил в ее дверцу!

А потом она заметила… Или почудилось? Не могла же и в самом деле пропорхнуть снежинка? Начало лета на дворе!

«Почему только на дворе? – лениво задумалась Зинка, продолжая щуриться на светлую полоску. – А где-нибудь на улице уже не июнь, что ли? Сентябрь? Или вообще декабрь, раз снег валит? Хорошо бы! Тогда уже новогодние подарки начали бы готовить… Только лета жалко! Нет, оно лучше, чем подарки под елкой».

Одной ногой решительно пнув одеяло, она вскочила, подбежала к окну и сдвинула портьеру: белые хлопья были крупными и медленными, рождественскими. Когда смотришь на такой снег зимой, запрокинув голову, это завораживает, как настоящее волшебство. Все одиннадцать лет своей жизни Зина Руднева проделывала такое и улыбалась снегопаду во весь рот… Если бывало не очень холодно, она даже стягивала шапку, и снежинки замирали на ее темных вьющихся волосах. Хоть ей самой и не удавалось рассмотреть, как они звездочками осыпают ее голову, можно ведь представить!

Но в июне?! Кому сейчас нужен снег?

Одно хорошо – он быстро закончился. Пока Зина умывалась, небо слегка просветлело, и с него на их поселок посыпались уже не снежинки, а чайки! Такие же белые, только крупнее в миллион раз. Правда, когда они огромной стаей метались перед ее окном, то показались совсем не светлыми, а черными. И выглядело это так зловеще – Зинка даже дышать перестала, вцепившись в узкий подоконник.

– Ты посмотри, что творится! Чистый Хичкок!

Мама влетела в Зинкину комнату в распахнутом халате и тоже схватилась за подоконник. Темные спутанные пряди рассыпаны по плечам, глаза сияют так, точно она увидела не крылатый кошмар, а разноцветный фейерверк или что-нибудь еще, такое же веселое. Но Зинку это не удивило: ее мама и выглядела старшеклассницей, и вела себя часто как девчонка. А кого ей было стесняться – они жили втроем…

– Что такое «хичкок»?

Мама скосила на нее карий глаз, округлившийся, как у испуганной лошади:

– Что?! Альфред Хичкок – это один из лучших режиссеров в истории кино.

– Ну ладно, – согласилась Зинка. – Постараюсь запомнить.

– Надо же, чайки, горлопанки, угомонились, – раздался бабушкин голос, низкий и словно треснувший где-то внутри.

Зинка улыбнулась ей через плечо:

– Привет, ба!

Ей нравилось, что бабушка полная, к ней приятно было прижиматься. А мама была легкой и непоседливой, как птичка.

– Вон Катя-коростель наш несется, – говорила она, заметив Зинкину маму из окна кухни. У бабушки там был наблюдательный пункт – вся дорога от КПП просматривалась и площадки в центре поселка были хорошо видны.

Но с утра коростелей не было видно, они же обычно в высокой траве прячутся. Зинка с мамой чудом увидели их в первый же день после переезда в Подмосковье. Сразу после того, как бабушка спросила за завтраком:

– Слышали странный звук ночью? Такой – «дррр-дррр-дррр»…

– Да! – вспомнила Зинка. – Это в проводах?

– Это коростель.

– Кто?!

– Птица такая.

Зинка вытянула шею, пытаясь разглядеть за окном:

– А где он?

Хмыкнув, бабушка подвинула ей вазу с фруктами:

– Коростеля не увидишь. Он как шпион, вечно прячется.

Но им с мамой несказанно повезло: в тот же день они встретили этих пестрых, стремительных птичек, стайкой выскочивших из высокой травы на лугу у Клязьмы. Зинке они показались маленькими двуногими динозаврами – точь-в-точь такие же носились по парку юрского периода.

– Смотри, смотри! – Она вцепилась в мамин локоть. – Велоцирапторы!

Мама ахнула:

– Это же и есть коростели!

Стайка мчалась куда-то, вытянув шеи, а они с мамой расхохотались: почему коростели не летят, а бегут, как страусы?!

– Они и вправду птицы? – протянула Зинка с недоверием. – Но птицы же так противно не кричат!

– И хорошо летают. Похоже, коростель не такой, как все. Но ведь и мы с тобой тоже?

«Разве?» – удивилась Зинка. Раньше она об этом не задумывалась.

Белые чайки с серыми и черными головами уже расхаживали по дороге, ведущей от их дома к главному въезду, где стояла будка КПП, и по мокрой траве незастроенных участков, а некоторые расселись на фонарях – наверное, они служили часовыми. Им ведь тоже есть кого бояться? Может, орлов… Правда, Зинка еще не видела в Подмосковье орлов, но они ведь очень высоко летают – попробуй разгляди…

Бабушка чуть повернула ее голову:

– А вон смотри – скворушки!

Вот скворцов, помеченных брызгами солнца, Зинка давно запомнила. Они часто искали жучков-червячков прямо под ее окном. И сейчас тоже самый крупненький уже нахватал полный клюв, но останавливаться не собирался. Наверное, у него народилось много птенцов, и сразу всех надо было накормить.

А маленький скворушка метался поодаль и быстро окунал голову в травку: «Где мой червячок? Где он?!» Только клювик его оставался пустым. И Зинке стало так жаль невезучего малыша, что в носу защипало.

– Он подождет, если я накопаю ему червяков? – спросила она шепотом, как будто скворец мог услышать ее через стекло.

Но мама не рассмеялась и не удивилась – ее взгляд тоже был устремлен именно на него.

– Вряд ли, – шепнула она в ответ. – Ты спугнешь его. Не переживай, он учится. Молоденький еще. У человека тоже не сразу все получается, но если не позволять ему все сделать самостоятельно, он так и останется неумехой. Ты же не желаешь этому скворушке такого?

– Не желаю, – отозвалась Зинка серьезно.

– А позавтракать желаешь? – так же без усмешки спросила бабушка. – Омлет или каша?

Взвизгнув: «Омлет!» – Зинка первой бросилась в кухню, но мама ловко поймала ее, обхватив за пояс, и приподняла над полом:

– Куда? А морду мыть кто будет?

Обижаться, когда мама говорила так грубовато, Зинке и в голову не приходило – это же в шутку! Озадачивало другое: откуда в ее маленькой и худенькой маме столько сил, чтобы таскать ее под мышкой? Хорошо, что они есть, а то она не справилась бы с тем – случившимся в Ялте…

Промокнув лицо, Зинка опустила полотенце и подпрыгнула от неожиданности:

– Ба! Ты чего подкрадываешься?!

Но тут же прикусила язык, потому что бабушка прижала палец к губам:

– Тс-с-с… Хочешь, после завтрака я почитаю тебе начало сказки? Вечером написала.

Зинка просто ушам своим не поверила: бабушка же никогда и никому не разрешала читать еще не законченное! Говорила, что оно потом может измениться так – ничего не останется из написанного вначале. А тут вдруг… Но кто задает лишние вопросы, когда ему такой подарок делают?

– Еще бы! – Зинка даже полотенцем взмахнула для убедительности.

Но это не спасло ее от омлета и чашки чая с тостом. Пока она жевала («Медленнее! Не давись!»), мама загадочно щурилась на каждый желто-молочный кусочек. Потом не выдержала:

– Кажется, я нашла работу! В больнице есть вакансия терапевта.

Чашка с волнистыми краями замерла у бабушки в руке:

– Врача? Катя, да ты ведь сто лет по специальности не работала…

– Ну ничего, – отозвалась мама храбро. – Постараюсь все вспомнить. Зоя Михайловна, вы же не будете против, если Зинка пока побудет с вами?

– Я не буду против, даже если она будет со мной всю мою оставшуюся жизнь, – произнесла бабушка так строго, словно делала официальное заявление. – И ты тоже, Катя. Разве мы уже не обсудили это?

– Да. Но…

Замолчав, мама вдруг вскочила из-за стола, подбежала к бабушке и крепко обняла ее. Зинка подумала: хорошо, что бабушка успела поставить чашку.

* * *

«Видишь меня? Нет, я не чёртик. И не клякса… И не то слово, которое мальчишка произнес, когда отпрыгнул от меня на лугу:

– Полтергейст!

Хотя, может, я и правда на все это и похож? Я черненький, пушистый и круглый. Чёртики такие? Я их не видел.

А я – птица. Называюсь – коростель. Только я еще очень маленькая птица, птенчик. Поэтому мама зовет меня коротеньким именем Кори. Мне всего пять дней исполнилось. Это уже юбилей?

Моим братьям и сестрам столько же, мы вместе вылупились. Не в смысле – уставились на кого-то, а по-настоящему вылупились из яиц. Внутри я спал. Там было так тепло, тихо и тесно – что еще делать? Не побегаешь! Интересно, что меня разбудило?

Мама сказала:

– Просто время пришло.

Но я сколько ни вертел головой, так и не увидел – какое оно, это время? Откуда оно пришло?

А вот мальчишки пришли – с соседних дач, откуда доносится много разных звуков. Очень громких. Из-за них мама и не расслышала, как мальчишки подошли к нам совсем близко. Мы в это время всей семьей червячков ловили в высокой прохладной траве. Она пахнет очень вкусно… Я просто сидел и дышал, пока моя семья ужинала.

А за лугом прямо в траву садилось солнце. Оно походило на меня – такое же круглое и пушистое. Только не черное, а рыжее. Наша мама тоже немножко рыжеватая и украшена темными пятнышками. Шея у нее длинная, а крылья она умеет распускать веером. Неужели и мы такими красавцами вырастем?!

Сейчас-то я, наверное, немножко страшненький, поэтому тот мальчик испугался, когда меня увидел… А я так и подскочил, когда его огромная бейсболка рядом со мной упала. Может, он голову запрокинул, чтобы на небо посмотреть… Или тоже ловил луговые запахи? Вот его кепка и слетела с головы. И чуть меня не накрыла!

– Полтергейст!

Я не стал спрашивать, что это значит, а сразу кинулся бежать со всех ног. Коростели очень быстро бегают, ты знаешь? Мама нам рассказала, что давным-давно, когда мы еще не вылупились, на земле жили вело… велоцирапторы, вот кто! Такие двуногие динозаврики. И они бегали точно так же, как мы.

– И хотя коростели – птицы, мне кажется, что-то родственное у нас с ними есть, – мама сообщила нам это по секрету. – Если издали увидишь бегущих коростелей, можно подумать, что это маленькие велоцирапторы. Я сама их, конечно, не видела… Мне об этом мама говорила. А ей – моя бабушка…

Мама бегает так же быстро, как все коростели, поэтому она сразу меня перегнала. И начала петлять, показывая, как лучше скрыться от погони. Налево, направо и опять налево… У нее такие ноги, длинные, быстрые! А я, как пушистый черный шарик, за ней качусь…

Ой, у меня перед глазами все так мельтешило и прыгало! Может, и у мамы тоже, поэтому мы с ней самого ужасного сразу и не поняли: мальчишки схватили всех моих братиков и сестренок! Не успели они так быстро рвануть, как я. Это меня страх подкинул и запустил вперед, а остальные птенцы мальчишек не заметили, вот и не испугались.

Мы с мамой бежали-бежали, пока не поняли, что вокруг никого нет. Совсем никого.

– Где вы?! – вскрикнула мама. – Птенчики мои! Вы где?

Но никого, кроме меня, рядом не оказалось…

Ой, как мне стало жалко маму, когда она села на землю, опустив крылья… Клюв у нее раскрылся, но она не издала ни звука. Так ее придавило горем, что даже голос перехватило. Я прижался к ней, чтобы хоть немножко согреть, ведь горе – оно же холодное. Мне самому так зябко стало, что клювик защелкал. У людей зубы стучат, когда они мерзнут, а у нас, птиц, зубов же нет…

Так мы с ней и сидели, пока мальчишки не ушли с луга. Мама взлетела над тем местом, где мы прятались, только не слишком высоко – коростели не очень-то любят летать. Но она успела заметить, что те мальчишки уносят кого-то в кепках. И я догадался кого…

И все же мы с мамой на всякий случай побежали к старому месту, откуда нас спугнули. Только никого там не нашли. И мама меня сразу крыльями обхватила и к себе прижала: я ведь у нее один-единственный остался.

– Мой птенчик…

Ее голос прозвучал так нежно и грустно, что я чуть не заплакал. Только птицы не умеют плакать. Поэтому нам особенно трудно горе пережить – от слез ведь легче становится.

– Зачем они забрали моих братиков и сестренок? – спросил я. – Что они с ними сделают?

У мамы вырвался горький вздох:

– Надеюсь, ничего плохого. Люди просто не понимают… Они принимают птенцов за игрушки, уносят домой, даже кормят и заботятся… какое-то время. А когда птенец подрастает, выпускают на волю. Они не знают, что птица, выросшая в доме, уже не сможет жить в природе. Она не умеет добывать корм, прятаться от хищников…

– И что же с ними будет? – прошептал я.

– Ох, Кори… Надеюсь, они навсегда оставят их у себя. Иначе мои дети погибнут… – Она встрепенулась: – Мы должны уходить! Вдруг они вернутся за тобой?!

И мы опять побежали! Только теперь навстречу солнцу. Точнее, той верхушечке, что от него осталась. Я думаю, у солнышка есть свое гнездо, куда оно медленно укладывается. А потом растекается по гнездышку и спит до утра. Вот только я никак не пойму, кто его гнездо переносит ночью? Встает же солнышко всегда с другой стороны! Загадка.

А куда мы бежим, я не смотрел, просто держался за мамой. А она все время вертела головой: проверяла, не потерялся ли я?

Но я не потерялся. Хотя и очень устал так долго бежать. Хорошо еще, мама траву раздвигала, и я проскакивал между стеблями. А то они очень упругие, с ними трудно бороться. Но хоть мама и прокладывала путь, я все равно выдохся. И уснул, как только мама остановилась. Я всегда так засыпаю: играю-играю, а потом – раз! – и уже сплю. А ты по-другому?»

* * *

– А дальше ты еще не сочинила? – скуксилась Зинка.

Ну правда, нельзя же бросать птенчика спящим – мало ли какая беда может с ним приключиться?

– Спокойно. – Бабушка закрыла толстую тетрадь и опустила сверху ладонь, точно запечатала ее. – Я же не изверг, правда? И не позволю, чтобы с маленьким чёртиком что-то случилось.

– Он не чёртик! Ты сама написала!

– И то верно… Прости. Конечно, он не чёртик.

– Маленький, черненький… На тебя похож! – добавила мама, сидевшая в кресле, поджав ноги.

Бабушка расхохоталась, а Зинка захлебнулась возмущением – немножко притворным, она же понимала, что никто не считает ее чёртиком.

– Вон чёртик! – Она указала пальцем на черную тень кота Максика, ушки которого, отпечатавшись на полу, смахивали на острые рожки.

Потом бросилась щекотать маму, а та начала отбиваться. Темные мамины кудряшки, которые передались и Зинке, растрепались, а зубы сверкали, как крылья тех чаек, которые, наверное, все еще бродили под их окнами. До того, как они с мамой переехали к бабушке в Подмосковье, Зинка и не подозревала, что эти ослепительные птицы живут не только на море. Ей-то казалось, они неразлучны с ее родной Ялтой.

– Это другие чайки, речные, – пояснила мама, когда они заметили их над большим прудом, где люди разводили рыбу, а чайки ее таскали.

«Здесь все другое», – подумала тогда Зинка. Но вслух этого говорить не стала, чтобы не портить маме настроение. Все равно им уже не вернуться в Ялту…

В тот день Зине казалось, что ей никогда не привыкнуть к Подмосковью. Здесь было хмуро, холодно и пусто – ни одного друга. Только они втроем в большом доме, где папа их не достанет: бабушка обещала, что на порог его не пустит.

– Знаешь, для твоей бабушки это настоящий подвиг, – сдержанно пояснила мама. – Он ведь ее сын. Единственный. Но ей так стыдно за то, что он сделал… Она встала на нашу сторону. Хотя это нелегко ей далось. Хорошо, что ты скрасила ей эти непростые дни.

«Да что я сделала-то?» – засомневалась Зинка. Просто показала бабушке свои рисунки – портреты любимых героев из аниме, которые вырезала и наклеивала в толстую тетрадь. Там она еще и описывала каждого, продолжая его историю или даже немного подправляя ее. Бабушке было интересно, ведь она очень внимательно слушала и улыбалась. А почему взрослому человеку не заинтересоваться аниме? Это же не глупые мультики для детишек…

Еще Зинка рассказала про бывших одноклассников и показала фотографии в телефоне, а бабушка произнесла странную фразу:

– Из тебя добрые слова сыплются как из рога изобилия!

Потом, подумав, добавила:

– Счастлив будет человек, который окажется с тобой рядом.

И все же этого, наверное, было маловато, чтобы действительно скрасить черные дни. А они, конечно, были черными для бабушки, если даже Зинке становилось нечем дышать при мысли о папе. Без воздуха можно умереть. Этого ей не хотелось.

Правда, если ни о чем не вспоминать, то жить можно! Хоть Подмосковье и не Ялта и Клязьме далеко до Черного моря, зато им с мамой тут спокойно.

Было спокойно…

До того, как прямо за забором взорвался такой яростный басовитый лай, точно в их поселок забрел медведь. Или уссурийский тигр… Кого еще собака может так остервенело гнать прочь?

Но следом раздался вовсе не медвежий, а вполне человеческий, хоть и очень испуганный вопль:

– Уйди!

Зинка быстро оглянулась: возле гаража, пустовавшего после смерти деда, валялись доски, которые мама все собиралась убрать. И одна из них была как раз по руке Зинке – узкая, как палка, и длинная. Схватив ее, Зинка на секунду зажмурилась: «Я – супергерой. Я девочка-коростель. Я очень быстро бегаю!» И бросилась к калитке, больше всего боясь, что уже опоздала и злой пес набросился на того, кто кричал.

Но, выскочив из двора, увидела, что с обратной стороны к их забору прижался спиной худенький светловолосый мальчишка в черной майке. Зинкин взгляд выцепил это за секунду, даже прежде, чем она оценила размеры ротвейлера, свирепо оголившего клыки.

От его рыка у нее дрогнуло сердце. Но не рука! Размахнувшись, Зинка саданула палкой по толстому заду:

– Фу!

Присев от неожиданности, пес посмотрел на нее озадаченно: «А ты откуда взялась?» Но страха в его глазах не было, и Зинка угрожающе взмахнула палкой:

– Еще хочешь? А ну пошел отсюда!

Боковым зрением, которое ее мама называла периферическим, она уловила, что на дороге мельтешит смутная фигура – кто-то бежал к ним от центра поселка.

«Хоть бы хозяин». – Зинка сердито прищурилась:

– Ну? Тебе мало?

И резко ткнула ротвейлера в грудь: пусть знает, что она не боится его. Мама всегда учила ее никому не показывать свой страх, у которого, оказывается, даже есть запах. И чуют его не только собаки, но и некоторые люди, готовые издеваться над слабыми. «А я сильная, как мама. Я – супергерой!» – напомнила себе Зинка и взмахнула палкой.

– Лорд, ко мне! – донесся гневный окрик, и пес резко повернул голову.

– Ага, – усмехнулась Зинка. – Сейчас тебе влетит… А нечего на людей бросаться!

Больше не обращая на них внимания, пес потрусил навстречу хозяину, виновато виляя обрубком хвоста. Хлестнув его по морде свернутой газетой, тот прицепил ротвейлера к поводку и махнул рукой:

– Извините, ребята! Выскочил за калитку.

Отлепившись от забора, мальчишка шагнул к Зинке, смущенно взъерошив ладонью светлые волосы. Кажется, он что-то хотел сказать, но не решился.

– Зверь какой-то! – Зинка отбросила палку в канаву.

Проследив взглядом, мальчик пробормотал:

– Ну это… Спасибо.

Он потоптался на месте и уже сделал шаг, чтобы уйти, но Зинка всплеснула руками:

– Я не поняла! Ты так и уйдешь, что ли? А познакомиться?

Скосив на нее светлый глаз, он спросил с недоверием:

– После такого?

– Чего – такого? – не поняла она.

– Позорища… Тебе не противно с таким трусом общаться?

Зина так и задохнулась от возмущения:

– Никакой ты не трус! Просто он тебя застал врасплох. Любой испугался бы, если б такая зверюга набросилась. Даже взрослый! Я-то за забором была, и мне палка подвернулась. А тебе даже защищаться было нечем.

Уже повернувшись к ней, мальчишка ловил каждое слово, и лицо его светлело.

– Ты… правда так думаешь?

– Ну конечно! Я бы вообще скончалась от страха, если б он так напрыгнул…

– Он меня из-за Розочки невзлюбил, – вздохнул мальчишка. – Почему-то не ладит с ней, хотя она девочка.

– Твоя сестра? – попыталась угадать Зинка.

Он улыбнулся, и серые глаза его засветились:

– Не совсем. Хочешь, познакомлю? Меня, кстати, Валерой зовут.

– А меня Зинкой!

Свое имя она произносила с удовольствием. Ни у кого такого не было! В ялтинской школе уж точно, и Зинка надеялась, что и в этой не будет. Конечно, она и без того ото всех отличалась… Но хотелось быть особенной и в чем-то хорошем.

– Пошли? Будешь с Розочкой знакомиться?

Чуть забежав вперед, Валерка начал пятиться, разглядывая ее. А Зинка пыталась выковырять занозу из ладони – палка оказалась необтесанной.

– А вы тут как – на лето? Или насовсем?

– Насовсем, – она постаралась произнести это уверенно, чтобы и самой не сомневаться.

Он вдруг остановился:

– А ты чего хромаешь? Это Лорд тебя?!

Вытянув наконец крошечную щепочку, Зинка с облегчением перевела дух:

– А? Не, это у меня… Давно… Ну как давно? Короче, ничего особенного!

– А… больно?

– Ну да, – призналась Зинка. – Бывает. Особенно, когда очень долго хожу. Или в футбол поиграю.

Его эта фраза так и пригвоздила к месту.

– Ты?! Играешь в футбол?!

– А что такого? Я же не в сборной России играю.

– Но… ты же…

– Хромая? Я в курсе. Ну и что?

Несколько секунд Валерка разглядывал ее молча. Потом сильно мотнул головой, точно прогоняя наваждение:

– Ничего. Знаешь, ты классная!

И пристроился рядом. Может, ему просто не хотелось видеть, как она припадает на левую ногу, но Зинка запрещала себе так плохо думать о людях.

– А ты совсем не испугалась Лорда?

– Я не боюсь собак. – Зинке вспомнилась Герда, которую пришлось оставить маминым друзьям в Ялте, и у нее заныло сердце. – Я их люблю. У меня была далматинка… Но маме неудобно было сразу и ее к бабушке тащить. Тем более у нее кот – Макс… Ему могло не понравиться, что на его территорию собаку притащили…

– Это уж сто процентов!

– И потом – вдруг мы еще и сами не прижились бы?

– А вы прижились?

– Еще как! Бабушка у меня просто супер! – Зинка улыбнулась, представив ее. – И на собаку она согласилась бы, только Герда уже привыкла у маминых друзей… И они прямо плачут, просят не забирать ее… Мама говорит: нельзя их обижать, они же нас выручили. Но мы себе снова заведем! Может, снова далматинку… Как думаешь, маленького щеночка Макс примет?

Пропустив ее последние слова, Валерка угрюмо пробормотал:

– Везет тебе. А я никак не могу тут прижиться.

– Вы тоже недавно переехали? – обрадовалась Зина.

– Полгода.

– Уже полгода?! И ты до сих пор…

– Я в Москве родился, – перебил он. – И мама тоже. Мы – коренные москвичи, понимаешь? Нам эта деревенская жизнь на фиг не нужна! Одно название – коттеджный поселок… В этом Просторе одна малышня, даже поболтать не с кем. Хорошо хоть, ты появилась! А еще школа здесь…

– Ужасная? – Зинке захотелось заскулить: ей ведь тоже в сентябре придется тащиться в эту школу!

– Обыкновенная. Средняя школа… – Он усмехнулся: – Этим все сказано. А в Москве я в лицее учился. От Вышки.

– От какой вышки? В бассейне, что ли? Спортивная школа?

– Ты вообще?! От Высшей школы экономики. Не слышала про такую?

Казаться умнее, чем она есть, Зинка никогда не пыталась. А смысл? Рано или поздно это ведь вскроется!

– Не, не слышала.

– Ну ты даешь… Это же очень крутой вуз. Я туда поступать собирался.

– Передумал?

С досадой цокнув языком, Валерка одним рывком оторвал голову тимофеевке и скомкал ее в пальцах.

– Да кто меня теперь примет туда? Из какой-то поганой деревни…

– Да ладно тебе! – возмутилась Зинка. – Никакая она не поганая! Тут же такая красота… Я тоже по Ялте скучаю, но не ослепла же от этого.

Остановившись, он язвительно прищурился:

– Русское раздолье, да? Левитан? Ты прям как мой папа.

– А что с твоим папой? – поинтересовалась она осторожно.

Валерка швырнул растерзанную травинку на землю:

– Крыша у него поехала. Ему взбрело в голову, что он должен стать художником! В сорок лет бросил свой бизнес. Не совсем, конечно, часть производства сюда перевел. Купил здесь дом и перетащил нас в эту глушь.

– Как Гоген…

– Что?

– Поль Гоген, – уточнила Зинка. – Знаешь такого знаменитого художника? Он тоже бросил хорошую работу, в банке, кажется… А, нет! Он брокером был на бирже. Ну, в общем, какой-то ерундой занимался. А потом все это бросил. Жена с детьми сама от него ушла, потому что денег не стало.

Вздохнув, Валерка с опаской заметил:

– Как бы и моя не ушла.

– А Гоген уехал на Таити. Он там штук восемьдесят картин написал. Теперь они миллионы стоят!

– Так это теперь…

– Ну да. Мама говорит: слава пришла к нему после смерти.

– И кому она нужна после смерти?

Зинка кивнула:

– Никому. Но Гоген за славой и не гнался, ему просто в кайф было рисовать… Может, и твоему папе тоже?

– Класс! Он кайфует, а мы из-за него страдать должны.

– А ты прям сильно страдаешь?

– А ты как думаешь?! – внезапно разозлился он так, что щеки покрылись красными пятнами.

И пошел дальше слишком быстро, сердито размахивая руками. Зинке пришлось стиснуть зубы, чтобы поспеть за ним.

Спохватился Валерка, когда они миновали еще пару домов.

– Ой, извини! – Он смущенно посмотрел на ее ногу. – Я забыл.

– И хорошо, что забыл, – радостно отозвалась Зинка. – И не надо тебе об этом помнить все время. Не будешь?

Помолчав, он усмехнулся как-то вбок:

– Легко! Я уже забыл про это.

* * *

От Валеркиного «кубика» их дом отделяло метров сто. И как это они раньше не увиделись? Наверное, потому, что забор его окружал высоченный, из-за него и захочешь – ничего не разглядишь.

Зинке немедленно захотелось забраться на плоскую крышу, растянуться там, как на морском берегу, и смотреть в небо долго-долго… Почему-то она не сомневалась, что ей удастся воспарить и над этой крышей; и над маленьким селом Светлое на берегу реки, внутри которого построили их Простор; и надо всем Подмосковьем, пока не ставшим ей родным. Облака поделятся с ней белыми крыльями, чтобы она превратилась в чайку и унеслась к своему любимому теплому морю.

«А вдруг однажды я уже не смогу найти наш дом на Шеломеевской?!» – испугалась Зинка. Почему такого не может быть? Раньше она не сомневалась, что проживет в Ялте всю жизнь и будет дышать ароматом пушистых магнолий, сдобренным морским ветром. А вот ведь как получилось…

Валерка гостеприимно распахнул калитку:

– Прошу!

Хотя как «распахнул»… Потянул с усилием – очень уж она тяжелая, из массивного дерева. А сам забор из красивых, слегка поблескивающих кирпичей. Но Зинке нравились каменные, грубовато слепленные, как у них в Крыму. Они с мамой уже решили, что, если разбогатеют, заменят бабушкин профнастил такой оградой. Бабушка была не против. Только когда это будет! Мама вон до сих пор не может работу найти…

На белых мраморных ступенях Зинка поскользнулась, но Валерка успел схватить ее под локоть.

– Дождь ночью был, – объяснил он виновато.

– А утром даже снежинки летели! – вспомнила Зинка. – Никогда не видела снега в июне! Мы уже в море купаемся в это время.

Он неопределенно вздохнул:

– Ну…

И открыл перед ней дверь.

«Что-то я забоялась», – обнаружила Зинка, оказавшись в просторном светлом холле с колоннами. Возле окон, завешенных голубоватыми вуалями, стояли изящные диванчики с гнутыми ножками, а между ними в большой кадке росла пальма. Ей Зинка улыбнулась как старой знакомой – таких в Ялте полно!

«Ой, надо нам тоже хоть в кадке завести!» – и почему это раньше в голову не пришло?

Она обвела взглядом все стены, отыскивая картины Валеркиного папы, но ни одной не увидела.

«Странно, – подумала Зинка. – И не скажешь, что здесь художник живет».

Неожиданно ей стало жаль этого взрослого человека, которого она еще в глаза не видела. Никто не любит его картины? А вдруг они действительно… Ну так себе… А он ради таланта, которого на самом деле и нет, и жене, и сыну жизнь сломал. Ах да, еще и Розочке… Кто она такая?

Наверх вела широкая, как в кино, лестница, по которой можно спускаться только в бальном платье. У Зинки такого отродясь не было! Да и красиво сойти с такой шикарной лестницы у нее вряд ли получилось бы.

Но вместо дамы с веером со второго этажа кубарем скатилась… собака!

– А вот и Розочка! – воскликнул Валерка.

Золотистый ретривер с разбегу вонзил голову между Зинкиных колен. Хорошо, она джинсы надела – нежарко ведь на улице…

Валерка так и охнул:

– Тебе не больно?

– Нисколечко. – Зинка мужественно перетерпела и присела, разом став ниже собаки. Ее руки сами обвились вокруг мягкой шеи, а глаза зажмурились. – Розочка, – прошептала она, зарываясь в золотистые пряди.

А собака глубоко вздохнула в ответ. Зинка не сомневалась: это значит, что ей тоже хорошо.

– Пошли ко мне в комнату, – предложил Валерка, потом вдруг смутился: – Только это… на втором этаже…

– И что? – Зинка выпрямилась. – Слушай, хватит обращаться со мной как с больной. Ты же слово дал! Я по лестницам спокойно хожу. Моя комната здесь тоже на втором этаже… Хотя бабушкин дом не такой здоровенный, конечно.

Он обрадовался:

– Тогда пойдем!

– Эй, вы куда собрались?!

Веселый голос ветром пронесся по лестнице и накрыл их прозрачной сетью – не убежишь! Зинка задрала голову и сразу подумала: «Это его мама». У высокой, стройной женщины, стоявшей на площадке, были такие же, как у Валерки, короткие и почти белые волосы, слегка встрепанные надо лбом, точно она зачесала их мокрой пятерней. И глаза у нее были как у него, большие и серые, с легкой примесью голубизны.

Женщина легко сбежала по ступенькам – ноги в светлых брюках мелькали так быстро, что Зинка испугалась: «Не упадет?» А следом струхнула еще больше: «Как здороваются в таких домах? Может, надо сделать реверанс какой-нибудь?»

Но правильно делать реверанс она не умела и только кивнула:

– Здрасте…

– Это моя мама, – сказал Валерка ей в затылок. – Валерия Андреевна. Мам, это Зина. Она меня от Лорда спасла.

– От этой зверюги? Он на тебя напал?! – Ее ладони облепили лицо сына, повертели голову, взгляд стремительно скользнул по всему телу.

Валерка смущенно высвободился:

– Да я цел! Зинка его палкой отогнала.

Светящийся взгляд метнулся к Зинкиному лицу:

– Ого! А ты смелая девочка. И хорошенькая какая!

И она уверенно, точно имела на это право, сжала Зинкины щеки, чтобы разглядеть ее получше. Вышло это совсем не обидно, хотя так обычно обращаются с детсадовцами, и, если бы кто другой попытался вести себя с ней подобным образом, Зинка наверняка вырвалась бы. Но у Валерии Андреевны были такие теплые руки, светлое, круглое лицо и мягкие губы, улыбавшиеся искренне и ласково, что девочка замерла в ее ладонях. И пробормотала:

– А вы такая красивая…

Валеркина мама беззвучно рассмеялась – легко, как ветерок, – и разжала руки.

– И дом у вас очень красивый! Я таких в жизни не видела, – добавила Зинка, скользя взглядом по сверкающему потолку, усеянному крошечными светильниками, по едва различимым, пастельным узорам стен, по светлой штриховке пола.

– А ты умеешь порадовать, – заметила Валерия Андреевна, наблюдая за ней. – Не только от собак людей спасаешь, да? Кто же ты такая?

– Я Зинка, – напомнила девочка.

– Зинка-спасительница…

– Просто я не боюсь собак.

– Я тоже. Но к Лорду не полезла бы. Разве что ради Валерки! Но тебе он же не сын.

Зинка фыркнула:

– Точно не сын!

– Мам, Зинка тоже в пятый класс перешла, – сообщил Валера, стягивая кроссовки, наступая носками на пятки.

Зинка и сама обычно делала так же. Но в таком сверкающем доме, белом, как ландыш, и пахнущем похоже, это казалось невозможным… Поэтому она наклонилась и развязала шнурки – так аккуратно, как в жизни не делала. Носки, которые она не выбирала, когда отправлялась гулять, схватила первые попавшиеся, оказались полосатыми. Смешными. И чересчур яркими на светло-сером мраморе. Но Валерия Андреевна уже надорвала пакетик и вытащила светленькие, совсем новые тапочки.

– Держи! Это теперь твои. Ты же будешь еще приходить к нам, правда?

У Зинки прояснилось в душе:

– Спасибо! Я… Да!

– А Розочке ты понравилась! Она не всех принимает с первого раза. Хотите какао? А себе я кофе сварю.

Отказаться Зинка не успела, потому что Валерка уже выпалил:

– Обожаю какао!

– Я знаю… Пойдемте в столовую. – Валерия Андреевна мягко подтолкнула сына, а Зинка с удивлением подумала: «В столовую? А дома нельзя попить? Зачем тогда разувались?»

Но оказалось, что столовой в этом доме называют большую комнату, половину которой занимала белоснежная кухня. Во второй половине стоял у окна овальный и тоже белый обеденный стол с золотистыми завитушками, а в другом углу – черный кожаный диван.

– Посидите пока, – махнула рукой Валерия Андреевна. – В шахматы играешь? Валерка, тащи. И Машу позови.

Зинка заметила, как он весь скривился, но не решилась спросить – кто такая Маша? Может, еще одна собака, раз в этой семье всем дают человеческие имена? «Сейчас сама увижу», – решила она, наблюдая, как Валерия Андреевна насыпает в большие черные бокалы порошок растворимого какао.

– Зина, а что с ногой? – вдруг спросила та. – Я заметила, ты прихрамываешь. Это не Лорд тебя? А то твоим родителям стоит разобраться с его хозяином…

– Не. – Зинка сидела на самом краешке дивана, не решаясь устроиться поудобнее. Она не знала точно, как принято сидеть в таких домах. – Это у меня… травма была. Врачи сказали, что теперь так и буду хромать всю жизнь. Ничего не поделаешь!

Звон ложечки внезапно оборвался. Между диваном и столом было метров пять, не меньше, но Зинка всей кожей ощутила, что взгляд Валерии Андреевны стал другим. К этому было не привыкать: все взрослые начинали жалеть ее, стоило им узнать о болезни. От этого Зинке не становилось легче, но и злости она не испытывала. Ну вот такие они – взрослые! Почему-то им кажется, что ребенок, который чем-то отличается от других, так и ждет жалости.

«Но разве не все мы отличаемся друг от друга? – написала однажды Зинкина бабушка в одном рассказе. – Даже близнецы и то не бывают абсолютно одинаковы. Почему же лишь некоторые отличия считаются вытесняющими человека из числа “нормальных”? И жалость вызывает хромота, а не веснушки? Горб, а не кудри? Они ведь такие же приметы нашей исключительности…»

Эти слова Зинка запомнила на всю жизнь. Впрочем, она и раньше думала так же, только не формулировала так ясно, как бабушка.

– Родовая травма? – уточнила Валерия Андреевна.

Зинка охотно кивнула. Именно так она и отвечала тем, кто решался спросить. А горькую, как отрава, правду хранила в себе и не делилась ни с кем. Только в их семье знали обо всем, и этого было достаточно.

– Диагноз ты вряд ли помнишь, – проговорила Валерия Андреевна, глядя в пространство. Потом нашла взглядом Зинку: – Но это лечится? Операция возможна?

– Нет. Я ж говорю: так и буду хромать…

Зинка не позволяла себе печалиться, рассказывая об этом. Что толку расстраиваться каждый раз? Но Валеркина мама поежилась, и лицо ее приняло такое жалобное выражение, словно это ей предстояло припадать на одну ногу всю оставшуюся жизнь.

– Да ничего страшного, – попыталась утешить ее Зинка. – Я уже привыкла. Даже забываю иногда, что у меня короткая ножка! – и улыбнулась во весь рот, чтобы Валерия Андреевна тоже перестала бояться за нее.

«Надо же, хорошая какая, – подумала Зинка растроганно. – Только увидела меня, а переживает, как за родную».

– Наверное, тебе не стоит гонять с Валеркой, – протягивая сладко пахнущий бокал, заметила Валерия Андреевна. – Он-то не соображает еще, начнет тебя таскать за собой…

– Ой, да я и сама везде таскаюсь! Дома не сижу, – заверила Зинка и с наслаждением сделала большой глоток.

Валерка ворвался в столовую с шахматной доской под мышкой, залпом выпил свое какао и вывалил фигуры на диван.

– Играй белыми, – решил он великодушно.

И Зинка не стала отказываться. Не так уж здорово она играет, чтобы не принять такой подарок. Папа учил ее, но когда это было…

Расставлять фигуры пришлось одной рукой, из второй Зинка не выпускала бокал. Хотелось смаковать какао, отпивая маленькими глоточками. Это ж не холодная вода, которой с жары выпиваешь на одном вдохе целый стакан!

Хищно ухмыльнувшись, Валерка процедил:

– Ты пей, пей. А я пока разгромлю твою белую гвардию.

«Это мы еще посмотрим». – Зинка сделала большой глоток и первый ход.

– А Маша где?

Он оглянулся на маму:

– А? Да она не хочет какао. Не любит же! Ты забываешь каждый раз.

– Я могла бы налить ей сока, – проговорила Валерия Андреевна задумчиво. – Или сделать чаю…

– Ничего она не хочет. – Валерка склонился над доской и сосредоточенно засопел.

А его мама повторила:

– Ничего не хочет. Как обычно.

* * *

Конечно же, Зинка проиграла. Ну еще бы! Этот пацан в лицее учился, в какую-то Вышку собирался поступать, куда ей… Хорошо хоть, Валерка не смотрит на нее, как на букашку, – она замечала такие взгляды у ребят одной ялтинской частной школы. А он хоть и умный, но вполне себе нормальный пацан…

Ее даже развеселило, что Валерка принялся утешать:

– Знаешь, бывает так – партия не складывается. Но это ничего не значит!

– Ой, ну ты что! – Зина расхохоталась, и он тоже с облегчением улыбнулся. – Я вообще нисколько не расстроилась. Подумаешь – шахматы! Футбол я больше люблю.

Он снова удивился, услышав про футбол, и даже не сумел этого скрыть. Только смутился: не обидел? Но Зинка не обижалась. Разве сама она не поразилась бы тому, что девочка, у которой одна нога короче другой, обожает гонять мяч по полю?

«Надо всегда ставить себя на место другого человека и пытаться увидеть ситуацию его глазами, – учила ее мама. – Тогда, возможно, тебе станут понятнее его мысли».

Сама она тоже старалась так делать, только с Зинкиным папой это правило не сработало. Ни одной из них не удавалось предугадывать его мысли. И смотреть его глазами тоже не хотелось. Зинке уж точно… Ей нравилось видеть мир собственными глазами: так он был ярким, разноцветным, добрым. В нем не на кого было обижаться, а уж на Валерку тем более. Подумаешь, не смог скрыть удивления!

– Надо Розочку вывести, – пробормотал он, пытаясь соскользнуть с футбольной темы. – Пойдешь со мной?

– Нет, здесь останусь! – фыркнула Зинка.

– Там уже потеплело. Бросай куртку у нас, в майке не замерзнешь, – распорядился Валерка. – Завтра вообще жара будет…

Зинка снова нацепила куртку на плечики и вернула в большой светлый шкаф. «А у нас все просто на крючках висит…»

– Где ты ее выгуливаешь?

Валерия Андреевна уже поднялась наверх, пока шло шахматное сражение, и, наверное, не слышала, что они собираются гулять. Было неловко уйти, не попрощавшись, но не кричать же на весь дом! И потом все равно придется вернуться за курткой…

Потоптавшись на пороге, Зинка вздохнула и вышла следом за Валерой, которого Розочка уже тянула к ограде. Зинка торопилась за ними изо всех сил, а то Валера еще решит, что она будет тормозить их.

За калиткой собака присела, и Зинка успела догнать их.

– Надо увести ее за территорию, – пробормотал Валерка, поглядывая по сторонам. – У нас тут гадить запрещено. Но Розочке попробуй объясни!

Зина встрепенулась:

– Тогда побежали!

– Нет, – отрезал он. – Собаку надо приучить ходить рядом, а не таскать хозяина за собой.

«Как только что?» – Зинка прикусила губу, чтобы этот вопрос не вырвался. И благодарно улыбнулась Валерке: ясно же – он для нее это делает. А Розочка даже понять не может, с чего это вдруг все изменилось?

Они миновали детский городок в центре поселка, соседствовавший с огороженной спортивной площадкой. И крытый мангал, на котором взрослые по субботам жарили шашлыки. А потом и КПП со шлагбаумом… Из маленького окошка кирпичной будки как всегда выглянула улыбающаяся дежурная, которую все звали просто Наташей:

– Вы одни гулять? Не потеряетесь?

Зинка крикнула через плечо:

– Мы не одни, мы с Розочкой!

А Валерка добавил:

– На Учу!

– Чему ты ее научишь? – не поняла Зинка.

А он вытаращил серые глаза и расхохотался:

– Да не научу! А на речку Учу.

– Речка же Клязьмой называется…

– Это другая. Уча в нее впадает, как раз рядом с нами. Вон там! – Валерка махнул рукой куда-то в сторону. – Но Уча хоть и приток, но ничем не хуже Клязьмы. А местами даже шире. Намного!

Подумав, он добавил:

– Хотя Клязьма тоже хорошая.

За шлагбаумом Валерка отстегнул поводок, и Розочка встряхнулась всем телом, как лошадь, сбросившая седло. Она бежала впереди, но часто оглядывалась на ребят и улыбалась.

– Она знает дорогу к Уче?

Но Валерка ответил вопросом на вопрос:

– Как думаешь, реке бывает обидно, когда другую расхваливают?

– Почему? – не поняла Зинка. – Тебе разве обидно, если кого-то хвалят?

– Ну… да, – признался он и усмехнулся, припомнив что-то.

Она скорчила гримасу:

– Но это же не значит, что у тебя похвалу отобрали! Тот пацан… или девчонка… сами по себе. Они вообще другие! И хвалят их за то, чего у тебя все равно нет. А тебя похвалят за то, чего нет у них.

– А вот если вы оба… Ну, допустим, спортсмены! И боретесь за первое место. Тебе не будет обидно, что не ты победишь?

– Не знаю. Хорошо, что мне ни с кем не придется бороться за первое место!

– Хорошо?! – Он даже остановился. – Ты реально видишь в этом что-то хорошее?

Зинка вспомнила:

– Я освобождена от физкультуры. Говорят, здесь зимой приходится лыжи в школу таскать… Мне не надо будет!

– Ты чокнутая. – Он покачал головой, глядя на нее так завороженно, что Зинка смутилась.

– Далеко еще до реки?

– Да какая там река! Что Уча, что Клязьма – одно название. Так себе ручейки… Обе не стоят Москвы-реки.

Спорить Зинка не стала, даже усмехнуться себе не позволила. Она ведь и сама только-только начала влюбляться в Подмосковье… Но для нее-то этот край стал спасением, а для Валерки – ссылкой. Чего ж удивляться, что он так сопротивляется и запрещает себе полюбить его?

Метнувшись к чужому забору, Розочка, мечтательно улыбаясь, присела в тени фиолетовой сирени.

– У нее были щенки? – спросила Зинка, разглядывая собаку. Как можно понять – молодая она или старая?

Валерка брезгливо передернулся:

– Нет. Она еще ни с кем…

И замялся, не зная, как продолжить. Но Зинка и без слов поняла.

– Значит, молодая? Здорово! Еще долго с тобой будет.

Они улыбнулись разом и заторопились за Розочкой вниз по улочке, закованной в кирпичные и деревянные ограды. Вдоль них расплющенными кляксами стелился колючий можжевельник, прореженный невысокими туями, которые Зинка сначала приняла за кипарисы и обрадовалась.

«А вдруг я больше никогда их не увижу?» – подумала она сразу обо всем: о кипарисах, о море, о Ялте и школьных друзьях.

Они с мамой сбежали, ни с кем не попрощавшись. Зинка потом часто представляла, как Томка с Лилькой пришли утром в школу, а ее парта пуста. Что сказала им Варвара Дмитриевна? С ней-то мама потом созвонилась, и Зинку перевели на дистанционное обучение, чтобы она доучилась последний месяц.

– Грязюка здесь какая, – поморщился Валерка, вернув ее к реальности. – Деревня…

– А я в детстве мечтала поесть слякоть.

– Чего?!

– Слякоть. Она мне казалась такой вкусной.

Остановившись, он уставился на Зинку исподлобья:

– Врешь! Никто не хочет попробовать слякоть.

– А я хотела… Но ты не бойся, я не стала пробовать. Мечта не сбылась!

Валерка фыркнул:

– Ты смешная… Знаешь, кажется я до тебя не видел ни одной девчонки, которая не боялась бы показаться смешной. Все прямо из кожи вон лезут, чтобы выглядеть крутыми! Взрослыми.

– Нам еще всю жизнь взрослыми быть, – напомнила она, едва удерживаясь от того, чтобы, как маленького, взять его за руку. – Представляешь, как надоест? А ничего уже не поделаешь…

* * *

На половине дороги Валерка серьезно спросил:

– Ты покойников не боишься?

– Не знаю, – удивилась Зинка. – Я с ними не общалась. А что?

– Нам мимо кладбища идти.

– А! – Она рассмеялась: – Там же они не бродят, чего бояться? Лежат себе.

– А ночью не струсишь?

Она задумалась:

– Ночью, может, и струшу… Я никогда ночью не выходила из дома. Только один раз…

«Нет! – испугалась она. – Незачем ему это знать».

Но Валерка спросил:

– Когда?

Не уловил того, как она оборвала себя. А Зинка надеялась, что не спросит, ведь ей не хотелось врать ему. Она и не стала. Просто ответила совсем коротко:

– Когда мы уезжали из Крыма.

И этого оказалось достаточно! Может, Валерка был не таким уж любопытным? Или все-таки почувствовал, как не хочется ей вспоминать ту ночь?

– А в Крыму растут сосны? – спросил он вместо этого. – Мы обычно отдыхаем в Испании, у нас там апартаменты. И перед окном растет итальянская сосна. Они не такие, как наши. Папа говорит – разлапистые. По ним удобнее лазить.

– Что такое апартаменты?

Мальчик покосился на нее с недоверием:

– Ты никогда не жила в апартаментах? Ну это как бы квартира в отеле. Там своя кухня, кабинет, спальни, ванная, само собой.

– Мы же не такие богатые, как вы, – без сожаления заметила Зинка. – И потом: зачем нам Испания, когда мы в Ялте жили? Лучше нашего города все равно нет.

– Ну не знаю, – отозвался он туманно. – Я люблю Испанию.

– Ты же Москву любишь!

– А любить то и другое нельзя, что ли?

– Можно. – Зинка улыбнулась. – И Подмосковье полюбишь.

Валерка презрительно фыркнул:

– С чего это?

– Так у тебя же здесь теперь друг есть! Я.

На ходу повернув голову, он посмотрел на нее с недоумением. И вдруг рассмеялся!

«Он здесь приживется, – с облегчением подумала Зинка. – Все будет хорошо!»

Они уже поравнялись с черной оградой кладбища, где были похоронены жители села Светлое. Зинкин взгляд скользил по деревянным крестам, голубым металлическим памятникам, слегка проржавевшим на углах, мраморным плитам. Ей понравилось, что люди и после смерти сохраняли свои семьи: вон Голубятниковых человек шесть в одной оградке, а через несколько шагов еще «поселение» их родственников, а потом еще… Другие фамилии тоже повторялись, но Зинке понравились Голубятниковы. Николай, Евдокия, Аркадий, Клавдия… Ей представилось, какими они были светлыми людьми, стремившимися к небу. И, как настоящие голуби, держались дружной стайкой, поэтому даже смерть не смогла разлучить их…

– Наши предки, – неожиданно сказал Валерка и храбро взялся за кладбищенскую ограду.

– Кто? – не поняла Зинка.

Он мотнул головой:

– Вот они. Я же тоже Голубятников.

– Да ладно?!

– А что такого?

Уставившись на него, она несколько секунд осваивалась с тем, что глубокая старина, оказывается, не такая уж и глубокая… До сих пор Зинке не встречались люди, для которых история и жизнь были так плотно переплетены.

– Понятно, почему твоего папу сюда тянуло. А чего тогда мама не хотела сюда переезжать? Для вас же это как… родовое гнездо, да?

– Так это же папина родня. А у мамы все сплошь москвичи. Не знаю, с какого века. Ей страшно было в деревню ехать.

– Ну, Простор – это же не совсем деревня. Коттеджный поселок.

Валерка кивнул:

– Все равно из развлечений одна природа…

– Так это же здорово! – воскликнула Зинка.

Неожиданно Валерка спросил:

– А ты почему так странно разговариваешь?

– Как? – не поняла Зинка.

– Нараспев как-то…

Никогда она этого не замечала за собой. Ей всегда казалось, что разговаривает она нормально, как все… Но, может, это в Ялте?

И точно привет с родного берега вдруг мелькнуло под ногами…

– Ой, смотри!

Она легко наклонилась и выпрямилась. На ее ладони лежал белый камешек с небольшой дыркой. Зинка улыбалась ему, как старому знакомому:

– У нас такие называют «куриный бог».

– У нас? – повторил Валерка с недоумением. – Ты же сказала, что насовсем переехала. Значит, теперь «у нас» – это здесь.

Она кивнула, почувствовав, как сдавило сердце.

– Я еще не привыкла, – призналась она. – Давай так: и для тебя, и для меня «у нас» – это здесь. Возьмешь камень?

– Это мне? – удивился Валерка и, повертев камень, солидно произнес: – Хорошая вещь. А почему – куриный бог?

– Он оберегает животных и дома от злых сил, – вспомнилось Зинке.

Валерка фыркнул:

– Я не животное и не дом!

– Но у тебя есть животное и дом, – нашлась она.

– Логично, – заметил он, подумав. – Значит, это для Розочки?

– Чтобы с ней ничего не случилось…

Он испуганно оборвал:

– С ней и так ничего не случится!

– Конечно! Она же с тобой.

Улыбнувшись, Валерка отвел глаза:

– Теперь – с нами.

Река Уча струилась под невысоким обрывчиком, поросшим семейками берез. Плакучие ветви, как длинные волосы, свисали до самой травы, и в другое время Зинке непременно захотелось бы примерить их, чтобы зеленые пряди сплелись с ее черными кудряшками… Но девочка бросилась к высоченной, крепкой сосне:

– Смотри какая!

И прижала ладони к сухой, шершавой коре, нагретой солнцем. В такие мгновения ей казалось, что это не чешуйки шуршат, а дерево что-то шепчет, только слушать его надо пальцами.

– И я рада познакомиться, – шепнула она в ответ. – Я буду часто к тебе приходить! Можно на тебя забраться?

Сосна не возражала – ладони девочки впитали ласковую вибрацию. Вот только нижние ветки ее хоть и росли невысоко над землей, но Зинке до них было не дотянуться.

– Ты собралась на нее залезть?! – ужаснулся Валерка. – Ну ты безбашенная… А если навернешься?

– Не-не, у меня получится, – заверила Зинка. – Я дома… То есть в Крыму постоянно по деревьям лазила.

Нахмурившись, он проворчал:

– Детство какое-то…

– А мы кто? В двадцать лет мне уже не захочется на сосну лезть! Надо ловить момент… Только меня подсадить надо. Поможешь? А ты выше меня – если подпрыгнешь, то зацепишься за нижнюю ветку. И ногами по стволу… Знаешь как?

Валерка пожал плечами:

– Видел…

– У тебя получится! Ты же качаешься, да? Вон у тебя плечи какие…

И она с уважением потрогала его бицепс: с такими не рождаются.

– Есть маленько, – смутился он. – Ладно, давай попробуем.

До верхушки сосны они не добрались, ветки там были совсем тонкие. Но и с середины все было отлично видно. Особенно Розочку, взвывавшую под деревом.

Валера прикрикнул:

– Да тихо ты! Мертвого разбудишь.

– Вот уж не надо, – пробормотала Зинка.

Какими хорошими Голубятниковы ни были, но раз уж умерли, пусть себе в могилах лежат. Будить их незачем.

И Розочка, видно, согласилась с этим – выть перестала. Но поднявшись на задние лапы, поскребла кору. Зинка задумалась: дереву стало больно или ему показалось, что его легонько почесали? Это же приятно!

От Розочки ее мысли перескочили к загадочной Маше, которая так и не показалась, пока они были в доме. Кто она вообще?

– Как бы сестра, – неохотно пояснил Валерка.

– Что значит – как бы?!

– У нас папа общий. А мамы разные.

– А ее мама где? Тоже с вами живет?

Валерка так дернулся, что ухватился за ветку, чтобы не свалиться:

– Еще не хватало!

– А как же… без мамы?

Он процедил сквозь зубы:

– Машка такая противная, что даже мать от нее отказалась. Нам подкинула.

Такого злого взгляда Зинка у него еще не замечала… Ей даже захотелось зажмуриться, но было страшновато свалиться с дерева.

– Она тебя намного старше?

– Прям! Младше почти на год.

У Зинки совсем все перепуталось в мыслях: она уже решила, что Валерия Андреевна – вторая жена его отца, а Маша – дочь от первого брака. Но если она младше… Как это вообще может быть?!

– Ну спроси уже, – буркнул он и, оторвав двойную хвоинку, уколол свою руку. – Давай я сразу объясню, и ты больше никогда об этом не заговаривай!

– Давай, – с готовностью согласилась Зинка. – А ты о моей ноге.

– Когда мама ждала меня… Ну то есть была беременной…

– Да я поняла!

– Так вот, – Валерка вздохнул, – папа как раз встретил эту Лидию. Он к ней не уходил, и мама вообще была – ни сном ни духом! Короче, осенью я родился, а весной – Машка.

Зинке захотелось зажмуриться: иногда это помогало найти нужные слова. Как оправдать его отца, чтобы сам Валерка в это поверил? Она искала единственную верную фразу и не могла найти. Только пробормотала:

– Взрослые часто творят что хотят. А нам потом расхлебывать…

Валерка угрюмо кивнул:

– Мы о Машке целых девять лет даже не подозревали! А потом ее мать замуж собралась за иностранца какого-то… Поняла, видно, что мой папа никогда не уйдет от нас.

У Зинки от жалости защемило сердце:

– А Машку иностранец не захотел брать?

– На фига она ему? Ты еще не знаешь, какая она вредная! А эта Лидия папе пригрозила, что, если он Машку не возьмет, она ее в детдом сдаст. Но папу это особо не расстроило… А мама вступилась. Зачем, спрашивается?! Чужого ребенка ей жалко стало, а меня нет. Теперь мне эту дуру терпеть приходится. Раньше хоть в разных школах учились, она же наш лицей не потянула. Куда ей с одним граммом мозга… А здесь нас еще и в один класс отдали! Прикинь, никуда от нее не деться – и дома, и в школе рядом.

«Он не сказал “вместе”, – отметила Зинка. – Значит, действительно этого не чувствует…»

– Твоя мама – очень добрый человек, – заметила она. – Другая женщина еще и папу твоего выгнала бы вместе с этой Машкой! А она нянчится с ней…

Валерка шмыгнул носом:

– Ну да. Мама такая.

– А я, если честно, думала, что богатые все злые…

– А мы богатые? – удивился он.

– Ну да! Вон какой у вас дом – весь в мраморе и золоте.

– Золото ж не настоящее!

– Все равно красиво.

– Красиво, – согласился Валера. – Но не так уж дорого. Наверное…

Он зачем-то протянул Зинке двойную иголочку, и она машинально взяла ее. Легонько покалывая, прошлась «ножками» по руке, понимая, что тянет время. Но то, как внезапно Валерка обрушил на нее семейную тайну, требовало времени, чтобы переварить, как говорила Зинка. Ее мама сказала бы: «Осмыслить…»

Нет, она понимала, почему он решил сразу раскрыть карты! Не сегодня так завтра она встретится с Машей, и лучше уж знать заранее – вопросов задавать не стоит. Но и настраиваться против нее Зинка не собиралась. Не то чтобы она не доверяла Валерке, но ей уже приходилось видеть братьев и сестер, которые терпеть не могли друг друга! А по отдельности с каждым из них вполне можно было иметь дело. Так что Зинке не хотелось становиться врагом девочки, которую еще в глаза не видела.

Больше всего она боялась, как бы Валерка не ляпнул чего-нибудь вроде: «Или я, или Машка!» Тогда действительно пришлось бы выбирать. На всякий случай Зина решила, что выбрала бы его, ведь они уже подружились, а друзьями не разбрасываются. Тем более других у нее тут и не было.

– Знаешь что, – произнесла она негромко, – бабушка говорит: в чужих семейных делах сам чёрт ногу сломит… В смысле, что не надо совать нос, куда не следует. Я и не буду. Ты – хороший пацан, и мне этого достаточно.

Ответить Валерка не успел: подул такой ветер, что мир качнулся у Зинки перед глазами. Будто рябь по воде прошла…

А в следующий миг они услышали тонкий крик. Он прозвучал коротко и как-то странно, будто вырвался лишь на секунду. Только откуда? И кто кричал?

Резко выпрямившись, Валерка быстро огляделся, как часовой на вышке. А чем сосна хуже? Но Розочка, хоть и оставалась внизу, первой определила, откуда донесся крик. У Зинки заколотилось сердце, когда она увидела, как золотистое пятно метнулось к реке.

– Роза! – завопил Валерка. – Ко мне! Розочка!

А Зинка кричать не стала, она же не хозяйка этой собаке, с чего та вдруг станет слушаться?

Валера уже спускался с сосны, чуть ли не перескакивая с ветки на ветку, и Зинка замерла, прильнув к стволу: «Только бы не упал… Только бы удержался».

Лишь когда он спрыгнул на землю, она перевела дух и сама поползла вниз, намертво цепляясь пальцами за каждую ветку. С ее ногой не хватало еще и рухнуть с высоты… Так можно и в инвалидной коляске остаться, а этого не очень-то хотелось. Но дерево точно примагничивало девочку: она ни разу не оступилась, и сухой хруст, грозивший падением, так и не раздался.

И все равно дышать по-человечески Зинка смогла, только ступив на траву… Подбежав за Валеркой к самому краю невысокого обрывчика, она быстро оглядела реку, и сердце ее холодно замерло.

– Вон! – Зинка вскинула руку. – Это она!

– Вижу, – процедил он.

Метрах в двадцати от них, ниже по течению, собака уже плыла к берегу. Она что-то тащила в зубах, и оно было живым – извивалось и пищало. Не сказав ни слова, Валерка бросился на помощь своей собаке, а Зинка помчалась за ним. Слетев вниз, они сразу почувствовали: хоть воздух и прогрелся, вода еще ледяная – ноги промокли мгновенно. Но им было не до этого, ведь оба разглядели, что Розочка вытаскивает из реки…

– Это же ребенок! – ахнула Зинка.

И Валерка откликнулся эхом:

– Ребенок…

Оцепенел он лишь на секунду, а потом подхватил малыша, живого и верещащего, прижал его к себе.

«Вот зря у них куртку оставила! – сморщилась Зинка. – Завернуть бы его».

– Бежим! – выкрикнула она. – Моя мама поможет.

Сначала она даже не ощущала холода, так бурлил в крови испуг. Но когда они помчались назад, к поселку, ее всю сковало, будто льдом, и зубы застучали так громко, что Валерка остановился:

– Эй, ты не заболеешь?

– Плевать! – выкрикнула Зинка, убегая вперед.

То ли от холода, то ли от испуга в ноге кололо так остро, будто что-то готово было сломаться. Но Зинка приказала себе терпеть.

«Нечего одеяло перетягивать», – говорил ей папа, когда она была маленькой и начинала хныкать, отвлекая на себя внимание. А он, уставший после работы, хотел, чтобы жена занималась им… С тех пор Зинка и усвоила, что боль лучше терпеть молча – всегда рядом может найтись человек, которому еще больнее.

Розочка неслась рядом с ней. От воды шерсть ее потемнела и обвисла, хоть собака и встряхнулась уже несколько раз, от души разметав брызги. Теперь она виделась Зинке совсем другой: не дурашливой псиной, улыбающейся каждому встречному, а настоящей героиней, спасающей малышей. Насчет взрослых она не была уверена, хотя ее маму Розочке точно хватило бы сил вытащить из воды.

«Нет-нет, – торопливо произнесла девочка про себя. – Мама никогда не окажется в реке. Да она плавает, как дельфин! Сама спасет кого хочешь… Только бы она была дома!»

И мама не подвела. Даже дверь оказалась открыта, как Зинка и надеялась. Они запирали ее только на ночь, ведь поселок был огорожен и охранялся. А соседей разве стоит бояться?

– Живем как при коммунизме! – Ее бабушка почему-то усмехалась, произнося эти слова. – Жаль, мой красавец недолго здесь пожил…

Зинка не сразу сообразила, что «красавец» – это дедушка, который на фотографиях казался похожим на Шрека – толстым и лысым. Неужели бабушке он виделся другим?

Взлетев на высокое, из семи ступенек, крыльцо, Зинка распахнула дверь и мотнула головой:

– Заноси!

Розочка застенчиво остановилась внизу, но девочка махнула ей рукой:

– Заходи давай! Тебе тоже надо погреться.

И ворвавшись за ними следом, закричала во все горло:

– Мама! Иди скорей!

Лестница ожила быстрыми шагами – мама бежала со второго этажа. Ее смуглое лицо показалось Зинке побелевшим, и девочка затараторила, чтобы успокоить маму:

– Нет-нет! Все хорошо. Мы спасли его. Розочка спасла.

– Господи, кого?! – Губы у мамы тоже побледнели и еле шевелились.

Валерка выступил вперед:

– Вот. Малыш чуть не утонул. Моя собака его вытащила. Здрасте…

Едва кивнув, мама осторожно приняла ребенка и быстро побежала с ним наверх. С лестницы донесся ее голос, уже вернувший силу:

– Быстро напейтесь горячего чая! Малышу и собаке подогрейте молока. Только немного, чтобы теплое было!

– Она знает, что делать? – пробормотал Валерка.

Зинка снисходительно улыбнулась:

– Еще бы ей не знать. Она же врач. Терапевт.

– О! Тогда все в порядке, – окончательно успокоился он и посмотрел вниз. – Чем лапы протереть?

– Тебе или собаке? – хихикнула Зинка.

* * *

«А солнце опять проснулось раньше меня… И что ты думаешь? Его снова кто-то перетащил на другую сторону луга! Хоть всю ночь не спи, чтобы заметить, кто же таким занимается?

И тут я прямо подпрыгнул, вспомнив, как просыпался ночью. Какой-то скрип меня разбудил. Очень противный и громкий, я прямо чуть не оглох… Но это он таким показался потому, что я еще не проснулся. А потом я разобрал, что это вовсе не скрип, а песня. Странная, конечно…

– Дрр-дрр-дрр!

Но если прислушаться – а я прислушался! – то начинаешь понимать, о чем она:

Любовь моя, приди скорей!Зову тебя среди полей,Ищу тебя в густых лугах,Я по тебе вздыхаю: “Ах!”Зову… Уж близится рассвет.Тебя, любимая, все нет…

Эти слова окутали меня грустью. И до того мне жалко стало певца, который так тоскует, что я сразу же уснул…

А утром вспомнил про него и спросил у мамы:

– Кто это пел ночью?

Она в этот момент червячка из земли тянула, но от удивления клюв раскрыла. И червяк тут же просочился назад в дырочку, а мама уставилась на меня. Глаза не круглые, как у нас, птенчиков, а вытянутые, очень красивые. Но от удивления они округлились.

– Ты слышал?

– И запомнил! – похвастался я.

Только спеть у меня не получилось, голоса не хватило. А мама сказала:

– Это пел взрослый коростель. Тебе эта песня в будущем пригодится, когда вырастешь и начнешь искать себе пару.

– А он нашел? – спросил я про коростеля.

Мама почему-то отозвалась не сразу, и я уже чуть не забыл, о чем спросил. В этот момент мимо меня такой вкусный жук пробегал, что я сразу же есть захотел. И проглотил его! Позавтракал.

И тут мама говорит:

– Нашел. И не один раз. Этот коростель – твой папа.

– Как папа?! – Я так и сел на сухую кочку. – Так он тебя звал? А почему ты не пошла? Он же так страдает…

Но мама гордо вытянула шею:

– Когда-то он и мне эту песню пел. Но сейчас не меня звал… У коростелей так принято: пока одна самка высиживает яйца, самец начинает искать новую пару. Я осталась с вами, моими малышами, а папа…»

Наверное, бабушка читала бы и дальше, но Зинкина мама вдруг встала и вышла из комнаты. Так быстро, будто еле сдерживалась, – то ли расхохотаться собиралась, то ли расплакаться…

Зинку это не особенно удивило. И почему сказка такой грустной сложилась, она тоже понимала и вопросов не задавала.

– Эта тема закрыта, – объявила им бабушка, когда они только приехали к ней.

И больше никто из них о папе не вспоминал… А коростель напомнил.

Антошка высунулся из-под одеяла и захлопал по тетради ладошкой:

– Цитай! Цитай!

Пальчики у него были совсем маленькими и пухлыми – игрушечными! Или «целовальными», как сказала мама. А возле каждого пальца виднелась крошечная ямка. Почему-то когда Зинка просто брала его ручку и смотрела на эти ямочки, ей хотелось улыбаться. И она себе не отказывала!

– Ты его отогрела своей улыбкой, – шепнула Зинке мама, когда Антошка (Тоса – как он себя назвал, похлопав по груди) начал стаскивать все, во что его закутали. А вырвавшись из плена пледов и платков, вдруг обхватил Зинку за шею! Ей даже неловко стало перед Валеркой: не она же спасла Тошку и не она тащила на руках, мокрого, от самой реки…

Но Валера вроде не обиделся. У него самого начинали сиять глаза, когда Зинка улыбалась ему. И она впервые поверила, что, может, у нее и вправду какая-то особенная улыбка? Мама же врать не будет?

Белесые, как одуванчик, волосики Антошки уже просохли и топорщились в разные стороны. А глазки были такими ясными, что бабушка озадаченно пробормотала, взглянув в них:

– Не заболел. Чудо какое-то, а не ребенок…

Она почти не спускала Антошку с рук, особенно поначалу, когда ему надо было отогреться, а бабушка была самой теплой и мягкой из них. Но пока она читала продолжение сказки, малыша уложили на диван (мама была уверена, что он уснет, и ошиблась!), а Зинка, Розочка и Валерка втроем устроились на ковре. Правда, Валера не решился разлечься при Зинкиной маме, а девочки растянулись на пузе, слушая сказку. Только мама сидела на краешке дивана, на который уложили Антошку.

– Цитай, буся! – так он звал бабушку, и она не возражала.

Пытаясь подражать птичьему голосу, она продолжила:

«– Я осталась с вами, моими малышами, а папа начал новую жизнь. Обижаться не на что, таков закон природы.

Только мне такой закон совсем не понравился. Как же так? Звал-звал маму, а теперь другую зовет? Разве мама стала хуже от того, что у нее появились птенчики? Вон какие красивые у нее глаза и длинная шея… Или мы ему не понравились еще в яйцах? Сквозь скорлупу разглядел, какие мы чертенята, поэтому и сбежал?

И я решил, что когда вырасту и найду свою любимую, то останусь с ней на всю жизнь. Так и будет!

Я сказал об этом маме, и она нежно прижала меня крылом:

– Тебе надо было родиться орлом, Кори… Из тебя вышел бы настоящий царь птиц.

Ого! О таком я и не думал. Да ведь уже ничего не изменишь, раз я вылупился коростеленком! Орла из меня не выйдет. Разве что в душе…

Но до этого еще далеко. Я только дня через четыре начну самостоятельную жизнь, так мама сказала. А она заведет себе других птенчиков. Не сразу, конечно, их сначала надо высиживать в гнезде. Когда они вылупятся, то будут такими черными пушистиками, как я сейчас. А я к тому времени вырасту и стану взрослым коростелем с настоящими перьями на крыльях! И мама, наверное, не узнает меня при встрече…»

Антошка заревел так внезапно и громко, что Зинка подскочила, уронив тетрадь. Его крошечный ротик превратился в глубокую пещеру, из которой вырывалось горе – самое безутешное. А глаз не было вообще, вместо них из-под коротеньких ресниц лились слезы. Он кричал от боли, комкая ручками голубой плед, а Зинка задохнулась, глядя на него. Ей показалось, что у нее вот-вот разорвется сердце.

Так и случилось бы, если б мама не вбежала в комнату и не схватила малыша на руки.

– Что такое? Что? – испуганно спрашивала она, прижимая Антошку, а он продолжал кричать, и Зинка вдруг поняла: его горе слишком велико – не выразить словами. Не хватит их…

У ее мамы тоже никак не получалось его утешить, и Зинка уже со страхом подумала, что мальчик будет кричать так всю ночь и в конце концов потеряет голос… Но тут со вздохом поднялась Розочка. Она подошла к маме и ткнулась носом в голую коленку малыша. Потом лизнула ее широким языком, и Антошка мгновенно затих. Открыв зареванные глаза, он уставился на собаку, продолжая судорожно всхлипывать и подергиваться всем телом. Но больше не кричал.

Зинка даже дышать перестала, чтобы не спугнуть его… А Розочка принялась деловито вылизывать крошечные пальчики-грибочки на ножках. И Антошка вдруг… рассмеялся! Поджимая пальцы, он хихикал, глядя на собаку, и обнимал Зинкину маму за шею.

– Хорошая собака, – прошептал Валерка.

И Зинка с мамой отозвались двойным эхом:

– Хорошая собака!

– Абака, – подтвердил Тошка.

И свесился, чтобы дотянуться ладошкой до солнечного Розочкиного лба. Тогда мама присела, не выпуская его из объятий, и малыш бесстрашно сжал большую собачью морду обеими руками. А Розочка улыбнулась ему.

* * *

На ночь мама уложила Антошку вместе с собой, чтобы следить за его температурой. Зинке стало немного обидно, ведь ей-то давно было положено спать отдельно – с тех пор, как мама перестала кормить ее молоком. Этого времени девочка даже не помнила.

Но Зина понимала, что мама поступает правильно: за Тошкой нужно было понаблюдать. Раз уж он ухитрился свалиться в реку, за ним нужен глаз да глаз! Зинка слышала, как мама звонила в полицию и уговаривала их позволить ей оставить мальчика до утра.

– Я – доктор, – заявила она таким тоном, какого Зинка и не слышала. – И заявляю, как профессионал, что сейчас ребенок должен оставаться в комфортной среде. Он только пришел в себя, не надо трогать его. Разумеется, когда найдутся родители, они смогут сразу же забрать его.

Не все в маминых словах было правдой, и Зинке стало слегка не по себе, когда она поняла это. Раньше ее мама действительно работала врачом, но очень недолго. А потом они с папой открыли детское кафе «Кальмарчик», и мама начала там готовить разную вкуснятину. Зинка больше всего любила крошечные пирожные со взбитыми сливками, которые мама назвала «Жемчужины». Все говорили, что они тают на языке… И ничуть не преувеличивали!

Екатерина Александровна, как звали Зинкину маму, никогда не называла себя поварихой, хотя так оно и было. Но незнакомым она представлялась:

– Хозяйка кафе.

И Зина соглашалась: это звучит лучше. И тоже говорила о маме именно так, и все, наверное, думали, что она владеет «Кальмарчиком», хотя на самом деле кафе принадлежало папе. Зинка не спрашивала, почему так получилось. Да и какая разница? Все равно кафе не увезешь с собой… Оно осталось папе вместо них.

Но все это никак не меняло того, что врачом ее мама не работала уже очень давно. Значит, обманула полицию, и лучше было Зинке этого не слышать. Правда, особого возмущения девочка не испытывала – понимала же, почему мама говорит именно так.

Конечно, врать вообще нехорошо, особенно если пытаешься скрыть какую-нибудь пакость, которую сотворил. Или свалить вину на другого – это вообще подло… Но Зинка уже давно поняла, что есть в жизни такие моменты, когда правда всем навредит больше, чем ложь. И зачем она тогда нужна?

Вот хоть сейчас: если б мама не назвалась врачом, Антошку могли бы утащить на ночь глядя… И где бы он ночевал? Кто за ним следил бы? Может, плакал бы до утра… И тогда температура точно взлетела бы до небес! Разве правда того стоит?

Поэтому маме Зинка не сказала ни слова. Пусть думает, что она ничего не слышала. А полиция спорить и доискиваться правды не стала: их вполне устроило, что малыш под присмотром и не придется самим с ним возиться. Ночь за окном, куда его денешь, если родители не объявятся немедленно?

– Почему они не следили за ним? – проворчала Зинка и отбросила одеяло.

Ее вдруг бросило в жар: а если Тошкины родители какие-нибудь пьяницы? И он сам убежал от них куда глаза глядят… Полиция вернет его домой, а он удерет снова!

Уложив поудобнее больную ногу, Зинка уселась на диване, где спала с тех пор, как они переехали к бабушке, и включила телефон. Нет, она помнила, конечно, что мама велела отключать его на ночь. Но ей нужно было срочно поговорить с Валеркой, а как это сделать среди ночи и никого не разбудить? Только через сеть «ВКонтакте», где они уже подружились.

Повезло: из сети он еще не вышел, и Зинка быстро написала о своих сомнениях. Ответил Валерка так же моментально. Наверное, тоже прятал телефон в постели.

«Знаешь, что я думаю? Если б Антошку искали, то уже нашли бы».

Зинку поразила эта мысль. Просто пришпилила к спинке дивана. Неужели можно даже не заметить, что у тебя пропал ребенок?!

«Думаешь, они такие?» – написала она.

Но Валерка только прислал смайлик, выражающий недоумение. А что он мог знать о людях, которых они оба в глаза не видели?

«Не спится?» – спросил он следом.

«За Тошку переживаю», – призналась Зинка.

«Только не говори, что он стал тебе родным!»

«Нет, – согласилась она, подумав. – Но и не чужой уже! Хехе…»

Следующий вопрос пришел не сразу, видно, Валерка не сразу решился его задать: «А тебя не бесит, что твоя мама с другим ребенком нянчится?»

Можно было ответить так, чтобы он думал о ней только хорошее. Разве в чате уличишь во лжи? Ты ведь даже глаз не видишь! Но почему-то Зинке не хотелось ему врать.

«Честно? Маленько бесит, – призналась она. – Я же привыкла быть для мамы единственной. И бабушка всегда меня так называла. Но Тошка же у нас временно. Скоро его родители найдутся».

«А если нет?»

«В смысле?!»

«Вдруг он останется у вас навсегда?»

Громко сглотнув, Зинка задышала так часто, будто опять бежала от реки, превозмогая боль. В те минуты она хотела только одного – спасти малыша. Куда же делось это желание?

«Я тебя понимаю, – прилетело от Валерки. – Когда Машку нам подкинули, я вообще чуть не сдох! Не знаю, от ревности, наверное».

«Может, мы с тобой – конченые эгоисты? – напряглась Зинка. – Это, знаешь, не очень-то хорошо…»

Но Валерка не отозвался. Уснул, что ли? Подождав, Зинка все равно добавила: «Мы же его спасли, теперь отвечаем».

Тут же пришло: «С чего это? И спасла его Роза».

Зинка улыбнулась, представив светящуюся собачью морду.

«Мне больше нравится называть ее Розочкой».

«Мне тоже. Но писать дольше».

«Ахах! Ты не добавил ее имя в Т9?!»

«Я вообще его отключил. Он такую фигню пишет!»

Зинке не хотелось, чтобы их разговор скатился на обычный треп, и она деловито спросила: «Как будем их искать?»

Конечно, Валерка мог бы огрызнуться: «А с чего это мы должны их искать?!» Или ответить еще что-нибудь в этом духе, чтобы у Зинки сразу пропало желание считать их командой. Но от него пришло: «Надо подумать». И хотя это прозвучало очень туманно, Зинка так и подскочила: он в деле! Вдвоем они обязательно что-нибудь придумают. А если еще их мамы подключатся…

«Еее! Слушай, а почему у вас с мамой одинаковые имена?»

Ей с самого начала хотелось спросить об этом. Но сперва не было удобного случая, а за шахматами Зинка обо всем забыла – так ей хотелось выиграть. Но, проиграв, она нисколько не расстроилась, ведь Валера так просиял, что Зинка решила: да она готова сдать ему еще несколько партий, раз его это делает таким счастливым!

«Ну вообще-то маму все зовут Лерой. Не особо похоже, да? Если только по имени-отчеству».

«Хых. Но зачем мама дала тебе похожее имя?»

«Не знаю. Не спрашивал…»

«Наверное, ей хочется, чтобы ты во всем походил на нее. Получилось! Она классная».

«И я тоже?»

Подмигивающие смайлики, целых три штуки, намекали, что этот вопрос задан не совсем всерьез. Но от того, как надолго Валерка замолчал, стало ясно: для него важно ее мнение. Почему интересно?

«О да! Ты тоже классный». – Она действительно так решила, но ответила не совсем всерьез, чтобы он не вообразил чего…

По правилам вежливости Валерка должен был ответить тем же, но неожиданно для Зинки он написал: «А твоя бабушка продолжит сказку про коростеля? Она – настоящая писательница, да?» Зинка даже сглотнула от удивления. Но тут же нашла Валерке оправдание: мальчишки же стесняются говорить хорошие слова! Почему-то им легче обозвать девочку дурой, чем сказать, что она отлично пробивает пенальти. Или быстрее всех забирается на макушку дерева. Не о Зинке речь, конечно… По деревьям она хоть и лазает, но не так ловко, как остальные. И на одиннадцатиметровый ее ни разу не ставили, даже если брали в игру. Но и в ней ведь найдется что-то хорошее? Наверное, Валерка пока просто не разглядел…

«Настоящая, – ответила она о бабушке. – У нее уже целая куча книг вышла. И если она что начала, то никогда не бросит».

Ей хотелось бы и о себе сказать то же самое, но Зинка пока не была в этом уверена…

– Ты сто лет жить будешь! – обрадовалась она, когда бабушка вдруг заглянула в ее комнату. – Я только что Валерке про твои книги рассказывала.

Присев на ее постель, бабушка погладила гудящие Зинкины ноги:

– Ну сто совсем не обязательно… Но пожить еще надо, чтобы вам с мамой помочь.

– А теперь и с Тошкой, – осторожно сказала Зина. – У тебя не дом, а настоящий теремок – все больше жильцов появляется.

Зоя Михайловна улыбнулась:

– Дом на то и создан, чтобы в нем жили. В пустых комнатах поселяется тоска.

– Значит, ты не против…

– Оставить этого малыша? – угадала бабушка недосказанное. – Совершенно не против.

– А он не помешает тебе работать? Разве писателю не нужна тишина?

– Писателю нужен душевный покой – это главное. Когда сердце не на месте, не пишется совсем. Вот вы приехали, и мне стало спокойней.

«А как же папа? Он же ее сын… За него она всяко больше тревожится». – Зинка подумала об этом, но спросить не решилась. Может, бабушке каким-то нечеловеческим усилием воли удалось изгнать мысли о нем? А если Зинка напомнит сейчас, тоска навалится снова. Она знала это, потому что и сама иногда скучала по папе…

– Скорее всего, Антошка поживет у нас всего пару дней, пока его родители не найдутся. Но если он останется на…

– Навсегда?

– Ну, допустим… Разве это плохо? Он ведь очень похож на вас.

Зинка сделала недоуменную гримасу:

– Чем?! Он беленький, а у нас с мамой темные волосы. И глаза карие, а у него…

– Не в этом дело, – остановила ее бабушка. – Цвет волос и глаз не имеет значения. Вы с мамой как солнечные лучики. От вас исходят радость и тепло. И Тошка такой же. Розочка это первой поняла. Что тебя терзает, девочка моя?

Сев на постели, Зина сжала кулачки, чтобы заставить себя произнести то главное, что мучило ее и чего она так стеснялась.

– Я больше не буду для вас с мамой единственной, – ее голос дрогнул и плаксиво сорвался.

Мягко притянув, Зоя Михайловна обняла внучку и покачала, как маленькую:

– Что ты? Что ты, моя крошечка? То место в сердце твоей мамы, которое отдано тебе, не займет никто никогда… И то же самое с моим сердцем. Даже если мы полюбим этого малыша как родного, он никогда не вытеснит тебя. Человеческое сердце способно вместить много любви… Оно создано так умно, что может расширяться беспредельно. Хотя полюбить все человечество было под силу лишь одному…

И Зинка догадалась, о ком говорит бабушка. Она посмотрела на небо сквозь неплотно задернутые занавески: на черной полоске покачивалась маленькая звездочка.

* * *

«И как это я вдруг стал большим?!

Еще вчера походил на черненькую мышку, а сегодня весь мой пух куда-то исчез. Я вытянулся и начал походить на маму (папу я ведь так и не увидел!). Только летать пока не могу – перья на крылышках еще не выросли. Я лишь хлопаю ими, но от земли не отрываюсь.

– Ну что, хлопун, – мама взглянула на меня как-то печально, – пришла пора начинать тебе самостоятельную жизнь.

– Как это? – растерялся я.

– Скоро ты станешь совсем взрослым, и осенью вместе с другими коростелями отправишься в Африку.

Она рассказывала мне о перелетах в Африку, поэтому я не очень удивился. Но испугался… Я? В Африку?!

– Но мои крылышки…

Но мама строго поправила:

– Это уже не крылышки, а крылья. Кори, не бойся. Мы все через это прошли. Теперь ты будешь жить отдельно.

– Но почему?! – вскрикнул я. – Я тебе мешаю? Я же сам добываю корм, тебе не приходится искать мне пищу. Почему я не могу просто быть рядом с тобой?

Мне нисколько не хотелось уходить от мамы! С ней спокойно и тепло. От того, что я чуть не расплакался, она дрогнула и опустила мне на спину такое родное крыло.

– Мы все должны следовать законам природы, – вздохнула она. – До путешествия в Африку я обязана принести еще потомство.

Я так и шарахнулся от нее:

– У тебя будут другие птенцы?! А как же я? Разве не я твой единственный птенчик?

– Ты был моим единственным птенчиком. – Она прижалась головой к моей шее. – И навсегда останешься в моем сердце… Но время идет. Ты больше не птенец, а почти взрослый коростель. Ты не можешь вечно жить с мамой.

– Почему не могу? Очень даже могу! Если ты меня больше не любишь, так и скажи!

Отстранившись, мама долго, удивленно смотрела на меня. Потом пробормотала:

– Сколько у меня было птенцов, но ты первым завел такой разговор. Ты особенный, Кори. Наверное, у тебя и вправду должна быть своя судьба. Не такая, как у всех коростелей.

– Значит, мне можно остаться с тобой? – обрадовался я.

– Пока ты сам этого хочешь, – прошептала она.

И я почувствовал себя самой счастливой птицей на свете!

Мы сидели с мамой на нашем любимом заливном лугу. Вокруг шептались сочные травы, унизанные мелкими капельками росы. Из-за леса медленно выползало солнце. Скоро оно высушит и траву, и мои новые перышки, но мне был приятен этот час прохлады. А больше всего нравилось, что не придется уходить от мамы! Мы всегда будем с нею вместе.

– Кори, беги! – вдруг истошно выкрикнула мама и рванулась в сторону.

Оторвавшись от земли, она тяжело полетела над лугом, а я в тот же миг увидел собаку. У нее была огромная жадная пасть и длинные клыки, готовые вонзиться в мое горло. Но я метнулся прочь и помчался со всех ног, петляя и поворачивая то в одну сторону, то в другую.

– Ральф, гони ее, гони! – донесся крик человека.

Он говорил обо мне? Но я не “она”, а “он”. Хотя откуда это знать охотнику?

Травы внезапно стали острыми, они хлестали меня, но я не вскрикивал от боли и не останавливался. Наверное, я оббежал большой круг и сам не понял этого, но внезапно снова увидел охотничьего пса. И замер, тяжело дыша. В глазах у меня помутилось: Ральф бежал к хозяину, неся в зубах… коростеля. Я даже не сразу понял, что это моя мама. Ее пестрое тело обвисло в зубах собаки, а голова безвольно болталась на длинной шее. Никогда я не видел ее такой, поэтому в первый момент подумал: “Здесь был еще один коростель?” Но мама предупредила бы об этом, она всегда чуяла сородичей.

Никого здесь не было, кроме нас с ней. А теперь остался только я.

“Почему она не улетела? Она же могла улететь! Собака не поймала бы ее в воздухе! Почему она летела так низко?” – Мое сердце колотилось, выталкивая все новые вопросы.

А ответ оказался один: мама уводила собаку за собой. От меня подальше. Потому что она все равно оставалась моей мамой, хоть я и вырос… А я был ее единственным птенчиком.

Солнце уже поднялось высоко, когда я очнулся и понял, что мне больше нечего делать на этом лугу. Мы любили эти красивые, сочные травы, а они оказались для мамы смертельной ловушкой. Я не хотел их больше видеть. Мама погибла здесь. Из-за меня… Она всегда была начеку и задолго заметила бы приближение собаки, если б я не отвлек ее разговором и своим нытьем. Ей хотелось, чтобы я стал взрослым и самостоятельным, а мне это не удалось.

Впервые мне было так одиноко, что коченели крылья, хотя день оставался жарким. И я побежал. У меня не было ни плана, ни цели, я просто бежал, чтобы уйти подальше. Куда-нибудь…

Я пересек небольшой лес, миновал красивое озеро, из которого напился вдоволь, и побежал дальше».

* * *

– Ну ни фига себе, – выдохнул Валерка, дочитав новую главу. – И это детская сказка?! Да малыши обревутся!

У Зинки все так и вскипело в душе. Вроде Валерка и не обидел ее бабушку, но она бросилась на защиту:

– И что? Детям надо учиться жалеть не только себя. Можно подумать, ты над «Русалочкой» не плакал!

– Нет, – удивленно отозвался он. – Да я вообще ее не читал.

– Не читал Андерсена?!

Если бы Зинка сидела на чем-нибудь, точно свалилась бы от удивления. Но они с Валеркой валялись на искусственной траве спортивной площадки, где только что гоняли мяч. Валерка сначала осторожничал и боялся толкнуть ее, но Зинка ни разу не пискнула и не охнула. И он забылся, вошел в раж и, отбирая мяч, уже пихался вовсю. Зинке удалось забить ему всего три гола, а он попал в ее ворота целых десять раз.

На круглом счете и остановились. Зинке было не стыдно без сил растянуться на траве, потому что и ее соперник упал без сил.

«Ух ты! – удивилась она. – Я тоже его вымотала?»

Пока валялись, Валерка и прочитал в телефоне продолжение сказки, которое Зинка отправила ему тайком. Начало же он слышал, почему продолжение нельзя? Ему очень хотелось, но бабушка сказала Зинке:

– Это не для распространения, сама понимаешь. Только тебе.

Она даже Тошке не стала это читать, слишком уж печальная получалась история. Тем более его маму пока так и не нашли, и малыш третий день жил у них…

А вдруг она тоже погибла?! Какой-нибудь гигантский орел схватил ее железными когтями, вонзил их в спину и унес несчастную жертву на высокую скалу. И теперь она никак не может оттуда спуститься. А Тошка выпал из ее рук и свалился в реку. Или она сама его бросила в воду, чтобы спасти! Тоже не особо надежный способ спасения, но в ту минуту ей, наверное, так не казалось.

– Бред! – отрезал Валера, когда Зинка поделилась с ним своей догадкой. – Это ж какой орел должен быть, чтобы утащить взрослую тетку?!

– А где же она тогда?

– Ну где… Не знаю. В запое, может, как наш повар.

Зинка приподнялась на локте:

– В смысле – ваш повар?

– Ну мужик, который нам готовит. Филипп.

– У вас свой повар?!

– Ну да, – смутился Валерка. – Мама терпеть не может заниматься кухней. И вообще хозяйством.

Откинувшись на спину, девочка устремила взгляд в небеса:

– Мой мир никогда не будет прежним.

Виновато засопев, ее друг буркнул:

– Ладно тебе! Как будто твоя мама отказалась бы, если б за нее кто-нибудь готовил…

– Отказалась бы, – подумав, заверила Зинка. – Она сама классно готовит. У нас же в Ялте было свое кафе.

И опять подскочила:

– Ой! А маме же работа нужна. Если ваш повар… э-э… вышел из строя, может, мама его заменит?

Валерка беспокойно заерзал:

– Ты хочешь, чтобы твоя мама у нас работала?

– Ну да! Это же здорово. Мама всегда говорит, что работа рядом с домом – это просто мечта!

Помолчав, он спросил:

– Почему вы уехали из Ялты?

В Зинкином горле сразу возник ком, как будто она вдохнула горсть песка, а слюна сразу превратила ее в глину. Она силилась сглотнуть и не могла. От этого уже стало трудно дышать, и Зинка перекатилась на другой бок, чтобы не напугать Валерку. Еще подумает, будто у нее случился какой-то приступ и она задыхается.

– Не надо, не говори, – выпалил он и осторожно тронул ее плечо. – Слышь? Даже не вспоминай. Пошли за мороженым?

Но уйти со спортивной площадки они не успели. За их спинами металлическая сетка загремела так, точно кто-то вел по ней палкой. Зинка быстро оглянулась: двое подростков направлялись к входу на площадку, и в руке одного из них действительно была толстая, ободранная ветка. На вид им было лет по тринадцать – даже Валерка был ниже любого из них на полголовы.

– Не успели, – тихо сказал он.

– Может, мимо пройдут?

Нет, они не прошли мимо. И не бросили палку перед входом на площадку. Вскочив, Валерка подал Зинке руку, чтобы помочь подняться. И это удивило мальчишек – они переглянулись и захохотали.

– Да тут у нас любовь-морковь, что ли? – пропел губастый длинноволосый пацан, противно щурясь на Зинку. – Помешали?

– Нет. Мы уже уходим, площадка ваша, – она постаралась произнести это ровным тоном, чтобы они ни к чему не прицепились.

Второй, толстый и конопатый, пихнул друга локтем и коротко хохотнул:

– Влад, они решили более уединенное место поискать!

– Все сказал? – спокойно спросил Валерка. – Тогда мы пошли.

Но Влад перегородил девочке дорогу:

– А познакомиться? Мы же соседи как-никак!

От него противно пахло сигаретами. Зинка не выносила этот запах. Но это ведь его дело – травить себя или нет. Она замешкалась:

– Ты… серьезно? Или подкалываешь?

– Серьезно? Более чем.

Он наклонился еще ниже, и Зинка невольно отвернулась.

– Чего ты морду воротишь? Такая симпатичная девочка и с каким-то недомерком встречаешься…

Валерка покраснел:

– Мы просто друзья!

– Опаньки! – взвизгнул толстяк. – Вот он от тебя и отрекся.

– Храбрец какой…

– Я не отрекся! – возмутился Валерка. – Просто чего ты гонишь… встречаетесь… Нам сколько лет, как ты думаешь?

Влад широко улыбнулся, показав неожиданно мелкие зубы:

– А ты еще в штанишки писаешь? Девочка, тебе с ним явно не по пути.

– Мне с ним по пути! – отрезала Зинка и стиснула Валеркину руку. Она оказалась холодной и влажной. – Пойдем.

И потащила его к выходу с площадки. Вслед градом камней посыпались насмешки:

– Э, да она хромая!

– Пацан, ты чего – получше найти не мог?

– Не, ну понятно, что на безрыбье и рак рыба…

– Леха, да ему и убогонькая за счастье!

Внезапно Валеркина рука вырвалась из ее ладони. Зинка и повернуться еще не успела, а он уже подскочил к Владу. Мелькнул сжатый кулак… Через секунду длинноволосый валялся на искусственном газоне, а толстый Леха пятился к сетке.

– Эй, ты чего? Шуток не понимаешь? Ну я ору просто, какой ты доверчивый.

– Она вам не убогонькая! – отрезал Валерка и схватил Зинку за руку. – Пошли. Больше не полезут.

Теперь ладонь у него стала сухой и такой горячей, что Зинку бросило в жар. «Он кинулся за меня в драку! – запело ее сердце от гордости. – Он настоящий рыцарь! Как молодой король Артур…»

Несколько минут они оба шли молча, прислушиваясь к происходящему за спиной. Но никто их вроде не догонял, и Зинка перевела дух.

– Ну ты даешь, – протянула она с уважением. – Я и не знала, что ты такой сильный. Он же здоровенный!

Валерка дернул плечом:

– Просто высокий. А так-то тюфяк оказался…

– Они тебя не подкараулят?

– Да ну! Мне отец говорил, что, если кто полезет, надо сразу на место ставить. И на этом всё. Больше не сунется… А дашь слабину – и будут гнобить до скончания века.

– Это он тебя научил драться?

Ей показалось, что Валерка замялся:

– Ну да…

– Крутой! А я думала, художники все как Никас Сафронов…

– Это какие?

– Изнеженные.

У него вырвался смешок:

– Это вообще не про папу. Он у нас резкий такой… Ты чего?

Только сейчас она почувствовала, как стиснула его руку, и разжала пальцы.

– Ой, извини. Он вас… бьет?

Валеркины глаза округлились:

– Бьет?! Ты что? Нет, конечно! А… почему ты так подумала?

«Дура, – обругала себя Зинка. – Так ведь и выдам себя…»

И попыталась увести Валерку подальше от опасной темы:

– Слушай, а почему этот Леха так странно сказал: «Ору просто»… Это что значит?

– Ору? Ну то есть «ржу». У вас так не говорили?

Она помотала головой и подумала: оказывается, и в одной стране можно говорить на разных языках.

* * *

Тепло вернулось к ним накануне. Сначала сквозь унылые облака просочились узкие, смутные лучи, похожие на отражения. Как в тонком льду, они протопили дырочку, и солнце бросило на землю ясный взгляд.

Его оказалось достаточно, чтобы все вокруг: сосны и березы, первые одуванчики и юная трава, Зина и Валерка – разом очнулось и потребовало лета с такой силой, что тучи не устояли. Попятились от солнечного хода, который начал расширяться, расширяться и захватил все небо. Уже второй день оно было ослепительно синим и таким высоким, что казалось, речные чайки летают у самой земли.

– Во как, сегодня мороженое прямо нарасхват, – поделилась с ними радостью продавщица. Ее тоже все называли просто по имени – Ульяной, хотя по возрасту она уже годилась Зинке в бабушки.

Сама Ульяна была большой и мягкой на вид, а магазинчик совсем маленький, но в нем, как в гипермаркете, продавалось все – от зубных щеток до куриных тушек. Правда, выбора не оставалось – бери что дают. И только мороженое можно было выбирать: Зинка всегда брала шоколадное в вафельном стаканчике, а Валерка откопал клубничный рожок-гигант.

– Скорей бы настоящая клубника пошла, – произнес он мечтательно, когда они вышли из магазина. – Ты любишь с молоком и сахаром?

– Ой, обожаю! Я боялась, вдруг здесь не растет?

– Что у нас – тундра, что ли? – обиделся Валерка.

– Но персики же не растут?

Подумав, он согласно кивнул. А Зинка вздохнула:

– И туи вместо кипарисов. Но это ничего. Жить можно.

Внезапно она остановилась, пораженная догадкой. Валерка встревоженно заглянул ей в лицо:

– Ты чего?

– Вот кого надо было спросить, – и бросилась назад к магазину.

Мгновенье Валерка ошарашенно смотрел ей вслед, потом вздохнул:

– Точно!

И кинулся за Зинкой следом. Догнать было нетрудно, но Валерка позволил ей первой ворваться в магазин.

Ульяна обернулась и привычно хохотнула:

– Уже слопали?

– Не-не, – торопливо заверила Зинка. – Я тут подумала… Вдруг вы знаете… Или слышали… К вам же много народа ходит? Никто ребенка не терял?

У продавщицы сразу вытянулось лицо:

– Да упаси бог! Такого ужаса не слыхала. А кто пропал?

– Наоборот, нашелся. – Зинка навалилась на прилавок. – Значит, никто… И в полицию тоже никто не обращался. Куда же его родители делись?

– А что за ребенок-то?

Зинка задумалась: как рассказать об Антошке так, чтобы можно было понять – какой он? Разве объяснишь, до чего сладко пахнет его макушка? Не удержаться от того, чтобы не сунуть нос в светлый пух… И не передашь, как смешно он выговаривает слова: «абака», «атавет». Зинка даже не сразу поняла, что последнее значит – «туалет», но мама ей перевела. Почему-то она лучше понимала детский язык.

Когда Тошка спал, на его щечке блестела тонкая полоса от слюнки, но это выглядело не противно, а очень трогательно. Как и его раскрытый ротик, когда он слушал сказку. Иногда он беззвучно повторял что-то, наверное, пытался лучше запомнить. А если удивлялся или смеялся, его прямые бровки становились домиком, но совсем чуть-чуть, а не как у клоунов.

Но рассказывать продавщице обо всем, что она узнала об этом удивительном малыше, Зинка не стала.

– Ему года полтора. Светлые волосики, серые глаза. Вот как у Валеры… Зовут Антоном.

Она замолчала, выдохнув эту скороговорку, совсем ничего не пояснившую, но, может, этого достаточно? И кто-то сможет узнать Тошку по скудному описанию?

Можно было, конечно, развесить его фотографию на всех углах и в соцсетях. Но мама почему-то боялась этого… Ей казалось, какие-нибудь бандиты обязательно выкрадут у них малыша, когда увидят, какой он хорошенький. А они даже не будут иметь права на то, чтобы подать в розыск.

– Если его родные не объявятся в ближайшие дни, Антошку заберут органы опеки…

Мама хмурилась, объясняя это, и Зинка понимала, что ей это тоже не нравится. Но разве они имеют право спрятать чужого ребенка? Это ведь, наверное, тоже преступление? И как долго можно скрывать Тошку? Целую жизнь?

* * *

Мама как раз начала печь свои фирменные блинчики, когда пришел следователь. Имени его Зинка не запомнила, да и зачем? Хотя он был не совсем обычным… Разве взрослые вообще умеют краснеть? А у него на щеках пламенели пятна, пока он сидел у них на кухне, мучая один блин, который мама силой заставила его взять.

Бабушки в этот вечер не оказалось дома, она отправилась навестить приятельницу, и Зинка уже заскучала по ней. Но приход следователя заставил ее забыть обо всем, хотя он разговаривал только с Зинкиной мамой:

– Екатерина Александровна, наши айтишники провели Антошину фотографию по всем нашим базам. Ни с одним ребенком, находящимся в розыске, сходство не обнаружено. По базам опеки и детдомов тоже. Или его никто не ищет… – Следователь виновато покосился на малыша, который, в отличие от него, уплетал свой блин с аппетитом. – Или… Не знаю, что и думать.

Зинка отметила, как следователь опять залился краской, когда ее мама устремила на него смеющийся взгляд. Хоть она и говорила серьезно, глаза у нее все равно искрились весельем.

– Вы проделали огромную работу, – проговорила она с уважением. – Я вам очень благодарна. Но что же мы с вами будем делать?

– Мы? – Он чуть не подавился блином, который наконец решился куснуть.

– С малышом! Вам не кажется самым разумным оставить все как есть?

Сделав громкий глоток чая, следователь понизил голос, как будто кто-то мог их подслушать. А Зинка с Валерой сидели с ним за одним столом!

– Вы имеете в виду… Не сообщать ювенальной юстиции?

– Это же не преступление, правда? Главное, чтобы ребенку было хорошо. Вы согласны?

Опершись о стол, мама нависла над ним, и Зинка едва сдержалась, чтобы не крикнуть ей: «Отодвинься! Он же сейчас в обморок грохнется…» Почему-то сейчас было особенно заметно, какая же красивая у нее мама, хоть на ней был кухонный фартук, а в руке она держала пластиковую лопатку, которой переворачивала и подбрасывала горячие блины.

– А вы… А ваш… муж… Он не против оставить ребенка?

Она резко выпрямилась:

– У меня нет мужа. Больше нет.

Валерка пихнул Зинку ногой, когда следователь отчего-то вдруг просиял и сразу стал похож на мальчишку.

– Это хорошо… В смысле, а вы сможете в одиночку обеспечить троих детей?

– Троих? – удивилась мама.

Валерка сообразил первым:

– Я чужой ребенок. Я тут просто ужинаю.

Зинка с готовностью подхватила:

– А я мало ем! Тошка еще меньше…

– А… Простите, где вы работаете? Вы же врач, да?

– Екатерина Александровна работает у нас поваром! – выпалил Валерка и, повернувшись к ней, улыбнулся во весь рот. – Я обо всем договорился с мамой.

Только сейчас Зинка вспомнила, что так и не обсудила это с мамой, а вот Валерка не забыл. Все «порешал», как говорил ее отец… Она резко мотнула головой: «Нет! Нисколько Валерка не похож на него. И не вспоминай его больше!» Жаль, что исполнять собственные приказы ей удавалось не всегда.

Валерка не унимался:

– Это же очень удобно: работа рядом с домом. Вы так классно готовите! Скажите, да? Блины просто объеденье!

Он уставился на следователя, и тот мелко закивал. Улыбнувшись ему, как заговорщику, Валерка заверил:

– А платить мои родители будут хорошо.

Мама устремила на Валерку испытующий взгляд, но он ничуть не смутился и уверенно кивнул ей: «Не разрушайте “легенду”! Он должен оставить нас в покое».

– Да, – не сразу произнесла мама. – Это очень удобно.

– Ну если так, – пробормотал следователь. – Тогда конечно. Пусть пока мальчик живет у вас. Так ему будет лучше, правда?

– Без сомнения, – отчеканила мама.

Неловко поднявшись, он сгреб папку, лежавшую на табурете.

– Спасибо за блины. Я буду держать вас в курсе. Если вдруг его родители найдутся…

Когда мама вышла проводить его, Зинка шепнула:

– Почему мне кажется, что они не найдутся? Уже неделя прошла…

* * *

Ночью она оказалась в каком-то диковинном месте. Там смешные пингвины, растопырив крылышки, катались, ухватившись клювами за провода высоковольтной линии, – туда-сюда! И так лихо они скользили друг за другом, что Зинка даже подпрыгивала от нетерпения:

– Я тоже так хочу! Возьмите меня с собой!

Но вдруг они начали один за другим спрыгивать на землю и вразвалочку потопали к Зинке. В первый момент она обрадовалась – обнимашки! Только чем ближе пингвины подходили, тем сильнее пугали ее. Она еще не понимала чем, но почему-то ей хотелось убежать. А ноги точно примерзли к земле, и Зинка не могла сдвинуться с места.

Окружив, пингвины несколько секунд молча разглядывали девочку маленькими черными глазками, а потом разом, как по команде, слышимой только им, набросились на нее. Их клювы оказались острыми и крепкими. Они вонзались в Зинкины руки, которыми она защищалась, в спину, в голову… От боли у нее потемнело в глазах. Но она терпела, ведь жить с болью уже стало привычным.

И только когда Зина догадалась, что сейчас мрак совсем поглотит ее, она закричала.

– Проснись, солнышко, проснись! Это сон. Всего лишь сон. – Мама тормошила ее, целуя израненные клювами плечи.

Вынырнув из тьмы, Зинка резко села в постели, и они ударились лбами. И сразу стало весело и спокойно: мама рядом.

Тихонько рассмеявшись, они обнялись, одновременно прошептав:

– С добрым утром!

– Опять кошмары? – Мама баюкала ее, как маленькую. – Тебе снился… он?

– Нет. Пингвины. – Теперь Зинке самой показалось это смешным.

– Пингвины? – удивленно протянула мама. – И с чего бы это?

– Без понятия! Всё, их больше нет.

Прижавшись к маме, Зинка услышала отдаленный звук церковных колоколов из храма, третий век служившего сердцем села Светлого. Не открывая глаз, она слушала их особенное пение, от которого всегда хотелось улыбаться и плакать одновременно.

Они с мамой нечасто бывали в церкви, но в этот белостенный храм пресвятой великомученицы Анастасии Узорешительницы успели зайти.

– Намоленный, – непонятно сказала мама, перекрестившись перед входом в уютный церковный двор.

Тогда получился такой хороший день – Зинка запомнила его в деталях. И скользила мыслью по узорам памяти, улыбаясь с закрытыми глазами. Но тут раздался топоток, и она догадалась, что это Антошка подбежал к ее двери, толкнул обеими ручонками:

– Зиня, дили-дили!

– Колокола, да. – Она подвинулась, чтобы малыш вскарабкался на ее диванчик.

Улегшись на спинку, он мечтательно улыбнулся и принялся водить по воздуху ручкой, словно рисуя звон.

– Папа, дили-дили… Папа…

– Папа? – насторожилась Зинка и приподнялась на локте. – Твой папа – музыкант? Э-э… Папа дили-дили на чем? Пианино? Скрипка?

Ясные глазки улыбались ей, но Тошка не понимал, о чем она спрашивает, это было ясно. Можно было перебрать названия хоть всех инструментов, они звучали для мальчика одинаково.

– Как же тебе помочь? – пробормотала она и уже подумала, что стоит поискать в интернете картинки музыкальных инструментов, как вдруг догадка толкнулась в сердце.

Замерев, Зинка прислушалась к ней и внезапно омертвевшими от волнения губами тихо произнесла:

– Папа дили-дили… на колоколах? Колокол, да?

– Дя, – обрадовался Тошка и скатился с постели.

Растопырив ручки, он стал раскачиваться из стороны в сторону, и Зинке действительно увиделся колокол.

– Твой папа – звонарь? В этой церкви?

Но это были слишком сложные вопросы, и Тошка пропустил их мимо ушей. Счастливо улыбаясь, он продолжал раскачиваться, а глазки его так и сияли:

– Дили-дили!

– Да, мой хороший. Да, мой маленький. – Она сама расслышала в голосе мамины интонации, но это не смутило ее.

Быть похожей на такую замечательную маму, как у нее, – что может быть лучше? Да она везучая, как Емеля, который щуку-волшебницу из реки вытянул! Только Зинке и ловить никого не пришлось, она просто родилась у самой лучшей мамы на свете. А если кто-то этого не понимает и не любит ее, пусть его…

– Нет! – вырвалось у девочки. – Не надо, чтоб ему было плохо… Пусть… живет себе. Без нас.

Малыш смотрел на нее и доверчиво улыбался, вопросительно подрагивая светлыми бровками, и Зинка испуганно забормотала:

– Это я не про тебя, Тошенька! Это про… другого человека. А твоего папу мы сейчас пойдем искать. Раз он звонарем работает, это, наверное, не так уж трудно будет.

Правда, пока она умывалась, со всех сторон наползли темные сомнения, противные, как пауки. Почему Антошкин отец до сих пор не заявил в милицию о пропаже сына? Тем более если его церковь – та самая, которая украшает их село Светлое? Уже, кажется, все его жители знают, что нашелся мальчик Антон. Не может быть, чтобы никто об этом в храме не рассказал.

Она шепотом поделилась своими сомнениями с мамой, и та сразу как-то потемнела, надолго замолчала, собирая завтрак. А потом так же тихо призналась Зинке:

– Знаешь, такие чудовищные варианты в голову лезут… Хоть бы ни один из них не оказался правдой.

Выяснять, что это за страшные варианты такие, Зинке совсем не хотелось. А вот отправиться в храм не терпелось – мама пообещала взять ее с собой. Антошку они решили пока оставить с бабушкой.

– Мало ли какая правда всплывет, – пробормотала мама, боязливо поглядывая из окна на синюю маковку купола с золоченым крестом.

Тошка был не против посидеть с бабушкой на скамье-качелях под каштаном, который еще не расцвел со всей пышностью, но уже собирался с духом.

– Только про коростеля без нас не читай! – взмолилась Зинка, застегивая сандалии, – в Подмосковье пришла жара. И не поверишь, что несколько дней назад снег шел.

Бабушка пообещала, что они почитают другую книгу – полегче. А когда будет готова следующая глава о приключениях Кори, опять соберутся всей компанией, которую она окрестила «Клубом друзей коростеля».

– Сокращенно КДК, – тут же выдал Валерка.

Зинка сразу загорелась:

– Давай это будет наша тайная организация?

– Из нас двоих?

– Для начала. А потом, может, и другие подтянутся?

В церковь Валерка отправился с ними – он как раз зашел позвать Зинку погулять. Правда, с ним была Розочка, и Зинкина мама засомневалась, пустят ли собаку, даже такую красивую и умную, в храм? Но Валерка заверил, что привяжет ее к дереву за оградой и Розочка преспокойно подождет их в тенечке.

А вот Антошка ждать отказался. Когда они уже выходили из калитки, он неожиданно спрыгнул с качелей и помчался за ними.

– Катя! – вскрикнула бабушка.

Но мама уже успела перехватить малыша:

– С нами хочешь? Ну пойдем…

И они пошли с Тошкой впереди, взявшись за руки и размахивая ими. Зинка вздохнула: она же и сейчас любила ходить с мамой, держась за нее. А теперь малыш вроде как оттеснил ее. Хорошо, что у нее Валерка появился!

– И чем наша организация будет заниматься? – спросил он, когда они вышли за пределы Простора.

– Спасать детей? – предположила Зинка.

Валерка задумчиво покачал головой:

– Я читал одну книгу… Там была такая тайная команда подростков, спасающих детей. «Кобра» называлась. Но не в честь змеи! Это расшифровывалось, как «КОманда доБРА». Только те ребята были… Ну, знаешь, вроде волшебников. Наделены магической силой. У каждого свои способности проявлялись, поэтому они распределяли, кому чем лучше заниматься…

– Дашь почитать? – с жадностью спросила Зина.

Он кивнул:

– Правда, она толстая.

– Это еще лучше! А то с тонкими книжками одно расстройство! Только привяжешься к героям, полюбишь их как родных, бац! История кончилась.

Мама рассмеялась, услышав, и бросила через плечо:

– Ты это бабушке скажи! Может, она целый роман про коростеля напишет?

– Она может, – сказала Зинка. – У нашей бабушки уже несколько романов вышло! Правда, они для взрослых, я не читала.

Перед белой каменной оградой храма они остановились, и Зинка перекрестилась следом за мамой, а Валерка помялся, но не стал. Зато малыш их всех удивил: запрокинув голову, он улыбнулся приветливо синеющей маковке и уверенно осенил себя крестным знамением.

– Ого! – вырвалось у Валерки.

А Тошка уже тянул Зинкину маму за руку:

– Папа!

– Идем-идем, – заторопилась она, наскоро повязывая легкий платок, и строго взглянула на дочь.

Вздохнув, Зинка надела протянутую мамой косынку, а Валерка неуверенно стянул бейсболку. Но у стертых ступеней храма Зинкина мама снова остановилась и посмотрела на них с сомнением.

– Слушайте, может, вы пока погуляете здесь? Смотрите, какой садик! Даже качели есть… А я все выясню.

– Давайте! – оживился Валерка.

Было заметно, что ему слегка не по себе, и Зинка даже засомневалась: а бывал ли он вообще в церкви? Мама говорила, что человеку необходимо прийти к вере самому, нельзя его заставлять: «Эта тяга должна идти из души». А получалось, будто они тащат Валерку насильно. Правда, он сам за ними увязался, но, видно, засомневался по дороге.

Зато Антошка никаких сомнений не испытывал и так уверенно побежал по узкой дорожке между шариками туй, точно гулял тут десятки раз. А может, так оно и было?

– Следи за ним, – велела мама и скрылась в дверях церкви.

А Зинка поспешила за малышом… Вряд ли в этом месте могут поджидать какие-то страшные ловушки, но все же лучше не спускать с Тошки глаз.

– Тебе не кажется, что ему все тут знакомо? – пробормотал Валерка с сомнением.

– Еще как кажется, – тихо отозвалась Зинка и покосилась на колокольню: а вдруг Тошкин отец наблюдает за ними оттуда прямо сейчас?

– Куда это он?

Миновав качели на цепях, малыш бодро протопал мимо круглой клумбы, обустроенной с таким вкусом, что Зинка решила сфотографировать ее и сделать такую же у дома. А Тошка внезапно свернул за ряд шиповника и пропал из вида – любой куст был выше него!

– Эй! – У Зинки внезапно провалилось сердце, словно малыш мог и вправду исчезнуть за этой зеленой стеной.

Она бросилась следом, но Валерка опередил ее, забежав вперед. А потом остановился так внезапно, что Зинка ткнулась ему в спину.

– Ты чего?

Он быстро обернулся и прижал палец к губам. Выглянув из-за его плеча, Зинка увидела, как Антон встал коленками на небольшую гранитную плиту, окруженную другими могилами. Обе ладошки он прижал к темному деревянному кресту и улыбался ему с такой нежностью, точно видел перед собой человека.

– Что он делает? – прошептала она.

Не ответив, Валерка осторожно двинулся к могиле. Хотя было не похоже, будто Антошка спит с открытыми глазами, все же происходящее с ним выглядело очень странным.

«Говорят, нельзя пугать лунатиков, – вспомнила Зинка. – Да нет! Никакой он не лунатик!»

И словно подтверждая ее слова, Тошка повернулся к ним и радостно сказал:

– Папа!

– Его отец умер, – выдохнула Зинка. – Вот почему он не ищет его… Значит, он и вправду был звонарем. На территории церкви же хоронят только служителей. Вон видишь – кругом священники…

– Вижу, – ровным голосом отозвался Валерка. – А ты дату смерти его отца видишь? Тебя ничего не смущает?

Зинка вгляделась:

– А что? Двадцатый год. Май. Ой, недавно совсем…

– Сто лет назад.

– Что?!

– Тысяча девятьсот двадцатый год!

– Нет! – Она наклонилась к деревянному кресту и отшатнулась. – Правда…

Валерка нервно облизал губы:

– А теперь читай фамилию…

– Голубятников Петр Евлампиевич. – Она ахнула. – Так он твой родственник?!

Но Валерка даже не ответил. Тяжело дыша, он переводил взгляд с имени на кресте на светлую голову малыша, который уже по-свойски уселся на надгробье и подпер кулачком щеку. Что за мысли одолевали его в этот момент? Тошка не мог поделиться ими, ведь его язык не был развит так, как разум, и оттого ему приходилось еще тяжелее.

– Он просто перепутал, да? – с надеждой протянула Зинка.

А как еще можно объяснить происходящее?!

– Видишь, что написано под именем? Звонарь. Ничего он не перепутал.

– В смысле?! Его папа умер сто лет назад? Полный бред…

– Или… – Глаза у Валерки стали огромными и какими-то сумасшедшими. – Он… Тошка… прошел сквозь время.

У Зинки вырвался смешок, но она быстренько зажала рот ладошкой. Нельзя же смеяться на кладбище!

– Это тебе кино, что ли? – прошептала она. – Сквозь время… Такого в жизни не бывает.

– Тогда как ты все это объяснишь?

Но искать объяснения Зинке не пришлось, потому что в этот момент из маленькой двери храма, расположенной на внутренней стороне, неожиданно вышла ее мама. А за ней следом высокий красивый священник с черной, слегка вьющейся бородой.

– Отец Дмитрий, это моя дочь Зина и ее друг Валера, – церемонно представила их мама. – А вот тот самый Антошка…

– А вашу девочку я знаю, – радостно удивился священник. – Это же ты к нам в воскресную школу заходила – книжки своей бабушки малышам в подарок принесла? И еще вслух им читала.

– Это я, – призналась Зинка и смущенно покосилась на Валерку.

– Наши учителя еще удивлялись: какая счастливая девочка! Так и светится вся… Редко таких встретишь в наше время. – Отец Дмитрий перевел улыбающийся взгляд на Валеру. – Хорошая у тебя подруга. Береги ее.

– Обещаю, – серьезно ответил он.

Екатерина Александровна попыталась вернуть их к реальности:

– Звонаря попросили прийти. Если Тошка узнает его…

– Не узнает, – качнула головой Зинка. – Кажется… Антошка нашел своего папу.

* * *

В этом белом-белом доме Валерка до сих пор чувствовал себя чужим. А иногда, скорчившись на кровати, казался себе жареным цыпленком, упакованным в коробку. Его вырвали из родного курятника, увезли за тридевять земель, сорвали форму лицеиста… Кто он теперь?

На уши давила тишина. Машка за стеной тихонько сидит, всегда в наушниках. Машка-мышка. Нет, не мышка – целая крыса! Все исподтишка делает, лишь бы никто не наказал. Зато чтоб Валерке влетело, тут уж она готова расстараться: только подарили ему на день рождения новый телефон, она его в стиралку засунула! Телефон сдох, конечно… А отец разозлился, хотя Валерка футболку рвал на груди, доказывая, что в стирке одни трусы и майки были, ну еще полотенца. В каком кармане, интересно, он мог его забыть?!

А Машка свои мелкие мышиные зубки скалит, когда никто, кроме брата, ее не видит: «А мне папа больше верит!» И Валерка уже не сомневался: так и есть. Потому что Машка вроде как несчастненькая, наполовину сиротка. А взрослые с чего-то решили, будто сирота и хороший человек – это синонимы. В каких школах такому учили? Хотя, может, если б Машка с рождения была сиротой, она не стала бы такой же крысой, как ее мать, которая своего ребенка бросила ради американского мужа. Или не американского, а немецкого – один чёрт!

Когда Машка по мелочи пакостила, он еще терпел. Ну, например, во время завтрака стол толкала так, что чай выплескивался, и жалобно вскрикивала, вытаращив бесцветные глазки:

– Валера, можно поаккуратней!

– Да это не я! – вскипал он, но даже его родная мама качала головой, молча вытирая стол.

А отец неизменно повторял:

– Ты как слон в посудной лавке…

Хотя какой из него слон? Он в классе в середине по росту в шеренге стоит…

А как Машка жвачку себе в волосы влепила и со слезами выдирала у всех на глазах, да еще так истерически всхлипывала:

– За что? Валера, за что?!

Ему тогда такая плюха от отца прилетела! А Машка за его спиной опять свои желтые зубки оскалила. Собственных волос ей не жалко, лишь бы Валерке насолить! Конечно, там и жалеть нечего – жиденькие, серенькие… Но больно же выдирать их живьем!

Каждый раз Валерке хотелось треснуть ей по башке как следует, чтоб в следующий раз подумала прежде, чем пакостить. Но мама всегда твердила: девочек бить нельзя. Тот, кто поднимет руку на женщину, не может считать себя мужчиной. Не только настоящим мужчиной, вообще – любым… А кем тогда?!

Вот он и терпел до того самого дня, когда его новенький телефон постирался в машинке. Но тут что-то в нем прямо лопнуло, и в голове загудело: «Ну и плевать!» Его кулак сам метнулся к ее носу, а в следующее мгновенье Машка уже орала, разинув рот, в который темными струями стекала кровь.

– Сволочь, – прошипел он, оглохнув от ее крика и собственной ненависти. – Теперь всегда будешь получать. Хватит!

И вдруг увидел мамины глаза. Она смотрела на него с отвращением. И слышала только жуткий Машкин вой, а его слов, конечно, не разобрала. Похолодев от мысли, что отныне, глядя на него, мама будет видеть не сына, а мерзкое существо, способное ударить девочку, Валерка помотал головой, но сказать ничего не смог – все слова застряли в горле. Он задыхался, пытаясь проглотить горячий комок, а тот лишь разрастался.

Мама помогла Машке умыться и уложила ее на диван, вставив в каждую ноздрю ватную турунду. А сама села рядом и начала читать ей вслух, как маленькой. На Валерку они обе не обращали внимания. Игнорировали. Ну ладно Мышь, но мама! Почему она поверила именно ей? Кто ее родной ребенок, в конце-то концов? У него даже мелькнула мысль: «Вот и пусть с Машкой целуется! А я уйду из дома, и она никогда меня больше не увидит!»

И Валерка уже готов был напихать в школьный рюкзак теплых вещей, разыскать старый телефон, разбить копилку, в которой все-таки не звенело, а шуршало, – хватило бы на первое время. Но ему вспомнилось, сколько раз они с мамой говорили о таких вот побегах, и она не уставала подчеркивать, что ребята всегда – всегда! – попадают в беду. И чаще всего гибнут, если родители или отряд «Лиза Алерт» не успевают их найти. Да и гибнут так страшно, припомнил он, что никакой свободы не захочется…

– Да по фигу, – процедил Валерка и скрылся в комнате.

В конце концов уйти ото всех можно и не сбегая из дома.

Он никому не рассказывал о том коротком моменте, когда готов был покинуть свой мир. И возможно, уже никогда в него не вернуться. Зинка стала первой, кому он доверил тайну тайн. Они сидели в беседке в центре поселка и ждали, когда покажется машина его отца. Зинкина мама решила обсудить с ним загадочную Тошкину историю – а вдруг он и вправду Голубятников?

Вот они и сидели в дозоре, чтобы предупредить Екатерину Александровну, а то вдруг отец снова куда-нибудь уедет? Сначала Валерке было не по себе: что делать, если опять Влад с Лехой заявятся? Но они больше не показывались, наверное, от своих компов не могли отлипнуть.

«Или в Москву уехали», – подумал Валерка с завистью.

А Зинка вдруг вспомнила о Машке, с которой так и не познакомилась, и тут Валерку внезапно прорвало, хотя он совсем даже не собирался жаловаться на сестру. Да какая она сестра! Одно название…

Обида выплескивалась из него бессвязными фразами, а Зинка слушала, опустив голову. Но почему-то (хоть Валерка и не видел ее глаз) он ни секунды не сомневался в том, что она не осуждает его. Зинка же все понимает, не такая она, как все девчонки. Здорово, что она появилась в Просторе! Теперь он больше не чувствует себя одиноким, даже возвращаясь в свой дом, похожий на кубик рафинада, который изнутри выгрызла мышь…

– Хорошо, что ты остался, – сказала Зинка, когда он замолчал, сгорбившись на темной деревянной скамье. И глубоко вздохнула, как ему показалось, – с облегчением.

– Да? – выдавил Валерка.

– А то как бы я тут одна? Мне же просто дико повезло, что ты встретился!

«О, как повернула, – удивился Валерка. – Как будто это не она меня спасла от Лорда, а я ее… непонятно от чего».

Но возражать не стал – до того приятно было считать себя спасителем. Хоть и не с большой буквы.

– И знаешь, что я тебе скажу? Твоего места в мамином сердце никто не займет. Никакая Машка… Даже если твоя мама ее реально полюбит. И с папой то же самое… Это не он там едет? – прищурилась Зинка на черный джип.

Валерка сразу принял независимый вид:

– Он самый.

– А куда он ездит, если бизнес продал? Ты же говорил, он стал художником.

– Ну да. Он маленькую часть производства оставил, сюда перевел, в Светлое. Там, за школой…

– А, – безразлично отозвалась Зинка.

Какое производство у его отца, она не поинтересовалась. Вскочив, блеснула улыбкой:

– Бежим за мамой?

– Кто вперед! – выкрикнул Валерка и рванул к ее дому первым.

Только у крыльца он вспомнил о Зинкиной хромоте, но останавливаться не стал: сама же просила забыть, чем она отличается от других. Хотя это вообще не имело смысла… Даже если б у нее обе ноги были здоровыми, Зинка все равно оставалась бы не такой, как все. Разве не так?

* * *

Тошка тоже забоялся ослепительной белизны незнакомого дома, и Екатерине Александровне пришлось взять его на руки. Крепко обхватив ее шею, он громко, трогательно сопел ей в ухо, и она поглаживала малыша по теплой спинке, чтобы не волновался. В их-то доме Тошка освоился сразу…

– Мама! – крикнул Валерка с порога. Потом, подумав, проорал: – Пап! К нам… пришли.

Зинка догадалась, что он собирался сказать «гости», но в последний момент передумал. Разве они гости? Они его друзья. Но с его родителями они еще не знакомы… С другой стороны, Зинка с мамой пришли по делу, значит, все равно не могут считаться гостями.

На этот раз Валерия Андреевна сбежала не сверху, а выскользнула из уже знакомой Зинке столовой. На языке сразу ожил вкус какао, и девочка улыбнулась:

– Здрасте!

– Добрый день, – немного удивленно отозвалась Валеркина мама и, притянув сына, заглянула ему в лицо: – Ты нас представишь?

Но Зинкина мама уже сама наскоро представилась. И ухитрилась двумя фразами передать то, над чем ребята сегодня целый день ломали голову: как все это можно объяснить?

На ее голос из столовой вышел сухощавый, бледный мужчина, показавшийся Зинке ничуть не похожим на художника. Может, он еще не до конца отвык от роли бизнесмена? Или его остаток производства держал? Зато в том, что это Валеркин отец, можно было не сомневаться: у них были одинаковые глаза и носы. Что-нибудь одно еще могло быть совпадением, но и то и другое… Нет, они явно были родственниками.

А вот со звонарем – еще под вопросом…

– Голубятников? – с удивлением переспросил Сергей Матвеевич.

Зинка заранее узнала его имя, потому что с трудом запоминала с первого раза.

– Петр Евлампиевич. Звонарь нашей церкви. Нынешнего звонаря Антошка не признал, его специально пригласили познакомиться.

Валеркин отец пожал плечами:

– Я не помню такого родственника.

– Может, вы вообще не заходили на территорию храма? – спросила Екатерина Александровна с надеждой. – Он ведь там похоронен.

– Да при чем тут – где похоронен? Я должен был знать его! Это же произошло вот-вот… Ну, в смысле, умер он… Мальчик-то крошечный!

Улыбнувшись Тошке и слегка подбросив его на руке, она вздохнула:

– В этом-то все дело…

– Постойте, – сдвинув брови, проговорила Валеркина мама, – вы говорите, что на могиле установлен крест? Но на крестах ведь не бывает фотографий… Как же мальчик мог узнать своего отца?

Валерка вывернулся из-под материнской руки:

– А может, мы все сядем, а? И спокойно поговорим! Думаете, легко держать ребенка?

– Ох, простите! – очнулась Валерия Андреевна. – Ну конечно. Проходите в столовую, мы там… Обедать будете?

Что мама откажется, Зинка даже не сомневалась. Да они и поели не так давно, поэтому Антошка уже клевал носом. Скучно ему было слушать взрослые разговоры. Когда ее мама села, малыш тут же откинулся головой на ее согнутую руку и с облегчением закрыл глаза.

Убедившись, что не побеспокоит ребенка, Сергей Матвеевич навис над ним сверху, разглядывая.

«Может, хочет нарисовать его? – подумала Зинка. – Пока спит – самое то!»

Но художник не побежал за карандашом и бумагой. Только произнес с сомнением:

– Трудно сказать, есть ли в нем кровь Голубятниковых… Детские черты так изменчивы.

Зинка не выдержала:

– У Тошки, как у вас с Валеркой, серые глаза и светлые волосики!

– У малышей волосы темнеют с возрастом, – возразил Сергей Матвеевич.

Забыв, что сама не так давно не хотела пускать в гнездо чужого птенца, Зинка даже засопела от обиды: «Не хочет принимать Тошку? Ну и не надо! Сами справимся».

А Валеркин отец продолжал нависать над ними, разглядывая спящего мальчика. Хоть мама и сидела перед ним, Зинка точно знала – она ни на кого не станет смотреть снизу вверх. И голос ее прозвучал уверенно:

– Скажите, вы не составляли генеалогическое древо или что-нибудь вроде этого?

Сергей Матвеевич усмехнулся:

– А при чем тут… Вы хотите копнуть в глубину?

– Дело в том, – Екатерина Александровна улыбнулась, точно попыталась показать, что и сама не воспринимает свои слова всерьез, – дело в том, что Петр Евлампиевич Голубятников умер ровно сто лет тому назад.

Несколько секунд все молчали, потом Валеркина мать, выпрямив спину, произнесла каким-то металлическим голосом:

– Это что – шутка такая? Не особенно смешно.

Она сидела напротив Зинкиной мамы, закинув длинную ногу на ногу и сцепив руки на джинсовом колене.

– Поверьте, мне тоже, – холодно отозвалась Екатерина Александровна. – Ваша собака спасла этого малыша, вытащив из реки. Наши дети принесли его к нам домой, мокрого и до смерти перепуганного. В этом не было абсолютно ничего смешного! Вдобавок Антона никто не ищет и мы не можем найти его родителей. Шутка не особенно удалась, правда?

– Извините, – выдавила Валеркина мама, опустив глаза.

– Все, что малыш знает о себе, – это имя. А сегодня утром, услышав колокольный звон, Тошка потянул нас в церковь. Никто не тащил его на могилу, мальчик сам бросился к ней. Он знал этот крест. Хорошо знал. Почему – я объяснить не берусь…

Расхаживая по комнате, Сергей Матвеевич яростно потер виски:

– Вот надо было составить это чертово древо! Простите…

– А я составила, – внезапно раздался тонкий голосок. – Нам в школе дали задание. Валерка забил, а я сделала.

«Мышь, – догадалась Зинка, заметив в дверях худенькую девочку с обвисшими вдоль лица жидкими светлыми волосами. – Не успела появиться, сразу закладывать начала!»

Уставившись на Машу, отец несколько мгновений будто пытался вспомнить – кто это перед ним? Потом вздохнул:

– Ну конечно. Вспомнил. Ты же спрашивала у меня…

– А кое-что нашла в интернете. Там все можно на…

– Так у тебя есть готовое генеалогическое древо Голубятниковых? – перебила ее Валерия Андреевна. – Ну неси!

Когда Маша выскользнула из столовой, Зинкина мама улыбнулась:

– Ваша дочь?

– Нет!

– Да.

Голубятниковы ответили одновременно и метнули друг в друга взгляды, значение которых Зинке не хотелось разгадывать.

– Неважно, – бросил глава семейства. – Сейчас речь о другом ребенке. Хотя я все равно не понимаю… Даже если этот звонарь действительно наш предок, каким образом малыш может знать его? Это что – телепатия какая-то? Ясновидение? Что?

Екатерина Александровна дернула свободным плечом:

– Вы меня спрашиваете?

– Да, извините… Что вы будете делать, если родственники так и не найдутся?

– Уже нашлись! – опять вклинился в разговор Машкин голосок.

Подбежав к столу, она развернула большой лист ватмана и прижала чайными чашками с двух сторон. Ткнув пальцем, она торжествующе затараторила:

– Вот, видите? Петр Евлампиевич, звонарь церкви пресвятой Анастасии Узорешительницы. Родился в одна тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Умер в одна тысяча девятьсот двадцатом.

– Тридцать один год, – вздохнула Валерия Андреевна. – Молодой совсем…

Быстро кивнув, Машка так же ликующе сообщила:

– Был расстрелян во время красного террора вместе со священнослужителем того же храма, отцом Сергием.

– О боже…

Зинка даже не заметила, у кого вырвался этот возглас, кажется, у всех сразу. Ее саму Машкины слова заставили сжаться в комок, точно рядом отрывисто щелкнул хлыст. Или это передернули затвор винтовки?

У нее участилось дыхание: за что убивать звонаря? Он же дарил людям голос Неба. Наверное, те, с винтовками, не хотели его слышать… Или боялись? Не могли же не понимать, хоть краешком разума: наказанье Божье настигнет их за такие зверства? Пусть даже кричали, что они – атеисты и в их душах нет веры, но неужели и сомнений совсем не осталось? И ни капельки страха, выросшего из сказок детства, – зло всегда получает по заслугам?

– А они получили? – вырвалось у Зинки.

Мама медленно перевела взгляд на нее:

– Что? О чем ты?

– Они получили по заслугам? Те, кто расстреливал…

– Этого я не выясняла. Но могу узнать! – с готовностью вызвалась Маша.

Но отец остановил ее жестом:

– Погоди. А звонарь был женат? У него была семья? Остались дети?

Она быстро закивала:

– Да-да. Вот. – Ее тоненький пальчик заскользил по листу. – Его супруга, Голубятникова Полина Васильевна, утонула в реке Уча, спасаясь от преследователей. Их сын, Голубятников Антон Петрович, пропал без вести в возрасте двух лет…

– Антон! – вскрикнули вместе Зинка с мамой.

Малыш недовольно заворочался, потревоженный возгласом, и Екатерина Александровна успокаивающе зашикала, покачивая его.

С изумленного лица Голубятникова сошла холодная невозмутимость, делавшая его непохожим на художника, и Зинка догадалась, что это была только маска. Однажды он вылепил ее, чтобы никто не разглядел за ней такого же мальчика, каким был сейчас его сын, и не посмел обидеть его ни насмешкой, ни сомнением. Ведь он и сам не очень-то верил в себя, потому и потерял столько лет, занимаясь нелюбимым делом.

– Что происходит? – протянул Сергей Матвеевич почти жалобно. – Этот мальчик… Он…

– Упал в реку сто лет назад, а вынесло его в наше время, – завороженно проговорил Валерка.

Машка презрительно фыркнула, но никто не поддержал ее, и тонкие губы ее крепко сжались. В комнате повисла тишина: каждому требовалось время, чтобы освоиться с мыслью – в их жизнь вошло чудо.

* * *

Тишина обернулась настоящим взрывом.

– Едем к маме!

И Сергей Матвеевич бросился к двери, на ходу выкрикивая:

– У нее целая гора старых альбомов! А вдруг там найдется фотография звонаря с женой? С сыном… Дурак, почему я сто лет не пересматривал их?

Его руки, действуя словно отдельно от него, хватали сумку, темные очки, ключи от машины. И Зинка как завороженная следила за этими руками, не понимая, что им-то с мамой сейчас делать? Возвращаться домой? Или ждать здесь? Наверное, это не очень удобно…

Но тут Сергей Матвеевич обернулся:

– Ну? Вы едете?

– Кто? – уточнила Зинкина мама.

– Все, – бросил он, потом быстро пересчитал в уме. – Кроме Маши. Не войдешь.

Даже у Зинки екнуло сердце: «Как же так? Она все нашла, а ее не берут…» Но Валерка уже вскочил, дернул Зинку за руку:

– Поехали!

И помог подняться ее маме, ведь спящий Антошка совсем обмяк у нее на руках… Они все вместе устроились на заднем сиденье огромного джипа, а Валерия Андреевна села впереди рядом с мужем.

– Далеко ехать? – шепотом спросила Зинка.

И Валерка отозвался так же тихо:

– В Москву. На Краснопресненскую набережную. Не знаешь? Там еще зоопарк рядом.

– Тот самый?! Московский?

– А какой еще?

– Ой, мам, а мы сходим? – взмолилась Зинка.

Екатерина Александровна сделала гримаску: «Понятия не имею, как все сложится!» А вслух произнесла:

– Боюсь, не сегодня…

Подавив мгновенную досаду, Зинка кивнула:

– Ладно. У нас дело поважнее.

Ехали они долго. Или Зинке так показалось? Она пожалела, что не захватила с собой книгу. А еще лучше, была бы с ними бабушка, раскрыла бы свою толстую тетрадку и почитала новую главу сказки о коростеле.

Прикрыв глаза, Зинка попыталась вспомнить то, что бабушка написала накануне и прочла ей на ночь. Это было не совсем честно, ведь Валерка не слышал продолжения, а Зинке уже было известно, как сложилась судьба Кори. Покосившись на друга, она вздохнула: «Может, попробовать?» И негромко – так, чтобы расслышал только он, начала рассказывать:

«Я бежал и бежал… Густые влажные травы сменялись ломкими камышами, цветочными всплесками, лесными полянами. Сколько я пробежал? Даже не представляю.

Ночь перетекла в день, а он опять обернулся ночью. Но у меня в глазах было темно, даже когда солнце светило вовсю. Отчаяние гнало вперед: “У меня больше нет мамы… Я остался один!” Ничего страшнее этого я и вообразить не мог.

И вдруг силы кончились. Вот так – разом. И я упал на землю. Больше не мог не то что шага сделать, даже шевельнуться. Просто лежал, вытянувшись всем телом, а ноги мои дрожали от усталости.

Кажется, я так и уснул… Потому что, когда в следующий раз открыл глаза, все вокруг было залито солнцем. Стебли травы светились радостью, а мелкие желтые и голубые цветочки весело кивали мне:

– Доброе утро! Кто ты?

Я прошептал:

– Меня зовут Кори. И я очень одинокий коростель.

– Так найди подружку, чего проще? – прошелестел лопух, в который я мог завернуться целиком. Только он был очень пыльный, и этого совсем не хотелось.

Предложение прозвучало неожиданно, и я переспросил:

– Подружку? Что это значит?

Чертополох насмешливо скрипнул:

– Глупый!

А цветочки наперебой стали объяснять, спеша вытеснить из моей памяти обидное слово:

– Такую же птицу, как ты, только самку!

– Ты мог бы создать с нею семью.

– Свить гнездо…

– У вас появятся птенчики.

– Ах, как это мило!

Я догадался:

– Так вы говорите про жену? Но я же еще маленький!

– Какой же ты маленький?! – возмутились они. – Ты уже вполне взрослый! Коростелей мы, что ли, не видели? Нашелся маленький! Посмотри на себя.

– Как посмотреть? – не понял я.

Цветы звонко загалдели:

– Иди навстречу солнцу и увидишь озеро. А в нем свое отражение.

– Тупица, – вставил чертополох.

Но они дружно шикнули на него:

– Молчи! Шуршишь чушь!

И чертополох умолк с оскорбленным видом.

Немного размяв ноги, я кивнул цветам:

– Спасибо! Вы очень добрые.

– И красивые! – пискнул кто-то из них. – Ты забыл сказать: красивые!

– Очень красивые! – добавил я от души.

Они же и вправду были красивыми.

Цветы сразу же разулыбались и начали кивать головами:

– Беги, Кори, беги!

– Удачи тебе!

– Желаем тебе найти красивую и добрую подружку.

– Такую, как мы…

Но я опять поправил их:

– Жену. Это лучше, чем подружка. Это на всю жизнь.

А когда уже скрылся в травяных дебрях, то услышал, как чертополох проскрипел:

– Не знает он еще, что у коростелей не бывает на всю жизнь.

“Что это значит?” – возмутился я про себя, но возвращаться не стал. Меня тянуло поскорее увидеть: неужели я и в самом деле стал взрослым?

Но от озера меня отделяли какие-то странные заросли. Эти растения не походили на деревья и в то же время были до того высокими, что вполне могли сойти за молодые деревца. Их листья распластались, как лопухи, стебли были как мощные трубы, а вместо кроны покачивались белые зонтики. Они выглядели бы красивыми, если б не ощущение угрозы, исходившее от них. Я слышал мрачный гул, нараставший в их стволах. Точно это были не растения, а вражеская армия, вышедшая на войну со всем миром.

– Это борщевик, – шепнул мне подорожник, боязливо приподняв свой листок с прожилками. – Птицам он неопасен. И все же… Будь с ним осторожен!

– А кому он опасен? – спросил я на всякий случай.

– Людям. Даже взрослый может пострадать от ожога борщевика, а уж ребенок и подавно.

“Люди охотятся на птиц. Они убили мою маму! С чего я должен их жалеть? Так им и надо!” – подумал я мстительно. И решил, что если борщевик сражается со злыми людьми, то я на его стороне.

Через заросли крепких зеленых стволов я прошел без боязни и оказался на берегу озера. Вода в нем еще спала, лениво посверкивая на солнце. Осторожно, чтобы не разбудить, я приблизился к ней и заглянул. И тотчас отпрянул: из водной глади на меня глянул взрослый коростель! Как он туда попал? Почему он может дышать в воде? Эти вопросы пронеслись в моей голове прежде, чем до меня дошло, что этот коростель – я! Я, Кори, стал совсем большим!

Когда же это произошло? И почему? Неужели я убегал от охотников так долго? Или, потеряв маму, каждый становится взрослым? Ничего другого не остается, ведь больше некому заботиться о тебе… И никто уже не прижмет тебя крылом и не назовет “мой малыш”… А значит, и чувствовать себя маленьким больше не придется.

Я спрятался в густой осоке на берегу и задумался. Потом огляделся по сторонам: в лесу уже просыпались и птицы, и звери. Между кустами проскакали два зайца. Над моей головой с восторженным щебетом пролетела пара соек. В прозрачной воде проскользнули две тени, но я не заметил, какие это были рыбы.

Долго я сидел в высокой траве и думал. Я понял, что все стараются держаться парами. Наверное, так легче выжить? Или просто вдвоем веселее? Но как найти ту единственную, с которой мне будет и радостно, и легко, и интересно до того, что захочется вместе провести целую жизнь?

Ответа я не знал. И решил просто отправиться на поиски».

* * *

Края старых фотографий были узорными, и это показалось Зинке невероятно красивым! В пухлые альбомы с тиснеными толстыми обложками их не вклеили – уголки каждого снимка были вставлены в бумажные держатели, напоминающие символ Wi-Fi, каким он загорается в телефоне. Это выглядело странно: наверняка ведь в то время, когда сняли эти желтоватые фотографии, еще не было интернета!

Но выяснять Зинка не стала – не до того. Они все расселись по диванам и креслам, обтянутым цветочной тканью, в просторной гостиной Валеркиной бабушки. Странное дело, окна здесь были как и везде, а казалось, что света больше обычного. Зинке даже почудилось, будто он исходит от легкого пуха на голове Марии Степановны, больше похожей на девочку, покрасившую волосы в седой цвет, а не на старушку. Так уж у нее сияли голубые глаза, и улыбка все время была наготове!

В первый момент Зинка даже решила, что запуталась в Валеркиных родственниках, и Мария Степановна – его бабушка по маминой линии, ведь Валерия Андреевна походила на нее куда больше, чем родной сын. Но Валерка наскоро подтвердил, пока они мыли руки, толкаясь у одной раковины: никакой ошибки нет. Ну вот так повезло его отцу…

– А та тетка… Ну Машкина мать! Решила свою дочку в честь бабушки называть, чтобы подлизаться, – хмуро сказал Валерка и передал Зинке полотенце. – Только ничего у нее все равно не вышло.

– Ваша семья выстояла.

«А наша нет». – Ей все еще было больно думать об этом, поэтому Зинка гнала любые мысли о папе. Ведь жизнь – это то, что мы чувствуем и о чем думаем. Если этого нет ни в сердце, ни в голове, то оно как бы и не существует… Так она решила однажды и держалась этого, чтобы не утонуть в тоске.

– Какие же вы обе хорошенькие, – воскликнула Мария Степановна, разглядев их с мамой, неожиданно покрасневшей от этих слов.

А Валерка польщенно улыбнулся, будто комплимент сделали ему. Уже проснувшийся Антошка разгуливал с сушкой в кулаке по большой квартире с таким важным видом, словно собирался купить ее, и придирчиво осматривал все уголки.

И Сергей Матвеевич тоже сразу приступил к делу. Ему как-то удалось буквально в двух словах объяснить матери, зачем они заявились к ней таким табором.

– Ты знаешь, где альбомы, – кивнула она и, усевшись в кресло у окна, подмигнула Зинке. – Занимай место, а то не хватит!

Так и получилось, поэтому Валерка опустился прямо на пол. Каждый взял по альбому, чтобы просмотреть как можно больше снимков.

– Сзади фотографии подписаны, – объяснила Мария Степановна. – По крайней мере, многие…

А ее сын продолжил:

– Все надписи прочитывать не обязательно. Но если человек на фото покажется вам чем-то похожим на звонаря, обязательно проверьте, кто он.

Зинке достался пухлый альбом в синем бархатном переплете. Она провела рукой по мягкому материалу – он засеребрился. Потом пальцем проложила темную дорожку вверх, но, спохватившись, быстро пригладила ее. Почему-то было страшновато открывать альбом: а вдруг чужие жизни вихрями вырвутся из прошлого и заполнят их реальность? И тогда она окажется среди людей, уже умерших сто лет назад. Смогут ли они найти общий язык?

Но все вокруг нее уже с увлечением разглядывали старые снимки, издавая то удивленные, то восторженные возгласы:

– Только взгляните на это платье!

– А это, похоже, форма Первой мировой…

– Они правда с таким причесоном ходили? – это спросил Валерка, тыкавший пальцем в портрет франта с зализанными набок волосами и пышными усами.

Набрав воздуха, Зинка открыла первую сероватую страницу и обвела пальцем резную карточку большой семьи. Среди женщин в светлых длинных платьях был только один мужчина с длинной седой бородой. Молодому звонарю он годился, скорее, в отцы…

«Интересно, кто найдет его первым?» – подумала она, переворачивая картонные листы. Конечно, соревнование никто не объявлял и, по большому счету, было важно просто обнаружить фотографию Петра Голубятникова, но Зинке очень хотелось, чтобы повезло ей. Это оправдало бы их с мамой присутствие, ведь Валеркины родители могли справиться и сами. А так они даже Машку не взяли с собой, чтобы Рудневым хватило места.

Но ей не повезло. Точнее, повезло наполовину: где-то на середине альбома ее мама вытащила очередную фотографию, перевернула и тихо ахнула.

– Нашли? – Валеркин отец подался к ней, и Зинке показалось, что сейчас он выхватит у нее снимок. Но Сергей Матвеевич удержался.

– Петр Евлампиевич Голубятников, – прочитала Зинкина мама. – Одна тысяча девятьсот семнадцатый год. Ох, какой год…

Валерка подскочил к ней:

– Покажите!

Встав с дивана, Валерия Андреевна подошла к сыну и наклонилась над снимком:

– Он тут моложе. Наверное, еще не был женат…

– Думаете, Антошка может его не узнать? Но попробовать стоит.

– Передайте же снимок! – взмолилась Валеркина бабушка. – Нам всем хочется взглянуть.

С фотографии на Зинку смотрел молодой узколицый парень в белой рубахе навыпуск – как у Льва Толстого на тех портретах, которые она видела. Его светлые волосы, похоже, были длинными, и звонарь собрал их сзади в хвост. Его серые глаза смотрели серьезно и даже печально. Зинке показалось, что Тошка ничуть не похож на этого невеселого человека…

Екатерина Александровна окликнула ее:

– Зина, приведи, пожалуйста, малыша. Он тебя так любит, сразу прибежит.

«Любит?» – Зинка встрепенулась и с готовностью кивнула. Передав фотографию Валеркиному отцу, она закрыла свой альбом и глубоко вздохнула. Ее вдруг охватило такое волнение, словно она отправлялась на боевое задание и могла провалить его. Хотя от нее никак не зависело – узнает Антошка в человеке со снимка своего отца или нет. И все же у Зинки подкашивались колени, когда она встала и вышла из комнаты. А вдруг там, где-то в глубине квартиры, ей встретится совсем не тот мальчик, которого они вытащили из Учи? Раз такие непонятные дела творятся…

Валерка догнал ее в коридоре. Как угадал, что ей не по себе? Она улыбнулась ему с благодарностью:

– Тебя он тоже не испугается…

Здесь на стенах тоже покоились черно-белые фотографии незнакомых Зинке людей. Некоторые из них были такими же старыми, как в альбомах, и почти выцвели. Наверное, никого из этих людей давно не было среди живых… Ей представилось, как маленькая седая женщина каждое утро улыбается каждому из них.

«А может, существуют какие-то невидимые провода, которые связывают их мир с нашим? – подумала Зина, разглядывая то строгие, то улыбающиеся лица на снимках. – И пока мы здесь помним о предках, они улавливают, что происходит с нами… Живут нашей жизнью. Интересно, для них это важно?»

И она дала себе слово заняться генеалогическим древом рода Рудневых и Головановых – такой была девичья фамилия ее мамы.

– Ой, а это ты! – вдруг обнаружила она Валеркин снимок. – Это же ты? Маленький какой…

Пухленький беленький мальчик застенчиво улыбался ей с балкона оранжевого замка, построенного специально для детей. «Маленький король Артур!» – опять подумалось ей, и это была приятная мысль.

– Где это такой замок?

– В Королёве, – вспомнил Валера. – Мы к маминой подруге ездили, мы там с ее сыном гоняли по этому замку. Говорят, его теперь перекрасили в какой-то девчоночий цвет – розовый…

– Зачем? – огорчилась Зинка. – Красивый был… А вот здесь ты старше! А это твой папа, да? Ой, как вы похожи! Он же здесь чуть старше тебя.

– Ну да. Это он еще в школе учился.

Зинка ткнула пальцем в снимок девочки с косичками:

– А это же твоя мама? Разве они еще тогда были знакомы?

– А я тебе не говорил? – удивился Валерка. – Они с первого класса вместе учились.

«Если б не эта Лидия, можно было бы считать, что они всю жизнь вместе, – огорчилась Зина. – Вот зачем она влезла? Только испортила все».

И Валерка опять угадал ее мысли, потому что мрачно буркнул:

– Я никогда не стану таким предателем, как он.

Но что ответить на это, Зинка не нашлась…

Тошку они обнаружили на кухне. Встав на табурет, мальчик прижал ладони к стеклу и смотрел в окно, выходившее на оживленную улицу. Он даже не расслышал их шаги.

– Он же не видел столько машин, – догадалась Зинка.

Валерка шумно втянул воздух:

– Это если он и вправду… оттуда.

Чтобы не испугать малыша, она кашлянула, и Тошка оглянулся. Глаза у него были совсем круглые.

– Вж-ж, – произнес он. – Вж-ж…

– Машины, – мягко поправила Зина. – Туда-сюда ездят. Вж-ж… Машина.

Он завороженно повторил:

– Апсина.

– Ну пусть будет так, – согласилась она и протянула руки: – Пойдешь ко мне?

– А я на что тут? – обиделся Валерка. – Прыгай ко мне!

И Тошка действительно прыгнул! Да так резко, что чуть не свалил Валерку с ног – тот покачнулся, и Зинке пришлось поддержать обоих.

– Ну ты даешь!

– Дети все понимают буквально, – вспомнились Зинке мамины слова. – Раз ты сказал: прыгай, – он так и сделал.

– И если он скажет, что на снимке…

Валерка не окончил фразы, но они оба поняли, как важно будет то, какое слово произнесет Антошка, увидев снимок звонаря.

– Побежали, побежали! – весело позвала Зинка и первой поспешила назад, пока паника не парализовала ее ноги. Но Тошка не должен был заметить, до чего же ей страшно.

Все взрослые как-то неестественно оживились, когда они вошли, и притворно разулыбались. Зинка вздохнула: «Совсем не умеют играть… Хоть бы Тошка ничего не заподозрил». Она быстро опустилась на пол, знаком пригласив Валерку сделать то же самое. Стянув с дивана два альбома, Зина поставила их так, что получился шалашик, и незаметно сунула внутрь фотографию звонаря.

– Домик, – показала она малышу, и тот захлопал в ладошки, улыбаясь во весь рот. – А кто в домике живет?

Пригнувшись к полу, Антошка заглянул в домик и издал удивленный возглас. Потом вытащил старую фотографию и уставился на нее. Все замерли, опасаясь пропустить единственное слово. У Зинки так бухало сердце, что она боялась отвлечь Тошку. Но не убегать же из комнаты!

Ей показалось, мальчик рассматривал снимок целую вечность. И никто вокруг, кажется, даже не дышал.

«Ну! – молила его Зинка. – Скажи хоть что-нибудь… Пожалуйста!»

И вдруг Тошка молча прижал фотографию к губам. Звонко чмокнул и светло улыбнулся:

– Папа…

* * *

Мария Степановна заговорила первой, когда они все уселись за большим столом, заставленным чашками с чаем, вазочками с баранками и сушками, печеньем и шоколадными конфетами, выложенными на глиняный кленовый лист:

– А вот теперь начинается самое интересное… Личность установлена, но вопросы остались.

– Вопросов становится все больше, – хмуро заметил Сергей Матвеевич.

Валерка удивленно взглянул на отца:

– Да все же ясно! Антошка прошел сквозь время. Из своего мира попал в наш. Из прошлого в настоящее.

– Вот уж правда – чего проще? – фыркнула его мама.

А Зинкина все молчала, только вкладывала в ротик малыша порции творога, который нашелся в холодильнике. И девочку уже беспокоило то, что мама ничего не говорит, как будто для нее все изменилось, когда Тошка оказался пришельцем из другого времени.

«Но он ведь все тот же чудесный малыш, – мысленно внушала она маме. – Вон какой милый! Как он трогательно ротик открывает… Мама, ну посмотри же!»

И точно очнувшись, Екатерина Александровна быстро проговорила:

– Это сейчас не самое важное. Думаю, мы никогда не узнаем наверняка, что случилось с Антошкой… там. И как он оказался здесь. Мы должны подумать о более важных вещах.

– Это каких? – не успев прожевать печенье, спросил Валерка, и песочный кусочек выпал у него изо рта, заставив его маму поморщиться:

– Валера!

– Соррян, – буркнул он и потянулся за очередным печеньем.

– Понятно, что никто малыша не ищет. И не станет искать. Как же мы должны поступить с ним? У него нет даже свидетельства о рождении… Зато есть он сам.

Сергей Матвеевич перебил ее:

– И есть живые родственники.

– Сережа! – вскрикнула его жена.

Зинке показалось, что Валерия Андреевна побледнела, но у нее вообще была светлая кожа. Очень чистая, почти прозрачная.

Он повернулся к ней:

– Что? Это же мой… Ну не знаю! Прадед? Или даже прапра… Дико звучит… В любом случае этот мальчик – Голубятников. А мы своих не бросаем. Река времени вынесла его к нам не случайно. Голубятникова спас Голубятников.

– Его спасла Розочка, – пробормотала Зинка.

– Она тоже наша собака.

Валеркина мама резко поднялась:

– Сережа, выйдем на минуту?

Но он не двинулся с места:

– Зачем? По-моему, у нас уже не может быть секретов друг от друга. По крайней мере, в том, что касается Антошки. Мы стали одним поисковым отрядом. Разве нет?

Валерка промычал:

– КДК.

Валерия Андреевна пригвоздила его взглядом:

– Что?

Помотав головой, он выдавил:

– Ничего. Это я так… подавился.

– Стукнуть по спине?

– Не-не, – струхнул Валерка. – Уже все.

Изменившийся взгляд матери наконец отпустил его, и мальчик с облегчением перевел дух.

– Хорошо, – произнесла Валерия Андреевна, чуть помедлив, и опустилась на стул, глядя на мужа в упор. – Я так понимаю, ты решил оставить своего прапра?

– А ты предлагаешь бросить ребенка назад в реку? – язвительно спросил Сергей Матвеевич.

Зинку даже передернуло от такой шутки, но мама взглянула на нее строго: «Не встревай!» Тяжело вздохнув, девочка сунула в рот конфету, чтобы не ляпнуть чего-то лишнего.

– То есть ты хочешь навесить мне еще одного ребенка? – голос Валерии Андреевны зазвенел. – Мало мне твоей незаконнорожденной дочери, так еще и этот… Неизвестно кто!

– Он наш по крови, – тихо напомнил Валеркин отец. – Как и Маша.

– Они оба родные по крови тебе, но не мне! – вскрикнула она. – Я же знаю, что произойдет: ты привезешь этого мальчика к нам и забудешь о нем. Так же, как о Маше. Ты вообще замечаешь ее? Только я занимаюсь ею. А ты живешь в свое удовольствие!

Зинкина мама не выдержала:

– Пожалуй, вам действительно лучше обсудить это наедине.

Но ее никто не услышал. Крик Валерии Андреевны метался от стены к стене, как шаровая молния, и ее муж опустил голову, чтобы не видеть искаженного лица, еще минуту назад такого красивого. А Тошка демонстративно зажал уши руками.

– Ты увез нас из Москвы, потому что тебе взбрело в голову стать художником! Моего мнения ты даже не спросил… И Валера не хотел переезжать в эту глушь! Его желаниями ты тоже не интересуешься. Вся наша жизнь была связана с Москвой… Я не хочу навечно похоронить себя в этой проклятой деревне!

– Так дело только в этом? – Он поднял голову. – Можешь оставаться здесь. У твоих родителей большая квартира.

– Что?!

Зинке показалось, что Валерия Андреевна сейчас задохнется, и захотелось помочь ей. Только она не представляла как.

Зато ее мама, как всегда, первой нашла выход.

– Остановитесь! Сейчас вы наговорите такого, о чем будете жалеть всю жизнь. Не надо. Антошка вполне может остаться у нас. Он уже привык… И мы его полюбили. Надо всего лишь решить проблему с документами.

Все уставились на нее так, словно она была пришельцем с зеленой головой, и только Зинка едва не запрыгала от радости: «Молодец, мамочка!» Руки Сергея Матвеевича бессознательно заскользили по крышке стола, и девочке поверилось: это движения художника… Ей даже захотелось увидеть его картины.

– Вы… вы готовы усыновить Антошку?

– С радостью, – твердо сказала Екатерина Александровна и на миг прижалась губами к светлой макушке ребенка. – Думаю, моя свекровь меня поддержит.

– Ваша – кто?

Зинка выпалила:

– Мы живем у папиной бабушки. Это ее дом.

– А-а, – протянул Валеркин отец. – Понятно. А ваш муж? Он… умер?

Ее лицо сразу же заострилось – так происходило всегда, если речь заходила о Зинкином папе:

– Мне об этом ничего неизвестно. Думаю, жив-здоров. Но он тут ни при чем. Его больше нет в нашей жизни.

– Вы – настоящая женщина, – произнес Сергей Матвеевич с благодарностью. – Насчет документов не беспокойтесь, я все решу. Есть у меня один человек, поможет…

Екатерина Александровна нахмурилась:

– Это незаконно?

– А перебираться из одного времени в другое законно? А убивать невинных детей и служителей церкви – законно? О чем вы вообще? Не волнуйтесь: не будет никакой возни с усыновлением, просто выпишем новое свидетельство о рождении. Тошка же здесь как бы и не существует.

На свою жену он даже не смотрел.

* * *

– Я до сих пор до конца не верю в это, – признался ему отец, когда они вернулись от бабушки и вдвоем уселись на крыльце – домой заходить не хотелось.

– Но мы же убедились, – напомнил Валерка. – Фотография – это вещественное доказательство.

Отец усмехнулся:

– Вроде того… Нет, я, конечно, много читал фантастики в твоем возрасте! У того же Крапивина ребята блуждают между мирами. Ты читал?

Врать в такой момент Валерка не решился. Да и зачем?

– Нет, – качнул он головой.

И папа даже не упрекнул. Вздохнул только:

– Ох, как мне нравились такие вещи! И жутко хотелось, чтобы в моей жизни тоже произошло что-нибудь невероятное…

– Вот оно и произошло!

Отец посмотрел на него очень внимательно. Под таким взглядом мальчику захотелось выпрямить спину и расправить плечи.

– Верно… Произошло. Самое невероятное оказывается возможным. Я ведь струсил после школы, выбрал так называемую нормальную жизнь. А мне же всегда хотелось стать художником! И родители поддерживали… Сам не решился.

– Решился, – напомнил Валерка.

– Да. Поздновато, правда. Но вот смотри: я решился изменить жизнь, и сразу начались чудеса…

«Не поэтому, – возразил Валерка про себя. – Просто Зинка сюда приехала».

Но разочаровывать отца он не стал: пусть думает, будто ему под силу сделать жизнь фантастической. И так сегодня ему досталось…

Домой возвращались в полном молчании, только Антошка беззаботно напевал что-то на своем птичьем языке:

– Мака тиси капа… Мака тиси капу…

О чем была эта песня, понимал только он сам. Но пел Тошка так самозабвенно, чуть прикрыв глаза и вытянув шею, что Валеркин рот сам растянулся в улыбке. И Зинка тоже не выдержала: скосила на него смеющийся карий глаз. Даже ее мама улыбнулась, а лиц своих родителей, сидящих впереди, он не видел.

«Чем помешал бы ей такой классный пацан? – с обидой подумал Валерка, буравя взглядом затылок матери. – Лучше б Машку куда-нибудь сбагрили бы… А то с ней она нянчится, сюсюкает! Хотя я-то знаю, что мама эту папину дочку терпеть не может. Только вид делает».

Зинкину семью высадили из машины у их дома. Валерка отметил, что его мама даже головы не повернула – попрощаться.

«Вот вредина какая!» Он знал, что нельзя так думать о родителях, но очень уж разозлился на маму. Такие противные слова она выкрикивала в бабушкином доме! И не он один это почувствовал, Зинка прямо в комочек сжалась. А бабушка впервые была рада тому, что они уезжают.

Но потом, сидя с отцом на крыльце, Валерка напомнил себе, что тоже не любит их новый дом и рвется вернуться в Москву, как и мама. Вернее, рвался. Пока не появилась Зинка. Предложи ему сегодня, он ни в какую не согласился бы уехать из Простора.

Правда, ему и в голову не приходило, что кто-то может заговорить о таком всерьез! Но мама думала иначе…

Когда за их спинами почти бесшумно отворилась тяжелая дверь, Валерка с отцом разом напряглись и оба ощутили это. Кто-то вышел из дома… «Мама, – угадал Валерка запах духов и обернулся. Его взгляд уткнулся в большой коричневый чемодан на колесиках, и обожгло ужасом: – Она бросает нас?!»

– Ты со мной?

Валерка поднял глаза. Мама смотрела на него в упор так холодно, будто он уже предал ее. Может, тем, что остался с папой на крыльце?

– Я собрала твои вещи, – продолжила она тем же тоном. – Рюкзак в твоей комнате.

В его голове стало горячо и мутно, все мысли расплавились в этой жиже. А уши заложило так, что он не расслышал бы больше ни слова. Но никто и не говорил ничего. Отец даже не смотрел на него, слишком пристально разглядывая брелок от ключей, которые вертел в пальцах.

У Валерки застучало в висках: «Он так и отпустит ее? Неужели ничего не сделает? Папа!»

Кажется, он не выкрикнул этого вслух, но отец внезапно очнулся. Бросив на сына взгляд, Сергей Матвеевич буркнул:

– Валер, иди в дом.

«Не за рюкзаком, – догадался Валерка, хотя в голове еще не улегся жаркий шум. – Им надо поговорить…»

И он быстро проскользнул мимо матери, стремительно взбежал на второй этаж и даже закрыл окно, хотя в комнате сразу стало душно. Подслушивать Валера не собирался. И все же услышал, как мама плачет, а отец уговаривает ее таким низким голосом, от которого Валерку до сих пор клонило в сон. Когда он только родился, папа иногда укладывал его животиком себе на грудь и напевал колыбельные. Валерка засыпал мгновенно – мама считала, будто от низких вибраций. А ему самому казалось, что от счастья, которое придавливало его теплым одеялом.

Он и сейчас упал ничком на кровать и закрыл глаза, слушая нотки папиного голоса. Из Машкиной комнаты не доносилось ни звука, может, она уже спала?

«Плевать!» – Валерка перевернулся на спину и увидел на потолке улыбающееся лицо Зинки. Каждое утро начиналось с мысли о ней, и сразу поднималось настроение, ведь с этой девочкой даже хмурое холодное лето стало солнечным. Кто бы мог подумать, что такое бывает?

И вообще, как только Зинка появилась в их поселке и в его жизни, сразу начали происходить чудеса. Одно перемещение Тошки чего стоит… Они еще попробуют вместе разобраться, как же это произошло. А пока…

Он так и уснул, не раздевшись и не спрятавшись под одеяло. А утром обнаружил, что кто-то укрыл его пледом.

«Мама?» – толкнулась в сердце радостная надежда.

Наскоро улыбнувшись Зинке, как всегда смотревшей на него сверху, Валерка вскочил с постели и, ненадолго заскочив в ванную, бросился вниз. Если мама не уехала, она должна быть в столовой – пришло время утреннего кофе. А если ее там не окажется… Как жить тогда?!

В столовой было пусто.

В одно мгновенье у Валерки так ослабели ноги, что до стула он не дотянул, сел прямо на пол. И уставился на скомканный фантик, закатившийся под стол, – никто не выбросил его, но никто и не искал. Никому он не был нужен.

В эти минуты Валерка чувствовал себя таким же фантиком. Мама уехала без него. Даже не попрощалась толком, но в этом он сам виноват – зачем ушел с крыльца? Надо было просто сказать ей… Что? Разве он готов был уехать, захлопнув самую интересную в мире книгу под названием «Зинка», которую только начал читать? Но и без мамы… Как же без мамы?!

Он долго сидел так, сгорбившись, пока не расслышал шаги на лестнице. Машка это спускалась или отец? Странные какие-то шаги, как будто идут сразу двое. На его памяти папа никогда не приходил к завтраку вместе с дочерью, но сейчас ведь все по-другому… Даже завтрака нет…

И вдруг Валерка услышал самый прекрасный в мире звук! Мамин голос:

– Ой, сынок! Ты уже проснулся?

Его подбросило, точно под ним взорвался пол, и швырнуло в мамины объятья. Валерка стиснул ее так крепко, что она охнула и рассмеялась:

– Ты мой силач! С добрым утром!

На ее плече лежала рука отца, его тонкие пальцы точно наигрывали на золотистом шелке прозрачную утреннюю мелодию. У Валерки счастливо заколотилось сердце: «Они вместе! Они помирились». И, переполнившись восторгом, он рванулся к отцу, обхватил и его тоже.

А потом подумал: «Зинка… Это все Зинка».

* * *

От мангала, над которым колдовал отец, уже вкусно тянуло шашлычным духом, а Зинка с мамой и Тошкой все никак не появлялись. Валеркины родители пригласили их на ужин – официально в честь того, что две семьи породнились через Антошу.

Правда, Валерка слышал и никак не мог забыть, как его мама сначала отозвалась на отцовскую идею:

– Сережа, ты в своем уме? Они же… никто! Ты домишко их видел? И ты собираешься водить с ними дружбу?

– В этом домишке, между прочим, будет расти наш родственник, – сдержанно напомнил Сергей Матвеевич. – Раз ты не захотела принять мальчика в нашем доме. Но это мы уже обсуждали.

Проскользнув к себе в комнату, Валерка отчетливо представил, как ожили желваки на скуластом отцовском лице. В такие минуты лучше было не попадаться ему на глаза. Хотя отец ни разу в жизни даже не шлепнул его, Валерка не позволял себе непослушания. Отец сказал – отрезал.

А мама «нарывалась» и опять что-то кричала внизу, радуя Машку, – не однажды Валера замечал, как у нее расплываются губы, когда его родители ссорятся. Ясное дело, ей-то чего за них переживать? Мама только зря старается, сюсюкает с ней. Никогда Машка не будет считать ее матерью. Она останется для нее женщиной, укравшей ее счастливое детство. Хотя, если разобраться, это Машкина мать чуть не украла счастливое Валеркино детство… Хорошо, что папа опомнился.

И мама тоже, видно, опомнилась, потому что крик внизу стих. А через минуту донесся смех родителей, и Валерка вообразил, как перекосило Машку.

– А мне ее жалко, – однажды призналась Зина. – Представь, вы все семья, а она – кто? Ты ее даже сестрой не считаешь. Знаешь, раньше в богатых дворянских семьях были приживалки. Мне бабушка рассказывала. И вот как раз Машку в пример привела. Бедная родственница. По-моему, это ужас просто!

Поэтому Валерка даже не удивился, что когда Зинка наконец-то привела свою семью на шашлыки, то лишь наспех подмигнула ему и пристроилась к Машке. И о чем-то защебетала, как самая обычная девчонка.

«Зря стараешься, – скептически подумал Валера, украдкой наблюдая за ними. – Машка дружить не умеет. Она и в классе ни с кем не общается».

– Сегодня бабушка прочитает нам окончание сказки про коростеля, – объявила Зина радостно.

Маша уставилась на нее:

– Какого еще коростеля?

– Ой, ты же не слышала… Моя бабушка пишет сказки. Новая – про ту птицу, что трещит у нас по ночам.

– А, этот нудила? – вспомнила Маша.

Зинкина улыбка, которую Валерка так и ловил, тут же погасла:

– Почему нудила? Он поет как может. Ты знаешь, что он так зовет возлюбленную?

– Не возлюбленную, а просто самку, – фыркнула Маша. – Они же не люди, чтобы испытывать чувства. Биологию не изучала?

– А как же лебеди? Они тоже птицы. Но все же знают, что лебеди жить друг без друга не могут.

«А я смогу прожить без нее?» – неожиданно спросил себя Валерка, глядя на чудесное Зинкино лицо, которое опять расцвело, когда она вспомнила о лебединой верности. Ответ, вырвавшийся из самого сердца, смутил мальчика, и он бросился помогать отцу переворачивать шампуры, чтобы никто не заметил, как вспыхнули его щеки.

– Удивительная девочка, – тихо сказал отец, словно угадав, что происходит в Валеркиной душе. – Нарисовать бы ее портрет… Как думаешь – позволит?

– Если сможет усидеть на месте, – откликнулся Валера серьезно, но отец почему-то рассмеялся.

И озабоченно добавил:

– Надо спросить разрешения у Кати.

«Какой Кати?» – не сразу понял Валерка. И даже огляделся, подозревая, что в их двор проникла еще одна девочка. Но потом догадался: речь же о Зинкиной маме! Для его отца она просто Катя. Она ведь моложе него… Вроде бы.

– Последишь? – Отец указал подбородком на шашлыки, и Валерка встрепенулся: не так уж часто ему доверяли что-то важное.

Поэтому он почти не отводил глаз от мангала, лишь вскользь отметив, как отец разговаривает с Екатериной Александровной, и они оба сияют так, словно обсуждают что-то очень смешное. Потом отец направился к Зинке… Не над ней же они хохотали?! Нет, ее мама не станет смеяться над дочкой, она не из таких. Зинка запрокинула голову, глядя на его папу, и солнце подхватило ее улыбку.

«Согласилась! – обрадовался Валерка. – Классно! У нас будет Зинкин портрет!»

Зачем ему понадобился портрет девочки, которую и так можно видеть каждый день, он подумать не успел. Потому что поймал тот Машкин взгляд, который долго потом не мог забыть, хоть и значения его не разгадал. Так смотрел на него Лорд, заставив вжаться в забор. Он был готов убить его…

Было противно признаваться даже себе самому, но его охватил страх. Сковал холодом сердце, заставил трястись пальцы. Правда, это продолжалось всего-то пару секунд. Потом Валерка резко стряхнул его: вот еще – Машку бояться?! Да он ей как даст, если что! Улетит через весь двор, в ней веса-то…

Но бить никого не пришлось – Машка отвернулась. А Валерка с облегчением перевел дух: драться совсем даже не хотелось, праздник же… Тем более с Машкой, за которую сразу кинется заступаться мама. Ей очень хочется выглядеть доброй мачехой.

«Может, показалось? – подумал он про жутковатый Машкин взгляд. – Это, наверное, из-за дыма… Все ведь кажется немного странным, если через него смотреть».

Он перевернул шампуры, и отец похвалил его:

– Молодец! Похоже, шашлык готов?

Валерка радостно кивнул. Сейчас они все усядутся в беседке за круглым столом, наедятся вволю, а потом будут слушать сказку про коростеля. Интересно, чем она закончится?

Девчонки уже помогали его маме расставлять тарелки, а Екатерина Александровна ловко резала овощи, рассказывая о чем-то веселом, потому что их бабушка посмеивалась, легонько подбрасывая Тошку на одном колене. Лица своей мамы Валерка не видел, но Зинка тоже смеялась. А на Машку он и не смотрел.

«Как Зинка похожа на маму, – вдруг впервые заметил он, разглядывая их со стороны. – Значит, вырастет такой же красивой… Или еще красивее!»

– Главное блюдо готово! – прокричал отец у него над головой и пронес мимо вкусно пахнущие шашлыки, украшенные помидорами и желтым перцем. – Налетай, пока не остыли! Сын, пошли.

От того, что отец пригласил его персонально, как самого дорогого гостя, Валерка так и просиял. Заскочив в беседку, он уже хотел устроиться рядом с Зинкой, но тут ее мама спохватилась:

– Зина, принеси Тошкин творожок! Он в моей сумке.

И она ускользнула, оставив ему улыбку и обещание: «Я скоро».

Все за столом весело суетились, разливали квас, расхватывали шашлыки… Никто и не заметил, как исчезла Машка. А потом раздался отчаянный Зинкин вопль – у Валерки прямо сердце оборвалось.

Но его заглушил злорадный смех:

– Смотрите, чёртик! Чёрт!

Машка хохотала и скакала вокруг Зинки, стоявшей посреди лужайки, растопырив руки. С головы до ног она стала черной.

– Сдурела?! – вдруг заорал его отец так, что все вздрогнули. – Он же мог обжечь ее!

«Пепел из мангала», – с ужасом понял Валерка. И заметил на траве поварешку, которой Машка, видимо, и зачерпнула его. А потому дунула в Зинкину сторону.

Екатерина Александровна выскочила из-за стола первой и бросилась к дочери, а за ней побежали и остальные.

– Настоящий чёртик из преисподней! – не унималась Машка.

– Я не чёртик!

Зинкин голос прозвучал так жалобно, что Валеркин кулак сам рванулся к уху сестры. Отлетев к мангалу, Машка саданулась затылком о металлическую ножку и скрючилась от боли.

Отец стиснул его руку:

– Прекрати! Еще драки не хватало.

А его мама уже поднимала Машку, наскоро ощупывая ее голову:

– Крови нет. Очень больно?

Оттолкнув мачеху, девочка закричала так, что в ушах зазвенело:

– Она – чёрт! Дьявол! Она появилась, и все развалилось!

– Нет, – выдавила Зинка. – Что я такого… Я не… – Вся она содрогалась от рыданий, которые пыталась сдержать, но они прорывались тихими всхлипами.

Не боясь испачкаться, Екатерина Александровна прижала к себе дочь:

– Пойдем домой. Такая чернота легко смоется. А вот то, что в душе…

Она произнесла это, не глядя на Машку, но всем стало ясно, кто имеется в виду. Нахмурившись, Валерия Андреевна резко заметила:

– Не стоит делать такие выводы из обычной детской шалости.

– Извините, – бросила Зинкина мама через плечо. – Спасибо за гостеприимство.

Это действительно прозвучало саркастично или Валерке показалось?

* * *

«Я нашел свой рай!

Это разноцветье трав и белые всполохи берез, шелестящих так умиротворяюще над чистым, прозрачным ручьем, разве не лучшее место на свете?

Поблизости не было людей, здесь ничто не угрожало той единственной, которая откликнется на мой зов. Только полуразрушенный сарайчик виднелся за деревьями. И это было хорошо, ведь у его стены удобно свить гнездо, чтобы наши будущие птенчики чувствовали себя защищенными.

“Как стремительно летит время! – думал я, ожидая наступления сумерек. – Бежит, как коростель… Кажется, только что я сам был птенцом, а вот уже мечтаю о продолжении рода. Они будут такими же чудесными черными пушистиками, как мои братья и сестры когда-то… Такими же, как я сам в то время, когда мама была со мной”.

Я все еще тосковал по ней. И знал, что эта боль останется со мной навсегда. Осенью мы не полетим с ней вместе в Африку, как собирались. И мама не покажет мне яркие экзотические цветы и места, которые ей особенно полюбились. И возвращаться весной мне придется одному.

Нет, почему же одному? Я ведь надеюсь найти себе пару! Сегодня после заката солнца я впервые спою гимн любви. Открою миру, чем полно мое сердце, и если эту песню услышит та, которой захочется разделить со мной нежность и преданность, она прилетит ко мне.

Впервые я ждал наступления заката с таким нетерпением, что пересохло в горле. И пришлось сбегать к ручью, чтобы смочить его. Ведь моя первая песня должна была прозвучать безупречно. Я так долго готовился к этому моменту!

И как только ночь накрыла землю темной прозрачной вуалью, я прикрыл глаза и запел, ликуя от глубокой красоты своего голоса:

Львиный зев колыбелью сплетя,Уложу, укачаю тебя.Сотни крошечных солнечных ртовЗа меня напоют про любовь.В изголовии ландыша теньСемь головок склонит набекрень,Махаона укроет крыло…Время сна, время счастья пришло.Одуванчиком в сон твой влечу,Корни цепкие в память пущу.Ты проснешься – в тебе я живу,Не примяв твою чудо-траву.

Когда сердце замирает в ожидании любви, каждый надеется на волшебство. Но чуда не случилось. Небо уже начинало светлеть, и пора было затаиться, а она так и не прилетела. Никто не нарушил глубокую тишину моего луга этой ночью. Неужели я забрался слишком далеко?

Но это место казалось таким сказочным, мне не хотелось покидать его. Я верил, что этот луг создан для первой любви, которой предстоит поселиться в наших сердцах навеки. Что там болтал скрипучий чертополох, будто у коростелей ничего не бывает на всю жизнь?! Он просто не успел узнать меня, Кори, – самого верного коростеля в мире.

Дни отдыха, когда я кормился, пил из чистого ручья и купался в нем, а потом отсыпался, сменялись ночами пения и тоски: “Приди же, любимая!” Но я по-прежнему оставался один.

И вот уже начал отчаиваться: вдруг мне вообще не суждено найти пару? И такова моя судьба? Никто ведь не знает заранее, что ему на роду написано… Даже люди бывают одинокими, а у них больше способов отыскать друг друга. У меня же была только моя чудесная песня.

Как хорошо, что я не позволил себе отчаяться и бросить петь! Ведь мой зов все-таки достиг ее сердца, и она прилетела ко мне. Самая прекрасная в мире! Именно такая, какой я представлял ее этими долгими одинокими ночами.

Она была изящна и легка. Ее перышки покрывал дивный пятнистый рисунок, в котором я сразу прочел обещание счастья, а тонкий клюв розовел надеждой. Но самым прекрасным в ней были темные миндалевидные глаза, я просто утонул в них с головой.

– Как тебя зовут, милая? – спросил я.

Имя ее прозвучало музыкой:

– Королина.

И голос ее был нежен и глубок.

– Мне понравилась твоя песня, – призналась она застенчиво. – Я слышала и другие, но твоя отличается ото всех. Поэтому я выбрала тебя.

Так началась наша счастливая жизнь!

Вот только не безоблачная… Она была бы таковой, если б мы были единственными коростелями в мире. Но другие птицы отказывались принять то, что мы живем не как все.

– Она уже высиживает яйца, тебе пора искать другую подругу, – нудили коростели-самцы, вылавливая меня то тут, то там.

– Ты свое дело сделал!

– Теперь ты свободен.

– Живи как хочешь…

Они отказывались понять, что именно это я и делаю – живу как хочу. А моим единственным желанием было провести с Королиной все отпущенное мне время. Ведь она была доброй и умной, с ней было интересно и весело, и я любил ее всем сердцем. Я просто не мог понять, зачем мне искать другую жену, если лучше моей все равно нет на свете?!

А другие коростели уже начинали злиться:

– Ты идешь против правил!

– Кори, ты хочешь сломать систему?!

– Многие пробовали это сделать, ни у кого не вышло…

– Просто подчинись голосу природы.

Раньше я и не догадывался, как много глупых птиц в этом мире.

Сперва я пытался объяснить им, что такое настоящая любовь и каково это – быть счастливым. Потом начал просто избегать птичьих компаний. Но коростели сами находили меня. Их злость нарастала, и они начали нападать на меня, бить острыми клювами, сшибать на лету.

Но я знал, что выдержу все нападки родственников ради своей жены и милых пушистиков, уже народившихся в нашем гнезде. С их появлением мне открылось, что у любви есть еще одна грань: в детстве я всем сердцем любил маму, потом без памяти влюбился в Королину, а теперь меня переполняла любовь к нашим птенцам, краше которых никого и представить невозможно…

Королина страдала, видя мои раны, хотя я никогда ей не жаловался. И однажды она мужественно предложила:

– Кори, может, тебе стать таким, как все? Я боюсь за тебя… Найди другую подругу. Заведи новую семью. Так положено у коростелей.

Но я об этом и слышать не хотел. Я помнил, как больно было маме слышать брачную песнь моего отца, призывавшего другую птицу. И ни за что не заставил бы свою жену испытать такую муку.

Королина понимала это. А за то, что она попыталась принести себя в жертву, чтобы спасти меня, я полюбил ее еще больше.

Увы, ее страхи были не беспочвенны…

Уже осенью, когда наши птенчики выросли и вместе с нами готовились к отлету на юг, меня подкараулила все та же компания коростелей. Они напали на меня стаей, когда я бежал по нашему лугу, наслаждаясь ласковым сентябрьским солнцем. Я нес моей любимой кое-что вкусненькое и воображал, как она обрадуется, вытянет изящную шею, воскликнет:

– Кори! Ты умеешь порадовать!

Но я не добежал до гнезда.

Они выскочили из зарослей травы и налетели на меня со всех сторон.

– Предатель! – кричали они. – Ты не достоин звания коростеля! Ты не хочешь стать таким же, как мы!

Их крики услышали охотники. А собаки учуяли запах моей крови. Я понял, что пропал, в тот момент, когда все коростели бросились врассыпную, а надо мной нависла оскаленная морда с огромными клыками. Еще секунда – и она схватила бы меня!

Но тут с противоположной стороны вылетела моя Королина. Она так храбро бросилась на собаку, точно была тигрицей, а не коростелем.

– Нет! – вскричал я. – Королина, спасайся! Мне уже не уйти.

В тот момент и прибежал второй пес… Его клыки сомкнулись на длинной шее моей возлюбленной, и у меня вырвался истошный вопль. Не оттого, что мое тело прошило болью. Я увидел, как угасают всегда блестящие глаза моей любимой.

И, уже умирая в зубах собаки, которая несла свою добычу хозяину, я увидел, как над лугом дружной стаей взмыли наши с Королиной дети. Они улетали в теплые края и уносили с собой память о двух коростелях, своих родителях, любовь которых была так велика, что их не разлучила даже смерть…»

* * *

Выскочив из дома, Зинка что есть силы поспешила к знакомому кубику, расплывавшемуся от слез. И желтые лампы фонарей, которые уже зажглись в поселке, оборачивались звездами, притянувшими нежные души Кори и Королины.

«Они погибли, Валерка, – твердила она про себя. – Но остались верны друг другу… Это ведь главное, правда? Они же сейчас вместе… где-то там?»

Зинка несла свое горе лучшему другу, зная: он поймет, почему она плачет, и не осудит. Как она сама нисколько не винила бабушку за то, что ее сказка закончилась так печально. Когда история оживает, она выходит из-под власти автора и развивается так, как ей предначертано. Бабушка объяснила ей это еще перед тем, как прочла последнюю главу. Если попробовать переломить ход истории, получится неправда. И такую книгу не полюбишь всем сердцем, не запомнишь на всю жизнь.

– Иногда слезы, пролитые над книгой, делают человека глубже и добрее, – сказала бабушка. Потом вздохнула: – Правда, иногда люди ревут над такой пошлятиной…

Но до Валеркиного дома Зинка не добралась. Не замеченная ею вначале фигурка, двигавшаяся навстречу, вдруг резко шагнула наперерез.

– Маша? Ты чего тут? – Зинка быстро шмыгнула носом, надеясь, что мокрые ресницы не разглядишь в темноте.

– А я к тебе. – Машка опустила голову. – Зин, я не хотела тебя обидеть. Это шутка была с тем пеплом… Мне казалось, это будет смешно.

«Ухохочешься», – подумала Зинка мрачно. А вслух сказала:

– Да ладно. Меня вроде отмыли…

– Ты не злишься? – Маша сунула руку в карман. – Я хочу тебе сделать подарок, чтобы ты простила меня.

– Да не надо…

– Нет, возьми, пожалуйста!

Маша вытянула из кармана цепочку с подвеской:

– Пусть это будет твой амулетик. Ты же Весы по гороскопу?

– Откуда ты знаешь? – удивилась Зинка.

– Твой профиль в ВК посмотрела… Это, конечно, не золото. Ничего такого… Но мне будет приятно, если ты возьмешь. В знак примирения.

Зинка пожала плечами:

– Ну ладно. Тебе не влетит, что отдала?

– Нет, что ты!

Просияв, Маша ловко надела амулет ей на шею.

– Цепочка длинная, можно даже не расстегивать. Спрячь под майку – к телу. Так лучше работать будет.

«Валерка ее крысой обзывал, – вспомнилось Зинке. – А она вон какая… Хорошая. Заботится обо мне».

Она улыбнулась:

– Спасибо. Это классный подарок. Я больше не сержусь, не бойся.

– Я все испортила, – плаксиво протянула Маша. – Весь вечер. Папа на меня злится, мачеха не разговаривает. А Валерка… Да он меня вообще ненавидит!

Мысленно попрощавшись с надеждой увидеть его и поговорить об убитых охотниками коростелях, Зинка предложила:

– Давай походим? Поговорим?

Машка взглянула на ее ногу:

– А тебе не больно?

– Я привыкла. Пойдем.

И они повернули в обратную сторону от дома-кубика, миновали Зинкин, где мама пела Тошке колыбельную (ее голос был слышен через приоткрытое окно), повернули на длинную улицу, где все еще только строились и в такое время никого не было.

– Тут нас никто не подслушает, – пояснила Зинка. – С чего ты взяла, что Валерка тебя ненавидит?

Маша вздохнула:

– Да он вечно на меня волком смотрит. Как будто я какая-то аферистка! Типа влезла в их семью… А я этого хотела? Они мне все чужие! Думаешь, легко с чужими жить?

– Да просто ужас, – отозвалась Зинка. – Но я, честно, не думаю, что Валерка ненавидит тебя. Он же добрый! Может, он… немножко ревнует? Все-таки он был единственным ребенком, а теперь нет. И никто же его согласия не спросил.

– А моего? Мама просто сбагрила меня папаше, а сама укатила свою личную жизнь устраивать. Если я с самого начала была ей не нужна, на фиг вообще меня рожала?!

Зинка подумала, что наверняка ее мать надеялась увести Сергея Матвеевича из семьи. Только ничего у нее не вышло… А дочь уже родилась, куда ее денешь?

Только говорить этого Зинке она не стала. Разве та сама не понимает? Наверняка сто раз об этом думала! Только что такие мысли изменят?

– Забудь ты про нее, – посоветовала Зинка. – Я тоже стараюсь не думать о своем папе. Совсем он, конечно, не забудется, но если все время держать в голове такие мысли, она просто лопнет однажды.

– А твой папаша чего выкинул?

«А вот этого я тебе не скажу. Даже Валерке не призналась». – Зинка нахмурилась:

– Ну, он был не очень хорошим папой… И мужем моей маме тоже. Поэтому мы сбежали.

Машка даже остановилась, вытаращив глаза:

– В смысле? Он не знает, где вы?!

– Догадывается, наверное. Но искать нас не будет. Надеюсь.

– Хорошо, – помолчав, сказала Маша. – А ты не скучаешь по нему?

Зина отвела взгляд:

– Иногда.

Маша вдруг резко повернула ее к себе:

– А хочешь, чтобы он стал хорошим и твои родители помирились?

– Они никогда…

– Есть одно… ну не колдовство! Но что-то вроде этого. Надо написать на бумажке свое желание, а остальное я сама сделаю. Только не: «Я хочу», а уверенно так: «Я буду».

– Какое желание?

Быстро облизнувшись, Машка зашептала:

– Я вот когда-то написала: «Я буду жить с папой». И это сбылось!

– А что ж ты теперь не напишешь: «Я буду жить с мамой»?

– Да ну ее! Она меня предала. Не хочу я к ней. – Машка вытащила из сумочки маленький блокнот и ручку. – Будешь писать?

Зинка смотрела на ручку, не решаясь ее взять. А если папа опять… Нет, Машка же сказала, что он станет хорошим! У них же хороший отец. Она нерешительно протянула руку.

– Так и писать: «Я буду жить с папой»?

– Так и пиши.

Подвинувшись к фонарю, Зинка накарябала в блокноте несколько слов, и Маша тут же забрала его.

– Супер! Теперь надо дождаться полнолуния… И все произойдет!

Зинке вдруг стало так легко и весело, точно волшебство уже начало совершаться. Она посмотрела на месяц – он толстел день ото дня, полнолуние совсем скоро. «А у меня прыщик на лбу вскочил! – испугалась она. – Надо свести его скорее, пока папа не приехал».

– Твоего папу как зовут?

Зинка рыкнула:

– Лев! Страшно?

– Правда, Лев? – не поверила Маша.

– Ну да. Бабушка его в честь Толстого назвала. Он же тоже Николаевич. Если честно, папу это просто бесило! Все же вечно переспрашивали: «Лев Николаевич? Как Толстой?»

– А он кто на самом деле? Ну, в смысле, как фамилия?

Зинка покосилась на нее с удивлением:

– Руднев. Как и я. Валерка не говорил?

– Мы же с ним вообще ни о чем не говорим! – отозвалась Маша с досадой. – Вот почему он на меня злится, а не на отца? Я-то чем виновата?

«Если разобраться, то Машка пострадала больше всех». – Зина уже совсем было собралась взять ее за руку и предложить дружить, но в этот момент с пустующего участка, поросшего высокой травой, донеслась призывная песнь коростеля.

– Ну блин! Опять заскрипел…

Зинке тут же перехотелось брать ее за руку, скорее, ущипнуть, чтобы не смела говорить так о Кори (вдруг это был он?), но она сдержалась. А Машка уже сама вспомнила:

– Ой, извини! Это же твой любимец коростель. Так мы и не услышали сказку о нем.

– Я услышала.

– Да? И о чем она? Что интересного можно написать про этого нудилу?

– Долго рассказывать.

«Да ты и не поймешь…» Ей опять захотелось повидать Валерку, поговорить о том, легко ли быть не таким, как все? Обсуждать это с Машкой казалось невозможным.

– Мне пора домой, – сказала она, решив списаться с Валеркой в сети.

И решительно повернула назад. Другие птицы уже спали, и соседей не было слышно, только коростель не сдавался тьме, да грациозная кошка стремительно пересекла им дорогу. Вряд ли она была черной, хотя как разглядишь в темноте?

Снова пристроившись рядом, Машка с интересом заглянула ей в лицо:

– А ты к Валерке бежала, да?

– Нет, – соврала Зина. – Просто подышать вышла. Дома жарко.

– У вас что, кондиционеров нет?

– Бабушка все собирается поставить, но денег не хватает…

Маша усмехнулась:

– Ну ничего, теперь вы нашего папашу доить будете – и кондишн поставите, и вообще…

– Доить?

– Ну, это Лера так сказала. Что, мол, твоя мать присосалась к нам как пиявка…

– Она так сказала?! – задохнулась Зинка.

Быстро оглянувшись, хотя кроме коростеля никого поблизости не было, Машка тихо проговорила:

– Она попытается избавиться от этого мальчика, вот увидишь. И от меня тоже. Не знаю как… Но она что-нибудь придумает.

– Почему? Тошка же не с вами живет! Чем он ей мешает?

Они уже поравнялись с Зинкиным домом и остановились у калитки. Прищурившись, Маша посмотрела на нее испытующе:

– Правда, не понимаешь? А деньги? Ей денег жалко на него тратить. И на меня. Может, она даже убьет меня. До Антошки-то не доберется.

Зинка отшатнулась:

– Ты что?! Она не сможет… Нет!

– А что сложного? Подложит отраву в еду… Она же меня кормит. Мачехи – они такие… Сказки не читала, что ли?

В ужасе качая головой, Зинка попятилась:

– Не может быть… Она не такая… Она же добрая!

И вдруг увидела точно нарисовавшееся в темном воздухе искаженное злостью лицо Валерии Андреевны, кричавшей, что ей не нужны чужие дети…

* * *

– Знаешь, моя бабушка в детстве играла в одну классную игру – «Казаки-разбойники» называется, – сообщила Зинка, когда утром они встретились в беседке. – Они искали друг друга по стрелкам, рисовали их мелом на стенах, на асфальте… Ну на всем подряд! И искали друг друга. Давай сыграем? Правда, у них команды были… Но мы можем и втроем.

– С Розочкой? – удивился Валерка, глянув на собаку, прикорнувшую у его ног. – Или с Тошкой?

Она улыбнулась:

– С Машей. Ей же тоже скучно все время дома сидеть.

– Да ну ее! – вспылил он. – Будет тут под ногами болтаться.

– Я возьму ее в свою команду. А ты можешь взять Розочку, чтоб не скучно было одному.

Валерка насупился:

– Сама ее зови, если хочешь. Мне Машка сто лет не нужна.

В общем-то Зинка и не сомневалась, что он ответит именно так, поэтому еще перед сном нашла Машку в ВК и даже «подружилась» с ней на всякий случай.

Ей было не по себе от мысли, что с Машей действительно может случиться страшное и помочь ей некому. Валерка даже не попытается… Да он и не поверит, если услышит, будто его мама мечтает кого-то отравить! Значит, на брата Машке можно не надеяться. Для него она только подлая противозина… А кто не станет таким, если никому в целом свете не нужен?

«Надо подружиться с ней, – решила Зинка ночью. – И тогда она захочет стать лучше – это точно. Как мама говорила? Когда в человека верят, ему хочется соответствовать. Не обмануть ожидания».

Конечно, если б сейчас Валерка наотрез отказался принять Машу в игру, она не стала бы ей писать. Но он колебался, и Зинка решила попробовать: а вдруг как раз казаки-разбойники их и подружат? Не только ее с Машкой, но и их с Валерой? Это же отличная игра, раз бабушка помнит ее столько лет!

И она быстренько отправила Машке сообщение, а пока они ждали ее, рассказала, как мама с утра опять наведалась в храм к отцу Дмитрию. Екатерине Александровне казалось, что уж священник-то должен разобраться в Тошкиной истории!

– Он выглядел таким же ошарашенным, как мы все, – сообщила она, вернувшись из церкви и жадно выпив стакан воды. – Но только несколько мгновений… А потом его лицо вдруг просветлело! Прямо на моих глазах. И он чуть в пляс не пустился, честное слово! Твердил, что мы стали свидетелями настоящего чуда Божьего. Что Господь спас невинного младенца от рук палачей, перенеся его в наше время. И нам выпала честь заботиться об избраннике Божьем и оберегать его. Мне даже страшновато стало, честное слово…

И она с опасением покосилась на Антошку, возившегося на полу с машинками – Валерка пожертвовал из своей коллекции.

– Вж-ж, – прожужжал он, пропуская разговоры взрослых мимо ушей. – Апсина.

Мама перевела изумленный взгляд на Зинку:

– Как он быстро вживается в наше время, правда? С виду и не скажешь, что ему уже сто лет…

И они втроем покатились со смеху, а малыш поднял светлое личико и улыбнулся, показав сахарные зубки.

– Отец Дмитрий уверен, что Тошка принесет счастье в наш дом. – Мама притянула Зинку и прижалась губами к ее вьющимся волосам. – Господи, пусть так и будет!

Два брусочка мела Зинка раздобыла заранее – нашлись у бабушки в большой коробке со всякими швейными принадлежностями. Там чего только не было: моточки пряжи, разноцветные куски атласных лент, истрепанный сантиметр, пакетик с пуговицами разных размеров, похожих на конфетки или морские камешки…

И кусочки мела отыскались тут же. Им бабушка обводила выкройки, чтобы на ткани оставался белый силуэт будущей кофточки или юбки. Было это в те времена, когда женщинам приходилось самим шить себе одежду.

– В конце восьмидесятых я даже плащ сама себе сварганила, – с довольной улыбкой вспомнила бабушка, перебирая сокровища из коробки. – Носить-то нечего было! Да и денег вечно в обрез. Вот и выкручивались как могли.

Денег у них и сейчас было в обрез, поэтому мама так обрадовалась, когда Голубятников пообещал помогать им растить маленького Тошку. Кстати, повар их вернулся на работу, так что место оказалось занято. Но Сергей Матвеевич заверил: его помощи хватит, чтобы прокормить всю семью.

– Для приличия я, конечно, сперва отказалась, – весело рассказывала мама за завтраком. – Но Сергей сказал, что для него это дело чести – его же предок как-никак… И я согласилась!

Когда мама выскочила из кухни, услышав телефонный звонок, бабушка проводила ее взглядом и покачала головой:

– У твоей мамы такой легкий характер. И чего ему не хватало?

И добавила пару не очень приличных слов, но произносить их разрешалось только бабушке. Зинка могла и по губам схлопотать. А Зоя Михайловна имела право так говорить про своего сына.

Иногда Зинка думала: наверное, он до сих пор виделся бабушке кудрявым львенком, у которого вместо переднего зуба торчал острый треугольный обломок. Папа сам рассказывал: зуб сломали в школьной драке, а бабушка ворчала, что руки он всегда любил распускать. Потом спохватывалась и умолкала, метнув на внучку испуганный взгляд, а Зинка принималась твердить про себя: «Не думать об этом. Только не думать!»

И, сидя с Валеркой в беседке, она тоже наскоро отогнала все тяжелые мысли. Тем более Машка уже шла по дорожке от дома. Вид у нее был такой, будто она вовсе и не к ним направлялась, а так – прогуливалась, на ходу поглаживая круглые кусты и узкие пирамидки туй.

– Явилась – не запылилась, – пробубнил Валерка.

Зинка подумала: такую присказку он, наверное, услышал от своей бабушки. Но не рассмеялась, чтобы не спугнуть их обоих.

– Слушай, а я все думаю про ту сосну, – произнесла она и скороговоркой, пока не подошла Маша, продолжила: – Помнишь, какие от нее вибрации шли? Может, это дерево как антенна? Мы залезли на нее и этим притянули Тошку? Вот его и вынесло в наше время?

Валерка уставился на нее с изумлением. Но его сестра уже подходила к беседке, и он только процедил:

– Поговорим…

Почуяв чье-то приближение, проснулась Розочка и вскочила, узнав Машу. Наверное, собаке было невдомек, что ее хозяин терпеть не может свою сестру. Или просто внушает себе это.

– Маш, привет! – крикнула Зинка, давая понять, что они ее ждут. – Хорошо, что ты в шортах, нам бегать придется.

Маша даже остановилась от удивления:

– Бегать? С тобой?

– Я ее убью, – простонал Валерка.

– Да ладно тебе, – улыбнулась Зинка. – Она просто не знает, что мне это нетрудно.

На самом деле бегать было совсем даже нелегко. Но Зинка однажды сказала себе: «Если я сдамся и начну ныть и жаловаться, то все вокруг будут видеть во мне инвалида, а не Зину Рудневу. Ни за что!» С тех пор она старалась держаться этого правила и никому не плакалась, даже если от боли хотелось вопить и кататься по земле.

И Зинка махнула рукой, подзывая Машу:

– Иди сюда. Я сейчас расскажу, как мы будем играть.

– Может, лучше на великах покатаемся?

– Нет, – отрезал Валера.

– Или на самокатах? Сгоняем за мороженым.

Зинка покачала головой:

– Я не смогу на самокате. И на велосипеде тоже…

– Весело с тобой! – усмехнулась Маша.

Резко подавшись к ней, Валерка гаркнул:

– А может, уже закроешь рот?! Если тебе неинтересно с нами, топай домой!

Не глядя на брата, Маша уселась чуть поодаль, а Зинка наскоро пересказала им все правила игры, которые бабушке удалось вспомнить. Маша покачала головой:

– А погуглить не могла? Раз уж берешься руководить, надо было подготовиться.

Зинка удивилась:

– Я не руковожу! Просто рассказываю.

– А кто руководит? – оживилась Маша. – Я могу!

– Зачем нам руководитель?

– Но у разбойников же должен быть атаман! И у казаков тоже.

Выдохнув смешок, Валерка взглянул на Розочку:

– Наша команда уже, считай, определилась.

– Вы будете казаками, – решила Маша. – Мы с Зинкой спрячемся, а вы ищите. Только засеки десять минут. И не вздумай раньше рвануть!

Валерка сразу ощетинился:

– Чего ты раскомандовалась? Атаманша нашлась. Прячьтесь. Мы пока вздремнем.

И он натянул на лицо длинный козырек бейсболки. А Розочка, словно поняв его, демонстративно зевнула и снова улеглась, положив рыжую морду на вытянутые лапы.

– Пошли, – скомандовала Машка, схватив кусочек мела.

Второй они оставили Валерке, чтобы он зачеркивал обнаруженные стрелки.

«Ты сможешь, – велела себе Зинка, глядя вслед легко убегающей девочке. – Ты не испортишь игру!»

И заторопилась что было сил. Она знала, как смешно сейчас выглядит со стороны – точно подстреленная утка. Так однажды назвал ее бывший одноклассник Яша… До того дня он нравился Зинке, а потом перестал. Правда, целую ночь она тогда проплакала, совсем беззвучно, чтобы мама не услышала и не огорчилась. За дочь она переживала больше, чем сама Зинка.

Белые стрелки мелькали перед глазами, и Зинка не сомневалась, что бежит в верном направлении. Только надо быстрее… Хоть чуть-чуть быстрее.

– Ну, долго тебя ждать? – набросилась на нее Машка, поджидавшая за территорией Простора. – Чего ты взялась играть, если тащишься, как старуха?

Зинка с трудом перевела дух:

– Я стараюсь.

– Давай я одна буду разбойницей? А ты сиди себе с бабушками!

– Нет! – Зинка взглянула на часы на телефоне. – Всего четыре минуты прошло, мы успеем спрятаться.

Машка скептически хмыкнула:

– Такими темпами?

– Побежали, – решительно сказала Зинка. – Сейчас я разойдусь, легче станет.

– Ну смотри!

Она снова легко бросилась вперед и скрылась в проулке между высокими заборами. А Зинке сразу вспомнилось, что этой дорогой Валерка вел ее к Уче в тот день, когда они спасли Тошку. Значит, Машка решила спрятаться у реки? Там есть густые кусты серебристого ивняка, листья которого точно вырезаны из тонкого металла. И похожие на эскимо камыши… Только в них не спрячешься, они растут на приличном расстоянии друг от друга. Зато сиреневые и розовые люпины (а среди них один белый!) выросли такими высокими, что, если лечь на землю в их зарослях, никто никогда тебя не заметит. Они отсидятся там, а когда Валерка с Розочкой пробегут мимо, вернутся в «штаб»-беседку и захватят его. Гениальный план!

Обо всем этом Зинка успела подумать, пока бежала к Уче. Хорошо, что дорожка шла под уклон, хотя в этом тоже таилась угроза: если слишком разгонишься, то не успеешь затормозить в случае опасности. А здесь хоть и редко, но все же проносятся машины… И велосипедисты ездят. Не говоря уж о незнакомых собаках, которые могут испугаться, если она вдруг выскочит из проулка. А от страха они кусаются…

Но Зинке повезло, никто ее не сбил и не переехал. Она добралась до высокого берега над рекой целой и невредимой, и это уже можно было считать победой. Ее нога выдержала пробежку, а теперь она даст ей отдых, где-нибудь спрятавшись.

Зинка огляделась: где же Маша? И начерченных мелом стрелок нигде не видно. Неужели она спустилась с крутого берега к самой воде? Это хитро – Валерка ни за что не станет искать их там, ведь понимает – Зинке это препятствие без его помощи не одолеть. Хотя Маша тоже может подать ей руку, почему нет?

Подойдя к самому краю, Зина взглянула вниз. Мелкие волны набегали на угловатые камни, и девочка улыбнулась – это напомнило ей морской берег. Но Маши внизу не оказалось, похоже, она нашла другое убежище. У Зинки отлегло от сердца – не придется лезть вниз, а потом карабкаться наверх. Когда рядом Валерка, она готова была забраться и на сосну, но Машка ведь не такая сильная, как он. Ручки у нее тоненькие.

Оглянувшись, она вдруг заметила Машу возле одного из недостроенных домов. Та отчаянно махала ей рукой и беззвучно гримасничала, давая понять, что Валерка вот-вот их поймает. И Зинка побежала к ней из последних сил, уже сообразив – Машка решила спрятаться в этом доме. Никого же там нет! Конечно, это чья-то собственность, и, если внезапно нагрянут хозяева, им влетит. Но Зинке всегда хотелось надеяться на лучшее!

– Пошли скорее, – прошипела Маша, когда запыхавшаяся Зинка повисла рядом с ней, уцепившись за сетку-рабицу, которой был огорожен участок. – В доме отдышишься…

Металлическая калитка была приотворена, и девочки просочились в щель. Несколько дней жары и ночные ливни вырастили крапиву на участке с них ростом, а грозно возвышавшийся в отдалении борщевик и вовсе вымахал великаном.

– Ты знаешь, что от ожога борщевика можно умереть? Может, Лера меня и убьет его соком. Я же аллергик, мне много не надо! – Маленькие Машкины глаза даже расширились от ужаса.

Но Зинка схватила ее за руку:

– Не бойся. Мы что-нибудь придумаем. Я с тобой.

Они забежали в дом и замерли как вкопанные. Хотя вокруг валялись битые кирпичи и обломки досок, здесь явно бывали люди – в углу лежал голый матрац, а рядом с ним пустая бутылка.

– Бомжатник, – вздохнула Машка. – Ну ничего. Мы тут ненадолго.

– Думаешь, Валерка быстро нас найдет?

Пожав плечами, Маша вытащила телефон:

– А давай сфоткаемся на память!

– Почему на память? – удивилась Зинка.

– Ну я неправильно выразилась… Просто сфоткаемся. Где твой амулет? – Она подцепила ногтем цепочку. – Достанем… Пусть покрасуется, да?

Зинка была не против: золотистые весы ей нравились. И если Машке хочется, чтобы ее подарок остался на фотографии, – почему бы нет?

– Готово! – Она спрятала телефон. – Пошли посмотрим, что тут?

И Маша первой перешла в соседнюю комнату, пнув по пути строительный мастерок.

– А ты стрелку нарисовала? – вспомнила Зина.

– Что? А… Ну да. Конечно. Смотри, тут какая-то дырка в полу!

У Зинки от страха закололо в пальцах:

– Не свались туда!

Замерев на самом краю, Маша осторожно заглянула в дыру:

– Там подвал, что ли… Похоже, там кошка! Глаза светятся.

– Кошка? – Зина подобралась с другой стороны. – Где? Не вижу. Надо ее вытащить. Может, она там голодает…

– Думаешь, оттуда нет другого выхода?

– Должна быть дверь в подвал. Но кошка же ее не откроет! Наверное, она свалилась в эту дырку…

Машка огляделась:

– Вон лестница валяется. Наверное, строители бросили. Спустишься за ней?

– Я? – растерялась Зинка.

– А я боюсь темноты. И на кошек у меня аллергия, я же говорила.

– Давай лучше Валерку позовем!

– И всю игру испортим? – Машка разочарованно надула губы. – Трусишь? А Валерка думает, что ты прямо супер-пупер…

«Я – супергерой, – вдруг вспомнилось Зине. – Девочка-коростель. Я не боюсь темноты!»

– Ладно, – сдалась она. – Надеюсь, я смогу выбраться с ней наверх…

– С кем?

– Да с кошкой же!

Маша уже тащила деревянную лестницу, оказавшуюся узкой – в дыру она прошла легко.

– Давай лезь, – распорядилась она. – Валерка лопнет от счастья, когда мы расскажем, как ты спасла кошку!

Опустившись на колени, Зинка заглянула в темноту. Кошка, наверное, спряталась, испугавшись лестницы, никаких зеленых глаз видно не было. Уцепившись за верх длинных жердей, девочка неловко переставила ногу на узкую перекладину и подтянула вторую.

«Вот я и на лестнице, – выдохнула она. – Дальше легче пойдет!»

Сколько она преодолела ступеней прежде, чем раздался тот страшный треск? Перекладина подломилась, и здоровая Зинкина нога сорвалась в пустоту. А вторую пронзила такая боль, что она закричала.

Почему разжались руки, она не поняла…

* * *

На черном потолке подвала не возникало никаких картин будущего. Но Зинка и не ждала этого. Когда она очнулась, над головой не было ни проема, ни лестницы, ничего… Машка чем-то закрыла дыру, и теперь ее тут в жизни не найдут. Зинка уже пыталась кричать, звать на помощь, но никто не пришел.

«Вот каким бывает обман, – поняла она, когда разум осознал, что с ней произошло. – Кромешная тьма».

Она попала в ловушку, и выбраться отсюда было невозможно. Вот только кошка оказалась настоящей и испуганно жалась к ней, щедро делясь блохами, от которых Зинка уже вся чесалась. Но самым ужасным было то, что ее несчастная искалеченная нога опять оказалась сломана.

«Наверное, мне вообще отрежут ее… Пока я тут сижу, начнется какая-нибудь гангрена, и придется ампутировать. Это если меня вообще найдут здесь». Она задыхалась от слез, а кошка пыталась унять ее горе и терлась теплым лбом.

Зинка не чувствовала себя такой несчастной с того самого дня, когда папа, разозлившись на то, что дочь хочет уйти с мамой, ударил ее от обиды. Да и ладно бы… Зинке, как и самой маме, было не привыкать «работать грушей», и папа потом всегда просил прощения, чуть не плакал… Но в тот момент она сидела на открытом окне, а он не рассчитал удара.

Когда ему сказали в больнице, что из-за множественных оскольчатых переломов со смещением дочь останется хромой навсегда, папа так выл от горя, точно изувечил сам себя. Только на этот раз мама над ним не сжалилась.

– Я слишком долго прощала тебя, надо было уйти раньше, – выдавила она сквозь слезы. – Это моя вина… Нужно было спасать от тебя ребенка… Если дочь никогда не простит меня, я пойму.

Но Зинка и не думала затаить на маму обиду. Ей же и самой всегда становилось жаль папу, когда его вспышка ярости угасала и он осознавал, что натворил. И целовал мамины синяки, а Зинку баюкал на руках.

В другое время он был самым лучшим папой! Они играли с ним в пиратов, выходя в море на плоту, который сами же построили. На мачте развевался самый настоящий пиратский флаг «Веселый Роджер», который папа сделал своими руками. А они фальшивили на два голоса:

Провожала на разбой бабушка пирата!

В мелодию у них попадала одна мама…

Папа умел без маски нырять так глубоко и находился под водой так долго, что никто не мог его обставить. Он и Зинку научил плавать лучше всех одноклассников. Раньше по физкультуре у нее были одни пятерки, ведь тренировал ее сам папа.

И в футбол они играли с ним с тех пор, как Зинка научилась ходить. Ей потом так не хватало того, как папа дурачится и кричит ей:

– Мазила!

Хорошо, что Валерка решился выйти с ней на поле.

А еще они столько смеялись, когда жили в Ялте, что мама начинала икать, и ничто не могло спасти ее от этого. Но хоть и было немного жалко ее, становилось еще смешнее. И потом от хохота у них с мамой начинали течь слезы…

И в кафе у них всегда было весело и шумно, особенно когда проходили детские праздники. Тогда папа с мамой наряжались в костюмы кота и кошки, а Зинка изображала их переводчицу на человеческий язык. Мама мяукала и мурлыкала очень приятно, а папа гнусавил так противно, что дети захлебывались хохотом. А Зинке приходилось выкручиваться и придумывать какие-то слова. Но она ни разу их не подвела.

А вот папа подвел. И не раз.

– Когда я злюсь, у меня в голове опускается какая-то шторка, – однажды признался он Зинке. – Раз – и темно! А когда она поднимается, оказывается, что я натворил чёрт-те что…

Но это ведь случалось не каждый день. И остальное время было таким… расскажи кому-нибудь – позавидуют! Хотя обычно у них дома и в кафе готовила мама, но в выходной (у них это был понедельник!) папа приносил им с мамой яичницу прямо в постель. А маме еще и кофе, и она жмурилась от удовольствия. Разве в такие минуты мама не чувствовала себя самой счастливой?

Зинка до сих пор иногда начинала терзаться: может, не стоило уезжать? Вдруг папа совсем перестал бы пускать кулаки в ход?

Но мама сказала:

– Нет. В следующий раз он просто убьет кого-то из нас. Он заходит все дальше.

Из больницы она вывезла Зинку тайком, и такси сразу умчало их в аэропорт, а оттуда в Москву.

Если бы этого не произошло, она не сидела бы сейчас в этом жутком подвале, полном блох и страшных предчувствий.

Ей мучительно хотелось пить и, как ни странно, есть, хотя раньше Зинка была уверена, что горе отбивает человеку аппетит. И кошку тоже, видно, терзал голод: она стала прикусывать Зинкины пальцы.

– Эй, ты не сожрешь меня? Нас скоро спасут, вот увидишь. Валерка найдет меня. Эта игра же в том и заключается, чтобы искать… Он не перестанет меня искать!

Но время тянулось и тянулось, а никто не приходил за ней. Зинка снова попыталась кричать, и кошке это не понравилось – она ушла в другой конец подвала. Вскоре оттуда донеслись звуки борьбы и сдавленный писк.

– Ты поймала крысу? – спросила Зинка вслух. – Только не предлагай мне! Я еще не готова съесть живую крысу… Фу!

Ее даже передернуло от отвращения. Но потом Зинка вспомнила, что им рассказывали в школе о ленинградской блокаде: там людям приходилось есть все, даже обойный клей… А уж крыса и вовсе считалась деликатесом!

– Ну может, попозже, – вздохнула девочка.

И растянулась на полу. Он был холодным, хотя на улице стояла жара, а подстелить было нечего. Но Зинку клонило в сон, и это даже радовало: если она уснет, то не будет чувствовать ни боли в ноге, ни голода, ни жажды…

Сквозь полудрему ей услышался голос бабушки, читавшей им вслух томик Шекспира:

– Уснуть и видеть сны…

Бедному Гамлету тоже хотелось спрятаться от боли. Хотя у него-то и ноги были целы, и еды вдоволь – принц все-таки…

Ей хотелось увидеть во сне Валерку. Вдруг в той реальности, куда мы уходим, закрывая глаза, удалось бы докричаться до него?

Но сон оказался таким же темным и пустым, как действительность вокруг. Проснувшись, Зинка даже не сразу поняла, что вернулась в подвал. Голова у нее гудела, и лоб оказался горячим.

«У меня температура» – эта мысль проскользнула, даже не испугав. Что еще могло быть страшнее случившегося с ней? Уснуть навсегда, как и мечтал Гамлет? Разве это хуже, чем несколько недель валяться на ледяном полу в грязном подвале?

– Нет, меня найдут! – выдавила Зинка.

И поразилась тому, каким сиплым стал голос. Похоже, она сорвала его, когда звала на помощь.

Кошка спала у нее под боком. Ей было лучше, чем Зинке, она была сыта, и боли не мучили ее. Если б могла, кошка вытянула бы из тела девочки жар, но для этого надо было сначала полюбить ее. А Зинка даже не погладила ее – опять провалилась в сон.

И кошке надоело ждать, когда же она проснется.

* * *

Когда Зинка в следующий раз попыталась разлепить ресницы, свет так резанул глаза, что она вскрикнула. И над ней мгновенно возникло испуганное мамино лицо:

– Детонька! Больно?!

– Мама, – она произнесла это слово одними губами. Голоса не оказалось совсем.

Мама быстро обцеловала все ее лицо:

– Все хорошо, ты жива. Ты в больнице. Позвать врача?

Зинка чуть качнула головой: не надо. И обрадовалась, что раскаленный чугунный шар больше не перекатывался внутри – температуру ей сбили.

– Как…

– Как мы нашли тебя? Ох, я чуть с ума не сошла… Пять дней тебя искали! Знаешь, кто нашел?

«Валерка», – улыбнулась Зина. Кто же еще?

Но мама торжествующе объявила:

– Тошка!

«Не Валерка…»

– Мы с Максимом… Это следователь, помнишь? – И мама как-то смущенно улыбнулась. – Мы с ним буквально прочесали все окрестности. Их кинологи с собаками тебя искали. И отряд «Лиза Алерт» подключился. А нашел Тошка… Каким-то волшебным образом!

Поцеловав ее ладонь, мама продолжила:

– Мы с ним вчера пошли в очередной раз наклеить твою фотографию на всех столбах – ночью ливень был, размыло бумагу. Он мне помогал – подавал листочки, клей. Очень ответственно подошел, как будто все понял. И ведь вправду понял! Я в этом убедилась. Представляешь, на соседней с нами улице вдруг направляется к нам кошка. Грязная, страшная какая-то… Наверняка блохастая. Я Тошке велю не трогать ее, а он присел перед ней и что-то на своем «птичьем» языке ей говорит. А она ему начала отвечать! Ну честное слово!

«Это была она, – догадалась Зинка и попыталась улыбнуться. – Моя кошка».

– И потом Антошка встает и тянет меня за руку: «Зиня». Вот как это?! И повел куда-то… Я уже такая невменяемая была, что даже сопротивляться не стала. А кошка бежит впереди нас и оглядывается, будто торопит. Так и привела нас к тому дому… К малюсенькой дырке, через которую она из подвала выбралась. Не знаю, почему я им поверила? Но я сразу Максима вызвала. Он приехал с оперативниками, и они взломали дверь в этот подвал.

Мама перевела дух:

– А там ты… Живая. Отец Дмитрий уверен, что Господь послал Тошку в наше время не случайно. Он должен был спасти тебя. Знаешь почему? Потому, что ты очень хороший и мужественный человек. Никогда не ноешь и не впадаешь в уныние. Так он сказал. Все служащие нашего храма тоже искали тебя. Молились, чтобы ты нашлась… На службах священники просили верующих внимательнее смотреть по сторонам – искать. Твою фотографию раздавали. В общем, всем миром тебя искали…

Зинка попыталась откашляться, чтобы мама услышала ее:

– А Валерка?

Помолчав, мама опять прижалась губами к ее ладони. И только потом призналась:

– Они уехали. Не знаю куда… То ли в Италию, то ли в Испанию. Как-то внезапно сорвались. – Она усмехнулась: – Я даже заподозрила, что это они тебя украли. Но Максим проверил: вылетали они семьей, тебя с ними не было. Наверное, Валерка даже не знал, что ты потерялась.

«Значит, Машка сейчас купается в море. – Зинка прислушалась и не обнаружила в себе желания отомстить. – Сказать маме? Лучше не стоит… А то они опять все перессорятся».

– Главное, что с ногой ничего страшного не произошло! Доктор сказал: хуже не будет, – вспомнив, просияла мама, и Зинка попыталась улыбнуться в ответ – это и вправду была отличная новость.

В палату заглянула медсестра, сообщила, что сейчас будет обед, потом сончас, и у девочки сжалось сердце: маме пора было уходить. Хорошо хоть, она оказалась здесь, когда Зинка очнулась.

– Скоро я заберу тебя домой, – шепнула мама и несколько раз поцеловала ее лицо. – Пока не будем о плохом… После расскажешь, как ты оказалась в том подвале. – А потом пробормотала: – Господи, спасибо!

Уходя, она оставила Зинке ее телефон и, нахмурившись, буркнула:

– Там какое-то странное сообщение пришло от Леры Голубятниковой… Я даже хотела удалить его. Но потом решила, что тебе стоит прочесть. Извини, что я сунула нос, но мы отслеживали все соцсети – вдруг нашлась бы ниточка.

Когда дверь за мамой закрылась, Зинка первым делом зашла в ВК. От Валерки сообщений не было… Зато от его мамы – длиннющее:

«Ты очень разочаровала нас, Зина. Больше твоей ноги в нашем доме не будет, ясно? И твоей мамаши я тоже чтоб не видела. И дело даже не в том, что ты маленькая воровка. Я видела свой амулет на твоей груди. Ты хотя бы представляешь, сколько стоит платина, инкрустированная бриллиантами?! Хорошо, что Маша уличила тебя и открыла нам глаза, а то Валера, пожалуй, не поверил бы, что ты проникла в наш дом ради кражи.

Но он слишком добрый мальчик. И рыцарь в душе. Это у него врожденное. Да по-другому и не бывает…»

«Он такой, – подумала Зинка с облегчением. – Он поверит мне, а не Машке!»

Но следом прочла такое, отчего ее опять бросило в жар и ледяные пальцы сделались влажными.

«Зина, если ты хоть капельку привязана к моему сыну, подумай о его будущем. Ему будет неловко бросить тебя. Жалко. А теперь представь, что вам будет шестнадцать… Двадцать… Думаешь, ему не стыдно будет показываться на людях с инвалидкой? Но он будет терпеть этот позор из какой-то иллюзорной порядочности… Я не желаю, чтобы Валера вообразил ваши летние игры первой любовью, понимаешь?»

Но Зинка не понимала. Она вообще больше ничего не понимала, словно очнулась в мире злобных троллей, заставлявших людей видеть совсем не то, что происходило на самом деле. От несправедливых упреков уже резало глаза и тянуло зажмурить их крепко-накрепко.

Правда могла снова стать их реальностью, только для этого нужно было выдать Машку. В их ялтинской школе тех, кто сдавал других ребят взрослым, называли стукачами. Зинка никогда не была стукачкой. И не собиралась ею становиться.

Но тогда… Тогда между нею и ее лучшим другом вырастала настоящая Китайская стена. Через нее не перебраться…

Она открыла глаза и прочитала конец сообщения от Валерии Андреевны: «Помнишь сказку о Маленьком принце? Эту знаменитую цитату: “Ты в ответе за тех, кого приручил”. Чтобы мой сын не чувствовал себя в ответе за тебя, исчезни из его жизни. Я хочу ему счастья».

– Я поняла, – еле слышно произнесла Зинка.

И в ее мире воцарилась тишина.

* * *

В этом году деревья начали желтеть еще в августе, и Зинка не сомневалась, что это поселившаяся в ней печаль заставляет природу вокруг угасать. Листья опадали бесшумно, и музыка, под которую они кружились, была не слышна. Даже ветры прилетали совсем слабенькие и шептались с соснами тихо-тихо.

Когда день выдавался солнечным, мама усаживала ее на ватном одеяле, расстеленном на траве под двумя молодыми дубочками. Узорные листья одного были желто-зелеными, другого – красно-коричневыми. Зинка могла подолгу перебирать их. Потом читала, смотрела в небо, слушала птиц. Иногда к ней приходил Тошка, прижимался теплым тельцем, а Зинка читала ему вслух. Потом он обязательно припадал губками к ее щеке, и ей становилось легче.

– Ты меня спас, да? – шептала она, поглаживая светлые волосики, которые отросли так, что сзади уже закрывали шею. И Зинке нравилось, что Тошка стал походить на Маленького принца, явившегося из другого мира.

«А я ревновала к нему, – каялась Зина мысленно. – Не хотела, чтоб он оставался у нас… Может, я и вправду какой-то чёртик из преисподней? И Машка не зря пыталась меня уничтожить? Подумаешь, не стало бы меня! Что изменилось бы?»

Но такие мысли посещали ее редко. А вот бабушкин кот наведывался чаще. И всегда в компании с новой подружкой – той самой кошкой из подвала! Мама вывела у нее глистов и блох, отмыла хорошенько и нарекла Машкой. Зина не стала возражать: это же отличное имя! Из-за одного подлого человека нельзя его отвергать.

Максик по-прежнему не признавал Зинку с мамой своими хозяйками, но мог составить девочке компанию. Правда, при этом поворачивался к ней хвостом, всем своим видом показывая, что он тут сам по себе. Просто пользуется тем же одеялом. А Машка, как и в подвале, укладывалась ей под бочок и пыталась согреть. Ведь в Зинке до сих пор жил мертвый холод.

Хотя гипс давно сняли, ходить ей совсем не хотелось. До сентября оставались считаные дни, но для нее ничего не могло измениться. Мама уже договорилась в школе насчет дистанционного обучения. Не в той, где учились Валерка с Машей…

С ними она больше не виделась. Может, они уже в своей солнечной Испании, где у них апартаменты? В ВК Валерка тоже ни разу не выходил. Его маме Зина не ответила, а своей так и не призналась в том, что произошло. Максим Борисович – так звали следователя – тоже пытался выведать у нее подробности, но Зинка соврала, что ничего не помнит. Бежала по улице, а очнулась в подвале.

«Предать предателя все равно значит стать предателем?» – путаясь в словах, пыталась разобраться она поначалу. А потом вдруг поняла, что это уже не имеет значения. Валерка забыл про нее. И это хорошо, ведь хромать Зинка не перестанет никогда. Его мама все объяснила очень понятно.

«Ты в ответе за тех, кого приручил».

Коростель голоса больше не подавал. Ей хотелось думать, что он просто уже улетел в теплые края, а не погиб от человеческой жестокости, как Кори и Королина. Бабушкину сказку Зинка перечитала еще несколько раз… Хотя от нее по-прежнему щемило сердце, а в конце щипало в носу и текли слезы, ей почему-то становилось легче. Будто печаль, слившаяся с другой печалью, не усиливалась, а становилась прозрачнее. Такого не могло быть, но происходило.

И вдруг однажды вечером коростель запел. В первый момент Зинке показалось, что это завибрировали провода, но потом она встрепенулась: это его голос!

– Ты вернулся! – воскликнула она тихонько, чтобы не спугнуть птицу.

И неожиданно услышала:

– Ну да. Только что.

Услышав Валеркин голос, Максик подскочил и прыжками удрал в дом, а Машка зашипела и попятилась. Зинка же так и обмерла, задохнувшись от радости. Она смотрела на Валерку снизу вверх, и он казался ей совсем другим – загорелым и совсем взрослым. Только глаза у него были теми же: они светились в полумраке, как пылинки звезд. Однажды ее бабушка написала сказку, в которой живые Пылинки Звезд распевали в космосе песню.

А теперь пел коростель. Но недолго… Опустившись на одеяло рядом с нею, Валерка нажал на дисплей телефона, и песня оборвалась.

– Это запись? – ахнула Зинка.

– Я нашел ее для тебя, – признался Валерка и чуть склонил голову набок. – Привет!

– Привет, – прошептала она.

Бросив телефон, он проговорил деловито, как когда-то на сосне:

– Так, давай разберемся сразу, чтобы к этому больше не возвращаться. Я знаю, что ты не брала этот дурацкий амулет. И мама теперь знает. Ей стыдно, что она так наехала на тебя. Папа на нее здорово рассердился!

– Как вы узнали?

– Не поверишь: Машка призналась. – Он беззвучно рассмеялся. – На нее просветление сошло перед лицом смерти.

– Смерти?! – ужаснулась Зинка.

– Ага. Она чуть не утонула в Испании. Реально уже на дно пошла, а никто даже не заметил. Кроме меня… Может, конечно, и не стоило этого делать, но я ее вытащил.

– Стоило-стоило! Ну ты что?!

Валерка ухмыльнулся:

– А ты все такая же… Тебе всех жалко, даже Машку. Ну, короче, когда ее откачали и она узнала, что это я ее спас, у нее прям истерика началась! Такой, знаешь, приступ раскаяния. И она всю правду выложила прямо на пляже. Про амулет этот… Ну испанцы-то ничего не поняли, а мои родители очень даже. И сразу переругались…

– Это плохо, – вздохнула Зинка.

– Да как обычно! А мама тоже начала истерить, что она, мол, ради меня старалась. И призналась, каких гадостей тебе понаписала.

– Я так ей и не ответила.

Валерка махнул рукой:

– А что на полный бред можно ответить?! А ты знаешь, что в тот день, когда мы играли в казаков-разбойников, Машка мне сказала?

– Нет. Откуда я могу знать? Сижу тут…

– Она выбежала мне навстречу и заорала, что за тобой приехал папа. И ты, мол, так обрадовалась! И тут же уехала с ним. Только записку написала: «Я буду жить с папой».

Зинка ахнула. Маленький блокнот… Фонарь… Пухлый месяц на небе… Вот для чего нужна была эта записка! Неужели Машка так тщательно все спланировала?!

– Она и твоим, наверное, хотела эту версию выдать. А потом сообразила, что твоя бабушка в любой момент может с сыном связаться. Даже если твоей маме он не ответит… И Машкина афера сразу откроется! Вот она и промолчала… Тем более моя мама, как узнала, что ты меня бросила, сразу потащила нас в Испанию, чтоб я отвлекся типа… Забыл о тебе. Прямо мигом вещи покидала в сумку – и в аэропорт!

Валерка сердито засопел:

– Мы бы до сих пор там торчали, если б Машка не призналась про подвал. Меня чуть удар не хватил, честное слово. И папу тоже… Я ее хотел снова утопить, только мама не дала. А папа сразу начал твоей маме звонить, и она нас успокоила – сказала, что тебя давно нашли и ты уже дома.

– Я дома, – повторила Зинка и впервые ощутила радость.

С досады Валерка пнул корень, торчавший из земли:

– А я даже позвонить тебе не мог! Мама мой телефон еще дома спрятала, я в Испании вообще без него был и никак не мог с тобой связаться.

У нее мелко заколотилось сердце:

– А если б мог?

Валерка рассердился:

– Если б мог, я вообще никуда не уехал бы! Но мы же люди подневольные, да? Пока что… Вот стукнет нам восемнадцать, тогда поженимся и никто нам диктовать не посмеет.

– По… поженимся?!

– Ну естественно. – Он нахмурился: – Или ты против?

У Зинки вырвался счастливый смешок, и она быстро помотала головой:

– Не против. Но…

– И никаких «но», – заявил он в точности, как ее бабушка, и вздохнул: – Знаешь, я чуть не сдох за это время без тебя. Похоже, я и есть Кори… Нудила-коростель. У меня только одна песня.

И он издал противный скрип:

– Зинка, Зинка…

Кажется, она расхохоталась впервые за все это время без него. И в ту же секунду почувствовала себя прежней, и любовь к жизни горячо разлилась по всему ее телу. И захотелось побежать, размахивая руками, выкрикивать смешные глупости, чтобы все вокруг начали улыбаться. А может, даже запеть во весь голос! Только не про бабушку пирата… Другую песню. Совсем другую.

А маленькие звездочки уже заплясали от радости на темной сцене. Их месяц показался ей ослепительно ярким и опять узким – сколько полнолуний прошло за это время?

Валерка вдруг смутился и, пряча глаза, огляделся:

– А чего мы сидим тут? Пошли побродим?

– Да я… – Она глубоко вздохнула и неуверенно протянула руку. – Поможешь встать?

Он знакомо хмыкнул:

– А для чего я тут, по-твоему?

Рука у него тоже стала больше и крепче. Зинка легко поднялась, уцепившись за нее. Теперь ей не страшно было не только пройтись по саду, но и выбраться за калитку, а через несколько дней отправиться в школу.

Но прежде, чем сделать первый шаг, она проговорила про себя: «Я супергерой! Я – девочка-коростель…»