С того времени, когда Тиберий Гракх выступил с предложением своего аграрного закона в 133 г. до н. э., начался кризис Римской республики. Его завершением можно считать Союзническую войну. Внешне она закончилась победой Рима, вновь продемонстрировавшего свою военную мощь. Италийский союз перестал существовать, но на деле рухнули старые порядки, представления и вообще все старые формы жизни Рима. Италики добились своего. С распространением гражданства практически на всю Италию Римско-Италийская федерация исчезла, и ее место заняло относительно унитарное Италийское государство, а Рим из полиса, стоявшего во главе сложной системы подчиненных общин, превратился в его столицу. Италийские общины становились муниципиями, граждане которых стали обладать теми же правами, что и римляне. Конечно, данный процесс длился долго, и после Союзнической войны он только начался. Римское правительство сразу пыталось ограничить его действенность, зачисляя новых граждан не во все трибы, а лишь в восемь или десять, и в течение некоторого времени вопрос о распределении италиков по трибам стоял в центре политической жизни Рима. И все же главное было сделано — разрушена полисная исключительность Рима. Теперь предоставление гражданских прав, индивидуальной награды, приняло массовый характер, основанный на определенном законе.

После Союзнической войны сначала в принципе, а затем и на практике создается новый гражданский коллектив, состоявший из римлян и граждан италийских муниципиев. Однако в устройстве самого государства изменений не произошло. Сенат по-прежнему состоял преимущественно из представителей староримской знати, фактически не изменился и состав высших магистратов. Таким образом, в римской жизни наметилось, а вскоре и выявилось довольно ярко противоречие между сутью государства и его формой, сохранившей старое полиснореспубликанское устройство. Последнее себя изживало, поэтому можно говорить о завершении кризиса республики. Но закончился он не выздоровлением государства, а начавшейся его агонией.

Еще в ходе Союзнической войны Рим столкнулся с понтийским царем Митридатом, пытавшимся создать мощную державу, интересы последнего противоречили римским. Началась война в Италии, казалось, дававшая прекрасную возможность вытеснить римлян из Греции, Азии и района проливов. Римское правительство решило направить на Восток только что отвоевавшую в Италии армию во главе с консулом 88 г. до н. э. Л. Корнелием Суллой. Но против него выступил народный трибун этого года П. Сульпиций Руф. Он был популяром и в борьбе за свои цели сделал ставку на Мария, предложив ряд законопроектов, в том числе о равномерном распределении новых граждан по трибам, а также о назначении командующим армией, направляемой против Митридата, Мария вместо Суллы. В городе начались беспорядки, и Сулла бежал к своей армии. Там он поднял солдат, и под его командованием армия двинулась на Рим. Это произошло впервые в римской истории[12], и 88 г. стал подлинным «годом великого перелома». Отныне основные политические вопросы стали решаться в ходе открытой вооруженной борьбы регулярных армий. Началась эра настоящих гражданских войн.

После недолгого боя Рим был взят. Руф был убит, Марий и его сын бежали, к ним вскоре присоединились и другие противники Суллы. Став фактически хозяином Рима, Сулла провел ряд законов, которые ограничили функции комиций, увеличив значение сената. Однако, несмотря на страх, внушаемый Суллой, одним из консулов на следующий год римляне избрали его врага Л. Корнелия Цинну. Взяв с новых консулов клятву верности его законам, Сулла во главе армии отправился на войну с Митридатом.

Вскоре консулы 87 г. до н. э. поссорились, и Цинна бежал. В Италии он стал собирать свою армию. А затем там появились и другие противники Суллы, включая Мария. Объединенная антисулланская армия тоже пошла на Рим и после осады взяла город. Победители обрушили на римлян еще невиданный террор. Были убиты консул Г. Октавий и многие другие сулланцы. Консулами 86 г. были избраны Марий и Цинна, но Марий скоро умер, и вместо него консулом стал Л. Валерий Флакк, затем его сменил Гн. Папирий Карбон. И все годы одним из консулов оставался Цинна, авторитет которого был у его сторонников непререкаем.

Тем временем на Востоке Сулла одерживал одну победу за другой. И разгромленный Митридат был вынужден заключить мир. Это развязывало Сулле руки для действий в Италии. Стремясь опередить Суллу, Цинна собрал новую армию, чтобы переправиться на Балканский полуостров. Но солдаты взбунтовались и убили его. С ним сошел со сцены самый авторитетный и способный деятель антисулланских сил. Весной 83 г. до н. э. армия Суллы высадилась в Италии. Началась ожесточенная гражданская война. Как полководец и дипломат Сулла был много выше своих противников. И неудивительно, что гражданская война закончилась его полной победой.

Захватив в 82 г. до н. э. Рим, Сулла сначала вел себя там, как в завоеванном городе. Многие его противники были убиты, их имущество конфисковано и распродано. Но скоро Сулла ввел своеобразный порядок в террор. По его приказу был составлен так называемый проскрипционный список, в который внесли 40 сенаторов и около 1600 всадников. Все внесенные в этот список, «проскрибированные», были объявлены вне закона. Затем были опубликованы новые списки. Так были введены проскрипции. Все имевшие несчастье стать проскрибированными официально приговаривались к изгнанию и объявлению вне закона, что исключало возможную апелляцию приговоренных к народу, как это было в случае смертного приговора. Но на деле они, будучи вне закона, убивались, и лишь немногим удалось бежать.

Система проскрипций была распространена на всю Италию, всюду создавались специальные суды, причем поводы для осуждения могли быть самые пустяковые, например то, что они якобы давали советы, направленные против Суллы. Имущество проскрибированных конфисковывалось, и на этом наживались его сторонники и родственники. Проскрипции использовались и в личных интересах. Так, Л. Сергий Каталина убил собственного брата, а потом упросил Суллу внести того в проскрипционный список задним числом. Всего было уничтожено около 2 тыс. человек, а потерявших свое имущество — еще больше. Только через год было решено закрыть проскрипционные списки и больше их не составлять. Но к этому времени все более или менее известные сторонники Мария были казнены, а власть Суллы укрепилась.

После фактического захвата власти Сулла решил ее узаконить. Поскольку консулы 82 г. Марий и Карбон были не в состоянии вести дела в Риме, он приказал сенату избрать междуцаря. Эта должность восходила еще к царскому времени, когда в период между смертью одного царя и избранием другого сенаторы избирали из своей среды каждые пять дней междуцаря. В республиканскую эпоху он избирался в случае невозможности для консулов провести новые консульские выборы. Междуцарем был избран Л. Валерий Флакк; собрав народное собрание, он провел закон, согласно которому Сулла назначался диктатором для проведения законов и устроения государства. В силу этого тот мог издавать любые законы, которые он сочтет необходимыми, причем все они заранее утверждались народом. Кроме того, с Суллы была снята ответственность за все, совершенное им ранее, а на будущее давалась власть карать смертью, лишать имущества и жаловать тех, кого ему вздумается. Одним словом, была установлена неограниченная единоличная власть. В свое время диктатура рассматривалась как экстраординарная магистратура, вводимая в крайних случаях и ограниченная шестимесячным сроком. Диктатура Суллы решительно от нее отличалась. Если раньше целью диктатуры являлось спасение отечества в случае смертельной военной опасности, то теперь это было проведение необходимых, по мнению Суллы, внутренних преобразований. А так как такую грандиозную задачу не только решить всего за шесть месяцев, но и определить точные сроки ее решения невозможно, то и новая диктатура не была ограничена никаким сроком. Сулла стал постоянным диктатором.

Захватив и оформив единоличную власть, Сулла стал проводить свои реформы. Он пришел к власти под знаменем укрепления традиций и восстановления «добрых старых нравов», поэтому и многие его новые мероприятия проходили под видом реставрации старого. Так, им был введен закон против роскоши, ограничивавший расходы на стол, похороны и погребальные памятники. Он должен был показать римлянам, что отныне восстанавливаются нравы предков. Было подтверждено возвращение к этому виду центуриатных комиций, который был установлен Сервием Туллием. Это лишило средние слои возможности играть решающую роль в собрании и вело к господству в нем самых богатых. Но не менее важной была и демонстрация стремления Суллы возродить самые древние формы римского государственного строя. Было увеличено количество религиозных коллегий, и снова стал действовать принцип кооптации в них. Тем самым Сулла демонстрировал свою религиозность и в какой-то степени связь с богами. Последнюю подчеркивало принятие им дополнительного имени. Еще находясь в Греции, он называл себя Эпафродитом, настаивая на особых отношениях с богиней Афродитой, а в Риме — с ее аналогом Венерой, Геркулесом, богиней города Рима Ромой. В Риме он официально принял имя Феликс (Счастливый), что подчеркивало милость богов к властителю Рима.

Особой заботой диктатора был сенат. Придя к власти как вождь просенатской группировки, он стремился доказать, что отныне этот орган будет самым главным в республике. С другой стороны, Сулла стремился сделать из сената свою главную опору в осуществлении власти. Еще в ходе гражданской войны, а еще больше в результате проскрипций из сената были удалены и большей частью физически уничтожены его противники. Теперь Сулла решил увеличить количество сенаторов за счет своих наиболее преданных сторонников. По его решению число сенаторов было удвоено и достигло 600, причем новые сенаторы официально избирались из всадников по трибам. В условиях сулланской диктатуры, естественно, избраны могли быть только лица, угодные диктатору. Этому обновленному сенату он передал суды. Впрочем, при Сулле и сенат оказывался декоративным органом. Консулов же он фактически лишил военной власти, превратив их лишь в председателей сената.

Одновременно Сулла принимал и откровенно антидемократические меры. Поскольку его противники опирались в первую очередь на народ и его трибунов, он сделал все, что было в его силах, чтобы не дать трибунам играть политическую роль. Им было запрещено вносить законопроекты, их право вето было ограничено, и за неуместное вмешательство трибун мог быть подвергнут довольно солидному штрафу. Было установлено, что лицо, занимавшее должность народного трибуна, не может занимать никакой другой должности в государстве. Таким образом, ликвидировался трибунат как стартовая площадка для честолюбцев: теперь никто из мечтавших о политической карьере не собирался становиться трибуном, а это отдавало трибунат только весьма посредственным фигурам. Одновременно Сулла отменил хлебные раздачи. Последняя мера имела и политическое значение, ибо такие раздачи могли стать оружием в политической борьбе, и моральное — диктатор показывал свое полное нежелание считаться с городским плебсом.

Сулле пришлось заняться и совершенствованием государственного аппарата, дабы приспособить его к новым условиям. Он увеличил количество преторов до восьми и квесторов до двадцати, что давало возможность лучше вести дела, в том числе следственные и судебные. Увеличение числа преторов было важным и для упорядочения управления провинциями. В это время под властью Рима насчитывалось 10 провинций, и то, что ежегодно имелось два консула и восемь преторов, давало возможность постоянно иметь необходимое число промагистратов для посылки в провинции. Чтобы избежать чрезмерной самодеятельности провинциальных наместников, им было запрещено вести войну по собственной инициативе. Был упорядочен порядок прохождения магистратур. И здесь Сулла демонстративно восстанавливал давно забытые порядки: было установлено, что никто не может занимать должность эдила раньше поста квестора, а быть консулом — раньше, чем претором. При этом повышался возможный возраст вступления в высшие должности: 40 лет для претора и 43 года для консула. Сулла восстановил старинный порядок, по которому промежуток между занятием человеком одной и той же должности был не менее 10 лет. Чтобы держать и граждан, и обновленный сенат под своим неусыпным контролем, он фактически упразднил цензуру и взял на себя обязанности цензора.

Упразднение цензуры имело еще одно важное значение. Именно цензоры вписывали получивших римское гражданство италиков в списки граждан. Хотя Сулла сам сравнительно недавно сражался против италиков, а его противники именно на италиков в большой степени делали свою ставку, он не стал отменять прежние законы и даже сохранил введенный марианцами принцип равномерного распределения новых граждан по всем трибам. Теперь это было и для Суллы, и для его сторонников совершенно безопасно, ибо в ходе гражданской войны и последующих репрессий наиболее активная часть италиков была физически уничтожена. Ко времени установления диктатуры далеко не все италики успели получить гражданство. И теперь, ликвидировав цензуру, Сулла поставил непреодолимую преграду дальнейшему расширению римского гражданства, и большое количество италиков осталось без него. Таким образом, Сулла, не отменяя прошлых решений, в значительной степени скорректировал результаты Союзнической войны и на какое-то время остановил процесс интеграции Италии в состав Римского государства.

Диктатор прекрасно понимал, что без солидной опоры его мероприятия будут построены на песке. И он энергично ее создавал. Из рабов проскрибированных Сулла освободил 10 тыс. человек, дал им римское гражданство, сделав их при этом своими клиентами, и всем им в качестве патрона присвоил свое родовое имя. Так в Риме появилось 10 тыс. Корнелиев, каждый из которых был душой и телом предан Сулле. Опираясь на них, диктатор мог проводить в комициях все свои предложения.

Большой заботой Суллы, как и других римских полководцев того времени, была армия. С одной стороны, ему нужно было ублаготворить своих солдат, а с другой — получить в Италии такую же опору, какую он заимел в Риме в лице Корнелиев. Воспользовавшись тем, что значительная часть италийских общин выступила в гражданской войне на стороне его противников, Сулла стал широко конфисковывать земли и собственность этих общин и их жителей и раздавать их своим ветеранам. Во многие города Италии диктатор вывел свои колонии. Такие колонии были созданы в Капуе, Ноле, Клузии, Флоренции и других италийских городах, а также в Алерии на Корсике. Основными районами сулланской колонизации стали Кампания и Этрурия — самые плодородные области Апеннинского полуострова. Всего Сулла расселил таким образом 120 тыс. своих бывших воинов.

Сулланская колонизация и репрессии победоносного диктатора имели огромное значение для Италии. Во многих местах, особенно в Этрурии и Кампании, происходит изменение этносоциального облика. Основным населением этих областей становятся сулланские ветераны и их потомки. Распределение земель между ветеранами привело к укреплению здесь мелкого и преимущественно среднего землевладения, но землевладельцами были уже новые люди.

Для проведения всех этих мероприятий Сулле были нужны деньги, и он их добывал разными способами. Были увеличены налоги, отменены всякие изъятия, которые делались ранее в этой сфере для дружеских и автономных общин, и очень редкие исключения составляли города, оказавшие Сулле особые услуги во время войны. Такое исключение было сделано для Брундизия, открывшего свои ворота Сулле при его высадке в Италии. Провинция Азия была разделена на 40 податных округов, государство само собирало в них налоги, отказавшись от услуг откупщиков. Население азиатских общин было тщательно переписано, так что уклонение от налогов стало невозможным. Все это помогло укрепить сулланский режим.

Установление единоличного и фактически неограниченного правления Суллы стало практическим результатом острой политической борьбы, развернувшейся в Риме, а конечной причиной этого явилась Союзническая война. Старые структуры власти не могли обеспечить ни управление огромной державой, ни формальное функционирование полисных институтов. На поверхности это выразилось в виде борьбы за власть, в которой Сулла оказался победителем. Этому благоприятствовали и внешние обстоятельства, такие как смерть Мария и гибель Цинны, в результате чего сошли со сцены наиболее опасные соперники Суллы, и полководческие способности самого претендента на власть, ярко проявившиеся и в войне с Митридатом, и в гражданской войне. Выступая вождем оптиматов, Сулла привел к власти вместе с собой молодое поколение сенаторской олигархии, ярким представителем которого был Гн. Помпей. Основной же опорой диктатора было войско, как действующее, так и в лице ветеранов. А это, в свою очередь, привело к акцентированию насильственного аспекта политической борьбы, ярче всего выразившегося в проскрипциях. Диктатуру Сулла можно рассматривать как первую попытку приведения политического строя Рима в соответствие с новой социальной структурой, созданной Союзнической войной, и политической реальностью Римской средиземноморской державы, хотя сам Сулла, как и его ближайшие соратники, этого не понимал. Эту неосознанную, но вполне реальную задачу он решал двумя путями: установлением единовластия, в принципе не совместимого с полисным строем, и реформированием государственного аппарата.

И все же сулланский режим стал в ходе истории лишь «черновиком» нового политического устройства. Сулле не удалось создать новый государственный порядок. Его диктатура, по существу, сыграла скорее негативную роль разрушения старой республики. Да и сам Сулла не подходил на роль создателя нового строя. Он был консерватором и субъективно стремился в первую очередь к восстановлению строя предков, как он и его политические единомышленники это понимали, с всевластием сената и мизерной ролью демократических структур. Это противоречие субъективных стремлений и объективных результатов деятельности отразилось и в личной судьбе Суллы.

Субъективно Сулла был честным человеком. Он беспощадно преследовал своих противников не столько из-за присущей ему жестокости, сколько из политической целесообразности: необходимости устранить малейшие препятствия для торжества его идеала — старой республики. И сделав это, он счел свою миссию выполненной. К тому же он был неизлечимо болен и, вероятно, знал это, да и власть оказалась не столь сладкой, как казалось. В 80 г. Сулла отказался выдвинуть свою кандидатуру в консулы на следующий год, показывая тем самым пример повиновения собственному закону. А в 79 г. до н. э. он вообще отказался от власти и официально превратился в частного человека, готового в соответствии с законом отвечать за все деяния во время диктатуры. Однако никто, разумеется, не решился потребовать от него ответа. Только, как рассказывают, один мальчик стал всячески ругать Суллу, и тот заметил: «Этот мальчик станет причиной того, что никто, обладавший такой властью, как я, никогда более от нее не откажется». Сняв с себя полномочия диктатора, Сулла уехал в свое поместье, где в следующем, 78 г. и умер. Но режим, им установленный, продолжал существовать и после его смерти.

Вскоре после смерти Суллы (или еще до его смерти, хотя и после отставки) один из его ближайших соратников — Μ. Эмилий Лепид выступил с требованием отмены сулланских законов. Не добившись этого, он взял в руки оружие. Другой соратник Суллы, Гн. Помпей, разбил Лепида, и тот с остатками своего войска ушел на Сардинию, где и умер. Преемник Лепида Μ. Перперна со своими воинами переправился в Испанию.

В Испании уже несколько лет воевал с сулланцами Кв. Серторий. В свое время он принимал активное участие в событиях в Италии, но, не дождавшись окончания гражданской войны, уехал в Испанию, чтобы там организовать сопротивление Сулле. Сначала он потерпел неудачу и покинул страну, но позже лузитаны, в очередной раз восставшие против римской власти, пригласили его в качестве вождя. Серторий согласился. К нему затем примкнули и другие испанцы, и вскоре значительная часть Испании фактически оказалась под его властью. С прибытием Перперны и его войска под командованием Сертория оказались не только испанцы, но и римские иммигранты.

Серторий не ограничился военными действиями. Он стал организовывать свое государство, противопоставив его тому, где господствовали сулланцы. В качестве первого шага Серторий организовал в Испании сенат. Конечно, даже после прибытия в Испанию Перперны и его людей там не могло быть столько сенаторов, чтобы создать полноценный легальный орган. Серторий явно просто выбрал людей из числа своих сторонников (разумеется, только римлян) и создал из них сенат. Конечно, Перперна и другие сенаторы, прибывшие в Испанию, были туда тоже включены. В римской истории это, пожалуй, первый случай создания в восставшей провинции органа, претендовавшего на замену правительства, находившегося в Риме. Правда, еще раньше, когда Сулла находился на Востоке, к нему перебежало столько нобилей, что вокруг него собралось некое подобие сената. Однако сам диктатор не считал его полномочным органом и действовал самостоятельно. К тому же в лагере Суллы находились именно сенаторы, в отличие от большинства тех, кто собрался вокруг Сертория.

Способ создания Серторием своего сената неизвестен. Он был лишен возможности провести какое-либо правильное голосование. По-видимому, он просто некоторое число своих наиболее видных приверженцев назначил сенаторами, отложив легализацию своего органа до победы над сулланским правительством. Свой сенат Серторий считал высшим авторитетом во внешней и внутренней политике, хотя на деле он мог оказывать на сенаторов и довольно сильное воздействие, добиваясь своих целей даже вопреки их воле. Из числа своих сенаторов Серторий назначал также преторов и квесторов. Они помогали ему в его армии, а в случае необходимости могли действовать самостоятельно. Кроме военных функций они исполняли и гражданские, управляя от имени своего полководца теми или иными территориями. Имелись у Сертория и другие должности.

При создании своего государственного аппарата Серторий применял принцип не выборности, а назначаемости. Конечно, это было вызвано экстремальными обстоятельствами, в которых он находился, и трудно сказать, как бы он действовал в случае своей победы. Рим в целом не пошел по этому пути. Даже Сулла и позже Цезарь прикрывали назначение новых сенаторов и должностных лиц фикцией выборов. Еще позже, когда республика рухнула и ей на смену пришла Римская империя, новый государственный аппарат, основанный на назначаемости и иерархичности, формировался рядом со старым, базировавшимся на формальных выборах, и только не менее чем через два века бюрократический аппарат стал фактически единственным. В созданной же Серторием державе такой бюрократический аппарат стал практически единственным. Это говорит о появлении под руководством Сертория иного типа государства, чем полиснореспубликанское, еще существовавшее в Риме. В какой-то степени Серторий оказался предшественником поздней империи, хотя сам он едва ли осознавал новизну своих действий. Он был просто вынужден действовать так, а не иначе.

Держава, созданная Серторием в Испании, была довольно сложным образованием. По отношению к своим римским воинам он выступал как главнокомандующий на основе того империя высшей военной власти, который ему вручило еще досулланское правительство, направляя в Испанию. Серторий не признавал никаких актов, проведенных незаконным и даже мятежным, по его мнению, правительством, находившимся в Риме. В условиях, когда уже нигде на территории Римской республики, кроме как в Испании под его руководством, не существовало никакой более или менее оформленной силы, могущей быть преемницей законного правительства, свергнутого мятежником Суллой, свое государство Серторий считал единственным законным представителем римского народа.

Лузитане и, может быть, некоторые другие народы признали Сертория своим верховным вождем, а для кельтиберов он был патроном. В целом же отношения между Серторием и аборигенами были оформлены в виде союза между полководцем и местными общинами. Зимой во время перерыва в военных действиях Серторий собирал съезды представителей таких общин, на которых рассказывал о своих делах, давал распоряжения относительно подготовки к новым военным действиям, собирал подати. Союзные общины были обязаны поставлять войско, оружие и подати, все же существовавшие, хотя и были они явно меньше обычных. Взамен полководец благодарил за труды, раздавал награды и побуждал собравшихся убеждать всех других, сколь важна для Испании его победа. В необходимых случаях он оставлял в городах гарнизоны и брал заложников, хотя без особой нужды старался этого не делать.

Своей столицей Серторий избрал Оску. Выбор был неслучаен. Она была расположена в сравнительно мало романизованной области, поддерживавшей Сертория, и в то же время вблизи основного театра военных действий на востоке и северо-востоке Испании. В случае возможности оттуда легко было начать поход в Италию. Кроме того, город был важным экономическим центром. В нем уже давно находился активно действовавший монетный двор, и оскские денарии были широко распространены во всей восточной части Ближней Испании. Этот монетный двор был использован и Серторием. Он выпускал довольно много монет, бывших не римского, а местного типа и, вероятнее всего, служивших в первую очередь средством расплаты с местными общинами, ибо Серторий предпочитал не забирать, а покупать у местных жителей то, что ему было необходимо для войны.

В Оске Серторий устроил школу для детей местной знати, где им давалось римское образование. В этом образовании и даже в римской одежде детей чувствовалась изрядная доля демагогии, тем более что дети служили ему и заложниками. Но и в этом случае школу надо рассматривать в общем русле «испанской политики» Сертория: он как бы показывал местной аристократии те возможности, какие она получит в случае его победы. Возможно, что он серьезно рассчитывал сделать в будущем из этих юношей свою опору в провинции. Серторий также использовал гражданскую политику, давая наиболее отличившимся испанским воинам римское гражданство, и наличие в Испании Серториев свидетельствует о том, что позже и римское правительство признало эти акты мятежного полководца.

Держава Сертория имела двойственный характер. С одной стороны, это была легальная, с его точки зрения, римская власть, действовавшая в изгнании и опиравшаяся на римское же войско, с другой — это был союз испанских общин, возглавляемый Серторием, со значительной частью которого он был еще связан патроно-клиентскими отношениями. Обе части державы скреплялись личностью Сертория. Для него главным было положение во главе римской эмигрантской общины, а союз испанцев был лишь орудием в гражданской войне. Он не только не допускал никого из местной знати в сенат, но даже, собирая из местных воинов армию на римский манер, во главе воинских частей ставил только римских командиров. Но обойтись без своих местных союзников он не мог и был вынужден идти им на значительные уступки.

Это государство было довольно прочным, пока Серторий побеждал. А он действительно побеждал. Обеспокоенное римское правительство направило в Испанию армию во главе с Гн. Помпеем, считавшимся лучшим римским полководцем. С его прибытием война приняла переменный характер, хотя чаша весов все чаще склонялась на сторону Помпея. Это привело к ослаблению позиций Сертория. Некоторые римские иммигранты во главе с Перперной организовали заговор и убили его. После этого государство Сертория распалось: испанцы отказались поддерживать Перперну, а без их помощи противостоять Помпею он не мог и был разгромлен. Многие испанцы еще продолжали сопротивление, но Помпей уже покинул Испанию, чтобы помочь римлянам подавить восстание Спартака.

Движение Сертория было одновременно и эпизодом гражданских войн в Риме, и освободительным движением нероманизованной или малороманизованной части Испании против того же Рима. В чрезвычайных обстоятельствах Серторий создал государство нового типа, во многом предвещавшее более позднюю бюрократизацию римского государственного аппарата. В борьбе против Сертория римское правительство было вынужден пойти на чрезвычайные меры, отправив во главе антисерторианской армии сравнительно молодого человека, не достигшего 30 лет и не только не бывшего консулом, но и не исполнявшего других должностей, тем не менее облекая его полномочиями проконсула. В этом плане движение Сертория было шагом οт республики к империи.

В 73 г. до н. э. в г. Капуе восстали гладиаторы, возглавляемые Спартаком. Они укрепились на горе Везувий, куда стали стекаться рабы из окрестностей. Затем Спартак вышел на оперативный простор и двинулся на север, стремясь вывести восставших рабов из Италии. Все попытки сдержать его продвижение не удались. Но рабы сами не захотели покидать Италию, и Спартак, уже открывший путь к Альпам, повернул на юг. Против него двинулась римская армия под командованием Μ. Лициния Красса. Он преследовал Спартака по пятам. Тот ушел на крайний юг Апеннинского полуострова и пытался переправиться на Сицилию, но обещавшие помочь в этом пираты его обманули. Спартак прорвался через вал, созданный воинами Красса, и снова получил свободу действий. Тогда-то правительство и вызвало Помпея из Испании на помощь Крассу. Но последний и сам справился с делом. В 71 г. до н. э. в ожесточенном сражении восставшие были разбиты, и Спартак погиб. Остатки его армии ушли на север и были уничтожены Помпеем. Начались жестокие репрессии, и римляне очень долго содрогались при одном упоминании имени Спартака.

Все эти события показали необходимость стабилизации римского общества. Эту задачу взял на себя Помпей. Он и Красс в это время самые популярные деятели в Риме. Оба они были избраны консулами на 70 г. до н. э., оба верные соратники Суллы, активно помогавшие ему во время гражданской войны. Но, став консулами, они провели ряд законов, фактически ликвидировавших сулланский режим. Разумеется, не все было отменено, но в целом был восстановлен тот политический порядок, который существовал до диктатора. Это помогло на какое-то время отодвинуть угрозу новой открытой гражданской войны. Массовых восстаний больше не было. Политическая борьба концентрируется в правящей верхушке римского общества и ведется исключительно в интересах претендентов на власть, в том числе и с помощью армий.

Пока римляне разбирались между собой, на море стали господствовать пираты. Они неоднократно высаживались на берег, грабили на больших дорогах, разоряли прибрежные имения, похищали людей. Из-за их господства на море в Риме резко выросла цена на хлеб, который в основном привозился из-за моря. Римляне настойчиво требовали принятия решительных мер, и в 67 г. до н. э. для борьбы с пиратами был направлен Помпей, получивший для этого чрезвычайные полномочия. Он за три месяца справился со своей задачей, но вернуться в Рим не смог, ибо ему было дано новое поручение — вести войну с Митридатом.

В 74 г. до н. э. Митридат, заключивший союз с армянским царем Тиграном, начал новую войну с Римом. Отправленный на войну с ним Л. Лициний Лукулл одержал ряд побед, но своей строгостью вызвал недовольство собственных воинов, отказавшихся ему повиноваться, что позволило Митридату вернуть себе утерянные позиции. И тогда против него был послан Помпей. Он действовал умело и энергично. Митридат был разгромлен и бежал в Пантикапей на северном берегу Эвксинского Понта. Помпей вторгся в Армению и заставил капитулировать Тиграна. Он оставил армянскому царю трон, но с этого времени Армения входит в зону римского влияния. Не останавливаясь на этом, Помпей ликвидировал остатки государства Селевкидов, создав на его месте провинцию Сирию. Он активно вмешивался в запутанные восточные дела, свергая одних царей и ставя других, перекраивая политическую карту, создавая на Востоке свою политическую клиентелу. В 63 г. до н. э. сын Митридата Фарнак поднял мятеж против собственного отца, и тот, не видя возможности сопротивляться, закололся. После этого у Помпея уже не было повода оставаться на Востоке, и он стал медленно возвращаться.

Пока Помпей находился на Востоке, в Риме бушевали страсти. В его отсутствие наиболее известным человеком являлся Красс. Он был самым богатым и чрезвычайно честолюбивым человеком, считавшим себя спасителем Рима и в этом качестве неоцененным соотечественниками, поэтому ненавидел не по заслугам, как он считал, вознесенного Помпея и находился в оппозиции к сенатскому большинству. И когда трибун П. Сервилий Рулл выступил с законопроектом, предусматривавшим наделение землей неимущего населения Рима, Красс его поддержал. Против законопроекта выступил знаменитый оратор Μ. Туллий Цицерон. Сенат поддержал его, и Рулл был вынужден сам отказаться от своего законопроекта.

В это время разорившиеся сулланцы, промотавшиеся аристократы и различные отбросы общества, надеявшиеся разбогатеть при новой диктатуре, объединились вокруг Л. Сергия Каталины. Он пытался стать консулом, но неудачно. В 63 г. до н. э. консулом был его яростный противник Цицерон, и Каталина возглавил заговор с целью насильственного захвата власти. Своими горячими речами Цицерон сумел изолировать Каталину в Риме, и тот уехал к своим соратникам в Этрурию. Оставшиеся в Риме заговорщики были арестованы и казнены, а уехавший из Рима Каталина поднял открытый мятеж.

Против него были направлены войска, которые разбили его армию, и он погиб в бою. После этого Цицерон стал самым популярным человеком в Риме.

В декабре 62 г. Помпей вернулся в Италию. Он был уверен в своей славе и в возможности добиться всех своих целей без насилия, поэтому в соответствии с законом он распустил свою армию и вернулся в Рим частным человеком. Но Помпей ошибся. Чем больше сенаторы трепетали перед возможностью новой гражданской войны, тем с большим пренебрежением они стали относиться к теперь уже бывшему военачальнику, поэтому все попытки Помпея добиться земли для своих ветеранов и утверждения его распоряжений на Востоке натолкнулись на упорное сопротивление сената. На помощь Помпею пришел Г. Юлий Цезарь.

Цезарь происходил из очень знатного, но обедневшего рода. Тем не менее он сделал блестящую карьеру и вскоре стал очень популярным человеком. Как политический деятель он первое время находился в тени Красса, другом которого был. Но Цезарь был связан и с Помпеем. В 60 г. до н. э. он вернулся из Испании, где успешно воевал с лузитанами, и имел право на триумф, однако рассчитывал на консульство и, чтобы его добиться, отказался от триумфа. Цезарь сумел помирить Помпея и Красса, и они все составили так называемый триумвират — союз трех мужей. Это было неофициальное, но очень действенное объединение трех политиков и, что было особенно важным, их политических клиентел. Помпей и Красс помогли Цезарю с гать консулом, а тот обещал им помочь в выполнении их требований, в том числе всех притязаний Помпея.

Цезарь действительно стал консулом, но его коллегой по консульству 59 г. до н. э. был его ярый противник Μ. Кальпурний Бибул, за спиной которого стоял непримиримый лидер римских республиканцев Μ. Порций Катон. Катон и Бибул сделали все, что смогли, чтобы не допустить проведения Цезарем каких-либо мер в пользу Помпея и Красса. Однако тот с помощью своих товарищей по триумвирату сумел провести все, что он намечал.

После окончания консульства Цезарь стал наместником Галлии и в течение почти десяти лет завоевывал часть страны, еще бывшей независимой. Это принесло ему огромные богатства, которые он щедро тратил на подкуп в Риме, что вызвало недовольство других триумвиров. Красс и Помпей стали консулами 55 г. до н. э. После окончания консульства первый уехал в Сирию, где начал войну с парфянами, надеясь на новую славу и богатую добычу. Но он потерпел полное поражение и был убит. Оставшийся в Риме Помпей сблизился с республиканцами и стал все активнее выступать против Цезаря. Близилась новая гражданская война.

В январе 49 г. до н. э. Цезарь перешел речку Рубикон, отделявшую провинцию Цизальпийскую Галлию, правителем которой он был, от Италии. Это стало началом гражданской войны. У Помпея и республиканцев сил сопротивляться в Италии не было, и они перебрались на Балканский полуостров. Цезарь не смог этого предотвратить, но и преследовать их не решился, ибо в Испании находились значительные помпеянские силы. Он направился на Запад, где разбил своих противников. Только после этого Цезарь вслед за Помпеем переправился на Балканский полуостров. Сначала он потерпел неудачу, но Помпей не сумел воспользоваться своим преимуществом. А Цезарь, получив подкрепление, двинулся в глубь полуострова. Помпей последовал за ним. 9 августа 48 г. до н. э. около Фарсала произошло решающее сражение, в котором Цезарь одержал полную победу. Помпей бежал в Египет и был там убит. Прибыв вслед за Помпеем в Египет, Цезарь застал там обстановку упорной борьбы придворных клик. Влюбившись в юную царицу Клеопатру, он встал на ее сторону. Большинство жителей Александрии были, однако, противниками Клеопатры, и Цезарю пришлось там довольно трудно. Только после получения подкрепления он смог перейти в наступление и разбить врагов. Цезарь передал власть Клеопатре и ее младшему брату, а сам вскоре направился в Малую Азию, куда вторгся сын Митридата Фарнак. Быстрым маршем Цезарь явился на новый театр военных действий и в течение пяти дней разбил Фарнака, после чего отправил в Рим донесение из трех слов: «Пришел, увидел, победил».

В сентябре 47 г. до н. э. Цезарь вернулся в Рим, но уже в декабре отправился в Африку, где собрались его враги. В битве у Тапса в апреле 46 г. он одержал очередную победу. Большинство его противников погибло, и в их числе был непримиримый Катон. Однако остатки помпеянцев собрались в Испании, где на их стороне оказалась значительная часть местного населения. И в самом конце 46 г. Цезарь был вынужден двинуться в Испанию. После различных маневров 17 марта 45 г. до н. э. около г. Мунды произошло последнее сражение этой гражданской войны. Помпеянцы были разбиты. Командовавший их силами старший сын Помпея Гней был ранен, бежал, но затем настигнут и убит. Его младший брат Секст с небольшим отрядом ушел в горы. Цезарь победителем вернулся в Рим. Порывая со всеми римскими традициями, он пышно отпраздновал триумф за победу над согражданами.

^{Гай Юлий Цезарь[13] Гней Помпей}

Цезарь несколько раз провозглашался диктатором. После битвы у Мунды он стал пожизненным диктатором, однако этим не ограничился. Для него была важна и должность консула, которая давала ему верховное командование не только в качестве чрезвычайной меры (как диктатору), но постоянно и, что тоже было очень важно, юридически безупречно. Кроме того, консульство оказывалось официальным признанием его заслуг перед отечеством. За шесть лет Цезарь пять раз был консулом. В 45 г. он, как и семью годами раньше Помпей, некоторое время не имел коллеги, но позже все же приказал провести довыборы. Но и консульство не стало последней магистратурой Цезаря. Он ликвидировал цензуру и взял на себя «заботу о нравах». Это позволило ему не только наблюдать за жизнью граждан, но и, что было для него в тот момент гораздо важнее, контролировать сенат, имея в любое время полную легальную возможность исключить из пего любого члена или, наоборот, ввести туда новых. Если первой возможностью Цезарь пользовался очень умеренно (из сената было исключено не так много уж очень явных и непримиримых врагов), то вторая широко использовалась диктатором. Следуя примеру Суллы, он увеличил количество сенаторов, доведя их численность до 900 человек. В сенат были включены многие цезаревские офицеры, другие его явные сторонники, а порой сенаторами становились даже новые граждане, получившие гражданство от Цезаря. Это делало сенат подконтрольным и всецело послушным органом, хотя, как показали последующие события, эта послушность, особенно среди старых сенаторов, оказалась весьма относительной и зависела исключительно от политической конъюнктуры.

Начиная с 48 г. Цезарь имел трибунскую власть (хотя он был не плебеем, а патрицием), что не мешало избранию обычных десяти народных трибунов, и связанную с ней неприкосновенность. И если последняя, как позже оказалось, была мнимой, то обладание трибунскими полномочиями позволяло на деле контролировать всех магистратов, как «надзор за нравами» — сенат. Еще в 60 г. воины Цезаря за его заслуги в войне в Испании провозгласили его императором. Этот почетный титул давали сами солдаты своим отличившимся полководцам, и его обладатель не имел никаких преимуществ, кроме почета и неоспоримого права на триумф. Но Цезарь не только носил этот титул, но и стал вкладывать в него совершенно другое значение — верховного главнокомандующего.

Цезарь, таким образом, не ликвидировал республиканскую систему магистратур, а поставил ее под свой контроль. Он соединил различные должности, что давало ему возможность фактически полного единовластия. Комиции тоже сохранились, и официально именно они являлись главным источником законов и избирали магистратов. Но все чаще Цезарь, а в его отсутствие его представители либо принимали те или иные меры без всяких консультаций с народным собранием, либо проводили их через послушный сенат. Да и во время выборов Цезарь официально получил право рекомендации, т. е. он мог рекомендовать какого-либо кандидата на должность, и эта кандидатура баллотировалась первой. Это позволяло Цезарю проводить на выборах всех своих кандидатов.

Цезарь не упускал из виду и идеологическое воздействие на массы ради укрепления своей власти. По этому пути пошел еще Сулла, но Цезарь делал это в неизмеримо большем масштабе. В Риме не раз устраивались многодневные молебствия в честь его побед. Уже говорилось, что он пышно отмечал сначала четвертной триумф, а затем и триумф за победу при Мунде, причем в последнем случае он даже не скрывал, что празднует победу над согражданами. Такого в истории Рима еще не было! В честь Цезаря неоднократно устраивались игры и жертвоприношения. Клятва его именем приобрела юридическую силу. Всячески подчеркивая свое отдаленное происхождение o r Венеры, Цезарь, ставший еще в 63 г. верховным понтификом, способствовал укреплению культа этой богини, и он начал сооружение в Риме храма Венере Прародительнице. Характерно, что перед битвой при Мунде он избрал паролем именно слово «Венера», ставя в этом последнем сражении себя и свою армию под покровительство богини. К концу его правления в Риме начали даже создавать храм в честь самого Цезаря, а его изображения ставили среди статуй богов. Сенат разрешил Цезарю построить над воротами своего дома фронтон, какой обычно украшал храм, так что частное жилище в какой-то степени приобретало статус святилища. Цезарь получил от сената почетный титул «отца отечества», право сидеть на особом почетном золоченом кресле между консулами (если он не был одним из них) и возможность носить пурпурную одежду триумфатора все время (а ведь эта одежда подражала одеянию Юпитера). Все это ставило Цезаря выше обычных людей и в какой-то степени приравнивало его к богам.

Некоторые внешние атрибуты власти, в том числе частичное обожествление, были заимствованы с эллинистического Востока, но в целом власть Цезаря основывалась на сосредоточении им римских традиционных институтов и контроле за остальными.

Политическая нестабильность и особенно гражданские войны нанесли тяжелый урон экономической и политической системе Римской республики. Цезарю надо было восстановить полноценное функционирование государственного аппарата. Военные действия не позволяли вовремя проводить выборы, но при первых же возможностях они организовывались. Чтобы приспособить государственный аппарат к нуждам чрезмерно разросшегося государства, Цезарь пошел по пути, проложенному Суллой, механически увеличив число магистратов. Преторов теперь стало 16, эдилов — 6, квесторов — 40. В 46 г. он ликвидировал участие в судебных заседаниях эрарных трибунов, и суды тем самым были возвращены сенаторам и всадникам.

Свою политическую карьеру Цезарь начал как один из лидеров популяров. Но дальнейшие события скоро показали, что в новых условиях народные массы — ненадежная опора. Очень важным вопросом, с которым столкнулся Цезарь, был долговой. В 48 г., когда он находился на Востоке, претор Μ. Целий Руф выступил с законопроектом отменить все долги, а заодно и квартирную плату за год. Его коллега Г. Требоний выступил против него. Между сторонниками двух преторов начались стычки. В этих условиях сенат отрешил Руфа от должности и поручил Антонию, оставленному Цезарем в Риме в качестве своего «начальника конницы», восстановить порядок. Руф бежал из Рима и организовал свой отряд. Но действовал он неудачно и был убит.

В 47 г. положение снова обострилось. В первой половине года в Риме не было магистратов, кроме народных трибунов и Антония. И тогда трибун П. Корнелий Долабелла, который по примеру Клодия ради трибуната перешел из патрициев в плебеи, повторил законопроект Руфа о долгах. И, как в прошлом году, в городе начались стычки между сторонниками того и другого. Антоний двинул на форум войска и разогнал собравшихся. При этом много было убито и ранено. Это вызвало в Риме огромное возмущение. И когда Цезарь вернулся в город, он высказал свое неодобрение действиями Антония, но законопроект Долабеллы запретил обсуждать.

Эти события показали, что какой-то потенциал у римской демократии еще сохранился, но на этот раз он был опасен для утвердившегося диктатора. И Цезарь принял свои меры. Он ликвидировал восстановленные ранее коллегии и оставил только старые, освященные традицией, тем самым лишив демократическое движение его организационных единиц. Тогда же он сократил хлебные раздачи, оставив в списках для них 150 тыс. человек вместо прежних 320 тыс. Это, разумеется, диктовалось в первую очередь экономическими соображениями, но в политическом плане стало явным разрывом с лозунгами популяров.

Будучи реальным политиком, Цезарь понимал и открыто говорил, что есть два условия власти — армия и деньги и одно без другого бессмысленно, и действовал в соответствии с этим. Награбленные богатства позволяли ему укреплять собственную власть. В то же время в целях восстановления расстроенного денежного обращения он еще в 49 г. возобновил старинный закон, запрещавший гражданам держать наличными больше 15 тыс. денариев, т. е. 60 тыс. сестерциев. Впрочем, надо отметить, что у самого диктатора денег в наличности было значительно больше.

Особую заботу Цезарь проявлял об армии. С солдатами и центурионами у него сложились очень хорошие отношения. Заботился он и о ветеранах. Главной его задачей, как и всякого другого римского командира, было обеспечение их землей. После своего четвертного триумфа, распустив армию (военные части остались только в провинциях), он сразу же занялся аграрным вопросом, но при этом учел ошибки Суллы и не стал раздражать италийских землевладельцев конфискацией земли. Он распределял еще оставшуюся неразделенной государственную землю, а какие-то земли, как и обещал, по-видимому, покупал на свои деньги. Но основную массу ветеранов Цезарь выселял в провинции, создавая там колонии. К участию в колонизационной деятельности он привлекал и пролетариев, ослабляя тем самым социальное напряжение в Риме. Всего он расселил по разным провинциям 80 тыс. человек. Кроме того, в 46 г. он в восстановил разрушенные 100 лет назад Карфаген и Коринф, заселил их колонистами, и эти два города вошли в число важнейших экономических центров Средиземноморья. Важно и то, что, в отличие от установившейся юридической практики, Цезарь не проводил законы о выводе колоний через комиции, а осуществлял этот вывод от своего собственного имени (или через своих легатов). В результате новые колонисты оказались обязанными землей не римскому народу, а непосредственно ему.

Цезарь полагал, что ошибкой Суллы, приведшей к недолговечности его режима, была его репрессивная политика, расколовшая общество. И он сознательно взял курс на гражданское примирение, стремясь воплотить в жизнь цицероновский лозунг «согласия сословий». Этой цели служила его политика милосердия. Взяв Рим, он вопреки страшным ожиданиям не прибегнул к проскрипциям. Даже Цицерон был прощен и спокойно вернулся в Рим. Все сдавшиеся были не только прощены, но и полностью восстановлены в своих правах. Многих из них он приблизил к себе и раздавал им должности или оказывал какие-либо благодеяния наравне со своими старыми сторонниками.

Изменил Цезарь и провинциальную политику. И раньше римские полководцы и политические деятели неоднократно давали гражданство наиболее отличившимся и верным провинциалам. Цезарь намного расширил эту практику, и число римских граждан в провинциях слало стремительно расти. Но он сделал и качественно новый шаг. Гем провинциальным городам, которые поддерживали его, он стал давать римские права и статус муниципия. Первым таким провинциальным муниципием стал Гадес в Испании. Позже число таких городов возросло. Но Цезарь этим не ограничился, а дал римское гражданство северной части Цизальпийской Галлии, ранее получившей латинское. Так что впервые римское гражданство было распространено на целую большую территорию. Со времени Цезаря провинции стали превращаться в составные части державы, из конгломерата провинций под властью полиса Рима становившейся единым Средиземноморским государством. Разумеется, при Цезаре этот процесс только начался, но и это было принципиальным.

И все же главной опорой Цезаря и его режима являлась армия. Была она и орудием его политической деятельности. Он распустил ее в 46 г., затем снова набрал и вновь распустил после триумфа в 45 г. Но армия была ему нужна не только в виде преданных ветеранов, но и как действующая сила, поэтому он задумал новый поход, на этот раз против парфян. Поводом, естественно, было отмщение за поражение Красса и возвращение находившихся у варваров римских знамен. Подготовка похода, разумеется, требовала и нового набора в армию. Кроме того, Цезарь надеялся будущими победами подновить уже увядшие лавры прежних успехов. В случае поражения парфян его авторитет и власть еще более укрепились бы. А этот как раз и не устраивало оппозицию.

Как это ни парадоксально, но чем пышнее становились официальные почести, тем меньшим был реальный авторитет Цезаря. По Риму ползли слухи о монархических планах диктатора. Пищу им давали неуклюжие попытки его друзей Антония и Л. Корнелия Бальба преподнести ему царскую диадему. И хотя Цезарь публично отклонял эти попытки, толпа ему уже не верила. В начале 44 г. до н. э. в Рим прибыла Клеопатра вместе с маленьким сыном Цезаря Цезарионом. Это вызвало шок в римском общественном мнении. Вряд ли Цезарь собирался официально развестись со своей римской женой и жениться на египетской царице, а их сына сделать своим официальным наследником (недаром в своем завещании он даже не упомянул о них), но такое впечатление у римлян возникло и нанесло большой удар по репутации диктатора. Уменьшение хлебных раздач и уничтожение большинства коллегий способствовало тому, что от Цезаря отвернулись многие его прежние почитатели в городских «низах». В «верхах» всерьез опасались за традиционную римскую свободу. Получение Цезарем полномочий постоянного диктатора уничтожило всякие надежды на возвращение к обычной конституционной практике. В результате возник заговор.

Его руководителями стали Μ. Юний Брут и Г. Кассий Лонгин. Оба они принимали активное участие в гражданской войне на стороне Помпея. Цезарь сделал Брута городским претором в 44 г. и предназначал в консулы на 41 г. Такое его расположение к Бруту злые языки объясняли тем, что мать Брута Сервилия была в свое время любовницей Цезаря и сам Брут в действительности был его сыном. Кассия Цезарь сделал одним из преторов 44 г. и предназначал ему в управление Сирию. В заговоре приняли участие и другие видные помпеянцы и республиканцы, примкнули к нему и некоторые цезарианцы, недовольные усилившейся, как они считали, тиранией Цезаря. Среди них был Д. Юний Брут, двоюродный брат Марка, очень много помогавший Цезарю во время войн в Галлии. Так что заговор приобрел достаточно большой размах.

15 марта 44 г. до н. э. (мартовские иды по римскому календарю) но время заседания сената заговорщики окружили Цезаря и убили его. Ему в это время шел 56-й год. Диктатура Цезаря пала.

Убивая Цезаря, заговорщики надеялись на восторженный прием и в сенате, и у народа, ненавидевших, по их мнению, тирана. Но сенаторы разбежались, а плебс настороженно молчал. Один из соратников Цезаря — Μ. Эмилий Лепид (сын того Лепида, который пытался свергнуть сулланский режим), бывший начальником конницы при диктаторе, вывел имевшиеся у него войска под лозунгом мести за Цезаря. Эта демонстрация закончилась ничем, но лозунг был выдвинут.

После убийства Цезаря власть фактически оказалась в руках его соратника Μ. Антония, занимавшего в тот год пост консула. Через несколько дней цезарианцы и республиканцы пришли к компромиссу: Цезарю устроить торжественные похороны, все его мероприятия утвердить, а заговорщиков амнистировать. 20 марта состоялись похороны диктатора, на которых Антоний произнес пламенную речь, не только восхвалявшую покойного, но и обличавшую его убийц, а также прочитал завещание Цезаря. Оказалось, что большую часть своего имущества он оставлял внучатому племяннику Г. Октавию, в этом завещании усыновленному, гражданам выдавал по 300 сестерций, а сады за Тибром передавал народу. Завещание и речь Антония произвели перелом в настроении толпы, и начались беспорядки. Позже появилась комета, и все были уверены, что это душа Цезаря поднялась к богам. Антоний беспорядки подавил, но заговорщики предпочли бежать из Рима. Это еще больше укрепило его власть. Чтобы, с одной стороны, все же сохранить налаженный компромисс, а с другой — пресечь претензии Лепида на полномочия диктатора, Антоний провел закон об уничтожении диктатуры.

Вскоре в Риме появился Октавий, принявший усыновление и называвшийся Г. Юлием Цезарем Октавианом. Антоний принял его довольно холодно, и он сблизился с республиканцами во главе с оставшимся в Риме Цицероном и группой цезарианцев, недовольных Антонием. Возникновение этого союза, еще недавно казавшегося совершенно невероятным, показало, как в зависимости от политической ситуации возникают и распадаются различные союзы, становятся друзьями недавние смертельные враги и врагами бывшие друзья. С другой стороны, необходимость со стороны Цицерона пойти на союз с Октавианом и его сторонниками четко продемонстрировала, что собственных сил у республиканцев практически не осталось, и надеяться они могли только на разрыв антиреспубликанского цезарианского блока.

Политическая ситуация накалялась. В 43 г. до н. э. дело дошло до открытого разрыва. Антоний, стремившийся получить Цизальпийскую Галлию, осадил в г. Мутине Децима Брута, и сенат послал на помощь последнему армию во главе с консулами А. Гирцием и Г. Вибием Пансой (при них находился и Октавиан, получивший ранг пропретора). Антоний был разбит и ушел за Альпы, но оба консула погибли. Октавиан потребовал консульство себе, а когда сенат отказал ему, двинулся с войсками на Рим. После его взятия Октавиан, естественно, был избран консулом. Был принят закон, объявлявший вне закона убийц Цезаря, и это стало ясным знаком разрыва Октавиана с республиканцами. После этого он двинулся против Антония, соединившегося с Лепидом, но вместо борьбы предпочел с ними переговоры, закончившиеся соглашением. Теперь уже все три армии вошли в Рим. Была создана комиссия из трех человек, которым была вручена верховная власть на 5 лет. Так был создан второй триумвират, в отличие от первого являвшийся официальным органом. Триумвиры обладали безграничной властью. Их полномочия по истечении пятилетнего срока были продлены еще на 5 лет.

Подготовив свои силы, Антоний и Октавиан переправились на Балканский полуостров, где в то время собрались республиканские армии во главе с Брутом и Кассием. В октябре 42 г. до н. э. около г. Филиппы в Македонии произошли два сражения, закончившиеся полной победой триумвиров. Брут и Кассий покончили с собой.

Битва при Филиппах имела огромное значение. Вопрос о существовании республики, по крайней мере такой, какой она была до сих пор, был решен окончательно. Многие исследователи считают именно 42 г. до н. э. фактическим окончанием истории Римской республики и началом истории Римской империи. Но оставался неясным важный последний вопрос: кто станет наследником республики? Он решался в борьбе между Октавианом и Антонием. Но пока они оба еще действовали совместно в рамках триумвирата.

После битвы при Филиппах Антоний отправился далее на Восток собирать деньги, а Октавиан вернулся в Италию. Лепид был фактически оттеснен, ему в управление была оставлена только Африка, а главой западной части республики стал Октавиан. Жена Антония Фульвия и его брат Люций были недовольны таким оборотом дела и подняли восстание. После неудачной попытки захватить Рим они со своими сторонниками заперлись в г. Перузии. Осада города продолжалась всю зиму 41/40 гг. до н. э. После его захвата Октавиан жестоко расправился со своими врагами. Главные виновники, правда, были пощажены, но они скоро сами умерли. Власть Октавиана на Западе стала бесспорной. Республика была разделена на две части между ним и Антонием.

Разделение было неслучайным. Первоначально оно было вызвано возникшей необходимостью, прежде всего, в средствах, которые в большей степени давал более богатый Восток, куда и направился Антоний. Однако затем стало выясняться, что главная причина разделения была другая. Триумвират по сути являлся коллективной диктатурой, но она по самой своей природе прочной быть не может. Ее составные элементы неизбежно должны были соперничать за первенство. Территориальное разделение явилось единственным средством если не предотвратить это соперничество, то по крайней мере отсрочить его.

Вскоре у Октавиана появился еще один соперник — Секст Помпей. Он сначала действовал в Испании, а затем захватил Сицилию и создал гам свое государство. После убийства Цезаря республиканцы очень рассчитывали на него, но Помпей не оправдал их надежд. Он не сделал ни одного шага им навстречу, если не считать, конечно, приема у себя разгромленных республиканцев после Филипп, что было выгодно прежде всего ему самому. Он свою борьбу вел не как защитник республики, а как наследник Помпея Великого. Секст Помпей всячески подчеркивал непрерывность борьбы, составными частями которой были испанская, а теперь и сицилийская кампании. Прибывшие с ним эмигранты из Испании играли значительную роль в его окружении. Недаром некоторые монеты, выпускаемые Секстом на Сицилии, имели надпись HISPANORUM. Но после захвата Сицилии в его пропаганде появился еще один важный аспект. В бурную эпоху почти беспрерывных гражданских войн различные претенденты на власть связывали свои персоны непосредственно с божествами. Секст Помпей избрал своим божественным покровителем бога морей Нептуна. Этим он, с одной стороны, напоминал римлянам о морских победах своего отца над пиратами, а с другой — о своем официальном положении командующего морским флотом и защитника побережья, установленном сенатом (отмену его триумвирами он не признал).

В то же время он противопоставлял различным мифическим героям и событиям, связанным с Римом и активно использовавшимся триумвирами, мифологических персонажей, действовавших на Сицилии, как, например, изображение на монетах братьев, спасавших своего отца во время извержения вулкана Этны.

Октавиан и временно вернувшийся в Италию Антоний сначала договорились с Секстом, пойдя на ряд уступок, но потом война возобновилась. Полководец Октавиана Μ. Випсаний Агриппа разгромил силы Секста. Сицилия перешла под власть Октавиана. Тот воспользовался своим усилением, чтобы окончательно вытеснить Лепида. Последний был лишен власти в Африке, которая тоже перешла в ведение Октавиана. За Лепидом был оставлен только сан верховного понтифика, поскольку он был пожизненным, а бросать вызов религиозным чувствам римлян Октавиан не решался. После этого у него остался только один соперник — Антоний.

После битвы при Филиппах Антоний активно действовал на Востоке. Он встретился с Клеопатрой и безоглядно влюбился в нее. Была ли так же страстно влюблена в него Клеопатра, сказать трудно, хотя несомненно, что определенные чувства к триумвиру она, конечно, испытывала. И все же любовь не мешала обоим преследовать и свои политические интересы. Едва ли Антоний сомневался, что рано или поздно ему придется снова столкнуться с Октавианом, но пока еще важнее для него был парфянский поход. А для этого, как и для будущей борьбы за единоличную власть, нужны были огромные средства, которые опустошенные гражданскими войнами и парфянским вторжением восточные провинции дать не могли. Такие средства мог предоставить Антонию только Египет. Клеопатра же, утвердившись у власти с помощью Цезаря, а затем Антония, теперь стремилась при поддержке последнего расширить свои владения, восстановив, насколько это было возможно, старую державу Птолемеев.

Для начала Антоний предпринял войну с парфянами, но потерпел неудачу, которая имела большие политические последствия. Парфянская кампания была реализацией замысла Цезаря, возникшего у него в последнее время. Он уже практически подготавливал восточную экспедицию, когда погиб от рук заговорщиков. В случае своего успеха Антоний стал бы непререкаемым моральным и, пожалуй, даже политическим наследником Цезаря, что, конечно, увеличивало бы его шансы в борьбе за власть во всем государстве. Неудача поставила крест на такой возможности. Теперь только открытая война с Октавианом могла дать ему желанное единоличное господство. Тот это хорошо понимал.

После поражения в войне с Парфией Антоний попал в еще большую зависимость от Клеопатры. Интересы обоих совпали. Целью египетской царицы было не только укрепление, но и максимальное расширение ее власти. Антоний в предвидении войны с Октавианом стремился укрепить свой восточный тыл, и для этого единственным средством он считал создание сети государств, управляемых его египетской женой, с которой он официально вступил в брак, и их детьми, тем более что из-за малолетства детей фактическое управление должно было находиться в его руках (или, скорее, Клеопатры). Он торжественно провозгласил Клеопатру «царицей царей», а ее официального соправителя и сына от Цезаря Птолемея Цезариона «царем царей». Этим устанавливалось их верховенство над всеми клиентскими государями Востока, в том числе и собственными детьми. Александр Гелиос был объявлен правителем Армении, Мидии и Парфии, но их еще надо было завоевать, так что речь шла лишь о демон-с грации воинственных намерений Антония. Второй сын Антония от Клеопатры, Птолемей Филадельф, был провозглашен правителем Финикии, Сирии и Киликии, т. е. земель к западу от Евфрата. Наконец, Клеопатре Селене достались Ливия и Киренаика, расположенные к западу от Египта. Все это создавало абсолютно новую политическую структуру; в Восточном Средиземноморье формировалось новое объединение государств с центром в Александрии, совершенно явно становившееся мощным соперником Римской республики. И Рим стерпеть это не мог.

Положение в лагере Антония было сложным. Многие его сторонники ненавидели Клеопатру и полагали, что связь с ней оскорбляет римского полководца, а египетская царица платила им тем же. Антоний оказался между двух огней. После некоторых колебаний он все же высказался в пользу Клеопатры. И тогда многие из тех, кто вступил в конфликт с ней, покинули лагерь Антония и перебрались в Рим. Среди них были Л. Мунаций Планк, бывший консул 42 г. до н. э., и его племянник Μ. Тиций. Оба были ближайшими доверенными лицами Антония и свидетелями при составлении его завещания. Прибыв в Рим, они открыли Октавиану секрет этого завещания, и тот понял, какую огромную пропагандистскую выгоду это ему даст. Он вопреки закону и обычаю добился от весталок, жриц богини Весты, хранивших такие документы, выдачи ему завещания Антония, и оно было публично прочитано. В нем Антоний, в частности, просил утвердить все его распоряжения и похоронить в Александрии рядом с Клеопатрой.

Завещание произвело эффект разорвавшейся бомбы. Большего оскорбления представить себе римляне не могли. В такой обстановке почти всеобщей антиегипетской экзальтации и была объявлена война Клеопатре. Антония как ее союзника лишили всех полномочий, в том числе и будущего консульства. Вся Италия, а затем и западные провинции были приведены к присяге Октавиану. Узнав об этом, Антоний привел к присяге себе не только солдат, но и всю восточную часть государства. Война стала фактом. Официально это не была гражданская война, ибо объявлена она была египетской царице, а Антоний выступал лишь как ее союзник. Это привело к тому, что общественное мнение в Риме в основном поддержало Октавиана, и это обеспечило ему моральное превосходство, что в сложившихся условиях тоже было весьма важным.

2 сентября 31 г. до н. э. у мыса Акций произошло морское сражение. В разгар боя Клеопатра бежала, Антоний последовал за ней. Оставшиеся без командующего, его воины сдались. Армия Октавиана медленно двинулась на Египет. Антоний набрал новую армию. У стен Александрии произошла новая схватка, окончившаяся поражением Антония. 1 августа 30 г. до н. э. он бросился на меч. Клеопатра после неудачных попыток договориться с Октавианом тоже покончила с собой. Октавиан ликвидировал Египетское царство Птолемеев и присоединил Египет к Риму. Цезарион и Антил, недавно провозглашенные соправителями Клеопатры и в ком Октавиан мог видеть возможных соперников, были убиты по приказу победителя. Остальных детей Антония (как от Фульвии, так и от Клеопатры) взяла на воспитание Октавия, брошенная им римская жена. Повзрослев, они вошли в состав римской знати.

После этого Октавиан остался единственным повелителем государства. История Римской республики завершилась.

Итак, Римская республика пала. Для этого были весьма основательные причины.

Римская республика изжила себя исторически. Она являлась государственной формой полиса, а после Союзнической войны полисная форма государства уже не соответствовала его содержанию. Реально менялся правящий класс государства. Во власть приходили представители знати не только Рима, но и Италии вообще. Недаром среди наиболее активных деятелей этого времени все большее место занимали люди, не принадлежавшие к тесному кругу сенаторской олигархии, правившей республикой в докризисные времена. Но власть в значительной степени оставалась в руках староримской знати, чьим органом был в первую очередь сенат. Развитие общества вышло за тесные полисные рамки и нуждалось в ином типе государства.

Республика изжила себя политически. Те нормы государственности, которые возникли частично еще в царский период, а в основном во время борьбы патрициев и плебеев и вполне соответствовали небольшому городу, уже не подходили для управления огромной державой. Ежегодная сменяемость магистратов мешала эффективному управлению большим государством. Да и количество магистратов было невелико (до правления Суллы их было всего 28). Сулла, а затем Цезарь пытались выйти из положения, увеличивая их число. Однако такие меры могли дать только кратковременный эффект. Римлянам все чаще приходилось прибегать к различным чрезвычайным и далеко не всегда конституционным мерам для более эффективного решения стоявших перед ними задач. И по мере углубления кризиса и начала острой борьбы за наследство республики такие меры становились чуть ли не нормой политической жизни. Рангом пропретора или даже проконсула облекали человека, который до этого не был претором или консулом. Нужна была иная форма управления, менее связанная или даже вовсе не связанная с регулярными выборами должностных лиц, как это было при республиканском режиме.

Республика изжила себя социально-экономически. Она была основана на полном, в том числе и социально-экономическом, господстве Рима сначала над Италией, а затем над провинциями. Но постепенно Италия, а потом и провинции стали играть все большую роль не только в экономической, но и в социально-политической жизни Римского государства. После Союзнической войны италийское население стало равноправным с природными римлянами. И уже одно это поставило под вопрос существование старого порядка. Но в I в. до н. э. надо было решать проблему с провинциями. Оставлять их в положении «поместий римского народа», как их назвал Цицерон, уже было нельзя. Политика романизации, т. е. включения провинций в общесредиземноморскую систему, управляемую Римом, резко ускорилась. И уже к 30 г. до н. э. появились целые города и даже провинции или их части, которые обладали римским либо латинским гражданством. Старое государство, представлявшее господство Рима над конгломератом провинций, необходимо было заменить таким, где провинции составляли бы наряду с Италией интегральную часть державы, т. е. единым Средиземноморским государством со столицей в Риме. Конечно, такое государство не могло возникнуть мгновенно, и даже после падения республики понадобился определенный исторический промежуток для его создания, но при республике такое государство появиться просто не могло.

Наконец, республика изжила себя психологически. Обстановка постоянной нестабильности угнетала людей. Они устали от почти бесконечных гражданских войн, жестоких репрессий, которые все меньше вызывались принципиальными мотивами, а все больше — чисто личными. Римляне были готовы принять любое единоличное господство, гарантировавшее им мир и личную безопасность. Значительная же часть старой знати, кровно заинтересованной в сохранении республики, была либо уничтожена в ходе гражданских войн и репрессий (особенно в результате проскрипций второго триумвирата), либо настолько ослаблена, что сопротивляться переменам уже не могла. Недаром в это время появляются идеи о необходимости выдвижения «руководителя», «первого гражданина», который, обладая высшими моральными качествами, восстановит республику, обеспечит счастливую жизнь граждан и защитит государство военной мощью.

В ходе ожесточенных гражданских войн и жестоких репрессий погибла значительная часть римской аристократии, кровно заинтересованной в сохранении республиканского устройства государства. Тогда же погибли и те люди, которые выступали за сохранение республики, исходя из представления о таких традиционных римских ценностях, как свобода, доблесть, права римского народа. После поражения республиканцев при Филиппах практически не осталось людей, готовых и бывших в состоянии защищать республику.

Таким образом, республика должна была уступить место новой форме государства. В конкретных условиях того времени это могло быть только более или менее единоличное правление. Но общество оставалось античным. Полисные принципы общественной жизни, распространившись на территории сначала вне Рима, а затем и вне Италии, как и старые римские традиции, глубоко укоренившиеся в глубинах римского сознания, не давали возможности создания абсолютной монархии. Новый государственный строй стал нераздельным сплавом бюрократически-монархических и полисно-республиканских элементов. Такой строй и создал Октавиан. Почему в борьбе с Антонием победил он, а не его, казалось бы, более опытный противник, определялось личными качествами того и другого.

Антоний был неплохим полководцем и достаточно умелым политиком, но его политика была ближнего прицела: он был хорош в тактике, но не в стратегии. Он был человеком импульсивным, способным на какое-то время проявить бурную энергию, а затем впасть в полное ничегонеделание, легко переходил от радости к отчаянию. Страстно в любленный в Клеопатру, Антоний подчинил этой любви даже свою политику и честолюбивые расчеты.

Совершенно иным человеком был Октавиан. Холодный, расчетливый, лицемерный, он мог быть открытым и милостивым, когда это требовалось, и скрытным и жестоким, когда это было нужно. Октавиан просчитывал свои слова и поступки на много ходов вперед. Иногда он терпел неудачи, но в целом его стратегия принесла ему полный успех. Не всегда хороший тактик, он являлся великолепным стратегом. Октавиан обладал редкой способностью — умением трезво оценивать и не переоценивать себя, и поэтому он окружил себя людьми, своими достоинствами компенсировавшими его недостатки, как, например, Агриппа, ставший его лучшим полководцем. Октавиан превосходно оценивал окружающую обстановку, принимал решения соответственно ей, мог вовремя остановиться, и все это позволило ему не только победить, но и создать тот государственный строй, который почти на два века пережил его.

Римская республика пала. Но, для того чтобы на ее месте возникла новая форма государства, по крайней мере такая, какая существовала в течение двух веков, необходимы были и определенные предпосылки, которые уже были в недрах республиканского устройства.

Говоря о предпосылках создания Римской империи, надо выделить три аспекта: 1) внешний — подчинение Риму Средиземноморского бассейна и создание системы управления подчиненными территориями; 2) внутренний — система власти и выдвижение личностного момента в ее осуществлении; 3) идеологический — наличие имперской идеологии и затем возникновение идеологии личной власти. По отношению к последней мы, к сожалению, не можем говорить о ее формировании, так как сохранившиеся источники представляют эту идеологию уже сформировавшейся. Все эти аспекты не существовали отдельно друг от друга, они были тесно связаны и взаимообусловлены, однако в целях лучшего изучения их надо рассмотреть отдельно.

Попытки расширить владения и установить свою гегемонию в ближайшей округе Рим делал еще в царское время. Но особенно агрессивной его внешняя политика стала после изгнания царей. В ней можно выделить ряд этапов. Первый охватывает конец VI — начало IV в. до н. э. В это время ее основным содержанием являлись войны с ближайшими соседями в Лации (латинами, вольсками, герникамии) и с этрусками, особенно с соседним городом Вейи. В конце концов после трех многолетних войн он был захвачен, а с латинскими соседями заключен выгодный для Рима союз. Овладение Вейями было связано со знаменитым римским полководцем Μ. Фурием Камиллом, с его же именем было связано и проведение военной реформы, в результате которой была создана самая совершенная по тому времени римская военная машина. Однако она не спасла Рим от его разгрома галлами в 390 г. до н. э. Спасение остатков города в большой степени приписывалось опять же Камиллу, ставшему одним из излюбленных героев римской историографии.

С возрождения после галльской катастрофы начинается второй паи римской завоевательной политики, завершившейся в 270–264 гг. до н. э., когда после подчинения г. Регия на крайнем юге Италии весь Апеннинский полуостров был под властью Рима. Была создана Римско-Италийская федерация, возглавляемая Римом и практически являвшаяся формой римской власти над остальной Италией.

Вмешательство Рима в сицилийские дела и последовавшая за этим I Пуническая война означали начало третьего этапа в истории римской завоевательной политики. После этой войны стала создаваться римская провинциальная система. Вновь завоеванные территории не включались в федерацию, возглавляемую Римом, а составляли полностью подчиненные земли. Вторая война с Карфагеном, завершившаяся в 201 г. до н. э. полной победой римлян, означала устранение важнейшего соперника Рима по господству в Западном и Центральном Средиземноморье и открывала ему путь к установлению своей гегемонии во всем Средиземноморском бассейне.

Содержанием четвертого этапа стало установление римского господства в Средиземноморье. Были разгромлены и частично аннексированы сильнейшие на тот момент эллинистические государства Македония и держава Селевкидов, резко усилилось влияние Рима в ослабевшем Египте и других более мелких эллинистических государствах. В этот период была выработана политика Рима по отношению к подчиненным странам и народам. Определились два нуги подчинения: первый — полная аннексия, непосредственное включение захваченных земель в состав Римской республики и создание там провинций, находившихся под властью Рима и управлявшихся римскими наместниками; второй — сохранение номинальной независимости при практически полном подчинении экономическим и политическим интересам Римской республики. В зависимости от политической конъюнктуры и соотношения сил внутри сенаторской олигархии преобладал тот или иной путь. Так, группировка Сципионов и связанных с ними родов и фамилий предпочитала косвенное подчинение, в то время как Фабии выступали скорее за прямую аннексию. И преобладание во власти той или иной группировки влияло на конкретное осуществление внешней политики. Разрушением Карфагена и Коринфа в 146 г. до н. э. и превращением в провинцию Азию Пергамского царства в 133–129 гг. до н. э. завершился четвертый этап. Можно говорить, что именно тогда была фактически создана Римская империя с этой точки зрения.

Пятый этап, совпадающий по времени с кризисом и падением Римской республики, принципиально нового в имперскую (или лучше империалистическую) политику Рима ничего не принес. Можно лишь говорить, что путь прямой аннексии стал не просто предпочтительным, но преобладающим. Но резкое расширение римских владений повлияло и на качество взаимоотношений Рима и провинций. В это время последние, оставаясь бесправными, стали играть все большую роль в экономической и даже политической истории гибнувшей Римской республики. В 30 г. до н. э. Рим аннексировал Египет. Это совпало (разумеется, неслучайно) с фактическим уничтожением республиканского строя и созданием империи уже в полном смысле слова.

Бок о бок с расширением римской власти сначала на Италию, а затем и на все Средиземноморье шло созревание внутренних предпосылок создания империи. Римляне всегда гордились тем, что их государство создано не единовременным актом какого-либо выдающегося законодателя, который в принципе не мог охватить все стороны этой проблемы, а усилиями многих поколений видных государственных мужей, что вело к устранению взаимных недостатков и укреплению взаимных достоинств. Да и сама сравнительная постепенность становления Римского государства в их глазах оказывалась залогом его совершенства и вечности. Разумеется, в практической жизни, как признавали сами римляне, по различным, главным образом моральным, причинам римская государственная машина порой давала сбой, но в таком случае надо было принять меры по его ликвидации, а лучшим путем для этого было возвращение к «нравам предков».

В IV в. до н. э. Аристотель классифицировал различные государства, установив шесть их типов: три «правильных» (монархия, аристократия и политая) и три «неправильных» (тирания, олигархия и демократия), причем каждый «неправильный» тип есть вырождение соответствующего «правильного». Во II в. до н. э. Полибий пересмотрел эту классификацию. Сохранив ее основные черты, он выдвинул идею, что каждый тип государства имеет недостатки, в конце концов ведущие к его крушению. Залогом же величия является такое государство, в котором существуют признаки всех трех аристотелевских «правильных» типов — монархии, аристократии и демократии (последняя у него заменила политию Аристотеля). И такой смешанный тип он надел в Римской республике, полагая, что именно это и стало причиной подчинения Риму большей части известного на тот момент мира. Полибий пишет: «В государстве римлян были все три власти… причем все было распределено между отдельными властями и при помощи их было устроено столь равномерно и правильно, что никто, даже из туземцев, не мог бы решить, аристократическое ли было все правление в совокупности, или демократическое, или монархическое.

В самом деле: если мы сосредоточим внимание на власти консулов, государство покажется вполне монархическим и царским, если на сенате — аристократическим, если, наконец, кто-либо примет во внимание только положение народа, он, наверное, признает римское государство демократией. Вот то значение, каким пользовались тогда и, за немногими исключениями, пользуется до сих пор каждая из их властей в римском государстве». И далее Полибий рассказывает о полномочиях каждой ветви власти. Приблизительно через 100 лет Цицерон в своем трактате «О государстве» («De re publica») также рассуждает о природе римского государства, причем эти рассуждения и вложены в уста Сципиона Эмилиана, друга и покровителя Полибия, что, по-видимому, должно было еще раз подчеркнуть преемственность политологической мысли. Цицероновский Эмилиан (устами которого говорит, разумеется, сам Цицерон) утверждает, что из чистых форм правления он предпочел бы монархию, но сила Рима и состоит в наличии у него смешанного государственного устройства, возникшего не сразу, а в результате деятельности многих поколений римлян.

Современные исследователи в целом отвергают идею о существовании в Риме смешанного типа государства. Говорят о монархической и демократической видимости и об аристократической реальности, что на деле вся основная власть сосредотачивалась в руках сената и сенаторской олигархии. Римский сенат, действительно, не был лишь постоянным органом народного собрания, как это было, например, в Афинах. Он являлся полновластным правительственным органом, реально осуществлявшим верховную власть. Даже теоретически он стоял на одном уровне с римским народом, а фактически был от него совершенно независим. Сенат не избирался, а пополнялся особым образом, в том числе из бывших магистратов. На деле сенаторы образовывали особую, сравнительно небольшую, группу римской аристократии. И это придавало политическому строю Римской республики олигархический характер. Однако сбрасывать со счетов ни демократический, ни монархический элементы римского государства нельзя. Их наличие сыграло огромную роль в создании предпосылок империи.

Полибий видел монархическую составляющую римского государства в консулах. Он в этом был прав, но точнее ее надо видеть во всей системе магистратур. Само слово magistratus содержит элемент magis — больше, ибо лицо, избранное магистратом, сразу же становится «больше» простого гражданина. Это понятие противостоит понятию minister — слуга, служащий, помощник, в котором содержится элемент minus — меньше. Магистрат, таким образом, не «слуга народа», он стоит выше избравшего его народа, хотя и ответствен перед ним (но еще больше перед сенатом). Такое его положение подчеркивается и тем, что только магистрат мог предлагать народу принять тот или иной закон, а народ, правда после активного обсуждения, мог лишь принять или отвергнуть законопроект. Народ, таким образом, являлся как бы равнодействующей или в какой-то степени точкой отсчета — ниже его «министры», выше магистраты. В пределах своей компетенции каждый магистрат мог действовать совершенно самостоятельно, подчиняясь лишь закону, но не неограниченно. Самые низшие магистраты — квесторы — подчинялись высшим; каждая магистратура представляла собой коллегию, так что каждый магистрат мог вмешиваться в дела своего коллеги; действия обычных магистратов могли быть запрещены «вето» народных трибунов. Сами магистраты делились на обычных (ординарных) и чрезвычайных (экстраординарных), действующих не постоянно, а в строго определенных случаях, на высших и низших, на плебейских и патрицианских. Последнее подразделение почти утратило силу, его следы сохранились только в том, что народными трибунами могли избираться только плебеи. Высшие магистраты имели и potestas, и imperium (кроме цензоров, которые империя не имели), а низшие — только potestas.

Imperium, как уже говорилось во введении, происходит от глагола impero, — аге — приказывать, повелевать, и в общественном плане imperium — высшая распорядительная власть. Это понятие возникло, вероятнее всего, в середине VI в. до н. э. при предпоследнем римском царе Сервии Туллии, может быть, одновременно с введением новой военной организации и новой формы народного собрания — центуриатными комициями. Обладание империем подчеркивалось внешне — золотым венцом, пурпурной тогой, креслом из слоновой кости, свитой ликторов. После свержения последнего царя Тарквиния Гордого в 510 г. до н. э. империй перешел к высшим магистратам — консулам, а затем и преторам[14]. В чрезвычайных случаях назначался диктатор, естественно, тоже обладавший империем. Характерно, однако, что, хотя цензура считалась венцом карьеры и цензором избирался, как правило, бывший консул, империем цензор не обладал. Как ранее царь, так теперь носитель империя находился под особым покровительством верховного бога Юпитера. Знаком обладания империем являлась, как и у царей, свита ликторов, несущих фасции: у каждого консула — 12 ликторов, у претора — 6, а у диктатора, который был один, — 24[15]. Для получения ими империя одного избрания было недостаточно. Необходим был специальный закон, принимаемый куриатными комициями — lex curiata de imperio, что было чистой формальностью, но сохранялось как память о прежних временах. Империй включал в себя право командования войсками, отправление правосудия, председательствование в сенате и центуриатных комициях и внесение различных предложений. Таким образом, он имел двойную природу — военную и правовую. И эти два его качества определялись двумя различными определениями — imperium domi, т. е. его правовой, гражданский аспект, и imperium militiae, т. е. право командовать войсками. Imperium domi осуществлялся в пределах померия, т. е. внутри городской черты, и был ограничен законами и полномочиями других органов власти, таких как сенат и комиции; провокацией, т. е. правом гражданина на апелляцию к народу в случае приговора; правом вето народных трибунов и т. п. В Городе нельзя было также командовать войсками, поскольку в пределах померия вообще запрещено находиться вооруженным. За пределами померия империй был militiae и практически неограничен. Диктатор Сулла принял закон, по которому ни консул, ни претор в течение года своей власти не могли покидать Рим. Это не значит, что они были вовсе лишены империя, но теперь он был только domi, a imperium domi был, как только что было сказано, весьма ограниченным. Главное что консулы и преторы были теперь фактически лишены возможности командовать войсками.

Империй был неоднороден. Консул обладал большим империем (imperium maius), чем претор. В случае назначения диктатора тот обладал высшим империем (summum imperium). В такой ситуации ограничения империя даже в Городе либо не действовали вовсе, либо были значительно ослаблены. Обладатель более высокого империя мог вмешиваться в дела того, кто имел меньший. Империй могли получать также бывший консул (проконсул) и бывший претор (пропретор). Первоначально предоставление такого империя было делом эпизодическим, в зависимости от необходимости, а затем стало постоянным явлением. В чрезвычайных случаях сенат мог дать проконсульский империй (imperium proconsulare) частному лицу. Такой империй, в отличие от консульского или преторского, был не ограничен ни временем, ни пространством и рассматривался как чрезвычайный. Обладатель проконсульского империя мог исполнять свои обязанности до сенатского решения освободить его от них в основном в связи с выполнением данного ему поручения. Империем обладал также наместник провинции в ранге проконсула или пропретора. После реформы Суллы именно он фактически становился командующим войсками. Его империй был ничем не ограничен, кроме срока (и в этом отношении наместника можно сравнить с диктатором); на основании империя проконсул или пропретор обладал всей полнотой административной, военной, судебной и полицейской власти. В последние десятилетия республики в руках одного человека могло сосредотачиваться управление несколькими провинциями, и в каждой из них он обладал империем. Важнейшим аспектом империя было командование армией. Именно в таком качестве выступает imperator.

Что же касается potestas, то это право выражать волю государства, обязательную для всех граждан, в том числе и других магистратов, и добиваться путем наложения наказаний (в основном штрафов) повиновения своим распоряжениям. Правда, квесторы второго права не имели. В отличие от империя potestas рассматривалась в первую очередь как гражданская власть. Как уже отмечалось, магистраты были ответственны, но за свои действия они отвечали только после окончания срока своей магистратуры. Это же правило распространялось и на промагистратов, т. е. бывших магистратов (проконсулов и пропреторов), которым продлевался империй, чтобы они выполняли важное государственное поручение, в основном управление провинцией. Власть магистратов domi, т. е. в самом Риме, была ограничена законом и действиями других магистров, a militiae, т. е. когда консул, претор или диктатор стоял во главе армии, практически неограниченной.

Каждый магистрат не просто исполнял свою должность, он в рамках своих обязанностей являлся воплощением римского народа и государства, его представителем не только перед людьми, но и перед богами. Будучи магистратами, римляне могли одновременно занимать и те или иные жреческие должности (как, впрочем, и частные лица). Но даже если высший магистрат, обладающий империем, не был одновременно жрецом, он все равно имел право и обязанность общаться с богами и узнавать их волю посредством особых гаданий — ауспиций, поэтому слово «ауспиции» приобретает в значительной степени еще один смысл — командование армией. При проведении ценза римского гражданина в первую очередь спрашивали, под чьими ауспициями, т. е. под командованием какого полководца, он участвовал в войнах. Это придавало магистратурам (по крайней мере, высшим) сакральный характер.

Магистратом по идее избирался наиболее достойный гражданин. Римлянам была чужда идея греков, особенно афинян, избирать по жребию, дабы не допустить подкупа и возложить избрание на волю богов. Наоборот, человек, искавший должности, являлся гражданам в особой набеленной тоге, а потому и назывался кандидатом (от candidus — блестящий, белоснежный), в сопровождении друзей и рабов он обходил граждан, агитируя за свое избрание и добиваясь их расположения. Подкуп был запрещен, и были приняты суровые законы против него, но в реальности он, конечно, имел место, особенно в период кризиса и падения республики. Всякая магистратура была не только должностью, но и почестью — honos. Устанавливается cursus honorum — последовательность занятия должностей и список этих должностей, занимаемых тем или иным гражданином. Любой человек, хоть раз в жизни обладавший honos, или хотя бы его имели его предки, уже поднимался над остальными гражданами, и совокупность таких людей и их родов и фамилий и составляла римскую знать — нобилитет[16].

Таким образом, системе магистратур были присущи определенные монархические черты и в ней практически были заложены возможности их использования для установления личной власти. Особенно это ощущалось в диктатуре. Должность диктатора была чрезвычайной. Он не имел коллеги, стоял не только над остальными магистратами, но и над сенатом, его империй практически распространялся и на Рим, на него не действовало даже трибунское вето, и единственным ограничением являлся срок — 6 месяцев. Римляне чувствовали опасность, таившуюся в диктатуре, и после II Пунической войны диктатора более не назначали. В новом виде диктатура возродилась только уже в условиях гражданских войн в I в. до н. э.

Вторым по опасности ударом по республиканским устоям была промагистратура, особенно должность проконсула. В отличие от консула бывший консул действовал вне Рима, и поэтому его империй был militiae и неограничен. Если консул занимал свой пост в течение одного года (а переизбрание подряд или в близкое время рассматривалось как нечто чрезвычайное), то проконсул имел власть на протяжении нескольких лет (как правило, пяти). После реформы Суллы единственными легальными командующими армиями становились проконсулы. Отменить же проконсульство римляне не могли, так как именно проконсулы вели большую часть военных действий и управляли провинциями, расширяя тем самым и обеспечивая власть римского народа.

Это были, если можно так выразиться, конституционные предпосылки установления империи. Сами по себе они не могли привести к крушению республиканского строя, пока существовала так называемая concordia ordinum — согласие сословий, т. е. согласованная деятельность римского народа и сената, что нашло выражение в формуле senatus populusque Romanus (S. P. Q. R), a также магистратов, обеспечивавшая власть Рима в принципе над всей вселенной. Такое согласие, конечно, могло существовать лишь до тех пор, пока сила взаимных интересов всех граждан была мощнее их разногласий. Когда в последней трети II в. до н. э. оно начало разрушаться, возможности использования магистратуры или промагистратуры в личных интересах все чаще становились реальностью или, по крайней мере, весьма ощутимой возможностью. Разумеется, разрушение согласия являлось признаком более значительных глубинных процессов в римском обществе. К этому времени сплелся целый клубок внутренних противоречий: между рабовладельцами и рабами, между мелкими крестьянами и крупными и средними землевладельцами, между сенаторами и всадниками, между различными группами внутри сенаторской знати, между римлянами и италиками, между римлянами и провинциалами. Различные классовые, сословные, групповые, этнические и даже личные интересы оказались сильнее ассоциативных связей, сплачивавших римское общество. С расширением римской власти и появлением огромного количества подчиненных усилился паразитизм собственно римского общества. Наступал кризис Римской республики.

Одним из ярких проявлений кризиса стало резкое усиление политической борьбы. Римскую знать, как, впрочем, и знать любого государства, всегда раздирала борьба различных группировок, связанных с теми или иными родами и фамилиями. Однако в условиях кризиса она стала еще более напряженной и фактически приобрела новое качество. Но еще более значимым было то, что эта борьба вышла за пределы узкого слоя римской знати, нобилитета, выплеснулась на улицы и площади, вовлекла в себя городской и сельский плебс. Искреннее желание облегчить положение низших слоев граждан и стремление обеспечить государство боеспособной армией слились с эгоистическими честолюбивыми планами тех или иных политических деятелей и придали политической борьбе невиданный ранее накал.

В последней трети II и первом двадцатилетии I в. до н. э. резко возрастает роль народных трибунов, которые из сравнительно скромных защитников плебса превращаются в вождей римской демократии. В определенные моменты именно они, а не консулы становятся чуть ли не фактическими руководителями государства. Так было во времена Гракхов в 30–20-х гг. II в. до н. э. Очень близко к этому было положение Сатурнина в самом конце этого века и Ливия Друза в 91 г. Велика была роль трибуна и в событиях 88 г. до н. э., положивших начало первой гражданской войне. В противоположность трибуну сенат выдвигает своих лидеров. Они есть и у всадничества. Положение еще более обостряется после фактического поражения Рима (несмотря на внешнюю победу) в Союзнической войне, когда римляне были вынуждены предоставить римское гражданство всем италикам. Это еще больше увеличило масштабы борьбы. Но главное, что после этого изменилась внутренняя суть римского государства, и старое государственное устройство не смогло приспособиться к новым реалиям. Кризис Римской республики (об этом уже шла речь) перерос в ее агонию.

В этих условиях существовавшие в неписаной конституции Рима опасные для республиканского устройства государства моменты стали усиливаться. В первую очередь это касается личностного момента в политической жизни. Усиление проявилось во всем — в литературе (создание римской лирики), искусстве (появление римского портрета), историографии (возникновение жанра биографии), но сейчас, что особенно важно, — ив политике. Раньше для римского менталитета было характерно выдвижение на первый план интересов не столько отдельной личности, сколько римского народа. Как уже говорилось, римляне видели преимущество своего государства в его постепенном становлении. Его строило множество сменявших друг друга поколений в лице своих наиболее выдающихся мужей. И каждый такой муж в идеале сознавал, что его деятельность, даже самая значительная, лишь кирпичик в становившемся все более величественном здании вечного Рима и его державы. За большие заслуги государство платило триумфами и почестями, в том числе избранием на те или иные должности, величественными памятниками и религиозными молениями, всяческим прославлением. Но даже когда триумфатор подобно Юпитеру ехал на своей величественной колеснице по улицам Рима, специальный раб шептал ему на ухо: «Помни, что ты человек», и после триумфа он действительно снова становился обычным человеком. Никакие заслуги не давали оснований для резкого возвышения такого деятеля над народом и сенатом. Характерно, что Катон, создавая первую историю Рима на латинском языке, вообще (насколько мы можем судить по сохранившимся отрывкам) не называл имен, ибо, по его мнению, героем, создававшим величие римского народа, был сам римский народ.

Теперь положение меняется. Политическая борьба индивидуализируется. Этот процесс начинается уже в 30-х гг. II в. до н. э., когда борьба за аграрную реформу ассоциируется с именем Тиберия Гракха. Появляется и понятие «гракханцы». Разумеется, и раньше те или иные реформы связывались с конкретными именами; в Риме вообще было правило, что закон носил родовое имя его инициатора. Так, аграрный закон, послуживший образцом для Тиберия Гракха, изданный по инициативе Лициния и Секстия, носил их имена, но не было «лициниевцев» или «секстиевцев», а имелось сословие плебеев, лидером которого и выступали эти трибуны. Теперь же сторонники аграрной реформы являлись приверженцами не вообще крестьянства, а именно Тиберия, а затем Гая Гракха. И дело не ограничилось только выдвижением на первый план конкретной личности, в ходе борьбы за свои законопроекты эти личности сочли возможным выступить против политических традиций и порядков. Исходя из концепции народного суверенитета и верховенства народа над всеми другими составляющими политическую конструкцию Римской республики, они нарушили традиционные прерогативы сената и частично магистратов и вопреки существовавшим издавна правилам концентрировали в своих руках несколько должностей, а Гай Гракх в 122 г. даже на некоторое время покинул Рим и уехал в Африку, хотя по закону не имел права этого делать.

С течением времени индивидуализация политической борьбы усиливается. Она все более и более предстает не как борьба «партий» или отдельных группировок, а как борьба личностей. Наряду с «партиями» популяров и оптиматов, которые как бы канализируют политическую деятельность, придавая ей популярский (опора на комиции) или оптиматский (опора на сенат) характер, появляются личные «партии» — сулланцы, марианцы, цезарианцы и т. д. Они действуют, если можно так выразиться, в рамках «больших партий», но последние лишь оформляют политическую борьбу. Сама же борьба становится полностью личностной. После Союзнической войны, когда наступает агония республики, борьба идет не между «партиями» или сословиями, а между личностями — Марием и Суллой, Цезарем и Помпеем, Октавианом и Антонием. Политические деятели могли заключать временные союзы, и это союзы именно между отдельными мужами с их клиентелами, а не относительно крупными политическими силами. Таковыми были первый триумвират, вообще частный союз Цезаря, Помпея и Красса, и второй, объединивший Октавиана, Антония и Лепида и имевший уже официальный характер. Отметим, что хотя первый триумвират формально был лишь объединением трех друзей, на деле он играл большую роль, чем официальные власти. Сама же борьба становится все более беспринципной. Если Марий и Сулла еще сражались за какие-то принципы, то в следующем поколении ни о каких принципах речи практически не было и борьба шла исключительно за личную власть. Еще долго в римской политической жизни оставались «белые вороны», придерживавшиеся тех или иных идеалов, как, например, последние республиканцы Катон Младший или Брут с Кассием, но при всем к ним уважении их роль в реальной борьбе становилась все более мизерной, и они были обречены на поражение.

Впрочем, роль политических личностей не была бы столь преобладающей, если бы они одновременно не выступали как командующие армиями. В древности гражданский статус и военная служба были тесно взаимосвязаны, но в Греции в условиях кризиса полиса центр тяжести в военной сфере все больше сдвигается с гражданского ополчения в сторону наемной армии. В эллинистических государствах Востока она становится полностью наемной. В Риме такого не произошло, и армия остается частью гражданского общества. Легионы набираются только среди граждан, а союзники включаются лишь во вспомогательные части; позже эти части формируются из провинциалов, которые после окончания службы приобретают римское гражданство, так что и они в перспективе являются частью гражданского коллектива. Но реальная роль армии в гражданской жизни меняется.

В конце II в. до н. э. Марий провел ряд мероприятий, в совокупности составлявших важную военную реформу. С социально-политической точки зрения важнейшей ее частью являлся новый принцип набора легионеров. Если раньше, начиная со времени Сервия Туллия, он проводился в соответствии с имущественным цензом и основу армии фактически составляли лица среднего класса (его численное уменьшение и стало толчком для проведения аграрной реформы), то теперь в легион мог вступить любой желающий независимо от его имущественной принадлежности. И в армию стали вступать в основном пролетарии. Они не потеряли стремления улучшить свое материальное положение, особенно получить землю, после увольнения из армии, но достичь желаемых целей могли только при помощи своего полководца, и чем авторитетней был он, чем больше имел реальной власти, тем легче воинам и ветеранам было добиться своих целей. Между полководцем и воинами возникает нечто подобное патроно-клиентской связи. Сначала действующая армия еще оставалась вне игры, но ветераны уже приобретали огромную роль и в ряде случаев решали исход политической борьбы. Позже в борьбу вступила и действующая армия во главе со своим полководцем. Решающим в этом отношении стал 88 г. до н. э., когда впервые в римской истории армия во главе с Суллой штурмом взяла Рим.

После этих событий роль армий все более возрастает, а борьба все чаще приобретает форму настоящих кровопролитных гражданских войн, когда вопрос решается не в столкновениях различных группировок в Риме, какую бы насильственную форму они порой ни принимали, а в сражениях полевых армий. Роль политических институтов (комиции, сенат и даже магистраты) уменьшается. Цицерон пытается воплотить в жизнь старинное правило «оружие сникает перед тогой» (arma caedent togae), но реально происходит точно наоборот, а сам он становится еще одной жертвой новой реальности.

Сулла своим законом de imperio, принятым в 81 г. до н. э., отделил империй domi от империя militiae, после чего, как уже говорилось, реальными командующими армиями становятся не консулы, а проконсулы[17]. В этих условиях проконсульская власть намного важнее, чем консульская, и последняя порой рассматривалась лишь как стартовая площадка для достижения реального влияния. Гораздо важнее теперь — управление провинциями и командование стоявшими там войсками. Чтобы иметь больше войск в своем распоряжении, деятели, рвавшиеся к власти, стремились получить несколько провинций одновременно (чего раньше никогда не было). Так, Цезарь управлял двумя Галлиями и Иллирией, Помпей — обеими Испаниями, а позже Октавиан и Антоний просто разделили территорию республики на две части: западной управлял Октавиан, а восточной — Антоний. И сенат, когда он оказывался в трудном положении, делал ставку не столько на ординарных магистратов, сколько на прославившихся частных лиц, давая им проконсульский империй. Так произошло в 76 г. до н. э., когда правительственные войска в Испании потерпели ряд тяжелых поражений и сенат был вынужден послать туда с проконсульским империем Помпея, который до этого не только не был консулом, но и вообще не занимал никакой курульной должности. Это повторилось в 60-е гг., когда Помпею, хотя и бывшему ранее консулом, но в настоящее время являвшемуся частным человеком, поручалось в ранге проконсула командование в войнах сначала против пиратов, а затем против Митридата. И в 57 г. до н. э. в условиях надвигавшегося продовольственного кризиса тот же Помпей получил чрезвычайные полномочия и неограниченный проконсульский империй для снабжения Рима.

Предоставление проконсульского империя лицам, юридически не являвшимся проконсулами, было явным признаком кризиса политического устройства, неспособности властей справиться с ситуацией. В каждом случае такой акт рассматривался как чрезвычайный. И обращение к чрезвычайным мерам стало характерной чертой политической жизни Римской республики на последнем этапе ее существования. Один и тот же деятель мог избираться консулом несколько раз подряд[18].

В конце 80-х гг. I в. возрождается диктатура, но она принимает совершенно иной характер. В 82 г. до н. э. формально по инициативе Л. Валерия Флакка, исполнявшего должность междуцаря, т. е. особо назначаемого сенатом магистрата, который в течение пяти дней исполнял обязанности консулов в случае невозможности ими делать это, был принят закон, предоставлявший победившему в гражданской войне Сулле полномочия диктатора для проведения законов и устроения государства, узаконивая при этом как будущие, так и все проведенные деяния. Срок диктатуры никак не ограничивался, и, таким образом, она принимала совершенно самодержавный характер, теряя прежнее единственное ограничение — срок в 6 месяцев.

Чрезвычайная по идее власть становилась нормой государственной жизни. Правда, Сулла, решив, что он выполнил поставленные перед собой задачи, в 79 г. до н. э. снял с себя полномочия диктатора. Но Цезарь поступал уже по-другому. В 49 г. до н. э. он, получив диктатуру, провел выборы консулов, одним из которых стал сам, а затем сложил с себя диктаторские полномочия. После того как в Риме узнали о его победе при Фарсале и гибели Помпея, сенат снова провозгласил Цезаря диктатором, причем без всяких оговорок относительно срока. Эта неопределенность были ликвидирована в 46 г. после битвы при Taпce, когда раболепный сенат вручил Цезарю диктатуру на 10 лет. Наконец, после окончательной победы в гражданской войне он провозглашается постоянным, т. е. пожизненным, диктатором. Таким образом, не считая одиннадцати дней в 49 г., с лета 48 г. и до самой смерти Цезарь обладал полномочиями диктатора, дававшими ему высшую власть в республике.

После убийства Цезаря Антоний, некоторое время фактически управлявший государством, провел закон об отмене диктатуры, установив даже смертную казнь для того, кто не только осмелится сам стать диктатором, но и выдвинет предложение о его назначении. Но от этого сама по себе чрезвычайная власть не исчезла. Уже на следующий год возник такой чрезвычайный орган власти, как триумвират (второй, как его называют историки), а после его распада чрезвычайная власть в государстве принадлежала бывшим его членам Октавиану и Антонию, которым (именно им лично) принесли присягу не только воины, находившиеся под их командованием, но и все жители Рима, Италии и провинций, ими управляемых (Рим и Италия, естественно, Октавиану). Таким образом, с начала 40-х гг. и до установления единовластия Октавиана Рим почти не выходит из ситуации чрезвычайного положения.

Определенную роль в крушении республики и создании империи сыграла и демократическая составляющая римского государственного устройства. Сама формула senatus populusque Romanus содержала в себе указание на существование второго элемента власти — римского народа, хотя и при первенстве сената. Теоретически выразителями народной воли были комиции. Но их роль была довольно ограниченной, тем более что существовали три вида комиций: куриатные (на них собирались только патриции по куриям, и они практически были чистой формальностью, так что многие граждане, имевшие право участвовать в этих комициях, даже не знали, к какой курии они принадлежат), центуриатные (собираемые по центуриям в соответствии с имущественным цензом) и трибутные (собираемые по территориальным единицам — трибам). К тому же голосование всегда было двухстепенным (сначала в каждой центурии или трибе). В обычное время политическая роль всех комиций была весьма невелика и сводилась к выборам магистратов, решению вопросов войны и мира (но только по предложению магистратов, обычно консулов), принятию законов также по инициативе тех или иных магистратов и т. п.

В кризисные времена роль комиций резко возрастала. Среди знати возникло политическое течение («партия») популяров, которое именно через них стремилось добиться своих целей. Демагогия таких деятелей часто находила благоприятный прием в народе и соответственно в комициях. Чем больше замыкалась в себе сенаторская олигархия, все более отождествлявшая свое господство и республику, тем сильнее становились в основной массе народа монархические тенденции. В I в. претенденты на власть стремились опереться не только на армию, но и на народ, тем более что значительную его часть, а следовательно, и участников комиций составляли ветераны. Исключением, пожалуй, был только Сулла, открыто выступавший как сторонник усиления сената в ущерб демократическим институтам. Но на деле и он уменьшил его влияние. Увеличение численности сенаторов с 300 до 600 человек (а надо учесть еще гибель многих сенаторов в ходе гражданской войны и репрессий) вело к уменьшению роли в этом органе власти старой знати с ее традициями и связями. После же Суллы большинство сената с подозрением и тревогой смотрело на возвышение отдельных личностей и делало все, что в его силах, чтобы помешать этому. В ответ те обращались непосредственно к народу. Так поступали и Помпей, и Цезарь, и его преемники. Авторитет, завоеванный в успешных внешних войнах (кампания Помпея на Востоке, завоевание Галлии Цезарем), «конвертировался» в популярность в народе и давал этим деятелям возможность использовать ее для достижения своих личных целей. А в случае необходимости можно было обрушить на народ террор, как это сделали деятели второго триумвирата в начале своего правления, и уже через запуганные комиции провести необходимые им мероприятия.

При всем этом империя не могла бы возникнуть без существования в Риме имперской идеологии. Суть последней прекрасно выразил Вергилий: «Римлянин! Ты научись народами править державно — / В этом искусство твое! — налагать условия мира, / Милость покорным являть и смирять войною надменных!» Эти стихи относятся уже к началу императорского времени, но они отражают суть римского мышления, сформировавшегося задолго до написания поэтом «Энеиды», откуда эти стихи взяты. В том, что Рим предназначен существовать вечно и вечно править народами, римляне не сомневались. Когда возникла эта уверенность, сказать трудно. В III в. до н. э. один из первых римских поэтов — Невий уже писал о том, что Юпитер обещал Венере, что потомкам троянцев, возглавляемых ее сыном Энеем, т. е. римлянам, предстоит великое будущее. Это обещание верховного бога повторил Вергилий в начале «Энеиды»: «Я могуществу их (римлян) не кладу ни предела, ни срока».

Не только римляне, но во II в. до н. э. часть греков приняли представление о великой судьбе Рима. Полибий, как говорилось выше, писал о смешанном характере римского государственного устройства, которое, таким образом, лишено отрицательных черт каждого «простого» государства и тем самым не должно переходить в свою противоположность. К сожалению, от VI книги его «Истории», где содержатся все эти рассуждения, сохранились лишь фрагменты, и поэтому мы не знаем, сделал ли Полибий вывод о вечности Рима, но в любом случае он напрашивается: все простые виды государства портятся, так как имеют неустранимые недостатки, а в смешанном римском собраны лишь их достоинства, так что порча этому государству не угрожает. Свое рассуждение Полибий дополнил подробным описанием римской армии и ее лагеря, что также обеспечивало Риму его превосходство, а это тоже не должно было исчезнуть. Если Полибий рационально обосновывал практически вечное господство Рима, то его, как полагает большинство филологов, современница поэтесса Мелино в гимне в честь богини Ромы эмоционально воспела Рим, утверждая, что ему одному судьба дала славу нерушимой власти.

Залогом вечности и величия Рима являлось его происхождение, ибо Город был основан потомком Венеры и сыном Марса Ромулом, затем взошедшим на небо и ставшим богом Квирином. Уже само по себе такое тройное божественное происхождение и определило судьбу Рима. И в дальнейшем боги покровительствовали Городу. Римскому мышлению было свойственна определенная юридическая направленность. Взаимоотношения во многом определялись юридической формулой do, ut des — даю, чтобы и ты дал. Она в значительной степени была перенесена и на отношения римлян с богами, обязывавшихся не только почитать богов, но и тщательно соблюдать все ритуалы вплоть до мельчайших деталей, а боги за это должны были покровительствовать римскому народу и обеспечивать его величие. Так возник pax deorum — божий мир, совместные действия людей и богов в деле сохранения, утверждения и возвышения величия римского народа. В большой мере его зримым воплощением являлся храм Весты. Он имел круглую форму, подражавшую форме вселенной, в его центре горел негасимый очаг, который был главным очагом не только Рима, но и всего мира. Город был основан по всем ритуальным правилам, а через его центр проходила ось, связывающая три мира — подземный, земной и небесный. Таким образом, Рим оказывался центром вселенной. Покровительство богов делало возможным претворение в жизнь идеала pax Romana — римского мира, т. е. мирного, благополучного и спокойного существования процветающей вселенной под верховной властью римского народа.

Права Рима на господство во всем мире оправдываются его великой цивилизаторской миссией. Завоеванные римлянами соседние народы вырываются из мрака варварства и получают блага культуры. Цицерон утверждал, что побежденным лучше жить под властью римского народа и его магистратов, чем под гнетом бесчестных людей, которые ими ранее правили. Именно с этой целью римляне и вели справедливые войны. А так как войны, ведшиеся ими, всегда (за очень немногими исключениями) были таковыми, то и римское господство, являвшееся их результатом, тоже полностью справедливо. Поскольку мир всегда лучше войны, то мирное существование под римской властью лучше бесконечных войн, разорявших ранее страны, народы и города. Рим несет побежденным мир и благополучие, а те, в свою очередь, должны уважать величие римского народа.

Однако для реального утверждения великой миссии Рима и римского величия необходимо совместное действие всех его граждан, что и нашло выражение в concordia ordinum. Риму и его выдающимся гражданам изначально, по мысли Цицерона, были свойственны такие качества, как Mens — рассудок, мысль, рассудительность; Pietas — благочестие, преданность, исполнение своего долга перед предками и богами; Virtus — доблесть, мужественность, стойкость, исполнение своего долга перед родиной; Fides — вера, верность, уверенность, верность слову. К ним еще надо прибавить clementia — милосердие и iustitia — справедливость. Наличие этих достоинств в Риме и в каждом, по идее, гражданине, по крайней мере в лидерах государства, и обеспечило исполнение божественных обещаний и предначертаний и установление на вечные времена величия римского народа — maiestas populi Romani. И все народы должны признавать это величие. Если Рим кого-либо благородно благоденствовал своей дружбой (amicitia), то она требует от облагоденствованного вежливого признания величия римского народа. А провинции — не что иное, как поместья римского народа (praedia populu Romani).

В принципе римское государство бессмертно, держава вечна, и слава нерушима, и никакое зло не может в него проникнуть извне. Единственное, что может разрушить это государство, так это внутренние заговоры и мятежи. С кризисом республики, а тем более в период ее гибели внутренние угрозы резко возросли, ярко проявился нравственный упадок. Саллюстий писал: «Когда государство благодаря труду и справедливости увеличилось, когда могущественные цари были побеждены в войнах, дикие племена и многочисленные народы покорены силой, Карфаген, соперник Римской державы, разрушен до основания и все моря открылись для победителей, то Фортуна начала свирепствовать и все ниспровергать… И вот сначала усилилась жажда денег, затем — власти… Алчность уничтожила верность слову, порядочность и другие добрые качества; вместо них она научила людей быть гордыми, жестокими, продажными во всем и пренебрегать богами. Честолюбие побудило многих быть лживыми, держать одно затаенным в сердце, другое — на языке, готовым к услугам, оценивать дружбу и вражду не по их сути, а по их выгоде и быть добрыми не столько в мыслях, сколько притворно». Конечно, это оценка весьма пристрастного современника, но нравственный упадок в Риме все же несомненен. Он явился, пожалуй, наиболее яркой и видимой всем стороной кризиса Римской республики.

В это время римляне, изолированные ранее от остального мира, все больше ощущали себя привилегированной, но все же частью окружающей вселенной. Если раньше ни один римлянин не мыслил своей жизни если не в самом Городе, то, во всяком случае, сравнительно недалеко от него, то теперь большое число людей живет в провинциях, путешествует, знакомится с множеством других людей. Это обогатило римскую культуру и позволило ей выйти на новый этап своего развития. По инициативе Цезаря в Риме была открыта первая публичная библиотека. И он же, опираясь на египетский опыт, с помощью египетского жреца Созигена провел календарную реформу, создав римский солнечный календарь, который существовал под именем юлианского и частично используется до сих пор. Речь идет, конечно, не просто о заимствовании, а о синтезе собственно римских и эллинистических достижений. Однако с другой стороны, этот процесс вел к распаду многих старых традиционных ценностей, взглядов, форм жизни.

В период кризиса, а еще в большей степени во время гражданских войн политическая борьба достигала невиданного ранее накала. В разгоревшейся ожесточенной борьбе уже ничто не спасало от насилия и даже убийства — ни алтари, ни право любого гражданина на апелляцию к народу в случае смертного приговора, ибо убивали без приговора, ни неприкосновенность магистратов, в том числе народных трибунов, чья личность была священной. Использование в политической борьбе военных методов создавало обстановку психологической неустойчивости среди гражданского населения и вело к кризису моральных ценностей римского общества.

Острая политическая борьба, с одной стороны, и влияние индивидуалистической морали, господствовавшей в Греции и на эллинистическом Востоке, — с другой, привели к выдвижению на первый план выдающейся личности, которая и становится героем времени. Даже в прошлом римляне теперь выделяют в первую очередь деятельность таких личностей. Идеальным героем становится Сципион Африканский, победитель Ганнибала. Воплощением самых существенных черт римского характера признается его политический противник Катон Старший. Но они боролись за величие Рима и римского народа, характерной же чертой новой эпохи становится борьба за достижение чисто личных целей. Это могла быть власть, и тогда политические деятели и полководцы (часто, хотя и не всегда, это одни и те же люди) готовы были в ожесточенной схватке уничтожить не только друг друга, но и массу граждан. Да и последние, не говоря уже о солдатах, рассматривались ими лишь как орудия для достижения чисто личных, эгоистических целей. И как всяким орудием, людьми можно было пренебречь, если они поддерживали соперников или просто переставали быть нужными, или же ради устрашения врагов либо колебавшихся. Это могла быть и жажда обогащения, и тогда такие люди не останавливались ни перед какими барьерами и моральными ограничениями, чтобы это богатство добыть либо увеличить. Характерными чертами поведения становятся авантюризм, вера в судьбу или случай, абсолютная уверенность в собственных возможностях. С этим связана мания величия, часто проявляемая в это бурное время. С другой стороны, личности с разных сторон постоянно угрожают опасности. Политические и военные деятели всегда чувствовали угрозу их положению и даже жизни со стороны соперников. «Маленькие люди» оказывались абсолютно незащищенными и всегда могли стать невинными жертвами борьбы честолюбий.

Почти бесконечные смуты и кровавые гражданские войны, сопровождавшие агонию Римской республики, не могли не отразиться и на отношении римлян к религиозным ценностям. Значительную роль в этом сыграло более близкое знакомство с эллинистическим миром, откуда в Рим пришли новые религиозные и философские идеи. Римляне никогда не были сильны в теоретическом мышлении и во многом шли за греками. В Риме распространилось эпикурейство, последователи которого считали, что весь мир и боги тоже состоят из атомов, только последние из более тонких и долговечных. Последователь Эпикура Лукреций изложил эту часть его учения в поэме «О природе вещей». Большое внимание поэт уделяет развенчанию традиционной религии, хотя, как и самого Эпикура, назвать его атеистом нельзя. Да и поэма начинается с подлинного гимна Венере, с призывом к ней утихомирить своей любовью кровавого Марса. В римской образованной среде нашли своих поклонников другие философские течения — стоицизм, ставивший в центр философской мысли проблему долга, и пифагорейство, увлекавшееся мистикой чисел. Эти философские течения тем более не были атеистическими, но определенный удар по традиционным представлениям они все же наносили. С другой стороны, в менее образованных слоях римского общества распространяются и старые римские, и новомодные, принесенные из Греции и с Востока самые нелепые суеверия и различные мистические культы, и справиться с ними, как когда-то с вакханалиями, римское правительство уже было не в состоянии.

Однако еще в большей степени на религиозную атмосферу того времени повлияли политические события и связанные с ними страдания и муки людей. В этих условиях многие римляне начинают разочаровываться в некоторых старых богах. Последние не уходят из культа, религиозной мысли, но их значимость в жизни человека резко уменьшается. В это время граждане стремятся установить личную связь с богами. Особенно это касается образованной части политической элиты и тех политических и военных деятелей, которые претендуют на особое положение в обществе и даже на власть. Цицерон говорит о необходимости почитать богов с благоговением, чтить их искренне, чисто и беспорочно. На первый план выдвигаются моральные ценности религии. Катулл взывает к богам и утверждает, что условиями счастья являются благочестие, верность в любви и договоре, отказ от призыва к богам ради обмана.

В этот период возрастает тяга к иноземным, особенно восточным, божествам и культам, больше связанным с внутренним миром человека, чем римские. Марий отправляется в Малую Азию для поклонения местной Великой богине. Широко распространяется культ египетской богини Исиды. Возрождаются воспоминания об этрусских богах и культах, в ходу этрусские предсказания. И все это ведет к увеличению значения Венеры, которая именно в это время выдвигается на первый план. Вспоминают об этрусской Туран, тоже богине любви и красоты, но она выступала также как властвующая богиня, сидящая на царском троне и повелевающая миром. На культ и образ Венеры повлияли и греческая Афродита, и финикийская Астарта, а в образе последней всегда присутствовало властное начало. Недаром финикийцы называли ее «рабат» — великой. Она покровительствовала победам и военному счастью. Сулла, первым, пожалуй, использовавший новые религиозные веяния для достижения и укрепления власти, называл себя, как уже было сказано, Феликсом (Счастливым), подчеркивая этим именем особое расположение к нему богов. От греков он требовал, чтобы они именовали его Эпафродитом. Его соперник Марий пытался противопоставить Сулле традиционные ценности, апеллируя к Virtus и Honos, олицетворениям старинных доблести и чести, но неудачно.

Новый шаг в этом направлении сделал Гай Юлий Цезарь. Уже говорилось, что в сознании римлян одним из залогов величия Рима являлось то, что Венера была матерью Энея, предка основателей Города, и, таким образом, прародительницей римского народа. Но она была прародительницей и рода Юлиев, восходящего к тому же Энею. Молодой Цезарь подчеркивал это еще в своей речи над гробом тетки, вдовы Мария. Этим как бы устанавливается равновеликость двух элементов — римского народа и рода Юлиев, ибо оба они восходят к одной божественной прародительнице. Этим определяется и взаимозависимость Цезаря и Рима: Цезарь мог достигнуть вершин власти и почета лишь как лидер римского народа, а римский народ исполнить божественную волю и встать во главе мира только при помощи Цезаря. Культ и образ Венеры, таким образом, оказывается важнейшей частью цезаревской идеологии. В последней битве между армиями Цезаря и сына Помпея в марте 45 г. до н. э. Цезарь избрал девизом своего войска имя богини Венеры, а младший Помпей — «Благочестие».

Битва как бы стала столкновением традиционной морали и новых веяний и закончилась победой последних.

Цезарь этим не ограничился. Когда он стал абсолютным владыкой Римской республики, раболепный сенат, как уже говорилось, разрешил ему построить над воротами своего дома фронтон, как это было обычно в храмах. Этим всесильный диктатор уже при жизни в некоторой степени приравнивался к богам. В еще большей мере это проявилось после его убийства. Во время похорон Цезаря в небе появилась комета, и римляне были уверены, что это его душа направляется в обитель богов. На месте сожжения тела диктатора воздвигли алтарь, а месяц, в котором он родился, был переименован в июль, т. е. месяц Юлия. Несколько позже Цезарь был официально обожествлен. Первые попытки объявить выдающихся деятелей неподвластными обычной смертной доле были сделаны еще в предыдущем веке по отношению к победителю Ганнибала Сципиону. Но они так и остались размышлениями отдельных людей. Теперь же был сделан решающий шаг к созданию нового культа — культа правителя Римского государства.

Смерть Цезаря не остановила кровавую агонию республики. И в религиозной сфере сохранились те же тенденции. В борьбе с республиканцами его наследники выдвигают фигуру Марса Мстителя. Следуя Цезарю, но в еще более подчеркнутой форме, Антоний охотно принимает объявление его греками Новым Дионисом и соответствующие божественные почести. Его соперник Октавиан противопоставляет ему старых римских богов, в том числе ту же Венеру, а также Аполлона, который, хотя и был заимствован у греков, к этому времени прочно укоренился в римском пантеоне. Его пропаганда представляет соперничество за власть как войну истинно римских богов с чужеземными восточными, особенно египетскими. Временное перемирие между соперниками воспринимается как ожидаемое окончание страданий, и Вергилий, сам имевший этрусские корни, объявляет об окончании одного века и наступлении нового, с коим должны вернуться (хотя бы на какое-то время) «золотые времена» Сатурна. Надежда рухнула, и это еще более обострило ощущение бесконечного ужаса, выйти из которого на путях традиционной религии и простого восстановления старой морали, «нравов предков» было невозможно. И интеллектуальная элита лихорадочно ищет пути выхода.

Римляне всегда считали основой государства нравственность. Фундаментом прошлого величия Рима были «нравы предков», простые и справедливые. Но с осознанием одержанных побед, притоком богатств и исчезновением наиболее опасных врагов, а также в ходе ужасных и кровавых гражданских войн они стали портиться, поэтому для излечения Рима от всех недугов в первую очередь необходима была нравственная реформа. Особенно ярко такие взгляды выразил Саллюстий. По его мнению, причины упадка Рима — это честолюбие и алчность и поэтому нужно в первую очередь ликвидировать эти пороки. С одной стороны, это обязано сделать государство, запретив, в частности, ростовщичество и уничтожив коррупцию, но с другой — сам человек должен преодолеть пороки и вернуться, насколько это возможно, к суровой простоте «нравов предков». Огромна, по мнению Саллюстия, в этом грандиозном деле роль политического деятеля, который должен сочетать в себе трудолюбие, практические способности, щедрость и милосердие Цезаря с нравственной несгибаемостью, безупречной честностью и бескорыстием Катона.

Цицерон в принципе разделял эту точку зрения, но больше внимания он уделял политическим структурам, государству, в своих построениях опираясь на уже существовавшую теорию смешанного государства, лучше всего воплотившегося в Римской республике. Цицерон полагал, что такая характеристика полностью приложима к началу республики, но к нынешнему времени равновесие нарушено и разрушением «согласия сословий», и перевесом оружия над правильной гражданской жизнью, и демагогами, которые под личиной заботы о народе угрожают свободе, поэтому необходимо, с одной стороны, ликвидировать возникшие нарушения, а с другой — восстановить «добрые старые времена». Однако идея восстановления «нравов предков» все более сталкивалась с реальностью, превращаясь в бессмысленную утопию, только мешавшую нахождению выхода из сложившейся ситуации.

В конце концов Цицерон, как и Саллюстий, пришел к мысли, что без воздействия отдельной выдающейся личности, к сожалению, в этом огромном и важном деле не обойтись. И он выдвинул идею идеального правителя, руководителя (ректора) государства, который, обладая лучшими качествами гражданина и высокой нравственностью, мужеством и мудростью, будет управлять, опираясь не на силу, а на авторитет, причем он даже может не занимать никаких официальных постов. Заняв фактически положение «первого гражданина», такой руководитель восстановит республику, обеспечит счастливую жизнь гражданам и защитит ее военной мощью. В одном из писем Цицерон впервые употребил слово «принцепс» (princeps) в его политическом значении. В этом смысле оно будет иметь огромное значение в будущей империи. Выдвигая такое положение, он приглядывался к различным политическим деятелям и все же наиболее подходящим кандидатом на эту роль, пожалуй, считал себя, а идеалом подобного правления — собственное консульство в 63 г. до н. э., когда он спас республику от Каталины.

Почти 60 лет с перерывами в Римской республике бушевали гражданские войны. Да и перерывы были заполнены ожесточенной политической борьбой, порой ставившей свободы, республики, народоправия уступили место обычному человеческому желанию более или менее благополучно выжить. И все больше людей, в том числе и в среде сенаторской знати и интеллигенции, было готово принять любую власть, которая обеспечит им покой и относительное благополучие. Характерно в этом отношении поведение одного из искренних республиканцев — Фавония: когда его хотели привлечь к заговору против Цезаря, он ответил, что любая тирания лучше новой гражданской войны. Позже Фавоний все же принял участие в новой войне на стороне, естественно, республиканцев и погиб. Но сколько людей, разделявших его точку зрения, предпочло не вмешиваться в политическую борьбу и принять любое единовластие! Последние республиканцы погибли в 42 г. до н. э. в битве при Филиппах. В конце концов у республики не осталось защитников.

Таким образом, в середине и второй половине I в. до н. э. в Риме были созданы все предпосылки для образования империи.

2 сентября 31 г. до н. э. в решающем морском сражении у мыса Акций флот Октавиана разгромил флот Антония, а через некоторое время капитулировала и сухопутная армия последнего. После этого Антоний сопротивляться уже не мог, хотя и пытался это сделать. 1 августа 30 г. до н. э. он был окончательно разбит у стен Александрии и вскоре покончил с собой. Последняя гражданская война закончилась полной победой Октавиана. Правда, формально это была не гражданская, а «внешняя» война. Официально Октавиан объявил об окончании гражданских войн после победы над Секстом Помпеем в 36 г. до н. э. Теперь же война была объявлена Клеопатре «за расхищение имущества римского народа», так как она получила от Антония значительную часть римских восточных провинций. Но все понимали, что победа в войне не столько победа над Египтом, сколько установление единовластия Октавиана.

Победа Октавиана над Антонием означала начало новой эпохи римской истории — эпохи империи, точнее ранней империи. Первым периодом этой эпохи явился так называемый принципат Августа. Это время перелома, перехода от одного качества государства к другому. Тогда были заложены основы того политического и общественного порядка, который будет существовать в Риме приблизительно два века, и его воздействие на последующую историю продолжится два тысячелетия.

После разгрома и самоубийства Антония Октавиан еще целый год оставался на Востоке, приводя в порядок запутанные восточные дела. Так, в частности, был решен египетский вопрос: эта богатейшая страна стала личным владением Октавиана. Отныне он воспринимался египтянами как наследник прежних царей — фараонов и Птолемеев, хотя сам и воздерживался от таких сопоставлений.

^Август

Тем не менее он полностью сохранил административную и экономическую систему птолемеевского Египта, заменив только царя своим префектом. Во главе страны Октавиан поставил своего доверенного человека — Г. Корнелия Галла. Тот командовал его войсками, которые подошли к западным границам Египта, в то время как Октавиан подходил к его восточным границам. Галл был не сенатором, а всадником и управление Египтом осуществлял в качестве его префекта. Египет давно был одним из главных поставщиков хлеба в Рим и к тому же вообще славился своим богатством, и оставлять эту страну в руках сената и его промагистратов Октавиан, но-видимому, не хотел[19]. Кроме того, он явно боялся, как бы наместник Египта не использовал богатства этой страны для выступления против него, как это сделал Антоний. Недаром он даже запретил сенаторам посещать Египет.

С этого времени во главе Египта стояли не проконсулы или легаты сенаторского ранга, а всаднические префекты, что не мешало им командовать довольно значительной армией, сосредоточенной в долине Нила. В остальном в стране была почти полностью сохранена старая административная система, возглавляемая теперь не царем, а римским префектом. Египтяне спокойно приняли новый порядок. Нового владыку они порой именовали Фараоном Цезарем. В то же время Октавиан стремился уничтожить все следы деятельности Антония и Клеопатры. Распоряжения Антония о расширении владений египетской царицы и ее сыновей были, естественно, отменены. Некоторые местные правители, поддерживавшие Антония, были смещены, но другие, особенно те, кто сумел вовремя переметнуться на сторону победителя, не только остались на своих местах, но иногда и расширяли свои владения. К последним принадлежал, например, иудейский царь Ирод. Критские города, перешедшие на сторону Октавиана еще до битвы при Акции, были объявлены свободными, а Спарта, также еще до Акция поддержавшая Октавиана, была вознаграждена увеличением своей территории. Вознаграждены были и некоторые греческие города Малой Азии.

На о. Самос Октавиан принял свое пятое консульство. Там же он получил известие о почестях, которые на первом заседании этого года даровал ему сенат. В частности, ему было дано право использовать слово «император» в качестве постоянного преномена. Фактически и раньше на его монетах появлялась легенда IMPERATOR CAESAR, но теперь такое использование почетного титула в качестве личного имени было полностью легализовано. И только в августе 29 г. до н. э. он прибыл в Италию. На пути в Рим он некоторое время провел в обществе Вергилия, читавшего ему только что законченные свои «Георгики». Затем он все же появился в столице. Подражая тройному триумфу Цезаря 17 лет назад, 13, 14 и 15 августа Октавиан отпраздновал три триумфа подряд: за победы в Иллирии в 35–34 гг., при Акции и над Египтом. В триумфальной колеснице рядом с ним ехали его племянник Μ. Клавдий Марцелл и пасынок Тиб. Клавдий Нерон. Октавиан явно подчеркивал значимость своей семьи для государства. По случаю триумфа были устроены грандиозные гладиаторские игры и травля зверей, а каждый гражданин получил по 400 сестерциев из добычи Октавиана. Затем он освятил построенный храм божественного Юлия на форуме, а на другом конце того же форума — Юлиеву курию для заседания сената. В обоих случаях речь шла о прославлении приемного отца римского правителя, а также напоминании о божественном происхождении всего рода Юлиев. Еще раньше в знак наступления эры мира был закрыт храм Януса, который открывался только тогда, когда хоть в одном уголке мира римляне вели войну. И хотя фактически римские войска в Испании и на Балканах продолжали вести военные действия, этому не стали придавать значения, всячески подчеркивая наступление вместе с победами Октавиана эры мира.

В том же 29 г. Октавиан получил цензорские полномочия (potestas censoria) и, став вновь консулом в 28 г. вместе с Агриппой, провел с ним ценз, не проводившийся уже давно. Сама церемония символизировала возвращение к нормальному образу жизни и обычному порядку после хаоса недавних лет. С другой стороны, Октавиан использовал проведение этого ценза также для чистки сената, изгнав оттуда многих бывших сторонников Антония и введя своих приверженцев. Одновременно он решал армейскую проблему, произведя грандиозную демобилизацию армии, численность которой в условиях наступившего мирного времени была чрезмерна. Богатейшая египетская добыча позволила ему сделать это безболезненно и наделить ветеранов не только деньгами, но и землей. Позиционируя себя не как вождя победившей партии, а как главу всего римского народа, он приравнял бывших солдат Лепида и Антония к своим собственным. 1 января 27 г. Октавиан вместе с Агриппой в седьмой раз стал консулом (для Агриппы это было третье консульство).

Все это время, по-видимому, было заполнено размышлениями Октавиана и его ближайших друзей и сторонников об очень важной проблеме — проблеме юридического оформления власти Октавиана. Положение было, действительно, довольно затруднительным. Конечно, вся власть находилась в руках Октавиана, и никто в этом не сомневался. Он уже имел ряд полномочий, в том числе часть трибунских (право помощи), и связанную с ними неприкосновенность. Особое положение Октавиана в данном плане было подчеркнуто и тем, что она распространялась не только на него, но и на его жену Ливию и сестру Октавию. Высшую гражданскую власть он осуществлял в качестве консула, однако сколько можно было удерживать фактическую власть, оставаясь лишь в должности ежегодно переизбираемого консула, было неясно. К тому же такое положение грозило в будущем различными осложнениями: никто не мог гарантировать, что не появится какой-либо деятель, кто при возникновении подходящих возможностей решится бросить вызов кандидатуре Октавиана. Кроме того, консульство было коллегиальной магистратурой, и формально Октавиану приходилось делить власть со своим коллегой. Став консулом в 28 г. до н. э., он всячески подчеркивал, что полномочия его и Агриппы равны. И для того, чтобы фактически властвовать, было необходимо избирать коллегой абсолютно верного человека, что не всегда было возможно.

Восстанавливать старый республиканский строй в его полном объеме и, следовательно, уйти в частную жизнь Октавиан, разумеется, не желал: не для этого он столько лет боролся за единоличную власть в государстве. Да и большинство граждан этого явно не хотело, ибо не без основания боялось возобновления бесконечных политических раздоров и интриг и, что еще хуже, кровавых гражданских войн. Объявить себя диктатором Октавиан не мог, ибо диктатура была ликвидирована законом Антония в 44 г. до н. э., и отменять его он не хотел, ибо позиционировал себя как законопослушного гражданина. Не менее важным было то, что в общественном сознании диктатура прочно приобрела отрицательную коннотацию. Римское общество устало от диктатур и непризнания законов. Диктатура Суллы ассоциировалась с террором, Цезаря — с разрывом с республиканскими традициями. Ни той ни другой ассоциации Октавиан в применении к своей власти иметь не хотел. Даже много позже, когда его настойчиво призывали стать диктатором, он решительно отказывался от этого.

Стать царем Октавиан тоже не мог, потому что это противоречило основам римской ментальности. К тому же он прекрасно помнил, чем закончилось для Цезаря кокетничанье с царской диадемой. Может быть, Октавиан до сих пор все еще считался триумвиром? Хотя ни одного из его коллег по триумвирату уже не было на политической сцене, должность вполне могла сохраниться. Правда, он утверждал, что триумвиром был 10 лет, а это означает, что этот пост он оставил еще в 33 г. до н. э., а также, что до 27 г. до н. э. власть в республике находилась в его руках, а юридической формой такой власти, пожалуй, могла быть только власть триумвира[20]. Но в любом случае эта должность, как и диктатура, считалась чрезвычайной и вызывала неприятные ассоциации с террором и насилиями конца 40-х — первой половины 30-х гг. Недаром, вернувшись в Рим, Октавиан официально отменил незаконные акты, принятые в свое время триумвирами. Другой легальной формой власти было «всеобщее согласие» (consensus universorum), под которым, видимо, подразумевалась данная ему недавно присяга, и действие ее никто не отменял. В 28 г. Октавиан ввел должность префекта эрария, отдав государственную казну под его прямой контроль.

Все это время в римском и провинциальном обществе велась активная пропаганда с целью показать, что Октавиан спас государство от хаоса и насилий и дальнейшая судьба республики зависит исключительно от сохранения им высшего положения в государстве. Монеты этого времени подчеркивали две темы, тесно связанные друг с другом, — победы Октавиана и принесенный ими мир. Фигуры Виктории, иногда с шаром, символизирующим власть над всем миром, Рах — Мира, Salus — Спасения часто украшают монеты Октавиана. Еще одна важная тема октавиановской чеканки — восстановление свободы. Октавиан предстает как vindex libertatis populi Romani (vindex — это заступник, поручитель, а иногда и мститель). Теперь таковым предстает Октавиан. Он отомстил за поруганную свободу римского народа и стал не только ее защитником, но и поручителем, что она никогда больше у народа отнята не будет. В честь побед Октавиана была воздвигнута арка с надписью «Сохраненная республика».

Свою долю в эту пропаганду вносили поэты. Недаром Октавиан встретился с Вергилием даже раньше, чем прибыл в Рим. Вергилий, Гораций и другие поэты с восторгом и искренне воспевали принесенное Октавианом возвращение к миру и спокойствию, явно выражая этим и общественное мнение. Римское общество не видело никаких других гарантий невозвращения к хаосу гражданских войн, кроме власти Октавиана. Выражением этого чувства стало, в частности, постановление сената, принятое в 30 г. до н. э., объявить день рождения Октавиана счастливым днем, а Антония — несчастливым[21]. Однако одного этого убеждения для увековечивания власти было мало. Октавиан не мог не понимать, что общественное мнение переменчиво, и не помнить, что неопределенность юридического положения Цезаря и отсутствие названия установленного им режима сыграли свою роль в его убийстве.

В 29 г. до н. э. произошло важное событие, по-видимому, активизировавшее поиски Октавианом новых позиций, которые укрепили бы и, что очень важно, юридически закрепили его власть. В это время его бывший коллега по консульству предыдущего года Μ. Лициний Красс, внук бывшего друга и соратника Цезаря, члена первого триумвирата, в качестве проконсула Македонии одержал блестящие победы над варварами, причем сам убил вождя бастарнов Дильдона. Это давало Крассу основание провозгласить себя императором, получить триумф, а также посвятить снятые с варварского вождя доспехи в храм Юпитера Феретрия, став всего лишь четвертым римлянином, получившим такое право (первым в этом ряду стоял Ромул). Все это делало Красса опасным соперником Октавиана. К тому же в его распоряжении находилась довольно значительная армия, а сам он пользовался популярностью среди населения балканских провинций. Октавиан проявил чудеса изворотливости, чтобы не дать Крассу ни получить титул императора, ни посвятить вражеские доспехи в храм. Возможно, что единственным юридическим обоснованием этого действа были сохраненные еще Октавианом полномочия триумвира, если они действительно сохранились. Правда, в триумфе отказать Крассу он не смог, но состоялся он только летом 27 г., когда политическая обстановка в государстве радикально изменилась.

Все это явно обсуждалось Октавианом в тесном кругу его друзей и ближайших соратников (и вероятнее всего, не единожды) и имело место в 29 г. до н. э., т. е., видимо, сразу после его возвращения в Рим. Дион Кассий, рассказывая об этом обсуждении, вкладывает в уста Агриппы мнение о необходимости вернуться к республиканской и демократической форме правления, существовавшей до гражданских войн, а Меценату приписывает заявление о полезности монархии как таковой. Сейчас принято, что историк первой четверти III в. на деле изложил идеологические концепции своего времени. Но если это и так (что вполне вероятно), то все-таки опирался он на традицию о действительных спорах, которые шли в окружении Октавиана. А они не могли не идти, поскольку положение было совершенно новым и необычным, и каково будет политическое развитие римского государства, было неясно. Едва ли обсуждение ограничилось только 29 г. Не исключено, что и в следующем году разрабатывался план будущих действий. В конце концов такой план появился. Был он плодом единоличного решения Октавиана или результатом «мозгового штурма» вместе с соратниками (что кажется более вероятным), не так уж важно. Во всяком случае Октавиан не только участвовал в разработке плана, но и принимал, разумеется, окончательное решение. По-видимому, в начале 27 г. до н. э. он в основном был составлен[22].

13 января 27 г. до н. э. Октавиан в качестве консула созвал сенат и выступил с большой речью. Прежде всего он дал отчет о своей прежней деятельности, всячески возвеличивая свои заслуги перед республикой, особенно подчеркивая спасение государства от гражданских войн. Затем он, ссылаясь на тяготы верховной власти, объявил об отказе от нее и возвращении в частную жизнь. Небольшая группа сенаторов была уже посвящена в план Октавиана, для остальных же его речь стала полной неожиданностью. Несомненно, такая неожиданность тоже входила в план: она явно должна была предупредить возможное использование ситуации замаскированными противниками. В результате речь вызвала переполох в сенате, на который эта тщательно спланированная комедия была явно рассчитана. Перед многими присутствовавшими во весь рост встал призрак новой гражданской войны. И в самом сенате, и за его пределами еще живы были люди, помнившие отречение от власти Суллы 52 года назад, когда вслед за этим Рим вступил в полосу новых и еще более ужасных раздоров и гражданских войн. И сенат упросил Октавиана не бросать государство, а когда тот якобы вынужденно согласился на это, ему в благодарность (по-видимому, это уже было согласовано с теми «немногими» сенаторами, что были в курсе октавиановского плана) была предоставлена власть над рядом провинций. Они были разделены таким образом, что подавляющая часть армии стояла в тех из них, которыми распоряжался Октавиан, и это давало ему возможность противодействовать любому посягательству на его власть. Повторение случая с Крассом было теперь исключено.

Важен еще один аспект. В качестве наместника провинций Октавиан получает полномочия проконсула, но имеет право осуществлять их, не выезжая в провинции, а посылая туда своих легатов. В принципе, это право имел в свое время Помпей, но, в отличие от него, Октавиан становился проконсулом, не переставая быть и консулом. Сосредотачивая в своих руках и консульскую, и проконсульскую власть, он, таким образом, резко поднимался над всеми остальными властями, в том числе и над своим коллегой по консульству, ибо тот обладал высшей властью только в Риме, а Октавиан — ив провинциях. Официально он принял эти полномочия временно, на 10 лет, но потом они ему не раз продлевались и фактически стали пожизненными.

Так как 14 января считалось несчастливым днем, ибо это был день рождения Антония, в этот день никакие заседания не проводились. Но уже 15 января[23] на заседании сената Октавиану были дарованы различные почетные награды, такие как право вывесить над дверями своего дома дубовые ветви, золотой щит с перечнем его добродетелей и новое имя — Август. Предложение о присвоении Октавиану этого имени сделал Л. Мунаций Планк, являвшийся видным политическим и военным деятелем предшествовавшего времени. В 27 г. до н. э. ему было около (или немногим больше) 60 лет. За эти годы он успел побывать приятелем Цицерона и соратником Цезаря, после убийства последнего выступил на стороне Антония и был его верным сподвижником. Но в лагере Антония он принадлежал к тем его сторонникам, которые были недовольны все большим влиянием на него Клеопатры, и вместе со своим племянником Μ. Тицием перебежал к Октавиану, раскрыв тому содержание завещания Антония. Этот поступок Планка и его племянника в огромной степени помог Октавиану поднять волну возмущения Антонием и Клеопатрой в римском общественном мнении и представить борьбу за власть как войну за честь римского имени против «египетского чудовища» и римлянина, изменившего отечеству под влиянием этого чудовища. Теперь Планк оказал Октавиану новую и тоже весьма важную услугу, став инициатором присвоения ему нового имени. О значении этого имени речь пойдет позже, а пока надо отметить, что это новое и необычное имя поднимало его носителя над остальными гражданами. С тех пор он обычно именуется Цезарем Августом или просто Августом, и под именем Августа он вошел в историю. Все эти решения сената, вероятнее всего, были затем одобрены народом, принявшим соответствующие законы (или закон). И наконец, в это же время он становится принципсом.

Еще в 28 г. Октавиан, как уже говорилось, произвел пересмотр списка сенаторов (lectio senatus), в результате которого их число было сокращено с 1 тыс. до 800 (позже оно еще более сократилось и составило 600 человек), и был составлен новый список, в котором будущий Август стоял первым. Таким образом, он стал princeps senatus, т. е. первым сенатором, имеющим право первого выступления и голосования. Это давало ему возможность фактически контролировать ход заседаний и постановления сената, но, что, может быть, было не менее важным, придавало самой его фигуре еще больший авторитет в глазах общественного мнения.

В Риме издавна существовало понятие человека, в том или ином отношении первенствующего. Такой человек и был принцепсом, но обычно это положение было связано с конкретной сферой деятельности. Был принцепс сената, но был и принцепс общины или той или иной коллегии. Во время гражданских войн создается представление о деятеле, который в силу своего авторитета будет руководить государством и выведет его из хаоса, стабилизирует его внутреннее состояние и обеспечит его внешнюю безопасность. Иногда такой человек называется принцепсом без всякого дополнительного определения. Вот теперь, после 27 г. до н. э., таким принцепсом становится Август. В первое время его еще воспринимали как одного, хотя и самого авторитетного и важнейшего, из принцепсов, но уже скоро он стал таким единственным. Можно говорить, что именно с 27 г. до н. э., а не с 31-го или 30-го официально возникает новый государственный строй — принципат.

В 23 г. до н. э. появляется первая опасность для новой власти — возникает заговор, в котором, как кажется, принял участие коллега Августа по консульству А. Теренций Варрон Мурена[24]. Это был трудный год. Резко снизилось поступление зерна в Рим, что вызвало если не голод, то определенное недоедание, следствием чего явилось, разумеется, недовольство властью. Август был вынужден из собственных средств произвести большую раздачу хлеба, превышавшую обычную норму. По некоторым подсчетам, зерно получили не менее 250 тыс. человек. Мурена вполне мог воспользоваться этими обстоятельствами, чтобы попытаться свергнуть Августа и установленный им режим[25]. В заговоре приняли участие оставшиеся республиканцы и некоторые бывшие сторонники Августа, недовольные выдвижением им на первый план своего племянника Марцелла, человека еще очень молодого и не имевшего никаких заслуг. Мурена был родственником Мецената (братом его жены), и можно было подозревать вовлечение в заговор людей из ближайшего окружения принцепса. Заговор был раскрыт, его участники были наказаны или вынуждены покончить с собой, Мурена на посту консула был заменен Гн. Кальпурнием Пизоном. Стремились заговорщики восстановить республику или только заменить главу государства, неважно. Заговор показал, что новый режим еще недостаточно защищен против возможных на него покушений. Еще раньше Август усомнился в преданности префекта Египта Галла, который после своих побед в южной части страны позволил себе чрезмерность почестей и поэтому становился опасным. Опасность была тем большей, что Египет становился главной хлебной базой Рима, и его правитель имел все шансы поставить столицу, да и всю Италию, на грань голода. Случай с Галлом показал, что даже самые, казалось бы, преданные люди могут стать опасными.

Еще большее влияние оказала тяжелая болезнь Августа, во время которой он находился на грани смерти. Думая, что уже умирает, он передал свое кольцо с печатью Агриппе, а своим формальным наследником назвал своего племянника Μ. Клавдия Марцелла, сына своей сестры Октавии от первого брака, которому еще не исполнилось и 20 лет. Он еще раньше обратил внимание на юношу и делал на него ставку в политической игре. Так, в 39 г. до н. э., когда Марцеллу было всего три года, он помолвил его с дочерью Μ. Антония. Октавиан и Антоний скоро снова поссорились, так что из этого ничего не вышло, но отношение будущего Августа к своему племяннику как к орудию политической борьбы характерно. И в дальнейшем он все более рассматривал племянника как возможного преемника. Отправляясь в 27 г. до н. э. в Испанию, он взял с собой и Марцелла (как и пасынка Тиберия). Может быть, он следовал в этом Цезарю, который в свое время, тоже отправляясь в Испанию, взял с собой его, Гая Октавия, о котором как о наследнике диктатора еще никто и не думал. В результате Агриппа и Марцелл оказались соперниками, и чем это в будущем могло бы закончиться в случае действительной смерти принцепса, было совершенно неясно. Но Август выздоровел, а Марцелл в этом же году умер. Надо было принимать меры, которые сохранили бы установленный режим в случае смерти Августа и отсутствия человека, равного ему по авторитету.

Были ли новые меры задуманы еще до 13 января 27 г. до н. э. во время обсуждения планов, сказать трудно. Вообще-то, это не невозможно. Будучи еще Октавианом, а затем и Августом, претендент на власть, а потом ее обладатель умел просчитывать свою деятельность на много ходов вперед и не торопился сделать все сразу, выжидая для совершения каждого шага наиболее подходящий для этого момент. Новый строй он создавал постепенно, чтобы у граждан не возникло ощущения государственного переворота. Римляне вообще были людьми весьма и весьма консервативными. Недаром в латинском языке «переворот» называется res novae — новые дела, что в первую очередь подчеркивает новизну совершенного акта. Август никак не хотел, чтобы его ассоциировали с инициатором переворота, поэтому не исключено, что он заранее разработал план постепенного расширения своей власти, а тяжелая болезнь и ее счастливый исход лишь ускорили проведение его (или значительной его части) в жизнь. Возможно, однако, что, действительно, болезнь, которая во весь рост поставила вопрос о будущем государства, толкнула Августа на проведение новых мер по укреплению режима.

Как бы то ни было, в 23 г. до н. э. был принят ряд решений сената, вероятно, ратифицированных соответствующими законами. Прежде всего Август получил трибунскую власть. Часть трибунских полномочий он получил еще в 36 г. до н. э., приобретя этим присущую трибунам неприкосновенность. В 30 г. до н. э. эти полномочия были еще более расширены, и будущий Август приобрел «право помощи», дававшее ему формально выступать защитником народа против возможного произвола того или иного магистрата. Наконец, теперь трибунская власть Августа стала полной. Правда, она была не пожизненной, а ежегодно должна была возобновляться, но это не меняло ее сути и значения. Данный акт был чисто формальным, но придавал принцепсу некий республиканский ореол. Новое принятие трибунских полномочий 10 декабря каждого года обставлялось как празднество, подчеркивавшее обновление доверия римского народа и его богов к правителю государства. Соответствующая церемония давала Августу (а позже и всем его преемникам) повод еще раз напомнить римскому народу, кто является его защитником. Наряду с трибунской властью Август получил право доклада сенату по любому делу даже в том случае, если он не будет консулом, а это давало ему возможность проводить через сенат любые угодные ему решения. Окончательно была оформлена пожизненная проконсульская власть, которую он отныне сохранял, находясь в Риме, и при этом она объявлялась большей, чем власть других проконсулов, и, следовательно, распространялась на наместников сенатских провинций. Таким образом, Август получил высший империй над всем государством. Трибунские полномочия давали ему практически неограниченную власть над гражданами, магистратами и сенатом, а высший империй — над всеми солдатами и провинциалами. Соединение трибунской власти и высшего империя и фактическая их пожизненность ставили Августа намного выше всех остальных властных институтов.

Позже полномочия Августа были еще более расширены. Так, в 19 г. до н. э. он получил право надзора за нравами, что давало ему возможность установить фактический контроль за жизнью не только сенаторов, но всех граждан. Именно на основании этих новых полномочий Август провел в 18 и 17 гг. до н. э. ряд законов, относившихся к структуре общества, о которых пойдет речь позже. В том же 19 г. он получил пожизненный консульский империй. Теперь и не будучи консулом, Август приобрел право на постоянное курульное кресло в сенате и свиту из двенадцати ликторов, а главное — возможность полного и официального контроля за деятельностью консулов и осуществления высшей власти в Риме и Италии в качестве обладателя imperium domi, ибо в империи Августа, как это было и в досулланское время, были объединены оба аспекта.

В 12 г. до н. э. умер Μ. Эмилий Лепид, бывший союзник, а затем враг будущего Августа. Он, несмотря на свою опалу, до конца носил титул верховного понтифика, ибо этот пост считался пожизненным, и Август не хотел столь явно нарушать обычай. После смерти Лепида он «избирается» верховным понтификом и в качестве такового отныне возглавляет всю культовую систему государства. Еще в 29 г. до н. э. Октавиан получает особые полномочия в жреческой сфере. Теперь он становится главным толкователем религиозного права — fas и единственным источником всякой сакральной легитимности. Все эти и другие полномочия дополняли прежние и расширяли юридическое поле действий Августа, но не имели того принципиального значения, как те, что он получил в 27 и 23 гг. до н. э. Именно тогда фактически был создан и юридически оформлен новый политический строй — принципат.

Новый режим подавался обществу как «восстановленная республика». Август утверждал, что в 27 г. до н. э. он передал государство из своей власти во власть сената и народа. Официально объявлялось о восстановлении законности, свободы и добрых старых нравов. Частично можно с Августом согласиться. После смут и гражданских войн государство возвращалось к нормальной жизни. И все же в этом утверждении была изрядная доля сознательного лицемерия, присутствовавшего в обоих компонентах названия нового режима. Оставаясь официально субъектом «общего дела», т. е. республики, римский народ на деле все больше лишался своих политических прав и полномочий, полностью находившихся в руках принцепса. Еще лицемернее было говорить о «восстановлении», ибо оно подразумевало возрождение старых порядков и норм во всем их объеме. На деле же был создан новый политический строй. И все же официальное название режима определяло курс правительства. Теперь всякое сомнение в восстановлении свободы и возрождении «нравов предков» могло рассматриваться (а порой и рассматривалось) как государственное преступление.

Важен еще один момент. Название режима подчеркивало тесную преемственность нового строя с ранее существовавшим. Именно поэтому новый повелитель Рима отказался от должностей, которые были заново изобретены для него или откровенно порывали с традициями республики, таких как куратор законов и нравов или пожизненный консул. Отказался Август, как уже говорилось, и от диктатуры. Среди его титулов и полномочий практически не было ничего, что в том или другом виде не существовало до него. Даже разнообразные «заботы», какие брал на себя принцепс, время от времени поручались тем или иным деятелям и в республиканскую эпоху. Непрерывность существования римского государства, т. е. республики римского народа квиритов, таким образом, не только сохранялась, но и акцентировалась. Никакого перерыва в развитии государства официально не произошло, наоборот, после смут и гражданских войн установился мир, позволивший возродить республику.

Старые республиканские органы власти не были ликвидированы. «Восстановление республики» в 27 г. до н. э. привело и к официальному возвращению ко всем регулярным государственным институтам. Сохранились комиции, в том числе выборные, и перед выборами Август, как простой гражданин, ходил по трибам или центуриям, агитируя за своих кандидатов. Правда, он имел право рекомендации, и его кандидаты должны были баллотироваться первыми, что полностью гарантировало их избрание. Однако как кажется, принцепс предлагал своих кандидатов не на все имевшиеся вакансии, и при выборах на должности, на которые Август своих кандидатов не предлагал, они были относительно свободными, особенно в то время, когда император считал свои позиции прочными.

Вспыхнувшие беспорядки побудили Августа принять новые меры. В 5 г. н. э. была создана особая комиссия из сенаторов и наиболее видных всадников, заранее рассматривавшая все кандидатуры, предлагаемые комициям. Но это не помешало, например, в 11 г. н. э. на выборах преторов развернуться такой ожесточенной борьбе между 16 кандидатами на 12 мест, что Август предпочел признать преторами всех кандидатов. Порой во время предвыборной кампании и в ходе выборов, как и в республиканские времена, допускались различные злоупотребления, так что Август был вынужден издать закон о наказаниях за такие деяния. В самых крайних случаях он нарушал принятые нормы и сам непосредственно назначал магистратов, но это было чрезвычайно редко. Принцепс все же предпочитал придерживаться официальных формальных рамок.

Еще важнее было сохранение сената. Конечно, этот орган оказался под постоянным контролем принцепса, который трижды устраивал там «чистку», под разными предлогами устраняя неугодных. В ходе гражданских войн и репрессий, особенно во времена второго триумвирата, многие представители старой знати были уничтожены. Август использовал это обстоятельство для ввода в сенат не только своих офицеров, как это делали Сулла и Цезарь, но и выходцев из италийских муниципиев, своим положением полностью обязанных принцепсу. Началось постепенное изменение состава сенаторского сословия, в котором пока очень медленно, но все же начали играть определенную роль представители италийской знати. Но сам сенат все же существовал. При том что императорский бюрократический аппарат только еще формировался, наличие сената и подчиненного ему республиканского аппарата было необходимо. Из числа сенаторов комплектовались и высшие должности императорского аппарата. Не менее, а психологически и политически и более важным было то, что новый строй выступал как продолжавший непрерывность истории римского государства, а олицетворением этого государства и этой непрерывности являлся сенат. Официально он оставался высшим органом, хотя реально подчинялся императору. И если раньше сенат собирался на свои заседания только по решению магистратов, особенно консулов, то Август установил жесткое правило: регулярные заседания сената должны были проходить дважды в месяц, а чрезвычайные собираться по мере необходимости. Был определен кворум в 200 сенаторов для каждого заседания. Это урегулирование процедуры специальным законом должно было укрепить авторитет сената как высшего органа государства. Чтобы избавить покорный ему сенат от всякого контроля со стороны общественного мнения, Август отменил установленную Цезарем публикацию отчетов о сенатских заседаниях. Между двумя силами существовал негласный договор: император уважал сенат, оставляя ему определенную долю власти и авторитета, а сенат не мешал императору в управлении государством. Каждая из этих двух сил обладала своим кругом власти. Сенат управлял сенатскими провинциями, осуществлял руководство государственной казной — эрарием[26], через магистратов — консулов, преторов, эдилов и др. — занимался конкретными делами государственного управления. Сенаторы занимали некоторые высокие, а главное — почетные должности и в императорском аппарате, как, например, пост префекта Города. Сенат обладал судебными функциями, как и раньше, принимал и выслушивал посольства, принимал постановления (сенатусконсульты) по самым разным вопросам. Так, в 13 г. до н. э., когда Августа не было в Риме, сенат принял постановление, согласно которому всадники, не имевшие имущественных обязательств и не находившиеся под судебным преследованием, могли стать членами коллегии вигинтивиров. Это были младшие магистраты, занимавшиеся различными вопросами, в том числе подготовкой выборов или чеканкой монет. Так как вигинтивират являлся низшей ступенью в сенаторской карьере, то доступ в эту коллегию давал возможность всадникам становиться сенаторами. Август поднял значение сенатусконсультов, не только приравнивая их к законам, принятым комициями, но иногда ставя их выше. Например, одно из сенатских постановлений, принятое в 4 г. до н. э., исправляло Юлиев закон о вымогательствах, передав разбор таких дел специальной сенатской комиссии из пяти человек. Официально все это сенат мог делать по собственной инициативе, хотя чаще всего лишь выполнял поручения Августа. Впрочем, тот, если считал необходимым, мог и непосредственно вмешиваться в эти полномочия сената. Так, во время разбора дела проконсула Азии Л. Валерия Мессалы Волеза, обвиненного в чрезмерной жестокости по отношению к провинциалам, принцепс направил в сенат специальное послание, в котором настаивал на жесткости наказания Волеза. И сенат, естественно, исполнил это требование. Император, опираясь на армию и новый государственный аппарат, управлял непосредственно империей, используя при этом широкий круг своих полномочий, но время от времени демонстративно отчитываясь перед сенатом и получая от него свои полномочия. Сенат, таким образом, занял определенное место в административной системе, созданной Августом.

Какова же была власть Августа? Тремя китами, на которых она покоилась, были империй, potestas и auctoritas. Позже преемник Августа Тиберий во время начального, «либерального» периода своего правления так определял свое положение: «Для рабов я — господин (dominus), для солдат — император, для сената и граждан — принцепс». Империй, таким образом, в глазах римлян распространялся только на военную сферу полномочий правителя, в то время как potestas определяла его гражданскую власть. На деле строгого разграничения этих понятий не существовало. И императорские, и «потестарные» полномочия Августа перекрывали друг друга.

В течение нескольких лет Август был консулом, возглавляя административную систему государства. В 23 г., будучи консулом в одиннадцатый раз, он в середине года снял с себя консульские полномочия и отказался выдвигать свою кандидатуру на следующий год. После этого только дважды, в 5 и 2 гг. до н. э., Август снова занимал этот пост. И оба раза это было связано с усыновленными им внуками Люцием и Гаем Цезарями. В 5 г. Люций, а во 2 г. Гай надели мужскую тогу и получили различные почести как будущие наследники Августа. И принцепс явно хотел, чтобы эти торжественные акты были совершены при его консульстве. Последнее консульство Августа могло быть связано еще с одним событием — освящением храма Марса Мстителя, воздвигнутого в ознаменование мщения за убийство Цезаря. Освящением храма и последним своим консульством Август как бы подводил черту под междоусобной борьбой и высшими полномочиями, в условиях этой борьбы постоянно продлеваемыми. Но вместо консульства он получил пожизненную проконсульскую власть, дававшую ему верховные полномочия в провинциях и армии и как бы закреплявшую его положение как императора. Важны еще два обстоятельства. Во-первых, его проконсульская власть являлась большей, т. е. высшей, по отношению к другим проконсулам, что заставляло последних подчиняться Августу. Во-вторых, она была не временной, а постоянной, причем он ее не слагал, находясь в Италии и даже в Риме, что давало ему возможность командовать войсками в столице.

Очень важное место в системе полномочий Августа занимала трибунская власть. По закону трибуном мог быть только плебей, но римляне придумали чисто юридическую фикцию, что власть может быть отделена от ее носителя (такой «фокус» был проделан уже для Цезаря). И вот отделенная от личности конкретного трибуна трибунская власть была передана Августу, который официально возобновлял ее ежегодно. Эта власть делала фигуру принцепса священной и неприкосновенной, давала ему в руки «право помощи», практически превращая плебеев чуть ли не в его клиентов, а главное — официально позволяла ему отменять любые не понравившиеся ему распоряжения магистратов. Наряду с ним избирали десять обычных трибунов, но августовская трибунская власть считалась высшей и по отношению к ним, их коллегой принцепс не считался, так что на него возможности трибунского вмешательства не распространялись, а он мог отменить решение любого трибуна. Таким образом, Август получил юридически безупречную возможность полного контроля над любым органом власти. Кроме того, в качестве обладателя трибунской власти он приобрел право предлагать любые законопроекты непосредственно народу, минуя сенат, что давало ему еще больше возможностей действовать относительно самовластно. А «священная неприкосновенность» трибуна делала любое покушение на личность Августа не только государственным, но и религиозным преступлением. Официально такая неприкосновенность распространялась на жену и сестру Августа, а фактически и на всю его семью. Это поднимало правящую семью над всем остальным обществом. И сам Август, и позже его преемники, сигнализируя обществу, кто будет наследником власти, давали предполагаемым наследникам именно трибунские полномочия.

Август принял, как уже упоминалось, «заботу о нравах и законах» (эти функции были важнейшими в полномочиях цензора). Теперь принцепс не только надзирал за моральным климатом в государстве и издавал соответствующие распоряжения, но и на законном основании мог проводить «чистку» сената и не допускать на должности лиц, ему неугодных и поэтому обвиняемых в моральной недостойности (правда, надо отметить, что Август пользовался этим крайне редко).

«Забота о нравах» была лишь одной из «забот», принятых на себя Августом. Такие «заботы» (curae) становятся важной частью его полномочий. Он «заботился» о снабжении Рима, раздаче продовольствия римским беднякам, об общественных работах, о дорогах, порядке в Риме и т. д. Для конкретного выполнения этих дел он назначал специальных кураторов, которые несли ответственность в конечном счете перед ним, но никак не перед сенатом или магистратами.

Еще до начала войны с Антонием и Клеопатрой будущий Август принял присягу не только от воинов, но и от всех жителей Италии и западных провинций. После победы над Антонием она была распространена и на восточные провинции. Принятие присяги делало всех жителей Римской империи (кроме, разумеется, рабов, которые были собственностью своих хозяев) клиентами Августа. Кроме того, сенат отдельно принял присягу на верность всем распоряжениям Августа.

Все провинции были разделены на сенатские и императорские. Первые по-прежнему находились в ведении сената, направлявшего туда проконсулов сроком на один год из числа тех, кто был консулом не менее пяти лет назад. Императорскими провинциями управлял принцепс. При этом он мог не выезжать в провинции, а оставаться в Риме, посылая для непосредственного управления своих представителей — легатов. Обычно они были из числа сенаторов и тоже бывшие консулами, но это было обычаем, а не законом. Главное же, что эти легаты подчинялись непосредственно императору, а не сенату и отправляли свою должность неопределенное время, пока это было угодно принцепсу. Обладая большей проконсульской властью, чем обычные проконсулы, Август мог отдавать распоряжения и последним, вмешиваясь, таким образом, в дела и сенатских провинций. В менее значительные провинции он отправлял своих уполномоченных более низкого ранга, обычно из числа всадников — прокураторов. Провинции были разделены так, что почти все те, где стояли войска, переходили к императору. Исключением была только Африка с одним легионом, остававшаяся сенатской. Разделение не было окончательным (при надобности провинции могли менять свой статус и границы), но разделение на две группы оставалось неизменным. Образовывавшиеся позже провинции сразу же становились императорскими.

По отношению к Италии и Риму, которые не были провинциями, Август проконсулом не был, хотя и оставался в этой должности, находясь на Апеннинском полуострове. Но он не раз то брал на себя заботу о снабжении хлебом или водой, то устраивал различные игры, принимал меры по обеспечению порядка в Италии и столице.

Являясь наместником многих провинций и командующим всей римской армией, Август имел право на телохранителей, а так как постоянно он жил в Риме, то и они находились там же. Так возникли преторианские когорты, или, как обычно их называют историки, преторианская гвардия. Впервые в Риме появился постоянный военный гарнизон, подчинявшийся только императору, а не сенату или другим магистратам. При Августе эти когорты не были собраны воедино, и часть их располагалась за городом, но само наличие войск обеспечивало власть принцепса. Во 2 г. до н. э. были назначены два префекта претория, т. е. командира преторианской гвардии. Как осуществлялось командование этими частями ранее, неизвестно. И вполне может быть, что ими командовал император. Преторианцы, однако, были не единственными войсками в Риме. Для обеспечения порядка в городе были созданы городские когорты (нечто вроде полицейских сил), а для тушения многочисленных пожаров — пожарные когорты. И все они тоже были вооружены. Все они обеспечивали власть принцепса.

Разумеется, исполнять все свои многочисленные обязанности в одиночку Август не мог. Возник «совет принцепса». Вообще-то, в римском обычае было принятие решений после совета с близкими, друзьями, иногда юристами. Тем более это было характерно для политических деятелей. Вокруг них формировался круг ближайших соратников, чьи советы могли приниматься во внимание. Круг таких советников образовался и при Октавиане, и в него, несомненно, входили Агриппа и Меценат. Однако теперь создание специального совета официализировалось. В него входили консулы (или один консул, если другим был Август), по одному представителю от каждой магистратуры и 15 сенаторов, выбранных по жребию. Решения этого совета приравнивались к постановлениям сената. Фактически был создан еще один орган власти наряду с сенатом.

Кроме этого, была создана целая сеть должностей для выполнения конкретных задач. Во главе Рима стоял префект Города[27], в его распоряжении находились городские когорты, и он отвечал за порядок в столице, а позже — ив его ближайшей округе. Раздачей и заготовкой продовольствия непосредственно занимался префект анноны. Поскольку Египет, скорее всего, стал личным владением Августа, он стал посылать туда своего префекта. Управление владениями императора и некоторые иные поручения выполняли прокураторы. Префект Города и некоторые другие префекты были сенаторами, остальные префекты и прокураторы, управлявшие не очень значительными провинциями, — всадниками, а все другие прокураторы — отпущенниками или даже рабами. Но важно не столько происхождение всех этих должностных лиц, сколько их положение — все они назначались императором, были подчинены только ему или его легатам, императором же и оплачивались. Так создается параллельный государственный аппарат, основанный на бюрократическом принципе — назначении (а не избрании) сверху вниз и ответственности снизу вверх.

Для выполнения всех своих разнообразных обязанностей Август нуждался в деньгах, хотя был очень богатым человеком. Уже после того, как большую часть своего состояния он потратил, как сам заявлял, на благо государства, он оставил своим наследникам 150 млн сестерциев, не считая 90 млн, которые они должны были раздать гражданам и воинам. Частично он пользовался своими средствами, мог обращаться и к государственной казне. Но уже в его время наряду с прежней казной — эрарием — начала создаваться отдельная императорская казна — фиск (от слова fiscus — корзина, денежный ящик). Постепенно фиск стал приобретать большее значение, чем эрарий, хотя при Августе этот процесс только начинался.

По его инициативе была создана и специальная военная казна, в которую сначала внес свои деньги он сам, а затем уже она стала пополняться налогами с наследства и аукционов и предназначаться для выплаты денег солдатам при их отставке. Этим «военным эрарием» тоже распоряжался император.

Таким образом, власть Августа основывалась на концентрации в его руках многочисленных и разнообразных полномочий, большинство из которых (если не все) по одиночке восходило к республиканской эпохе. Но в это время они приобрели новый характер, а объединившись, дополняя и перекрывая друг друга, создали совершенно новое качество — личную власть принцепса. Объединение различных полномочий каждый раз официально диктовалось благом государства. С этой точки зрения режим, установленный Августом, мог рассматриваться как чрезвычайный. В то же время, возникнув раз, такое объединение становилось постоянным. И сочетание чрезвычайности и пожизненности (а в перспективе и вечности) стало важной чертой нового политического строя.

Сам Август утверждал, что он имел равную власть со своими коллегами, а превосходил их только авторитетом (auctoritate). И в этом он лукавил. Даже официально его проконсульский империй и трибунская власть были большими (maiores)[28], чем у остальных проконсулов и трибунов, так что на него они воздействовать не могли, а он на них мог. Но в одном Август был прав: он один обладал auctoritas. Это слово переводится как «авторитет», но оно многозначно; происходит от глагола augeo — увеличивать, и отсюда auctor, что, в частности, означает и увеличивающий, автор. Как автор создает какую-либо вещь, так лицо или институт, обладающий auctoritas, — норму поведения другого лица или института, поэтому данное слово имело не только моральное, но и правовое значение. В частном праве auctoritas была гарантия, ручательство, а также согласие (например, auctoritas domini — согласие господина на совершение рабом молитвы или обета, auctoritas patris — согласие отца на вступление сына или дочери в брак и т. д.). В публичном праве это было одобрение того или иного органа. Так, сенат должен был одобрить любое решение комиций, в том числе выборных, и это являлось auctoritas patrum; с IV в. до н. э. сенат стал давать такое одобрение заранее, что в значительной степени его обесценивало. Существовало и auctoritas populi — согласие народа на усыновление. Обязательная сила судебного решения или закона тоже называлась auctoritas. Наконец, это слово означало также «общественный вес», «уважение», «власть, основанная на моральной силе». В конце республиканской эпохи Цицерон говорил об auctoritas именно как о нравственной силе, дающей человеку моральное право осуществлять власть. Именно на auctoritas должен будет, по мысли Цицерона, опираться будущий ректор республики, осуществляя примирение общества и оздоровление государства. И эти мысли Цицерона, несмотря на печальную судьбу автора, не были забыты римской политической и интеллектуальной элитой. Август, говоря о превосходстве коллег auctoritate, имел в виду в первую очередь именно авторитет в том смысле, какой мы ему придаем сегодня и придавал Цицерон, но многозначность термина позволяла использовать и другие его значения, и особенно согласие на все, что происходит в государстве. В известном смысле, обладая auctoritas, Август выступал и гарантом существовавшего положения.

Его auctoritas подчеркивалась и его новым именем. В свое время Октавиану предлагали имя Ромул, видя в нем нового основателя Рима, но он отверг его якобы из скромности, но, скорее, потому, что такое имя вызывало ассоциацию с царской властью, а Октавиан возникновения подобных ассоциаций не желал. Но он согласился на другое имя — Август. Еще до этого он уже именовал себя Цезарем сыном божественного, а иногда и Императором, следуя в этом своему приемному отцу. Цезарю было дано право использовать титул императора в качестве преномена. Однако до 29 г. до н. э. Октавиан поступал так не совсем законно, а в этом году это имя было легализовано. И теперь его полное имя звучало Император Цезарь сын божественного Август. Больше уже не было речи ни о Г. Октавии, ни даже о Г. Юлии Цезаре Октавиане. Новое время — новое имя. Сама необычность этого имени поднимала его над всеми римскими гражданами, каждый его элемент был значимым.

Слово «император» сначала обозначало военачальника, до этого не бывшего магистратом, но позже оно стало обозначать вообще магистрата, обладавшего империем и в качестве такового командующего армией. Сравнительно рано возникло еще одно значение этого слова. «Император» превращался в почетный титул, который давался солдатами своему победоносному полководцу. Это так называемая acclamatio — приветствие. В таком случае полководец приобретал право на триумф. Но последний давался сенатом, который таким образом утверждал и титул императора.

^Август

Таких аккламаций могло быть несколько, если полководец одерживал несколько побед и все они отмечались и солдатами, и сенатом. Так, например, Помпей был трижды императором. Но иногда наместник провинции (проконсул или пропретор) мог называть себя императором и без аккламации, подчеркивая этим титулом свою власть над подчиненным населением. В таком случае он выступал как император перед провинциалами, но в Риме таковым не считался. В период поздней республики значение слова «император» как почетного титула становится преобладающим, но смысл командования войсками (а не только почета) никогда из этого понятия не исчезал. Таким императором 21 раз был и Август. В первое время он иногда допускал, чтобы и некоторые особо доверенные его полководцы тоже получали этот титул. Однако после 22 г. таких случаев уже больше не было. Отныне единственным источником победы являлся принцепс, и только он один мог быть императором. Превращение же победного титула в преномен (личное имя) подчеркивало победоносность главы римского государства.

Еще важнее другой аспект этого имени. Император являлся верховным главнокомандующим, ответственным за всю внешнюю и военную политику и, по крайней мере, ту часть финансов, которая обеспечивала проведение этой политики. В этом он напоминал афинского стратега, но, в отличие от того, получал свои полномочия не ежегодно от народа, а раз и навсегда пожизненно. То, что слово становилось преноменом, подчеркивало постоянность императорских функций. Очень скоро он стал единственным императором, и никакой другой полководец притязать на этот титул уже не мог. Только Август в качестве единственного императора обладал правом ауспиций — гаданий перед началом военных действий, и остальные командующие армиями являлись только его легатами, а потому и на триумф право имел только Август (и его преемники), а сам полководец мог только в награду от императора получить так называемые триумфальные отличия. Последним триумфом, отпразднованным не самим императором и не кем-либо из членов его семьи, был в 19 г. до н. э. триумф Л. Корнелия Бальба за его победы в Африке. В качестве единственного главнокомандующего Август с полным правом говорил «моя армия», «мой флот». Греки переводили слово «император» как αύτοκράτωρ — самодержец.

Имя Цезарь ранее было когноменом одной из фамилий рода Юлиев, а отныне стало номеном (родовым именем) нового владыки Рима. Это вводило в римскую политическую жизнь определенный элемент династийности: Октавиан получал власть не только и не столько по волеизъявлению сената и народа, сколько по усыновлению его Цезарем. Последний рассматривался не как обычный человек, а вскоре после смерти был официально обожествлен. Недаром освящение его храма стало одним из первых дел победителя после возвращения в Рим. И подчеркивание этого (сын божественного, т. е. Цезаря) поднимало приемного сына Цезаря на надчеловеческий уровень.

Еще больше это ощущалось в новом когномене — Август. Как и auctoritas, это имя происходит от глагола augeo — приумножать, увеличивать, расширять, покровительствовать и имело значение «возвышенный», «священный», «величественный», но также и «правильный». Недаром в грекоязычной части империи его переводили словом σεβαστός — священный, чтимый. Тем самым носитель этого имени возвышался над обычным человеческим миром и в какой-то степени приближался к миру богов, совершая, как и те, правильные и в то же время сакральные деяния. Когда-то писали, что Ромул основал Рим augusto ritu — по правильному, священному обряду. Римляне воспринимали слово augustus как связанное с augur (так назывался один из самых уважаемых жрецов), а первым авгуром считался тот же Ромул. Так что, отказываясь от имени Ромул, новый правитель Рима все же принимал в своем имени намек на первого основателя Города и, следовательно, связывался с ним как новый основатель. Римляне не могли не воспринимать слово «август» в связке с однокоренным словом «авторитет», в том числе с «авторитет отца», т. е. с отцовской властью. Август — всеобщий отец. Из всего набора имен Август становится самым распространенным. Именно Августом стали называть главу государства римляне, и под этим именем он, как уже было сказано, вошел в историю.

Имена Цезарь, Август, а несколько позже и Император стали входить в набор имен почти всех преемников Августа, превратившись из обычных имен в титулы правителя. В первое время римляне особое внимание обращали на цезаревский и августовский элементы, но в историческом плане самым плодотворным оказался первый, ибо именно он воплощал идею верховной власти. Теперь не только фактически, но и формально можно говорить о Римской империи как о государстве, находившемся под властью императора.

К сфере auctoritas относится и положение Августа как принцепса. Это слово в значении руководителя государства впервые употребил Цицерон, но оно, как говорилось выше, существовало издавна, означая «первенствующий», и с давних пор в Риме правили различные принцепсы. Это были выдающиеся люди, «первые мужи» государства, отличавшиеся своими деловыми и особенно моральными качествами, на деле доказавшие свое право быть высшими авторитетами, как, например, Сципион Африканский, спасший Рим от Ганнибала. Существовал и официальный титул — принцепс сената. Его обычно имел уже достаточно старый сенатор, прошедший всю лестницу магистратур вплоть до цензуры (как правило, самый старый из цензориев, т. е. бывших цензоров), имевший право во время заседаний сената высказывать свое мнение. Теперь принцепсом стал сравнительно молодой человек, еще не достигший 36 лет, который и получил право первым высказать свое мнение и подать свой голос при обсуждении и голосовании, так что все остальные сенаторы уже знали его намерения. Будучи принцепсом сената, Август, даже не занимая поста консула, мог созывать сенат, председательствовать на сенатских заседаниях, его предложения там обсуждались первыми. Происходит фактическое изменение содержания понятия «принцепс»: из первоприсутствующего в сенате он превращается в первого сенатора. Но одним этим содержание понятия «принцепс» не ограничилось. Важно еще и то, что Август был не только принцепсом сената, т. е. первым сенатором, но и принцепсом всех (princeps universorum) или просто принцепсом. А в этом понятии содержится и представление о первенстве Августа не только в сенате, но и в политической жизни Рима вообще. «Принцепс» без дополнительного определения (а всякое определение уточняет, а тем самым и ограничивает понятие) стал руководителем не только сената, но и государства в целом. В таком смысле понятие «принцепс» появилось уже в конце республиканского времени, когда возникла идея о необходимости иметь человека, который своим авторитетом вывел бы государство из состояния хаоса. Сами римляне все это так и воспринимали. Греки переводили его как ήγεμών — проводник, вождь, руководитель, глава. И это лучше выражало суть власти Августа, чем стыдливое латинское «первенствующий». А затем греки, не смущаясь, вообще передавали слово princeps привычным βασιλεύς — царь. Титул принцепса стал главным. Власть Августа и режим, им установленный, получил уже у современников название «принципат». Несколько позже было установлено, что все распоряжения принцепса сразу же получали силу закона. Это ставило его на один уровень с сенатом и комициями и практически позволяло при необходимости обходиться без них.

К сфере auctoritas относится и положение Августа как верховного понтифика. В период республики это была очень почетная должность, но на деле дававшая ее носителю немного реальных преимуществ. Характерно, что Лепид, оставаясь до самой смерти верховным понтификом, не играл и не мог играть никакой роли в жизни государства. И Август мог совершенно спокойно оставить за ним этот пост, не думая, что тот хоть как-то сможет его использовать в своих целях. Но, став сам верховным понтификом, он фактически изменил содержание этой жреческой должности. В этом качестве он отныне возглавлял всю культовую систему государства и стал главным защитником римского народа перед богами.

В результате всех мероприятий, проведенных начиная с 27 г. до н. э., в Риме устанавливается новый государственный строй — принципат. Это, конечно, далеко не была «восстановленная республика», но не была и монархия в чистом виде, по крайней мере монархия эллинистического типа. Принципат был основан на целостном, интегральном объединении монархических и республиканских элементов. Они объединились так тесно, что разорвать это единство оказалось невозможным в течение двух столетий. Конечно, постепенно монархические элементы возобладали, оттесняя республиканские, но полностью их не уничтожили. У республики уже не было сил возродить старый режим, да и время для этого было совсем неподходящее. С другой стороны, монархия еще не имела достаточной материальной и социальной опоры, кроме различного рода вооруженных сил и моральной убежденности в неизбежности личной власти, чтобы утвердиться в качестве единственной силы. Характеру античного общества с его двойственностью социально-экономической основы более всего соответствовала определенная двойственность политического строя. Принципат оказался исторически перспективен, чтобы соединить утрату полисного характера Римом, историческую обусловленность гибели республики, невозможность управления огромным государством старым государственным аппаратом с сохранением полисно-республиканских традиций, с античным характером римского и романизованного провинциального общества. Принципат отвечал основным характеристикам римской ментальности и ценностям римского общества. Внешне не было создано ничего нового. Все полномочия, приобретенные Августом, существовали и до него, а их концентрация в одних руках римскому сознанию не противоречила. Победы, одержанные и до 27 г. до н. э., и позже, а пожалуй, еще в большей степени установление стабильности после хаоса гражданских войн полностью оправдывали в глазах общества особое положение Августа. Официальное восстановление не только республики, но и свободы — libertas — вполне соответствовало одной из самых чтимых категорий римской системы ценностей. Конечно, теперь свобода связывалась с личностью Августа (libertas Augusti), но это обществом вполне принималось. Принцепс — не царь, а первый гражданин, и такое положение и широкие слои римского общества, и сенат вполне устраивало.

Август пришел к власти как лидер одной из партий, победивший в гражданской войне. Сначала он и действовал как партийный вождь, опираясь прежде всего на своих сторонников и преданных ему людей. Значительную роль среди них играл Μ. Випсаний Агриппа. Он происходил из всаднического рода, был ровесником Августа и еще в школе познакомился с будущим принцепсом, которого сопровождал во всех делах и поездках. Вместе с Октавианом Агриппа в апреле 44 г. прибыл в Рим. Позже он был народным трибуном, городским претором, управлял Цизальпийской Галлией. В 42 г. он участвовал в битве при Филиппах. В 37 г. до н. э. Агриппа впервые стал консулом. В это время Октавиан готовился к решающей схватке с Секстом Помпеем, главной силой которого был флот, и Агриппа в ответ построил порт в Байях и создал фактически новый флот, выступив во главе его против Секста и одержав над ним решающую победу. Во время войны Октавиана в Иллирии в 35 г. Агриппа снова командовал флотом, обеспечивая морскую поддержку кампании своего вождя. Будучи в 33 г. эдилом, он начал строительство новых водопроводов и бань в Риме, что тоже было важно для привлечения симпатий городского плебса к Октавиану, а в следующем году занялся подготовкой нового флота для решающей схватки с Антонием. В 31 г. Агриппа командовал эскадрой, одержавшей победу над антониевско-египетским флотом при Акции. Вернувшись в Рим, он подавил беспорядки в городе, обеспечив своему шефу хорошую базу для возвращения.

После этого Агриппа фактически становится соправителем Августа. В 28 и 27 гг. он был вместе с ним консулом, в 28 г. они проводили ценз и «чистку» сената. А когда в 27–25 гг. до н. э. Август находился на западе империи, решая там дела, особенно испанские, Агриппа замещал его в Риме. В 23 г. Август, как уже упоминалось, тяжело заболел, и он сам и все окружающие ждали скорого конца, и тогда принцепс отдал Агриппе свое кольцо с печатью, поручая ему тем самым все государственные дела. Август все же выздоровел, и Агриппа продолжал играть роль второго человека в государстве. В 23–21 гг. он был наместником всего Востока, а в 21 г. получил высшую власть над Римом и западной частью империи. В этом качестве он в 20 г. отправился в Испанию, где в следующем году завершил завоевание этой страны. После возвращения Агриппа в 18 г. получил чрезвычайную власть во всей империи на пять лет и такую же трибунскую власть, как и сам Август. Но к этому времени его звезда стала закатываться. С одной стороны, Август сделал ставку на союз с родовой аристократией (Агриппа к ней не относился, и она с подозрением смотрела на этого «выскочку»), а с другой — он все более привлекал к себе своих близких родственников. Правда, Агриппа тоже входил в их число. В свое время он женился на Клавдии Марцелле, племяннице будущего Августа (она была дочерью его сестры Октавии от первого брака), а в 21 г. по настоянию Августа взял в жены его дочь Юлию, став, таким образом, зятем принцепса. И все-таки Август стал отдавать предпочтение более близким родственникам, в том числе пасынкам Друзу и Тиберию, а затем усыновленным внукам — детям Агриппы и Юлии Гаю и Люцию.

Жизнь с дочерью Августа у Агриппы из-за характера жены не сложилась, и он вскоре покинул Рим и отправился в путешествие на Восток, продолжавшееся до 13 г. Вернувшись в столицу, Агриппа получил продление своих полномочий еще на пять лет, но прежней роли уже не играл.

^{Агриппа}

Почувствовав это, он в 12 г. отправился в новое путешествие, но вскоре после отъезда из Рима заболел и умер. С ним сошел в могилу один из виднейших лидеров августовской «партии», обеспечивший победу своего вождя в гражданской войне и игравший столь видную роль в первый период правления Августа.

Другим видным деятелем этой «партии» был Г. Цильний Меценат. Он, как и Агриппа, был по рождению всадником, но, в отличие от того, в этом сословии, несмотря на все свое богатство, и остался. Опять же, в отличие от Агриппы, Меценат никаких официальных постов не занимал. Говорили о его происхождении от этрусских царей, но это порой приписывали в Риме тем не очень знатным фигурам, которые сумели все же достичь видного положения, если к тому же они происходили из Этрурии. А родители Мецената действительно принадлежали к муниципальной аристократии этрусского города Арреция. Меценат участвовал в битвах при Мутине и Филиппах, не раз выполнял дипломатические поручения Октавиана, иногда в его отсутствие оставался в Риме фактически его наместником. В этом качестве он обеспечивал порядок в Риме во время войны Октавиана с Антонием, в частности ликвидировал потенциально опасный для принцепса заговор, возглавляемый Лепидом, сыном бывшего триумвира. В условиях гражданских войн это было не ново. Еще Цезарь, уезжая в Испанию, фактически оставил своими заместителями в Риме всадников Бальба и Оппия. Как и они, Меценат не имел никаких формальных полномочий, но его реальную власть в Риме в это время никто не оспаривал.

И все же главным в деятельности Мецената было другое — он был любителем поэзии (даже немного сочинял) и философии и при этом сказочно богат. Значительную часть своего состояния он тратил на привлечение деятелей искусства и особенно молодых поэтов к делу Августа, превращая их фактически в проводников августовского морально-политического курса, августовской идеологии. Он как бы играл при Августе роль «министра культуры», обеспечивая идеологическое обоснование его правления. Но и у Мецената в конце концов разладились отношения с Августом. В свое время он напрасно пытался спасти брата своей жены, обвиненного в заговоре против принцепса. К жене Мецената Теренции Август питал явную склонность, что тоже не улучшало отношений между ними. В конечном итоге Меценат не выдержал двусмысленности своего положения, развелся с Теренцией и удалился в частную жизнь, а вскоре после этого, в 8 г. до н. э., умер.

Агриппа и Меценат были наиболее видными и известными деятелями «партии» Августа, но, разумеется, не единственными. К ней принадлежал и С. Аппулей, дальний родственник Августа (сын его сводной сестры Октавии-старшей), бывший вместе с Октавианом консулом в 29 г., а затем проконсулом Ближней Испании и Азии и легатом Августа в Иллирии, где в 8 г. до н. э. подавил восстание в этой провинции. Аппулей одержал ряд побед и праздновал триумф. Он был одним из тех немногих полководцев Августа, которым тот позволил принять титула императора. Его младший брат Марк в годы гражданской войны был на стороне республиканцев, но Август его помиловал, и он тоже вошел в его круг.

Другим представителем этой «партии» являлся Т. Стацилий Тавр. Он принадлежал к фамилии, происходившей из Лукании и разбогатевшей вследствие удачных браков и конфискаций во времена гражданских войн. Тавр был одним из видных полководцев того времени, он активно участвовал в войне с Секстом Помпеем, а в период битвы при Акции командовал сухопутной армией, готовой вступить в бой с армией Антония, но так и не принявшей в нем участие, так как она сдалась; после устранения Лепида он стал наместником Африки и обеспечил ее подчинение Октавиану, а в начале империи воевал в Испании. За свои победы Тавр трижды провозглашался императором (в старом республиканском смысле) и праздновал триумф. В 26 г. он вместе с Августом был консулом, а свою карьеру закончил городским префектом. Занимая уже в довольно пожилом возрасте эту должность, он фактически заменял Августа во время отсутствия того в столице. На Марсовом поле в Риме Тавр построил амфитеатр.

По-видимому, другом юности Августа был Μ. Лоллий Паулин, участвовавший во всех войнах будущего принцепса, включая битву при Акции. Паулин был среди тех друзей Августа, кто утешал его после смерти Марцелла. По поручению императора он после гибели царя Аминты преобразовал Галатию в римскую провинцию и стал первым ее наместником. В 21 г. до н. э. Паулин стал консулом, а позже воевал на Рейне, но потерпел поражение и надолго исчез из общественной жизни.

Затем он снова появился, но уже в окружении внука Августа Гая Цезаря, с которым, однако, поссорился. Несмотря на некоторые неудачи, Паулин до конца жизни оставался в числе самых доверенных людей Августа.

К той же «партии» относился известный поэт того времени Г. Корнелий Галл. Он также активно участвовал в гражданской войне. В то время как основные силы во главе с Октавианом и Агриппой двигались на Египет через Азию, Галл со своей армией наступал на эту страну с запада; разгромив флот Антония и добившись перехода на свою сторону солдат сухопутной армии, он открыл себе путь на Александрию вдоль средиземноморского побережья. Август высоко оценил заслугу Галла и сделал его первым префектом Египта. Но довольно скоро тот стал казаться ему опасным. Префект сумел не только отбить нападения варваров на Египет, но и перейти в наступление. Галл явно преувеличил значимость своих побед, чем вызвал подозрения Августа. Принцепс не мог забыть, что Египет сравнительно недавно являлся базой активности Антония, и было ясно, что, опираясь на богатства этой страны и довольно значительные там военные силы, любой честолюбец мог принести большие неприятности. В результате Галл был обвинен в чрезмерном своем прославлении в ущерб славе Августа, отстранен от должности и в 26 г. до н. э. покончил жизнь самоубийством.

Большинство людей в окружении будущего Августа было относительно незнатного происхождения (так, Агриппа вообще был римским гражданином лишь во втором поколении), и для них активная поддержка одного из лидеров противоборствовавших группировок была чуть ли не единственным шансом пробиться в «верхи» римского общества. Эти люди и стали опорой Августа в первые годы его правления, среди них черпал победитель руководящие кадры, их он включал в сенат вместо изгнанных противников. Правда, не все из них по тем или иным причинам заняли высокие государственные посты. От официальных должностей отказался Меценат. Г. Прокулей, близкий друг будущего Августа, считавшийся самым порядочным человеком в его окружении и даже одно время рассматривавшийся Августом как его возможный зять, игравший большую роль в гражданской войне, после победы столкнулся с враждебностью жены Августа Ливии и предпочел удалиться в свое имение.

Никаких официальных постов не занимал Г. Саллюстий Крисп, усыновленный в свое время знаменитым историком и являвшийся близким другом и Августа, и его пасынка и преемника Тиберия. Отсутствие должностей не мешало Саллюстию оказывать определенное влияние на своих августейших друзей и в случае необходимости выполнять их деликатные поручения. После добровольного удаления Мецената именно он стал основным негласным проводником политики Августа, а затем Тиберия. Но большинство соратников императора вошли в правящую элиту государства.

Однако вскоре положение изменилось. «Восстановив» республику, объявив ее основой «всеобщее согласие» и возродив тем самым старинное «согласие сословий» — основу величия Рима, разрушенное после выступления Гракхов, Август взял курс на консолидацию гражданского коллектива, укрепление его положения в государстве, ликвидацию по мере возможности внутренних раздоров и устранение последствий гражданских войн, официально прекращенных. В правящую элиту включались теперь не только сенаторы, на последнем этапе гражданских войн занимавшие нейтральную позицию, такие как Г. Азиний Поллион, но и бывшие противники. Недаром, когда Август в 23 г. до н. э. отказался от консульства, консулами-суффектами стали Гн. Кальпурний Пизон и Л. Секстий Квириналий, ранее выступавшие активными противниками Цезаря и его наследника, а Секстий даже сражался под знаменами Брута. Назначая своими преемниками по консульству именно этих людей, Август подчеркивал консолидацию общества, произошедшую под его руководством. Так никогда и не простив своего бывшего союзника, а затем врага Лепида, он тем не менее ввел его родственников в свой самый «ближний» круг. Еще до своей окончательной победы он покровительствовал племяннику триумвира Павлу Эмилию Лепиду, а в 22 г. до н. э., восстановив на короткое время древнюю цензуру, одним из двух цензоров назначил Павла Лепида. Видное место в политической элите занимали и другие члены семьи Лепидов, что не мешало преследованию их в случае подозрения в нелояльности.

Новая политика Августа хорошо видна в избрании, а фактически в назначении им ординарных консулов. Если за время с 27 по 16 г. до н. э. из 16 таких консулов (кроме, естественно, Августа) девять были «новыми людьми», то в следующее десятилетие из 17 консулов, не принадлежавших к семье принцепса, «новым человеком» был только П. Сульпиций Квирин, консул 12 г. до н. э., а все остальные были представителями сенаторской знати. Всего за 37 лет, с 22 г. до н. э. (когда Август отказался быть консулом) до 15 г. н. э. (следующий год после смерти Августа), из 74 ординарных консулов 58, т. е. более 78 %, принадлежали к сенаторской аристократии. При восстановлении или создании новых жреческих коллегий Август постоянно вводил в них представителей знати независимо от их позиции во время гражданских войн. Ту же политику он проводил и по отношению к армии. Почти сразу после Акция он объявил амнистию воинам Антония, которые, как и ранее солдаты Лепида, получили после своей сдачи и роспуска легионов такие же награды, в том числе деньги и земельные участки, что и его собственные ветераны. Но особенно важно принцепсу было обеспечить себе поддержку верхушки римского общества — сенаторов и всадников.

Рядом законов эти две группы общества теперь были официально оформлены как отдельные сословия (ordines). Принятым в 18 г. до н. э. законом о браках сословий сенаторам, их детям, внукам и даже правнукам было запрещено вступать в брак с вольноотпущенницами и артистками. На деле это запрещение распространилось на все «неподобающие» браки сенаторов и их ближайших потомков, что превращало их в сравнительно закрытую наследственную сословную группу, замкнутость которой мог нарушить лишь принцепс, вводя в сенат «новых людей». Это еще более усиливало наследственный характер сословия[29]. Было установлено, что сенаторами могут быть только люди, обладавшие имуществом не менее 1 млн сестерциев[30]. При этом людям, не обладавшим таким богатством, но в коих принцепс был по каким-то причинам заинтересован, он помогал достичь требуемой суммы из собственных средств. Определенных этими мерами сенаторов было больше, чем лиц, являвшихся непосредственно членами сената (хотя бы потому, что сенаторами Август приказал считать и их сыновей, в самом сенате еще не заседавших и ранее считавшихся всадниками). Таким образом, сенаторы теперь стали не просто членами высшего государственного органа, а сословием, из которого он пополнялся (разумеется, учитывая право принцепса включить в него и «новых людей»). Это сословие оказывалось более или менее закрытым. Обладание требуемым размером имущества само по себе еще не давало гражданину права войти в него. А некоторые всадники, даже очень богатые, по тем или иным причинам и не желали становиться сенаторами. Таковым, например, был Меценат.

Старинный закон, запрещавший сенаторам заниматься торговлей, был сохранен, так что основным источником их финансовой состоятельности являлась недвижимость, и в первую очередь земельные владения. Только сенаторы получили право носить тогу с широкой пурпурной полосой, сенаторское достоинство закреплялось по наследству, специальным законом члены сенаторских фамилий были защищены от клеветы и оскорблений. Еще важнее было то, что за сенаторами закреплялось исключительное право на занятие наиболее высоких и почетных должностей, в том числе консула и претора, только они могли претендовать на пост префекта Города, т. е. высшую ступеньку уже в императорском аппарате. Из сенаторов выходили наместники провинций, командиры легионов, высшие чины жреческих корпораций. Сенаторы теперь входили в ближайшее окружение императора. Если в период гражданских войн, особенно на их последнем этапе, огромную долю в среде сенаторов и магистратов составляли «новые люди», поднявшиеся вверх на гребне внутренних смут, то постепенно их стали оттеснять представители старой аристократии. Потерпев поражение в войне и потеряв возможность самовластно управлять республикой, сенаторская олигархия в известной мере компенсировала эту потерю занятием высшего положения в новом порядке. Важно было и то, что владения сенаторов, расположенные на территориях италийских и провинциальных городов, изымались из ведения городских властей и превращались в полную собственность сенаторских фамилий.

Все это отразилось на положении сената в целом. Он, как уже говорилось, занял определенное место в административной системе формировавшейся империи, причем важное и почетное. Конечно, Август не оставлял сенат без своего постоянного контроля. Он неоднократно проводил его «чистки», да и само оформление сенаторского сословия дало ему возможность почти безболезненно удалить оттуда неугодных ему сенаторов (они были обязаны быть образцами нравственности, а далеко не все отвечали этим критериям, и всегда можно было воспользоваться каким-либо моральным поводом, чтобы избавиться от кого-либо). В результате после последней «чистки» в 18 г. до н. э. в сенате стали заседать 600 человек[31]. Сделав сенат партнером своей власти, Август подчеркнуто уважительно относился к нему, допуская даже публичные споры с собой, но в то же время тщательно следил за возможностью возникновения реальной оппозиции, раскрывая возникавшие заговоры и беспощадно карая их участников. С другой стороны, и сенат всячески подчеркивал свою преданность Августу. Когда тот вернулся в Италию после пребывания на Востоке, весь сенат отбыл из Рима в Кампанию, чтобы торжественно встретить принцепса. С этих пор каждое его возвращение в Италию и Рим обставлялось таким же образом.

Август увеличил количество республиканских магистратов. В этом он шел по пути Суллы и Цезаря, стремясь таким путем лучше приспособить старый аппарат к управлению державой. Но еще важнее для него было другое — привлечь к исполнению магистратур как можно большее число сенаторов. Самой почетной должностью в карьере сенаторов было консульство, и Август увеличил число консулов. Кроме двух консулов, вступавших в должность 1 января и дававших название году (их называли ординарными консулами), не раз избирались (а фактически назначались) еще так называемые консулы-суффекты. Само по себе появление таких консулов «второго ранга» не было новшеством. Это случалось и ранее. И при Августе это еще не стало постоянным явлением. Более последовательно он стал назначать консулов-суффектов, когда в соответствующий возраст вступили дети его бывших соратников — «новые люди». Назначая на более почетные должности ординарных консулов в большей мере представителей старой аристократии, принцепс делал консулами-суффектами преимущественно (хотя и не только) «новых людей». Из известных нам 36 консулов-суффектов августовского времени 29, т. е. более 80 %, либо принадлежали к семьям, выдвинувшимся при Августе, либо вообще были «новыми людьми». Позже установилось двухмесячное пребывание консулов в должности, так что каждый год имелось шесть пар консулов — два ординарных консула и 10 суффектов. Это давало возможность большее количество сенаторов привлечь к отправлению столь почетной обязанности. Этой же цели служило снижение возраста, с которого можно было занимать должность: отныне квестором можно было стать в 25 лет, а претором — в 30.

Было увеличено число должностей, занимаемых сенаторами. Такова, например, была должность префекта государственной казны или префекта военной казны; один сенатор возглавлял специальную службу по распределению продовольствия, а другой наблюдал за состоянием и строительством религиозных и общественных зданий. Существовали и другие сенаторские должности, как, например, префект военной казны или «куратор вод», ответственный за снабжение Рима водой. Полномочия некоторых магистратов были даже расширены. Так, преторы получили в свое распоряжение руководство государственной казной — эрарием, а затем и играми. Если раньше вершиной сенаторской карьеры был пост цензора, то теперь (поскольку цензуры как магистратуры уже не существовало) — должность префекта Города. Им становился консуляр, т. е. сенатор, бывший ранее консулом. Все эти должности еще больше вовлекали сенаторов в управление государством, делая сенат и его членов необходимой составной частью нового государственного аппарата.

Август установил и всаднический ценз — 400 тыс. сестерциев. В отличие от сенаторов всадники должны были регулярно подтверждать свою принадлежность к сословию. Они получили официальное право носить тогу с узкой пурпурной полосой и золотое кольцо. Высшую группу составляли так называемые всадники с общественным конем (equites equo publico), когда-то являвшиеся главной кавалерийской силой римской армии и получавшие от государства коня или деньги на его содержание. Позже военная роль всадников исчезла, и этот термин закрепился за верхушкой всадничества. Всадники, как и сенаторы, обладали некоторыми привилегиями. Оба сословия получали право на определенные и весьма почетные места в театре, цирке, амфитеатре; если не хватало сенаторов для замещения постов трибунов, Август назначал всадников, предоставляя им право после этого выбирать себе сословие. Но были определены и должности, занимаемые только всадниками. Такими, например, были префект претория, т. е. командир преторианской гвардии (этот пост, хотя и не сразу, стал вершиной всаднической карьеры), или префект Египта, командиры Равеннского и Мизенского флотов, по существу единственных регулярных морских эскадр Империи, различные прокураторы, руководители почты и др. Как правило, это были должности в формировавшемся аппарате принцепса. С другой стороны, Август отменил откуп на прямые налоги, что лишало часть всадников огромных доходов. Все это открывало путь к превращению всадничества в служилое сословие империи.

Путь во всадники был легче, чем в сенаторы. И сравнительно скоро это сословие начало пополняться выходцами из других слоев населения, в том числе вольноотпущенниками, либо просто разбогатевшими, либо тем или иным способом заслужившими милость императора, в частности бывшими центурионами. При Августе значительную часть всадников стали составлять получившие римское гражданство провинциалы.

Остальную часть граждан составлял плебс (иногда его называли «народом»), однако и он был неоднородным. Его высший слой образовывали лица, имевшие половину всаднического ценза — 200 тыс. сестерциев. Они назывались дуценариями, т. е. двухсотниками, и тоже имели некоторые привилегии, особенно в судебной области.

С окончательным оформлением сословной системы связана судебная реформа Августа. Борьба за состав судебных комиссий велась много лет, начиная с реформы Гая Гракха в 122 (или 121) г. до и. э. В хаосе гражданских войн роль судов резко сократилась. С наступлением внутреннего мира стало необходимым и восстановление нормальной судебной системы. Ко времени Августа суды состояли из трех декурий, в одну из которых входили сенаторы, а в две другие — всадники. Он прибавил к ним еще четвертую, из дуценариев, проживавших в Риме и Италии. Эта декурия должна была заниматься гражданскими процессами, связанными с небольшими суммами. Как знак отличия ее члены получали железное кольцо и именовались iudices (судьи). Увеличение числа присяжных было вызвано неспособностью имевшегося их количества справиться с валом разнообразных дел. Увеличивая количество людей, заседавших в судах, и более строго разделяя компетенцию каждой декурии, Август делал более эффективной судебную систему, игравшую столь значительную роль в жизни римлян. Однако это была только одна сторона реформы. Устанавливая круг обязанностей для каждого сословия, принцепс отделял их друг от друга и частично даже противопоставлял. Надо также учесть, что членство в каждой декурии было пожизненным, а число присяжных — приблизительно тысяча человек, поэтому если все сенаторы являлись, по крайней мере теоретически, членами своей декурии (и это делало сенат как орган высшим судом империи), то далеко не все всадники, а тем более дуценарии были такими присяжными. И разделение внутри всаднического сословия не совпадало с делением на судей (iudices) и остальных его членов. В состав судебных декурий включались equites equo publico и другие всадники, и были всадники «первого разряда», не входившие в состав этих декурий. Это вело к разделению внутри всадничества и дуценариев на тех, кто был причастен к судам, и остальных. Все это (наряду с привлечением сравнительно небольшого количества всадников к должностям в императорском аппарате) разделяло сословия и не давало им выступить вместе. Проводя, таким образом, политику «разделяй и властвуй», Август полностью брал высшие и средние слои римского гражданского общества под свой контроль.

Основная масса плебса, разумеется, численно намного превосходила все привилегированные сословия, вместе взятые. К концу жизни Августа количество римских граждан было немногим менее 5 млн человек. В то же время, по некоторым подсчетам, сенаторов (вместе с их сыновьями) едва ли было больше 3 тыс., а всадников — 10–15 тыс. (из них всадников equo publico не более 5 тыс.). Следовательно, все они составляли не больше половины процента гражданского населения. И пренебречь 99,5 % граждан (это не считая женщин и детей) принцепс не мог. По отношению к ним Август практиковал политику «хлеба и зрелищ». Он не раз брал на себя, особенно в трудные годы, заботу о снабжении Рима продовольствием, неоднократно бесплатно раздавал хлеб нуждавшимся, распределял среди бедняков собственные деньги. Была создана должность специального префекта, занимавшегося распределением хлеба. Эти примеры побуждали богачей других городов следовать примеру принцепса, и там создавались специальные фонды для снабжения бедняков продовольствием. Одновременно был принят закон, устанавливавший штраф за спекуляцию зерном. Эти мероприятия давали даже бедным гражданам шанс существовать более или менее пристойно. Одновременно от своего имени и от имени своих родных Август часто организовывал различные игры, гладиаторские бои, травли зверей, а однажды было устроено грандиозное морское сражение, для чего за Тибром выкопали огромный бассейн, в который были введены боевые корабли.

В результате принятых мер Августу удалось добиться стабилизации внутреннего положения. Это обеспечило экономический подъем, тем более впечатляющий, так как он происходил после хаоса гражданских войн. Ярким признаком экономического возрождения стало возобновление в 18 г. до н. э. выпуска мелких бронзовых монет, уже давно исчезнувших из денежного оборота. Экономический подъем способствовал стабилизации обстановки в обществе. Никаких крупных беспорядков после победоносного возвращения Октавиана с Востока ни в Риме, ни в Италии не происходило. Отдельные заговоры, время от времени возникавшие в сенате, быстро раскрывались, а их участники карались. В целом сенаторское сословие, уже в некоторой степени изменившее свой состав, сплотилось вокруг императора и поддерживало его. В еще большей степени это можно сказать о всадниках и плебсе. До самой своей смерти Август оставался довольно популярной фигурой в римском обществе.

При Августе завершился процесс уравнивания в правах италиков и римлян, причем римское гражданство было теперь распространено и на италиков, живших в провинциях. Август вообще уделял большое внимание Италии. Он разделил ее на 10 регионов, что позволило лучше организовать работу местной администрации. Был уточнен муниципальный статус италийских городов. Провинция Цизальпийская Галлия была уничтожена еще до установления принципата, а ее территория, все жители которой к тому времени, подобно италикам, практически уже обладали римским гражданством, включена непосредственно в Италию, образовав четыре новых региона (Эмилия, Лигурия, Венеция и Истрия, Транспадана), так что Италия стала делиться на 14 регионов. Этим Август, с одной стороны, расширил действие италийского права, приобретая тем самым множество новых сторонников, а с другой — забирал эту важную в стратегическом и политическом отношении территорию из рук любого наместника, резко уменьшая опасность использования ее с целью захвата власти.

Очень важны были произошедшие к тому времени в Италии социальные изменения. В ходе гражданских войн страна была очень разорена. Репрессии победителей, особенно Суллы, конфискации земель ради удовлетворения требований ветеранов, контрибуции, накладываемые полководцами, да и просто грабежи и поборы распоясавшейся солдатни изменили этносоциальную структуру многих ее областей. Исчезает этрусская цивилизация, пустеет Самний, и прекращает свое существование самнитский язык, да и вообще все население Италии теперь начало говорить на латыни, хотя на местах и сохранялись еще диалектные особенности.

После победы при Акции Август продолжал конфисковывать земли для ветеранов гражданских войн, но на этот раз он стал платить за них, что все-таки смягчало урон. И все же можно говорить о происшедшем на Апеннинском полуострове аграрном переделе. В результате в ряде областей, особенно в долине Пада (т. е. бывшей Цизальпийской Галлии) и в центральной части полуострова, возрождается среднее крестьянство. Виллы среднего размера господствуют в Южной Этрурии, Лации, Кампании, т. е. в самых плодородных областях Италии. Идеальное небольшое поместье включало в себя пашню, виноградник, луг для выпаса скота, пасеку, и все это обрабатывали хозяин, его жена и домашние рабы. Значительная часть собственников была, по-видимому, уже другая, чем до Союзнической и гражданских войн. Это были, видимо, ветераны Суллы, второго триумвирата, частично Цезаря и их потомки. Наряду с ними, вероятнее всего, сохранились, хотя бы частично, и прежние местные землевладельцы. В результате Италия августовского времени переживала период процветания, и припцепс всячески способствовал этому.

Август упорно стремился консолидировать коллектив римских граждан, в который теперь включались все италики и получившие римское гражданство провинциалы, обеспечить его главенствующее положение в империи в целом. Путь к этому он видел в возрождении «нравов предков», испортившихся, по его мнению, в ходе гражданских войн. Отсюда консервативный характер всей его внутренней политики. Создавая, по существу, новый государственный строй, Август оформлял это как реставрацию доброго старого времени и действительно стремился к этому. Он всячески оберегал италиков и римлян от вливания чужой крови. Это сказалось на его отношении к расширению сферы гражданства.

В противоположность Цезарю Август предпочитал не давать гражданство провинциалам, а откупаться деньгами от подобных просьб. По его инициативе в 4 г. до н. э. сенат принял специальное постановление, упрощавшее судопроизводство по делам о вымогательствах провинциальных наместников. Теперь этим занималась отдельная комиссия из пяти сенаторов, что облегчало провинциалам доступ к суду и давало им возможность легче добиться обвинения наместника или его подчиненных. Это в принципе уменьшало, хотя, конечно, и не ликвидировало полностью, произвол провинциальных властей. Однако игнорировать реальность Август не мог, поэтому политика целенаправленной романизации провинции продолжалась и при нем, хотя и более медленными темпами, чем при Цезаре и сразу после его гибели.

Расселение в провинциях 150 тыс. уволенных в самом начале правления Августа в отставку воинов резко увеличило в них число римских граждан. В результате военной реформы, о которой еще пойдет речь, гражданами становились вышедшие в отставку воины вспомогательных частей, набиравшиеся среди провинциалов. Продолжал Август создавать также муниципии и колонии римских граждан, хотя в меньшем масштабе, чем Цезарь. И вне таких городов появилось относительно большое количество новых граждан, персонально получивших римское или латинское гражданство. Делая гражданами не только ветеранов, но и часть верхушки провинциального общества, Август расширял свою опору в провинциях.

Значительную роль в Риме в это время играли отпущенники, которые официально считались римскими гражданами, если таковыми были их бывшие хозяева. Стремясь интегрировать их в римское общество, растворить среди свободнорожденных граждан и признавая существовавшую реальность, Август разрешил браки между отпущенниками и свободнорожденными (кроме сенаторов и их потомков обоих полов вплоть до правнуков). В то же время он резко ограничил возможности отпуска рабов на волю, что должно было хоть как-то оградить Рим от притока отпущенников. Кроме того, была выделена группа бывших рабов, отпущенных на волю с некоторыми нарушениями правовых норм. Они получали не римское, а латинское гражданство и не имели ни политических прав, ни права вступать в брак с римскими гражданами или гражданками, ни свободы завещаний. Про них говорили, что они «живут, как свободные, а умирают, как рабы». В конечном итоге это тоже вписывалось в политику Августа консолидации гражданского коллектива.

Серьезной угрозой римскому обществу являлась возможность просто его физического умаления, если не исчезновения. Среди римлян, особенно в аристократической среде, распространились разврат, внесемейные связи, разрушавшие основную ячейку любого общества — семью. Рождаемость в Риме была невысокой, а многие римские семьи вообще были бездетны. У самого Августа была всего лишь одна родная дочь. В перспективе это вело к угасанию многих видных родов. И принцепс принял решительные меры, издав закон, согласно которому все мужчины в возрасте от 25 до 60 лет и женщины от 20 до 50 лет обязаны были состоять в браке, а бездетные и особенно холостые ограничивались в имущественных правах и платили особую пошлину. Зато было установлено «право трех детей»: глава семейства, имевший трех и более детей, получал преимущество в продвижении по службе и получении денег и продовольствия. По другому закону сурово, вплоть до смертной казни, карались лица, виновные во внебрачном сожительстве, особенно с замужними женщинами и женатыми мужчинами, причем если муж или отец наказывал членов своей семьи, то никакая власть не должна была в это вмешиваться. В целом такая политика Августа себя оправдала. К концу его правления римских граждан насчитывалось уже почти 5 млн взрослых мужчин.

Решению общей проблемы и стремлению обеспечить твердый порядок и безопасность был подчинен и подход Августа к «рабскому вопросу». В период гражданских войн многие соперники активно использовали рабов. Особенно этим злоупотреблял Секст Помпей, что дало принцепсу повод назвать войну против него «рабской войной» и сравнить Секста со Спартаком. В обстановке общей нестабильности многие рабы бежали, а некоторые объединялись в разбойничьи шайки, к последним порой примыкали уголовные элементы. Август принял жесткие меры против них. Пойманных рабов он возвращал хозяевам, а при их отсутствии казнил. Это относилось и ко многим пленным воинам Секста. Считая отношение к рабам частным делом их владельцев, принцепс принципиально в это не вмешивался. Известен случай, когда после разоблачения заговора и казни его участников отец одного из них казнил раба-доносчика, и Август демонстративно не вмешался в это дело, хотя жест отца явно был направлен против него. Был восстановлен старинный закон, по которому в случае убийства хозяина все рабы, находившиеся в доме и не пришедшие на помощь убитому, казнились.

Большое внимание Август уделял Риму. В 8 г. до н. э. он установил новый померий, раздвинув священное пространство Города, упорядочил его управление, сделав жизнь в нем сравнительно безопасной и относительно дешевой. Рим был, пожалуй, единственным городом Италии и, может быть, всей Империи, нуждавшимся в постоянном привозе продовольствия и других товаров, и Август внимательно за этим следил. С другой стороны, он распустил незаконные и недревние коллегии, расставил в разных местах специальные караулы, разделил город на 12 районов, что облегчало наблюдение за ним.

Серьезную угрозу Риму представляли наводнения, время от времени затапливавшие нижнюю часть города, и Август создал специальную коллегию из пяти кураторов, следивших за рекой и принимавших в случае необходимости нужные меры. Значение этой коллегии подчеркивалось тем, что во главе ее стоял бывший консул.

Уличная сеть в Риме была весьма запутанной, многие улицы слишком узкие, что мешало связям между районами города и затрудняло деловую жизнь. Август предпринял некоторую перепланировку Рима и реконструкцию уличной сети. Он запретил строить в городе дома выше 70 футов, и это должно было, в частности, облегчить тушение многочисленных пожаров.

Большое внимание принцепс уделял строительству. При нем в городе появилось множество храмов, был возведен новый форум, созданы новые водопроводы. Впечатляющим был мавзолей, построенный Августом для себя и членов своей семьи. Одни сооружения создавались по инициативе Августа и за его счет, другие — за счет его родственников и соратников, особенно Агриппы. В конце жизни принцепс гордился тем, что, приняв Рим кирпичным, оставляет его мраморным.

Внутренняя политика Августа была в целом весьма успешной. Это не значит, что принцепс не встречал никаких препятствий в Риме и особенно в верхах общества. Время от времени возникали заговоры, но они были не очень значительными, быстро раскрывались и практически никакого воздействия на политическую жизнь не оказывали. Попытки некоторых честолюбцев использовать легальные возможности для достижения своих целей, но при этом входившие в противоречие с общей политикой принцепса, подавлялись. Так произошло в 19 г. до н. э., когда Μ. Эгнаций Руф, бывший эдил, приобретший на этом посту большую популярность, выдвинул свою кандидатуру в консулы на следующий год. До этого он уже стал претором, не пропустив установленный законом промежуток между должностями. Теперь он также в нарушение закона решил стать консулом, воспользовавшись отсутствием в то время в столице Августа, находившегося на Востоке, и Агриппы, воевавшего в Испании. Поддержка значительной части народа ему была обеспечена. Однако консул Г. Сентий Сатурнин решительно выступил против него. Руф был обвинен в заговоре против Августа, арестован и казнен. Глухое сопротивление в рядах знати и части интеллигенции встречал курс Августа на возвращение к пуританским «нравам предков», но в открытый вызов власти это не выливалось.

Более серьезное положение сложилось во 2 г. до н. э., когда Август был вынужден в соответствии с собственным законом сослать свою единственную дочь Юлию (Юлию-старшую), жену его пасынка Тиберия, обвиненную в прелюбодеянии. Она была сослана на о. Планазию, принадлежавший Августу, где ее местопребыванием стала находившаяся там вилла. Любовник Юлии Юл Антоний, сын Марка Антония, воспитанный Октавией и включенный в семью принцепса, был принужден к самоубийству. Другие лица, связанные с Юлией, были вынуждены либо покинуть Рим, либо тоже покончить с собой.

37-летняя Юлия, действительно, обладала бешеным нравом и открыто пренебрегала принятыми моральными нормами, столь активно пропагандируемыми Августом. Но дело было, видимо, не только в этом. Вокруг Юлии образовался кружок молодых аристократов, где, как кажется, и созрел план устранения Тиберия и, может быть, Августа. Юлия была дочерью второй жены Августа, Скрибонии, а дела во дворце во многом вершила третья жена принцепса, горячо им любимая Ливия. В качестве преемника мужа она выдвигала своего сына Тиберия. Август же делал ставку на внуков Гая и Люция, сыновей Юлии и Агриппы. Тиберий, чувствуя неопределенность своего положения, уехал из Рима на Родос. Юлия осталась одна, и это еще больше развязало ей руки.

Вообще-то, понять Юлию можно. Единственная дочь Августа, она была превращена отцом в орудие его политики: он неоднократно выдавал ее замуж в чисто политических целях. Сначала она была помолвлена с сыном Антония Антиллом, потом возник проект ее замужества с гетским царем Котизоном, в союзе с которым Октавиан нуждался, а затем она была выдана за Марцелла, а после его смерти — за Агриппу, бывшего намного старше ее. После смерти Агриппы она стала женой Тиберия, которого совершенно не любила. Естественно, что при этом Юлия искала утешений на стороне. И не исключено, что молодые нобили, сгруппировавшиеся вокруг нее, просто использовали страсть и судьбу этой бедной женщины в своих политических или просто карьерных целях.

Августу было уже больше 60 лет, для того времени это был весьма почтенный возраст. Было неясно, сколько еще он сможет править государством. Вопрос о будущем вставал перед многими родственниками и приближенными старевшего принцепса. И возникший заговор вполне мог быть выражением этих озабоченностей. Точные намерения его участников неизвестны. Может быть, они уже сейчас хотели передать власть Гаю и Люцию, сделав фактическими правителями Юлию и Антония. Но не исключено, что они намеревались, устранив Августа и Ливию, поставить во главе государства Антония. Опасность была тем более велика, что заговор проник в императорскую семью. Августу пришлось выбирать, обвинить дочь в государственной измене и планируемом отцеубийстве или в прелюбодеянии.

Несмотря на позор обвинения в прелюбодеянии, оно явно показалось привыкшему все тщательно рассчитывать Августу более приемлемым. Кроме того, столь наглядно продемонстрированная суровость и подчинение закону должны были еще более укрепить авторитет принцепса в обществе. И он этого добился. Даже несчастья в своей семье Август умел обратить себе на пользу[32].

Принцепс стремился не только захватить и укрепить свою власть, но и обосновать ее идеологически. Одной из важнейших целей идеологической политики было укрепление его авторитета. В 27 г. до н. э. сенат удостоил Августа почетным щитом с надписью, восхвалявшей основные качества принцепса — virtus, clementia, iustitia, pietas erga deos patriamque. Он был выставлен в доме Августа, а его копии — в разных городах Империи. На первом месте стоит virtus — доблесть. Это совокупность самых различных качеств, которые проявляются человеком на службе родине, исполнение своего долга перед отечеством. Далее идет clementia — милосердие, неотделимое от подлинной доблести. Таким «милосердным» был Цезарь по отношению к своим врагам, однако злоупотребившим этим его качеством и злодейски его убившим. Его сын (неважно, что приемный) отомстил убийцам, но во всем остальном был таким же милосердным.

Именно милосердие Августа позволило Риму залечить раны кровавых гражданских войн. Воины его противников получили такие же награды, как и его собственные, а земли, которые давались бывшим воинам, были не отняты силой, а куплены Августом. Clementia тесно связана с iustitia — справедливостью, верным исполнением законов. Чрезвычайные меры, в том числе и принятые во время последних гражданских войн, остались в прошлом, они были отменены, и отныне наступило царство законности. Но iustitia имеет и еще одно важное значение — отправление судоговорения, так что Август в этом качестве выступал и верховным судьей. Наконец, важным качеством главы государства является pietas — благочестие, причем подчеркивалось, что оно проявляется по отношению к родине и богам. Август доказывал свое благочестие восстановлением старинных и постройкой новых храмов, воссозданием пришедших в упадок и образованием новых жреческих коллегий, членом многих из которых был он сам, воздвижением алтарей, в том числе алтаря «Августову миру» (рах Augusta), строительством театров, организацией разнообразных игр. Не менее важным аспектом его благочестия являлись забота о римском народе и помощь, оказываемая им нуждавшимся гражданам. Pietas Августа привела к восстановлению pax deorum — божьего мира, нарушенного во время гражданских войн. Теперь римляне стали строго исполнять свои обязанности по отношению к богам (Цицерон определял pietas как iustitia adversum deos — справедливость по отношению к богам), а боги будут помогать Риму не только сохранить, но и приумножить его величие. Эти качества — virtus, clementia, iustitia, pietas — стали лозунгом правления Августа, а в дальнейшем определяли черты идеального принцепса.

Этим почести Августу не ограничились. День 16 января, когда принцепс получил имя Август, был объявлен праздничным, и в честь этого события установлены торжественные моления. Днем благосостояния (или счастья) империи (felicitas imperii) стало 16 апреля, когда в 43 г. до н. э. Октавиан впервые был провозглашен императором. В некоторых городах праздновали и 9 января — день, когда Октавиан в ранге пропретора (хотя претором он не был) впервые получил империй в войне против Антония. Месяц секстилий, в котором будущий принцепс впервые стал консулом, был переименован в август (как еще в 44 г. до н. э. квинтилий стал июлем)[33], а 19 августа (день «избрания» консулом) стало dies imperii — днем, с которого отсчитывалась власть Августа. Можно отметить, что умер Август 19 августа 14 г. н. э., и его власть, следовательно, существовала ровно 57 лет.

Позже сенат присвоил Августу почетный титул «отца отечества». Это не было новшеством. Такой титул давался тем, кто спас отечество от очень серьезной опасности. Сам он напоминал о patria potestas — отцовской власти. Получивший такой титул в какой-то степени рассматривался как всеобщий отец, которому его «дети» должны беспрекословно подчиняться. Такими «отцами» или «родителями» отечества римляне считали таких деятелей далекого прошлого, как Ромул, основатель Рима, и Камилл, спасший Рим от галлов. Образ Камилла в этом плане очень интересен. Когда в 390 г. до н. э. галлы захватили Рим, то сопротивление им оказал только небольшой отряд, засевший на Капитолии и возглавляемый Μ. Манлием Капитолином.

Так и не сумевшие захватить Капитолий галлы ушли из Рима и заключили с ним мирный договор. Так что спасителем Рима должен был по справедливости считаться Манлий. Но тот позже был обвинен в стремлении к тирании и казнен. И тогда вспомнили, что отряд, возглавляемый Камиллом, напал на уходивших из Рима галлов и якобы разбил их и отнял захваченную в Риме добычу. И он, верный заветам отцов, а не мятежный Манлий становится в глазах римских писателей конца республики и начала империи подлинным «отцом отечества». Этот титул имел и Цицерон, получивший его после разгрома заговора Катилины. Был он и у Цезаря. Теперь в ряд спасителей родины встал и Август. Как некогда Камилл от галлов, так теперь он спас Рим от ужасов гражданских войн и при этом сохранил верность законам отечества и нравам предков.

Исторические образцы вообще играли большую роль в августовской пропаганде, нацеленной на укрепление его авторитета. Храм Марса Мстителя был украшен статуями выдающихся римлян, которые возвеличили римский народ. Среди этих людей были и те, кто при жизни боролся друг с другом, как Марий и Сулла, также Помпей, сначала друг и родственник, а затем враг Цезаря. Всем этим Август подчеркивал, что время гражданских раздоров закончилось и не партийная принадлежность, а выдающиеся заслуги перед римским народом являются критериями отбора статуй. По его инициативе Вергилий принимается за создание эпической поэмы «Энеида», призванной воспеть далеких предков римлян и героя Энея, сына Венеры, спасенного богами именно ради будущего основания Рима. В поэме недвусмысленно проводится прямая линия от прибытия в Италию спасшегося Энея до Августа. В VI песне рассказывается, как Эней, спустившись в подземный мир, встречает там своего отца Анхиза и тот ему пророчествует о великом будущем его потомков, и в конце вереницы славных римлян «Август Цезарь, отцом божественным вскормленный, снова век золотой вернет на латинские пашни… и пределы державы продвинет». Важно было и то, что Эней являлся не только далеким предком римского народа, но и предком рода Юлиев, в который по усыновлению вошел Август. Род Юлиев пошел от Юла-Аскания, сына Энея, и этот же сын Энея стал основателем Альбы Лонги, города, не раз вспоминаемого во времена Августа.

Большое место в идейном багаже Августа занимала фигура Цезаря. Приняв его наследство и не дожидаясь официального подтверждения усыновления, он называл себя Цезарем. Молодым Цезарем стали сразу же называть его друзья и сторонники. Конечно, у представителей какой-то части общественного мнения Цезарь ассоциировался с тиранией, удушением свободы, но после битвы при Филиппах это почти ушло в прошлое. Ликвидация диктатуры как бы освобождала его образ от негативных коннотаций. Теперь Цезарь представал лишь как великий полководец, победивший всех врагов, и политический деятель, спасший государство, коварно убитый людьми, которых он приблизил к себе. За все эти заслуги и, пожалуй, за мученическую смерть тоже он был взят на небо и стал божественным. Именно этот аспект цезаревской мифологии всячески подчеркивал Август. В честь побед Цезаря устраивались игры. И хотя принцепс вел курс на консолидацию общества, играми отмечали победы Цезаря не только над внешними врагами, но и над противниками в гражданской войне. Своими подвигами на благо государства Цезарь приобрел огромный авторитет. И Август своими деяниями увеличил его. А ведь именно авторитет, как подчеркивал принцепс, и является причиной и основой его положения во главе Римской республики. Действия Августа — прямое продолжение линии Цезаря. Вот важная тема его пропаганды.

Активная пропаганда — очень важный аспект правления Августа. Она концентрировалась в основном вокруг трех тем: величие римского народа и непрерывность развития римского государства, самими богами предназначенного для власти в мире; наступление эры мира и благополучия после гражданских войн; установление во всей вселенной «римского мира». И все это связано с персоной Августа: он завершил вереницу великих мужей, своими подвигами сотворивших величие Рима, закончил гражданские войны и принес Риму мир, а также за счет собственных средств поднял благополучие римлян, он подчинил вселенную римскому народу. Ради прославления великого прошлого Рима и его пути к славному настоящему Август даже терпел некоторую фронду Ливия, поощряя его в написании «Истории Рима от основания Города». Через своего друга Мецената он направлял творчество ряда поэтов, в том числе Вергилия и Горация, которые платили принцепсу искренним восхищением. С другой стороны, порой демонстративно терпимо относясь к чисто словесной критике, Август сурово карал за литературные произведения, идущие вразрез с общим направлением его правления. Так, был сослан на далекую окраину империи, в Томы на Эвксинском Понте, Овидий, чья великолепная, но легкомысленная, с точки зрения блюстителей старых нравов, поэзия не совпадала с курсом на реставрацию старых римских ценностей.

Незадолго до своей смерти в 14 г. н. э. Август подвел итог своей деятельности в так называемых «Деяниях божественного Августа», иногда называемых также «Завещанием». Характерно уже их начало: «Перечень деяний божественного Августа, посредством которых он подчинил весь земной круг власти римского народа, и тех затрат, которые он произвел в пользу государства и народа римского». В частности, принцепс тщательно перечисляет все свои внешнеполитические и военные успехи, но молчит о катастрофе в Тевтобургском лесу, где римское войско было полностью уничтожено германцами, после чего римляне очистили завоеванные было зарейнские земли, а на мечтах о покорении всего мира был поставлен крест.

Еще раньше успехи Августа прославляли те же Вергилий и Гораций. Так, первый писал о покорении принцепсом даже тех земель, где солнце выходит за пояс зодиака, т. е. совершенно неизвестных. А по словам Горация, Август покорил земли, до которых не смогли добраться ни Дионис, ни Геракл. Под пером поэтов он предстает завоевателем чуть ли не всего мира, превзошедшим своими подвигами деяния греческих богов, героев и царей, даже самого Александра Македонского. И Вергилий, и Гораций начинали свое творчество в период гражданской войны и на себе испытали ее ужасы. В их произведениях ясно чувствуются отвращение к братоубийственной бойне и надежды на ее окончание. Когда появилась возможность договоренности между основными противниками Октавианом и Антонием, Вергилий воспевает начало нового века. Но война возобновилась, и лишь после окончательного разгрома Антония наступает внутренний мир. И поэты откликаются на это, искренне считая, что пришедший в Рим «золотой век» будет длиться вечно и его творец — Август, не только принесший долгожданный покой, но и после всех диктатур и репрессий продолживший непрерывный ход римской истории.

Проза Ливия, поэзия Вергилия и Горация действовали на чувства и мысли более или менее образованных людей, но надо было утвердить авторитет принцепса и среди широких масс и привлечь их к его прославлению. Эту цель преследовала благотворительная и религиозная политика Августа. Как уже говорилось, он был очень богатым человеком и для достижения своих политических целей не скупился. Подсчеты показывают, что в первую часть своего правления он потратил из своего личного имущества более миллиарда, а во вторую — не менее 1 млрд 200 млн сестерциев. Естественно, что он не остался нищим, так как его богатства были фантастическими. Они и позволили ему проводить в отношении римской толпы знаменитую политику «хлеба и зрелищ», как ее позже определят.

Август считал религию одной из важнейших основ государства, а может быть, и самой главной. Сам он занимал несколько жреческих должностей: авгура, эпулона, арвальского брата, сотоварища Тиция, фециала. Еще по завещанию Цезаря будущий принцепс был введен в коллегию понтификов. Заняв пост верховного понтифика, Август стал главой всей культовой системы государства. Это его положение подчеркивалось еще и тем, что если в то время официальной резиденцией верховного понтифика являлось особое здание — Domus publicus, то теперь Август сделал ею собственный дом. И до этого события, и в еще большей степени после него принцепс предпринял энергичные меры по восстановлению разрушенных или брошенных в небрежении храмов и других священных мест. Всего он восстановил или заново построил 82 храма. Были восстановлены религиозные коллегии, утратившие свое значение во время гражданских войн, как, например, коллегия арвальских братьев. В качестве верховного понтифика Август восстановил достоинство и привилегии весталок и решительно отверг попытки некоторых представителей знати освободить своих дочерей от возможного выбора по жребию в эту коллегию. Наконец, как только что было сказано, были возведены новые храмы и алтари, и среди алтарей — Алтарь мира, или Августова мира, воздвигнутый на Марсовом поле. Освященный 30 января 9 г. до н. э., в день рождения жены Августа Ливии, он должен был символизировать наступление не просто долгожданного мира, но Августова мира — pax Augusta, что делало его равноценным старинному римскому миру (pax Romana). Для римлян рах был тесно связан с concordia, под которой подразумевалось согласие всех слоев римского общества в деле воплощения в жизнь величия римского народа. А с другой стороны, рах означал признание этого величия другими народами. Установление внешнего и внутреннего мира вместе с претензией на подчинение чуть ли не всей вселенной римскому народу становилось одной из главных тем августовской пропаганды. По обычаю, во время любой войны открывался храм Януса, остававшийся закрытым в мирное время. Август гордился тем, что в то время как до него этот храм закрывался всего дважды, при нем он был закрыт три раза. Восстановил он и старинные гадания о благе государства, которые проводились только в мирное время.

Август возродил и расширил старинные обряды и празднества, как, например, Сатурналии. Этот древний крестьянский праздник был очень популярен, но в период гражданских войн частично забыт. Он не только восстановил празднование Сатурналий во всем их объеме, но и увеличил время его проведения. Это должно было подчеркнуть особое внимание принцепса к традиционным основам римского государства.

Большое значение имели так называемые Секулярные игры, отпразднованные в 17 г. до н. э. В Риме было известно этрусское представление о том, что весь период существования как всего мира, так и каждого народа, города, государства делится на отдельные века, начинавшиеся с «золотого» времени, когда люди счастливы и царит справедливость, но затем положение ухудшается, и век кончается катастрофами. Римляне заимствовали у этрусков это представление об отдельных веках и Секулярными (от слова saeculum — век) играми отмечали начало каждого нового века. Последние такие игры проходили в 126 г. до н. э. Поскольку после них прошло не 100 лет, а гораздо больше, то по поручению Августа известный юрист того времени Г. Атей Капитон, считавшийся знатоком не только светского, но и религиозного права, истолковал древний оракул таким образом, что был принят не столетний, а 110-летний промежуток между играми. Такой порядок отныне и установил Август. Был изменен и характер игр. Ранее они посвящались только подземным богам Диспатеру и Прозерпине. Теперь к ним присоединились и небесные боги Юпитер, Юнона, Аполлон и Диана.

Август придавал этим играм особое значение, ибо ими отмечались и конец несчастий предыдущего времени, и начало не просто нового века в истории Рима, но века Августа. Во время игр римский народ очищался от всех бед ушедшего времени. Их организацией и проведением занималась коллегия квиндецемвиров для священнодействий, и первыми в списке ее членов стояли Август и Агриппа, что тоже подчеркивало значимость события. В составе коллегии были римские аристократы, многие из них активно участвовали в политической и даже вооруженной борьбе в 40–30-х гг. Так, например, одним из них был Г. Сосий, в то время активный сторонник Антония. Включение в состав коллегии таких людей ясно показывало римским гражданам, что время раздоров закончилось и начинается воистину новый век, век мира, счастья и благополучия, век Августа.

Специальный гимн для этих игр по заказу Августа написал Гораций. В нем призывались Аполлон и Диана, которых молили снизойти к просьбам римских граждан в этот священный день. Пусть они не видят никогда ничего более славного, чем Рим, пусть помогают увеличить население великого Рима, пусть внемлют всему, о чем их просят римляне. Главное — наступил мир, пришло благополучие, и всем этим римский народ обязан Августу. В честь игр были выпущены специальные монеты. Игры начинались в ночь с 31 мая на 1 июня и продолжались три ночи и три дня.

Среди новых игр, праздновавшихся не только в Риме, но и во всей Римской империи, были и Актийские (ими отмечалась победа при Акции). Устраиваемые 2 сентября, в день годовщины битвы, они должны были символизировать наступление эры мира, к которой привела победа будущего принцепса. Впервые Актийские игры были отмечены в 28 г. до н. э. По иронии судьбы на них Октавиан не присутствовал из-за болезни, но это не помешало размаху празднества.

Каждый пятый год консулы и жрецы приносили торжественные обеты за здоровье Августа, устраивались различные молебствия в честь его деяний, и дней таких молебствий набралось, по его собственным словам, 890. Когда в 20 г. до н. э. принцепс вернулся в Рим после поездки на Восток, перед храмом Honos и Virtus был сооружен специальный алтарь, на котором понтифики и весталки ежегодно в день возвращения императора приносили жертвы, а этот день был назван «августовым».

В своей религиозной политике, как уже было сказано, Август особое внимание обращал на возрождение старой религиозной морали и старых культов, довольно подозрительно относясь к новым, особенно пришедшим с Востока, бывшего опорой его врага Антония. К тому же многие из этих культов имели характер мистерий, а те ускользали из-под контроля официального римского жречества и императорской власти. Так, подвергся преследованиям египетский культ Исиды. Август решительно боролся с различными суевериями и изгонял из Рима магов и других подобного рода шарлатанов в первую очередь потому, что они приходили в основном с Востока. Только для давно распространенного среди римлян культа малоазийской Кибелы он сделал исключение. Своим личным покровителем Август считал Аполлона, который помог ему в битве при Акции, и его храм стал одной из первых забот Октавиана после возвращения в Рим. Были распространены инспирированные, по-видимому, самим принцепсом слухи, что Аполлон являлся его действительным отцом. Август даже демонтировал стоявшие в Риме свои многочисленные статуи, и полученное в результате этого золото отослал в храм Аполлона. В позолоченных ларцах, помещенных под его основание, по приказу принцепса были положены старинные Сивиллины книги, содержавшие различные пророчества о судьбе Рима. Во время политических смут и кровопролитных гражданских войн в римском обществе, как это обычно бывает, были распространены разнообразные пророчества. Август начал решительную борьбу с ними, приказав найти и сжечь все такие книги, и только для некоторых Сивиллиных книг было сделано исключение. Именно Аполлону как личному богу принцепса были посвящены Актийские игры. Лавр, дерево Аполлона и римских триумфаторов, стал излюбленным деревом Августа и его семьи. Аполлон связывался с Венерой Прародительницей, являвшейся прародительницей не только римского народа, но и рода Юлиев. В этом качестве богиню прославляли и Цезарь, и Август. Felicitas, олицетворенное счастье Августа, тоже становится одним из важнейших божеств, связанных опять же с Аполлоном. Друг и верный соратник Августа Μ. Випсаний Агриппа построил в Риме храм всех богов — Пантеон.

Другая сторона религиозной политики Августа — пристальное внимание к своему обожествленному отцу и мести за его злодейское убийство. Было завершено начатое Цезарем строительство храма Венеры Прародительницы, были освящены храмы божественного Юлия и Марса Мстителя. Эти культы были связаны друг с другом. И в греческом, и в римском обществе был хорошо известен миф о любви Венеры и Марса. И теперь сам грозный бог войны отомстил за убийство потомка своей возлюбленной. И неслучайно строительство храма Марса Мстителя началось в 42 г. до и. э., после возвращения Октавиана из Македонии, где были разгромлены войска республиканцев, убивших Цезаря. Да и в Пантеоне, хотя это и был храм всех богов, наибольшее значение имели те же Марс, Венера и Аполлон. «Цезаревское наследство» стало одним из краеугольных камней августовской идеологии. Насаждая культ Цезаря и Марса Мстителя, отомстившего убийцам его приемного отца, принцепс этим открывал дорогу собственному обожествлению.

Явный оттенок божественности содержался в имени Августа. Римляне считали, что каждому мужчине присущ гений, который у обычных людей исчезает с их смертью, а у выдающихся продолжает существовать и после нее. Именно гений императора и включался в число богов уже при жизни. И уже при жизни императору ставили статуи, посвящали почетные надписи, создавали те или иные памятные сооружения, и все они принимали священный характер. В некоторых городах Италии появились жрецы Августа. В ряде провинций начали строить храмы, воздвигать статуи и алтари Августу и богине Рима Роме. В грекоязычной части империи его иногда уже открыто называли богом. Хотя официально культ Августа был оформлен после его смерти, обожествление началось уже при его жизни.

Краеугольным камнем политики Августа явилось и демонстративное возвращение к «нравам предков» с их суровой скромностью. С этой целью он издал закон против роскоши, ограничивавший расходы на пиры и похороны. Под суд, например, был отдан друг Августа Л. Ноний Аспренат за великолепный пир. Впрочем, ему вменялось не столько устроение роскошного пира, сколько случившееся на нем отравление более сотни гостей. Другим законом запрещались излишние траты на постройку частных домов. Даже чрезмерная роскошь женской одежды, в частности из шелковых тканей, была запрещена специальным законом. Сам Август, подавая пример скромности и возрождения «добрых старых нравов», носил домотканую одежду и всячески поощрял ношение старинной римской одежды. Надо, однако, отметить, что, в отличие от других мер принцепса, те, которые были направлены на оздоровление морального климата, оказались бесперспективными.

Заботился Август и об укреплении семьи. На это был нацелен закон, ранее упомянутый в другом плане, закон, по которому все мужчины в возрасте от 25 до 60 лет и женщины от 20 до 50 лет обязаны были состоять в браке, а бездетные и особенно холостые ограничивались в имущественных правах и были обязаны платить особую пошлину. Зато было установлено «право трех детей»: глава семейства, имеющий трех и более детей, получал преимущество в продвижении по службе и в получении денег и продовольствия. Этот закон должен был не только сохранить или даже увеличить численность римских граждан, но и укрепить семейные основы римского гражданского коллектива. Эту же цель преследовал и другой закон, о котором тоже уже говорилось. В соответствии с ним сурово, вплоть до смертной казни, карались лица, виновные во внебрачном сожительстве, особенно с замужними женщинами и женатыми мужчинами, причем если муж или отец сам наказывал членов своей семьи, то никакая власть не должна была в это вмешиваться. Так произошло с внучкой Августа Юлией-младшей, дочерью Юлии-старшей и Агриппы. В 8 г. она была обвинена в любовной связи с Д. Юнием Силаном и сослана по решению деда на о. Триммер, где и прожила в ссылке еще 20 лет. Силан официально никак наказан не был, но предпочел добровольно удалиться в ссылку, из которой был возвращен преемником Августа.

Полагают, что каким-то образом с этим делом был связан Овидий, высланный из Рима в далекий город Томы в Мезии[34].

В целом такая политика Августа себя оправдала. К концу его правления римских граждан насчитывалось, как уже отмечалось, почти 5 млн взрослых мужчин. Правда, надо сказать, что это было связано не только с укреплением семьи, но и с распространением римского гражданства.

Все это определило духовную атмосферу августовского времени. Официальное восстановление республики и с нею добрых старых нравов, спокойное и мирное величие Рима, признаваемое всеми народами, согласие всех сословий друг с другом и с принцепсом, и все это в результате деятельности Августа, находившегося под особым покровительством богов и даже причастного к божественному миру, — таково было общее чувство большинства граждан.

Огромной проблемой, вставшей перед Августом после окончания гражданских войн, была армия. За время этих войн она не только резко выросла численно, но в ряде случаев превратилась в самостоятельную силу, порой даже навязывавшую свою волю полководцам. Особенно часто это случалось в первые годы после смерти Цезаря. И оставлять такую огромную и иногда неуправляемую силу без внимания было очень опасно. Вскоре после своей победы Август приступил к демобилизации, что тоже было серьезной задачей. К моменту битвы при Акции армия насчитывала 50–60, а может быть, и больше легионов. Август сократил их число сначала до 18, но затем набрал несколько новых, так что вся армия к моменту его смерти насчитывала 25–28 легионов, т. е. приблизительно в 2 раза или даже несколько больше, чем к концу гражданских войн. После этого она стала насчитывать 140–150 тыс. воинов.

Важнейшей задачей после демобилизации явилась необходимость наделения ветеранов землей. Чтобы не возбуждать излишнего недовольства, Август приравнял отставных воинов Антония к своим собственным. И те и другие получали землю. Многие были поселены в Италии. Для них император создал 28 колоний. На этот раз Август не конфисковывал для этого земли италийских муниципиев, а покупал их. Правда, продажа была далеко не добровольной. Это позволило разместить довольно большое количество ветеранов непосредственно в Италии, другая часть была поселена в провинциях.

Для этого Август выводил многочисленные колонии. Часть их была создана в недавно завоеванных землях, в том числе в Иллирии и Паннонии, и это одновременно явилось средством закрепления захваченных территорий. Другие были выведены в давно освоенные места и никаких иных целей, кроме ублаготворения бывших воинов, не преследовали. Иногда колонизация использовалась для заселения в той или иной степени опустевших по каким-либо причинам городов. Так произошло с Карфагеном, очень пострадавшим от правления Лепида. Новые колонисты получали даже большие, чем обычно, участки; они селились там целыми войсковыми единицами и, становясь землевладельцами античного типа, способствовали романизации провинций. Оставшиеся легионы император расположил на границах империи или в тех провинциях, которые находились сравнительно близко к наиболее угрожаемым территориям. Армия, таким образом, возвращалась к своей основной цели — быть инструментом не внутренней, а внешней политики государства.

Одновременно Август суровыми мерами восстанавливал армейскую дисциплину. Не останавливаясь, особенно в первое время своего командования и правления, перед применением таких старинных мер, как децимация — казнь каждого десятого воина из провинившейся части, он сумел вернуть римской армии ее внутреннюю сплоченность. Принцепс принял меры по укреплению своего и членов своей семьи авторитета в войсках. Так, он отказался от употребления в обращении с воинами слова «соратники», используя только «воины», дабы подчеркнуть непереходимую грань между командующим и всеми остальными. Армия снова превращалась в мощную сплоченную силу, объединенную железной дисциплиной и верховным командованием императора.

Следующим шагом стали меры, изменившие характер армии. Она окончательно перестала быть гражданским ополчением, набираемым для очередной кампании, а стала полностью профессиональной. Отныне воины легионов должны были служить 25 лет. В легионы набирали только граждан, и притом добровольцев, но покинуть службу такой доброволец не мог. Он получал жалованье и, если доживал до отставки, еще определенную сумму денег и право на получение земли. Теперь ветераны не селились, как правило, отдельными воинскими частями в колониях, а сами выбирали себе место для спокойной жизни отставника. Во время службы солдаты не имели права вступать в брак, чтобы семья не отвлекала их от военного дела. Вступая в легион, они давали клятву верности императору.

Каждый легион состоял из 5500 пехотинцев, разделенных на 10 когорт, 30 манипул и 60 центурий, и 120 конников. Численность первой когорты была в 2 раза большей, чем остальных девяти когорт легиона, и быть ее воинами было почетнее. Каждый легион имел свой номер и название. Командиром легиона был легат. В провинции, где стоял один легион, этим легатом был ее наместник. Там, где было несколько легионов, а таких провинций было большинство, во главе каждого стоял свой легат, и все они подчинялись наместнику. Легат легиона был сенатором. Только 3 легиона, стоявших в Египте, подчинялись префекту всаднического ранга. Легату легиона помогали 6 трибунов, из которых первый принадлежал к сенаторскому сословию, а остальные — к всадническому. Все они формировали штаб легиона и могли в случае необходимости командовать его отдельными частями. И легионный легат, и трибуны легиона либо до своего назначения, либо после занимали те или иные гражданские должности. Таким образом, гражданская и военная служба не только не были разъединены, но обязательно сосуществовали. Этим Август стремился предотвратить появление касты профессионального генералитета и высшего офицерства, которое могло стать опасным для власти принцепса. Кроме того, в легионе имелись такие офицеры, как префект (начальник) лагеря, ведавший устройством лагеря и размещением солдат, и префект ремесленников, занимавшийся инженерной частью легиона. Центурией командовал центурион, и до этой должности мог дослужиться простой солдат. Командир первой центурии первого манипула первой когорты назывался примипиларием. Он получал 750 денариев в год, другие центурионы — по 375 денариев, а простые солдаты — по 225 денариев в год. Выплата производилась 3 раза в год — в январе, мае и сентябре[35]. При отставке воин должен был получать 3 тыс. денариев.

Наряду с легионами в армии существовали и вспомогательные части (auxilia) — пехотные когорты (обычно по 500 человек в каждой) и кавалерийские алы и турмы (чаще всего по 50 воинов). В них набирались провинциалы, не имевшие гражданства. Эти части обычно придавались легионам, но могли действовать и самостоятельно. Их воины получали намного меньше, чем легионеры, — приблизительно 50–60 денариев в год, но это был в какой-то степени средний размер жалованья. В этих частях и подразделениях жалованье не было одинаковым, а зависело не только от должности воина, но от положения части и рода войск (кавалеристы получали в полтора раза больше, чем пехотинцы). Однако после отставки все воины вспомогательных частей становились римскими гражданами и приобретали все права ветеранов. Этими частями командовали особые префекты.

Воинские части располагались в лагерях, вокруг которых часто возникали поселки торговцев, ремесленников и иного люда, имевшие самые разные дела с солдатами. Особенно это было заметно на Рейне, где на основе воинских лагерей и прилегавших к ним поселков вырастали настоящие города. В случае необходимости легионы и вспомогательные отряды могли перебрасываться с места на место. Концентрировались войска на наиболее угрожаемых территориях и границах. К концу правления Августа в Испании стояли 3 легиона (позже их число было сокращено до одного), на Рейне — 8, на Дунае — 7, в Сирии — 4, в Египте — 2 и в Африке — один.

Более низкое положение, чем воины сухопутной армии, занимали моряки. В свое время Агриппа организовал постоянный флот для борьбы с Секстом Помпеем. Теперь этот флот был оформлен официально. Были созданы 2 эскадры, одна из которых стояла в Равенне на восточном побережье Италии, другая — в Мизене на западном. По идее, они должны были обеспечивать порядок и безопасность соответственно в восточной и западной частях Средиземного моря. Кроме того, существовали флотилии для защиты берегов некоторых провинций и речные флотилии. Во главе морских единиц стояли префекты, порой это были вольноотпущенники, а иногда даже доверенные рабы. Позже такими префектами становились всадники. Впрочем, надо отметить, что значительной роли в военных событиях времени империи флот не играл.

Выше простых легионеров стояли воины привилегированных частей. Прежде всего это были преторианцы. Набирались они не просто из граждан, а обязательно из жителей Рима и Италии и служили в Риме и Италии. При преемнике Августа Тиберии в Риме были построены казармы преторианской гвардии, после чего она вся была сосредоточена в столице. Преторианская гвардия состояла из девяти когорт по 900 пехотинцев и 100 всадников в каждой. Получали преторианцы 750 денариев в год, т. е. столько же, сколько примипиларий в легионе. Во главе каждой когорты стоял трибун, которому подчинялось шесть центурионов, а во главе всех когорт — два префекта претория. Эта должность считалась вершиной всаднической карьеры и, по-видимому, была установлена во 2 г. до н. э., а до этого преторианскими когортами, по-видимому, командовал император. Срок службы преторианцев составлял сначала 12, а затем 15 лет, что тоже было значительной привилегией. Солдаты легионов обычно завидовали преторианцам и ненавидели их.

Более низкое, но тоже привилегированное положение занимали солдаты трех городских когорт, получавшие по 375 денариев, и их задачей было поддержание порядка в городе. Вместе с пожарными, или ночными, когортами[36] этих привилегированных воинов насчитывалось 13–14 тыс., и они обеспечивали власть Августа в столице и в Италии. Кроме того, в распоряжении императора находились его личные телохранители, набираемые не из римлян, а из германцев, следовательно, людей, не имевших римского гражданства и целиком зависевших от принцепса.

При Августе легионы набирались преимущественно из жителей Италии, хотя официально легионером мог быть любой гражданин, включая и проживавших в провинциях. Легионами командовали сенаторы, а их помощниками были всадники. Во главе остальных частей, в том числе преторианских когорт, стояли всадники. Принципы военной службы, таким образом, основывались на сочетании профессиональных воинов и непрофессиональных высших офицеров и генералов. Такая армия, по мнению Августа, могла обеспечить выполнение любых внешнеполитических задач и не стать угрозой для существовавшего порядка.

Для снабжения армии нужны были средства. Она поглощала, по разным подсчетам, от 40 до 77 % всего бюджета Империи. Ее снабжением занималось специальное учреждение. Кроме того, устанавливались связи между легионами и окружающим населением, торговавшим с войсками и тем самым втягивавшимся в общеимперские хозяйственные структуры. Легионные лагеря становились экономическими центрами, и недаром позже многие из них выросли в настоящие города.

Армия требовала денег. Август создал специальную военную казну, в которую сначала внес свои деньги, а затем она пополнялась деньгами от специального налога (5 % на наследство и 1 % от суммы, полученной на аукционе). Впрочем, этого постоянно не хватало, особенно мало было денег для расчета с солдатами, уходившими в отставку. Это заставляло правительство задерживать ее, что вызывало недовольство воинов.

Во внешней политике Август действовал совершенно самостоятельно, без всякой оглядки на сенат, а тем более на комиции. В значительной степени такое право ему давало его положение императора и обладателя высшей проконсульской власти. Долгое время Август решительно продолжал республиканские традиции расширения границ государства, завоевания все новых территорий. Именно в его время Вергилий сформулировал основную цель римлян — быть господами мира. Идеалом был рах Romana — римский мир, т. е. благополучное и мирное существование вселенной под благодетельной властью римского народа и его императора. И достижение этой цели казалось вполне возможным. Вся земля делилась на три части — Европу, Азию и Ливию (Африку), и везде там были римские владения. Эти три части мира соединялись Средиземным морем, а оно полностью находилось под властью Рима. О точных размерах земли шли споры, но все были согласны, что ее обитаемая часть составляет сравнительно небольшой остров протяжением с запада на восток приблизительно в 12 тыс. км, и значительная часть этого пространства входила в пределы Римской империи. Еще натиск или серия натисков, и цель будет достигнута, однако в реальности все оказалось гораздо сложнее.

На всех границах Августу надо было решать сложные проблемы. На востоке особенно трудными были парфянский и связанный с ним армянский вопросы. Поход Красса против Парфии закончился полным поражением. Кампании Антония не были столь катастрофичными, но тоже очень неудачными. В результате в руках парфян оказались штандарты римских легионов и даже римские пленные. Все это наносило серьезный удар престижу Рима на Востоке и ставило под вопрос его господство в завоеванных странах. Отмщение парфянам стало одним из лозунгов и основных приоритетов политики Августа. «Яблоком раздора» между Римом и Парфией была также Армения. Со времени похода Помпея против Тиграна Великого римляне стремились иметь на армянском троне своего ставленника, но этого же хотели и парфянские цари. Сама Армения уже не могла играть самостоятельную роль в мировой политике, а внутри ее правящей верхушки постоянно шла борьба между различными группировками, ориентировавшимися либо на Рим, либо на Парфию.

После победы над Антонием Октавиан, еще не будучи Августом, был вынужден заняться отношениями с Парфией, которые были очень сложными. Антоний совершил два похода против парфян и потерпел полное поражение. Он обвинил в этом армянского царя Артавазда II и казнил его. На армянском троне оказался старший сын Артавазда Арташес II, но удержаться у власти он не смог и бежал в Парфию. В 30 г. до н. э. с помощью парфян Арташес вернул себе власть в Армении и, мстя за своего отца, уничтожил всех находившихся в стране римлян. Было ясно, что сделать это он смог, только твердо рассчитывая на поддержку парфянского царя. И Октавиану пришлось решать все эти сложные вопросы. Зимой 30/29 г. он дружески принял послов парфянского царя Фраата IV, но ни к каким реальным результатам эти переговоры не привели. Возвращаясь в Рим, Октавиан оставил в Сирии четыре или пять легионов — силу, вполне достаточную, чтобы отразить возможное нападение парфян, но совершенно незначительную для каких-либо активных действий против Парфии. Хорошо помня уроки Красса и Антония и не желая совершать никаких авантюрных поступков, Август и не помышлял о военном наступлении, предпочитая дипломатию, интриги, тактику давления.

Возможно, не без тайных интриг Августа брат Фраата Тиридат сверг своего брата, но не удержался на престоле и бежал в римскую провинцию Сирию, прихватив с собой старшего сына царя, тоже Фраата. Это давало римлянам шанс вмешаться в династические споры в Парфии. Тем временем в Малой Азии после смерти галатского царя Аминты римляне присоединили Галатию, превратив ее в провинцию, и это сразу приблизило имперские границы непосредственно к Армении. Там сторонники проримской группировки выступили против царя Арташеса и призвали на трон его младшего брата Тиграна, который уже около десяти лет находился в Риме. Август не мог не использовать сложившуюся ситуацию. В это же время Фраат настойчиво требовал от римлян выдачи бежавших к ним брата и сына. Август согласился вернуть сына при условии возвращения парфянским царем римских знамен и пленников. Фраат медлил, и Август решил оказать на него давление.

Находясь снова на Востоке, Август зимой 21/20 г. приказал своему пасынку Тиберию двинуться с армией, стоявшей в Иллирии и Македонии, сухим путем в Армению, чтобы сделать царем Тиграна, в качестве пленника находившегося в Риме. Сам Август направился в Сирию, демонстрируя готовность возглавить стоявшие там легионы. И Фраат не выдержал — 12 мая 20 г. до н. э. он вернул римлянам знамена и пленников. Этот факт был расценен августовской пропагандой как величайшая победа, и с тех пор 12 мая ее славили торжественными играми.

Примирение с парфянами не помешало Тиберию продолжить поход в Армению. Там Арташес был убит, и армия Тиберия, не встретив сопротивления, вступила в страну. В присутствии римских воинов Тиберий возложил царскую диадему на Тиграна III. Это, однако, не стало окончательным решением проблем. В Армении продолжались неурядицы и борьба различных соперничавших группировок и претендентов на трон, ориентировавшихся либо на Рим, либо на Парфию. Стремясь окончательно закрепиться в этой стране, Август направил туда во 2 г. н. э. своего внука Гая Цезаря. Впрочем, посылая его на Восток, он давал ему более обширное поручение, чем только улаживание армянского вопроса. Целью поездки Гая на Восток явно было полное урегулирование дел в этом регионе, а в случае необходимости ведение военных действий за пределами римских границ, включая войну с Парфией. Юного Гая сопровождали также опытные люди, как Μ. Лоллий и Л. Лициний. Первый был еще активным участником гражданской войны на стороне Октавиана, а затем занимал ряд важных военных и политических постов, включая пост консула. Опытным если не полководцем, то администратором был Лициний. Еще один спутник Гая — Л. Домиций Агенобарб имел военный опыт, воюя с германцами. Одно это ясно говорит о значении, какое придавал Август походу Гая.

Гай занялся укреплением сирийской границы. Он предпринял военную акцию в Аравии, укрепив этим контроль Рима над Набатейским царством. Но главным было, конечно, решить армяно-парфянскую проблему. Гай сумел договориться с новым парфянским царем Фраатаком, которого одолевали внутренние беспорядки, и заручиться его нейтралитетом. После этого он двинулся в Армению. Гай посадил на армянский трон царя соседней Мидии Атропатены Ариобарзана, что вызвало в Армении мощное недовольство, переросшее в антиримское восстание. Гай был вынужден начать военные действия. Во время осады одного города он был ранен и после этого вынужден отступить. На обратном пути Гай умер, а римский ставленник Ариобарзан был свергнут. Борьба за армянский трон продолжалась. Ни один царь не смог закрепиться на нем надолго. Одно время власть оказалась в руках Эрато, вдовы царя Тиграна IV; был период, когда трон вообще пустовал, а между 11 и 16 гг. его занимал бывший парфянский царь Вонон, свергнутый с парфянского трона и бежавший в Армению, причем его не признавали ни Рим, ни Парфия. В конечном итоге в Армении установилось хрупкое равновесие, которое пока не решались нарушить обе стороны.

На северо-востоке Августу надо было решить вопрос с Боспорским царством, прикрывавшим Империю от возможных вторжений скифов, сарматов и других племен Северного Причерноморья и Северного Кавказа. В 47 г. до н. э. сын Митридата Фарнак использовал Боспор как базу для попытки возвращения себе Понта, но был разгромлен Цезарем. Власть на Боспоре захватил Асандр, которого Фарнак оставил вместо себя, отправляясь в свой неудачный поход. Фарнак погиб в борьбе с Асандром, а Цезарь решил воспользоваться этими неурядицами и отправил на Боспор своего сторонника Митридата Пергамского, недавно помогшего ему победоносно завершить Александрийскую войну. Но Асандр разгромил Митридата, и он был убит. Стремясь обезопасить себя от сторонников Фарнака, Асандр женился на его дочери Динамии. Август признал Асандра царем Боспора, а тот объявил себя «другом римского народа», а позже «другом цезаря», что означало признание верховной власти Рима и его императора.

После смерти Асандра на боспорском троне оказался некий Скрибоний, выдававший себя за внука Митридата. Возможно, за ним стояли римляне, стремившиеся установить более жесткий контроль над Боспором. Для придания большей законности своей власти Скрибоний также женился на Динамии, но все же оказался неугодным Риму, и Агриппа, находившийся в то время на Востоке, послал на Боспор понтийского царя Полемона. Тем временем в боспорской столице Пантикапее вспыхнуло восстание против Скрибония. Он был убит, и власть захватила Динамия. Между нею и Полемоном началась война. Когда пантикапейцы узнали, что на помощь Полемону готов прийти римский флот, они сдались.

В 14 г. до н. э. Полемон стал царем Боспора и женился на той же Динамии. Боспор и Понт снова объединились под властью одного царя. Но союз между Полемоном и Динамией продержался недолго. Полемон женился на гречанке Пифодориде, а Динамия с сыном Аспургом бежала в азиатскую (по понятиям древних) часть Боспора. Там она возглавила восстание против бывшего мужа. В этой борьбе Полемон погиб, а Август утвердил Динамию царицей Боспора.

Пифодорида стала царицей Понта, так что Боспор и Понт снова разделились. Динамия всячески подчеркивала свое подчинение императору. Она назвала Августа своим «утвердителем» и стала помещать на монетах его портрет вместо собственного, а после ее смерти Аспург вообще поехал в Рим за утверждением на боспорском троне. Теперь Август мог быть спокойным за этот регион.

Система клиентских царств была унаследована империей от республики. В целом Август предпочитал ее сохранять. Он оставил собственные династии в Понте, Набатее, Фракии и некоторых других государствах, где, пользуясь то интригами, то силой, возводил на престол своих ставленников. В других случаях Август все же присоединял такие царства к Империи, превращая их в провинции. Так в 25 г. до н. э. он поступил с Галатией, а в 6 г. н. э. с Иудеей, где сверг и отправил в ссылку правителя этой страны Архелая. Иудея была превращена в провинцию второго ранга, управляемую сначала префектом, а затем прокуратором, и ее первым римским правителем был некий Колоний, подчинявшийся легату Сирии П. Сульпицию Квиринию, вскоре проведшему в Иудее перепись, чтобы узнать, сколько появилось новых подданных Рима в этой небольшой провинции.

В Африке полководцы Августа совершили ряд походов против берберских племен, отодвинув римскую границу к югу. Одновременно принцепс сохранил призрачную независимость Мавретании, на престол которой был посажен Юба II, сын одноименного нумидийского царя, в свое время сражавшегося с Цезарем. Юба воспитывался в Риме, где получил римское гражданство, и был женат на Клеопатре Селене, дочери Антония и Клеопатры, воспитанной Октавией. Высокообразованный человек и известный в свое время писатель и ученый, он активно поддерживал политику Августа. Хотя Мавретания официально считалась независимой страной, принцепс вывел туда несколько колоний своих ветеранов.

Такая система защищала в ряде мест Империю. В других местах Август вел активные войны (несмотря на провозглашенную им политику мира), расширяя римские границы или же защищая их от вторжения. В 25 г. до н. э. префект Египта Л. Элий Галл совершил с отрядом высадку в так называемой Счастливой Аравии, т. е. юго-западной части Аравийского полуострова, где тогда существовало значительное Сабейское царство. На следующий год он предпринял сухопутный поход вдоль красноморского побережья полуострова с целью установления контроля над важным торговым путем в Индию и местами произрастания столь ценимых благовоний. К участию в нем Галл привлек набатеев. Набатейский царь Ободат был признан «другом римского народа» и всячески подчеркивал свою преданность императору. Но его всесильный министр Силлай не был заинтересован в римском успехе, ибо он подрывал основу богатства Набатеи, получавшей значительные выгоды от транзитной торговли между Аравией и Римской империей. И он сделал все возможное для провала похода. Хотя Галлу удалось дойти до цели и даже взять несколько городов, в целом эта авантюра закончилась полной неудачей. Многие римляне погибли, а остатки армии с трудом вернулись, за что Галл был смещен со своего поста, а Силлай казнен.

Тем временем, воспользовавшись отсутствием значительной части римских войск в Египте, на его южную границу напали эфиопы. Новый префект Г. (или П.) Петроний решил их наказать за это. Его армия вторглась в эфиопское царство Мероэ. Римляне захватили бывшую столицу эфиопов Напату и разрушили ее. Войска эфиопской царицы Кандаки были разбиты, и она запросила мира. Петроний отправил ее послов к Августу, который в то время находился на Самосе. Тот согласился на мир, ибо подчинить Мероэ, расположенное далеко на юге, он явно был не в состоянии и отодвинуть границу на 870 миль не решился. Этот поход, однако, обезопасил южную границу Египта.

Эти походы были представлены римскому общественному мнению как чрезвычайно успешные. Были выпущены монеты с легендами ARABIA САРТА (Подчиненная Аравия) и AITHIOPIA VICTA (Побежденная Эфиопия), но на деле военные экспедиции на юго-востоке державы оказались не очень плодотворными. Это было вызвано как трудностями предприятий в совершенно незнакомых странах, так и тем, что основное внимание Август сосредоточил на Европе.

Одним из первых внешнеполитических мероприятий императора было решение испанской проблемы. Уже почти 200 лет римляне вели упорные и почти непрекращавшиеся военные действия на Пиренейском полуострове. В период гражданских войн в Риме туземцы часто принимали в них активное участие, как правило, поддерживая тех соперников, которые в тот момент выступали против утвердившейся в Риме власти. Полностью вне сферы римского господства оставалась северо-западная часть страны. После ухода из Испании Секста Помпея и подчинения поддерживавших его испанцев полководцы Августа приступили к завоеванию вакцеев, астуров, кантабров и других народов Северо-Западной Испании. Но предпринятые ими в 29–27 гг. попытки были безуспешными.

В 26 г. до н. э. на театр военных действий прибыл Август. Под его непосредственным руководством были спланированы совместные выступления нескольких римских армий. В 25 г. римляне напали на Кантабрию с трех сторон, в том числе и с моря. Удар был очень сильным, и к концу 25 г. она была покорена, и Август с триумфом вернулся из Испании. Но вскоре кантабры с присоединившимися к ним астурами и галлеками подняли новое восстание, справиться с которым римляне долго не могли. В Испанию были посланы войска во главе с Агриппой. Наконец, в 19 г. до н. э. он сумел победоносно завершить испанскую кампанию. Подчинив Северо-Западную Испанию, римляне получили богатейшие серебряные рудники, ставшие одним из главных источников серебра для Римской империи.

Несколько раньше было завершено подчинение Галлии. Ее юго-западную часть — Аквитанию — в 56 г. захватил помощник Цезаря П. Лициний Красс, но последовавшие там восстания привели к утрате римского контроля над этой территорией. В 38 г. Аквитанией занялся Агриппа, но окончательно она была покорена только в начале 20-х гг. I в. до н. э., когда наместником на юге Галлии был Μ. Валерий Мессала Корвин, недавно командовавший частью октавиановской армии при Акции. После полного подчинения Испании и Галлии западными границами Римской империи стал Океан, естественный рубеж ойкумены.

После полного покорения Испании и Галлии встал вопрос о безопасности связей с этими странами. Туда из Италии вела только одна сухопутная дорога — вдоль средиземноморского побережья у самой кромки Альп. Альпийские проходы находились в руках горцев, которые могли в любой момент ее перерезать. Еще Цезарь планировал подчинение альпийских племен, но не осуществил свой план. Его выполнение выпало теперь на долю Августа, направившего туда своих полководцев. В 25 г. А. Теренций Варрон Мурена разгромил самое сильное племя Западных Альп — салассов. Многие были убиты, а 44 тыс. пленников проданы в рабство с условием, что хозяева не будут их освобождать в течение 30 лет. В том же году Μ. Виниций подчинил Пеннинскую долину. Местный властитель одной порции Западных Альп Коттий признал римскую власть, за что получил римское гражданство (стал именоваться Μ. Юлием Коттием) и стал управлять теми же владениями, но уже в качестве римского префекта.

Несколько позже пришла очередь Центральных Альп. В 16–14 гг. до н. э. римские войска предприняли наступление на живших там ретов, винделиков и другие племена. Еще ранее в этом районе возникло Норикское царство, объединившее ряд племен и признававшее верховную власть Рима. Постепенно римляне проникали туда все глубже и к 15 г. аннексировали эту территорию. Только племя амбозонтов отказалось признать римскую власть, и Август направил против них войска. Командование военными действиями в Альпах он поручил своим пасынкам Тиберию и Друзу, которые с двух сторон двинулись против альпийских племен. Несмотря на упорное сопротивление горцев, они были побеждены, и армия Тиберия двинулась еще дальше на север, дойдя до истоков Дуная. В результате этих походов римляне покорили правобережную часть верхней дунайской долины, и Дунай в этом районе стал границей империи.

К тому времени римляне укрепились и на нижнем Дунае. Еще в 75 г. до н. э. проконсул Македонии Г. Скрибоний Курион дошел до берегов Дуная и покорил часть племен Мезии, однако расширить свои владения здесь римляне не смогли из-за активного сопротивления местного населения. К тому же за Дунаем вождь даков Буребиста около 60 г. до н. э. начал создавать свою державу, включавшую не только даков, но и ряд других племен. С помощью верховного жреца Декайнея он провел реформы, позволившие ему реорганизовать племенное объединение и создать мощную державу. Он распространил свою власть и на правый берег Дуная. Под властью Буребисты оказались и греческие города на западном берегу Эвксинского Понта. В 48 г. Помпей, находясь на Балканском полуострове, заключил с ним договор, надеясь на его помощь в борьбе с Цезарем. После своей победы последний начал планировать поход против вождя даков, но не успел. Однако в 44 г., когда погиб Цезарь, жертвой заговора пал и Буребиста. После его смерти держава распалась, и местные балканские владыки начали ожесточенную борьбу друг с другом. Это облегчило римское завоевание.

В 29 г. Μ. Лициний Красс, внук триумвира, вторгся в Мезию. Он разбил племя бастарнов, жившее за Дунаем, но регулярно нападавшее на правый берег, а затем обратил свое оружие непосредственно против мезийских племен и их правителей. Часть мезов подчинилась римлянам мирно, другую часть Красс привел к покорности силой. Его дело продолжили другие наместники Македонии. Последняя была сенатской провинцией, и Август не хотел усиливать ее проконсулов. Он был вынужден признать провозглашение Красса императором (в республиканском смысле) и согласиться на его триумф, но выказал при этом такое недовольство, что карьера Красса на этом и завершилась. А вскоре он отделил Мезию от Македонии. Как почти все другие сенатские провинции, Македония осталась «невооруженной», а военные силы были сосредоточены в Мезии. Римляне, таким образом, установили полный контроль над нижним течением Дуная.

Захват верхнего и нижнего Дуная дал Августу возможность приступить к подчинению его средней части, где жили паннонцы. Поводом послужило их вторжение в пределы Империи в 16 г. Использовав его, в 13 г. до н. э. римляне начали наступление на Паннонию. Сначала армию возглавлял наместник Иллирика Μ. Виниций, а затем его сменил Агриппа. Он нанес паннонцам поражение, те отступили, и Агриппа с победой вернулся в Рим. Но в следующем году паннонцы снова выступили. Агриппа тем временем умер, и Август поставил во главе римских войск Тиберия. В 12–11 гг. он опустошил Паннонию и достиг Дуная. Теперь весь Дунай стал границей Римской империи.

К северу от среднего Дуная в начале нашей эры возникло маркоманское государство Маробода. Германское племя маркоманов жило сначала в районе Рейна и участвовало в войнах с римлянами. Но затем маркоманы откочевали на юго-восток и заняли земли, ранее заселенные кельтским племенем бойев (от них пошло немецкое название Чехии — Богемия). Под руководством своего энергичного вождя Маробода маркоманы создали довольно сильную державу. Маробод был единственным германским царем, имевшим постоянную армию из 70 тыс. пехотинцев и 4 тыс. конников. Он понимал необходимость сохранения мирных отношений с Римом и старался их не портить. Но имперское правительство не могло терпеть существование такого относительно сильного государства вблизи своих границ, поэтому Август поручил Тиберию возглавить военную экспедицию против Маробода. Она началась в 4 г. н. э.

В разгар военных действий против маркоманов в Паннонии и Далмации вспыхнуло мощное восстание. На сторону восставших перешла часть воинов стоявших там вспомогательных когорт. Многие римские граждане, находившиеся в этих областях, были убиты. Попытка наместника Иллирика Μ. Валерия Месалы Мессалина подавить восстание в 6 г. не удалась, римляне потерпели поражение. Правда, вскоре тот взял реванш, но паника в Риме была огромная. Казалось, что недалек момент мощного вторжения «варваров» в Италию. Август предпринял энергичные действия по организации, по существу, новой армии, в которую включил даже вольноотпущенников. Во главе ее он опять поставил Тиберия. Одновременно из Мезии в Паннонию двинулась армия А. Цецины Севера. Часть паннонцев укрепилась на горе Альме и не давала соединиться двум римским армиям. На помощь Северу пришел из Сирии со своими войсками Μ. Плавтий Сильван. Но паннонцы разбили Севера и Сильвана, и Север был вынужден вернуться в Мезию. После этого главная тяжесть войны выпала на долю Тиберия. Трезво оценивая положение вещей, он решил не ввязываться в большое сражение, а выждать, пока разногласия, голод и болезни не обессилят восставших. Эта тактика себя оправдала, и в 8 г. основная часть восставших сдалась. Но в том же году вспыхнуло мощное восстание в Далмации, к которому присоединились еще не сдавшиеся паннонцы. В 8 и 9 гг. армии Тиберия, его племянника Германика и Μ. Эмилия Лепида, внучатого племянника триумвира и мужа внучки Августа Юлии-младшей, вели активные боевые действия в Паннонии и Далмации. Лишь в 9 г. были взяты последние высокогорные укрепления повстанцев, и восстание было подавлено. Рим мог вздохнуть свободно. Но в том же году пришло страшное известие о катастрофе, постигшей римлян в Германии.

Со времени войн Цезаря в Галлии границей Римской державы был Рейн. Август решил раздвинуть границы государства и в этом районе, тем более что зарейнские германцы не раз переходили реку и помогали галлам, выступавшим против римского господства. В соответствии с наиболее распространенными географическими представлениями того времени Августу и его штабу казалось, что где-то очень близко к востоку от Германии протекает Океан и располагается восточная граница обитаемого мира. Как после завоевания Испании и Галлии империя достигла своего естественного предела на западе, так после подчинения Германии то же должно было произойти и на северо-востоке. А там можно было обойти и Парфию. Все эти соображения толкнули Августа на вторжение в Германию. Германская кампания, возможно, планировалась Агриппой, но сначала ослабление его позиций, а затем смерть привели к тому, что Август доверил ведение ее своему пасынку Друзу[37].

В 13 г. до н. э. Август послал в Галлию Друза и поручил ему верховное управление всей этой страной, так что имевшиеся там наместники отдельных провинций оказались ему подчиненными. Помощь германцев очередному галльскому мятежу стала поводом для вторжения за Рейн. В 12 г. Друз перешел эту реку. Чтобы дать возможность свободно действовать флоту, он приказал построить канал в устье Рейна, и флот действительно принял активное участие в боевых операциях. Действуя на суше и на море, Друз успешно воевал против фризов, узипетов, хавков и других германских племен. В стране хавков он дошел до р. Визургис (Везер), но не перешел ее, а вернулся обратно. В следующем году Друз повторил поход, покорив ряд новых племен. Около Арбалона он наголову разгромил германцев, после чего все земли между Рейном и Визургисом практически были подчинены.

В 9 г. до н. э. Друз предпринял новый поход. На этот раз он перешел Визургис и достиг Альбиса (Эльбы), однако на обратном пути упал с лошади, получив тяжелые травмы. Август, находившийся в это время на севере Италии, узнав об этом, тотчас послал туда Тиберия. Тот еще успел застать брата живым, но очень скоро, 14 сентября 9 г. до н. э., 29-летний Друз, один из самых способных римских полководцев, умер. После его смерти походы в Германию возглавил Тиберий. В течение нескольких лет, до 6 г. до н. э. включительно, он покорял германские племена между Рейном и Альбисом, после чего с победой возвратился в Рим. На завоеванных землях была организована провинция Германия.

В 7 г. н. э. легатом Германии стал П. Квинтилий Вар, переведенный туда из Сирии. Он принадлежал к кругу особо доверенных лиц. Так, он сопровождал Августа во время его путешествия на Восток. Первым браком он был женат на дочери Агриппы Випсании Агриппине также от первого брака. Другая дочь Агриппы от этого брака была женой пасынка Августа Тиберия. Первый брак Вара распался, но зато затем он женился на внучатой племяннице Августа Клавдии Пульхре. Вместе с Тиберием Вар был консулом в 13 г. до н. э., что было знаком высокого почета и доверия. Позже он стал легатом Сирии и жесткой рукой подавил беспорядки в Иудее, которые возникли там после смерти царя Ирода. Вар счел и Германию полностью покоренной и начал, невзирая на местные обычаи, решительно, как он действовал и на Востоке, вводить римские суды и урегулировать споры на основе римского права. Это вызвало недовольство германцев. Возник заговор во главе с вождем племени херусков Арминием. В 9 г. германцы восстали. Арминий заманил армию во главе с Варом в Тевтобургский лес, где римляне были почти полностью уничтожены. Погиб и сам легат. Только немногочисленные остатки римской армии сумели добраться до Рейна и переправиться на левый берег. Германия была потеряна.

Август был в отчаянии. Ходили слухи, что он подумывал о самоубийстве. Скоро принцепс понял, что для подавления германского восстания и вторичного завоевания страны необходимы слишком большие силы, которых у империи на тот момент не было[38]. Это тягчайшее поражение, какого римляне давно не испытывали, могло поставить под вопрос и позицию Августа в государстве. И он принял меры: с одной стороны, ввел чуть ли не военное положение в Риме, дабы предупредить возможные беспорядки, и дал обет устроить игры в честь Юпитера Наилучшего Величайшего в случае улучшения положения, а с другой — послал Тиберия на Рейн восстановить, насколько это было возможно, положение в этом регионе. Хотя Тиберий, как кажется, и провел там ряд военных демонстраций, а позже посланный на Рейн сын Друза Германик совершил несколько карательных экспедиций за Рейн, эта река так и осталась границей Римской империи. Конечно, не только на Августа, но и на все римское общественное мнение тевтобургская катастрофа произвела огромное впечатление. «Германский синдром» будет преследовать римлян еще не одно десятилетие и даже столетие. Характерно, что, когда родственники сумели выкупить некоторых пленников из германского плена, вернувшимся было запрещено жить в Италии.

Слишком большие трудности при подавлении восстаний в Паннонии и Далмации и катастрофа в Тевтобургском лесу заставили Августа изменить приоритеты внешней политики. Он расстался с мечтой о мировом господстве и поставил главной задачей удержание достигнутых Римской империей рубежей. Хотя некоторые военные действия на Рейне еще велись, большого масштаба они не достигали, и ни о каком новом наступлении не было и речи. Август составил специальную записку, т. е. фактически завещание, в котором настойчиво советовал потомкам держаться в пределах Империи[39]. Это изменение приоритетов по наследству перешло и к его преемникам. Хотя римские императоры и не отказывались при удобном случае от аннексий тех или иных территорий, в целом возобладала другая тенденция — защита существовавших границ. Внешняя политика Римской империи в большей степени стала носить оборонительный характер.

Август довольно рано стал заботиться не только об укреплении своей власти, но и об увековечении созданного им режима и, следовательно, о своем преемнике. В передаче всех своих полномочий такому преемнику он видел единственное средство избежать новой гражданской войны. Это, конечно, противоречило официальному восстановлению республики, ибо в ней передача верховной власти по наследству принципиально невозможна. Но Августа это не стесняло. Как и в случае оформления своей власти, так и при переходе ее к своему преемнику он пытался найти подходящие и казавшиеся вполне традиционными способы обеспечения такого перехода. Для этого нужно было, во-первых, убедить римское общество в авторитете предполагаемого преемника, а во-вторых, еще при жизни дать ему как можно больше полномочий. Этим целям отвечала и пропаганда Августа. Начиная по крайней мере с 13 г. до н. э. на монетах стали появляться портреты не только принцепса, но и членов его семьи: зятя Агриппы, дочери Юлии, внуков Гая и Люция. Этим всячески подчеркивалось, что власть должна остаться в семье Августа. Вопрос состоял, однако, в личности предполагаемого преемника.

В течение долгих лет его «правой рукой» и фактически соправителем был Агриппа. И когда в 23 г. до н. э. Август, казалось, умирал, свое кольцо с печатью он отдал именно ему. По желанию своего друга и покровителя Агриппа в свое время женился на племяннице Августа Клавдии Марцелле, родившей ему дочь Випсанию. Но позже принцепс заставил его с ней развестись и вступить в брак с его дочерью Юлией, от которой родились сыновья Гай, Люций и Агриппа (так как он родился после смерти отца, то был прозван Постумом, т. е. Посмертным) и дочери Юлия-младшая и Агриппина. Все это время Агриппа то возносился на самый верх власти, то оттеснялся на второй план родственниками принцепса.

Август не имел сыновей. Его первый брак был бездетным (говорили, что, женившись из чисто политического расчета, будущий принцепс развелся с женой, даже оставив ее девственницей). Второй раз он женился на Скрибонии, родственнице Секста Помпея. Этот брак тоже был «политическим»: он должен был закрепить договор, заключенный с Секстом Помпеем. Разрыв договора неминуемо привел и к разрыву брака. В 39 г. произошло событие, повлиявшее на жизнь будущего Августа и проблему его наследства. В этом году после фактического прекращения преследований республиканцев и помпеянцев в Рим вернулся Тиб. Клавдий Нерон, неоднократно оказывавшийся ранее врагом Октавиана, со своей красавицей женой Ливией Друзиллой. Август страстно влюбился в Ливию и заставил Нерона развестись с ней. Он обратился к жрецам-понтификам с вопросом, может ли он жениться на женщине, беременной не от него, и после их благоприятного ответа решил официально вступить в брак с Ливией. Дождавшись рождения Скрибонией дочери, он официально с ней развелся и 17 января 38 г. до н. э. официально женился на Ливии. К этому времени у Ливии уже был сын Тиберий, и она была беременна и вскоре родила сына Друза. Собственных детей у Августа и Ливии не было, поэтому принцепс в 20-х гг. до н. э. приблизил к себе Клавдия Марцелла, сына Октавии от первого брака.

^Ливия

Он взял его с собой в Испанию, сделал эдилом и женил на своей дочери Юлии (это был ее первый брак). Было ясно, что принцепс готовит Марцелла в преемники, и на этой почве возникло соперничество между Марцеллом, Агриппой и старшим пасынком Августа Тиберием. Но в 23 г. до н. э. Марцелл умер. После этого 18-летняя Юлия стала женой 41-летнего Агриппы. Может быть, Август снова рассчитывал на Агриппу как на своего преемника. В 18 г. до н. э. он дал Агриппе трибунские полномочия, равные его собственным[40], и высший империй, каким обладал сам. Агриппа тем самым официально признавался наследником власти Августа, однако в 12 г. до н. э. он умер.

Проблема наследования, естественно, занимала не только Августа, но и его окружение, среди которого огромную роль играла жена принцепса Ливия. Очень красивая и при этом необычайно умная, она была и великолепной интриганкой. Даже сам Август побаивался ее. Говорили, что он разговаривал с женой по заранее написанному конспекту, чтобы не сказать ничего лишнего, что та могла бы использовать в своих интригах. Ливия стремилась реализовать все свои возможности, чтобы сделать наследниками мужа своих сыновей Тиберия и Друза, и, может быть, именно Тиберия, который был старше и рожден ею еще до вступления в брак с будущим Августом. Однако принцепс скорее делал ставку на свое естественное потомство, происходящее от его родной дочери Юлии, рожденной ему Скрибонией. Между «линией Ливии» и «линией Скрибонии» не могло не возникнуть соперничества.

Вскоре Август явно выбрал себе в преемники сыновей Агриппы и Юлии Гая и Люция. Он их усыновил под именами Гая Цезаря и Люция Цезаря, даровал им самые разные почести, не раз давал весьма ответственные поручения. Чтобы еще больше поднять престиж усыновленных внуков, Август становился консулом именно в те годы, когда они надевали мужскую тогу, т. е. официально становились совершеннолетними. В 5 г. до н. э. жители Римской империи принесли новую присягу Августу (точнее, его благополучию), что, видимо, было связано с признанием внуков официальными наследниками уже пожилого, по римским меркам, Августа. В том же году построенный в испанском городе Новом Карфагене театр был посвящен Гаю Цезарю. Но оба юноши один за другим умерли.

Во 2 г. до н. э. разразился скандал, связанный с Юлией-старшей, впутавшейся в заговор против отца и мужа. Совсем не исключено, что масштаб скандала был преувеличен Ливией, использовавшей это событие для устранения падчерицы. Именно она добилась, чтобы Юлию в ссылку сопровождала ее мать Скрибония. Это было сделано под предлогом облегчения участи сосланной дочери. Но, сделав этот шаг, Ливия устранила даже малейшую опасность со стороны бывшей жены Августа[41].

Ливия добилась своего. После смерти Гая и Люция Цезарей Август усыновил старшего пасынка Тиберия, получившего теперь имя Тиберий Юлий Цезарь[42]. После смерти Агриппы он заставил Тиберия развестись с горячо любимой Випсанией, дочерью Агриппы от предыдущего брака, от которой он имел сына Друза (Друза-младшего), и жениться на только что овдовевшей Юлии. Тиберий и до усыновления, и позже исполнял ряд важных поручений принцепса, проявив себя как умелый администратор и искусный полководец. В частности, он прекрасно руководил поставками продовольствия в Рим, командовал армиями, подчиняя Рецию, Винделицию, Паннонию, подавил паннонское восстание, выполнял деликатные дипломатические поручения на Востоке. После гибели своего младшего брата Друза Тиберий возглавил войска в Германии, покорив эту страну до Альбиса (Эльбы). Он получил торжественный титул императора, отпраздновал триумф, в его честь чеканились монеты и вырезались геммы, получил трибунскую и проконсульскую власть, что делало его чуть ли не соправителем Августа. Однако семейные неурядицы (оба супруга, вступив в брак по воле Августа, не любили друг друга), нерасположение Августа, которому гораздо больше нравился Друз, непрочное положение при дворе — все это заставило Тиберия покинуть Рим и в течение нескольких лет жить фактически изгнанником на Родосе. Только после ссылки Юлии и смерти Гая и Люция Цезарей он вернулся в Рим и в 4 г. снова получил трибунские полномочия.

Усыновляя официально Тиберия и делая его своим несомненным наследником, Август в то же время заставил его усыновить сына Друза Германика, который, таким образом, становился бы третьим принцепсом после самого Августа и уже немолодого Тиберия. Этим Август в первую очередь добивался укрепления созданного им политического строя по крайней мере на три поколения, прекрасно понимая, что такого времени вполне достаточно для укоренения нового режима не только в официальной сфере, но и в психологии римлян. Преследовал он и другую цель.

В это время вокруг Германика стала собираться своя группа, в которой значительную роль играли представители старой знати. Более того, он был женат на Агриппине, дочери Агриппы и Юлии. Это делало его в какой-то степени сторонником «линии Скрибонии». Кроме того, Германик занимал иную позицию во внешней политике. В то время как Тиберий полностью поддерживал отказ от внешней экспансии, Германик, если не явно, то в глубине души, стремился к возобновлению завоеваний. Может быть, подспудно, но противостояние двух противоположных направлений во внешней политике существовало, и Август с его необыкновенным политическим чутьем и огромным опытом не мог этого не чувствовать. А такой разлад, конечно же, ослаблял бы в будущем власть. И, заставив Тиберия усыновить Германика и сделать его своим наследником, принцепс стремился консолидировать и политическую элиту, и свою собственную семью.

Ливия всячески покровительствовала Тиберию. Это вызвало страх у оставшихся детей Юлии — ее дочери Юлии-младшей и сына Агриппы Постума. Август официально усыновил и его, думая, может быть, о передаче власти им обоим, как в случае Гая и Люция Цезарей, но через некоторое время Ливия добилась изменения этого решения и отказа мужа от усыновления внука. Это показывало, что Ливия и Тиберий не остановятся ни перед чем, чтобы полностью вывести из игры «линию Скрибонии». А в случае прихода к власти Тиберия над ними нависла бы серьезная, может быть смертельная, опасность. Возник ли действительно новый заговор, в котором участвовали Агриппа Постум, Юлия и ее муж Л. Эмилий Павел, неизвестно. Какое-то движение в пользу Агриппы, кажется, все же было. Возможно, что, как и десятью годами раньше, Ливия использовала свое положение, чтобы все это преувеличить. В результате Павел был обвинен и то ли казнен, то ли принужден к самоубийству, Юлия-младшая, обвиненная, как и мать, в прелюбодеянии, и Агриппа Постум сосланы. Эти и некоторые другие шаги Ливии должны были расчистить путь Тиберию. И этого она добилась. В 13 г. н. э. он официально получил империй, равный империю Августа. Они вместе начали проводить ценз, завершенный в следующем году. Тиберию даны были также трибунские и проконсульские полномочия. К 14 г. Тиберий оставался единственным признанным преемником уже весьма старого Августа[43]. В завещании принцепс передавал ему две трети своего имущества, делая Ливию наследницей остальной трети. Наследниками второй степени (в случае отказа первых) были названы Германик и сын Тиберия Друз-младший. Ни об Агриппе Постуме, ни об обеих Юлиях речи не было. Более того, он даже завещал не хоронить их в своем мавзолее. Политика Ливии увенчалась полным успехом.

Как уже говорилось, Август умер 19 августа 14 г. в возрасте 77 лет в тот самый день, когда 57 лет назад он впервые достиг высшей власти в Римской республике[44]. Он являлся единоличным главой государства 44 года. Ни один из его преемников в этом с ним сравниться не сможет. И само его долгое правление, несомненно, способствовало стабилизации установленного им политического режима. С ним сошел в могилу один из самых выдающихся деятелей мировой истории.

С самого начала своей политической деятельности будущий Август выступал как продолжатель дела Цезаря. Приняв посмертное усыновление, он возложил на себя и определенные моральные обязательства. В сложной обстановке, возникшей после убийства Цезаря, встретившись с неприязнью тогдашнего лидера цезарианцев Антония, Октавиан пошел на союз с сенаторами, возглавляемыми Цицероном, и даже привлек к нему значительную часть бывших соратников Цезаря. Однако, добившись резкого ослабления Антония, он сразу же изменил фронт и присоединился к лозунгу мести за убитого Цезаря и больше ему не изменял. Недаром одной из первых мер после победы над Антонием стало строительство храма Марса Мстителя. Всячески подчеркивая божественность своего приемного отца, Август в значительной степени подготавливал и собственное обожествление. В науке, однако, стало обычным противопоставление Августа и Цезаря. Считается, что последний, открыто нарушавший республиканские нормы, стремился к установлению в Риме абсолютной монархии восточноэллинистического типа, какую хорошо узнал во время пребывания в Египте, а Август пошел на компромисс с республиканскими нормами и создал государственный строй, основанный на паритете с сенатом и другими республиканскими установлениями. Каковы были тайные мысли Цезаря, мы говорить не можем. Разумеется, совсем не исключено, что он действительно мечтал о монархии. Однако, во-первых, доказать это невозможно, а во-вторых, Цезарь был все-таки римлянином до мозга костей, гордившимся своим древним происхождением и, следовательно, не принимавшим такую чуждую в то время римлянам идею, как создание царства. Конечно, в последние месяцы его диктатуры слухи о монархических замашках, к тому же подтвержденные не очень-то умными жестами некоторых его сторонников, распространялись его врагами, но, насколько они были обоснованы, сказать нельзя. Цезарь решительно противостоял таким слухам. Его власть была основана как на диктатуре, так и на концентрации в его руках различных полномочий, ранее принадлежавших отдельным магистратам.

Август фактически пошел по этому же пути. Он отказался восстановить диктатуру, но в остальном его политический курс не отличался от цезаревского. Даже цезаревская политика «милосердия» и консолидации общества им после окончательной победы продолжалась. Август был явно лучшим политиком, чем Цезарь. В отличие от своего приемного отца он, просчитывая много будущих ходов, не торопился с оформлением власти, а создавал и укреплял ее постепенно, делая один шаг за другим. Частично такое различие может объясняться возрастом того и другого. Цезарь захватил Рим и впервые стал диктатором в возрасте от 52 до 55 лет, а окончательной победы добился между 56 и 59 годами[45], и он явно торопился укрепить свое положение во главе римского государства. Августу после гибели Антония было 33 года, и вся жизнь у него была впереди. Правда, в первый период своего правления он не раз болел. Полагают, что эти болезни были лишь стрессовыми реакциями на политическое напряжение. И все же сравнительная молодость делала свое дело. Но главным было, конечно, другое — Август лучше учитывал складывавшуюся ситуацию и действовал строго в соответствии с ней. Можно говорить, что он продолжил курс Цезаря, но делал это постепенно. Впрочем, Август мог позволить себе такую постепенность еще и потому, что после битвы при Филиппах уже не существовало никакой принципиальной оппозиции личной власти, а с устранением Секста Помпея, Лепида и Антония у будущего Августа не было ни одного соперника.

Все это, конечно, не означает, что Август лишь продолжал путь Цезаря. В некоторых моментах он явно от него отклонялся. Так, например, произошло с провинциальной политикой. Если Цезарь взял курс на ускоренную романизацию провинций, то Август, не отменяя, естественно, принятых им решений, резко замедлил этот курс, по крайней мере в институционном плане, ограничив распространение римского гражданства. Но главное другое. Гениальное политическое чутье Августа проявилось прежде всего в том, что он нашел формулу власти, в наилучшей степени отвечавшую и сложившейся политической ситуации, и римской системе ценностей, и общему античному миропорядку. Она заключалась в двух понятиях: восстановленная республика и принципат. В этих рамках принцепс и строил новый режим.

Заслуги Августа громадны. Их можно отметить и во внутренней политике (стабилизация государства и гражданского коллектива, преодоление последствий гражданских войн, укрепление общества), и во внешней (расширение границ Империи, урегулирование парфянской проблемы), и в создании профессиональной армии, и в сфере идеологии и культуры (недаром его правление стало «золотым веком» римской поэзии). Он умел привлекать к себе преданных помощников и оставил по себе глубокую память. Уже при жизни ему стали воздавать божественные почести (правда, только в провинциях и вместе с богиней Ромой), а после смерти он был официально обожествлен. Но главное, Август, прекрасно оценивавший ситуацию, сумел создать политический строй, в наибольшей степени соответствовавший реалиям тогдашнего античного общества, и благодаря ему он сумел достичь всех отмеченных выше результатов. Август стал идеалом для будущих правителей, и не только Рима. Неслучайно все последующие монархи вплоть до наших дней были и есть «августейшие». Разумеется, говорить о построении Августом всего здания принципата нельзя. Оно достраивалось и частично перестраивалось его преемниками. И все же главное было сделано именно Августом. Время Августа стало переломной эпохой в римской истории, с пего начинается история Римской империи.

Система, созданная Августом, оказалась достаточно прочной и просуществовала по крайней мере два столетия. Это не значит, что она не развивалась. Принципат являлся такой государственной системой, в которой соединились полисно-республиканские и монархические элементы, и с течением времени последние решительно брали верх, хотя никогда первых не вытеснили. Историю принципата можно разделить на два больших периода — ранний и поздний. Границей между ними явилась гражданская война 68–69 гг.

Надо еще раз подчеркнуть, что период правления Августа явился глубоким переломом в жизни Рима. За это время в обществе укрепилась всеобщая или почти всеобщая убежденность в невозможности другого вида власти, кроме единоличного правления первого гражданина, поэтому естественно, что после смерти Августа никаких разговоров в широких кругах римлян о возвращении к прежнему государственному строю не было и не могло быть. Речь могла идти только о личности преемника. Таковым стал пасынок Августа. К моменту смерти Августа Тиберий уже обладал и трибунской, и высшей проконсульской властью. Он тотчас привел к присяге преторианцев и принял меры по подготовке торжественных похорон Августа. Умерший принцепс получил невиданные почести, в том числе был официально обожествлен.

Торжественные похороны, ритуал которых был в значительной степени завещан самим Августом, прошли в Риме. Тиберий и его сын Друз произнесли погребальные речи, в честь умершего принцепса была учреждена новая жреческая коллегия — sodales Augustales. Различные траурные мероприятия прошли также в городах Италии и провинций. Боясь возможных волнений, Тиберий наводнил Рим воинами, введя чуть ли не военное положение.

Одним из самых первых дел Тиберия стало убийство Агриппы Постума, единственного оставшегося в живых внука Августа, в ком, несмотря на его ссылку, он видел опасного соперника[46]. Скорее, был опасен не столько сам Постум, сколько его имя, которое могли использовать противники Тиберия.

Действительно, еще при жизни Августа возник заговор неких Л. Авдасия и Азиния Эпикада, планировавших сразу после смерти императора похитить Агриппу Постума и его мать и привезти их к войскам, чтобы выступить против Тиберия. Почти то же самое попытался сделать раб Агриппы Клемент, но опоздал и объявил себя якобы спасшимся Постумом, вызвав этим довольно сильное движение в Италии.

^{Тиберий}

Он мог даже иметь поддержку в тех кругах «политического класса», которые были недовольны приходом к власти Тиберия. Лишь с помощью коварства последнему удалось справиться с Лжеагриппой. Все это ясно показывало, что, если Агриппа Постум останется в живых, спокойно править Тиберий не сможет. Правда, при этом он распространил слух, что это приказал сделать еще Август.

В Риме никто не сомневался, что власть полностью перешла к Тиберию. Магистраты, сенат, всадники и римский народ принесли ему, как когда-то Августу, присягу. То же самое несколько позже сделали провинциальные общины. Было даже внесено предложение повторять эту присягу ежегодно, поэтому от нового заседания сената не ожидали ничего чрезвычайного. Однако неожиданно это заседание, созванное по инициативе Тиберия 17 сентября 14 г., он начал так, как и его отчим 41 год назад: заявил об отказе от верховной власти. По его словам, это слишком тяжелая ноша, которую в одиночку мог нести только Август, а он, Тиберий, делать это не в состоянии, но готов взять ту долю власти, какую ему предоставит сенат, и быть верным ему слугой. В какой-то степени это было повторением демарша Августа в 27 г. до н. э., и не исключено, что оно было подсказано ему Ливией, хорошо помнившей события того январского дня, если только она сама не принимала участие в подготовке соответствующего плана.

Эта речь вызвала переполох в сенате. Одни были искренне уверены, что в случае исчезновения единоличной власти государство вернется в атмосферу гражданских войн и рухнет; другие испугались, что это хитрый маневр Тиберия, желавшего таким образом выявить своих тайных врагов; третьи полагали, что неплохо было бы восстановить старый республиканский строй, но боялись проявить себя; четвертые, а таковых было, пожалуй, большинство, в своем раболепии были готовы униженно умолять Тиберия не отдавать власть. Разумеется, речь была образцом лицемерия. Недаром когда консуляр Г. Азиний Галл спросил Тиберия, какую часть власти он готов взять на себя, тот растерялся и долго не мог ответить. Да и сам Галл понял, что попал впросак, и неуклюже попытался выпутаться, заявив, что своим вопросом он только хотел подчеркнуть неделимость государства[47]. Речь явно была рассчитана на твердый отказ сената принять его отставку, но все же свести ее лишь к лицемерию нельзя.

При всем том, что в 31–27 гг. до н. э. и позже политический строй Рима на деле радикально изменился, и это прекрасно понимали уже современники, с юридической точки зрения мало что произошло. Официально речь шла о сосредоточении в руках одного человека множества полномочий, ранее распределенных между относительно большим числом магистратов, и при этом последние продолжали избираться. Сам Август заявлял, что он превосходит своих коллег не властью, а авторитетом. Это, конечно, тоже было лицемерием, но юридически почти безупречным. Реформами 27–23 гг. и последующих монархия не была установлена, и власть Августа носила личный характер. Со смертью принцепса такая власть по идее должна была исчезнуть. Некоторые чрезвычайные полномочия, а также трибунскую власть Тиберий, правда, уже имел, и это делало его наследником власти, но ее еще надо было легализовать. Ему было важно, чтобы он получил все полномочия, какими обладал его приемный отец, от сената, по традиции считавшегося самым авторитетным органом государства.

Надо также иметь в виду, что Тиберий, несмотря на свои несомненные заслуги перед Римом и столь же несомненные качества администратора и полководца, не был особенно популярен в Риме. Август долгое время смотрел на него как на относительно второстепенную фигуру своей семьи, и это повлияло на отношение к нему римлян. Римская толпа по традиции весьма настороженно, если не сказать враждебно, относилась к роду Клавдиев, к которому по рождению принадлежал Тиберий, и такое отношение частично, по крайней мере, было перенесено и на наследника Августа. Ему не могли простить его роль в устранении ряда членов рода Юлиев. Да и в армии его не особенно любили, причем именно в войсках под его командованием. Его суровость и требования дисциплины не нравились солдатам. Его, в частности, обвиняли и в непомерном пьянстве. Своим нравом, поведением, мрачным видом Тиберий контрастировал с Августом. Тот пришел к власти довольно молодым, а Тиберию было 54 года, и многим он казался стариком, не имевшим достаточно сил для управления государством.

Гораздо более популярным и у римской толпы, и в армии был сын Друза Германик. Сравнительно молодой (в 14 г. ему было 29 лет), но уже прославившийся рядом побед, красивый, умевший располагать к себе людей, Германик казался гораздо более привлекательной фигурой. Друз, как и Тиберий, был по рождению Клавдием, но родился он после брака Ливии с будущим Августом и в большей степени воспринимался как его сын, чем Тиберий, которому при браке его матери с Октавианом было четыре года. И Август предпочитал его Тиберию, но в конце концов все-таки сделал ставку на опыт, а не на молодость. При этом он, однако, заставил Тиберия усыновить Германика, таким образом ставшего официальным его наследником. В таких условиях Тиберию, как воздух, нужно было создать впечатление, что он принимает всю полноту власти против собственной воли, но по решению сената, подчиняясь ему. Для этого он, как и Август 41 год назад, разыграл комедию с отказом от власти. В принципе она осталась временной и чрезвычайной, но теперь уже второй раз передавалась одному человеку — наследнику Августа. Это в значительной степени закрепляло новый государственный строй, созданный Августом. Со времени этого заседания сената Тиберий и стал отсчитывать время своего правления.

Опасения Тиберия оправдались сразу же после получения им полномочий принцепса. При известии о смерти Августа восстали солдаты армий, стоявших на Дунае и Рейне. Скудость государственных средств заставляла правительство задерживать на службе отслуживших свой срок воинов, чтобы не выплачивать им полагавшегося при увольнении довольствия. Кроме того, солдаты, в том числе и отслужившие свой срок, занимались довольно тяжелыми работами. Пока был жив Август, воины более или менее мирились с этим, но с приходом к власти весьма непопулярного Тиберия подняли мятеж. Они потребовали отставки отслуживших, уменьшения срока службы до 16 лет, увеличения жалованья, прекращения занятости на тяжелых работах. На Дунай Тиберий послал своего сына Друза в сопровождении отряда преторианцев. Его попытки уговорить солдат отказаться от их требований и вернуться к исполнению воинского долга оказались тщетными. Но, на его счастье, ночью случилось лунное затмение, и, играя на охватившем воинов суеверном страхе, Друз добился покорности, а зачинщики мятежа были казнены.

Положение на Рейне было еще тревожнее, так как воинов там было намного больше, а мятеж делал эту опасную границу беззащитной. Но особенно страшило Тиберия то, что верховным главнокомандующим всеми легионами и наместником Галлии был, как и ранее, его отец Друз, Германик, который вполне мог воспользоваться ситуацией и, возглавив мятеж, двинуться на Рим. Действительно, солдаты этой армии провозгласили Германика императором. Однако вопреки их ожиданиям и страхам принцепса тот не только отказался выступить против своего дяди и приемного отца, но и принял все меры по усмирению мятежа. При этом он все же пообещал выполнить некоторые требования солдат. Было увеличено жалованье, отслужившие 20 лет увольнялись со всеми полагавшимися привилегиями, а отслужившие 16 и более лет не привлекались ни к каким работам, кроме чисто военных операций. Тиберию пришлось не только утвердить эти распоряжения, но и распространить их на другие армии.

Чтобы, с одной стороны, занять солдат, а с другой — еще раз напомнить германцам о силе римского оружия, Тиберий приказал Германику перейти Рейн. В 14–16 гг. тот совершил несколько походов за Рейн. Во время одного из них — в 15 г. он проник в Тевтобургский лес, где за шесть лет до этого была уничтожена армия Вара, и торжественно похоронил брошенные там останки римских воинов. Германцы были разгромлены. В их числе была и армия Арминия, который возглавлял борьбу германцев и уничтожил легионы Вара. В руки римлян попала жена Арминия, а вскоре и сам Арминий был убит своими врагами в собственном племени. На обратном пути римский флот был почти полностью уничтожен бурей, а вместе с ним погибла и часть легионеров, посаженных на корабли. Только распорядительность и инициатива Германика спасли выживших. Но новым победоносным походом он загладил впечатление от этого несчастья.

Германик мечтал о полном восстановлении римской власти до Альбиса, но Тиберий в 16 г. приказал ему более походов не совершать и отозвал его с Рейна. Молва приписывала эти распоряжения Тиберия его зависти к своему племяннику. Видимо, и это, и опасение чрезмерного усиления престижа и так очень популярного Германика сыграли свою роль. Но главным все же было иное: Тиберий прекрасно понимал, что удержание зарейнских земель потребует слишком много сил, какими Империя, по его мнению, на тот момент не располагала. В ходе своих походов Германик разгромил главных врагов, более всего угрожавших римской Галлии, — свевов и сугамбров. Это обеспечило безопасность границы и римских провинций, и Тиберий твердо решил этим ограничиться. Поэтому, удовлетворившись наведением страха на германцев и укреплением рейнской границы, он приостановил наступление. 26 мая 17 г. Германику был устроен пышный триумф, во время которого Тиберий от имени племянника раздал каждому римлянину по 300 сестерциев. На следующий год он сделал Германика своим коллегой по консульству. Но вскоре он ему понадобился на Востоке.

Там в это время сложилась ситуация, которая могла бы взорвать хрупкое равновесие, установившееся при Августе. Парфянским царем был Вонон. В свое время его отец Фраат IV послал его в Рим заложником в знак мира, и он очень долго жил там. Будущий царь проникся римским духом и образом жизни, что вызывало раздражение парфян. Став царем, он проводил проримскую политику. Все это спровоцировало восстание против него, которое возглавил Артабан, свергший Вонона и занявший его трон. Вонон бежал в Армению и скоро захватил там власть. Но пропарфянская группировка среди армянской знати заставила его бежать и из Армении. Вонон ушел в римскую провинцию Сирию, сдавшись там на милость легата. А Артабан попытался посадить на армянский трон своего сына.

Сложным было положение и в Малой Азии, где надо было срочно решать вопросы с местными клиентскими царствами. В этих условиях Тиберию был необходим на Востоке человек, обладавший дипломатическими, а в случае необходимости и военными способностями, а также таким объемом власти, который позволял бы действовать быстро и самостоятельно в зависимости от изменяющейся ситуации, без особой оглядки на правительство. Такого человека Тиберий увидел в Германике. Стремясь соблюсти юридические нормы, принцепс провел через комиции специальный закон, согласно которому Германик, к этому времени «избранный» консулом на следующий, 18 г., получил специальный проконсульский империй «для устройства заморских дел». Это означало, что он приобретал высший империй над всеми восточными провинциями. Таким образом, Германик был назначен наместником Востока с чрезвычайными полномочиями, являясь фактически в этой части Империи соправителем императора. Поскольку империй Германика был большим, чем империи провинциальных наместников, то они должны были ему подчиняться.

Однако Тиберий не был бы самим собой, если бы не предусмотрел на всякий случай противовес молодому, популярному и честолюбивому племяннику. В качестве легата Сирии он направил Гн. Кальпурния Пизона, достаточно пожилого (он был приблизительно одних лет с Тиберием) и опытного человека, бывшего консулом и наместником различных провинций, своего друга, как и друга Августа, и личного врага Германика. Империй Германика был большим по отношению к империям наместников, но меньшим по отношению к империю Тиберия. Пизон, назначенный непосредственно принцепсом, мог использовать двусмысленность сложившейся ситуации и сдерживать Германика, а в случае необходимости и противодействовать ему. До назначения Пизона легатом Сирии был Кретик Метелл Силан, чья дочь была помолвлена с сыном Германика. Эта связь двух людей могла бы, по мнению Тиберия, сделать Германика слишком сильной фигурой, чего допустить он, естественно, не желал. Кроме того, границы территории, на которую распространялся высший империй Германика, не были уточнены, и это давало Тиберию возможность в случае подозрения в нелояльности племянника обвинить его в их нарушении.

Германик оправдал надежды дяди. Он не допустил воцарения в Армении парфянского ставленника и посадил на армянский трон понтийского царевича Зенона, принявшего армянское имя Арташес. В честь этого события были выпущены специальные монеты с изображением сцены коронации Арташеса III Германиком. На несколько десятилетий армянский вопрос был закрыт. Вонон пытался бежать из почетного плена, но неудачно и вскоре был убит. Урегулировал Германик и некоторые другие восточные дела. Он отослал в Рим каппадокийского царя Архелая, когда-то плохо относившегося к Тиберию, и в Риме тот умер, а его царство

^{Германик}

Германик превратил в римскую провинцию. Одновременно умер и царь Коммагены Антиох, и эта страна тоже стала провинцией. Присутствие Германика стабилизировало положение на парфянской границе. Однако отношения его с Пизоном все более ухудшались, да и Тиберий с подозрением относился к активности Германика. Оно особенно усилилось после посещения последним Египта. Как уже говорилось, Египет после его захвата Августом стал главной хлебной базой Рима. Еще Август, боясь, как бы кто-либо из видных деятелей не использовал такое положение Египта для попытки захвата власти в Риме, запретил сенаторам без его особого разрешения посещать эту страну. Германик же, считая Египет входящим в его зону власти, прибыл туда, даже и не думая спрашивать позволения дяди. Он принял ряд мер по спасению египтян от возможного голода и приобрел огромную популярность не только среди живших в Египте греков, но и среди египтян. Александрийцы его даже обожествили. И хотя Германик, искренне или нет, отверг такое обожествление, все это не могло не испугать Тиберия. Опираясь на свою власть на Востоке и активную поддержку Египта, Германик вполне мог поставить Рим и Италию на грань голода и в результате попытаться свергнуть Тиберия. И предусмотрительный Тиберий принял свои меры.

Прежде всего он сделал Германику выговор за посещение Египта без его позволения. И хотя формально Тиберий был совершенно прав, молва увидела в этом еще один знак его недоброжелательного отношения к племяннику. Явная неприязнь принцепса к нему наложила отпечаток и на отношения между Германиком и Пизоном. Они настолько ухудшились, что Германик, пользуясь данными ему полномочиями, снял Пизона с поста легата Сирии и передал этот пост другому человеку. Пизон был вынужден покинуть провинцию и уехать в Грецию. Тем временем Германик неожиданно заболел. И сам он, и все окружающие были уверены, что эта болезнь — следствие отравления Пизоном и его женой Планциной. Перед смертью Германик просил своих друзей отомстить за него Пизону. Он умер в предместье Антиохии Дафне 10 октября 19 г. и вскоре был сожжен на антиохийской площади, а его прах жена Агриппина привезла в Рим, где он был торжественно захоронен в мавзолее Августа. Еще до прибытия праха в Рим сенат удостоил память Германика высокими почестями.

Вскоре в сенате состоялся суд над Пизоном, и многие сенаторы склонялись к его обвинению, хотя прямых доказательств не было. Под угрозой неминуемого обвинения Пизон покончил с собой, а его жена спаслась только благодаря поддержке Ливии. Были осуждены два ближайших помощника Пизона — Визеллий Кар и Семпроний Басс. Во время процесса Тиберий держался подчеркнуто беспристрастно, но все больше расходились слухи о его причастности к делу. Говорили, что именно он дал негласное поручение Пизону отравить Германика и за спиной Планцины стояла ненавидевшая внука Ливия. Новую поддержку слухам дало то, что ни Тиберий, ни Ливия не участвовали в торжественных похоронах Германика. Прах его, как уже сказано, был захоронен в мавзолее Августа. В его честь в Риме была воздвигнута почетная арка. Однако отсутствие Тиберия и Ливии было довольно красноречиво. И слухи о причастности принцепса и его матери не только поддерживала, но и старалась широко распространить вдова Германика Агриппина, разочаровавшаяся в своей надежде стать императрицей, а теперь желавшая таким образом расчистить путь к трону своим сыновьям. Для этого ей было нужно скомпрометировать не только Тиберия, но его мать и сына Друза-младшего. Впрочем, она могла и искренне верить в причастность Тиберия и Ливии.

Вокруг Агриппины стали группироваться те сенаторы, которые по разным причинам были недовольны Тиберием. Видимо, в это время возникло представление о Германике как о воплощении всех римских ценностей, и говорили даже о том, что и Друз, и Германик были тайными республиканцами и мечтали о восстановлении доавгустовских порядков. Разумеется, это ничем не подтверждалось, но этого и не требовалось. Мертвые Друз и Германик ясно противопоставлялись живому Тиберию. Пользовалась Агриппина и поддержкой римской толпы, и при жизни обожавшей Германика, а после смерти, как это обычно бывает, еще больше, и ненавидела весьма скуповатого Тиберия. Стремясь сократить расходы, он уменьшил размах строительства в городе, что многих лишило заработка. Сократил и хлебные раздачи, хотя в целом очень заботился о снабжении Рима и Италии продовольствием. Смерть Германика, в которой все громче обвиняли Тиберия, стала для римского плебса поводом превратить глухое недовольство в почти открытую ненависть. Но еще серьезнее было обострение отношений принцепса с сенатом.

До этого времени отношения Тиберия с сенатом были превосходными. В надгробной речи над прахом Августа он заявлял, что, как и его приемный отец, будет во всем советоваться с сенатом и обсуждать с ним самые важные дела. И он, действительно, в целом следовал политике Августа, ясно подчеркивая се преемственность. Своих первых консулов Тиберий назначал из числа тех, кто выделился при прежнем правлении. Вскоре после прихода к власти Тиберия были выпущены монеты с портретом на аверсе Августа, а на реверсе — Тиберия. Практически до самого конца принципата Тиберия Август время от времени появлялся на его монетах. Эти изображения порой сопровождались легендой PROVIDENTIA — Предвидение, Предусмотрительность, прямо намекавшей, что главным достоинством покойного Августа было предвидение, с каким он сделал своим преемником Тиберия. Последний всячески подчеркивал, что он — сын божественного Августа. Даже когда были выпущены монеты с изображением сына Тиберия Друза, отмечалось, что тот не только сын Тиберия, но и внук Августа. Как и при Августе, официальными лозунгами правления Тиберия до конца оставались «мир», «победа», «милосердие» и даже «общественная свобода». По-видимому, в 22 г. сенат, как кажется, преподнес принцепсу щит в честь его милосердия и умеренности. Тиберий не мог не учитывать, что в римском обществе и в сенате существовала довольно влиятельная группировка сторонников Германика, и с ней новый принцепс ссориться не рисковал.

Однако Тиберий был еще более консервативен, чем Август[48], и поэтому если тот стремился установить «всеобщее согласие», то Тиберий явно склонялся на сторону первого сословия. Вскоре после прихода к власти он сделал основной избирательной коллегией сенат. Официально избирательные комиции ликвидированы не были, но они оказались под еще более жестким контролем. Время от времени, если принцепс считал необходимым, он мог к ним обращаться, особенно при выборах более низших магистратов, но их роль резко уменьшилась. Это практически ликвидировало политическое значение городского плебса, но зато резко увеличилось влияние сената. Сенаторы, претендовавшие на те или иные должности, уже могли не заискивать перед народом и не тратить на это деньги. И в комициях, и в сенате кандидаты принцепса при этом утверждались автоматически, но он ограничил число таких рекомендаций (так, он мог предлагать только четырех кандидатов в преторы из двенадцати). Принцепс требовал, чтобы консуляры, одновременно бывшие военачальниками, отчитывались о своих действиях именно в сенате, хотя он как император и являлся верховных главнокомандующим. Когда вспыхнуло восстание в Африке, Тиберий призвал сенаторов назначить проконсулом человека, наиболее опытного в военном деле. Он расширил полномочия сената в социальной и религиозной сферах, особенно в Италии. Ряд мероприятий принцепс предпочитал оформлять через сенат в виде сенатских постановлений — сенатусконсультов, в результате чего тот превращался в своеобразный законодательный орган. Таких постановлений было издано довольно много. Одни из них дополняли или комментировали существовавшие законы, другие давали новые юридические нормы (так, например, женщинам сенаторского ранга было официально запрещено заниматься проституцией).

Передавая в сенат решения многих судебных дел, в том числе и по особо важным государственным преступлениям, Тиберий делал сенат верховным судом государства. Особенно это касалось дел самих сенаторов и некоторых слоев всадников, обвиняемых прежде всего в политических преступлениях.

Чтобы поднять значение сенаторов, впрочем, как и всадников, Тиберий официально запретил и тем и другим участвовать в различных представлениях, а тем более быть гладиаторами.

Сам Тиберий так определял свое положение: «Для рабов я — господин, для солдат — император, для сената и граждан — принцепс». Слово «Император» он не включил в свое имя (оно было теперь Тиберий Цезарь Август), как бы подчеркивая, что его императорские полномочия на всю империю не распространяются. Более того, даже по таким делам, как увольнение или набор солдат, которые целиком относились к его компетенции, он советовался с сенатом. Какое-то время Тиберий терпел свободное обсуждение дел в сенате и даже возражения. В 21 г. он даже посетовал, что сенаторы все задачи правления возложили на принцепса, вместо того чтобы самим решать важнейшие дела. Между Тиберием и сенатом действительно установились партнерские отношения, как об этом мечтал Август.

Однако скоро реальность дала о себе знать. Уже проведение избирательной реформы, о которой выше шла речь, преследовало скрытую цель: сенаторы лишались своей клиентелы в народе. Хотя реформа увеличила значение сената и поэтому им, естественно, приветствовалась, роль отдельных сенаторов в политической жизни уменьшилась, что и мог иметь в виду Тиберий. Смерть Германика освободила императора от необходимости учитывать его группировку в сенате и в политической жизни государства вообще. Сам Тиберий становился все более нетерпимым и подозрительным. Раболепие большинства сенаторов вызывало у него презрение, распространившееся и на весь орган в целом. Все чаще стали проводиться процессы по делам об оскорблении величества. В Риме существовал закон, принятый еще в 103 г. до н. э. по инициативе Сатурнина, об «оскорблении величия римского народа». Позже он был несколько видоизменен и активно использовался в политической борьбе в конце республики. При Августе его стали применять для преследования за оскорбления, нанесенные принцепсу и его семье. Использование старого закона было легализовано новой его редакцией, принявшей форму «закона Юлия» в 8 г. до н. э. Так, за свои выступления при Августе были осуждены Кассий Север и Т. Лабиен. Но тогда это было еще редкостью, и виновные наказывались не смертью, а только изгнанием и конфискацией части имущества. При Тиберии этот закон окончательно превратился в закон «об оскорблении величества». Он был столь неопределенным, что позволял считать оскорблением величества принцепса любой проступок. Под его действие подпадал и тот, кто высек раба перед статуей императора, и тот, кто сходил в уборную с монетой с изображением императора, и даже тот, кто не высказал горячее одобрение какому-либо деянию императора. Виновные наказывались изгнанием, а затем и смертью, а имущество их теперь полностью конфисковывалось. А так как подобные «преступления» часто совершались далеко не публично, появилась целая армия доносчиков, которые сообщали о действительном или мнимом «оскорблении величества». Их усердие подогревалось передачей им доли конфискованного имущества. Применение этого закона стало страшным оружием императорского произвола и террора.

Первое время Тиберий не часто использовал этот закон и даже в случае обвинения порой миловал людей, признанных виновными. Но с течением времени закон стал действовать все больше. Значительным толчком к этому послужила активность Агриппины, ненавидевшей принцепса и обманутой в своих самых сокровенных ожиданиях. Тиберий использовал смерть Германика, чтобы решительно выдвинуть на первый план своего родного сына Друза. Рождение у того сыновей-близнецов было отмечено выпуском специальных монет. Став в 21 г. в четвертый раз консулом, Тиберий избрал сына своим коллегой, а вслед за тем дал ему трибунские полномочия. Так как принцепса в это время в Риме не было, эти полномочия сенат вручил его сыну на основании полученного от него письма. Все это делало Друза не только официальным наследником Тиберия, но и в какой-то степени его соправителем. Агриппина, надеявшаяся на выдвижение своих сыновей, восприняла эти шаги императора как вызов и ответила ожесточенной антитибериевской пропагандистской кампанией. Ее поддержали некоторые представители знати. Пользовалась Агриппина и поддержкой части римского плебса. Это еще больше настроило Тиберия против нее.

Взаимной ненавистью принцепса и его невестки решил воспользоваться префект претория Л. Элий Сеян, весьма талантливый и честолюбивый интриган. Он вместе со своим отцом Л. Сеем Страбоном стал префектом претория вскоре после прихода к власти Тиберия, а когда его отец был назначен префектом Египта, остался единственным командиром преторианской гвардии. Сеян имел определенные связи в кругах римской аристократии. Его матерью была Коскония Галигга, принадлежавшая к знатному роду Корнелиев, а он, по-видимому, после смерти матери был усыновлен бывшим префектом Египта Л. Элием Галлом, родственником первой жены его отца. Все это позволило Сеяну приобрести полезные связи и среди сенаторов, и в среде высшего всадничества. Еще молодым человеком он сопровождал Гая Цезаря на Восток, а позже — Друза-младшего при подавлении им солдатского мятежа в Паннонии.

Скоро Сеян стал самым доверенным человеком у Тиберия. В деятельном и способном Сеяне принцепс увидел человека, который сможет стать сильным противовесом группировке Агриппины, явно или тайно поддерживаемой значительным числом сенаторов, и при их поддержке кто-либо из ее сыновей вполне мог свергнуть Тиберия и встать на его место. Сеян был всадником, а последний, по глубокому убеждению римлян, никогда не мог быть принцепсом, и, следовательно, в этом отношении он был для Тиберия безопасен.

В 21 г. Сеян убедил императора в необходимости сконцентрировать преторианцев в Риме. До этого несколько когорт находилось в столице, но размещались они на постое в разных домах, а остальные располагались в различных городах Италии. По настоянию Сеяна Тиберий приказал построить в северо-восточной части города укрепленные преторианские казармы. Теперь Сеян располагал в Риме огромной военной силой, позволявшей ему в случае необходимости контролировать столицу. Этому способствовало и расположение преторианского лагеря — на самом высоком холме возле городских ворот. Отсюда можно было довольно легко наблюдать и за городом, и за входом в него, что позволило бы в случае необходимости принять префекту претория экстренные меры. Одновременно Сеян сумел убедить Тиберия покинуть город. Римская толпа, как уже отмечалось, не любила Тиберия и охотно воспринимала слухи о его причастности к отравлению Германика. И Тиберий решил уехать из Рима. Он направился в Кампанию, и только болезнь матери заставила его в следующем году на время вернуться в Рим[49]. После этого значение Сеяна еще более возросло.

Сеян воспользовался своим могуществом, чтобы устранить как можно больше своих противников, в том числе и из числа сенаторов. Первыми жертвами стали те, кто в той или иной мере был связан с Агриппиной и ее покойным мужем (Г. Силий и его жена или Квинкилий Вар). Позже был осужден Тиций Сабин, который продолжал не только дружить с Агриппиной, но и демонстративно почитать память Германика. Количество процессов об оскорблении величества резко увеличилось, росло число доносчиков, сенаторы раболепствовали не столько перед принцепсом, сколько перед всесильным фаворитом. Сеян получил преторские украшения, его портреты публично почитались наравне с императорскими. В 23 г. сенат по приказу Тиберия предоставил Сеяну проконсульский империй, как это было недавно дано Германику. Но если империй Германика был ограничен «заморскими делами», т. е. восточными провинциями, то в случае с Сеяном никаких ограничений не предусматривалось. Это, естественно, еще не делало префекта претория соправителем принцепса, но стало знаком высочайшего почета и доверия.

В 26 г. Сеян снова уговорил Тиберия уехать из Рима. Тот отправился на юг Лация, где и стал жить в окрестностях г. Таррацины. Там однажды в гроте, где Тиберий со своими приближенными, включая Сеяна, ужинал, случился камнепад, и Сеян с риском для жизни спас принцепса. Это еще более укрепило его доверие к Сеяну, который теперь мог вести себя в Риме как самовластный монарх. Вскоре Тиберий по настоянию все того же могущественного префекта претория переселился еще дальше, на о. Капреру (Капри), ставший прибежищем старевшего принцепса. Даже смерть матери не заставила его вернуться в Рим.

Ливия умерла в 29 г. в возрасте 86 лет. После смерти мужа ее влияние при дворе не только не уменьшилось, но, пожалуй, возросло. Сразу после обожествления Августа она была объявлена его жрицей. Сенат даже хотел присвоить ей титул «матери отечества», но этому решительно воспротивился Тиберий. Взамен Ливия получила титул Августы, ее даже отождествляли с Юноной и изображали в виде Венеры. Став чуть ли не земной богиней или по крайней мере ее земным отражением, она «отвечала» за моральные устои общества, брак и семью. С нею были связаны такие добродетели, как благочестие и справедливость. День ее рождения, как и день рождения императора, считался праздником. Порой она оказывала прямое влияние на правительственные дела. Своего пика влияние Ливии достигло в 23 г., когда были выпущены монеты с легендами, прославлявшими такие ее достоинства, как справедливость и благочестие, т. е. типично императорские. В это время казалось, что она является чуть ли не соправительницей сына. В Риме Ливию, как и Тиберия, не любили, обвиняли в причастности к смерти Марцелла, Гая и Люция Цезарей, Германика и даже Августа.

Хотя со временем влияние Ливии ослабло, оно еще каким-то образом сдерживало Сеяна. После же ее смерти никаких противовесов усиливавшемуся значению фаворита больше не было, и Сеян мог развернуться вовсю. Его целью было вхождение в семью принцепса и официальное достижение власти. В некоторой степени его мог вдохновлять пример Агриппы, тоже по рождению бывшего всадником, но при активной поддержке Октавиана он стал сенатором и, войдя в императорскую семью, на некоторое время фактическим соправителем Августа.

Еще в 20 г. Сеян сумел помолвить свою дочь с племянником Германика Друзом (сыном его брата Клавдия), но скоро тот, будучи еще ребенком, умер, и этот план вхождения в императорскую семью провалился. Тогда он склонил к связи жену сына Тиберия Друза-младшего Ливиллу (или Ливию), для чего выгнал из дома свою верную жену Апикату, от которой уже имел троих детей. Правда, добиться разрешения Тиберия на брак с ней он не смог, но это не помешало ни их связи, ни их совместным действиям. Вскоре Друз неожиданно умер, и в Риме были уверены, что Сеян и Ливилла отравили его. Тиберий, тогда еще не переселившийся на Капреру, прибыл в Рим и произнес надгробную речь над прахом сына, и это было его последнее пребывание в столице. Смерть единственного сына потрясла 69-летнего принцепса, и оставаться в Риме он психологически не мог. Этим воспользовался Сеян, именно тогда уговоривший Тиберия перебраться на Капреру.

Потеряв сына, Тиберий сделал ставку на сыновей Германика Нерона и Друза. Это явно стало попыткой старевшего принцепса гарантировать сохранение верховной власти в своей фамилии и, может быть, консолидировать ее путем примирения с группировкой Агриппины. Такой поворот резко нарушал планы Сеяна, и тот начал прямую атаку на Агриппину и ее детей. В послании Тиберию он просил принцепса защитить его от козней Агриппины. Сеян был кровно заинтересован в том, чтобы старевший принцепс жил как можно дольше, по крайней мере пока живы сыновья Германика и Агриппины, но при этом как можно дальше от Рима. Именно поэтому он, рискуя своей жизнью, спас Тиберия в гроте. А получив после смерти Ливии безграничные возможности действовать, он в том же 29 г. убедил Тиберия репрессировать и Агриппину, и ее сыновей. Агриппина была сослана на о. Пандетерию, Нерон — на другой маленький островок — Понтию, а Друз брошен в подземелье Палатинского дворца. Вскоре все они погибли: Агриппина и Нерон на своих островах покончили с собой, а Друз был умерщвлен голодом. К этому времени по различным обвинениям (в основном в оскорблении величества) были казнены все более или менее видные сторонники Агриппины.

Теперь у Сеяна почти не было препятствий для осуществления его замыслов. Из родственников Германика, которых он более всего опасался, в живых остались лишь его младший сын Гай и брат Клавдий, но их, видимо, фаворит в расчет не принимал: Клавдий считался слабоумным мечтателем, далеким от жизни, а Гай казался слабовольным и безопасным. На всякий случай Сеян в 31 г. уговорил Тиберия вызвать Гая к себе, дабы он не мешал Сеяну в Риме, и с тех пор тот жил там до самой смерти своего двоюродного деда.

В 31 г. Тиберий и Сеян были ординарными консулами. Это был редчайший случай в римской истории, что всадник стал консулом, и при том ординарным консулом, коллегой самого принцепса. Большего официального почета придумать было трудно. Сеян достиг вершины своего могущества. Теперь он стремился к получению трибунской власти, что делало бы его официальным преемником и соправителем Тиберия. Каковы были действительные планы принцепса в отношении Сеяна, неизвестно. Ему уже было более 70 лет, а его возможные преемники усыновленный им сын Германика Гай и родной внук Тиберий Гемелл слишком молоды, даже малы. Вполне возможно, что Тиберий мог рассчитывать на Сеяна как на регента при юных наследниках. В таком случае его врагам, да и просто родственникам принцепса не было бы никакой пощады, что, естественно, их чрезвычайно встревожило. И тогда Антония-младшая, дочь Марка Антония и Октавии, вдова Друза-старшего, мать Германика, написала Тиберию письмо, обвиняя в нем Сеяна в том, что тот, организовав заговор, хочет захватить власть и окончательно лишить власти Тиберия. Письмо взялся передать начальник городской стражи (префект стражей) Кв. Невий Корд Сутрон Макрон. Вторым посланцем Антонии был ее раб Паллант. Они с риском для жизни сумели доставить письмо, и Макрон убедил Тиберия в справедливости обвинений Сеяна Антонией[50].

Существовал ли на деле заговор Сеяна или все это было лишь выражением придворных интриг, в которых каждая сторона использовала подозрительность Тиберия, окончательно решить невозможно. Совсем не исключено, что и Тиберий был озабочен росшим влиянием фаворита. Оно казалось тем более опасным, что Сеян был связан с командирами рейнских армий, которые в случае чего могли бы вмешаться в события в Риме. И он решил воспользоваться письмом Антонии для расправы с ним. Как бы то ни было, принцепс решил принять меры. Но сделать это было довольно трудно, ибо в руках Сеяна была преторианская гвардия и он имел довольно влиятельный круг сторонников, поэтому был составлен целый заговор (или контрзаговор).

В Рим Макрон вернулся с письмом императора, в котором тот смещал Сеяна с поста префекта претория и назначал на его место Макрона. Последний встретился с преторианцами и от имени императора пообещал каждому по тысяче денариев. И все это было сделано втайне от Сеяна. На следующий день, 18 октября 31 г., состоялось заседание сената, на котором присутствовал Сеян и где Макрон прочитал еще одно письмо, на этот раз адресованное сенату. И сенаторы, и Сеян были уверены, что в нем Тиберий просит, а на деле приказывает дать Сеяну трибунскую власть. Совершенно неожиданно для всех в письме Сеян обвинялся в заговоре и государственной измене и было приказано немедленно его арестовать, что Макрон тотчас и сделал, а вслед за Сеяном были арестованы члены его семьи и многие друзья и приближенные. Все они были казнены, даже маленькая дочь Сеяна (так как закон запрещал казнить девственниц, она была перед казнью изнасилована палачом).

Среди жертв было значительное число видных сенаторов, связанных с Сеяном. Клиентела Сеяна была полностью разгромлена[51]. Римский плебс с восторгом воспринял его падение. Будучи на вершине могущества, он пытался было приобрести популярность у римской толпы, собрав, например, комиции на Авентине, холме, прославленном как опора плебса в его борьбе со знатью[52]. Однако добиться своей цели он не смог. В Сеяне видели любимца нелюбимого Тиберия и особенно врага Германика и его семьи. И теперь люди с удовольствием видели, как тащат труп еще недавно всемогущего «почти принцепса», разрушают его памятники и уничтожают статуи.

Чрезмерно зарвавшийся фаворит, ставший опасным для принцепса и его семьи, рухнул с, казалось бы, недосягаемой высоты. Как полагают некоторые ученые, в свое время только смерть спасла Агриппу от подобной участи. Сеян же пережил вершину своей карьеры.

При существовании личной власти места для «второго человека», в перспективе могшего стать и «первым», в государстве не было. Могли быть только исполнители и в лучшем случае наследники, но избранные самим правителем.

Теперь Тиберий никому не верил и везде подозревал заговоры и измену. Поскольку среди сторонников Сеяна оказались и представители сенаторской знати, принцепс стал больше привлекать «новых людей», не имевших значительных семейных связей и зависимых только от него. Так, из известных нам консулов в 32–37 гг. девять были представителями знати и двенадцать «новыми людьми», в то время как в 24–31 гг. соотношение было обратным — 23 нобиля и 9 «новых людей». Одновременно начался массовый террор. Процессы по обвинению в оскорблении величества следовали один за другим. Доносчики разгулялись вовсю. Император заперся на острове, время от времени переезжая из виллы в виллу, где предавался самому разнузданному разврату. Однако в целом Тиберий твердо держал в своих руках все нити управления государством. Он ни в коем случае не вел на острове жизнь отшельника. Принцепс хорошо знал все или почти все, что происходит в Риме, а многое — и за его пределами. Такое «дистанционное управление» еще более подчеркивало, что единственным реальным центром управления империей являются император и его двор независимо от того, где он находится — в Риме или каком-либо другом месте. Позже это получило форму в утверждении, что там, где император, там и Рим.

Рим как центр власти и Рим как город начали отделяться друг от друга. Раболепный и терроризированный сенат не смел поднять голос, а толпа тихо ненавидела принцепса, распространяя про него самые страшные и порой совершенно нелепые слухи. Городской плебс, казалось бы, должен был быть доволен принцепсом, ибо тот, например, в два раза сократил непопулярный налог с продаж, что удешевляло товары и, естественно, улучшало положение горожан. Но одновременно Тиберий с целью экономии резко сократил строительство, дававшее заработки римлянам, и уменьшил расходы на столь любимые плебсом различные зрелища. Это вызывало недовольство, переросшее в ненависть.

В целом Тиберий продолжал старую политику. Он не стремился расширить пределы империи, но решительно защищал ее существовавшие границы. Походы Германика устрашили германцев, и на какое-то время рейнская граница стала относительно безопасной. К северу от Дуная Маробод, теснимый своими врагами, был вынужден оставить царство и бежать в пределы Империи. Он был поселен в Равенне на правах почетного пленника, а на развалинах его царства сын Тиберия Друз в 19 г. создал государство некоего Ванния, вполне дружественного Риму.

В 17 г. вспыхнуло восстание в Африке. Его возглавил вождь племени мусуламиев Такфаринат. Он служил в римской армии, явно во вспомогательных частях, но дезертировал. Восстание приняло довольно широкий размах. Хотя Африка была сенатской провинцией, Тиберий решительно вмешался в ее дела. Туда были направлены дополнительные силы. Мавретанский царь Птолемей, сын Юбы, посаженного на мавретанский трон Августом, послал свои отряды на помощь римлянам. Наместник Африки Юний Блез сумел нанести повстанцам несколько поражений, за что получил триумфальные отличия. Однако восстание продолжалось, и подавить его удалось только в 24 г. новому командующему — опытному Долабелле, когда был убит сам Такфаринат.

В 21 г. поднялась Галлия, недовольная непомерными расходами, которые она была вынуждена нести для финансирования кампаний на Рейне, и возмущенная произволом римских купцов и ростовщиков. Восстание возглавили два знатных галла — Юлий Сакровир из племени эдуев и Юлий Флор из племени тревиров. Их активно поддержали галльские жрецы-друиды, деятельность которых преследовалась и Августом, и Тиберием. Однако общегалльского выступления не произошло. Романизация Галлии уже сделала значительные успехи, и значительная часть галлов антиримское восстание не поддержала. Легионы под командованием Г. Силия с присоединившейся к ним городской милицией Лугдуна подавили его.

Серьезное положение сложилось на Дунае и Балканах. Там на римскую территорию стали нападать геты. В 15 г. Тиберий подчинил императорскому легату Мезии Г. Поппею Сабину сенатские провинции Македонию и Ахайю. И в том же году римляне освободили от гетской осады один из городов Мезии. Затем Сабин и его подчиненные по приказу Тиберия вмешались в дела Фракии. В свое время Август разделили ее на два царства, но в 19 г. один из царей — Рескупорид убил своего брата Котиса, правившего в другой части Фракии, и фактически захватил его владения, посадив там на трон своего сына Реметалка. Это вызвало волнения в стране. Однако римляне приняли решительные меры, и превысивший свои полномочия местный царек был смещен. Несколько позже были подавлены восстания (фракийцев. Тиберий столь большое значение придал урегулированию фракийского вопроса, что наградил Сабина триумфальными отличиями. Сабин умер в своей должности в 35 г., но объединение трех балканских провинций просуществовало и некоторое время после его смерти.

Сложнее обстояли дела в треугольнике Рим-Парфия-Армения. В Армении после смерти Арташеса, в свое время посаженного на престол Германиком, трон занял сын парфянского царя Аршак. Тиберий приказал легату Сирии Л. Вителлию вмешаться в эти дела. В результате римских интриг претензии на армянский трон предъявил ибер Митридат. При помощи своего брата царя Иберии Фарасмана и части сарматов он разбил парфян. Одновременно Вителлий выдвинул против парфянского царя Артабана фигуру его родственника Тиридата. Когда-то тот находился в Риме в качестве заложника и теперь казался подходящим человеком. Воспользовавшись раздорами среди парфянской знати, Вителлий и Тиридат вторглись в Месопотамию. Сначала они имели успех, и Тиридат, овладев Месопотамией, включая парфянскую столицу Ктесифон, увенчал себя царской диадемой. Но затем Артабан, опираясь на восточные области своего царства, взял реванш. Тиридат был вынужден бежать в Сирию. Но военная демонстрация Вителлия все же сделала свое дело: Артабан признал Митридата царем Армении и в знак мира послал в Рим заложником своего старшего сына Дария.

Не менее внимательно следил Тиберий и за внутренней политикой. Будучи чрезвычайно консервативным человеком по своей натуре, он очень скупо раздавал римское гражданство и включал представителей романизованной провинциальной знати в правящую элиту государства, в том числе в сенат. Тем не менее этот процесс все-таки, хотя и медленно, шел, ибо отражал объективное состояние дел.

Значение провинций в жизни империи росло. Италия после недолгого процветания при Августе снова переживала кризис. Выдержать конкуренцию более дешевых египетского, сицилийского и африканского хлеба, испанского и африканского масла, греческого и галльского вина, галльской и самосской керамики она не могла. Многие разорялись. Их земли попадали в руки сенаторов, значительная часть которых в нарушение старинного закона занялась ростовщичеством, или богатых вольноотпущенников. В Италии стали снова появляться и распространяться обширные имения — латифундии. Но заниматься там земледелием или садоводством, виноградарством или оливководством было невыгодно. В результате многие земли стали превращаться в пастбища, а еще оставшиеся под различными земледельческими культурами из-за низкой культуры земледелия теряли свое плодородие. В результате Италия не могла обеспечить себя продовольствием и полностью зависела в этом от провинций. Многие крестьяне, как и два века назад, переселялись в город, где раздача хлеба и вина императором позволяла им более или менее существовать. Но это требовало новых расходов и поставок опять же из провинций. Понимая, что в таких условиях нельзя подрубать основы провинциального хозяйства, Тиберий стремился не допустить разграбления провинций наместниками и откупщиками. Он писал одному из наместников, что хороший пастух стрижет овец, а не сдирает с них шкуры. Жесткий контроль принцепса сдерживал наместников, и общее положение в провинциях было гораздо лучше, чем в республиканские времена.

Еще больше Тиберия заботили дела в Италии. Чтобы ликвидировать или по крайней мере ослабить зависимость Италии от провинций и одновременно спасти запутавшихся в долгах крестьян, он восстановил действие старинного закона, запрещавшего давать деньги под проценты, и потребовал, чтобы ростовщики две трети данных ими взаймы денег потратили на покупку земли в Италии, а должники обязаны были немедленно заплатить только эту часть долга. Но сенаторы уговорили принцепса отложить введение в действие этих распоряжений на полтора года, а сами тотчас потребовали от должников уплаты долга целиком, из-за чего многие из них были вынуждены продавать свои земли, чтобы иметь возможность расплатиться. В результате огромное количество земли было выброшено на рынок, что привело к резкому падению цен на нее. В Риме и Италии разразился жесточайший финансовый кризис, исчезла наличность, прошла волна разорений. Императору пришлось вмешаться. Из своих личных средств он раздал 100 млн сестерциев меняльным лавкам для организации беспроцентного кредита, что как-то смягчило остроту кризиса.

Все это увеличивало пропасть между богатой верхушкой и основной массой римского и италийского населения. Огромные средства скапливались в руках сенаторов и вольноотпущенников. Роль последних резко возросла, что привело к изменению состава богачей. Но все богатства были результатом не столько умелого ведения хозяйства, сколько милостей принцепса и различных интриг. И тратились они преимущественно не на производство, а на роскошь. Тиберий пытался бороться с роскошью, но безуспешно. К тому же поведение самого принцепса противоречило его собственным мерам, тем более что оно преувеличивалось молвой. Тиберий так и не появлялся в Риме, и это способствовало распространению самых невероятных слухов.

Наконец, Тиберия, как и когда-то Августа, не могла не заботить проблема наследования его власти. У Тиберия был родной внук Тиберий Гемелл, сын Друза (его брат-близнец умер). Однако старшими по возрасту являлись сыновья Германика, а так как тот был официально усыновлен Тиберием, то они формально были более старшими внуками, чем Тиберий Гемелл. Это делало их и более предпочтительными преемниками принцепса. Но смерть старших сыновей Германика освободила Тиберия от этой опасности. Оставался Гай, но он, как говорилось выше, считался безвольным и потому неопасным. Тиберий женил его на Юнии Клавдии, дочери своего старого сторонника Μ. Юния Силана, и счел это достаточным, чтобы обезопасить родного внука от соперничества. Хотя Тиберий Гемелл был гораздо младше Гая, император в своем завещании сделал их равными наследниками, подчеркивая этим нежелание умалить будущее наследие родного внука. Дочери Германика тоже были выданы замуж за преданных соратников Тиберия. Так, Агриппина-младшая стала женой Гн. Домиция Агенобарба. Теперь казалось, что ничего не должно было мешать Тиберию передать власть родному внуку.

Однако решительным сторонником Гая являлся Макрон, ставший, как сказано выше, префектом претория после устранения Сеяна. Правда, в тот момент более опасными ему казались даже не юный Тиберий Гемелл, а отдельные представители римской знати, не желавшие прихода к власти ни внука Тиберия, ни сына Германика. Душой возникшего заговора стала некая Альбуцилла, бывшая жена Сатрия Секунда, в свое время клиента Сеяна, но он сумел спастись, выступив обвинителем своего патрона. Альбуцилла славилась своими любовниками, которые, по-видимому, и организовали этот заговор. Тиберию было уже далеко за семьдесят, и было ясно, что смерть его близка. Сторонники Альбуциллы решили, как кажется, возвести на трон мужа Агриппины Гн. Домиция Агенобарба. Существовал заговор или дело ограничивалось разговорами, точно неизвестно, но Макрон принял решительные меры. Альбуцилла и ее любовники были обвинены в предательстве. Она покончила с собой, другие тоже или покончили с собой, или были изгнаны. Некоторые, как Агенобарб, выжили и даже пережили принцепса. Но ни о каком противодействии планам Макрона не могло идти речи. В результате это препятствие на будущем пути Гая к власти было преодолено.

В 37 г. Тиберий решил вернуться в Рим. Но, приблизившись к городским стенам, он испугался какого-то неблагоприятного знамения и решил вернуться, однако по пути занемог и остановился на Мизенском мысу в вилле, когда-то принадлежавшей богачу Лукуллу. Вскоре Тиберий настолько ослаб, что окружающим показалось, что он умер. Они уже стали прославлять сына Германика Гая, находившегося неотлучно возле императора и считавшегося несомненным наследником власти, как вдруг Тиберий открыл глаза и потребовал еды. Тогда находившийся тут же Макрон набросил на голову императора ворох одежды, тем самым задушив его[53]. Так 16 марта 37 г. в возрасте 77 лет умер второй принцепс Тиберий Цезарь Август.

Правление Тиберия стало важным шагом в развитии императорской власти. Один тот факт, что, находясь сравнительно далеко от Рима, он не упускал из своих рук бразды правления государством, говорит о том, что власть принцепса приобрела самостоятельный характер. Несмотря на свою подозрительность, Тиберий сумел привлечь в качестве своих помощников хорошие кадры. В то же время он внимательно следил за тем, чтобы их действия не нанесли ущерб его власти. Стоило Сеяну занять слишком высокое положение, как последовало его падение. И внешняя, и внутренняя политика Тиберия была весьма удачной. Полностью отказавшись от внешней экспансии, он, однако, сумел стабилизировать ситуацию на границах и укрепить положение Империи.

Не менее эффективно решал Тиберий и вопросы внутренней политики. Особенно ярко это проявилось во время острого экономического кризиса в Италии в 30-х гг. В то же время он решительно расправлялся со всякой реальной или даже воображаемой оппозицией. Была разгромлена группировка, концентрировавшаяся вокруг Агриппины. Процессы по делам «оскорбления величества» позволили принцепсу взять под полный контроль сенат. Другой целью этих процессов были конфискации имущества обвиняемых, что, наряду с иными мерами, позволило наполнить государственную казну. Характерной чертой правления Тиберия стало сочетание умелого администрирования с жестоким террором, что привело к усилению власти принцепса, ярко сказавшемуся при следующем правлении.

Тиберий не мог не учитывать обычай, в соответствии с которым нельзя было лишить наследства единственного оставшегося в живых сына Германика Гая, являвшегося официально таким же его внуком, как и Тиберий Гемелл. Да и сам Тиберий, будучи консервативным по натуре, придерживался традиционных правил, поэтому наследниками своего имущества он назначил обоих, что делало их фактически и наследниками власти.

Тем временем известие о смерти Тиберия вызвало ликование в Риме, многие кричали: «Тиберия в Тибр», призывая не предавать его сожжению. Разумеется, сделано это не было, и прах принцепса был помещен в мавзолей Августа. Вскоре собрался сенат, и толпа восторженно встретила известие о назначении наследником сына обожаемого Германика. Ворвавшись в здание, она потребовала, чтобы власть была передана именно Гаю. Это отвечало и настроениям многих сенаторов. Уже 18 марта сенат передал все полномочия принцепса одному Гаю. Того в Риме в это время не было (он находился с телом Тиберия). Лишь через десять дней Макрон и Гай прибыли в Рим с его телом. Гай вступил в переговоры с консулами Гн. Ацерронием Прокулом и Г. Петронием Понтием Нигрином, а также с теми сенаторами, которых он считал верными себе, и был составлен план действий.

Макрон, прочитав в сенате завещание Тиберия, призвал, однако, его не утверждать, ибо, как он заявил, только безумец мог назначить наследником человека, по возрасту еще не способного заседать в сенате. Сенат снова признал единственным наследником Тиберия Гая. В результате вся власть была передана Гаю[54]. Чтобы несколько смягчить отказ от выполнения завещания Тиберия, новый принцепс дал обещание усыновить Тиберия Гемелла, делая его, таким образом, на какое-то время своим наследником. Гай принял официальное имя Г. Цезарь Август Германик. Свое детство он провел в военных лагерях вместе с отцом, и его иногда даже называли «воспитанником легионов». Там он носил военную одежду, конечно же по своему размеру, в том числе маленькие солдатские сапожки, и поэтому был прозван Калигула (Сапожок) и под этим именем вошел в историю.

За время после битвы при Акции в Риме сменилось два поколения, и люди уже не представляли себе иной власти, кроме как личная власть принцепса. С другой стороны, у Калигулы не было соперника, на которого он оглядывался бы, поэтому он мог обойтись без тех комедий, какие разыгрывались Августом и Тиберием. Калигула сразу же взял всю власть в свои руки. Более того, юный принцепс подчеркивал, что власть переходит к нему именно из-за его принадлежности к правящей фамилии, утверждая тем самым династический принцип. Несмотря на явную оппозицию значительной части общественного мнения, он торжественно похоронил Тиберия.

^{Калигула}

Более того, он выплатил Тиберию Гемеллу его долю дедовского имущества и выполнил другие условия завещания, хотя оно и было признано сенатом недействительным, усыновил, как и обещал, Тиберия Гемелла, которому дал титул принцепса юношества, посетил острова, где погибли его мать и брат, и торжественно захоронил их прах, особенно уважительно относился к своей бабушке Антонии и дяде Клавдию. Всеми этими жестами он поднимал престиж правящей семьи и делал ее единой и сплоченной, показывая, что прежние раздоры забыты. В то же время подчеркивалось, что он, Гай, принадлежит к другой ветви фамилии, тоже связанной с Цезарем и Августом, но в не меньшей степени с Германиком, а не с Тиберием. Именно имена Цезаря, Августа и Германика вошли в набор его официальных имен.

Первые шаги Калигулы оправдывали ожидания тех, кто его горячо приветствовал. Сразу же новый император раздал деньги преторианцам, а затем дважды распределял между римскими гражданами (естественно, только находившимися в Риме) по 75 сестерциев на человека. Эту же политику Калигула продолжал и позже. Он возобновил обширное строительство, в огромных количествах раздавал деньги и хлеб плебсу, организовывал грандиозные зрелища, причем не только в Риме, но и в провинциях. Для сенаторов и всадников, а также для их жен и детей он устраивал роскошные угощения. А главное — восстановил добрые отношения с сенатом, прекратил процессы по обвинению в оскорблении величества, наказал изобретателей чудовищных тибериевских наслаждений, официально оправдал тех обвиненных в оскорблении величества, которые выжили. В то же время, не желая возбуждать напряженность в обществе, Калигула не стал раскрывать старые дела, в том числе и по обвинению его родственников, чтобы и бывшие доносчики, и свидетели спали спокойно. Как бы претворяя в жизнь «республиканскую» программу матери и возвеличивая отца как символ свободы, он приказал разыскать и опубликовать исторические сочинения, ранее уничтоженные по инициативе Тиберия и даже Августа.

Однако в конце 37 г. Калигула заболел, а выздоровев, превратился в совершенно другого человека. Он стал необузданным, садистски жестоким, не в меру подозрительным и самовластным. Многие исследователи полагают, что во время болезни у него произошел психический сдвиг и он просто стал ненормальным. Возможно, болезнь обострила патологические процессы, уже имевшие место в его психике. Калигула страдал эпилепсией, и страх припадков наложил определенный отпечаток на его личность. В младенчестве он пережил солдатский бунт, когда жизнь его родителей (а может быть, и его самого) висела на волоске. Конечно, он не мог тогда этого понимать, но на его психику это могло повлиять.

Теперь беспричинная жестокость, до того дремавшая в глубинах его подсознания, вышла наружу и соединилась с ощущением безграничности власти и абсолютной безнаказанности. Процессы по обвинению в оскорблении величества не только возобновились, но приняли невиданный ранее размах. Рим содрогнулся от множества казней, совершаемых с невероятной жестокостью. Во многих казнях принимал участие сам император, находивший в собственной жестокости и созерцании чужих мучений огромное удовольствие. Вскоре он фактически уморил свою бабушку Антонию (хотя после смерти и воздал ей всяческие почести), заставил покончить самоубийством Тиберия Гемелла, то же самое сделал с приведшим его к власти и в первое время его правления чрезвычайно влиятельным Макроном и его женой. Префект Египта Авилий Флакк был обвинен в участии в заговоре Макрона (которого и не было) и вскоре казнен. Чтобы в будущем не допустить чрезмерного усиления командира преторианской гвардии, Калигула назначил сразу двух префектов претория (так, правда, было уже в начале правления Тиберия, когда Сеян и его отец одновременно командовали преторианцами), и это стало обычной практикой. Жертвой Калигулы стал его бывший тесть Юний Силан (его дочь, первая жена Калигулы, к этому времени умерла).

Жестокости были всем видимой, но все же только одной стороной деятельности Калигулы. Его внутренняя политика, несмотря на казавшуюся бессмысленность его действий, была вполне определенной. Он окончательно разделил сенаторские и всаднические должности, замкнув, таким образом, каждое сословие в самом себе. Было установлено, что всадник, включенный в число сенаторов, теряет всякую связь со своим прежним сословием. Два высших сословия были полностью оформлены и отделены друг от друга и от остального общества. Как в свое время Август, Калигула создал новую декурию в составе римских судов. Хотя реально она была пятой, но официально именовалась третьей, так как состояла из всадников. Это увеличило число последних, привлеченных в некоторой степени к государственным делам. Наконец, Калигула решительно противопоставил себя сенату.

Отношения с сенатом были очень важным аспектом его политики. Через какое-то время после прихода к власти он резко выступил против сената, причем не против отдельных сенаторов, как это было при Августе и в неизмеримо больших масштабах при Тиберии, а прошв сената как корпорации. В свое время Тиберий заявил, что он для рабов — господин, для солдат — император, а для всех остальных — принцепс. При всем лицемерии Тиберия эта формула выражала официальную позицию принципата, Калигула же отошел от нее. Он всячески унижал сенаторов и в знак презрения к сенату даже якобы хотел сделать консулом своего любимого коня Инцитата. И если это были только слухи, они явно отражали подлинное отношение Калигулы к римскому политическому устройству. Он фактически отнял у сената все его полномочия. На некоторых монетах исчезло стандартное SC, бывшее знаком полномочий сената в финансовой области. Себя и только себя он считал единственным источником законов и их толкования, пытаясь даже ликвидировать юридическую науку. Сенату Калигула грозил полным разгоном. Он стал восхвалять Тиберия и обвинять сенат в преследованиях его матери и братьев. При этом император стремился противопоставить сенат другим частям римского гражданского коллектива — всадникам и плебсу. После своего пребывания в провинциях он заявил, что возвращается к всадникам и народу, а для сената он больше не будет ни гражданином, ни принцепсом. Это, впрочем, обычная уловка тиранов и деспотов, пытающихся построить свое самовластие на противопоставлении парода элите, мешающей якобы его замыслам. Эту цель преследовал Калигула и при попытке отменить тибериевскую реформу и снова сделать комиции единственным избирательным органом.

В 38 г. преторов комиции, как кажется, снова стали избирать. Правда, эти выборы были еще большим фарсом, чем во времена Августа. Поскольку преторами избирались бывшие эдилы, а те уже были назначены, то это были выборы без выбора. Однако и такие выборы вызвали острое недовольство сената. И при всем презрении к раболепному сенату Калигула был вынужден отступить и в следующем году восстановить прежнее положение. Остальных избирательных функций комиции все же не получили.

Впрочем, и с народом Калигула не очень-то церемонился. Он, например, мог в жару приказать снять тент, прикрывавший зрителей во время игр, не раз провоцировал драки и с удовольствием смотрел на них, а затем жестоко разгонял толпу. Сам Калигула однажды пожалел, что у римского народа не одна шея, которую можно было бы перерубить одним ударом. И все-таки он заискивал перед толпой. Как и в начале своего правления, принцепс не раз распределял огромные суммы денег среди плебеев, устраивал грандиозные представления, осуществлял самые невероятные строительные проекты, дававшие, кроме всего прочего, возможность заработка многим людям. Это принесло свои плоды: основная масса римлян относилась к Калигуле весьма дружелюбно и даже с любовью. Может быть, даже можно говорить, что ни один преемник Августа не пользовался таким расположением римского плебса, как Калигула. Но все его жесты требовали огромных средств.

Не меньших средств требовала и роскошь императорского двора. В удовольствиях жизни Калигула не ограничивался ничем. Он говорил, что надо быть либо скромником, либо цезарем, и предпочитал быть цезарем. В результате все свое наследство он промотал меньше, чем за год. И тогда, чтобы пополнить казну, император прибег к ухищрениям. Были повышены и прямые, и косвенные налоги, введены новые косвенные налоги, так что не осталось ничего, что бы ими не облагалось. Он отстранил от сбора косвенных налогов откупщиков, чтобы иметь в казне как можно больше денег. С целью централизации денежного дела были закрыты многие провинциальные монетные дворы. На какое-то время деньги перестали чеканиться даже в Александрии. Не раз устраивались аукционы, на которых император приказывал покупать по невиданным ценам совершенно ненужные вещи. А во дворце он устроил публичный дом, доходы от которого шли в его казну. Калигула заставлял состоятельных людей делать его своим наследником, а затем ускорял смерть таких завещателей. И увеличение количества обвинений в оскорблении величества во многом имело ту же цель — присвоить имущество обвиняемых.

К провинциям и клиентским царствам он относился прежде всего как к собственному достоянию и раздавал их своим друзьям. Так, Калигула официально восстановил Иудейское царство, отдав его трон своему приятелю Агриппе. Так же официально была ликвидирована созданная Тиберием провинция Коммагена в Малой Азии, и ее царем был сделан сын последнего ее государя Антиох, тоже личный друг Калигулы. Троны Малой Армении, Понта и части Фракии были отданы сыновьям фракийского царя Котиса, товарищам его детства. Зато, наоборот, Калигула вызвал в Рим мавретанского царя Птолемея и, желая захватить Мавретанию, заставил его покончить с собой[55].

Все же, несмотря на кажущуюся бессмысленность его действий, в них прослеживается определенная логика. Принципат как политическая система был противоречив, ибо в нем соединились две противоположные структуры — монархическая и республиканская. Объективный процесс вел к усилению ее монархических элементов в ущерб республиканским. С самого начала Калигула подчеркивал, что своей властью он обязан не римскому народу и даже не сенату, а своему происхождению. На его монетах появляются портреты матери Агриппины и деда Агриппы, братьев Нерона и Друза, сестер Агриппины, Друзиллы и Ливиллы, причем изображения сестер сопровождаются атрибутами безопасности, согласия и благой судьбы. Не принимая фактически в расчет своего дядю Клавдия, он, однако, воздает ему почести и дает разные поручения. Став впервые консулом, он своим коллегой избирает именно его.

Конкретным примером государства, о каком мечтал Калигула, была эллинистическая монархия, а особенно монархия Птолемеев и, может быть, даже египетских фараонов. Ребенком он сопровождал отца в его путешествии по Египту, и явное обожествление там правителей, по-видимому, произвело на него неизгладимое впечатление. Ведь и Германика в Александрии пытались обожествить, но тот, искренне или лицемерно, отказался от этой почести. Его сыну стесняться было незачем. Недаром он даже хотел перенести столицу из Рима в Александрию. Но и оставаясь в Риме, он открыто шел к созданию самодержавного государства во главе с ним, обожествленным монархом. По примеру Птолемеев (или даже еще фараонов) он открыто жил со своими сестрами и даже хотел вступить с ними в официальный брак. В Рим была доставлена статуя Зевса Олимпийского, голова которого была заменена головой принцепса. Себя самого он начал отождествлять сначала с полубогами, а затем и с богами. А в конце концов он, как и египетский царь, был провозглашен богом — Caesar deus noster и вступил в брак с богиней Дианой, что, разумеется, не мешало ему иметь земную супругу. После смерти любимой им сестры Друзиллы в 38 г. он, во многом подражая Октавиану, развел Лоллию Паулину с ее мужем П. Меммием Регулом. Его последней женой стала не очень-то знатная Милония Цезония, которая родила ему дочь[56]. Свой дворец Калигула перестроил так, что существовавший храм Кастора и Поллукса стал его прихожей, и этих богов он счел своими привратниками. По приказу принцепса обожествлялись и члены его семьи.

Такой откровенный разрыв с римскими ценностями и традициями, нескрываемое ориентирование на восточный образец власти, открытое пренебрежение непрерывностью римской истории не могли не вызвать недовольства. И если плебс, по крайней мере его значительная часть, любил Калигулу, то правящие сословия относились к нему со все более росшей ненавистью. В условиях жесткой и даже жестокой единоличной власти сопротивление этих слоев могло вылиться только в заговоры. Особенно опасный для Калигулы заговор возник в 39 г. В нем приняли участие даже сестры императора, бывший муж еще одной сестры Μ. Эмилий Лепид, которого заговорщики прочили в принцепсы, командующий верхнегерманской армией Гн. Корнелий Лентул Гетулик и др. Заговор в Риме был раскрыт, многие, в том числе Лепид, казнены, а сестры отправлены в ссылку. Процессы по обвинению в оскорблении величества приняли грандиозные масштабы. Но на горизонте стояла армия, возглавляемая Гетуликом, довольно популярным в своих войсках.

И Калигула в сентябре 39 г. отправился на Рейн. Двигался он туда необыкновенно быстро, приблизительно 18 миль в день, что превышало даже скорость движения армии Цезаря в Италии в 49 г. до н. э. Быстрота движения Калигулы показывает, сколь важным было для него как можно быстрее устранить опасность со стороны рейнской армии. Гетулик был схвачен и тоже казнен, а солдат император сумел успокоить богатыми подарками. Возможно, казнен был и тесть Гетулика Л. Апроний, командовавший войсками в Нижней Германии.

После этого Калигула совершил ряд небольших походов против германцев, перейдя во время этих походов Рейн, и начал готовиться к переправе в Британию. Туда его призывал бежавший с острова сын могущественного местного вождя Кунобелина (Цимбелина) Амминий. Однако вскоре подготовка к заморской экспедиции была прервана, и Калигула решил вернуться в Рим, возможно, не доверяя армии или боясь возникновения в столице нового заговора. Чрезмерно преувеличенные сообщения о своих победах Калигула пересылал в Рим, а вернувшись туда в 40 г., торжественно их отпраздновал. Еще по пути в столицу он направил своим прокураторам требование, чтобы они подготовили такой роскошный триумф, какого римляне еще не видели. Именно тогда, решив, вероятно, что теперь он имеет достаточный авторитет и силу, Калигула решительно выступил против сената, отказавшись от титула принцепса и пытаясь стать монархом плебса.

Такой неприкрытый курс принцепса на установление некоего вида царства, как определил цель Калигулы Светоний, вызвал в ответ возрождение политического республиканизма. И выражением его в значительной степени стал новый заговор. Точнее, возникли три параллельных заговора, затем объединивших свои силы. Заговоры были очень разветвлены. Заговорщиками были даже оба префекта претория. В заговорах участвовали люди с разными взглядами и целями. Среди них были те, кто ставил вопрос не о ликвидации принципата, а лишь о замене Калигулы другим человеком. И такой фигурой, вероятнее всего, был дядя правившего принцепса Клавдий. Несколько чудаковатый, интересовавшийся, как казалось, только наукой, особенно историей, он не считался опасным ни Тиберию, ни долгое время Калигуле. Но, когда Клавдий женился на Валерии Мессалине[57], внучке племянницы Августа Марцеллы-младшей, положение изменилось. Теперь у Клавдия вполне могли появиться дети, в жилах которых текла бы кровь основателя принципата. Это могло вызвать подозрения и даже страх Калигулы. Так что дядя, хорошо зная нрав племянника, вполне мог желать его смерти. Кроме того, несмотря на внешнюю неуклюжесть и сравнительно низкое общественное положение (брат Германика оставался всадником вплоть до своего вступления в консульство в 37 г.), он в действительности успел приобрести определенный политический опыт и некоторое влияние в обществе. Еще при Тиберии у него появились влиятельные друзья. После активности Тиберия и Сеяна Клавдий оставался единственным мужским членом правящего дома, а еще раньше, после усыновления Тиберия Августом и Германика — Тиберием, главой знатной фамилии Клавдиев Неронов, потому он являлся вполне приемлемым кандидатом на трон. Его фигура была довольно популярна у всадников. К заговору примкнули и люди, обиженные Калигулой и ненавидевшие его лично. Большое количество заговорщиков, однако, мечтали о полном уничтожении существовавшего политического строя и восстановлении старых республиканских порядков. При всем различии конечных целей и побудительных мотивов всех заговорщиков объединяли ненависть к Калигуле и стремление покончить с ним. И, как только сложились благоприятные для этого условия, они приступили к делу.

24 января 41 г. преторианские трибуны Кассий Хереа и Корнелий Сабин убили Калигулу. Как только это произошло, консул Гн. Сентий Сатурнин, участвовавший в заговоре, в соответствии со старым законом созвал сенат и выступил с сообщением о свершившемся событии. Он объявил о восстановлении свободы, отнятой у римского народа Юлием Цезарем, назвал Херею автором свободы и сравнил убийство Калигулы с поступком Кассия и Брута, заявив при этом, что Брут и Кассий своим покушением ввергли государство в гражданскую войну, а Хереа, убив тирана, избавил Рим от бедствий.

Лидеры сената рассчитывали на спокойный переход власти в их руки. Выпустив воззвание к народу с призывом к спокойствию и обещанием снижения налогов и подарков воинам, они вправе были рассчитывать по крайней мере на нейтралитет и народа, и римского гарнизона. Германские телохранители Калигулы устроили погром во дворце и готовы были учинить бойню в цирке, куда на праздник собрался народ, но, поняв, что вернуть убитого не могут, они относительно быстро успокоились. В распоряжении сената находились городские когорты, а участие в заговоре префектов претория и ряда трибунов, казалось, обеспечивало и поддержку преторианцев. «Силовой блок» решительно возглавил Хереа. Он тотчас направил то ли трибуна, то ли центуриона Юлия Лупа убить жену и дочь Калигулы, ликвидировав тем самым опасность использования auctoritas дома Августа кем-нибудь, кто мог бы стать либо новым мужем, либо в далеком будущем зятем вдовы убитого принцепса. Оставался Клавдий, но он оказался вне досягаемости Хереи. И тот обратился к консулам, дабы те дали пароль солдатам на предстоявшую ночь, подчеркивая этим, что отныне именно консулы обладают высшей властью в государстве. Паролем стало слово «свобода». Его многократно повторял в своей речи Сатурнин, оно стало лозунгом происходившего.

Однако очень скоро события пошли совсем не так, как рассчитывали республиканцы. Основная масса народа, действительно, сначала оставалась пассивной, но солдаты повели себя иначе, чем хотелось бы сенаторам. Никаких сожалений по поводу убийства Калигулы у них не было, но и отдавать всю власть сенату и консулам они тоже не желали. Решительно стали действовать преторианцы. При известии об убийстве Калигулы они тотчас собрались на сходку. Префекты не смогли оказать на них никакого влияния. Солдаты сами решили, что ни о какой ликвидации принципата не может быть речи, а если, полагали они, кто-либо без их помощи захватит власть, то они лишатся своих привилегий. Этими настроениями явно и решили воспользоваться те из заговорщиков, которые делали ставку на Клавдия. Кроме всего прочего, они не могли не рассчитывать на преданность воинов, прежде всего преторианцев, дому Августа. Преторианцы, действительно, провозгласили на сходке императором Клавдия. Затем они ворвались во дворец, где едва ли случайно тот находился, и торжественно принесли его в свой лагерь. Позже распространилась версия, что преторианец Грат случайно нашел дрожавшего Клавдия и объявил его императором. Но это был хорошо подготовленный экспромт.

Действия преторианцев изменили отношение народа к свершившемуся. Как только появился реальный кандидат в принцепсы, народ тоже выступил против попытки сената вернуть себе прежнюю власть. Городские когорты еще подчинялись консулам и сенату, они заняли Капитолий и форум, и возникла реальная возможность столкновения между ними и преторианцами, что неминуемо привело бы к новой гражданской войне. Однако эти когорты скоро тоже склонились к необходимости избрания единого правителя. Когда Хереа и его сторонники пытались убедить солдат (явно городских когорт, поскольку преторианцы уже сделали свой выбор в пользу Клавдия) подчиниться сенату, то им сначала даже не давали говорить, требуя назвать имя нового императора, ибо им уже надоело ждать. Все это ясно показало, что никакой опоры ни в армии, ни в народе республиканцы не имеют. В страхе перед возможностью междоусобицы значительная часть сенаторов вообще попряталась по своим домам и загородным имениям, а оставшимся пришлось менять планы. Теперь они решили все же избрать нового принцепса, но такого, кто своим положением будет обязан именно сенату. Это, разумеется, привело к раздорам, ибо выдвигалось, естественно, несколько кандидатур, причем возможность избрания определялась как знатностью кандидатов, так и их родством с императорским домом. Следовательно, склонившись под давлением обстоятельств к восстановлению принципата, сенат был вынужден признать и auctoritas правящей фамилии. Так, одним из кандидатов на трон стал Μ. Виниций, муж сестры Калигулы. Выдвигалась и кандидатура будущего императора С. Сульпиция Гальбы (его мачеха была сестрой Ливии), но он предпочел отказаться. Попытался было выдвинуть свою кандидатуру Валерий Азиатик, который никаким родственником правящей фамилии не был, но мог опереться на весьма разветвленные родственные связи и галльские племена, а возможно, и на рейнскую армию. Но активный заговорщик и республиканец Винициан сумел его переубедить.

Пока сенаторы спорили, Клавдий принял решительные меры. Если накануне он пытался создать впечатление, будто его насильно держат преторианцы, то на следующий день, увидев, что сенат не в состоянии предпринять реальные шаги, сразу изменил свое поведение. В частности, 25 января он принял присягу преторианцев и пообещал им по 15 тыс. сестерциев каждому. Так Клавдий оказался первым цезарем, купившим за деньги преданность войска. Это обстоятельство поменяло настроение и воинов городских когорт. Они тоже перешли на сторону Клавдия. После этого всякие споры о форме правления государства или о новом правителе потеряли смысл. Чтобы хоть как-то «сохранить лицо» и добиться личной безопасности, сенаторы стали просить Клавдия, чтобы он хотя бы принял власть не от преторианцев, а от сената. Но, чувствуя прочную вооруженную опору и не желая каким-либо образом оскорбить солдат, Клавдий ответил сенату решительным отказом. И тому пришлось с этим согласиться. Сенат покорно передал ему власть, как это было и при его предшественниках. Старая Римская республика доцезаревского времени, которую пытались возродить сенаторские республиканцы, просуществовала не многим более одних суток.

Убийство Калигулы показало, что при благоприятном стечении обстоятельств заговор вполне может быть удачным, а ставка на победителя принести удачу в дальнейшей карьере. Уже в правление Клавдия возникает ряд заговоров. Позже заговоры как в сенаторской среде, так и при дворе становятся одним из привычных средств политической борьбы. С другой стороны, решающая роль в событиях 24–25 января 41 г. преторианских когорт привела к тому, что и для последующих принцепсов поддержка преторианцев стала важнее формального решения сената. Неслучайно своим dies imperii Клавдий считал не 25 января, когда он был официально признан сенатом, а 24, т. е. день, когда его провозгласили императором преторианцы.

События 24–25 января 41 г. имели большое значение для истории принципата. Ярко проявился военный характер власти принцепса. Решающим моментом стала не юридическая форма сохранения сенатом руководящего положения в государстве, а фактическая опора принцепса на военную силу. Но это только одна сторона событий.

В 40–41 гг. принципат как система подвергся испытанию с двух сторон. С одной стороны, Калигула стремился как можно быстрее превратить его в самодержавную монархию, с другой стороны, сенат, используя свое юридическое положение, попытался восстановить «свободу», т. е. доавгустовское и даже доцезаревское политическое устройство. Обе попытки рухнули. Римское общество было еще не готово к установлению самодержавия. Понадобилось более полутора веков с ужасами гражданской войны и последующих репрессий, прежде чем римляне официально назвали императора Септимия Севера «господином», а окончательно новое положение вещей утвердится только после «военной анархии» III в. Но и восстановления старого республиканского строя большинство римлян тоже не желало. Возникший как реакция на самодержавные замашки Калигулы, политический республиканизм остался уделом очень небольшого числа сенаторов, не имевших никакой опоры ни в армии, ни в народе. И, как об этом пойдет речь позже, в самом начале новой гражданской войны, когда, казалось, у сената вновь появились все возможности взять всю власть в свои руки, он предпочел не восстанавливать республику, а признать императором наиболее близкого ему человека. Идеологический республиканизм еще существовал. Он, например, проявился в поэзии Лукана. Потерпев поражение в борьбе с Клавдием, образованные сенаторские круги добились реванша в литературе, создав сенаторскую историографическую традицию, унижавшую Клавдия и утверждавшую чистую случайность его возвышения. Но политического республиканизма уже не существовало. Принципат как политическая система показал свою полную жизнеспособность.

Новый принцепс, которому было уже 50 лет, принял имя Тиб. Клавдий Цезарь Август Германик[58]. Сын Друза, усыновленного Августом, он оказывался, таким образом, внуком основателя принципата, и на него тоже переходила auctoritas первого принцепса. Неслучайно и включение в его номенклатуру имени Цезаря. Август и Цезарь еще не совсем воспринимались как титулы, а все в большей степени как имена. Становясь и Августом, и Цезарем, Клавдий представал в глазах общественного мнения совершенно законным и политическим, и имущественным наследником этих деятелей. Кроме того, он был братом Германика, чья фигура к тому времени превратилась в символ римских добродетелей. Характерно, что когда Клавдий замещал Калигулу во время игр, его приветствовали не только как дядю императора, но и как брата Германика. И он далеко не был тем ученым чудаком, каковым казался окружающим. У него явно существовали даже планы будущего правления. Знал ли он о заговоре, сказать трудно. Но, во всяком случае, один из заговорщиков — разбогатевший вольноотпущенник Каллист делал на него ставку. Так что не исключено, что через него и Клавдий был в курсе заговора и, как говорилось выше, даже заинтересован в его удаче.

Первые мероприятия Клавдия после прихода к власти были направлены на ликвидацию самых одиозных последствий как правления Калигулы, так и его убийства. Его первой целью было добиться того, чтобы междуцарствие не оставило следов в государстве и обществе. Трое непосредственных убийц, в том числе Хереа, по требованию преторианцев были казнены, но остальным была объявлена амнистия, распространенная также на всех, кто был осужден Калигулой (прекращались процессы, открывались тюрьмы, возвращались изгнанники). Среди вернувшихся были и сестры Калигулы Агриппина и Ливилла. Самые безумные акты Калигулы, в том числе его прижизненное обожествление, были отменены. Клавдий воспротивился официальному осуждению памяти Гая, но не препятствовал тому, что свергались его статуи, а имя вычеркивалось из некоторых официальных документов, Калигулу не упоминали среди имен принцепсов при принесении клятвы. Сенат, со своей стороны (явно не без желания принцепса), издал постановление, прославлявшее Клавдия за спасение граждан, явно намекая на устраненную им возможность возникновения новой гражданской войны, которой все страшились. Эта роль нового принцепса подчеркивалась его изображением на монетах с так называемым гражданским венком — наградой, дававшейся именно за спасение гражданина.

Все это успокоило общество и дало возможность перейти к необходимым государственным делам.

^{Клавдий с семейством}

Заговорщики, делавшие ставку на приход к власти Клавдия, получили от переворота значительную выгоду. Так, в ближайшее окружение нового принцепса вошел Каллист. Республиканские участники заговора попали под подозрение и постепенно были вытеснены с политической сцены или под разными предлогами подверглись репрессиям. Оба префекта претория были заменены, ибо Клавдий им явно не доверял. Так в самом начале своего правления ему удалось стабилизировать положение после бурных и кровавых лет Калигулы.

К своим обязанностям Клавдий отнесся весьма серьезно. Он не только не скрывал, но и подчеркивал, что к власти пришел при помощи преторианцев. Вскоре были выпущены монеты с изображением Клавдия, обращавшегося с речью к преторианцам в их лагере. Как уже говорилось, день его провозглашения преторианцами Клавдий считал своим dies imperii. Жестом по отношению к сенату стало то, что трибунские полномочия он отсчитывал с 25 января, дня, когда эти полномочия ему дал сенат. Как и Калигула, Клавдий подчеркивал династический характер своего правления. В Риме и различных городах Империи были воздвигнуты многочисленные статуи и сделаны почетные надписи в честь Августа и других членов правящей фамилии, включая жену Клавдия. Он обожествил Ливию, и ее изваяние, точно такое же, как и Августа, отныне провозилось в торжественной колеснице, запряженной четырьмя слонами. На монетах появились портреты его отца Друза, матери Антонии и брата Германика. Однако ни племянника Калигулы, ни дяди Тиберия на монетах нет. Став принцепсом против воли сената, он в то же время стремился наладить отношения с ним. Клавдий подчеркнуто уважительно относился к сенату и сенаторам, часто присутствовал на его заседаниях. На монетах снова появилась почти исчезнувшая при Калигуле монограмма SC, подчеркивавшая роль сената в финансовой сфере. Лозунгами нового правления, что отражалось в монетных легендах, были «Свобода», «Мир», «Постоянство». Правда, к ним прибавлялось определение Augusta, но к этому уже привыкли. Сами же лозунги отвечали настроению сенаторов.

Клавдий всячески подчеркивал возвращение к нормальным отношениям между принцепсом и сенатом, нарушенным Тиберием и Калигулой. В частности, он вернул сенату управление Македонией и Ахайей (Грецией). Акцент делался на возвращении к тем принципам управления государством и отношениям между императором и сенатом, какие были установлены Августом. Клавдий явно позиционировал себя как прямого продолжателя Августа. Империя как бы возвращалась к исходному пункту своего развития, минуя эксцессы Тиберия и «тиранию» Калигулы. Тиберия, правда, иногда вспоминали, но лишь как дядю правившего принцепса.

Четыре раза Клавдий был консулом. Активно занимался он и судопроизводством. Правда, собственные недостатки (вспыльчивость, склонность порой к опрометчивым решениям, сонливость, нападавшая на него в самое неподходящее время) вели к принятию далеко не всегда справедливых решений, а все более усиливавшееся влияние жен и вольноотпущенников заставляло его принимать меры в интересах не столько государства, сколько этих последних. Но в целом Клавдий проявил неожиданную для всех (кто, по крайней мере, его хорошо не знал, а таких было большинство) склонность к государственным делам.

Очень важным для Клавдия было добиться благосклонности римской толпы. Недаром одним из первых его актов после прихода к власти стала отмена некоторых непопулярных налогов, введенных в последнее время правления Калигулы. В какой-то степени подражая ему, но еще больше Августу, Клавдий устраивал многочисленные игры и раздачи. В 47 г. он организовал Секулярные игры. Их проведение вызвало насмешки в обществе. В соответствии с установленным обрядом перед началом игр специальные вестники приглашали граждан быть участниками и зрителями игр, каких никто из живущих не видел. Но со времени последних игр, проведенных Августом, прошло лишь 64 года, так что некоторые зрители тех игр были еще живы. Однако Клавдий презрел все насмешки и провел все же свои игры. Формальным основанием для их устроения было то, что, по его расчетам, а он считал себя историком, именно на этот год выпадало 800-летие Рима, так что эти игры должны были отмечать не просто наступление нового 100– или 110-летнего века, а «круглый» юбилей Города. Хорошо зная этрусскую традицию, Клавдий подразумевал и окончание прежнего века. Тот век, начавшийся счастливым правлением Августа, завершился безумием Калигулы. И теперь начинался новый век, который должен был быть таким же счастливым, как и век Августа[59].

Еще важнее для Клавдия была забота о регулярном снабжении Рима. По приказу императора был построен новый водопровод, резко улучшивший водоснабжение города. Для того чтобы в любое время года, даже зимой, и в любую погоду Остия могла принимать корабли, он перестроил ее гавань. В свое время это планировал сделать Цезарь, но отказался от этого плана, посчитав его слишком дорогим. Теперь за перестройку взялся Клавдий, явно показывая, что именно он является прямым продолжателем дела Цезаря. Клавдий предоставлял различные привилегии, вплоть до гражданства, людям, строившим торговые корабли, а торговцам обещал твердую прибыль, беря на себя возможные убытки. Много занимался принцепс и благоустройством Рима, особенно заботился о тушении многочисленных пожаров. В 49 г. Клавдий, подражая Августу, расширил священное пространство города, включив в него холм Авентин и часть Марсова поля. Все это сделало принцепса весьма популярным среди римского плебса.

Активной была и внешняя политика Клавдия. По существу, он вернулся к политике территориальной экспансии, характерной для времени республики и большей части правления Августа. Римское сознание никогда не отказывалось от идеи подчинения Риму всей вселенной. После катастрофы в Тевтобургском лесу возник конфликт этой идеи с реальной обстановкой, и в римском обществе постоянно существовали два направления, иногда даже оформленные в виде двух противостоящих группировок — сторонников внешней экспансии и приверженцев оборонительной политики. Август в последние годы был вынужден перейти к обороне, Тиберий продолжал эту линию, экспансионистскую группировку олицетворял Германик, и Клавдий вернулся к этому направлению мысли и действия.

Вскоре после своего прихода к власти Клавдий стал проводить различные мероприятия по укреплению армии и подготовке ее к активным действиям. Римская армия, в свое время резко сокращенная Августом, теперь была увеличена на 2 легиона. Кроме того, численно возросли вспомогательные части римской армии, которые при Клавдии стали играть большую, чем ранее, роль. Была упорядочена система командования, и установлено, что всадники, вступая в военную службу, начинали ее с командования вспомогательными частями, сначала пехотными когортами, потом кавалерийскими алами, а затем уже могли становиться трибунами легионов. Такая реорганизация не только упорядочила военную часть всаднического cursus honorum, но и, с одной стороны, укрепила связи принцепса с всадническим сословием, а с другой — создала более стройную и понятную систему офицерской карьеры. При Клавдии были проведены и некоторые изменения в вооружении, сделавшие боевые действия более удобными для солдат. Он явно создавал такую армию, которая снова могла бы вести войны за установление римской власти над миром.

На Востоке римляне, воспользовавшись внутренней борьбой в Парфии, вновь утвердили в Армении изгнанного было оттуда Митридата, а легат Сирии Вибий Марс пригрозил парфянскому царю Вардану войной, если тот вмешается в армянские дела, что и стабилизировало там обстановку. В Иудее Клавдий сначала даже расширил владения Агриппы, но после его смерти в 44 г. ликвидировал призрачную независимость этой страны, снова превратив се в провинцию. Правда, на окраинах Палестины сохранилось несколько мелких клиентских государств, полностью зависимых от Рима. Эти меры укрепили восточную границу империи. На Балканах Клавдий уничтожил столь же призрачную независимость Фракии, так что теперь все земли к югу от Дуная превратились в единую территорию Римской империи. В Африке еще Калигула намеревался официально аннексировать Мавретанию. Хотя это царство официально не находилось внутрь римских границ, оно полностью зависело от Рима. Еще Август, делая мавретанским царем Юбу II и женив его при этом на Клеопатре Селене, дочери Антония и Клеопатры, создал в этой стране ряд римских колоний. Они административно подчинялись наместнику Бетики и служили опорой римского влияния.

После убийства Калигулой царя Птолемея власть захватил его вольноотпущенник Эвдемон, поддержанный значительной частью населения. Вскоре тот был свергнут римлянами, но страна формально оставалась независимой. В ней, как и во многих других странах на рубеже оседлого земледелия и кочевого скотоводства, постоянно происходили столкновения между двумя частями населения. Оседлые земледельцы, тревожимые кочевниками, больше склонялись на сторону римлян, видя в римской власти большую гарантию своей безопасности. Клавдий воспользовался такой ситуацией и направил туда армию под командованием Г. Светония Паулина. Окончательную победу над кочевниками-берберами одержал Гн. Госидий Гета. В результате в 42–43 гг. римляне захватили Мавретанию, а немногим позже она была разделена на две провинции — Цезарейскую Мавретанию и Тингитанскую.

В Альпах Клавдий превратил в провинцию Норик, где ранее существовало клиентское государство. Присоединение Норика облегчило торговые связи римлян и с Галлией, и со свободной Германией. Можно говорить, что в западной части Империи клиентских государств более не существовало — все они стали римскими провинциями.

Наиболее впечатляющей военно-политической акцией Клавдия было начало завоевания Британии. Это пытался сделать еще Цезарь, планировали Август и Калигула, теперь за это взялся Клавдий. В конце лета 43 г. заранее подготовленный экспедиционный корпус в составе четырех легионов, насчитывавших вместе с вспомогательными частями 40 тыс. воинов, под командованием А. Плавция высадился на острове. В качестве предлога для начала войны Клавдий использовал просьбу о помощи одного из бритских вождей — Берика. В юго-восточной части Британии Кунобелин создал довольно сильное объединение и построил его столицу Камолодун. После смерти Кунобелина его царство было разделено между его сыновьями Каратаком и Тогодумном. И Кунобелин, и его сыновья вели борьбу с Бериком и наконец захватили его владения[60]. Берик бежал к римлянам и запросил помощи у Клавдия. Принцепс тотчас воспользовался этим, чтобы начать уже заранее подготовленную экспедицию.

На первом этапе войны участие в ней принял сам император, прибывший на остров вскоре после первых побед римской армии. Бриты не ожидали римского вторжения. В первой битве был разбит Каратак, бежавший к своему брату. Большой вклад в победу внес командир II легиона Т. Флавий Веспасиан. Затем римляне переправились через р. Тамиз (Темзу) и позже захватили Камолодун, бывшую столицу Кунобелина. Прибывший на остров Клавдий объявил об образовании провинции Британии с центром в Камолодуне, рядом с которым римляне построили новый город, и назначении Плавция ее наместником.

Вскоре император с торжеством вернулся в Рим, где справил триумф за победы в Британии. Он был так горд ими, что в честь их назвал своего сына Британником[61]. Ряд местных вождей и царьков признали римскую власть, а один из них — вождь племени регнов Когидумн даже получил римское гражданство и титул царя и легата Августа. Однако завоевание еще было далеко не завершено. Каратак бежал в западную часть острова и продолжил там сопротивление. С большим трудом Плавций разгромил его. Преемник Плавция П. Осторий Скапула воспользовался раздорами между племенами и сумел подавить новое и очень опасное восстание бритов, а затем еще более расширить границы римских владений. Но говорить о завоевании острова нельзя, так как войны в Британии продолжались еще не менее столетия, а северная часть острова (Каледония) так и осталась независимой.

Всеми этими акциями Клавдий ясно показывал, что он является истинным наследником Цезаря, Августа и Германика. Много занимаясь историей, он прекрасно знал, что именно впечатляющие внешнеполитические и военные акции более всего способствуют укреплению власти. Цезарь был первым римлянином, пересекшим, как тогда утверждали, Океан. Он, Клавдий, не только стал вторым, но и превзошел Цезаря, ибо совершил то, чего не смог сделать тот, а именно — завоевал Британию. Наделе завоевание было далеко не завершено, но пропаганда сделала свое дело. Недаром сына император, как уже было сказано, назвал Британником. Катастрофа в Тевтобургском лесу и переход к оборонительной политике должны были остаться эпизодами, не влиявшими на общее направление римской политики. Рим по-прежнему должен был стремиться к реальному подчинению всего мира, и он, Клавдий, делал для этого решительные шаги. Оборонительная политика была забыта.

После сравнительно недолгого, но очень бурного и весьма запоминающегося правления Калигулы принципат Клавдия казался временем спокойствия и стабилизации. Он отказался от попытки Калигулы одним решительным ударом превратить принципат в самодержавную монархию и, казалось, вернулся к принципам правления Августа. Сенат снова стал играть свою роль в государстве, которая была фактически отнята у него Калигулой. Сенаторы получили даже возможность спорить с принцепсом, чего при Калигуле нельзя было и вообразить. Однако на деле правление Клавдия стало очень важной вехой на пути значительного усиления монархических элементов принципата в ущерб республиканско-сенатским.

Прежде всего правление Клавдия стало важным этапом в создании имперского бюрократического аппарата. Принцепс публично выказывал всяческое уважение сенату, но на деле отбирал у него одну за другой многие важные функции, передавая их своему аппарату. Еще при Августе, как уже говорилось, сформировался совет принцепса. Но большой роли ни при нем, ни при Тиберии он не играл, а при Калигуле и вовсе не функционировал. Клавдий не только восстановил его деятельность, но сделал его постоянным, придав ему более четкую структуру и включив в его состав тех людей, которым он особенно доверял и с кем постоянно советовался. Без предварительного обсуждения в совете он не передавал никаких дел в сенат, что фактически ставило совет над сенатом.

Еще большее значение имело преобразование канцелярии принцепса. Она была увеличена количественно и разделена на отдельные департаменты. Некоторые из них существовали и раньше, но теперь все это обрело стройную систему. Один департамент (ab epistulis) стал общим секретариатом: принимал различные донесения, выпускал распоряжения о назначениях на службу, составлял инструкции, издавал императорские эдикты. Через него принцепс осуществлял общее руководство всей имперской бюрократией, как центральной, так и провинциальной. Другой департамент (a rationibus, позже его глава стал называться rationalis) ведал финансами. После его создания впервые стало возможным получить полное представление о бюджете государства. Третий департамент (a libellis) принимал прошения частных лиц и частично ведал юридическими вопросами, что давало возможность императору не только устанавливать обратную связь с населением, но и самостоятельно решать различные юридические проблемы. Был создан специальный департамент a studiis, занимавшийся библиотеками и культурными проблемами. Во главе всех департаментов Клавдий поставил своих особо доверенных вольноотпущенников Нарцисса, Палланта[62], Каллиста и Полибия.

Вообще, в это время при отсутствии сколько-нибудь разработанной бюрократической системы и подготовленного чиновничества значение доверенных и преданных лично императору, а не государству отпущенников резко возросло. И Август, и Тиберий активно использовали некоторых особо доверенных отпущенников для выполнения ими тех или иных важных поручений. Значительной была их роль у Калигулы. При Клавдии она неизмеримо возросла. Они занимали самые разные ступени в формировавшемся императорском государственном аппарате. Граница между личным хозяйством и двором принцепса и государством в значительной степени стирается. Размеры императорской собственности резко увеличились. Август был очень богатым человеком, что позволяло ему, как говорилось выше, весьма щедро одаривать римскую толпу, а в первое время и армию, и ветеранов.

Репрессии Тиберия и Калигулы, сопровождавшиеся конфискациями, еще более увеличили собственность принцепса. А ею, естественно, управляли доверенные лица хозяина, какими являлись его вольноотпущенники. Частичное хотя бы стирание грани между личным и государственным имуществом вело и к управлению последним вольноотпущенниками самого Клавдия. Кроме того, он мог принимать во внимание, что они не могут иметь политических амбиций и, следовательно, нет опасности использования ими своего положения для свержения принцепса. Более того, их благополучие и, может быть, даже жизнь зависели от жизни и сохранения власти Клавдия. Особенно видное положение при нем заняли Нарцисс и Паллант, превратившиеся если не во всесильных, то, во всяком случае, в очень влиятельных фаворитов.

Этим Клавдий не ограничился. Был создан ряд должностей префектов и прокураторов, занимавшихся отдельными делами государственного и хозяйственного управления. Так, управление резко увеличившимся личным имуществом принцепса было поручено специальному прокуратору a patrimonio. Вместо сенатского квестора, управлявшего Остией, Клавдий стал назначать своего прокуратора остийского порта. Императорский префект теперь контролировал государственную казну — эрарий, ранее находившуюся в ведении сената. Резко возросло значение императорской казны — фиска. К нему, в частности, перешли от эрария снабжение Рима хлебом и раздача денег римской толпе. Что же касается самого эрария, то принцепс реорганизовал его управление. Вместо двух преторов, официально ежегодно избиравшихся сенатом, он поставил во главе его четырех квесторов, им самим назначаемых сроком на 3 года. Наряду с созданием департамента a rationibus все это привело к тому, что Клавдий взял под свой прямой контроль всю финансовую систему государства, практически полностью оттеснив от нее сенат, хотя формально авторитет сената и в этой сфере уважался. Императорские прокураторы, действовавшие в сенатских провинциях, получили право юрисдикции в финансовых вопросах, ранее принадлежавшее проконсулам. На судебные решения прокураторов нельзя было даже подавать апелляции.

Правление Клавдия стало, таким образом, следующим после времени Августа шагом к созданию независимого от республиканских институтов имперского бюрократического аппарата. Можно даже говорить, что на фундаменте, заложенном Августом, Клавдий выстроил здание этого аппарата, который, разумеется, позже совершенствовался, но очень долго не менялся радикально. Созданный Клавдием относительно стройный бюрократический аппарат стал первой в европейской истории бюрократической административной системой. При всем своем виде, как уже говорилось, несколько рассеянного и неуклюжего «ученого мужа» Клавдий проводил свой курс довольно жестко и последовательно. Был ли он разработан заранее и принцепс действовал в соответствии со своей программой или все эти меры принимались относительно спонтанно в зависимости от сложившихся обстоятельств, сказать трудно. Очень возможно, что, находясь долгое время в тени и будучи или по крайней мере считая себя историком, Клавдий размышлял над проблемами власти и управления. И совсем не исключено, что уже тогда у него возникли контуры той картины управления, какую он стал проводить, достигнув трона.

Клавдий восстановил должность цензора. Цензуры как самостоятельной магистратуры давно не существовало. Правда, в 22 г. до н. э. Август восстановил ее, но вскоре вновь упразднил. До этого и после цензорские обязанности исполнял принцепс. Теперь Клавдий вновь возродил эту должность и вместе с бывшим консулом и своим другом Л. Вителлием занял ее в 47–48 гг., что могло рассматриваться как знак уважения к старым римским традициям. Но Клавдий использовал эту магистратуру для того, чтобы легально и вполне уважительно провести чистку сената. Он установил более четкий порядок прохождения всаднической службы, причем всадникам явно покровительствовал, подготавливая их окончательное включение в имперский государственный аппарат. Ряд всадников или их сыновей он включил в сенат, создавая тем самым новую знать, своим положением обязанную не происхождению, а милости императора. К ней примыкали и некоторые более знатные нобили. Из этого круга и доверенных вольноотпущенников и формировалось ближайшее окружение принцепса, игравшее в практической политике роль большую, чем сенат.

Использовал Клавдий в своей политике еще один путь, в свое время активно прокладывавшийся Цезарем, — распространение гражданства на провинциалов. Более умеренно и осторожно, нежели Цезарь, этим путем шел Август. Тиберий в силу присущего ему консерватизма старался отойти от него, но все же не раз на него вступал. При Калигуле движение по этому пути было бессистемно и противоречиво, завися от капризов неуравновешенного императора. Клавдий шел по нему более настойчиво и решительно. Недаром он столь значительное внимание уделил речи Цицерона «За Бальба», в которой оратор на примере испанца Бальба настаивает на правомерности предоставления римского гражданства выдающимся провинциалам. Ценз, проведенный Клавдием в 47 г., показал увеличение числа римских граждан более чем на 1 млн за последние 33 года, что нельзя объяснить только естественным приростом населения. По-видимому, из общего количества почти в 6 млн граждан 1–2 млн были провинциалами. Особое внимание Клавдий обращал на Галлию, где в то время было уже очень много римских граждан. Он пытался даровать право вступления в сенат всем галлам, но, встретив его стойкое сопротивление, был вынужден пойти на компромисс: такое право было предоставлено только аристократам племени эдуев. Включая в сенат провинциалов и верхушку всадничества, император пытался использовать их как свою опору, противопоставляя их еще достаточно сильной старой знати. Но сопротивление последней не дало ему возможности полностью выполнить поставленную задачу: новые люди, включенные в сенат, относительно легко «переваривались» старым нобилитетом.

Такой курс Клавдия не мог не вызвать сопротивления со стороны старой знати. Хотел ли того принцепс или нет, объективно его политика оказывалась антисенатской. Особенно возмущало сенаторов могущество императорских вольноотпущенников, бывших рабов, ставших чуть ли не всесильными министрами. А вольноотпущенники Клавдия, со своей стороны, не очень-то стеснялись в своих действиях. Свое положение они использовали и для собственного обогащения. Имущество Нарцисса и Палланта оценивалось в полтора ежегодного военного бюджета. И это тоже не могло не вызвать возмущения.

Сопротивление императорской политике нашло выражение в так называемой стоической оппозиции. Ее идеологами были философы-стоики. Стоическая философия с ее идеалом стойкого выполнения своего долга и признанием принципиального равенства людей, в том числе сенаторов и императора, хорошо подходила для идейного сплочения оппозиции. С другой стороны, сенатские оппозиционеры ориентировались на республиканскую традицию времени гражданских войн, на образ Катона как символа непреклонной верности идеалам свободы. Виднейшим идеологом оппозиции стал крупнейший римский философ-стоик Л. Анней Сенека. Он сам был «новым человеком», выходцем из Испании, но проникшимся староримским духом. Практическим лидером оппозиции выступал Т. Клодий Тразея Пет, зять бывшего консула Цецины Пета. Последний был, по-видимому, участником заговора против Калигулы и принадлежал к его республиканскому крылу, а после подавления мятежа Скрибониана (о котором будет сказано немного ниже) покончил с собой. Идеалом Тразеи Пета и его сторонников являлась свобода. Она теперь понималась не как возвращение к политической свободе времен республики, хотя, несомненно, мысли этих сенаторов были обращены именно к ней, а как право сенаторов свободно высказывать свое мнение, решать все государственные дела без какого-либо насилия со стороны принцепса и требовать от последнего подчинения сенатским решениям. В какой-то степени это было стремление вернуться к практике тесного сотрудничества принцепса и сената, но, пожалуй, при первенстве именно сената.

Другой формой сопротивления, как и раньше, были заговоры и покушения. Открытых мятежей почти не было. Только на следующий год после прихода Клавдия к власти легат Далмации Фурий Камилл Скрибониан, подстрекаемый некоторыми сенаторами, попытался было выступить против императора. Он успел даже послать Клавдию письмо с требованием отречения. Однако уже через четыре дня легионы отказались ему подчиниться, и мятеж на этом закончился. По существу, это был последний всплеск политического республиканизма. Не только его быстрое подавление, но и отказ солдат следовать за своим командующим ясно показали, что никаких надежд на восстановление республиканских норм отныне нет. Ликвидация республики стала неотвратимой не только в политическом, но и в ментальном отношении. Клавдий пытался показать, что мятеж Скрибониана — случайный эпизод, не нарушавший спокойное течение его принципата. Во многом подражая опять же Цезарю, он не только пощадил детей мятежника, но и сделал им подарки, как бы компенсируя казнь отца, а сын Скрибониана занял его место в сенате.

Однако это не произвело должного впечатления. Заговоры и покушения стали более частыми. В них принимали участие представители самых высших слоев римской аристократии. В одном таком заговоре осенью 48 г. оказалась замешана даже жена Клавдия, честолюбивая и развратная Мессалина, стремившаяся доставить трон своему любовнику Г. Силию, принадлежавшему к роду, выдвинувшемуся с приходом к власти Августа. Дело дошло до того, что, оставаясь женой Клавдия, она официально вышла замуж за Силия, который ради этого развелся со своей женой Юнией. Заговор был ликвидирован только энергией Нарцисса, а Клавдий долго колебался и был даже готов простить жену, а вместе с ней и других заговорщиков. Но Нарцисс, взяв на себя всю ответственность, сумел расправиться с ними: Мессалина была убита, а многие другие участники заговора, в том числе Силий, казнены. Наличие оппозиции и заговоры привели к частичному возврату политики репрессий. Всего за время правления Клавдия было казнено 35 сенаторов и 400 всадников. Жертвами стали даже некоторые члены императорской семьи (его племянница Ливилла, возвращенная, а затем снова сосланная по решению Клавдия), так что без террора не обошлось и это правление.

Вскоре после убийства Мессалины возник вопрос о новом браке Клавдия, что стало ареной ожесточенной придворной борьбы, и фавориты принцепса не брезгали в ней никакими средствами. Каллист активно поддерживал кандидатуру Лоллии Паулины, одно время бывшей женой Калигулы. Нарцисс выдвигал фигуру Элии Петины, уже бывшей ранее женой Клавдия и матерью его дочери Антонии. И Каллист, и Нарцисс заявляли, что они будут хорошими мачехами детям императора. Паллант настаивал на браке с племянницей императора Агриппиной, ранее бывшей женой Гн. Домиция Агенобарба и к тому времени овдовевшей, аргументируя свою позицию тем, что Агриппина — дочь все еще очень популярного Германика и, следовательно, брак с нею увеличит популярность и принцепса, что этим браком Клавдий окончательно объединит вокруг себя всю императорскую фамилию. И он добился своего: об Элии Петине уже никто не вспоминал, Лоллию Паулину обвинили в колдовстве. Противник Агриппины Л. Юний Силан, человек, близкий к Клавдию и его дочери Октавии, был обвинен Вителлием в преступном прелюбодеянии с собственной сестрой и изгнан из сената, после чего покончил с собой. В результате Клавдий 25 февраля 50 г. женился на Агриппине-младшей, дочери Германика и Агриппины-старшей. До этого она уже дважды была замужем и от первого брака имела сына Л. Домиция Агенобарба. Правда, в обществе новый брак Клавдия не был популярен, ибо женитьба дяди на племяннице многими рассматривалась как инцест. Однако старый друг Клавдия и бывший его коллега по цензуре Л. Вителлий сумел успокоить общественное мнение, представив эту свадьбу как исполнение принцепсом воли народа и сената.

Императорский двор, никогда не бывший спокойным местом, теперь стал ареной самых жестоких интриг. Нарцисс, чувствовавший опасность со стороны энергичной и чрезвычайно честолюбивой Агриппины и к тому же ранее покровительствовавший ее сопернице, стал ее заклятым врагом и всячески пытался если не ликвидировать полностью, то хо тя бы ограничить ее влияние на Клавдия.

^{Мессалина Агриппина Младшая}

Он сделал ставку на Британика. Но Агриппина нашла поддержку в лице Палланта, соперничавшего с Нарциссом, и философа Сенеки, воспитывавшего ее сына. На ее стороне находился и Л. Вителлий. В 51 г. она добилась смещения префектов претория Руфрия Криспина и Люция Геты, которых считала ставленниками Мессалины, и назначения на этот пост друга Сенеки С. Афрания Бурра, что еще более укрепило ее позиции. Бурр, как и Сенека, тоже стал воспитателем сына Агриппины.

Агриппина в это время выдвигается на первый план. Вскоре после брака она получает титул августы, которого не было ни у Мессалины, ни у жен Тиберия и Калигулы. Она постоянно появляется вместе с мужем на всяких публичных церемониях. Под влиянием новой жены Клавдий, следуя советам Палланта, приводившего пример Августа, усыновившего своих пасынков, усыновил Агенобарба, получившего имя Тиберий Клавдий Друз Германик Нерон. Так как последний был старше Британика, сына Мессалины, то и становился естественным наследником. Это положение Нерона было подчеркнуто назначением его принцепсом юношества и включением в высшие жреческие коллегии. Ему был дан проконсульский империй в Италии, и он должен был стать консулом в 58 г., когда ему исполнится 20 лет. Агриппина добилась сначала убийства жениха дочери Клавдия Октавии Люция Силана, а затем женитьбы на ней своего сына.

Во время болезни Клавдия Нерон выдвигается на первый план. В частности, он обещал устроить торжественные игры в случае выздоровления принцепса и сдержал слово. Это событие подчеркивало, что именно он является наследником Клавдия. Казалось, ничто не может поколебать положение Агриппины и ее сына, однако в последнее время под влиянием Нарцисса Клавдий стал сомневаться в своем прежнем решении и был готов официально объявить наследником своего родного сына Британика.

И Агриппина решила действовать. Воспользовавшись отсутствием и Нарцисса, и бабушки Британика Домиции Лепиды, она отравила мужа, подложив яд в его любимое грибное блюдо. Клавдий умер 13 октября 54 г. в возрасте 64 лет на 14-м году власти[63]. Его смерть некоторое время скрывалась, пока воспитатель нового императора префект претория С. Афраний Бурр не подготовил необходимые условия для перехода власти. И лишь после этого было объявлено о смерти императора. Как когда-то Август, Клавдий был после смерти обожествлен, чего не было сделано ни по отношению к Тиберию, ни к Калигуле.

Новый император вступил на трон под именем Нерон Клавдий Цезарь Август Германик (позже он принимал иногда еще и имя Император), под именем Нерона он и вошел в историю. Его сразу же признали преторианцы[64], которые от его имени получили по 15 тыс. сестерциев каждый. Характерно, что Агриппина, объявив о смерти мужа, вывела сына именно к преторианцам и лишь затем представила его сенату. Это еще раз ясно показало, что поддержка придворной гвардии была гораздо важнее, чем одобрение официального высшего органа власти. В сенате большинство, пожалуй, склонялось на сторону Британика, но в сложившихся условиях ему не оставалось ничего иного, как своим постановлением преподнести Нерону обычные титулы и полномочия. Нерон же в своей речи, написанной для него Сенекой, заявил, что его молодость не омрачена гражданскими раздорами и поэтому у него нет чувства мести, что он разделяет дом, т. е. свою семью, и государство, что, в отличие от прежних принцепсов, не будет единоличным судьей, а все судебные полномочия передаются сенату. Эта речь, по существу, явилась программой конституционного правления. После поражения сената в 41 г. о полной ликвидации принципата уже никто не думал. Максимум, о чем мечтали те сенаторы, которые еще были связаны с республиканскими традициями, это было разделение реальной власти с принцепсом и недопущение ни судебного, ни какого-либо другого произвола со стороны императора. Именно это и стало правительственной программой Сенеки, и это обещал сенаторам Нерон. Сенат с восторгом выслушал эту речь и даже постановил написать ее на серебряных досках и читать при вступлении в должность каждого нового консула.

Нерон родился 15 декабря 37 г., так что в момент принятия власти ему шел 17-й год. Его воспитывали Сенека и Бурр, и за влияние на молодого императора и, следовательно, фактическое управление государством развернулась борьба двух придворных группировок — Сенеки и Бурра, с одной стороны, и Агриппины — с другой.

^Нерон

Если в последние годы жизни и правления Клавдия они действовали вместе против Нарцисса и его сторонников, то теперь их пути резко разошлись. Агриппина надеялась сама править за спиной сына и не очень-то скрывала это свое стремление. Она пыталась играть при сыне такую же, если не большую, роль, какую играла Ливия при Тиберии. По ее настоянию на монетах появились изображение сына и матери и легенда «Агриппина Августа, жена божественного Клавдия, мать Нерона Цезаря». Ее отождествляли с Юноной, Церерой, Матерью Землей, а на Востоке — с Афродитой. Стараясь укрепиться у власти и убрать возможных соперников, а заодно и нелюбимых ею лично людей, Агриппина организовала убийство тетки Нерона Домиции Лепиды и проконсула Азии Μ. Юния Силана, который, к его несчастью, был правнуком Августа. Сразу после смерти Клавдия был арестован Нарцисс, затем в тюрьме жестоким обращением доведенный до смерти. В последний момент он пытался смягчить Агриппину, направив ей письмо, но та осталась непреклонной. В первое время, действительно, казалось, что своей цели Агриппина добилась. Недаром первым паролем, данным Нероном преторианцам сразу после вступления на трон, был «Лучшая мать». Однако Сенека и Бурр очень скоро приняли меры сначала по ограничению, а затем и ликвидации ее влияния.

Если Агриппина всячески подчеркивала божественность покойного Клавдия[65], то отправленный в свое время им в ссылку Сенека написал язвительную сатиру на него «Отыквление Клавдия»[66]. Правление этого императора явно противопоставляется «новому веку» юного принцепса. Одним из лозунгов правления Нерона стало, как когда-то у Цезаря, «милосердие» (clementia). И это не осталось пустым звуком. Сенека и Бурр не допустили дальнейших расправ, ясно противопоставив эту позицию кровожадности Агриппины. Чтобы отвлечь Нерона от матери, они сделали ставку на молодую красивую вольноотпущенницу Акте, в которую император страстно влюбился. Вслед за этим по настоянию своих воспитателей Нерон отстранил от должности союзника Агриппины Палланта, заведовавшего финансами, заменив его другим вольноотпущенником — Фаоном, ставленником Сенеки и Бурра. Были отстранены и некоторые другие сторонники Агриппины. Во главе довольно значительной нижнегерманской армии встал родственник Сенеки Помпей Паулин, а затем его заменил земляк Бурра Л. Дувий Авит.

Чувствуя, что она теряет влияние, Агриппина пригрозила сыну обращением к преторианцам, дабы возвести на трон Британика. Испуганный Нерон отравил его. Агриппина попыталась опереться на Октавию, но и здесь Сенека и Бурр ее опередили. Под предлогом бесплодия Октавия была удалена от двора и выслана в Кампанию. А затем они через некоторых врагов Агриппины обвинили ее в подготовке государственного переворота. На открытый суд над матерью Нерон не пошел, а Агриппина потребовала наказания клеветников, чего сделано, конечно, не было. Не решившись устроить судебный процесс, Нерон организовал ряд покушений на мать, и одно из них — в 59 г. закончилось убийством Агриппины. Император представил это событие как избавление от страшной опасности и даже организовал празднества в честь этого. Агриппину в Риме не любили, справедливо приписывая ей жадность и властолюбие, доводившие ее до преступлений. Но все же убийство матери легло несмываемым пятном на Нерона и в большой степени способствовало изменению его характера не в лучшую сторону.

И до убийства Агриппины, и тем более после этого события власть практически находилась в руках Сенеки и Бурра. Их правительство взяло курс на совместное с сенатом правление. Уже в первой речи Нерона в сенате фактически намечались контуры «конституционного» правления. Принципат из фамильного дела наследников Августа должен был превратиться в некий почти конституционный институт. Император — глава римского народа, он объединяет его и дает ему возможность править миром. Но это не означает, что другие органы власти не существуют. И особенно значительной должна быть роль сената. Как это было в первые годы Тиберия, он действительно превратился в законодательный орган. Сенату было возвращено право чеканить монеты, на которых появилась марка EX S. С. — по постановлению сената. В 60 г. фактически были уравнены императорский и сенатский суды, что было еще одним шагом навстречу сенату. Были прекращены процессы по делам об оскорблении величества. Некоторые люди, ранее изгнанные из сената, были туда возвращены. Нерон демонстративно отказался от предложенного ему титула «отца отечества» и от постоянного консульства, хотя за шесть лет, с 55 по 60 г., четыре раза занимал пост ординарного консула. В 58 г. Нерон предложил сенату вообще отменить все косвенные налоги, дабы облегчить положение провинциалов, но встретил упорное сопротивление сенаторов, доказывавших, что эта мера приведет к опустошению казны, и отказался от своего намерения. Этот отказ сената мог быть инициирован фактическими правителями государства Сенекой и Бурром, которые использовали недовольство сената, чтобы не дать молодому принцепсу нанести ущерб казне.

Правительство Сенеки и Бурра активно занималось хозяйственными проблемами. Были завершены начатые при Клавдии работы по модернизации Остии, что должно было улучшить снабжение Рима. С этой же целью префектом анноны был назначен Фений Руф. Для повышения популярности нового правления среди римского плебса были распределены деньги по 400 сестерциев на взрослого мужчину. Но в целом правительство взяло курс на строгую экономию. Военнополитические успехи Клавдия были впечатляющими, но в то же время и обременительными для казны. Многочисленные раздачи Клавдия, его строительство, организация им игр — все это наносило удар по финансовой системе Империи. И новые правители порвали с такой политикой, хотя она с теми или иными колебаниями проводилась со времени Августа и отвечала своему основному постулату — «хлеба и зрелищ». Были резко сокращены денежные подарки, уменьшено строительство общественных зданий, не производилось раздачи зерна римскому плебсу (по крайней мере, об этом нет никаких сведений). Неуклонное проведение такой политики, конечно, осложняло отношения правительства и с плебсом, и с преторианцами, но зато она способствовала наполнению казны и укрепляла финансовые основы государства.

Прекрасно образованный Нерон был поклонником греческой культуры. Вероятно, под таким влиянием он в 57 г. запретил убивать потерпевших поражение гладиаторов. Увлекаясь поэзией и пением, он считал себя великим артистом. Первое время Сенека и Бурр даже поощряли такое увлечение императора, поскольку оно давало им больший простор в их правительственной деятельности. С начала правления Нерона его прославляли как покровителя молодых поэтов. В 59 г. император появляется в кружке придворных поэтов и все более и более увлекается искусством. Но постепенно это стало вызывать недовольство. Уже в 60 г. Нерон устроил в Риме игры в свою честь — Неронии, которые должны были повторяться каждые 5 лет и устроены были по греческому образцу, наподобие Олимпийских, без обычных для Рима гладиаторских боев. Это вызвало недовольство консервативной знати, увидевшей в этом подрыв старых римских традиций. В отношениях принцепса и сената наметилась трещина.

Между тем возникли значительные политические осложнения. Еще не была завоевана Британия, а в подчиненной римлянам ее части в 61 г. вспыхнуло мощное восстание. Поводом к нему послужил произвол римских чиновников и центурионов. В это время умер царь племени иценов Прасутаг, оставивший одну половину своего имущества Нерону, а другую — двум своим дочерям. Но местные римские власти решили захватить наследство дочерей умершего царя. Обе они были изнасилованы, а их мать Боудикка высечена плетьми. Это вызвало возмущение иценов, и Боудикка возглавила их восстание. К иценам присоединились и многие другие племена Британии. Восставшие захватили даже три города, в том числе ставший уже, возможно, муниципием Веруламий. Они уничтожили несколько десятков тысяч живших на острове римлян и занимавших проримскую позицию аборигенов[67]. Возникла реальная угроза потери римлянами всего острова. С огромным трудом римским силам под командованием Г. Светония Паулина удалось подавить восстание. Боудикка покончила с собой, многие были убиты. И только более мягкая и относительно справедливая политика нового наместника Г. Петрония Турпилиана позволила окончательно успокоить страсти и установить в Британии относительный мир.

Резко обострилась ситуация и на восточной границе. Парфянский царь Вологез в 55 г. сумел посадить на армянский трон своего брата Тиридата, в результате чего Армения ускользала из-под римского влияния. Император направил на Восток армию во главе с наиболее способным полководцем Гн. Домицием Корбулоном. Он использовал первые, пока еще скромные, его успехи, чтобы прославить новые победы римского оружия. Корбулону была поставлена статуя в храме Марса Мстителя, а самому Нерону дарована овация, т. е. малый триумф. Тем временем Корбулон наращивал успехи. Он захватил важнейшие центры Армении, заставил Тиридата бежать и в 60 г. сделал царем этой страны каппадокийского царевича Тиграна (Тигран V). Известие об этой победе вызвало восторг в Риме, и Нерон по этому случаю стал именоваться еще и Императором. Но затем римляне разделили свои силы. Корбулон стал действовать на Евфрате, а в Армении армией командовал легат Л. Цезений Пет. Тот действовал неудачно, в 63 г. он был окружен и вынужден капитулировать. С большим трудом был достигнут компромисс: Рим выводил свою армию из Армении и признавал Тиридата ее царем, но корону армянский царь должен был получить из рук Нерона, для чего пообещал прибыть в Рим. Последнее условие лишь подсластило пилюлю, ибо с Тиридатом в Армении, несомненно, утверждалось парфянское влияние. Римские войска еще некоторое время оставались в Армении, но затем они все же покинули страну. Это ставило под вопрос всю восточную политику нероновского правительства.

Одной из задач в эти годы было ликвидировать по возможности клиентские государства, образовав на их месте обычные римские провинции. Так, после смерти местного царька Коттия его небольшое царство в западной части Альп было превращено в прокураторскую провинцию Коттийские Альпы. В 63 или 64 г. был принужден отречься понтийский царь Полемон II, после чего последние остатки некогда грозного Понтийского царства были присоединены к Римской империи. После этого вся Малая Азия оказалась включенной в римскую провинциальную систему. Нерон (может быть, точнее его правительство) планировал, по-видимому, установить свой контроль над всем причерноморским бассейном. Когда-то мощную державу в этом регионе пытался создать понтийский царь Митридат, но потерпел поражение. Теперь уже с римской стороны была сделана весьма серьезная попытка подчинить весь этот регион. Еще в 57 г. для защиты Тиры были направлены римские войска. Вслед за тем за помощью к римлянам обратились жители Херсонеса. И под предлогом выполнения их просьбы Нерон направил туда легата Нижней Мезии Плавция Сильвана с довольно большой армией. В результате в Херсонесе был размещен римский гарнизон. В это же время боспорский царь Котий I стал выпускать монеты с монограммой Нерона, подчеркивая этим свое подчинение императору. В крепости Харакс на южном берегу Тавриды и, может быть, в боспорской столице Пантикапее тоже появились римские гарнизоны. Римляне также создали ряд укрепленных постов на восточном побережье Понта Эвксинского. Однако на этом действия римлян и прекратились. Сил у Рима для осуществления такой обширной экспансии уже не хватало, да и самому Нерону это стало неинтересно.

К этому времени существенно изменилось положение в Риме. В 62 г. умер Бурр. Его преемником в качестве префекта претория был назначен Софоний (или Офоний) Тигеллин, верный прислужник Нерона и яростный враг Сенеки. В свое время Тигеллин был обвинен в связи с сестрами Калигулы и изгнан им из Рима. Клавдий разрешил ему вернуться, но удалил от своего двора. Нерон не только вернул Тигеллина ко двору, но и сделал его сначала префектом городской стражи, а затем и претория. За несколько лет до этого уже начались атаки на Сенеку. Его обвиняли в преследовании сторонников Клавдия, в поощрении преступных наклонностей императора и даже в адюльтере с дочерями Германика, включая и Агриппину. Но тогда эти атаки не удались. Теперь положение изменилось. Возможно, Сенека и Тигеллин соперничали в борьбе за влияние на принцепса. Назначение Тигеллина стало знаком явной немилости Нерона к своему воспитателю. В этих условиях Сенека попросил отставки, которая ему была с удовольствием дана. Фактически произошла смена правительства. Теперь всю власть взял в свои руки Нерон. Это можно считать переломом в истории нероновского правления.

Оказавшись без всякого руководства, император развернулся вовсю и дал волю самым плохим чертам своей натуры. Его отношения с сенатом сразу испортились. В 62 г. состоялся первый процесс по обвинению в «оскорблении величества». Правда, обвиняемый — претор Антистий Созиан — был не казнен, а лишь изгнан, но это стало грозным знаком. Возвращались худшие времена прежних правлений. В сенате по-прежнему существовала стоическая оппозиция во главе с Тразеей Петом. Первые годы правления Нерона, когда одним из фактических правителей был стоик Сенека, вдохновили сторонников Тразеи, и они активно поддерживали новый курс правительства. Теперь же положение радикально изменилось. Тразея Пет и его друзья стали все резче выступать против действий Нерона. Тем временем принцепс практически перестал вообще считаться с сенатом. После 60 г. Нерон ни разу больше не становился консулом. Роль сенаторского магистрата, даже высшего, его больше не интересовала. Личные дела гораздо больше привлекали его внимание.

Нерон полюбил красавицу Поппею Сабину, жену своего друга и собутыльника Μ. Сальвия Отона. Мать ее славилась своей красотой и светским скандалами. Она была связана с Мессалиной и после ее убийства была вынуждена покончить с собой. Возлюбленная Нерона была ее дочерью от первого брака с Т. Оллием, но так как тот был замешан в деле Сеяна и изгнан, дочь приняла имя своего деда, того самого Г. Поппея Сабина, который при Тиберии управлял балканскими провинциями. Первым мужем Поппеи Сабины был всадник Руфрий Криспин, позже ставший одним из префектов претория Клавдия. Он, как говорилось выше, был по настоянию Агриппины смещен и заменен Бурром. Через какое-то время Поппея Сабина развелась с Криспином, но Бурр, явно не любивший своего предшественника, перенес свою неприязнь и на его бывшую жену, поэтому упорно противился и официальному разводу Нерона с Октавией, и женитьбе его на Полнее Сабине. Тем не менее Нерон, как говорили в Риме, вступил с Поппеей Сабиной в связь еще при жизни Октавии и заставил Отона жениться на ней, чтобы самому было легче иметь с ней дело.

Положение изменилось в 62 г. после смерти Бурра. Нерон отнял Поппею Сабину у мужа, а его самого послал (а фактически сослал) легатом в далекую провинцию Лузитанию на самом берегу Океана, официально развелся с Октавией и уже через 12 дней женился на Поппее Сабине. Новой императрице воздавали невиданные почести. Сама Поппея Сабина, став императрицей, вела совершенно необычный для Рима чрезмерно роскошный образ жизни. Когда она родила дочь, названную Клавдией Августой, были устроены игры по образцу Актийских[68] и заложен храм Плодородия. Правда, дочь скоро умерла, а надежда на другого ребенка исчезла, после того как Нерон в припадке гнева в конце 65 г. убил беременную Поппею.

По приказу Нерона сенат обожествил Поппею Сабину, но это не прибавило надежды на продолжение династии. Нерон попытался было жениться на Антонии, старшей дочери Клавдия от Элии Петины, но та решительно отказалась, за что была обвинена в подготовке государственного переворота и казнена. В конце концов в начале 66 г. Нерон женился на Статилии Мессалине, мужа которой предварительно приказал убить. Однако ребенка новая жена принцепса не родила (или родить не успела). Своего пасынка, сына Поппеи Сабины от первого брака, принцепс приказал утопить.

Что же касается Октавии, то ее обвинили в связи с префектом Мизенского флота Аникетом и сослали на о. Пандатерию. Там по приказу Нерона Тигеллин ее умертвил. Это вызвало недовольство и в сенате, и в народе, который не забыл благодеяния Клавдия, и в глазах всех, кто ненавидел Нерона, Октавия сразу стала мученицей. Ушедший в глухую оппозицию Сенека написал трагедию «Октавия», воспевавшую мученичество этой женщины. Ответом Нерона на поднимавшееся недовольство стало возобновление процессов по обвинению в оскорблении величества. Снова оживились доносчики. На голову римской знати обрушился террор, сравнимый, пожалуй, только с террором Калигулы, а может быть, и превзошедший его.

Нерон все больше увлекался поэзией, музыкой, спортом, совершенно искренне считая себя великим спортсменом и музыкантом, поэтом и певцом, и эти лавры были ему гораздо дороже императорских. На монетах появилось изображение Аполлона Кифареда. Позже, кончая жизнь самоубийством, он будет повторять: «Какой великий артист умирает». Но ремесло артиста никогда не было в Риме почетным, и это, несомненно, сказалось на отношении к принцепсу не только образованных и традиционно мыслящих слоев, но и римского плебса. Другим его увлечением, как и у Калигулы, было стремление к роскоши и попойкам.

Нерон развернул в Риме грандиозное строительство, желая и таким образом прославить свое правление. В Рим была привезена и воздвигнута знаменитая статуя греческого бога солнца Гелиоса. Голова его была снята и заменена головой Нерона. Теперь все римляне могли любоваться принцепсом в виде солнечного божества. Нерон явно прокладывал путь к своему прижизненному обожествлению. В грекоязычном мире уже без всякого стеснения именовали Нерона новым Гелиосом.

В 64 г. Рим был почти полностью опустошен невиданным пожаром. Из четырнадцати районов, на которые был разделен город, более или менее уцелели только два или три, а еще три были уничтожены полностью. Враги императора распустили слухи, что город поджег Нерон. Одни говорили, что он это сделал, чтобы вид горящего города вдохновил его на сочинение поэмы о гибели Трои, другие утверждали, что Нерон хочет на месте Рима построить новый город, назвав его Неронией. Конечно, это был вздор, но характерно, что многие ему верили. Сам Нерон дал пищу слухам, скупив после пожара множество участков и начав на них строительство нового дворца — Золотого дома. В вестибюле дворца была поставлена колоссальная статуя Нерона высотой в 36 м, внутренние помещения были украшены золотом, драгоценными камнями, перламутром, слоновой костью. Вступив в законченный дворец, император сказал: «Наконец-то мы будем жить по-человечески». Возможно, Нерон рассматривал свой новый дворец не только как жилище, но и как некое святилище нового солнечного бога, соперничавшего с Гелиосом, каковым, как только что было сказано, он желал предстать перед своими подданными. Калигулу, в том числе и за его грандиозное строительство, любили. Нерона за строительство своего огромного дворца на развалинах сожженных кварталов стали еще больше ненавидеть. Пытаясь снять с себя обвинения в поджоге Рима, он не нашел ничего лучше, как обвинить в этом христиан, своим необычным образом жизни вызывавших подозрения многих римлян. На немногочисленных христиан обрушились невероятные по своей жестокости репрессии, но развеять подозрения императору не удалось.

Этим решили воспользоваться его враги. Возник довольно разветвленный заговор, целью которого было устранение Нерона и возведение на трон Г. Кальпурния Пизона. Он был раскрыт, и это стало сигналом к новому витку убийств и изгнаний. Одним из изгнанников стал Руфрий Криспин, бывший префект претория и первый муж Поппеи Сабины. Неудачными оказались и другие заговоры. Жертвой Нерона стал и Сенека, чей племянник Лукан был замешан в заговоре Пизона. По обвинению в причастности к другому заговору был казнен Корбулон, чьему военному таланту и успехам Нерон откровенно завидовал. Корбулон был весьма популярен в своих войсках, у него были хорошие связи в высшем свете. Его единоутробная сестра Цезония была в свое время женой Калигулы. И сам он делал хорошую карьеру и при этом императоре, и при Клавдии. Все это казалось Нерону чрезвычайно подозрительным и опасным. Были казнены или принуждены к самоубийству многие другие представители знати, в том числе коллега Нерона по его первому консульству Л. Антистий Вет (или Ветер). Воспользовавшись создавшейся обстановкой, принцепс открыл процесс против лидеров стоической оппозиции во главе с Тразеей Петом, которые также были уничтожены. Вообще, быть при Нероне человеком, чем-либо выдающимся, стало небезопасно. Процветали только льстецы и собутыльники. Впрочем, и здесь близость к Нерону могла оказаться опасной. Например, по какому-то обвинению был казнен его ближайший друг и организатор многих празднеств Петроний, автор романа «Сатирикон». Император все больше занимался спортом и музыкой, пирами и ночным бродяжничаньем по улицам, чем государственными делами.

А дела шли все хуже. Политика Нерона оказалась прямой противоположностью политике его воспитателей. Если те стремились как только возможно сократить различные траты, Нерон резко их увеличил. Увлекаясь азартными играми, он делал ставки до 400 тыс. сестерциев, прибывшего в Рим армянского царя одарил сверх всякой меры. После раскрытия заговора Пизона и суда над заговорщиками Нерон, явно желая обеспечить полную поддержку преторианской гвардии, раздал преторианцам по 500 денариев на человека, что составляло больше двух третей их годового жалованья. Безумные траты, огромное строительство, разгулявшееся лихоимство опустошали казну. И фиск, и эрарий были пусты. Правительство залезало в долги и, стараясь выпутаться из финансовых затруднений, увеличивало налоги. В 64 г. было принято решение уменьшить содержание серебра в денарии, и в том же году в Александрии стали выпускать местные монеты меньшей стоимости. Это привело, с одной стороны, к росту цен, а с другой — к уменьшению не только оплаты труда, например, ремесленников, по и жалованья солдат, что было уже гораздо серьезнее. А любимцы Нерона использовали свое положение, чтобы стать еще богаче. Так, один из вольноотпущенников — Клавдий Дорифор, занимавший пост одного из секретарей императора, владел огромными имениями в Африке. Все это вызывало в обществе росшее недовольство.

В 66 г. в Иудее вспыхнуло мощное национально-освободительное восстание, известное как Иудейская война. Подавить его в зародыше не удалось. И пришлось отправить туда целую армию во главе с Т. Флавием Веспасианом, единственным, пожалуй, оставшимся крупным полководцем Нерона, к тому же незнатным, а потому и казавшимся неопасным. А сам Нерон осенью того же года отправился в Грецию, чтобы и греков поразить своим искусством. Там он участвовал в различных спортивных и музыкальных состязаниях, везде, разумеется, одерживая победы. В благодарность за столь благожелательный прием Нерон объявил Грецию свободной, т. е. освободил ее от налогов (чем нанес еще один удар казне). Подражая Т. Квинкцию Фламинину, который когда-то провозгласил свободу Эллады от власти Македонии, он торжественно объявил о свободе Греции на Истмийских играх 67 г. Судьям, присуждавшим ему многочисленные победы и награды, Нерон даровал римское гражданство. Щедрые дары были преподнесены дельфийскому и олимпийскому храмам.

Между тем положение ухудшалось. Оппозиция Нерону становилась все обширнее. Противниками императора выступили практически все сенаторы, кроме самых отъявленных льстецов, верхушка всадничества и часть плебса. Недовольство широко распространилось в Италии, оно росло в провинциях, хотя там обстановка была еще сложнее, и наиболее романизованные зоны, теснее связанные с центром государства, склонялись скорее к поддержке императора. Нерон явно был популярен в восточной части Империи. Но самое главное — росло недовольство в войсках. Август и до 27 г. до н. э., и позже не раз бывал в войсках, иногда даже лично принимая участие в военных кампаниях. Тиберий был известен как умелый полководец еще задолго до прихода к власти. Калигула и Клавдий, хотя и не на долгое время, но все же лично являлись воинами, а к тому же они были сыном и братом обожаемого Германика. Нерон же на армию никакого внимания не обращал, солдаты знали его только по преувеличенным слухам, доходившим из Рима, а уменьшение их реального жалованья (в отличие от преторианцев легионеры ничего от императора не получили) вызывало пока еще скрытое недовольство. Свое единственное путешествие за пределы Италии император совершил лишь за получением лавров спортсмена и артиста, что в Риме издавна считалось недостойным.

Необходимость направить значительное войско в Иудею потребовала новых расходов. Чтобы не допустить присоединения к восстанию восточных царьков, им были посланы щедрые подарки. Все это усиливало экономическое напряжение, которое не могло не влиять и на политику, и на настроение. Но Нерон не обращал на все это никакого внимания. Оставленный им в Риме его доверенный вольноотпущенник Гелий писал императору, напрасно умоляя его быстрее вернуться в столицу, чтобы заняться римскими делами. Нерон, упивавшийся приемом в Греции, решительно отказывался покинуть эту страну. Впрочем, вполне возможно, что двигал им и некоторый политический расчет: стремление обеспечить себе поддержку в Греции и вообще грекоязычном мире в случае резкого обострения положения в западной части государства. Не добившись возвращения императора, Гелий в начале 68 г. вопреки всем инструкциям сам приехал в Грецию и умолил принцепса вернуться, устрашив его слухами о заговоре.

Возвратившись, Нерон вступил в Рим как триумфатор. Он въезжал в город на триумфальной колеснице Августа, одетый в пурпурный плащ, с полученными им победными венками, а другие венки, как некогда трофеи, несли перед ним. Первый и последний раз триумф справлялся не за военные победы, а за успехи в состязаниях. После окончания триумфального шествия Нерон принес жертву не только Юпитеру, как это было издавна принято после триумфа, но и Аполлону, подчеркивая артистический, а не военный характер триумфа. Это окончательно подорвало репутацию императора. И Нерон вскоре за это расплатился.

За 54 года, прошедшие после смерти Августа, на римском троне находились четыре императора. Тиберий, Калигула и Клавдий принадлежали к роду Клавдиев, а Нерон вошел в этот род. Но затем все они по усыновлению вошли в род Юлиев, поэтому первую династию, правившую Римской империей после смерти Августа, называют династией Юлиев-Клавдиев. Все четыре принцепса этой династии были очень разными людьми по своему характеру: умелый и опытный, угрюмый и подозрительный Тиберий; безумный Калигула; добрый, как будто бы безвольный, но в то же время весьма целеустремленный Клавдий; патологически жестокий, легкомысленный и развратный Нерон. Но для всех них характерно одно — все они прибегали к террору как средству урегулирования своих отношений с обществом и особенно с сенатом. И возникает вопрос о причинах этого явления.

Прежде всего надо подчеркнуть, что власть принцепса была личной и теоретически чрезвычайной. Принцепс — не монарх милостью богов, а первый гражданин и сенатор, соединяющий в своих руках ряд магистратских и промагистратских полномочий, которые, в отличие от республиканского периода, были не временными, а пожизненными. Теоретически принцепс не наследовал власть, а избирался каждый раз сенатом. Такой личный характер власти вел и к личным формам противостояния. Теория входила в противоречие с практикой, и оно разрешалось террористическим способом.

С другой стороны, сенат, опять же в теории, оставался высшей властью в государстве, наглядным ее воплощением. Более того, после переноса в него выборов магистратов он еще больше укрепил свое положение. На деле же сенат находился под довольно сильным контролем императоров. Порой он пытался превратить теорию в практику, но не имел для этого никаких реальных сил, так как армия ему не подчинялась, а финансовую власть он делил с императором, практически постепенно теряя ее, поэтому терпел поражение в своих попытках. Создавалась любопытная и весьма невыгодная для сенаторов психологическая коллизия. Каждый сенатор мог считать себя вполне равным принцепсу, которого он избирал, но в действительности его положение и как сенатора, и как просто человека полностью зависело от императора. Тот, опираясь на свои полномочия в надзоре за нравами или, как Клавдий, беря на себя официально полномочия цензора, мог в любое время под любым предлогом убрать его из сената, а совершенно расплывчатое обвинение в оскорблении величества вело к лишению не только положения, но и жизни. Многие сенаторы и финансово зависели от принцепса. Отсюда характерное для сенаторов того времени соединение высокомерия и безудержного раболепия. Сенат как орган мог противопоставить себя принцепсу, но каждый сенатор в отдельности полностью зависел от воли императора. Тем не менее каждый знатный сенатор мог считать себя и в глубине души явно считал столь же достойным власти, как и нынешний принцепс. Но осуществить это желание он мог, только устранив правящего императора. Результатом стали многочисленные заговоры, вызывавшие ответные репрессии.

Каждый раз, когда к власти приходил новый принцепс, возникала надежда на соединение теории и практики. Сенат, пользуясь еще не окрепшей властью нового главы государства, принимал все меры к установлению с ним партнерских отношений. А тот, в свою очередь, еще не чувствуя себя достаточно уверенно, предпочитал не рвать отношения с сенатом, имевшим большой авторитет в римском обществе. Это и вело к весьма любопытной закономерности: все четыре преемника Августа начинали свое правление с довольно либеральной политики, но затем противоречия обострялись. Сенат по-прежнему хотел быть высшим законодательным органом, видя в принцепсе лишь исполнителя его решений, а принцепс, укрепившись у власти, стремился неограниченно ею пользоваться.

Две силы, сенат и принцепс, были двумя противоречивыми частями одной политической системы. Сенат, не имея, как уже говорилось, реальной силы, не мог ликвидировать принципат как таковой, а мог только с помощью заговоров уничтожить конкретного правителя, чтобы поставить на его место другого, казавшегося более подходящим. События 41 г., когда сенаторы всерьез задумались над возможностью ликвидации принципата, но были вынуждены уступить преторианцам, наглядно показали, что ни о каком возвращении к республиканской эпохе речи быть не могло. Принцепс, в свою очередь, не мог разогнать сенат, ибо тот был воплощением римской государственности, и римское общество к его ликвидации было совершенно не готово. Он мог только изменить состав сената, убирая из него тех деятелей, которых считал наиболее опасными. Другой путь — пополнение сената своими сторонниками из числа всадников, муниципальной элиты Италии и провинциальной знати. Это облегчалось физическим уменьшением членов старой знати. Если в конце республиканской эпохи в сенате заседали представители около 50 фамилий, имевших древнейшее происхождение, то во времена Клавдия их было уже очень немного. Все больше сенаторов происходило из муниципиев Италии. Увеличилось в сенате и число выходцев из провинций (при Нероне их было приблизительно 50 человек). Но сенат еще обладал большой способностью к сопротивлению всем попыткам принцепсов и поглощению новых сенаторов в своей среде. Да и выходцы из италийских муниципиев чувствовали себя настоящими римлянами, не менее достойными, чем представители старинных римских родов. Против расширения сената за счет провинциалов выступал и римский плебс, зараженный всеми предрассудками державного и господствовавшего народа. И принцепсы не могли этого не учитывать. К тому же и сами Юлии-Клавдии были плоть от плоти от этой знати и народа и разделяли все их предубеждения против покоренных провинциалов.

Все это создавало нестабильность, определяло относительную непрочность власти. Укрепить ее принцепсы стремились прежде всего устрашением реальных либо воображаемых или потенциальных врагов и соперников, устраняя их физически, что и вело к массовому террору. Впрочем, на заднем плане, а иногда и выдвигаясь на передний, существовала и другая причина террора: стремление обогатиться за счет состоятельных, но практически бесправных сенаторов и всадников.

Все это имело и обратную сторону: сами принцепсы становились жертвами террора. Ни один из преемников Августа не умер собственной смертью: Тиберий был задушен, Калигула заколот, Клавдий отравлен, Нерон покончил с собой.

Существовала и причина более абстрактного характера. Социальная база императорской власти в Риме была еще слаба, отношения с сенаторской знатью противоречивы. Всадничество еще только становилось служилым сословием, и принцепсы предпочитали на наиболее ответственные должности ставить своих доверенных вольноотпущенников. Плебс, настроенный обычно монархически, был неорганизован и служить опорой власти не мог. Провинции начинали играть все большую роль в экономической жизни государства, но в политическом плане их значение было минимальным. Оставалась армия. Обращение к силе делало и политику силовой. Пока армия была верной, принцепс мог все-таки держаться у власти, когда же она выступила, власть рухнула.

Террор как таковой был одной, хотя и самой, пожалуй, яркой, стороной истории раннего принципата. Он был обусловлен усилением монархической составляющей августовской системы, довольно ярко прослеживаемым на протяжении 14–68 гг. К этому вели и естественная эволюция принципата, и сознательное стремление принцепсов укрепить свою власть. Патологическая и неуравновешенная личность Калигулы придала этому процессу уродливые формы, но после его убийства он вернулся в более или менее нормальное русло. Даже деятельность Нерона при всей ее экстравагантности в государственно-правовом отношении не выбивалась из него.

Постепенно уменьшалось значение республиканских институтов. Прежде всего сущность нового режима испытали комиции. Тиберий лишил их права избирать магистратов, позже оно было частично (но только частично) восстановлено, но на деле лишено всякого значения, ибо выборы стали фарсом. Затем комиции постепенно потеряли и функции законодательного органа. Они не исчезли полностью, но за время правления преемников Августа о них слышно очень мало. Поскольку постановления сената (сенатусконсульты) и решения принцепса сразу же принимали силу закона, нужда в народном собрании фактически исчезала. А если по каким-либо причинам власть обращалась к авторитету комиций, то голосование в них сводилось к простой формальности. Когда же римский плебс вмешивался в государственные дела, то это был лишь взрыв страстей толпы, не важно, стихийный или кем-то организованный. Так было при установлении власти Калигулы. Но тогда же не менее страстный порыв толпы бросить тело Тиберия в Тибр кончился ничем. Это ясно показывает, что «глас народа» принимался во внимание только тогда, когда он отвечал интересам правящего слоя или по крайней мере какой-то его части.

Народ был отстранен также от всякого вмешательства в судебную систему. Издавна римский гражданин имел право провокации: каждый в случае приговора суда, казавшегося ему несправедливым, мог обратиться к народу, и в таком случае комиции (центуриатные или трибутные в зависимости от наказания) могли либо утвердить приговор, либо отменить его. Это право являлось в значительной степени гарантией неприкосновенности личности римского гражданина. Теперь provocatio ad populum заменялось provocatio ad Caesarem, уже не народ, а принцепс становился ее гарантом. Функции высшего суда государства официально перешли к сенату, но одновременно действовал и частный суд принцепса. В Римской империи выстраивалась новая судебная система, отличная от республиканской.

Уменьшилась и роль магистратов и промагистратов. Официально продолжали существовать все ординарные магистратуры. Исчезла только цензура, функции которой перешли к императору. Клавдий, как уже говорилось, на какое-то время возродил ее, но одним из цензоров сделал самого себя, а своим коллегой назначил своего друга Вителлия. Впрочем, и для Клавдия это было, скорее, выражением его интереса к истории, хотя он и использовал цензуру для укрепления собственного положения. Ежегодно сенат избирал консулов, но это избрание сводилось к фикции, кандидатов называл принцепс ибо и никакие другие кандидатуры даже не только не рассматривались, но и не возникали. Да и самих консулов становилось больше. Уже Август иногда наряду с обычными консулами на часть года назначал дополнительных, так называемых консулов-суффектов. Позже это стало правилом. На каждый год «избирались» три пары консулов. Двое из них, вступавших в должность 1 января, считались ординарными и давали свои имена году, а остальные были суффектами. Порой сами принцепсы становились ординарными консулами, и со времени Клавдия стало правилом, что принцепс становился одним из ординарных консулов года, следующего после его вступления на трон. Каждая пара занимала свой пост 4 месяца. Должность консула была очень почетной, и введение системы суффектов имело целью дать как можно большему числу сенаторов занять ее. И в этом плане существовала своя иерархия. Быть ординарным консулом было почетнее, чем консулом-суффектом, а назначение коллегой принцепса являлось знаком высочайшего почета и доверия. Но на деле увеличение количества ежегодных консулов умаляло значение каждого из них. Еще важнее было другое. Со времени Суллы консулы были лишены военной власти и оставались лишь высшей гражданской инстанцией. Но теперь в гражданской сфере велик был вес принцепса и его аппарата, так что реальная роль консулов сводилась к созыву сената и председательствованию в нем (когда там не было принцепса), к почетному представительству и, что очень было важно, к выполнению некоторых религиозных функций, в том числе организации различных церемоний и игр. Известно, что при Клавдии один консул пытался даже отказаться от этой почести, так как не имел достаточных средств для организации игр. Характерно, что одним из первых постановлений сената после прихода к власти Нерона было решение, что квесторы не обязаны устраивать за свой счет гладиаторские бои. Конечно, оно относилось только к младшим магистратам, но это показывает, что финансовая тяжесть своих должностей становилась для магистратов все более обременяющей. Большей была роль преторов, число которых тоже увеличилось при Августе до 16, а позже и до 18, и они по-прежнему являлись главными судебными магистратами. Но существование и императорских судов уменьшало реальное значение претуры.

В какой-то степени компенсацией преторам служило то, что их постепенно стали привлекать к исполнению некоторых других функций, кроме судебной, например для надзора за казной.

Сенат (опять же по указке императора) посылал наместников в сенатские провинции. Все они носили титул проконсула, но реально бывшими консулами были только наместники Африки и Азии, остальные — бывшие преторы. Срок полномочий проконсула был один год, и, кроме Африки, где стоял один легион, в сенатских провинциях регулярных войск не было. Проконсул по-прежнему являлся главным представителем государства в провинции, но его империй был меньшим, чем императора, и на этом основании тот мог в любом случае вмешаться в дела провинции. Кроме того, во многих провинциях имелись императорские владения, которыми управлял прокуратор, проконсулу не подчинявшийся, и в его распоряжении находились какие-то воинские силы.

Это не означает, что сенатский аппарат потерял всякое значение. Он еще продолжал играть определенную роль в управлении государством. В еще большей степени это относилось к сенату как органу власти. Пожалуй, его роль даже более возросла. По мере упадка комиций их полномочия переходили к сенату. Со времени Тиберия именно сенат стал избирать магистратов. Конечно, этот акт выборами можно назвать весьма условно, поскольку все голосовали за того кандидата, которого назвал император, но сама процедура поднимала престиж сената как в собственных глазах, так и в глазах народа. К сенату постепенно переходили и законодательные функции комиций. Наряду с императорскими решениями сенатускоисульты, принимаемые сенатом, заменили законы, принимаемые комициями. За сенатом остались и функции верховного суда. Хотя реально сенат, как уже было сказано, находился под полным контролем принцепса, он все еще обладал огромным престижем и теоретически по-прежнему верховной властью и такую же власть вручал каждому новому принцепсу.

Очень важен был состав сената. Хотя в нем относительно широко была представлена знать италийских муниципиев, еще огромным весом обладали представители старинных аристократических фамилий, знатностью ничуть не уступавшие правящему дому. И это делало сенат, по крайней мере в собственных глазах, равносильным принцепсу. Сенаторы, несмотря на императорский террор, в целом сохранили первенствующее положение в римском обществе. И даже когда императоры «разбавляли» сенат выходцами из италийских муниципиев и провинций, сенат благополучно ассимилировал этих людей, как это было с «новыми людьми» в период республики. Самым ярким примером может служить Сенека.

При всем своем раболепии сенат находил силы противодействовать некоторым попыткам принцепсов. Так, он заблокировал намерение Клавдия пополнить сенат представителями «Косматой Галлии», и тот был вынужден пойти на компромисс, согласившись на доступ в сенат только знати эдуев. И даже при Нероне сенат не дал императору отменить пошлины. Какое-то время республиканская оппозиция существовала при Августе, но он скоро показал, что восстановление республики совсем не означает возрождение старых порядков, всевластия сенаторской олигархии и ряда республиканских традиций. После очень немногих триумфов сенаторских полководцев такая почесть стала принадлежать только императору или в крайнем случае членам его семьи. Но в середине I в. в сенате формировалась новая оппозиция, идейной основой которой была стоическая философия, выступавшая за сохранение старых привилегий сената и «нравов предков», уважение к закону и недопущение произвола со стороны принцепса. Ее видные деятели (самый известный из них Тразея Пет) подвергались репрессиям, но оппозиция, хотя и ослабленная, сохранялась. Так, после вынужденного самоубийства Пета ее лидером стал его зять Гельвидий Приск. В известной степени в отношениях между принцепсом и сенатом сохранялось партнерство, установленное Августом, хотя значение сената в нем уменьшалось.

Несмотря на то что сенатский аппарат, как и сам сенат, продолжал играть определенную роль в управлении государством и отдельных его частей, все большее значение приобретал императорский аппарат. Последний в большой мере сначала формировался как личный аппарат принцепса, а потому огромную долю в нем составляли личные отпущенники императора. Некоторые из них достигали больших высот, но постепенно все большую роль в аппарате стали играть всадники. Хотя роль отпущенников все еще была довольно велика, а с другой стороны, отдельные высшие посты (например, префект Города) занимали сенаторы, всадники все больше превращались в служилое сословие в аппарате принцепса. Из них набирались прокураторы, и число их возросло. Если при Августе их было 23, и к тому же некоторые из них были его отпущенниками, то при Нероне их стало 46, и все они были всадниками. Большинство прокураторов выходило из бывших центурионов, и после отставки они могли приобрести (может быть, не без помощи покровителей и даже императора) всаднический ценз. При Клавдии была создана императорская канцелярия с несколькими подразделениями, становившаяся центром управления. Во главе их при нем стояли вольноотпущенники принцепса, но постепенно в ней увеличивалась роль всадников. Вольноотпущенники Клавдия оказывались чуть ли не всесильными фаворитами[69], а сменившие их всадники были всего лишь обычными бюрократами.

Принцепс являлся верховным главнокомандующим. И каковы бы ни были его формальные полномочия и как бы ни складывались его отношения с сенатом, наличие в его распоряжении всех вооруженных сил государства реально обеспечивало его власть. Преторианская гвардия и другие привилегированные когорты находились в Риме, легионы и вспомогательные части располагались преимущественно на границах Империи. Воины присягали императору, и в обычное время нарушений присяги не было. Армия являлась реальной гарантией сохранения существовавшего строя и власти императора.

С установлением личной власти принцепса возник и неформальный, находившийся вне правового поля, но чрезвычайно действенный властный институт — императорский двор. Тиберий пытался официализировать этот институт, придавая ему некоторую структуру, но двор так и остался вне официальной структуры государственной власти. По существу, и императорский государственный аппарат возникал именно как часть двора, лишь позже приобретая самостоятельное значение. Двор состоял прежде всего из принцепса и членов его весьма разветвленной семьи, из рабов, обслуживавших ее, из друзей (amici), значение которых все более возрастало, и, наконец, из вольноотпущенников, в соответствии с римским обычаем являвшихся клиентами императора как своего патрона и занимавших место младших членов его familia. Далеко не все эти люди имели прямой, а тем более постоянный доступ к принцепсу. Но те, кто им обладал, приобретал и большое политическое значение.

Местопребыванием двора являлся императорский дворец. Уже Август сделал свой, казалось бы, частный дом на Палатинском холме официальной резиденцией, где принимались послы, собирался совет принцепса, в большой мере вершился суд. Став верховным понтификом, он превратил свой дворец и в культовый центр. То же самое, но в еще больших масштабах делали его преемники. Недаром слово palatium стало обозначать не только здание дворца, но и двор как место осуществления реальной власти.

Хотя официальной резиденцией принцепса являлся его римский дворец, принцепсы по тем или иным причинам время от времени покидали его. А вместе с принцепсом перебиралась и значительная часть двора, а следовательно, и центра принятия важнейших решений. Это стало видно во времена Тиберия, который значительную часть своего правления провел вне Рима, что не мешало ему, особенно после падения Сеяна, крепко держать в своих руках основные нити управления государством. Такое «дистанционное» управление ясно показывает, какова была реальная власть принцепса. Позже возникнет положение «Где император, там и Рим». Практически это произошло уже в период раннего принципата.

Двор был очень разнообразен, к нему были причастны люди разного положения, далеко не всегда определявшегося официальным статусом человека. Многое зависело от возможности «доступа к телу» императора. Борьба за такой доступ постоянно, хотя часто и незримо, велась в придворных кругах. И в основном в ней преуспевали не знатные нобили, а верные (или казавшиеся таковыми) вольноотпущенники. Это были фавориты Клавдия Нарцисс, Паллант и др. В конце своего правления Нерон, отправляясь в Грецию, оставил вместо себя в Риме своего вольноотпущенника Гелия.

Другая проблема, тоже вызывавшая ожесточенное соперничество, — наследство принцепса и его власти. Браки принцепсов и членов их семьи обычно заключались и расторгались прежде всего в политических целях, поэтому потенциальными наследниками становились порой сыновья от разных матерей или даже люди разных поколений. Такими парами наследников были Калигула и Тиберий Гемелл, Нерон и Британик. Вокруг вопроса о наследовании формировались различные группировки, в которых значительную роль играли женские члены семьи и придворные дамы. Их ссоры, интриги, заговоры часто приводили к кровавым развязкам. Можно вспомнить борьбу «линии Ливии» и «линии Скрибонии» при Августе, соперничество невест при Клавдии после казни Мессалины. Победа на определенном этапе не гарантировала прочности положения. Порой близость к императору становилась опасной для человека. Сестры Калигулы стали его жертвами. Агриппина отравила мужа, отстранила от возможности прихода к власти пасынка, но погибла в результате интриг Сенеки и Бурра и коварства собственного сына. Сенека, в свою очередь, стал жертвой воспитанника. Всесилие Сеяна кончилось его полным крахом, увлекшим с собой и всех его родственников. И судьба некогда всесильных фаворитов Клавдия оказалась печальной после его смерти. Но пока фавориты находились на вершине своих успехов, они могли покровительствовать другим людям. Так, поддержка Нарцисса очень помогла карьере будущего императора Веспасиана. Фаворитизм и интриги — обязательная черта каждого двора, и двор принцепса не был исключением, что, однако, не мешало ему являться очень важным элементом создававшейся государственной машины Римской империи.

Во время политических кризисов стала ярко проявляться роль преторианской гвардии, самой организованной и значительной вооруженной силы в самом Риме. Во многом, опираясь на нее, установил свою фактическую власть Сеян. Недаром Тиберию пришлось организовывать целый заговор, чтобы его обезвредить, а просто так своим приказом спять того с поста он не решался. После убийства Калигулы сенаторы еще долго рассуждали о возможности восстановления республики или по крайней мере о выдвижении принцепса из другого дома, но преторианцы решили дело, провозгласив новым императором Клавдия, с чем сенат вынужден был согласиться. А тот по требованию преторианцев против своей воли казнил убийц Калигулы. В начале правления Нерона префект претория Бурр и Сенека фактически управляли империей. После его смерти назначение префектом претория врага Сенеки Тигеллина скоро привело к отставке первого.

В это время резко возросла роль принцепса. Если при Августе его всевластие было более или менее замаскированным, то при Тиберии маска была сброшена. И все же принципат оставался в значительной степени чрезвычайным установлением. Он не приобрел характер юридического института и по-прежнему имел личный характер. Власть преемников Августа, как и его самого, была основана на владении империем, potestas и auctoritas. Хотя реальный престиж этих преемников был много ниже, чем Августа, на них в полной мере распространялся авторитет основателя принципата. В Риме авторитет фамилии в огромной степени зависел от авторитета предков. И все четыре преемника Августа являлись членами его дома, а потому и обладали авторитетом этого дома. Как говорилось выше, они не были его потомками. Тиберий являлся усыновленным пасынком Августа и по рождению был Клавдием. Калигула был внучатым племянником Тиберия, внуком его младшего брата Друза, тоже Клавдия по рождению и усыновленного пасынка Августа. Клавдий — племянник Тиберия, а Нерон (его отцом был Домиций Агенобарб) был усыновлен Клавдием. Все они были косвенно связаны с родом Юлиев, в который тоже по усыновлению (причем посмертному) в свое время вступил Октавий, ставший потом Августом. Как бы то ни было, связь принципата с домом Августа и тем самым с косвенным происхождением от Цезаря считалась в римском обществе само собой разумеющейся, как бы некоторые сенаторы ни пытались это оспорить, считая себя не менее знатными и достойными. И именно потому, что сенат в свое время передал большую часть магистратских и промагистратских полномочий Августу, его преемники и обладали властью.

Сохранение властью принцепса личного характера и ее в огромной степени обоснование авторитетом фамилии является одной из важнейших черт раннего принципата. Правда, в 54 г. Сенека устами Нерона заявил о разделении дома и государства, но это осталось только декларацией. Для претворения ее в жизнь были необходимы радикальные изменения на самой вершине власти. Пока носитель верховной власти выступал наследником личного и фамильного авторитета Цезаря и Августа, это было невозможно.

В это время формируется императорский культ. Насаждая культ Цезаря и Марса Мстителя, отомстившего убийцам его приемного отца, Август открывал дорогу собственному обожествлению. В его новом имени значительное место занимал элемент «сын божественного», и это бросало отблеск некоей сверхъестественности и на него самого. Да и другое его имя, Август, как уже говорилось, поднимало его над остальными согражданами. Как в честь Цезаря, так и в честь Августа был переименован месяц, а затем пришла пора и подлинного обожествления.

Религиозной основой обожествления было старое понятие о numen, позволявшее включать в состав numina не только абстрактные понятия, но и фигуры выдающихся деятелей. Именно numen императора прославляли современники Августа. Другой основой стало представление о гении, который в случае опять же выдающихся деятелей не исчезает с их смертью. Именно гений императора и включался в число богов при жизни. И при жизни императору ставили статуи, посвящали почетные надписи, создавали те или иные памятные сооружения, и вес они принимали священный характер. Дело доходило до того, что при некоторых императорах считалось преступлением выпороть раба перед императорской статуей или прийти в общественную уборную с монетой с изображением императора. Но собственно божественным император становился после своей смерти, и решение об этом принимал сенат. Будучи воплощением римской государственности, он и решал вопрос об обожествлении государством другого символа — покойного императора. Разумеется, решающим было слово нового принцепса. Но надо иметь в виду, что, во-первых, не все императоры были обожествлены, и на сам этот акт огромное влияние оказывали политические соображения. Из четырех преемников Августа обожествлен был только Клавдий. Во-вторых, даже обожествленный император не становился богом — deus, а лишь божественным — divus. Римляне тонко чувствовали эту грань между бессмертными богами и смертным, хотя и выдающимся, человеком.

Обожествленный император представал в то время скорее как главный посредник между римским народом и божественным миром, становясь постепенно залогом величия и процветания Рима. Это не мешало строить храмы и воздвигать алтари конкретному обожествленному принцепсу. В Греции и на грекоязычном Востоке разделения между «богами» и «божественными» не существовало, и там обожествленные императоры становились именно богами (θεοί). Более того, обычно в качестве богов императоры там почитались при жизни. Императорский культ обслуживали специальные жреческие коллегии августалов. Божеские почести начали воздаваться Августу при жизни, но официально его культ был оформлен при его преемнике Тиберии, хотя общеимперское оформление императорский культ получил уже позже.

В провинциях император почитался вместе с богиней Рима Ромой. Были созданы специальные жреческие коллегии императорского культа. Божественным императорам воздвигались храмы и алтари. Отправление этого культа было в первую очередь свидетельством политической лояльности. Но не только. Почитатели Ромы воздавали дань величию Рима. Император же выступал и как всеобщий покровитель. А от этого покровительства часто зависела карьера, а то и жизнь человека. Знати из муниципиев и провинций это покровительство открывало путь к высшим ступеням карьеры. Для рядового населения провинций император и Рома выступали как символ Римской державы вообще, частью которой провинциалы все больше себя ощущали. Для вольноотпущенников занятие места в коллегии жрецов императорского культа было единственной возможностью подняться в городскую или провинциальную элиту.

Императорский культ имел и определенное политическое значение. Вокруг храмов и алтарей императора собирали свои собрания представители провинций или группы провинций, где делегаты общин высказывали свои претензии наместникам и могли жаловаться на них императору, что служило средством давления на провинциальную администрацию. Присяга, приносимая всеми жителями империи каждому новому императору, устанавливала между главой государства и его населением определенные религиозные связи, основанные на взаимных обязательствах: император должен заботиться о подданных, а те ему подчиняться. Солдаты почитали императора как своего верховного главнокомандующего, чиновники — как главу государственного аппарата. Так что не только раболепие, но и нужды людей и провинций вели к широкому распространению императорского культа, отправляемого в римских формах и более или менее единообразно на всей территории империи, что в большой степени способствовало ее объединению.

После окончания гражданских войн возрастает роль провинций. Большая их часть являлась императорскими, и ими управлял принцепс через своих легатов. Эти провинции были двух основных категорий. Более значительными управляли легаты пропреторского или проконсульского ранга, и все они были сенаторами. Вторую категорию составляли провинции, управляемые всадниками, носившими звания префекта или прокуратора. Самой важной провинциальной префектурой был Египет. При назначении наместники императорских провинций получали специальные инструкции (mandata), определявшие основные направления их деятельности. Легаты, префекты и прокураторы командовали и войсками, расквартированными в соответствующих провинциях. Императорские наместники независимо от их ранга назначались непосредственно принцепсом на неопределенный срок. Известно, например, что при Тиберии Г. Поппей Сабин исполнял должность легата более 20 лет. При том же Тиберии Г. Галерий был префектом Египта 15 лет. С другой стороны, Эмилий Рект занимал пост префекта Египта всего один или два года. Другие провинции считались сенаторскими, ими управляли бывшие консулы, но и на их территории действовали все распоряжения принцепса. В сенаторских провинциях в мирное время не было значительных войск. Только в Африке под командованием проконсула находился один легион. В остальных провинциях в лучшем случае имелись отдельные когорты вспомогательных частей.

Уже при республике начинается процесс романизации провинций, их включение в интегральную систему римского государства. Сама романизация — это сложный процесс, включающий в себя следующие аспекты: политический — распространение римского гражданства, создание на месте туземных общин муниципиев и колоний, включение местного населения в политическую и сословную систему Рима; экономический — включение провинциальной экономики в общеримскую; социальный — распространение социальных отношений античного общества в его римском варианте; культурный — распространение латинского языка и вытеснение им местных языков, усвоение провинциалами римской культуры, включая религию, и вообще римского образа жизни. В раннеимперский период этот процесс продолжался.

Провинциальная политика первых императоров была непоследовательной. С одной стороны, объективное развитие вело к усилению взаимозависимости различных частей империи, включая саму Италию, к росту значения провинций, и императоры не могли этого не учитывать. К тому же, привлекая провинциальную знать, даже включая некоторых ее представителей в сенат и делая консулами, принцепсы стремились частично нейтрализовать влияние старой аристократии, сделать сенат и его аппарат более управляемыми. С другой стороны, императоры тормозили интеграцию провинций в общеимперскую структуру. Не имея возможности полностью игнорировать значение провинций, они пытались подменить интеграцию установлением более жестких рамок деятельности провинциальных властей и вообще римлян и италиков в провинциях. Так, теперь сенаторский суд по таким делам мог судить и судил не только сенаторов, но и всадников. Частично такая непоследовательность объясняется личными качествами принцепсов. Август предпочитал лучше откупаться деньгами, чем предоставлять римское гражданство и тем самым разбавлять римскую кровь. Тиберий вообще был человеком весьма консервативного склада, и политику он проводил консервативную. Провинции он, как и при республике, рассматривал лишь как источник доходов, но именно поэтому, будучи хорошим администратором, стремился при всей тяжести налогов не наваливать их чрезмерно на провинциалов. И все же и тогда сфера римского и латинского гражданства в провинциях расширялась. Клавдий сознательно стремился с помощью провинциалов расширить базу собственного господства. Особенно большую ставку он делал на галльскую аристократию. Нерон основное внимание уделял восточным провинциям, особенно Греции (провинции Ахайе), что вызывало недовольство знати западных провинций. Кроме того, принцепсы должны были учитывать положение в Риме, где против расширения прав провинциалов решительно выступали и сенаторы, и городской плебс. Тем не менее романизация в первой половине и середине I в. достигла значительного прогресса.

Большую роль играла ветеранская колонизация в провинциях. После окончания гражданских войн в провинции было выведено довольно большое количество воинов, отправленных в отставку.

Позже ветераны при увольнении получали значительную сумму денег, на которую могли приобрести земли как в Италии, так и в провинциях, и многие из них действительно там оседали. И воины, и в еще большей степени ветераны взаимодействовали с местным населением. Силу и масштаб воздействия их на провинциалов нельзя преувеличивать, и в ряде провинций оно было весьма незначительным, но полностью отрицать роль этого фактора в романизации тоже невозможно. Например, воины и ветераны сыграли большую роль в романизации прирейнских земель, но почти никак не воздействовали на население Испании.

Еще большее значение имел рост экономической роли провинций. Рим в течение всей имперской истории не мог снабжать себя необходимыми продуктами, и постоянно требовалась их доставка извне. Снабжение Рима, армии, чиновничества и императорского двора уже не могло удовлетвориться продуктами Италии. Более дорогое сельскохозяйственное и ремесленное производство Италии не выдерживало конкуренции с более дешевым производством ряда завоеванных стран, таких как Галлия, Египет или Азия. В результате многие провинции втягивались в общую экономическую систему римского Средиземноморья.

Вместе с этим все сильнее проявлялись и другие аспекты романизации. Провинции во все большей степени становились не просто завоеванными и эксплуатируемыми странами, «поместьями римского народа», как их определял Цицерон, а частями целостной системы, каковой была Римская империя. Время Августа в этом плане было переломным, несмотря на весь консерватизм его политики. При его преемниках процесс продолжался, хотя был еще относительно слаб. Некоторое ускорение произошло при Клавдии. В целом перспективы его развития для истории Римской империи были огромны. Римская держава все больше превращалась из конгломерата провинций под властью полиса Рима в средиземноморскую империю со столицей в Риме. Однако для завершения этого процесса было необходимо преодолеть сопротивление наиболее консервативных сил, каковыми были традиционная сенаторская знать (уже не столько лишь римская, сколько римско-италийская) и римский плебс, не желавший делиться с покоренными провинциалами своими привилегиями.

Таким образом, требования дальнейшего развития Римской империи вступали в противоречие с существовавшим порядком вещей, приведшее к острому политическому кризису в форме новой гражданской войны.

Важной вехой в истории Римской империи явилась гражданская война 68–69 гг., не только покончившая со старой династией, но и в значительной степени создавшая предпосылки для проведения новой политики. Еще важнее то, что с ней закончился период раннего принципата.

В марте 68 г. наместник Лугдунской Галлии Г. Юлий Виндекс[70], собрав в своей резиденции в Лугдуне представителей галльской знати, призвал их к восстанию против Нерона, обвинив его в грабежах, насилиях и убийствах, позорящих императорский сан театральных выступлениях, матереубийстве и уничтожении цвета сената. Собравшиеся горячо его поддержали. Виндекс принадлежал к древнему и даже царскому аквитанскому роду (аквитаны жили на юго-западе Галлии), получившему римское гражданство, и уже его отец был сенатором, сенатором был и он. Галльские аристократы были первыми, кто его поддержал. На сторону Виндекса перешла чуть ли не вся Галлия. И все же это не было национальным восстанием против власти Рима, оно было направлено против произвола и эксцессов Нерона. Виндекс начал выпускать свои монеты, которые подчеркивали цели восстания — ликвидацию «тирании» Нерона и восстановление добрых старых нравов. На монетах появились такие легенды, как ROMA RESTITUTA (Восстановленный Рим), IUPPITER LIBERATOR (Юпитер освободитель), MARS ULTOR (Марс Мститель). Среди монетных легенд находилась и обычная для республиканского времени аббревиатура SPQR (Сенат и народ римский). Многие эти лозунги напоминали пропаганду Августа как до 27 г. до н. э., так и после.

Сразу же после начала восстания Виндекс обратился к наместнику Тарраконской Испании С. Сульпицию Гальбе с предложением официально его возглавить, дабы «дать голову телу, ищущему голову». Обращение к Гальбе было неслучайным. Тот принадлежал к старой знати. Фамилия Гальбы была одной из самых знаменитых во времена республики и при Августе входила в самые «верхи» римского общества. Гальба утверждал, что по отцовской линии происходит от Юпитера, а по материнской — от жены мифического критского царя Миноса Пасифаи. Его отец, овдовев, женился на Ливии Оцелле, родственнице императрицы Ливии, и мачеха усыновила Гальбу, который, таким образом, оказался уже в детстве близким к дому Августа, где ему покровительствовала Ливия. Это открыло ему путь к блестящей карьере.

В 33 г. Гальба был консулом, до и после этого он не раз являлся наместником различных провинций. В 41 г. сенаторы после убийства Калигулы его кандидатуру в числе других предлагали для избрания принцепсом, но он предпочел отказаться. Это помогло ему остаться на самом «верху» при Клавдии, которого он сопровождал в британском походе. Богатый и знатный, он казался опасным, но сумел избежать репрессий. Нерон его не очень-то любил, и в течение 14 лет Гальба был частным человеком, не занимавшим никаких должностей. Только в 61 г. император обратил на него внимание, но при этом предпочел отправить подальше от своего двора — наместником Тарраконской Испании. Теперь ему было почти 70 лет. Возможно, он знал о планах Виндекса, но все же, получив его послание, долго колебался, принять ли ему его предложение. Но один из его приближенных — Т. Виний положил конец его сомнениям, сказав, что немедленное недонесение императору об этом предложении само по себе является государственной изменой. И Гальба тоже выступил против Нерона, выдвинув те же лозунги.

Сил у восставших было не так много. В распоряжении Виндекса находилось стотысячное войско, но это была не регулярная армия, а ополчение, состоявшее преимущественно из клиентов галльских аристократов. Гальба мог опереться лишь на один легион и некоторое количество вспомогательных частей. Скоро он набрал еще один легион и вспомогательные отряды, но силы все же были неравны. Однако Нерон не воспользовался этим обстоятельством. К восстанию Виндекса он отнесся весьма легкомысленно, а известие об измене Гальбы привело его в отчаяние. Правда, через какое-то время принцепс как будто пришел в себя и начал собирать силы для подавления восстания. Но для этого нужно было время, а его ему катастрофически не хватало. Тем временем против восставших выступила стоявшая в Верхней Германии армия во главе с Л. Вергинием Руфом. Виндекс пытался привлечь его на свою сторону, но неудачно. Руф, строго следуя римским традициям, заявил, что вопрос о судьбе императора должны решать только сенат и народ. А поскольку ни сенат, ни народ никак против Нерона не выступили, то он и не признал законность ни Виндекса, ни Гальбы. В середине июня около Везонтиона войско Виндекса было разгромлено, в битве пали 20 тыс. галлов, погиб и Виндекс. После этого солдаты провозгласили Руфа императором. Тот отказался от этой чести, и они остались нейтральными. Так что и подавление восстания Виндекса, и его гибель пользы Нерону не принесли, и восстановить свою власть в Галлии он не смог.

Гальба, отказавшись от титула императора, провозгласил себя легатом римского народа и сената, подчеркивая этим, что он не узурпатор и высшая власть в государстве, как и во времена республики, принадлежит сенату и народу, а он, Гальба, лишь представитель этой высшей власти. И своим лозунгом он избрал свободу. В своих выступлениях и воззваниях Гальба подчеркивал жестокости Нерона и его несправедливость, а себя выставлял мстителем за невинные жертвы. На его монетах — изображения Марса и свободы, а легенды провозглашают LIBERTAS P. R. (Свобода римского народа), VICTORIA P. R. (Победа римского народа). Знаком союза с восставшей Галлией явилась монета с изображением Испании и Галлии и легендой CONCORDIA HISPANI ARUM ET GALLIARUM (Согласие Испании и Галлии). Узнав о гибели Виндекса, Гальба растерялся и удалился во внутренние районы Испании, где у него было больше сторонников. Но вскоре к нему присоединились наместник Лузитании Μ. Сальвий Отон, бывший друг Нерона, не простивший ему фактическую ссылку и увод жены, и квестор Бетики А. Цецина. Регулярных войск у них не было, но их присоединение имело огромное моральное значение. Кроме того, они могли предоставить в распоряжение Гальбы иррегулярные отряды местной милиции, а Цецина — и ресурсы императорских владений в Бетике.

Вновь ободрившись, Гальба стал набирать войска. 10 июня был официально создан VII Гальбанский легион (позже названный Парным), ставший ядром армии Гальбы. Во главе его встал Μ. Антоний Прим, уроженец Толозы в Аквитании, бывший сенатор, выгнанный Нероном. Против принцепса выступил и командир стоявшего в Африке легиона Л. Клодий Макр. Первоначально, узнав о выступлении Виндекса, он заявил о своей полной лояльности императору. Но присоединение к выступлению Гальбы, к нему — Отона и набор им нового легиона заставили Макра изменить свою позицию. Во многом под влиянием прибывшей в Африку Кальвии Криспиниллы, бывшей ранее приближенной Нерона, он также объявил себя легатом сената и пытался от имени сената и народа установить свою власть в Африке. Он тоже набрал новый легион, назвав его Макрианским и Освободителем. Макр не признал руководство Гальбы, за что позже и поплатился, но Африка была для Нерона потеряна. Фактически вся западная часть империи выступила против императора.

В создавшихся условиях второй префект претория Нимфидий Сабин, соперничавший с Тигеллином, решил поддержать Гальбу и выступил против Нерона. Сабин всячески подчеркивал родственную связь Гальбы с Ливией, так что в глазах преторианцев Гальба должен был быть даже более законным преемником Августа, чем правивший ныне Нерон. Но еще важнее стало то, что Сабин пообещал преторианцам по 30 тыс. сестерциев, если они поддержат его и сенат, чем окончательно привлек их на свою сторону. Узнав о таком повороте событий, сенат 9 (или 11) июня собрался на специальное заседание и провозгласил императором Гальбу, а Нерона объявил «врагом отечества». Тот бежал в имение вольноотпущенника Фаона. За ним был отправлен отряд, чтобы привезти его в Рим для суда. Но отрешенный от власти принцепс, узнав о его прибытии, покончил с собой. Нанося себе удар кинжалом, Нерон говорил: «Какой великий артист умирает». Даже умирая, он считал себя скорее артистом, чем римским императором. Узнав обо всех этих событиях, Гальба в сопровождении VII Парного легиона двинулся на Рим. По пути он жестоко наказывал города, остававшиеся верными Нерону. Фактически не встречая сопротивления, в октябре 69 г. Гальба вступил в столицу.

Победив в гражданской войне, Гальба демонстративно противопоставил себя своему предшественнику. Память Нерона была официально осуждена. Монеты нового императора провозглашали восстановление свободы, спасение и безопасность римского народа, победу и возрождение Рима. Теперь для римского народа наступила пора счастья (fidelitas), а он за это платил верностью (fides). Эти понятия впервые появились в римской чеканке именно во времена Гальбы. Этим он, естественно, не ограничился, казнив самых известных и ненавистных прислужников Нерона. Среди них был и вольноотпущенник Гелий, которого Нерон оставил в Риме в качестве своего полномочного представителя во время путешествия в Грецию. Руфа он отозвал с Рейна, хотя тот не только сам признал нового принцепса, но и привел к присяге свои легионы, очень этого не хотевшие. С другой стороны, были возвращены изгнанники, и в их числе в Рим вернулся Гельвидий Приск, ставший после устранения своего тестя Тразеи Пета лидером стоической оппозиции.

Серьезным было положение в Африке. Макр, не видевший в Гальбе вождя антинероновского движения, не признал его и императором. Более того, он стал задерживать суда с хлебом, идущим из Африки, надеясь этим заставить Италию капитулировать. Макр, к тому времени практически независимый правитель Африки, планировал переправу на Сицилию, а затем, может быть, и поход на Рим. Однако провинция, ненавидевшая Макра, его не поддержала. Гальба воспользовался этими обстоятельствами, и по его приказу прокуратор Требоний Гаруциан убил Макра. После этого вся Империя признала власть Гальбы.

К моменту смерти Нерона казна была пуста, и на ней висел огромный долг. Важнейшей проблемой нового правительства стало решение финансового вопроса, поэтому император взял курс на строгую экономию, что вызывало насмешки отвыкшего от этого общественного мнения. Гальба решил вернуть в казну подарки, в свое время сделанные Нероном. Этим стала заниматься специальная комиссия из 10 всадников, созданная императором. Но одновременно он представлял различные привилегии тем, кто поддержал его и Виндекса. Галльские общины, выступившие на стороне последнего, получили римское гражданство. Для Испании и Галлии таможенные пошлины были снижены с 2,5 до 2 %.

Ко времени прихода к власти Гальба прошел долгий путь администратора и военного командира. У него, члена самой высшей и старинной римской знати, сформировались свои взгляды на взаимоотношения с солдатами, в том числе преторианцами. В нем были сильны чувства ответственности, дисциплины, чести и долга и одновременно суровости в своих требованиях — все качества, присущие по традиции старой аристократии, поэтому он отказался выплатить преторианцам деньги, обещанные Нимфидием Сабином, заявив, что солдат он набирает, а не покупает. Это была благородная, но совершенно нереалистическая позиция. Преторианцы были возмущены. Сабин, расчитывавший войти в ближайшее окружение нового императора и обманувшийся в своих надеждах, начал агитировать на этот раз против Гальбы. Заговор Сабина был раскрыт, и преторианцы не поддержали своего командира, он был казнен. Но недовольство осталось. Оно еще больше усилилось, когда Макр прервал снабжение Рима африканским зерном, что вызвало определенный дефицит продовольствия в столице. Убийство Макра несколько стабилизировало положение, однако оно оставалось сложным.

Гальба был ставленником сената, который активно его поддерживал. События 41 г. показали, что никаких шансов на восстановление «свободной республики», о какой могли бы мечтать многие сенаторы, у сената нет. Теперь мечтой сенаторской знати стал принцепс-аристократ, правящий в полном согласии и почти под руководством сената. Такого принцепса сенат нашел в Гальбе. Это подчеркивалось и чеканкой Гальбы. На монетах появилась такая легенда, как SENATUS PIETATI AUGUSTI. Сенат и принцепс как бы уравнивались. Но зато это вызывало недовольство плебса, части всадников и, что особенно важно, армии. Вместе с Гальбой к власти пришли его приближенные. Хотя Гальба был плоть от плоти сенаторской аристократии, его долгое отсутствие в Риме привело к утрате многих полезных связей в столице. В результате положение нового императора оказалось противоречивым. С одной стороны, сенат его активно поддерживал, но с другой — отсутствие собственной «партии» среди сенаторов делало позиции Гальбы даже в этом органе довольно хрупкими. Отсюда и влияние на него тех людей, которых он привел с собой в Рим.

Огромное влияние на императора оказывал Т. Виний Руфин, ставший фактически управлять имперскими финансами. Его Гальба сделал с 1 января 69 г. консулом вместе с собой. Другая влиятельная фигура нового принципата — Корнелий Лакон, выходец из низов, назначенный новым префектом претория. Вольноотпущенник Икел стал всадником и тоже занял видное положение при дворе Гальбы. За короткий срок все они успели прославиться необыкновенной жадностью и подкупностью, далеко превзойдя в этом нероновских любимцев. В сенат был введен прибывший в свите Гальбы Кв. Помпоний Руф. Он и другие сторонники Гальбы, по-видимому, и должны были составить «партию», на которую последний мог бы опереться. Все они так или иначе имели отношение к Испании и Нарбонской Галлии. Вероятно, речь шла об относительно сплоченной группе, связанной не только с императором, но и между собой. Однако времени у него было мало. А тут остро встал вопрос о преемнике, и его надо было решать как можно скорее.

Неожиданно обострилась обстановка. Воины каждый год приносили присягу императору, и 1 января 69 г. солдаты Германской армии, недовольные недооценкой их лояльности во время восстания и отзывом любимого ими Руфа, в чем справедливо увидели знак недоверия к ним, отказались принести требуемую от них присягу. Попытка Гордеона Флакка, сменившего Руфа, переубедить солдат ни к чему не привела. Вскоре они выдвинули свою кандидатуру в императоры — наместника Нижней Германии А. Вителлия, только что назначенного Гальбой на этот пост. Инициатором его выдвижения стал А. Цецина, еще недавно так активно поддержавший Гальбу. Несмотря на свои заслуги, он не вошел в круг приближенных нового императора и оказался на нижнем Рейне, став легатом легиона. Это, конечно, было повышением после должности квестора провинции, но, видимо, совсем не такое, на какое он надеялся. Кроме того, он вошел в конфликт с Винием и боялся его преследования под предлогом коррупции во время своего квесторства в Бетике. После некоторых колебаний Вителлий согласился.

Известие о мятеже германских легионов заставило Гальбу поторопиться. Ему уже шел 72-й год, детей у него не было[71], а новое правление надо было упрочить. Правда, у него был внучатый племянник П. Долабелла, но Гальба принципиально не хотел назначать преемником члена своей семьи. Большие надежды на усыновление и назначение его наследником питал Отон, первым поддержавший Гальбу в начале его авантюры. Его кандидатуру поддерживал Виний, которому Отон обещал отдать в жены свою дочь. Но после колебаний и не без влияния Корнелия Лакона и Икела Гальба предпочел Гн. Кальпурния Пизона Фруги Лициниана, не имевшего никаких заслуг, кроме знатного происхождения и того, что его семья пострадала от Нерона. Объявляя об усыновлении Пизона, Гальба делал акцент на обладание им прекрасными душевными качествами, что и самому принцепсу, и близким к нему сенаторским кругам казалось важнее достоинств, присущих главе государства. Таким образом, не наследственная передача власти во всех ее аспектах, включая auctoritas, а достойность претендента занять этот высокий и ответственный пост является принципом занятия тропа и придает правителю auctoritas. Это новый принцип, принцип заслуги. Правда, саму заслугу Гальба понимает весьма ограниченно и целиком в соответствии со своим аристократическим происхождением. Он утверждает, что его побудили обратить внимание именно на Пизона его дарования и любовь к родине. Но 30-летний Пизон себя до сих пор совершенно ничем не проявил, и его единственная заслуга — знатность семьи и слава его предков. Так что для Гальбы фактически заслуга сводилась к знатности и высоким, как он полагал, моральным качествам личности. Но в данном случае важно именно выдвижение нового принципа перехода власти от одного правителя к другому — не происхождение из правящего дома, а заслуга перед государством. При этом принцепс заявил, что он с удовольствием вообще вернулся бы к республиканскому правлению, но огромное тело государства требует единоличного правителя. Однако этот правитель совершенно необязательно должен быть членом правящего дома, ибо человеческие качества важнее происхождения из императорской семьи. Гальба подчеркивал свою давнюю связь с Ливией, помещая ее портрет на своих монетах, но теперь он выдвинул другой принцип наследования власти. В значительной степени такая позиция Гальбы выражала взгляды большинства сенаторов. Сенат с восторгом встретил усыновление Гальбой Пизона, но преторианские когорты были этим чрезвычайно недовольны.

Отон, которого преторианцы хорошо помнили по времени его пребывания в Риме при Нероне, искусно возбуждал их недовольство, и 15 января 69 г. они подняли бунт, потребовав признания его императором. Даже телохранители принцепса ему изменили и перешли на сторону мятежников. Гальба и Пизон были убиты. Отон пытался было спасти Виния, поддерживавшего его и выступавшего против усыновления Пизона, но ненависть к нему была столь велика, что его тоже убили. От рук мятежников погибли и другие приближенные Гальбы, в том числе Лакон. Всенародно был казнен Икел. Великий римский историк Тацит свой рассказ о Гальбе заканчивает замечательной фразой: «Он был способен стать императором, пока им не сделался». Испуганный сенат принял требование преторианцев и передал Отону все полномочия принцепса. Поскольку оба ординарных консула погибли во время этих событий, 26 января сенат объявил консулами Отона и его брата Люция.

В момент прихода к власти Отону шел 37-й год. До этого он ничем особенно себя не проявил. В свое время через любовницу Нерона Акте он сблизился с императором и вошел в круг его самых близких друзей. Однако Нерон влюбился в его жену Поппею Сабину и отправил неудобного в этих обстоятельствах мужа в «почетную ссылку», назначив наместником далекой Лузитании. И этого Отон Нерону не простил, решительно поддержав Гальбу. Казалось, у него не было никаких качеств и опыта, которые давали бы ему моральное право на трон. Однако, став императором, Отон неожиданно проявил себя как весьма разумный государь. Он стремился примирить враждовавшие группировки, вводя в правящую элиту представителей различных сил. Префектом Рима был назначен Т. Флавий Сабин, исполнявший эту должность несколько лет при Нероне (был отставлен в 69 г.). Теперь Сабин снова встал во главе Города. Консулом на короткое время был назначен Вергиний Руф.

Одновременно Отон пытался вести и самостоятельную политику. Чтобы укрепиться в провинциях, он вывел новые колонии в Испанию, дал новые законы Африке и Каппадокии, приказал возместить деньгами стоимость конфискованного Нероном у изгнанников имущества, однако многое сделать не успел. Придя к власти, Отон позиционировал себя как носитель мира и безопасности после опасностей нероновского правления и недавней гражданской войны. Его лозунгами стали PAX ORBIS TERRARUM (Мир во всей вселенной) и SECURITAS PR (Безопасность римского народа). Может быть, стремлением объединить вокруг себя все силы общества, включая сторонников покойного Нерона, объясняется попытка Отона жениться на вдове Нерона Статилии Мессалине. И себя он иногда называл Отоном Нероном. Но реальность оказалась жестокой, и ни о каком мире и ни о какой безопасности говорить не приходилось. Власть Отона признала почти вся Империя. И только войска, стоявшие на Рейне, отказались ему подчиниться. После некоторых колебаний помощь им прислали и британские легионы.

Провозглашенный на Рейне императором Вителлий, узнав о событиях в Риме, стал действовать решительнее. Его войско было разделено на три части. Две отдельные армии под командованием А. Цецины и Фабия Валента разными путями направились в Италию, а сам он во главе третьей двигался в тылу вслед за ними. Вскоре вителлиановские войска перешли Альпы и вторглись в Северную Италию. 14 марта Отон, оставив Рим на попечение сената и своего брата консула Л. Сальвия Отона Тициана, отправился на театр военных действий. Через некоторое время он вызвал брата к себе, а во главе Рима остался префект Города Т. Флавий Сабин.

Сначала военные действия развивались успешно для отонианцев. На их стороне находились войска, стоявшие в Италии, включая преторианцев. Отона признали и готовы были прийти ему на помощь армии, расположенные на Дунае и Балканах. Восточные войска, находившиеся в Египте, Сирии и Иудее, держались нейтрально и против Отона не выступали. В первом сражении отонианцы, возглавляемые Марием Цельзом и Светонием Паулином, одержали победу над армией Цецины. Но Паулин не решился преследовать врагов и дал возможность последнему соединиться с Валентом. Вскоре сюда подошли и главные силы отонианцев во главе с императором. Паулин и некоторые другие военачальники настаивали на затягивании войны, чтобы дать время и возможность подойти стоявшим на Дунае армиям, что дало бы Отону огромный перевес в силах и могло бы решить исход войны. Но Отон выбрал немедленное возобновление военных действий, надеясь кончить дело одним ударом.

14 апреля у дер. Бедриак около г. Кремоны произошло решающее сражение. На этот раз победу одержали вителлианцы. Основные силы Отона сумели организованно отойти в свой лагерь, взять который враги так и не сумели. Войну можно было продолжать. На стороне Отона стояли дунайские войска, готовые прибыть в Италию, чтобы соединиться там с основной армией, однако он не захотел продолжать братоубийственную бойню, сказав, что справедливее, чтобы один умер за всех, чем все за одного. Написав письмо Вителлию с просьбой не преследовать его сторонников и родственников, 17 апреля 69 г. Отон покончил жизнь самоубийством.

Когда в Рим пришло известие о самоубийстве Отона, сенат тотчас признал принцепсом Вителлия, официально вручив ему все полагавшиеся полномочия. Характерно, однако, что Вителлий считал днем начала своего правления не 19 апреля, когда был признан сенатом, а 1 января, когда его провозгласили императором верхнегерманские войска. Позиция армии оказалась важнее юридической фикции. И это было грозным знаком.

Род Вителлиев не был знатным, но Люций Вителлий рано сблизился с императорским двором, а затем стал личным другом Клавдия, который сделал его цензором вместе с собой, а он за это помог принцепсу преодолеть юридические препятствия, вставшие на пути его брака с Агриппиной. Его сын Авл с детства был близок к императорскому дому, разделяя увлечения Калигулы и Клавдия. Это, разумеется, весьма помогло его карьере. В 48 г. Вителлий был консулом, затем — проконсулом Африки, в 65 г. он председательствовал во время Нероний, игр, установленных Нероном в свою честь. В декабре 68 г. был оклеветан и убит наместник Нижней Германии бывший консул Г. Фонтей Капитон, и Гальба послал ему на смену Вителлия. Гальба не очень-то любил Вителлия, но его кандидатуру, как кажется, активно поддержал Виний, и это решило дело. И вот теперь Вителлий стал принцепсом.

После победы, грабя и опустошая все на своем пути, армия Вителлия двигалась по Италии к Риму. В середине июля новый император вступил в столицу. 18 июля он провел торжественное богослужение в честь своей победы. Избрание этого дня вызвало недовольство большой части римлян, ибо в 390 г. до н. э. именно в этот день римляне были разгромлены галлами при Аллии и Рим единственный раз в своей истории попал в руки врагов, и с того времени 18 июля считалось днем траура. Вителлий, таким образом, бросал вызов общественному мнению.

Принципат Вителлия явился важным этапом в истории гражданской войны и развития империи. Вителлий всячески подчеркивал, что с его правлением наступает новая эра. После провозглашения императором он принял имя Германик, дав его и своему новорожденному сыну. В то же время он отложил до окончательной победы принятие имени Август и отказался от имени Цезарь. Впрочем, Августом он все же стал после вступления в Рим, а Цезарем решил назваться накануне своего падения, видимо, видя в этом имени суеверную надежду на спасение. Принятием имени Германик он льстил легионерам германской армии, у которых еще была жива память об этом популярном военачальнике, но главное — подчеркивал одновременно свою связь с правящей династией и оппозиционность к ее правившей ветви.

Еще находясь на Рейне, Вителлий стал назначать на должности, связанные с аппаратом принцепса, всадников вместо обычно занимавших эти посты вольноотпущенников, что расходилось с установившейся практикой. В этом направлении шли и такие мероприятия Вителлия, как определение должностных лиц на 10 лет вперед и принятие им полномочий пожизненного консула. Это являлось и разрывом с прежней практикой, и попыткой обеспечить себе полную независимость от сената. Может быть, пожизненное консульство он рассматривал как некую аналогию пожизненной диктатуре Цезаря, этим также подчеркивая начало новой эры: империя должна была в своем развитии вернуться к исходному пункту — диктатуре Цезаря — и начать новый путь, определенный Вителлием.

Следуя в значительной степени примеру Цезаря и Августа, Вителлий пытался добиться поддержки всех сословий. Стремясь не углублять происшедший в обществе раскол, он не стал преследовать сторонников Отона, в том числе и в армии. Сабин был подтвержден в должности префекта Рима. Вителлий делал явно благожелательные жесты по отношению к сенату, не только бывая на его заседаниях даже по незначительным поводам, но и допуская публичные споры.

Как он полагал, одобрение должно было вызвать и выдвижение в качестве примера достойного сенатора Тразеи Пета; называя этот пример, император явно делал жест примирения по отношению к стоической оппозиции. Частично этот маневр ему удался, но в целом примирения с сенатом не получилось. В решающий момент сенаторы и всадники отказали ему в поддержке.

Всадников он также пытался привлечь на свою сторону. Как уже говорилось, он начал назначать их на должности в своем аппарате. Позже император запретил всадникам позорившее их участие в гладиаторских боях, но и это оказалось напрасным.

Больше успеха Вителлий имел у плебса. Значительная его часть в свое время оплакивала Нерона, ибо устраиваемые им празднества, огромного размаха строительство, дававшее возможность многим людям заработать, даже, может быть, само довольно демократичное поведение импонировали многим. Бездарное же управление Гальбы и лихоимство его любимцев, волнения, связанные с переворотом Отона, ожидание страхов в результате гражданской войны привели к тому, что число людей, испытывавших ностальгию по нероновским временам, увеличилось. И Вителлий демонстративно подчеркивал свое уважение к памяти Нерона, в том числе совершив памятное жертвоприношение на Марсовом поле.

Еще важнее было то, что Вителлий вернулся к практике раздач. Он также всячески подчеркивал свое внимание и уважение к мнению народа, вел себя так, как плебсу нравилось: в театре и цирке он смотрел и рукоплескал, как простой зритель. Вителлий отменил тибериевскую реформу и полностью восстановил избирательные комиции. И позже в решительный для себя момент он обращался именно к толпе, умоляя народ защитить его сына. Такое популистское поведение принесло Вителлию политические дивиденды. Плебс признал его своим и в нужный момент выступил на его защиту. В Риме он распустил старые преторианские когорты, выступавшие на стороне Отона, и составил новые из своих солдат. В результате и воины, пришедшие с ним с Рейна, и городской плебс горячо поддержали Вителлия.

Что касается провинций, то Вителлий, как кажется, сначала пренебрегал их ролью, но к концу правления его отношение и к провинциям, и к внешним силам изменилось. Он отменил императорским провинциям выплату налогов, а некоторые вообще освободил от них. Еще важнее то, что Вителлий стал давать провинциалам права федератов, а многим иностранцам — латинское гражданство. Эти акты Вителлия могли создать в государстве совершенно новую ситуацию. Трудно сказать, какие выгоды получили бы иностранцы с приобретением ими латинского гражданства, возможно, здесь сказалась римская уверенность, что любая форма приобщения к римской жизни — уже благо. Превращение же провинциалов в федератов вело бы к изменению провинциальной системы. Общины федератов теоретически не входили в состав провинций, на них не распространялась (опять же чисто теоретически) юрисдикция провинциальных наместников, они обладали своим правом и своей мелкой бронзовой монетой. И если бы эти акты Вителлия претворились в жизнь, то могла бы возникнуть новая форма взаимоотношений Рима и подчиненных народов, напоминающая взаимоотношения внутри Римско-Италийской федерации до Союзнической войны, однако сделать это Вителлий явно не успел. Скорее всего, свои мероприятия он не провел ни через сенат, ни через комиции. Может быть, были изданы соответствующие эдикты, но и они из-за резкого обострения политической ситуации остались на бумаге.

Летом 69 г. у Вителлия появился опасный соперник — Т. Флавий Веспасиан, брат префекта Города Сабина, командовавший войсками в Иудее. Он родился 17 ноября 9 г., так что летом 69 г. ему было 59 лет. Его дед был то ли простым воином, то ли центурионом в армии Помпея, а после ее разгрома занимался сбором денег на распродажах. Отец был откупщиком, а затем ростовщиком и умер довольно рано, оставив малолетними двух сыновей — Сабина и Веспасиана. С материнской стороны их происхождение было более знатным, ибо дед по матери был военным трибуном и начальником лагеря, а дядя — даже сенатором.

Родился Веспасиан в деревушке около сабинского города Реате. Братья Флавии принадлежали к той группе новой знати, которая была выдвинута Клавдием и своей карьерой обязана не только милостям императора, но и своим усилиям. Впрочем, Веспасиан выдвинулся еще при Калигуле. В 38 г. он был эдилом, затем претором и в качестве претория, т. е. бывшего претора, вошел в сенат, после этого — легатом легиона в Верхней Германии, успешно воевал в Британии, получив за свои там победы триумфальные украшения, в конце 51 г. являлся консулом-суффектом, а затем проконсулом Африки. К концу правления Нерона Веспасиан остался чуть ли не единственным крупным военачальником, избежавшим преследований со стороны императора, и это при том, что он ничего не понимал в высоком искусстве принцепса, за что его удалили от двора. Но когда первые попытки разгромить восставших иудеев оказались неудачными, Нерон направил против них именно Веспасиана во главе армии. Тот действовал решительно. В 67 г. он захватил северную часть Палестины Галилею, взяв сильнейшие крепости этой области, а в 68 г. подошел к Иерусалиму. Однако, узнав о гибели Нерона, Веспасиан прекратил военные действия и стал выжидать. Он спокойно присягнул и Гальбе, и Отону, и Вителлию, но, вероятно, надеялся на большее.

В начале 69 г. он послал в Рим своего старшего сына Тита, находившегося с ним в армии, якобы для передачи Гальбе приветствия в честь его восхождения на трон. Узнав о свержении Гальбы, Тит вернулся к отцу, но все же отправил в столицу своего друга Ирода Агриппу, царька одной из иудейских областей, еще сохранивших призрачную независимость под покровительством Рима, дабы быть в курсе всех столичных новостей. На обратном пути Тит посетил несколько почитаемых храмов, явно вербуя поддержку. Встретился он и с легатом Сирии Г. Лицинием Муцианом, и тогда, вероятно, и был составлен план дальнейших действий.

Муциан и стал непосредственным инициатором выступления против Вителлия. Он не решился сделать это сам, а побудил к этому гораздо более популярного Веспасиана. К Муциану примкнул и префект Египта Тиб. Юлий Александр, хотя он совсем недавно признал власть Вителлия (как, впрочем, ранее Гальбы и Отона). Инициативу Муциана поддержали военные командиры, которые ранее были связаны с Корбулоном. В их числе были легат III Галльского легиона, стоявшего в Мезии, Т. Аврелий Фульв и командир X легиона в Иудее Μ. Ульпий Траян. Они ненавидели Нерона, свержение и убийство Гальбы восприняли, по-видимому, как крах надежды на мщение за своего погубленного командующего и не видели никакой другой фигуры, имевшей реальные шансы воплотить их надежды в жизнь, кроме Веспасиана[72].

1 июля 69 г. в Александрии стоявший там легион по инициативе Александра провозгласил Веспасиана императором. Через два дня это сделали легионы, находившиеся в Палестине, а 15 июля — в Сирии. Поднимая восстание против Вителлия, Веспасиан выдвинул в качестве лозунга «Возрождение Рима». Этим он явно намекал на Августа: как тот спас Рим от ужасов гражданских войн и восстановил государство, так и он, Веспасиан, спасет Империю от хотя и меньших по масштабам, но тоже ужасных гражданских войн и возродит Рим. Другими лозунгами Веспасиана стали «Согласие с сенатом» и «Восстановление свободы». Новый претендент явно выражал свое стремление получить поддержку сената. Веспасиан мог рассчитывать и на помощь префекта Рима своего брата Сабина. Поддержка жречества некоторых популярных на Востоке культов и слухи о чудесах, творимых Веспасианом, должны были компенсировать незнатность нового претендента[73]. Дипломатическими маневрами был парализован парфянский царь Вологез. А иудеи, занятые ожесточенными внутренними распрями, осажденные в Иерусалиме, и не пытались активно противостоять Веспасиану. Так что он, выступая против Вителлия, мог не беспокоиться за свой тыл.

Вскоре в г. Берит встретились Веспасиан и Муциан, наметившие план войны. Было решено, что первый укрепится в Египте, чтобы лишить Рим и Италию подвоза продовольствия. С этой же целью он должен будет затем захватить Африку. План был рассчитан на то, чтобы заставить Вителлия и Рим капитулировать под угрозой голода, но дело повернулось иначе.

Когда известие о провозглашении Веспасиана императором дошло до армий, стоявших в Паннонии, Мезии и Далмации, те решили к нему присоединиться. Еще недавно дунайская армия, соперничавшая с германской, активно поддержала Отона. На Дунай после победы Вителлия в наказание были переведены и некоторые легионы, участвовавшие в войне. Среди них был VII легион, недавно набранный Гальбой в Испании, с которым он и двигался на Рим. Его легат Μ. Антоний Прим не только решительно выступил на стороне Веспасиана, но и уговорил остальных немедленно вторгнуться в Италию. Фактически он и возглавил армию вторжения.

Решительное сражение произошло в конце октября 69 г. около Кремоны почти в том же месте, где недавно потерпели поражение отонианцы. На этот раз после многочасового упорного боя, в котором успех склонялся то на одну, то на другую сторону, победу одержала армия Прима. Накануне сражения командующий вителлианцами Цецина предал своего императора. Попытка другого вителлианского полководца, Валента, изменить соотношение сил, укрепившись на юге Галлии, не удалась. Вскоре и сам он погиб. Находившаяся на стороне Вителлия Кремона была разрушена.

Флавианские войска вступили в Среднюю Италию. На их сторону перешли многие италийские общины, пострадавшие от грабежей и бесчинств вителлианцев. Веспасиана признали флотские эскадры, стоявшие в Италии. В этих условиях Вителлий, потеряв голову, решил отречься, но толпа не дала ему это сделать. В Риме вспыхнуло восстание. Находившиеся там сторонники Веспасиана, в том числе его брат Сабин и сын Домициан, были осаждены на Капитолии. Последний был взят, находившийся там старинный храм Юпитера сгорел, а вместе с ним и хранившийся там архив. Домициану удалось бежать, а Сабин был схвачен и убит. После этого ни о каком примирении не могло быть и речи. Флавианская армия подошла к Риму.

Активная часть плебса и в сложившейся ситуации осталась верной Вителлию. Многие горожане вооружились и приняли участие в боях. 20 декабря войска Прима ворвались в Рим. В городе развернулись ожесточенные уличные бои, в которых активно сражались наряду с солдатами и сторонники Вителлия из гражданского населения. И все же сопротивление вителлианцев было сломлено. Вителлий был схвачен и после издевательств убит.

Рим оказался во власти флавианских солдат, и взявший фактическую власть Прим не мог или не хотел с этим ничего поделать. Магистраты и значительная часть сенаторов разбежались, так что созвать сенат и как-то легализовать создавшееся положение было невозможно. Вскоре, однако, в Рим прибыл Муциан, фактически управлявший государством до прибытия Веспасиана. Он решительно оттеснил Прима, а когда тот пытался обратиться к Веспасиану, то встретил у того весьма холодный прием. Собравшийся все же сенат получил послание Веспасиана, после чего дал ему и Титу консулат, а Домициану претуру с консульским империем. Муциана и Прима сенаторы тоже отличили, хотя и были ими недовольны. Тон послания Веспасиана дал сенату повод полагать, что он сможет играть роль реально правящего органа. Даже приспешник Нерона Эпирий Марцелл говорил об умеренной свободе, которая нравится хорошим принцепсам, явно имея в виду Веспасиана. В этих условиях ведущую роль пытался играть Гельвидий Приск, являвшийся после смерти своего тестя Тразеи Пета признанным лидером сенатской стоической оппозиции. Он даже вопреки предложению назначенного консула предложил сенату вместо принцепса принять решение по насущному финансовому вопросу. Несколько позже Приск, будучи претором, приветствовал нового императора лишь именем Веспасиан. И, как это было в позднереспубликанские времена, в сенате начались раздоры, практически парализовавшие его деятельность, в результате чего законов, как пишет Тацит, в государстве не было. И лишь с прибытием в Рим Муциана, который твердо взял управление в свои руки, именно в это смутное время 22 декабря сенат единодушно, как это он делал всегда, присвоил Веспасиану «все, что обычно полагается принцепсам», прежде всего титул августа и трибунскую власть. Но этим постановлением сената дело не ограничилось. Вероятно, в том же декабре были созваны комиции, принявшие специальный закон о власти Веспасиана, определивший функции нового главы государства. Веспасиан явно не очень-то доверял сенату, и страховка в виде закона, принятого комициями, была для него не лишней[74]. Гражданская война завершилась победой Веспасиана.

Надо прибавить, что когда известие о выступлении Веспасиана дошло до Галлии, вождь батавов Юлий Цивилис объявил себя его сторонником и на этом основании пошел против Вителлия. Однако с победой Веспасиана он не сложил оружия, война на северо-востоке Галлии продолжалась.

Гражданская война 68–69 гг. имела большое значение. Она началась через 99 лет после прекращения последней, но, в отличие от гражданских войн конца республики, разворачивалась в совершенно новых условиях.

Императорская власть с самого начала была тесно связана с армией, поведение которой определило судьбу и Нерона, и четырех принцепсов, сменивших друг друга на протяжении полутора лет. Из этих четырех только один — Отон стал императором в Риме, а остальные в провинциях: Гальба — в Испании, Вителлий — в Германии, Веспасиан — в Иудее, Египте и Сирии. Уже не столько преторианцы, сколько солдаты легионов играли решающую роль в смене императоров. Как писал Тацит, была открыта тайна императорской власти, состоявшая в том, что императором можно сделаться не только в Риме. Военный характер этой власти стал еще более явственным. Это отразилось и на номенклатуре принцепсов. Как говорилось ранее, сенат еще в 30 г. до н. э. дал будущему Августу право превратить титул императора в свое личное имя, чем тот и воспользовался, но непосредственные преемники Августа от этого отказались. Тиберий подчеркивал, что императором он является только для солдат. Один Нерон позже и то лишь иногда именовал себя Императором. Однако Гальба принял официальное имя Гальба Император Цезарь Август. И с этого времени все последующие главы римского государства включали в число своих официальных имен Imperator.

Гражданская война охватила большую часть Римской империи. Театрами военных действий стали не только Италия, но и большое количество провинций, сыгравших в этой войне значительную роль. Да и сама война началась с восстания в Галлии, и галльские аристократы активно в ней участвовали. Позиция провинций оказывала влияние на расклад политических сил, и императоры, как и претенденты, должны были ее учитывать. В то же время только в небольшой Иудее, расположенной на периферии римского мира, вспыхнуло именно национально-освободительное восстание. Подобный характер носили события и в другой периферийной провинции — Британии. Элементы национально-освободительного движения имелись и в восстании Цивилиса в Северо-Восточной Галлии, но большая часть этой страны его не поддержала. Это говорит о том, что в основной своей массе провинции, стремясь (может быть, не всегда это осознавая) стать интегральной частью государства, отделяться от нее не желали. В этом отношении складывавшаяся средиземноморская империя выдержала тяжелое испытание войной — она не распалась. Но война создала предпосылки для более последовательной и быстрой интеграции провинций в общеимперскую ткань и в социально-экономическом, и в политическом плане.

Победа Гальбы означала победу сената над императором. В противоречивом единстве республиканских и монархических элементов, каким был принципат, преимущество склонилось на сторону первых. И гибель Гальбы стала поражением сената. Социальной опорой Вителлия являлся городской плебс, и разгром Вителлия стал и его разгромом. Таким образом, были разбиты те силы, которые упорно сопротивлялись большему включению и Италии, и особенно провинций в социальную и политическую жизнь империи. В результате были устранены все препятствия для окончательного превращения Римского государства в средиземноморскую империю, а Рима — из полиса, господствовавшего над остальным государством, в ее столицу.

Важна была еще одна сторона происходивших событий — постоянно снижался уровень знатности императоров. Гальба принадлежал к старинной знати и к тому же был связан с домом Августа. Его, оставшегося сиротой, воспитывала Ливия. Недаром на своих монетах Гальба помещал ее портрет и легенду DIVA AVGUSTA. Он, однако, выдвинул новый принцип облачения императорской властью — принцип заслуги: императором должен стать не родственник правящего принцепса, а наиболее заслуженный человек. Правда, для Гальбы такая заслуга еще заключалась в знатности претендента, но важно было выдвижение принципа, который в будущем сыграет большую роль. Отон был сенатором в третьем поколении, а Вителлий — во втором. Что же касается Веспасиана, то он был совершенно незнатным человеком, первым сенатором в роду, происходившим к тому же из Средней Италии, а не из самого Рима. Более того, все три предшественника Веспасиана так или иначе были связаны с правящими императорами. У него же не было никаких, даже самых косвенных, связей ни с римской знатью вообще, ни с родами Юлиев и Клавдиев. С его приходом к власти императорская власть окончательно отрывалась и от римской знати, и от наследства Августа, и это создавало совершенно другие отношения между принцепсом и сенатом и иную обстановку в государстве. Все это было закреплено упомянутым выше законом о власти Веспасиана.

Принятый закон решал возникшую важную юридическую коллизию. Веспасиан был провозглашен императором 1 июля 69 г. в Александрии, и именно этот день он считал началом своего правления. В Риме он был признан и официально получил все полагавшиеся полномочия и почести между 21 декабря этого года и 1 января 70 г. В течение полугода Веспасиан не только готовился к войне, но и принимал ряд мер, в том числе назначая новых префектов, прокураторов, сенаторов. Естественно, возникал вопрос о юридической действенности проводимых назначений. И в закон была включена специальная последняя статья, гласившая, что все, что до этого было постановлено, решено, сделано, декретировано, повелено императором Цезарем Веспасианом Августом или кем-либо по его поручению, будет законно и действенно, как если бы установлено законом или плебисцитом, т. е. утверждались все предыдущие решения Веспасиана. При утверждении Юлиев-Клавдиев такая оговорка была бессмысленна, ибо их вступление во власть и начало принятия любых решений практически совпадали. В ходе гражданской войны два из трех предшественников Веспасиана были провозглашены императорами вдали от Рима. Однако Гальба был признан не только преторианцами, но и сенатом в то время, когда он находился в Испании, так что если он и принимал какие-то меры до своего вступления в Рим, то делал это уже в качестве законного императора.

Несколько сложнее обстоит дело с Вителлием, который был провозглашен императором 1 января (или сразу после этого дня), а официально признан 19 апреля. Но о его распоряжениях, кроме чисто военных, принятых до этого дня, ничего неизвестно, и вполне возможно, что он их и не делал. Ведь он даже имя Август принял далеко не сразу, лишь после вступления в Рим, а Цезарем стал называться только накануне своего падения. И утверждение задним числом всех принятых решений Веспасиана, несомненно, было нововведением этого закона.

Сохранившаяся часть закона содержит 8 статей (не считая санкции), из которых одна утверждала предыдущие распоряжения Веспасиана. Из остальных семи в четырех — ссылка на то, что такие же полномочия были у божественного Августа, Тиберия Юлия Цезаря Августа и Тиберия Клавдия Цезаря Августа Германика, в одной, где Веспасиану разрешается расширить пределы померия, упоминается только Клавдий. Две статьи никаких ссылок на предшественников нового императора не содержат. Одна из этих статей касается права императора созывать сенат, который в этом случае мог решать все дела, и делать в нем доклады, а другая — права рекомендации сенату и народу избрания магистратов или других должностных лиц и возможности принимать у них отчет. Однако ничего нового в этих правах нет. Такие возможности имел Цезарь, и это же было признано за Августом. Эти же права имели и преемники Августа. Возможно, новый закон уточнял процедуру использования принцепсом своих прав в этой области. Такое же уточнение, видимо, содержится и в статье, относящейся к праву императора созывать сенат и делать в нем сообщения. Собственно говоря, оно было предоставлено принцепсу законом Августа о сенате, принятым в 9 г. до н. э. Но он лишь фиксировал права императора в самом общем виде, закон о власти Веспасиана уточнил это право, приравняв в этом плане принцепса к магистратам.

Итак, закон не предоставлял Веспасиану ничего радикально такого, чего не было у его предшественников. Но это не означает, что он лишь повторяет предыдущие законы. Ни у одного преемника Августа не было необходимости в принятии подобного закона. Все они приходили к власти как законные наследники своих предшественников (кроме Клавдия, легитимность которого была утверждена задним числом), а главное — изначально обладали auctoritas в силу своей принадлежности к дому Цезаря и Августа. Можно говорить, что закон об империи Веспасиана стал новым словом в юридическом оформлении принципата, а не повторял предшествующие законодательные акты. В науке была высказана мысль, что целью данного закона было юридическое ограничение императорской власти, что после безумств Калигулы и Нерона римское общество хотело этим законом поставить рамки неограниченной и неопределенной власти принцепса. Однако с этой точкой зрения трудно согласиться. Никаких ограничений власти императора, по крайней мере в сохранившейся части закона, нет. Более того, одна из его статей прямо говорит, что Веспасиан имеет право и власть решать все божественные, человеческие, общественные и частные дела, как он сочтет нужным. Поэтому надо согласиться, скорее, с утверждением, что закон легализовал самовластье императора, а не ограничил его.

С точки зрения Веспасиана и его круга (в первую очередь Муциана), принятие этого закона было вызвано стремлением компенсировать незнатность нового правителя, отсутствие у него связей с прежним правящим домом и тем самым обеспечить ему ту auctoritas, которая, казалось, исчезла после гибели Нерона. Эту цель закон выполнил. Но еще важнее стал объективный результат его принятия. Хотя закон и не давал Веспасиану никаких дополнительных полномочий (но и никак их не ограничивал), здесь, как представляется, различные (хотя, может быть, и не все) полномочия императора были уточнены и впервые сведены воедино, а его власть была оформлена в виде закона, принятого комициями. Тем самым императорская власть полностью отрывалась от дома Цезаря и Августа (так что эти имена окончательно превращаются в титулы). Не только potestates и imperium, но и auctoritas теперь связываются не с происхождением, не с определенной семьей, а с должностью. Тот, кто становится принцепсом, тот и приобретает все аспекты власти. Таким образом, принципат из чрезвычайного установления, характер которого он сохранял, несмотря на столетнюю продолжительность и всеобщую убежденность в его необходимости и неизбежности, превращается в постоянный и юридически определенный государственно-правовой институт, не связанный с конкретной фамилией. В значительной степени это было подготовлено Гальбой, выдвинувшим в качестве основания для занятия трона не принадлежность к определенной семье, а заслуги перед государством. Второй шаг к новому порядку представлен законом о власти Веспасиана, официально давшим власть совершенно незнатному полководцу. Этот закон юридически закрепил результаты гражданской войны и стал рубежом, отделяющим ранний принципат от позднего.

В ходе гражданской войны были разгромлены две наиболее консервативные силы, противившиеся превращению Римской империи в средиземноморское государство и стремившиеся сохранить старое и не соответствовавшее новым реалиям безраздельное господство Рима над конгломератом провинций, — старая сенаторская знать и городской плебс. Тем самым была расчищена площадка для возможного создания нового порядка вещей и стабилизации империи на новых основаниях. С другой стороны, за это время исчез старый правящий дом, чья власть покоилась в значительной степени на авторитете фамилии, приобретенном еще Цезарем и Августом. За полтора года к власти приходили люди, не имевшие прямых родственных или юридических связей с этим домом. И то и другое давало возможности для проведения реформ, которые создали бы новое состояние римского государства. И от силы, победившей в войне, зависело, будут ли использованы эти возможности и проведены необходимые реформы. Во главе этой силы стоял Веспасиан. Он оказался тем государственным деятелем, который сумел воспользоваться своей победой и добиться стабилизации, и в этом плане стал фигурой, равновеликой Августу. На первого принцепса Веспасиан походил также своей расчетливостью и показным демократизмом.

После захвата Рима флавианцами в декабре 69 г. практически вся власть, как уже упоминалось, оказалась в руках Антония Прима, командира одного из легионов, сыгравших решающую роль в разгроме Вителлия. Но очень скоро в Рим прибыл Муциан, сосредоточивший власть в своих руках. Внешне благосклонно относясь к Приму, он сумел вывести из Рима преданные ему легионы, а затем оттеснил и самого его на второй план. Чрезвычайно честолюбивый и гордый своей победой, Прим не смог этого вытерпеть и уехал из Рима в Александрию, где находился Веспасиан.

Но там он встретил совершенно холодный прием, явно не соответствовавший его роли в гражданской войне. Это скоро заставило Прима уехать в родную Толозу на юго-западе Галлии, где он и доживал свой век, пользуясь уважением соотечественников, но совершенно забытый в столице. А Муциан правил в Риме до приезда Веспасиана, хотя официальным представителем императора в Риме был его младший сын Домициан.

Став фактическим правителем Империи, Муциан действовал решительно. Он, как будет сказано немного ниже, принял меры для подавления восстания Цивилиса. В Риме были физически устранены те сенаторы, кто мог бы представлять опасность для нового режима. Была официально восстановлена память Гальбы[75]. Но когда сенаторы, ненавидевшие Нерона и доносчиков его времени, попытались было расправиться с ними, Муциан при поддержке Домициана не допустил этого. Возможно, он (не исключено, что в соответствии с инструкциями Веспасиана) стремился, как и Август в свое время, этим продемонстрировать политическую стабилизацию и гражданскую консолидацию после гражданской войны. Но не менее важно и то, что этим и он, и Домициан «поставили на место» сенат, показав сенаторам, что мечтать о возвращении им реальной власти не приходится.

Внешне все необходимые мероприятия Домициан и Муциан проводили вместе. Первый действовал в официальной сфере, подписывая бумаги, второй осуществлял практическое руководство государством. Однако на деле между ними вскоре возникли разногласия. Молодой и честолюбивый Домициан, ощущавший себя сыном принцепса и поэтому считавший во время отсутствия отца себя главой государства, пытался решать все вопросы, в том числе кадровые. Узнав об этом, Веспасиан насмешливо заметил, что он удивлен, что сын не прислал и ему преемника. В декабре 69 г. Домициан назначил новым префектом претория Аррия Вара, активно сражавшегося с вителлианцами, что резко укрепляло его позиции. В ответ на это летом 70 г. Муциан заменил Вара Аррецином Клементом. Отец последнего был префектом претория при Калигуле и участвовал в заговоре, приведшем к убийству императора. Сам Клемент был родственником Веспасиана и Тита и в это время уже сенатором. Впервые во главе преторианской гвардии был поставлен сенатор.

^{Веспасиан}

Снимая с должности ставленника Домициана, Муциан ясно показал, что именно он является главным представителем Веспасиана, что, конечно, не улучшало отношений между ним и Домицианом.

Веспасиан пока оставался в Александрии. Там в январе 70 г. он получил известие о событиях в Риме, о признании его сенатом, об «избрании» его и его старшего сына Тита консулами на 70 г.[76] Еще находясь в Александрии, император (он теперь стал именоваться Император Цезарь Веспасиан Август) принял ряд мер по снабжению Рима продовольствием и организации восстановления Капитолия, сожженного во время декабрьских событий прошлого года. А затем, не торопясь, объезжая некоторые восточные провинции, двинулся в Рим[77]. Его прибытие в столицу летом или осенью 70 г. было отмечено торжественными празднествами, после чего Веспасиан твердо взял в свои руки управление государством.

Регентство Муциана закончилось. Если он надеялся управлять империей за спиной нового принцепса, то ошибался. Муциан был награжден триумфальными инсигниями, сделан консулом-суффектом в том же году и до конца дней оставался достаточно близким к императору человеком, одним из виднейших его советников, в том числе по финансовой части, но, хотя и продолжал порой занимать высокие посты, как, например, консула, на первом плане уже не был (Веспасиан ни с кем своей власти не делил). Почувствовав резкое ослабление своих позиций, Муциан вскоре отошел от политики и занялся литературной деятельностью и коллекционированием. А одним из первых дел Веспасиана стало создание специальной комиссии для восстановления государственного архива, сгоревшего в декабре 69 г.

Важной задачей правительства Веспасиана явилось подавление восстаний, о которых уже кратко упоминалось. Одно из них, вошедшее в историю под названием Иудейской войны, полыхало на Востоке. В 6 г. Иудея была превращена в провинцию «второго ранга», управляемую сначала префектом, а затем прокуратором из всаднического сословия. Прокуратор административно подчинялся легату соседней Сирии, но фактически действовал самостоятельно, имея по отношению к провинциалам право жизни и смерти. Первым прокуратором (точнее, префектом) Иудеи стал Колоний, а легатом Сирии в то время был П. Сульпиций Квириний (с его именем связана перепись населения новой провинции). С 26 по 36 г. Иудеей управлял Понтий Пилат. Резиденцией прокураторов был г. Кесария на берегу Средиземного моря, в то время как центром иудейской религиозной и политической жизни оставался Иерусалим.

В иудейском обществе кипела борьба различных религиозно-политических группировок. В стране не раз вспыхивали сравнительно небольшие восстания против римских властей, жестоко ими подавляемые. Иудеи исповедовали единобожие и решительно не признавали римские культы, в том числе культ императора. Все шире распространялась идея о скором приходе Мессии, который спасет избранный народ и сокрушит безбожное римское господство. Римские власти старались поддерживать неплохие отношения с иудейской аристократией и без повода не раздражать религиозные чувства иудеев, смотря сквозь пальцы даже на отказ воздавать почести императору, разумеется если дело не заходило слишком далеко. Однако не все прокураторы умели удержаться на «острие ножа». Одним из тех, кто не желал вникать в особенности Иудеи, был Гессий Флор, отправленный туда по протекции жены Нерона Поппеи Сабины, подругой которой была супруга Флора. Он провоцировал столкновения между иудеями и неиудеями, а однажды попытался конфисковать сокровища Иерусалимского храма, что вызвало страшное возмущение, ибо храм был священен и неприкосновенен. Попытки жреческой верхушки, заинтересованной в сохранении хороших отношений с римлянами, успокоить народ не удались. В 66 г. вспыхнуло мощное восстание. В ответ на него по ряду городов Палестины, где иудеи составляли меньшинство, в том числе в Кесарии, прокатилась волна иудейских погромов, после чего примирение стало невозможным.

Легат Сирии Цестий Галл, узнав об этих событиях, двинулся против мятежников, но его карательная экспедиция завершилась полной неудачей. Нерон узнал обо всем происходившем в Иудее во время путешествия по Греции. Он тотчас послал против восставших Веспасиана, совсем недавно отправленного в ссылку за непонимание высокого искусства императора-артиста. Веспасиан направил своего старшего сына Тита в Александрию, где тот принял один легион и повел его в Палестину. Сам Веспасиан направился в Антиохию, где ставший после смерти Галла новым легатом Сирии Муциан передал ему 2 легиона. Все эти силы соединились в Птолемаиде. К ним примкнули войска зависимых царьков, так что под командованием Веспасиана собралось 60 тыс. воинов.

Вся эта армия вторглась в северную область Палестины Галилею, где иудеями командовал Иосиф бен Маттафия. Центром боев стала крепость Иотапата, в которой во главе с Иосифом сосредоточились основные иудейские силы. Взять крепость штурмом римляне не смогли и начали ее осаду. Иудеи героически сопротивлялись, и осада затянулась. Пока основные войска римлян стояли под Иотапатой, Тит с частью армии и командир одного из легионов Μ. Ульпий Траян захватили г. Яффу, а другой римский командир, С. Цереалий, разгромил самаритян и покорил Самарию, расположенную к югу от Галилеи, так что та была отрезана от основной территории страны. Иотапату римляне смогли взять с большим трудом и лишь с помощью перебежчика. Почти все защитники, около 40 тыс. человек, были перебиты, и только 1200 взяты в плен. Иосиф бежал, но быстро сдался римлянам. Он стал рабом Веспасиана, но затем был освобожден и, как всякий вольноотпущенник, принял родовое имя своего бывшего владельца. Под именем Иосифа Флавия он позже прославился как знаменитый историк. На этом война в Галилее не закончилась. Произошла битва около Тарихеи на Генисаретском озере, где римляне уничтожили войско некоего Иошуа, а затем уже к востоку от озера они овладели еще некоторыми крепостями.

К лету 68 г. почти вся Палестина была покорена римлянами. Веспасиан, находясь в Кесарии, готовился к нападению на Иерусалим. Но в это время к нему пришло известие о гибели Нерона. И он предпочел выжидать, держа в неприкосновенности свою армию. В Иудейской войне наступил перерыв. Однако иудеи его плохо использовали. В Иерусалиме начались бесконечные распри, доходившие до кровавых междоусобиц. Это не дало им возможности тщательно подготовиться к обороне.

Став императором, Веспасиан оставил во главе войск в Иудее Тита. В апреле 70 г. тот, тщательно подготовившись, подошел к Иерусалиму. Только тогда в городе прекратились раздоры, но было уже поздно. Взять его штурмом было очень трудно, так как он был окружен тройным кольцом стен и в городе имелись укрепления, поэтому Тит начал правильную осаду, полностью отрезав его от внешнего мира. В результате в Иерусалиме скоро начался страшный голод, доводивший иногда жителей до людоедства. Одновременно через перебежчиков, в том числе Иосифа, Тит пытался склонить осажденных к сдаче, но те решительно отказывались.

В августе 70 г. римляне начали штурм. Сначала на стенах, а затем на улицах города велись ожесточенные бои, продолжавшиеся около месяца. Чтобы лишить иудеев духовного центра сопротивления, римляне сожгли храм Йахве. Наконец, в сентябре 70 г. был взят Верхний город, и теперь весь Иерусалим находился в руках римлян, обрушивших на сопротивлявшихся необыкновенные жестокости (многие были преданы мучительной казни, многие обращены в рабов).

Тит с торжеством возвращался в Рим. Его обратный поход был довольно долог, ибо по пути он принимал различные почести. Кроме того, возникла опасность со стороны парфян. Активные действия римлян не только в Иудее, но и в восточной части Малой Азии обеспокоили парфянского царя Вологеза, собравшего значительные силы на Евфрате. Титу пришлось провести военную демонстрацию в этом регионе, и Вологез предпочел отвести войска с берегов Евфрата и послать Титу золотой венок с поздравлением по поводу победы над иудеями. Лишь в июне 71 г. тот наконец прибыл в Рим. Веспасиан и Тит отпраздновали пышный триумф за победу над Иудеей. На форуме была возведена триумфальная арка в честь этой победы, была отчеканена специальная монета с изображением подчиненной Иудеи, но на деле война еще не закончилась.

После взятия римлянами Иерусалима их наиболее непримиримые противники, сумевшие спастись, ушли в крепость Махерон. Назначенный новым прокуратором Иудеи Луцилий Басс после осады взял ее. Но остатки повстанцев ушли в другую крепость, Масаду, и там укрепились под руководством Элиазара. Преемник Басса Л. Флавий Сильва осадил крепость. Масада была расположена на обрыве горного плато и очень труднодоступна. Осажденные упорно сопротивлялись. Но силы были все же неравны, и после долгой осады весной 73 г. римляне взяли крепость. Почти все осажденные при этом погибли или покончили с собой. Только теперь Иудейская война действительно закончилась.

Хотя эта война была чрезвычайно ожесточенной, для римлян она являлась далеким и довольно-таки локальным событием. Веспасиану было важно покончить с восстанием по ряду причин. Римское правительство не могло допустить, чтобы хотя бы в такой далекой и второстепенной провинции, как Иудея, нарушался «римский мир». К тому же полное подчинение Иудеи было для императора и делом личного престижа: именно ему, а никому другому было в свое время поручено подавить восстание. Важным было и то, что в то время в Иудее проживало, пожалуй, меньшинство иудеев, многие из них жили в других городах и провинциях империи. Продолжавшееся восстание могло подтолкнуть их общины в других городах к волнениям. Особенно значительной была иудейская община в Александрии, а именно через последнюю шла львиная доля продовольствия для Рима, и дестабилизация там обстановки могла неблагоприятно отразиться на поставке в столицу египетского хлеба. Действительно, в 73 г. произошли иудейские выступления в Александрии и Кирене, так что предусмотрительность императора оказалась вполне оправданной.

И все же большую опасность для римской власти представляло восстание в Галлии под руководством батава Цивилиса. Батавы были германским племенем, жившим на так называемом Батавском острове, образованном рукавами Рейна в его дельте. Он находился на римской стороне реки, и батавы подчинялись Риму. Юлий Цивилис принадлежал к батавской знати и имел римское гражданство, служил в римской армии и дослужился до должности префекта когорты. Во время службы он потерял глаз, а своей храбростью заслужил уважение соплеменников, но это не спасло его от произвола римских властей. Командующий войсками в Нижней Германии Фонтей Капион по ложному обвинению убил его брата, а его в цепях отослал в Рим к Нерону. Цивилис, по-видимому, сумел оправдаться и вернулся на родину, но затаил ненависть к римлянам. Он решил воспользоваться шедшей гражданской войной.

Толчком к восстанию послужил насильственный набор батавов в римскую армию. Вителлий большую часть своих войск увел в Италию. Но оставлять Рейн практически беззащитным было невозможно, и он решил компенсировать увод старой армии созданием почти новой, в которую насильственно набирали местных жителей, в том числе и батавов, что вызвало всеобщее возмущение. Тогда Цивилис, созвав в священную рощу представителей батавской знати, призвал их к выступлению. Официально он провозгласил себя сторонником Веспасиана и под этим знаменем выступил против вителлианцев, господствовавших на Рейне и в Галлии. К батавам присоединились каннинефаты, жившие к западу от них, и фризы, соседи батавов, но уже по ту сторону Рейна. Вскоре германцы во главе с вождем каннинефатов Бринноном напали на лагерь двух римских когорт, состоявших тоже из германцев, набранных из окружающего населения. А вслед за этим открыто выступил и Цивилис под знаменем Веспасиана. Он даже привел своих сторонников к присяге ему.

Вскоре Цивилис начал переговоры с галлами. Значительная часть бельгских племен, живших в Северо-Восточной Галлии, примкнула к нему. Цивилис одержал ряд побед над римскими войсками. Ему помогли германцы и галлы, служившие во вспомогательных частях римской армии и теперь перешедшие на его сторону. Так, во время одного из сражений когорта тунгров, неожиданно присоединившись к Цивилису, обрушилась на римлян. Поскольку Цивилис официально выступал как сторонник Веспасиана, командующий римскими войсками на Рейне Гордеоний Флакк, втайне сочувствовавший Флавиям, не стал бросать против восставших все свои силы. Он отдавал противоречивые приказания, что вносило смуту и неразбериху в действия римских войск. К тому же лучшие силы были отсюда уведены в Италию, и это тоже снижало боеспособность оставшейся римской армии. Вскоре Флакк вообще фактически поручил командование борьбой с восставшими легату одного из легионов Г. Дидию Вокуле. Тот, пожалуй, был больше заинтересован в продолжении войны, чем в окончательной победе, так как это позволяло ему занять более высокое положение, чем он в тот момент занимал, что сказалось на его действиях.

Военные действия шли с переменным успехом. Попытка Цивилиса захватить так называемые Старые Лагеря на Рейне, где сосредоточились основные силы римлян, не удалась. Штурм они отбили, а осаду через какое-то время Цивилис был вынужден снять, хотя вскоре он снова туда подошел. Римские солдаты, преданные Вителлию, возмущались нерешительностью командиров и были готовы к мятежу. А когда после признания Веспасиана принцепсом Флакк привел их к присяге новому императору, недовольство еще более возросло. В римском лагере вспыхнул мятеж. Флакк был убит, а Вокула бежал. Позже он возвратился, и солдаты снова признали его своим командиром. Но еще до этого, после решающей победы над вителлианцами под Кремоной, флавианские командиры направили Цивилису письмо с известием об этой победе и предложением немедленно прекратить войну, так как поставленная цель была достигнута. И тогда Цивилис сбросил маску. Он не только не прекратил военные действия, но и провозгласил новой целью восстания создание независимой Галльской империи.

Когда до Галлии дошли известия о декабрьских событиях в Риме, в том числе о пожаре в Капитолии, галльские жрецы-друиды объявили это знаком близкого окончания римского владычества и крушения Рима, призвав всех галлов к восстанию. Префект тревирской конницы Юлий Классик со своими воинами примкнул к нему. Вслед за ним это сделали его соплеменник Юлий Тутор и лингон Юлий Сабин. Последний был даже провозглашен цезарем. Восстание ширилось. Тутор осадил и взял Колонию Агриппину, в руки восставших попала Августа Треверов. К Цивилису даже перешла часть римских солдат-вителлианцев, не желавших служить Веспасиану. Мятежники убили Вокулу. Значительная часть римских лагерей была разгромлена, и почти вся рейнская граница оказалась в руках Цивилиса, ему помогали и некоторые зарейнские германцы.

Однако далеко не вся Галлия последовала призыву друидов. Романизация этой страны зашла уже так далеко, что их авторитет резко упал, а значительная часть галлов чувствовала себя в большей мере связанными с Римом и его судьбой. В ходе предыдущих восстаний большая часть традиционной галльской знати, желавшей восстановления доримских порядков, была уничтожена. Галльская элита была готова выступить против эксцессов римских властей, в том числе и императора, как это было в начале гражданской войны, но не против римской власти вообще. Попытка же восставших силой заставить подчинить себе эту часть Галлии оказалась неудачной. Поход Сабина на племя секванов закончился его разгромом. Восстание ограничилось только Бельгикой, да и там племя ремов начало колебаться, и к этим колебаниям присоединились и некоторые другие галльские племена.

Фактически правивший в то время государством Муциан понимал всю опасность восстания: если поднимется остальная Галлия, война может перекинуться через Альпы. Часть свободных германцев уже помогала Цивилису, и это число могло увеличиться, последствия чего были бы непредсказуемыми. Римляне все еще испытывали «германский синдром» после поражения Вара в Тевтобургском лесу, поэтому Муциан направил в Галлию 3 легиона из победоносной флавианской армии, к которым прибавил один бывший вителлианский и еще один, вновь набранный. По его приказу 2 легиона двигались в Галлию из Испании и один из Британии, хотя там еще шла война. Командование всеми этими силами было поручено Кв. Петилию Цереалису, недавно возглавлявшему флавианский авангард под стенами Рима и в уличных боях в городе. Он сосредоточил основные силы в Могунциаке, единственной крепости в Нижней Германии, еще остававшейся в руках римлян. Цивилис и Классик направили письмо Цереалису с предложением присоединиться к ним и стать владыкой Галлии. Но тот даже не ответил на это послание. Он и его командиры начали решительное наступление. У Старых Лагерей, бывших в прошлом году ареной ожесточенных боев, снова произошло сражение, в котором Цивилис и Классик были разбиты. Классик и Тутор бежали за Рейн, а Цивилис с остатками своих войск — на Батавский остров. Остальные территории и племена были подчинены. Восстание вернулось к своему исходному пункту, что вызвало недовольство Цивилисом и среди батавов.

Наступила поздняя осень 70 г. Осенняя распутица не давала Цереалису возможности начать решительное наступление на Батавский остров, а с восстанием надо было кончать как можно скорее. В то же время и среди батавов усилилось стремление закончить войну, и это лишало Цивилиса средств ее продолжения. В этих условиях оба полководца были вынуждены пойти на переговоры. Они встретились на мосту через одну из рек. Чтобы исключить возможность коварного нападения одного на другого, была разрушена середина моста, и оба командира стояли по обе стороны от образовавшегося провала. Переговоры завершились соглашением: батавы снова признавали римскую власть, но впредь не платили налоги и подати, а лишь поставляли воинов во вспомогательные части римской армии. Что стало с Цивилисом дальше, неизвестно.

Восстание завершилось. Римляне извлекли из него важный урок: отныне вспомогательные части их армии не служили в стране своего происхождения и набора. Восставшим помогали некоторые свободные германцы. Чтобы впредь исключить такую возможность, Веспасиан позже начал завоевания по правому берегу верхнего течения Рейна, где река была более мелкой и граница более уязвимой. Постепенно римляне захватили треугольник между верхними течениями Рейна и Дуная, где были образованы так называемые Десятинные поля, названные так потому, что их жители платили римским властям десятую часть всех своих доходов. На новой границе римляне стали строить специальный защитный вал и серию связанных друг с другом укреплений, которые должны были оградить империю от германских нападений. Позже по этому образцу стали строиться валы и на других угрожаемых границах. За валом строилась дорога, позволявшая в случае необходимости довольно быстро перебрасывать воинские контингенты в нужное место.

Большое значение имело подавление этого восстания и для Галлии. Авторитет друидов был окончательно подорван, и хотя друидизм продолжал существовать, занять прежнее положение он уже никогда не мог. Также окончательно было подорвано значение еще сохранившейся старой оппозиционной знати. Характерно, что в следующем столетии среди галлов уже почти не было людей, носивших гордое римское имя Юлий, какое получали галльские аристократы, приобретшие римское гражданство. Это в огромной степени облегчало интеграцию Галлии в римскую политическую и социальную систему.

Победы в Иудее и Галлии были восприняты как наступление эры мира. Хотя в Палестине еще продолжалось подавление остатков восстания, а в Британии полным ходом шло завоевание острова, по приказу Веспасиана в Риме был закрыт храм Януса, а на новой площади — форуме Веспасиана — заложен храм Мира, да и новый форум первое время назывался Форумом мира. Были выпущены монеты с легендой «Августов мир вселенной». Этому «мирному наступлению» не мешали ни события на Кавказе, куда Веспасиан был вынужден направить своего соратника по Иудейской войне Μ. Гиррия Пансу со специальной миссией помочь иберскому царю отбить нападение аланов, ни попытки берберов прорваться в африканские провинции. Для более успешной борьбы с берберами Веспасиан был вынужден даже пойти на такой чрезвычайный шаг, как временное объединение двух мавретанских провинций и назначение туда сенаторского легата вместо прокураторов. В целом мир, действительно, наступил, ибо то, что происходило на далеких окраинах Империи, не нарушало спокойствия в большей ее части. Как и Август, Веспасиан стремился предстать перед обществом восстановителем мира и спокойствия после ужасов предшествующих правлений и хаоса гражданской войны.

Все эти победы дали Веспасиану возможность провести очень важные реформы. Еще в декабре 69 г. не только сенат передал ему трибунскую власть, имя Августа и все полномочия принцепса, но и комиции, как уже говорилось, приняли специальный закон о власти Веспасиана.

Принятие закона об империи Веспасиана стало лишь первым шагом в осуществлении новым императором ряда важных реформ. Прежде всего надо было решить проблему сената. Несмотря на фактическое приобретение принципатом нового качества, он воспринимался в обществе в тесной связке с сенатом. И обстановка в сенате представлялась Веспасиану весьма серьезной, может быть даже более серьезной, чем восстания. Если последние можно было подавить с помощью оружия, то расправиться с сенатом как учреждением было невозможно. Нужны были другие меры. Еще в начале войны с Вителлием Веспасиан назначил сенаторами некоторых своих сторонников, как это делали и его предшественники. Но все-таки в сенате, несмотря на все его раболепие и единодушное признание Веспасиана императором, продолжала существовать оппозиция. Как и во времена Нерона, ее идеологическим знаменем являлась стоическая философия, а лидером вместо Тразеи Пета стал его зять Г. Гельвидий Приск. Он с самого начала противопоставил себя императору. Когда Веспасиан летом 70 г. прибыл в Рим, он приветствовал его не как принцепса, а как частного человека, а, будучи в этом году претором, в своих эдиктах ни разу императора вопреки принятому обыкновению не упомянул. В сенате Приск не раз довольно резко выступал против Веспасиана. И тогда тот стал действовать. Он выгнал из Италии всех философов — стоиков, эпикурейцев, киников, изгнал и Приска. Для него это было уже второе изгнание. Первый раз он был изгнан в 66 г. в связи с процессом своего тестя и вернулся в Рим после самоубийства Нерона. Теперь он вторично был вынужден покинуть Италию. Вскоре Приск был по приказу императора убит[78].

По-видимому, это дало толчок к проведению Веспасианом радикальной реформы сената. Исход гражданской войны дал ему возможность это сделать, а наступление эры мира позволяло провести ее сравнительно безболезненно. Реформа должна была стать лишь звеном в целой цепи подобных мероприятий. Орудием проведения своих реформ Веспасиан избрал цензуру. Возможность этого была заложена уже в законе о власти Веспасиана. Один из его пунктов предусматривал право императора изменить городскую черту при проведении ценза, как это было сделано Клавдием. Таким образом, возникала возможность возрождения древней цензуры, которая за исключением краткого периода в 22 г. до н. э. и при Клавдии уже давно исчезла.

В 73 г. Веспасиан не стал консулом (до этого он был консулом подряд начиная с 70 г. и непрерывно, кроме 78 г.), но зато был «избран» цензором. Своим коллегой он сделал старшего сына Тита, в то время как младший Домициан стал ординарным консулом вместо отца. Еще в 71 г. по возвращении в Рим Тит был официально признан соправителем отца, получив все необходимые титулы и полномочия. В действительности он играл второстепенную роль, поскольку делить власть Веспасиан не собирался ни с кем, даже со своим сыном и наследником. Теперь Тит стал коллегой отца и по цензуре.

Одним из первых актов новых цензоров стал пересмотр списка сенаторов. Подобно своим предшественникам, Веспасиан, как об этом уже говорилось, после победы в гражданской войне вводил в сенат своих сторонников. Так, сенаторского ранга был удостоен С. Луцилий Басс, который в 69 г. командовал равеннским флотом и, перейдя с ним на сторону Веспасиана, во многом способствовал его победе. Другая известная нам фигура — Л. Плотий Грипп, в 69 г. введенный в сенат то ли Веспасианом, то ли (едва ли без ведома принцепса) Муцианом. Однако все это были только полумеры, и они не решали проблему. По свидетельству историка Аврелия Виктора, в сенате оставалось 200 человек. Может быть, это преувеличение и сенаторов на деле было больше, но все равно численность сената за время репрессий и гражданской войны резко уменьшилась, и его требовалось пополнить.

И предыдущие принцепсы вводили в сенат «новых людей». Однако в нем постоянно оставался перевес старой знати, несколько разбавленной «новыми людьми» из Италии и гораздо реже из провинций, против чего сенаторы решительно сопротивлялись, но теперь это делать они были не в состоянии. Веспасиан воспользовался благоприятной для него ситуацией и решительно включил в сенат выходцев как из италийских муниципиев, так и из провинций, особенно из Испании и Южной Галлии. Одних он ввел в сенат непосредственно, другие получили от него различные должности и уже в ранге квесториев, эдилициев, преториев входили в сенат. Если раньше «новые люди» растворялись среди «старых» сенаторов, то теперь, наоборот, последние были в меньшинстве среди ново-пришельцев. Примерами провинциалов, вошедших в сенат, могут быть Μ. Ульпий Траян из Бетики и Гн. Юлий Агрикола из Нарбонской Галлии. Значительную роль в сенате стала играть фамилия Анниев, тоже из Бетики.

Правда, при Веспасиане выходцы из провинций составляли немногим более 20 % сенаторов[79], но позже их число увеличивалось, и сенат постепенно становился органом власти муниципальной знати Империи вообще. Отныне подавляющее большинство сенаторов своим положением были обязаны не происхождению, а милости императора. Веспасиан еще больше увеличил эту зависимость, пополняя состояние многих сенаторов из собственных средств, а нуждавшимся бывшим консулам установил ежегодное содержание в 500 тыс. сестерциев. При всей своей скупости он пошел на это, следуя во многом примеру Августа и прекрасно понимая необходимость такого средства для укрепления собственной власти и спокойствия в государстве.

При Веспасиане усилился приток всадников в государственный аппарат, что вело к его укреплению. Он стал последовательно проводить политику замещения всадниками тех постов в имперском аппарате, которые ранее занимали вольноотпущенники. Известен только Клавдий Этруск, сын тибериевского вольноотпущенника. Его Веспасиан назначил секретарем a rationibus, т. е. ответственным за решение финансовых вопросов, введя его все же при этом во всадническое сословие.

Веспасиан образовал новые провинции. Одни, как, например, Сардиния, бывшие раньше сенаторскими, теперь стали императорскими. Другие были отделены от уже существовавших и сделаны самостоятельными провинциями, как это было с Эпиром, отделенным от Македонии. Третьи — это ранее официально независимые государства, как, к примеру, Коммагена, теперь превратившиеся в провинции Римской империи. Все они стали прокураторскими, и туда, следовательно, посылали наместниками членов всаднического сословия, что, естественно, увеличило его значение.

Все эти меры в перспективе вели к радикальному изменению состава правящего класса Римской империи, к полному оттеснению староримской знати и замене ее имперской, это, в свою очередь — к изменению отношений между принцепсом и сенатом, к большей зависимости последнего от первого. В принципе, говорить о противостоянии этих сил уже нельзя. Конечно, процесс не мог идти безболезненно. В сенате существовали группировки, недовольные теми или иными конкретными мерами императора, что приводило к возникновению заговоров (один из них возник в конце правления Веспасиана, но был раскрыт), к различным недоразумениям между властями, но, вообще-то, гражданская война и реформы Веспасиана открыли путь к тому согласию между принцепсом и сенатом, которым будет отмечено правление следующей династии.

Другим важным шагом Веспасиана как цензора было упорядочение положения в Риме. Много внимания он уделял столице: принял энергичные меры по восстановлению города после декабрьского пожара и уличных боев; до его прибытия в Рим, но по его приказу был восстановлен и заново освящен Капитолий. Но этим Веспасиан не ограничился. По его приказу был создан новый форум, красноречиво названный Форумом мира, на краю которого был заложен и в 75 г. построен и освящен храм Мира. Было начато возведение гигантского амфитеатра Флавиев, вошедшего в историю под названием Колизея. Веспасиан демонстративно разрушил построенный Нероном Золотой дом, на одной части его территории был построен Колизей, на другой — термы его сына Тита, а на большей части земли, ранее занятой роскошным дворцом Нерона, разбит общественный парк. Был отреставрирован пришедший в негодность водопровод Клавдия и проведены другие необходимые для города работы. Веспасиана льстиво называли вторым (после Ромула) основателем Города.

Будучи цензором, Веспасиан предоставил латинское гражданство всем жителям испанских провинций, которые до этого не были ни римскими, ни латинскими гражданами. В результате местные богачи, занимавшие в своих городах высшие выборные должности, автоматически становились римскими гражданами, что открывало им путь в правящую элиту Империи. И в других местах Веспасиан часто давал местной верхушке латинское право. Получение латинского и в конечном счете римского гражданства вело к все большему появлению провинциалов не только в сенате, о чем уже говорилось, но и среди всадников. Так, за время от Августа до Калигулы известно 119 военных трибунов (а это была преимущественно всадническая должность[80]), из которых 90 происходили из Италии, а 29 — из провинций. При Флавиях это соотношение было уже 21 к 30. Если распространить этот порядок цифр на все всадническое сословие, то можно говорить, что среди всадников провинциалы во времена Веспасиана и его сыновей уже преобладали. Происходили они в основном из наиболее романизованных провинций — Южной и Восточной Испании, Южной Галлии, Азии.

Возможно, именно в качестве цензора Веспасиан принял закон против роскоши, имевший целью резко сократить бессмысленные расходы римской знати и явившийся знаком возвращения к «нравам предков», что все еще ценилось общественным сознанием, по крайней мере в средних и низших слоях общества. Были приняты и другие меры финансового характера, о чем речь пойдет немного позже.

Реформы Веспасиана практически завершили долгий процесс превращения римского государства из объединения провинций под властью Рима-полиса в средиземноморскую державу со столицей в Риме. Можно говорить, что в 73–74 гг. закончилась эпоха, начатая Союзнической войной и ее результатами в 88 г. до н. э. Тогда был нанесен решительный (но не окончательный) удар по Риму как полису, результатом чего в конечном итоге стало крушение республики и образование империи. Но полисные силы, представленные в основном сенаторской знатью и городским плебсом, были еще слишком сильны, так что Августу пришлось пойти на компромисс с ними. Время правления Августа и принцепсов династии Юлиев-Клавдиев можно рассматривать как затянувшийся переходный период между двумя типами государства: полисной державой и средиземноморской империей. В ходе гражданской войны 68–69 гг. полисные силы были окончательно побеждены, и реформы Веспасиана-цензора, закрепив этот разгром, открыли путь к будущему. Окончательно завершился данный процесс в начале III в., но теперь говорить о Риме-полисе совсем невозможно. Это, однако, не означает, что был утрачен античный характер римского государства и общества, чьей основной чертой был именно полисный характер. Парадокс заключается в том, что одновременно с утратой Римом характерного полиса в Италии и провинциях (в Италии, впрочем, еще много раньше) формируются города (с окружающей территорией) полисного типа, становившиеся основными ячейками общеимперского общества, а их знать превращается в правящий класс империи.

Важнейшей проблемой, с которой столкнулся Веспасиан после восстановления мира в государстве и урегулирования своих отношений с сенатом, была финансовая. Она постоянно стояла перед императорами. Скупой Тиберий оставил казне 2 млрд 700 млн сестерциев, но Калигула сумел растратить значительную ее часть менее чем за четыре года. Безумная расточительность Нерона и разорения, принесенные гражданской войной, полностью опустошили казну. И Веспасиан стал принимать энергичные меры по ее наполнению.

В ходе гражданской войны и вскоре после нее он конфисковал имущество ряда побежденных, что, конечно, немного помогло казне. Но такие меры могли быть только временными, а для решения финансовой проблемы нужна была долговременная политика. И Веспасиан твердо взялся за ее проведение. Поскольку цензоры по традиции занимались и финансовыми вопросами, император использовал цензуру и в этих целях. Он ликвидировал почти все уступки своих предшественников в финансовой сфере, в том числе и различные привилегии, даваемые провинциям. Только, по-видимому, для Испании была сохранена норма таможенных пошлин в 2 %, введенная Гальбой, вместо обычных 2,5 %. Были вновь потребованы недоимки, недавно им прощенные. Провинция Ахайя, объявленная Нероном «свободной», т. е. освобожденной прежде всего от уплаты налогов, теперь лишилась этой свободы. Налоги были обязаны платить и другие ранее «свободные» общины, такие как Родос. Превращение некоторых зависимых мелких царств в провинции привело к распространению и там римской налоговой системы. Налог (2 драхмы с человека), выплачиваемый иудеями раньше Иерусалимскому храму, теперь стал взиматься в пользу Юпитера Капитолийского, т. е. фактически шел в казну. Была создана даже специальная казна — иудейский фиск.

Для упорядочения налогов, получаемых с Востока, были созданы еще два фиска — александрийский и азиатский, увеличены и введены новые косвенные налоги, в частности налог на общественные уборные, что вызвало недовольство Тита. Через некоторое время Веспасиан поднес к носу сына горсть серебряных монет и спросил, пахнут ли они, а в ответ на отрицание сказал, что они происходят из общественных уборных, а затем назидательно прибавил, что деньги не пахнут. Для сбора этого налога был создан специальный fiscus urinarius. Для экономии средств император пошел даже на задержку наград солдатам. Не стеснялся Веспасиан и обычных спекуляций. При основании колоний и распределении земли между колонистами всегда оставались остатки, не входившие в участки колонистов. Император стал продавать их всем желающим. Иногда он просто скупал различные вещи, чтобы затем продавать их втридорога. Торговал он и должностями, иногда сам, иногда через посредство своей сожительницы Цениды, которая имела богатый опыт в финансовых делах, поскольку раньше управляла имениями Антонии. Даже судебные решения порой выносились за деньги, и Веспасиан этого даже особенно не скрывал.

Веспасиан принимал меры по сокращению бессмысленного расточительства высших сословий. Значительную роль в этом сыграло изменение персонального состава знати: выходцы из италийских муниципиев и реже провинций еще не были развращены столичной жизнью и принесли с собой в столицу относительно скромные привычки. В огромной степени, даже больше, чем административные меры, действовал личный пример императора, ведшего подчеркнуто скромную жизнь. И римская знать, во всем стремившаяся подражать принцепсу, невольно сокращала свои расходы.

Жесткая финансовая политика, однако, не была самоцелью. При всей своей бережливости, доходившей до скаредности, Веспасиан много тратил и на украшение Рима, и на поддержку художников, артистов, изобретателей, не говоря о сенаторах. Он впервые стал выплачивать жалованье из казны латинским и греческим ораторам, устраивал званые пиры, дабы поддержать торговцев едой, раздавал римлянам подарки, организовывал различные праздники. Значительных расходов требовало восстановление разрушенных зданий, в том числе Капитолия, а также развернутое обширное строительство. Разумеется, все это имело весьма дальний прицел: император увеличивал свою популярность в самых разных слоях римского общества, тем самым укрепляя собственное положение и прославляя свое правление.

Основной своей цели Веспасиан достиг. Он как-то сказал, что для крепости государства нужно иметь 40 млрд сестерциев. Едва ли он добился такой суммы, но даже если в казне было в 10 раз меньше, результаты финансовой деятельности Веспасиана были весьма успешными. О дефиците денежных средств говорить уже не приходилось.

Другой важной заботой Веспасиана была армия. Гражданская война показала всю значимость как легионов, так и преторианской гвардии, которую он реорганизовал. Он сократил ее численность с 16 когорт, как это было при Вителлин, до девяти, как это было при Августе, выгнал оттуда многих разложившихся солдат, особенно тех, кто был сделан преторианцами Вителлием, но зато вернул в гвардию многих выгнанных и за поддержку Отона. Кроме того, в гвардию был включен ряд флавианских воинов, отличившихся в гражданской войне. Более того, префектом претория Веспасиан назначил Тита, заменив им Аррецина Клемента. Коллегой Тита стал, вероятно, бывший префект Египта Юлий Александр, сыгравший большую роль в провозглашении Веспасиана императором. Александр находился в штабе Тита в Иудее и вместе с ним прибыл в Рим, а после триумфа Веспасиана и Тита был награжден триумфальными отличиями. Будучи близким соратником Тита, он, естественно, никаким противовесом ему быть не мог. Впервые во главе преторианских когорт встал не специальный командир (или командиры), а старший сын принцепса. Хотя в ходе гражданской войны огромную роль играли легионы, значение преторианской гвардии трудно переоценить. Не только в ходе этой войны, но и ранее, как, например, при провозглашении Клавдия, преторианцы сыграли решающую роль. Назначение Тита имело целью установить более жесткий контроль над этой вооруженной силой, которая при соответствующем раскладе могла стать весьма опасной.

В армии Веспасиан вскоре после прихода к власти распустил несколько легионов, но зато создал три новых. По традиции несколько легионов стояло в Испании (во время гражданской войны их было три), но теперь это была одна из наиболее спокойных частей империи, и Веспасиан сначала вывел оттуда все войска, а затем все же ввел для несения скорее полицейской, чем собственно военной, службы один легион, в свое время сформированный Гальбой из самих испанцев. Зато были усилены пограничные войска на Рейне и Дунае. Рейнская армия активно поддерживала Вителлия, и поэтому она была полностью реорганизована. Некоторые части были расформированы и заменены новыми. При Веспасиане усилилась наметившаяся до этого тенденция постепенной замены италиков в легионах уроженцами провинций. Едва ли император намеренно стремился к этому. Однако поскольку легионы формировались в принципе на добровольной основе, а в Риме и Италии таких желающих становилось все меньше, то естественно, что легионы пополнялись за счет провинций. Хотя число легионов и не увеличилось, но зато были укреплены вспомогательные подразделения. После восстания Цивилиса здесь были размещены вспомогательные отряды не из галлов и германцев, а из уроженцев других провинций, что укрепило надежность этих формирований. Увеличена была армия и на Востоке, где вместо четырех легионов теперь размещалось шесть, которым были приданы еще и вспомогательные войска. Была изменена дислокация отдельных частей. Часто те легионы, которые долго стояли в Сирии, отправлялись в Германию, и наоборот. На Дунае, где в это время резко возросла опасность со стороны даков, император создал специальный флот, получивший название Флавиевского. Другой флот был создан на среднем Дунае, и он должен был охранять римскую границу в этом районе. Все это укрепило границы и обезопасило их.

В ряде мест Веспасиан перешел к активной внешней политике. На территории «свободной Германии» были, как уже упоминалось, завоеваны Десятинные поля и начала создаваться система их защиты. Возобновилось римское наступление в Британии, где антиримские силы использовали смуту, вызванную гражданской войной, и в ряде случаев даже пытались свергнуть римскую власть. В результате этого наступления власть Рима не только была восстановлена, но и началось ее расширение. Проведенная в свое время военная демонстрация Тита привела к стабилизации положения на парфянской границе. Отношения между Римской империей и Парфией оставались если не дружественными, то, во всяком случае, мирными.

Стабилизации способствовало и публичное осуществление Веспасианом правосудия. Это обещал в своей тронной речи еще Нерон, но свое обещание он сдерживал недолго. Веспасиан решительно отказался от единоличного и тайного суда. В отличие от Юлиев-Клавдиев он облегчил доступ к себе, зачастую прислушиваясь к чужому мнению, и это уменьшало реальную роль двора, слишком большую при предшествующих принцепсах. У Веспасиана, конечно, были люди, которым он особенно доверял, но никакой особой властью они не обладали.

Веспасиан с самого начала позиционировал себя как спаситель государства и явно сравнивал с Августом. Вскоре после своего провозглашения он выпускает монеты с легендой ROMA RESURGENS (Восстанавливающийся Рим) и изображением самого себя, помогающего Риму подняться. Таким образом, с самого начала Веспасиан выступал таким же восстановителем государства после гражданской войны, как в свое время Август, восстановивший республику. И в дальнейшем он демонстрировал продолжение политики первого принцепса. В законе об империи Веспасиана подчеркивалось, что он имеет такие же полномочия, как и его предшественники. Это было неслучайно. Несмотря на свое далеко не знатное происхождение, Веспасиан всячески показывал, что его власть является продолжением власти Августа. Даже первые монеты Веспасиана казались лишь повторением монет Августа. Как Август заявлял о восстановлении им свободы, так и Веспасиан помещал на своих монетах легенду LIBERTAS PR RESTITUTA (Восстановленная свобода римского народа). Монеты и другие памятники прославляют победы Рима под руководством Августа; Веспасиан и Тит, напоминая о своих победах[81], чеканят монеты с легендой ROMA VICTRIX (Победоносный Рим). В честь побед Августа и установления им мира был воздвигнут алтарь Мира; Веспасиан построил храм Мира. «Мир» становится частой фигурой веспасиановских монет. Август, как и Цезарь, создал свой форум, новый форум начал строить и Веспасиан. Даже начиная строительство Колизея, он утверждал, что план его существовал у Августа, а он, Веспасиан, только претворяет его в жизнь.

Веспасиан ясно показывал, что его правление восходит непосредственно к принципату Августа, как бы минуя и террористический режим Юлиев-Клавдиев, и хаос новой гражданской войны. Естественно, весь долгий период от смерти Августа до возвышения его самого Веспасиан полностью игнорировать не мог. Но и здесь прослеживается определенная тенденция. Веспасиан восстанавливает отмененное Нероном обожествление Клавдия и даже строит храм божественного Клавдия. Его начали возводить вскоре после смерти последнего, но Нерон не только остановил строительство, а приказал разрушить уже сделанное. Постройка храма должна была продемонстрировать противоположность политики Веспасиана нероновской. Настойчиво распространялись слухи, что Клавдий избрал Тита сотоварищем Британика. Позже Тит даже поставил статую сыну Клавдия. Поскольку Британик был убит Нероном, то такое выдвижение его фигуры становилось еще одним выпадом против нероновского правления. Еще во время войны Веспасиан выдвинул лозунг мести за Гальбу. И после победы он не отказался от наследия Гальбы. Август, Клавдий, Гальба — это те принцепсы, которые в глазах общественного мнения олицетворяли восстановление мира, порядка и свободы после войн и деспотизма.

Веспасиан явно стремился создать новый правящий дом вместо угаснувшего дома Цезаря и Августа, поэтому для него жизненно необходимым было подчеркивание значения именно своей семьи. Он устроил пышные похороны погибшему Сабину, а на форуме была поставлена его статуя. Сыновья Сабина были женаты на ближайших родственниках императора: Т. Флавий Клемент — на внучке Веспасиана Флавии Домициле, дочери его умершей дочери, а Т. Флавий Сабин — на дочери Тита Юлии. Это должно было обезопасить новую династию от вторжения в нее посторонних людей независимо от их знатности. Единственное исключение — женитьба Домициана на дочери Корбулона Домиции Лонгине. Но этот шаг вполне объясним. Именно офицеры погибшего при Нероне Корбулона в большой степени привели Веспасиана к власти. Браком младшего сына с дочерью этого прославленного и все еще пользовавшегося авторитетом полководца император обеспечивал себе и своим сыновьям поддержку этой группы римской военной знати. На монетах появились портреты сыновей Веспасиана.

Важной задачей Веспасиана было сохранение власти не только им самим, но и его сыновьями. Закон о власти Веспасиана, давший ему юридически безупречное положение главы государства со всеми его полномочиями, имел и обратную сторону. Тот факт, что отныне все властные полномочия и особенно авторитет правителя зависели не от происхождения из дома Цезаря и Августа, а от власти как таковой, давал возможность вступить на трон любому претенденту. Это сознавал и сам Веспасиан, сказавший, что его наследниками будут либо его сыновья, либо никто. Но еще важнее было обеспечить наследование власти его сыновьями. И он принимал все меры для этого.

Титу сразу же были даны многочисленные должности и возданы почести. Вместе с отцом он был цензором и почти постоянно ординарным консулом. Он имел титул цезаря и трибунскую власть, официально равную власти отца. Выпускались даже монеты от имени Тита. Их легенды и изображения подчеркивали его победоносность, щедрость, покровительство Фортуны. Как и прежние наследники власти, Тит считался принцепсом юношества. Титул цезаря имел и младший сын Домициан. Когда Веспасиан и Тит в 73 г. не стали консулами, ординарным консулом стал Домициан. В другие годы он занимал пост консула-суффекта. На монетах часто появлялись портреты не только Веспасиана, но и его сыновей.

На различные ответственные должности, в том числе и в армии, принцепс старался назначать людей, доказавших ему свою преданность, а лучше родственников, которые не только не представляли бы опасность для него и его сыновей, но и в случае возникновения непредвиденных случаев могли бы активно их поддержать. Таков был, например, зять Веспасиана Т. Петилий Цериал, активный участник гражданской войны, затем успешно воевавший против Цивилиса, а позже ставший наместником и консулом. Муж племянницы Веспасиана Флавии Сабины Л. Цезоний Пет был назначен легатом Сирии, а его сын позже стал консулом. Из неродственников можно отметить Μ. Ульпия Траяна, отца будущего императора. Он командовал легионом в армии Веспасиана во время Иудейской войны и затем был консулом-суффектом, наместником ряда провинций, в том числе той же Сирии, что делало его ответственным за оборону всей восточной границы Империи, получил от Веспасиана ранг патриция. Патрицием стал и Μ. Веттий Болан, в свое время отказавшийся послать из управляемой им Британии войска против Веспасиана. Продолжил свою карьеру и Т. Аврелий Фульв.

Все эти меры стабилизировали положение в Империи. Правда, к концу правления Веспасиана снова стали возникать заговоры. Ярко выраженная линия принцепса на создание новой династии вызвала недовольство в тех кругах, которые вслед за Гальбой считали необходимым передачу трона не по наследству, а по заслугам. Самым опасным был заговор, возглавленный Цециной и Эпирием Марцеллом. В самом начале гражданской войны Цецина, будучи квестором Бетики, примкнул к Гальбе, позже возглавил одну из армий Вителлия, а накануне его падения перешел на сторону Веспасиана и имел довольно большое влияние в сенате. Марцелл был в свое время приближенным Нерона и «прославился» своими доносами и выступлениями против реальных или мнимых его врагов. В частности, он выступал обвинителем Тразеи Пета, за что получил немыслимо огромную награду. Веспасиан не только пощадил его, но и приблизил. Благодаря своему красноречию Марцелл тоже стал влиятельной фигурой в сенате. И Цецина, и Марцелл были «новыми людьми». И то, что заговор возник в этой среде, показывает, насколько изменилась политическая ситуация. Закон о власти Веспасиана, официально отделивший принципат от дома Августа и фактически от римской аристократии вообще, открывал путь к трону и «новым людям». И вот теперь они (может быть, на волне недовольства династической политикой императора) намеревались устранить Тита и, может быть, Веспасиана и пытались при этом опереться на солдат (вероятно, преторианцев). Однако заговор был раскрыт. Суд и последующая казнь заговорщиков могли вызвать в памяти самые неприятные моменты предшествующих правлений, поэтому Тит, взявший на себя инициативу, пригласил Цецину к себе и затем убил его без всякого суда и следствия в самом дворце.

Смерть Веспасиана не вызвала никаких волнений и не привела к неожиданностям. Незадолго до смерти принцепс уехал из Рима в свое поместье. Он умер 24 июня 79 г. на 69-м году жизни, не дожив всего восьми дней до десятилетнего юбилея своего правления. Характерно, что началом этого правления считалось по признание Веспасиана сенатом, а провозглашение императором войсками в Александрии. Этим он подчеркивал, что троном обязан не сенату, а армии, что тоже явилось знаком нового времени. Веспасиан стал первым императором после Августа, умершим естественной смертью. Как и Август, он был обожествлен. В его лице сошел в могилу один из самых выдающихся государственных деятелей Рима, отличавшийся и способностями, и несомненной разумностью. Восемью годами раньше Веспасиан сделал своим официальным соправителем Тита, так что тот после смерти отца автоматически становился самостоятельным принцепсом.

На момент смерти отца Титу было 39 лет. Уже в течение многих лет он являлся ближайшим помощником Веспасиана, поэтому естественно, что характер его правления мало чем отличался от правления отца. И сам Тит подчеркивал преемственность политики и почитание отца. Он не удовлетворился его обожествлением, но и, как кажется, планировал построить храм божественного Веспасиана. Были отчеканены монеты, прославлявшие умершего Веспасиана. При входе на форум была воздвигнута триумфальная арка в честь победы в Иудее. Она была построена уже при Тите. И в победной надписи, помещенной на этой арке, говорилось, что Тит одержал победу под ауспициями и по инструкциям своего отца. Взяв в свои руки всю власть, Тит, однако, не производил никаких значительных кадровых изменений. Некоторые неизбежные перемещения проходили, скорее, «по горизонтали», не изменяя статус того или иного человека. Может быть, личные качества императора и успех финансовой политики отца несколько смягчали жесткую экономию веспасиановского принципата.

Сам Тит был человеком добрым (что, правда, не помешало его жестокостям во время Иудейской войны) и старался угодить многим, поэтому он охотнее, чем отец, устраивал пиры и раздавал подарки. Как и отец, он стремился сохранять хорошие отношения и с сенатом, и с римской толпой. Уже несколько лет любовницей Тита была знатная иудейка Береника, сопровождавшая его во время войны и оставшаяся в Риме после его возвращения. Тит не очень-то и скрывал эту связь, но она вызывала недовольство в Риме. И когда он стал полновластным принцепсом, то решительно удалил Беренику из Рима.

При Тите было закончено строительство Колизея, при освящении которого был устроен необыкновенно пышный и грандиозный гладиаторский бой. Во время этого освящения были выставлены портреты Августа, Агриппы, Тиберия, Друза, Германика, Агриппины-старшей, Клавдия и Гальбы. Этот выбор знаковый. Вновь подчеркивалась непосредственная связь с Августом и его семьей. Из преемников Августа здесь появляются Тиберий и Клавдий. И это неслучайно. В законе о власти Веспасиана говорится, что ему переданы все полномочия, какие были у Августа, Тиберия и Клавдия. Что касается Гальбы, то еще во время гражданской войны Веспасиан приказывал всюду выставлять его изображения, явно позиционируя себя в качестве его продолжателя и мстителя за него. В городских законах испанских муниципиев, закрепивших предоставление Веспасианом латинского права, Гальба оказался единственным императором времени гражданской войны, там упомянутым. Таким образом, Тит, как и его отец, выстраивал четко определенную концепцию истории принципата. Из нее исключаются «тираны» Калигула и Нерон, но зато в нее включаются их преемники Клавдий и Гальба, восстанавливавшие государство после «тирании» предшественников. Из этой истории, естественно, исключаются также убийца Гальбы Отон и враг Флавиев Вителлий. Флавии, таким образом, оказываются не просто новыми императорами, а восстановителями государства.

^Тит

Весьма умелым администратором проявил себя Тит при несчастьях, обрушившихся на Рим и Италию. Вскоре после смерти Веспасиана произошло грандиозное извержение Везувия, разрушившее и похоронившее под пеплом три города в Кампании — Помпеи, Геркуланум и Стабии. Изменение атмосферы, вызванное этим извержением, столь резко ухудшило обстановку в Риме, что там началась эпидемия. Тит не растерялся и принял ряд энергичных мер. В Кампанию были назначены специальные попечители из бывших консулов для восстановления области, пострадавшей от извержения. Имущество погибших, на которое не нашлось наследников, император использовал для помощи уцелевшим. На прекращение эпидемии в столице он направил собственные средства. То же самое повторилось в следующем году, когда Рим в очередной раз был опустошен пожаром. Тит принял на себя все убытки и отдал на восстановление города убранство своих усадеб. Были назначены специальные лица из всадников, отвечавшие за восстановительные работы.

Титу пришлось столкнуться с еще одним неожиданным затруднением. По-видимому, в 80 г.[82] на Востоке вспыхнуло движение, возглавляемое неким Теренцием Максимом, который объявил себя спасшимся Нероном. Он был не первым Лженероном. В 69 г. во время гражданской войны какой-то то ли раб из Понта, то ли отпущенник из Италии пытался, объявив себя Нероном, поднять Восток.

В течение долгого времени Нерон оставался весьма популярной фигурой в восточной части Римской империи. Его преклонение перед греческой культурой контрастировало с позицией предшествующих принцепсов. Так, например, Клавдий лишил одного грека римского гражданства за то, что тот не знал латыни. Нерон на этом фоне, конечно же, выделялся. Жесткая финансовая политика Веспасиана тем более питала воспоминания о щедротах Нерона в Греции. Доходившие до восточных провинций известия о прижизненном обожествлении Нерона привели к его отождествлению с некоторыми популярными восточными божествами, что еще больше увеличило популярность свергнутого принцепса. Движение Лженерона поддержал парфянский царь Артабан III, сам только что захвативший трон. С его помощью Лженерон вторгся в Малую Азию, по вскоре был разбит. Движение было подавлено. Пройдет, однако, еще некоторое время, и на Востоке снова появится Лженерон, и только после гибели третьего самозванца имя Нерона перестанет возбуждать население восточных провинций.

Самостоятельное правление Тита продолжалось 2 года, 2 месяца и 20 дней. Он умер 13 сентября 81 г. в том же поместье, что и его отец. У Тита не было сыновей, и его естественным наследником стал его брат Домициан, которого он в начале своего правления официально объявил своим наследником.

Как только преторианцы узнали о смерти Тита (это произошло в день его смерти), они, не дожидаясь решения сената, тотчас провозгласили императором Домициана. На следующий день сенат дал ему империй, трибунские полномочия и титул августа. 14 сентября и стало официальным началом его правления (dies imperii). Через некоторое время Домициан стал верховным понтификом и получил почетный титул «отца отечества». 1 ноября титул августы был присвоен его жене Домиции Лонгине. Хотя Домициан ненавидел брата, завидовал ему и даже распускал слух, что якобы отец назначил их равноправными наследниками власти[83], внешне он всячески подчеркивал свое уважение к памяти Тита. По его инициативе сенат обожествил Тита. Домициан торжественно обещал выполнять все решения отца и брата. Ординарными консулами 82 г. должны были стать Тит и Домициан, но в связи со смертью Тита этот пост вместе с новым принцепсом занял его двоюродный брат Т. Флавий Сабин. Домициан не внес никаких изменений в состав совета принцепса, который остался таким же, как при его отце и брате. Казалось, что между правлениями существует полная преемственность.

В действительности же правление Домициана во многих аспектах оказалось противоположным принципатам двух других Флавиев. Оно скорее напоминало деятельность Юлиев-Клавдиев, особенно Калигулы и Нерона. Домициан был очень неплохим администратором, обладавшим несомненным чувством долга. Он резко усилил контроль над чиновниками и магистратами как в столице, так и в провинциях.

^{Домициан}

Даже враждебно относившийся к нему Светоний признавал, что столичные магистраты и провинциальные наместники никогда не были честнее и справедливее, чем в правление Домициана. Много внимания император уделял суду, стремясь при этом проявить максимум возможной справедливости и жестоко карая судей за подкуп. Все это не могло не укрепить как императорскую власть, так и порядок в государстве.

Своей главной задачей Домициан поставил укрепление императорской власти во всех ее аспектах. Этого же добивались его отец и брат, но методы он избрал совершенно иные. С одной стороны, Домициан, как и Веспасиан, использовал, но в еще большей мере, старые республиканские магистратуры. За 15 лет своего правления он 10 раз был консулом[84], а кроме того, стал и пожизненным цензором. Последняя должность давала ему неограниченные полномочия надзирать за нравами, что он и использовал, наводя порядок. Домициан получил право постоянного ношения триумфальной пурпурной тоги, затканной золотом.

Подражая Августу, император демонстрировал свое намерение восстановить традиционные «нравы предков», к которым так любили апеллировать римляне. Так, он запретил развратным женщинам пользоваться носилками, а также принимать их завещания, преследовал прелюбодеяния, наказывал за распространение клеветнических пасквилей. При нем состоялись процессы против весталок, нарушивших обет целомудрия, что, однако, вызвало недовольство высших слоев, к которым они принадлежали. Многие представители этих кругов увидели в преследованиях весталок стремление императора нанести удар по одной из самых уважаемых традиционных коллегий Рима.

Цензорская власть позволила Домициану провести чистки сената, особенно во второй части его правления. Пользуясь своими полномочиями, он назначал эдилами и преторами всадников, затем вводил их в сенат в ранге эдилиция или претория, а плебейских магистратов порой причислял к патрициям. Это должно было уменьшить роль еще остававшихся в сенате представителей старой знати.

С другой стороны, полностью порывая со старыми традициями, Домициан всячески подчеркивал монархический характер своей власти. Следуя во многом примеру Калигулы, он потребовал, чтобы его называли не принцепсом, а господином и богом. К тому времени в Риме уже установился обычай обожествлять умерших императоров (хотя и не всех), что делалось специальным постановлением сената. Но Домициан не стал дожидаться собственной смерти и сенатского постановления и при жизни объявил себя богом, равным Юпитеру и другим высшим божествам Рима. Это позволило ему считать себя выше всех юридических и моральных норм. В свое время, подчеркивая разрыв с нероновским правлением, Веспасиан женил сына на дочери знаменитого полководца Нерона Гн. Домиция Корбулона, павшего жертвой императора, Домиции Лонгине. Их сын умер младенцем, и Домициан приказал его обожествить, что, однако, не означало согласия в императорской семье. Сурово преследуя прелюбодеяния, Домициан открыто жил со своей племянницей, дочерью Тита, которая умерла, вероятно, в конце 89 г., пытаясь вытравить ребенка, зачатого ею от принцепса. Одного всадника Домициан вычеркнул из списка судей за то, что тот, сначала прогнав свою жену за прелюбодеяние, затем снова вступил с нею в брак. А сам поступил точно так же: разведясь в 83 г. с женой из-за ее связи с артистом Парисом[85], он затем снова на ней женился якобы по требованию народа. Брак Домициана с Домицией Лонгиной имел явно политическое значение, и он, видимо, не любил жену. Однако именно из-за политического значения брака полный разрыв мог иметь негативные политические последствия, и император, сделав хорошую мину при плохой игре, вернул себе дочь Корбулона.

Откровенный монархизм и открытое пренебрежение нормами и традициями Рима не могли не вызвать определенной оппозиции, особенно в сенате. Хотя этот орган и это сословие были разбавлены многими выходцами из муниципиев и провинций, они еще считали себя хранителями староримских ценностей. После реформы Веспасиана никаких реальных противоречий с императорской властью в сенате не было. Единственное, что требовал сенат, так это определенного уважения, сохранения официального положения высшего органа государства и действий принцепса в определенных внешних рамках. Домициан же эти рамки решительно разрушал. Как и Калигула, он пытался перепрыгнуть через этапы и прийти к открытой монархии, к чему Рим (по крайней мере, его высшие сословия) был еще не готов.

Этому способствовали факты биографии и черты характера Домициана. Веспасиан, прежде чем стать императором, прошел огромный жизненный путь, приобрел громадный опыт, к тому же он обладал несомненным умом и хитростью, да и по своему характеру был достаточно демократичен (по крайней мере, внешне), обладал развитым чувством юмора, и все это позволяло ему поддерживать хорошие отношения со всеми сословиями.

Тит вообще был добрым человеком; он достиг высшей власти в достаточно зрелом возрасте, приобретя значительный и военный, и административный опыт; к тому же в короткий срок его правления самодержавные наклонности не могли проявиться, даже если они у него имелись.

Иное дело Домициан. Ему было всего 18 лет, когда отец стал императором, а до приезда принцепса в Рим он даже формально обладал высшей властью (хотя на деле правил Муциан). Таким образом, с юности Домициан участвовал в делах правления. С одной стороны, это дало ему огромный опыт ведения государственных дел, но с другой — воспитало чувство превосходства над всеми окружающими, развило, по-видимому, присущие ему жестокость и нетерпимость. У Домициана не было друзей, и всех вокруг, не исключая и членов собственной семьи, он всегда в чем-то подозревал. Веспасиан с легкостью сносил насмешки, если это не касалось важнейших государственных дел, а Домициан жестоко карал за малейшие намеки на них, что еще более усиливало взаимное неприятие императора и значительной части сенаторов. Результатом стали казни и изгнание некоторых из них.

Такие поступки, естественно, вызвали ответные действия. Уже в 87 г. возник заговор с участием нескольких консуляров[86]. Он был раскрыт, одни его участники были казнены, другие отправлены в изгнание. Жертвой императора пал, в частности, префект Города (ранее дважды бывший консулом) Μ. Аррецин Клемент. В январе 89 г. наместник недавно созданной провинции Верхняя Германия Л. Антоний Сатурнин поднял восстание. 1 января, когда воины должны были принять обычную ежегодную присягу на верность правящему императору, солдаты провозгласили императором Сатурнина. Ровно 20 лет назад, также в день принесения присяги, солдаты этой армии отказались присягнуть Гальбе и объявили императором Вителлия. И Сатурнин явно надеялся на повторение авантюры последнего, но, конечно, без ее трагического конца. Кроме того, Вителлий, как бы к нему ни относились, остался в памяти как враг Флавиев. И может быть, Сатурнин своим выступлением через 20 лет после него посылал сигнал всем противникам династии Флавиев. Но историческая аналогия не сработала.

Сатурнин рассчитывал на поддержку германского племени хаттов, недавно побежденных Домицианом. Однако неожиданно начавшийся на Рейне ледоход не позволил германцам прийти вовремя ему на помощь. О планах Сатурнина, вероятно, стало известно в Риме еще до его открытого выступления, что позволило Домициану заранее собрать силы для подавления возможного мятежа. И как только известие о том, что мятеж действительно состоялся, пришло в Рим, император уже имел в своем распоряжении значительные силы. Во главе преторианской гвардии он пошел в поход против мятежника. Но дело решилось еще до его прихода на Рейн. Против Сатурнина выступил легат Нижней Германии А. Буций Лаппий Максим.

В результате 2 легиона Сатурнина были разгромлены нижнегерманскими войсками, прежде чем на подавление восстания прибыли более значительные силы. Сатурнин был сенатором и принадлежал к той группе выходцев из провинций, которая была включена в сенат Веспасианом. И при Веспасиане, и при Домициане он делал неплохую карьеру[87], так что мятеж едва ли можно считать проявлением его чисто личных амбиций[88], хотя, как кажется, никаких связей ни в столице, ни с другими провинциальными наместниками Сатурнин не имел. Таким образом, и эту группу Домициан толкнул на путь противостояния.

Ответом Домициана стала новая волна репрессий и жестокостей, намного превосходившая предыдущую. Поскольку по-прежнему идеологическим знаменем оппозиции являлась стоическая философия, он изгнал из Рима и Италии всех философов. Некоторые стоики под разными предлогами были убиты. Так, был казнен Гельвидий Приск-младший, родственник убитого по приказу Веспасиана Приска-старшего, а Кв. Ноний Арузен Рустик погиб за похвальную речь в честь Тразеи Пета и Гельвидия Приска. Официальный предлог для казни Л. Сальвия Отона Концеяна неизвестен, но реальной ее причиной явилось то, что он был племянником эфемерного императора 69 г. Отона: Домициан явно боялся если не его претензий на трон, то его имени, вокруг которого могли бы собраться недовольные.

Полностью испортив свои отношения с сенатом, Домициан, как и некоторые Юлии-Клавдии, стал искать поддержку в народе. Римская толпа была настроена монархически. В свое время она была благосклонна и к Калигуле, и к Нерону, и к Вителлию. И Домициан старался ей потрафить. Он устраивал пышные гладиаторские бои и настоящие морские сражения, возобновил давно забытые Квесторские игры (на них тоже сражались гладиаторы), учредил состязания в честь Юпитера Капитолийского, отмечаемые каждые 5 лет. Стремясь показать, что с его правления начинается новый век римской истории, он в сентябре 88 г. пышно отпраздновал «столетние игры», отказавшись признать подобные устроенные Клавдием и отмечая время от игр Августа. Правда, в своей торопливости он пренебрег установленным 110-летним промежутком, а дождался только 106-летнего. На этих празднествах он устроил в цирке 100 заездов колесниц.

Как и Нерон, Домициан строил в Риме пышные здания, это давало многим возможность заработка. Не раз он раздавал народу деньги и устраивал для простонародья пиры. Чтобы уменьшить зависимость Рима от заморских поставок, по крайней мере вина, Домициан приказал вырубить часть виноградников в провинциях, но зато всячески покровительствовал виноградарству в Италии, что должно было снизить в Риме цены на вино. Все это усиливало любовь к нему народных масс.

Активной была внешняя политика Домициана. В Британии римские войска расширяли завоеванную территорию, все более к северу отодвигая границу римских владений. Римский флот под командованием наместника Гн. Юлия Агриколы обогнул Британию, после чего было заявлено о подчинении всего острова. На деле его северная часть так и не была подчинена, а отзыв Агриколы из Британии в значительной степени свел на нет результаты его усилий. Да и самого Домициана, как кажется, затянувшаяся война на далеком северном острове не очень занимала[89]. Гораздо больше его интересовали рейнская и дунайская границы.

В Германии Домициан продолжил завоевания отца. Поход против хаттов, самого в тот момент воинственного и опасного для римлян племени, он начал подготавливать вскоре после прихода к власти. Война началась, вероятнее всего, в 83 г.[90] Домициан лично возглавил армию. Это было для него тем более важно, что он, в отличие от отца и брата, не имел за своей спиной военных подвигов, которые столь высоко ценились римским обществом. Не мог Домициан не помнить о судьбе Нерона, фактически разорвавшего связи с армией, что и стало в огромной степени причиной его падения. Конечной целью германской кампании было, по-видимому, восстановление римской власти в бывшей провинции Германии, утраченной после разгрома легионов Вара в 9 г. Домициан явно стремился не только превзойти военные успехи отца и брата, но и сравняться по крайней мере с Августом. Не исключено, что у него созревал план полного покорения всех известных земель. В случае успеха он мог бы стать завершителем великой миссии Рима — подчинения вселенной. Однако после первых успехов римская армия встретилась с такими трудностями, что о великих завоеваниях надо было забыть. Домициан, по-видимому, относительно скоро вернулся в Рим и принял победный титул Германик, хотя война еще продолжалась.

Не добившись удовлетворения своих амбиций, Домициан ограничился стабилизацией рейнской границы. С этой целью он расширил территорию Десятинных полей, завершил строительство вала, отделявшего завоеванные территории от свободной Германии. Для лучшей охраны германской границы он выделил из провинции Бельгики земли по Рейну и создал там две самостоятельные провинции — Верхнюю Германию и Нижнюю. Хотя победы над германцами не привели к завоеванию всей Германии, Домициан отпраздновал триумф, а на монетах появилась гордая надпись GERMANIA САРТА (Завоеванная Германия)[91]. Активная пропаганда прославляла мир, установленный Домицианом в результате его побед в Германии. В частности, были выпущены монеты с изображением богини мира и легендой PACIS. Однако до подлинного мира было весьма далеко.

Очень серьезное положение сложилось в это время на Дунае. В 68–70 гг. сарматы, воспользовавшись гражданской войной в Римской империи, не раз переправлялись через Дунай и вторгались в римские провинции. После своего поражения от римлян во времена Августа даки потеряли земли по правому берегу Дуная, в том числе и свою столицу. При Калигуле они были вынуждены заключить неравный договор с Римом, но нарушили его во время гражданской войны 68–69 гг. Сарматы и, может быть, даки прорвались на римский берег Дуная и опустошили Мезию, убив ее наместника Фонтея Агриппу. Веспасиан был вынужден направить туда нового наместника — Рубрия Галла с довольно значительным войском. Варвары были отброшены, а дунайская граница дополнительно укреплена новыми фортами с многочисленными гарнизонами. Это на какое-то время обезопасило район нижнего Дуная.

В 80-х гг. даки вновь усилились. Они объединились в мощную державу, ставшую опасной для римлян. Во второй половине 84 г. даки, возглавляемые Диурпанеем, вторглись в римскую провинцию Мезию и разгромили ее легата Г. Оппия Сабина. Домициан сам явился на театр военных действий и сумел отбить нападение.

Оставленный в Мезии префект претория Корнелий Фуск решил отомстить за прежнее поражение и восстановить римский престиж среди племен Нижнего Подунавья. Он вторгся в Дакию, но потерпел поражение и погиб. Домициану пришлось вновь самому отправиться на театр военных действий. В это время во главе даков встал более энергичный Децебал (вероятно, брат Диурпанея). Он предложил римлянам заключить мир, но Домициан отверг это предложение. Армия во главе с императором снова перешла Дунай и нанесла дакам тяжелое поражение. Но в это время Домициан получил известие о мятеже Сатурнина. Вести внешнюю войну в этих условиях он не решился. В результате был заключен мир, по которому Децебал формально признал верховную власть Рима и согласился пропускать через свою территорию римские войска, но взамен стал получать определенные суммы денег, а также римских инженеров и техников, чтобы отстроить свою страну.

В 88 г. Домициан отпраздновал пышный двойной триумф за победы над хавками и даками. С целью лучшей защиты нижнедунайского сектора границы Мезия была разделена на две провинции — Верхнюю и Нижнюю Мезию. Однако добиться полной стабилизации ситуации на Дунае Домициан не смог. В Паннонию вторглись маркоманы и квады, а после их разгрома римлянам пришлось иметь дело с языгами, опустошавшими ту же Паннонию. Лишь к концу 91 г. положение на дунайской границе было стабилизировано.

В промежутке между рейнскими и дунайскими кампаниями Домициану пришлось заняться делами в Африке. Правда, положение там было не столь опасным, как на Дунае, и не требовало непосредственного присутствия императора. Но меры принять все же пришлось. Было создано специальное войско под командованием особого полководца (dux), каковым стал всадник Г. Велий Руф, явно действовавший без оглядки на наместников африканских провинций.

Значительное внимание уделял Домициан восточной границе. Парфянское царство раздиралось внутренними раздорами, и это ослабляло опасность для римского Востока. Однако полагаться на долговременность такой ситуации было нельзя. Домициан укрепил восточную армию, направив туда два новых легиона. Пользуясь различными случаями и предлогами, он ликвидировал ряд мелких клиентских царств, присоединив их к римским провинциям, в оставшихся официально независимыми государствах Южного Кавказа Иберии и Албании разместил римские воинские отряды. Новые дороги должны были обеспечить необходимую переброску войск. Все это значительно укрепило восточную границу Империи и в большой степени обезопасило ее от возможных нападений парфян.

Внутренняя и внешняя политика Домициана требовала значительных расходов. В результате многие достижения Веспасиана скоро сошли на нет. Из создавшегося положения Домициан попытался выйти за счет сокращения расходов на армию, уменьшив ее численность, но это вело к снижению ее боеспособности и увеличению опасности со стороны варваров. К тому же это могло стать опасным для императора, если армию в связи с этими мерами охватит недовольство. И Домициан издал специальный эдикт, предоставлявший ветеранам и их семьям ряд привилегий, в том числе освобождение от косвенных налогов, а действующим солдатам на треть увеличил жалованье. Так что сэкономить деньги на военных расходах ему не удалось.

Император пытался усилить контроль над сбором налогов, не допуская никаких возможностей уклониться от них. Так, со всей строгостью собирался «иудейский налог». Однако и этот путь пополнения казны оказался не очень эффективным, несмотря на творимый порой в данной области произвол. Домициану пришлось и в финансовой сфере пойти по пути Юлиев-Клавдиев. Не только возобновились, но еще более распространились процессы по обвинению в «оскорблении величества» и связанные с ними доносы, что привело к увеличению казней и конфискаций имущества. Император использовал малейшие намеки на намерение объявить его наследником или хотя бы одним из наследников, чтобы захватить наследство.

Такая политика задевала прежде всего имущие слои, и те отвечали императору все более росшей ненавистью, проявлявшейся в различных слухах, подрывавших авторитет Домициана и служивших выражением усиливавшегося напряжения в государстве. В частности, говорили, что никаких реальных побед ни над германцами, ни над даками не было, что вместо пленников в триумфе провели союзников, согласившихся участвовать в этой комедии, что изъявление покорности побежденными народами выдумано. Домициану приписывали даже отравление Тита. При всей нелепости многих слухов и сплетен они отравляли атмосферу и подрывали авторитет императора. На все это Домициан ответил новыми репрессиями. Не только прокатился новый вал судов по различным обвинениям, которые обычно кончались смертными приговорами, но участились случаи и внесудебных расправ. Репрессии теперь распространились даже на его родственников. Своего пика они достигли в 95 г.

Это был год, когда Домициан, вероятно, всерьез задумался о наследовании власти. Единственный сын Домициана Флавий умер вскоре после своего рождения, и он рассчитывал сделать своими наследниками детей своего двоюродного брата Флавия Клемента. Он их усыновил, дав имена Веспасиан и Домициан. Самого Клемента он сделал своим коллегой по ординарному консульству 95 г. Казалось, курс на сохранение власти в доме Флавиев твердо избран. Однако совершенно неожиданно в том же 95 г. Клемент был убит[92], а его жена Флавия Домицилла отправлена в изгнание. Вместо Клемента консулом-суффектом стал Лаппий Максим. В 89 г. он, являясь легатом Нижней Германии, подавил мятеж Сатурнина, а накануне своего назначения консулом был наместником Сирии. Ему и подобным ему людям, доказавшим свою преданность императору, Домициан доверял больше, чем своим родственникам. Флавий Клемент был сыном Флавия Сабина, в 66 г. префекта Рима, осажденного на Капитолии вместе с Домицианом вителлианцами и скоро погибшего от их рук. Флавия Домицилла была дочерью Домициллы-старшей, дочери Веспасиана, так что приходилась императору племянницей. Клемент никак не помышлял о власти, так что он был совершенно безвреден для Домициана. Может быть, принцепс, убивая отца, пытался обезопасить наследование сыновей. Но если это и так, то казнь Клемента все равно была бессмысленной. Убит был также Μ. Аррецин Клемент, бывший префект претория и дважды консул-суффект при Веспасиане, исполнял он важные должности и при Домициане. Сестра Аррецина Клемента была первой супругой Тита, так что этот человек входил в самый ближний круг императора, личным другом которого он считался. Эти и подобные, часто вовсе бессмысленные жестокости и казни еще более усилили страх перед императором и ненависть к нему.

Одним из консулов 96 г. Домициан назначил Т. Манлия Валента. Ему уже было 90 лет. В свое время он командовал легионами, активно сражался в Британии и в 90-х гг. I в. являлся самым старым сенатором. Во время гражданской войны Валент медлил с присоединением к Веспасиану, и, может быть, поэтому Флавии обходили его должностями. Теперь казалось, что Домициан воздает должное старейшему сенатору. Однако назначение 90-летнего старца было воспринято как насмешка и вызвало еще большую, хотя и до поры скрытую, ненависть сенаторов к императору.

Между тем угроза нависла даже над женой Домициана. Однажды он выгнал ее, но затем вернул, а потом стал снова подозревать. Убийство Клемента заставляло Домицию Лонгину думать, что на этот раз разводом Домициан не ограничится. И она приняла участие в заговоре против собственного мужа, охватившем в основном людей, непосредственно связанных с императором. Это были, в частности, вольноотпущенник Домиции Стефан, управляющий ее поместьем, начальник спальников Сатур (или Сигер), императорский секретарь Абаскант, помощник центуриона Клодиан и некоторые другие. Видной фигурой заговора являлся спальник Парфений. За их спиной стояли Домиция и префект претория Т. Петроний Секунд. 18 сентября 96 г. заговорщики проникли в спальню Домициана, и Стефан нанес ему удар кинжалом. Раненый император схватился с убийцей, но на помощь тому подоспели остальные. Домициан был убит семью ударами. Это произошло всего лишь через четыре дня после очередной годовщины его правления (он вступил на престол 14 сентября 81 г. и 18 сентября 96 г. был убит). С ним сошла со сцены и вся династия Флавиев.

Римский плебс к убийству принцепса остался равнодушным. Преторианцы глухо негодовали, но открыто не выражали своего недовольства. Зато у сенаторов весть об убийстве Домициана вызвала необыкновенную радость. Сбежавшись в здание сената, они низвергли водруженные там почетные щиты с надписями в честь императора, были сброшены с пьедесталов его многочисленные бронзовые статуи, многие из которых были тут же расплавлены. Сенат официально принял постановление об «осуждении памяти» Домициана: его имя должно было быть вычеркнуто из всех официальных актов, статуи во всей империи должны быть разрушены, а надписи уничтожены. Сенаторы спешили избрать нового принцепса, прежде чем в Риме при известии об убийстве прежнего не начнется паника. При активной поддержке Парфения сенат провозгласил императором 65-летнего сенатора Μ. Кокцея Нерву[93]. Не исключено, что его кандидатуру уже имели в виду заговорщики, планируя убийство Домициана. В какой-то момент распространились слухи, что принцепс жив, но Парфений доказал их ложность, и Нерва спокойно принял власть.

С 96 по 192 г. Римской империей правили 7 императоров. За исключением первого из них — Нервы, пришедшего к власти после убийства Домициана, и последнего — Коммода, являвшегося сыном предыдущего императора Марка Аврелия, все они были усыновлены своими предшественниками, поэтому их объединение в династию весьма условно, как и наименование династии — Антонины — по имени четвертого императора — Антонина Пия. К тому времени, когда эта «династия» утвердилась во главе Римской империи, стабилизация, достигнутая Веспасианом и Титом, оказалась столь прочной, что даже рецидив террористического режима при Домициане не смог нарушить ее. А внешняя и военная политика этого принцепса в значительной степени укрепила безопасность Империи, и это стало основой расцвета Римской империи.

После убийства Домициана, как сказано выше, императором стал Нерва, принявший имя Император Цезарь Нерва Август. Он сразу же энергично взялся за дела. Новый император отменил самые одиозные акты Домициана, в том числе произвол при сборе налогов. Так, был ликвидирован fiscus ludaicus. Это не означало отмену специального налога на иудеев, собираемого с 70 г., но положило конец произволу, творимому при его сборе. Нерва так гордился этим актом, что в память о нем выпустил специальную монету. Были возвращены изгнанники, и за конфискованное имущество стала выплачиваться компенсация за счет казны. Рабам и вольноотпущенникам было запрещено доносить на своих хозяев и патронов. Некоторые наиболее ненавистные доносчики домициановского времени были убиты или изгнаны. На этом новый принцепс репрессии прекратил.

Сторонники Домициана остались в сенате. Более того, часть видных деятелей предыдущего правления вошла в ближайшее окружение Нервы. Среди них был, например, Гн. Октавий Тицин Капитон, близкий друг Домициана (Нерва оставил его на важной должности ab epistolis, т. е. фактически своего личного секретаря). В «ближний круг» Нервы входил другой видный деятель домициановского времени — Фабриций Вейентон. Сохранили свои места большинство провинциальных наместников, назначенных Домицианом (недаром нового императора прозвали «кротчайшим»). Нерва всячески подчеркивал свое стремление объединить правящую элиту вокруг себя независимо от ее отношения к тому или иному императору. Лозунгом правления стало indulgentia (снисходительность, прощение). Был издан эдикт, подтверждавший все привилегии, данные предыдущими принцепсами. Став по обычаю ординарным консулом в следующем, 97 г., он избрал своим коллегой Л. Вергиния Руфа. Это был знаковый выбор.

Руфу было уже 83 года, и он, в отличие от Нервы, был тесно связан с армией. Он происходил из довольно незнатного всаднического рода, и его карьера была долгой и трудной. Тем не менее в 63 г. в возрасте 50 лет он достиг поста консула, причем сразу ординарного, а не суффекта. Все годы службы Руф подчеркивал свою лояльность правящему принцепсу. Именно он подавил восстание Виндекса и отказался от императорского пурпура, когда солдаты предложили его ему[94]. Тем не менее Гальба отозвал его, что вызвало недовольство солдат и стало одной из причин их выступления против Гальбы. После гибели Отона Руфу снова предложили власть, но он опять отказался. Затем он удалился в свое имение в Этрурии и занялся там литературной деятельностью. В глазах римского общественного мнения Руф являлся живым символом всех старинных римских добродетелей. Хотя он и не выступил открыто против Нерона, его причисляли к мстителям за нероновские преступления наряду с Виндексом и Гальбой. К сожалению для Нервы, Руф умер вскоре после вступления в должность консула, и император почтил его торжественной хвалебной речью.

Нерва сразу же противопоставил себя своим предшественникам, подчеркивая не военный, а гражданский характер своего правления. Он тоже включил в свою номенклатуру имя Император, но это уже стало обычным, и само имя более не воспринималось в обязательной связке с армией. И на первых же своих монетах он предстает не в военной одежде, а в гражданской тоге. Прежде всего Нерва, будучи сам сенатором и члены семьи которого были сенаторами не одно поколение, стремился восстановить хорошие отношения с сенатом. Он дал клятву не казнить сенаторов, подчеркивал свое уважение к этому органу. Лозунгами его правления стали столь излюбленные сенатом «Справедливость», «Общественная свобода», «Общественное благо», «Мир», «Благожелательность». При этом подчеркивалось, что речь идет о «восстановленной свободе» (libertas restituta). И это было недвусмысленным противопоставлением правлению Домициана и, может быть, Флавиев вообще. На монетах появилось изображение сената, передающего власть (в виде державного яблока) Нерве. В сенате снова стали обсуждать самые разные вопросы. Тех сенаторов, которые при Домициане были изгнаны, он возвратил, а конфискованное имущество по возможности вернул[95]. Многих сенаторов принцепс включил в различные оплачиваемые комиссии.

Одновременно Нерва проявлял подчеркнутую заботу о плебсе, в больших масштабах раздавая пропитание, давая деньги неимущим родителям на образование их сыновей. Император провел аграрный закон, согласно которому надо было купить на 60 млн сестерциев землю, а затем распределить ее среди бедняков. Он был проведен как через сенат, так и через комиции, и это последний случай в римской истории, когда народное собрание выступало как законодательный орган[96]. Для реализации данного закона была создана специальная комиссия из пяти сенаторов. Для смягчения аграрного голода Нерва прибег к выводу нескольких колоний. По его решению на перегринные города было распространено право, ранее принадлежавшее только муниципиям и колониям, принимать местные законы. В Риме Нерва продолжил начатое ранее строительство. Так, им было завершено создание нового форума — Проходного, в дальнейшем получившего название форума Нервы. На нем возвышался храм Минервы. Так его задумал еще Домициан, поскольку Минерву он считал своей покровительницей. Нерва не стал изменять этот план.

Принятые меры позволили Нерве несколько стабилизировать положение, но политическая ситуация все же оставалась довольно сложной. Хотя сенат, казалось бы, единодушно избрал императором Нерву, в действительности, вероятно, далеко не все сенаторы были довольны этим выбором. Вскоре после прихода Нервы к власти в Риме возник заговор во главе с Г. Кальпурнием Крассом. Он был раскрыт, и Нерва, верный своей клятве, ограничился изгнанием Красса в Тарент. Волновались войска в Паннонии. Но самым опасным оказался бунт преторианцев, очень недовольных убийством Домициана. При приходе к власти Нерва раздал преторианцам подарки, и это на какое-то время смягчило их недовольство. Одним из префектов претория стал Касперий Элиан, занимавший этот пост при Домициане и бывший весьма популярным среди преторианцев. Он и стал инициатором бунта[97]. В сентябре 97 г. преторианцы потребовали наказания убийц Домициана. Нерва пробовал было сопротивляться, но реальных сил для этого у него не было, и он был вынужден выдать бунтовщикам Парфения и бывшего префекта Петрония, т. е. тех людей, которые привели его к власти. Более того, Нерве даже пришлось благодарить бунтовщиков за наказание убийц императора, что было уже не просто уступкой, а унижением.

Эти события показали всю слабость власти Нервы. Императором его провозгласил сенат при молчании преторианцев и полном безразличии легионов, хотя, как говорилось выше, возможно, что его кандидатура выдвигалась убийцами Домициана. Казалось, воплощался в жизнь сенаторский идеал — глава государства избирается сенаторами из своего числа и выражает волю его высшего органа государства. Как и при избрании Гальбой преемника, решающей становится достойность будущего принцепса своей должности. В отличие от Пизона, выбранного Гальбой практически лишь из-за его знатного происхождения, Нерва действительно прошел большой путь на службе государству. Он исполнял должность претора, дважды был ординарным консулом, причем один раз — в 71 г. вместе с императором Веспасианом. Учитывалось, что он был сыном знаменитого юриста и потомком консула конца республиканской эпохи. Его дед занимал ряд важных должностей при Тиберии, в том числе пост консула-суффекта, и при этом императоре покончил с собой, так что его вполне можно было представить жертвой «тирана». По материнской линии он имел дальнее родство с Юлиями-Клавдиями, к тому же пострадал от Домициана, будучи на короткое время изгнанным из Рима. Но этого всего оказалось мало.

В Риме Нерва не имел достаточной вооруженной опоры в преторианских когортах. Как уже говорилось, с армией он вообще не был связан, так как вся его предыдущая карьера была чисто гражданской. Между тем события недавней гражданской войны показали, несколько велико значение легионов. А только их и можно было противопоставить преторианцам. Монеты, чеканенные Нервой с такими легендами, как CONCORDIA EXERCITUS (Согласие армии) или FIDES EXERCITUS (Верность армии), должны были, вероятно, выразить желание императора найти общий язык с легионами. Возможно, привлекая к себе Руфа, имевшего громадный авторитет в войсках, Нерва надеялся этим уравновесить свое гражданское правление. Но Руф слишком быстро умер. И Нерва по совету друзей, среди которых был уже весьма пожилой бывший консул Вестриций Спуринна, пользовавшийся довольно значительным влиянием в сенате, решил усыновить и сделать своим преемником кого-либо из известных полководцев[98].

Какое-то время он колебался, выбирая между Μ. Корнелием Нигрином и Μ. Ульпием Траяном. Характерно, что оба они были не коренными римлянами и даже не италиками, а уроженцами Испании. В это время в сенате известно уже 14 испанцев, а учитывая, что далеко не все сенаторы нам известны, можно думать, что их на деле было больше и «испанский клан» обладал довольно значительным влиянием. После некоторых колебаний Нерва сделал выбор в пользу Траяна, бывшего тогда наместником Верхней Германии. Решающим, может быть, был довод, что в распоряжении Траяна имелись 3 легиона, и эта мощная армия находилась близко к Риму[99].

27 октября 97 г. в храме Юпитера прошла торжественная церемония усыновления. Траян официально получил титул цезаря и был объявлен соправителем Нервы. Сенат передал ему высший империй над обеими германскими провинциями. Публичность и торжественность церемонии усыновления были восприняты как возвращение к традиционной открытости власти после того, как все подобного рода акты совершались в недрах императорского двора. Несколько позже Траян получил и трибунские полномочия, что делало его полноправным наследником главы Империи.

Траян родился в 53 г. в испанском городе Италике, куда его предки в свое время переселились из Италии. Его отец, как об этом уже говорилось, был известным военным командиром, соратником Веспасиана, воевавшим под его командованием в Иудее. В 70 г. победивший Веспасиан сделал его консулом-суффектом, а позже он был наместником нескольких провинций, в том числе родной Бетики. Другими провинциями, управляемыми Траяном-старшим, были Сирия и Азия, и за свои успехи в борьбе с парфянами он получил триумфальные отличия. По рождению Траян-старший был всадником и первым сенатором из своей фамилии. Его сын с юности принимал участие в различных военных операциях сначала под руководством отца, а затем и самостоятельно, проявив при этом значительные военные способности. В частности, он активно участвовал в войнах Домициана на Рейне и Дунае. Делал Траян-младший и гражданскую карьеру, будучи в 78 г. квестором, в 84 г. — претором, а в 91-м — ординарным консулом. Являясь наместником сначала Нижней Мезии, а затем Верхней Германии, он показал себя умелым администратором. Приобрел Траян авторитет и среди солдат. С Траяном на римский трон впервые должен был взойти представитель провинциальной знати.

1 января 98 г. Нерва и Траян вместе стали консулами[100], но 27 января Нерва умер и уже на следующий день был обожествлен. Траян, таким образом, становился единственным повелителем империи. Он стал августом и, как полагалось, принял расширенное имя Император Цезарь Нерва Траян Август[101]. Его подлинное родовое имя Ульпий в официальную номенклатуру не вошло, но сохранилось за всеми его родственниками. И когда Траян основывал свои колонии или создавал какие-либо сооружения, они получали имя Ульпия (Колония Ульпия в Дакии или базилика Ульпия в Риме).

Получив известие о смерти Нервы, Траян в Рим не поспешил. Какое-то время он выжидал, видимо, не зная, как отнесутся в Риме к новому императору, выходцу из провинции. Однако Рим принял это совершенно спокойно. По приказу Траяна были выпущены монеты с легендой PROVIDENTIA (Предвидение, предусмотрительность), которые должны были еще более упрочить положение нового императора подчеркиванием мудрости умершего принцепса, усыновившего Траяна. На реверсах монет появились фигуры умершего Нервы в тоге и Траяна в воинском облачении с оружием, ясно показывавшие и преемственность власти, и различие между чисто гражданским принцепсом, каким был покойный Нерва, и полководцем Траяном.

^Траян

Убедившись в прочности своего положения, Траян, передав власть в Верхней Германии своему земляку и дальнему родственнику Л. Юлию Урсу Сервиану, отправился на Дунай. С одной стороны, ему было важно убедиться в лояльности находившихся там командиров и солдат, а с другой — лично проинспектировать границу, ставшую в это время наиболее угрожаемой. На левом берегу Дуная росла мощь даков. Получив от Домициана деньги и инженеров, Децебал сумел укрепить свою страну и армию. Траян принял ряд мер по укреплению дунайской армии и озаботился постройкой дорог, по которым его легионы могли бы вторгнуться в Дакию. Возможно, что уже тогда он задумал поход в эту страну. Одновременно принцепс заменил прежнего легата Паннонии Пинария Цикатрикулу Сервианом, отозвав его из Верхней Германии. Хотя Цикатрикула никак не противопоставлял себя Траяну, тот все же решил обезопасить себя от возможного мятежа в Паннонии, поставив во главе нее более доверенного человека.

Только в октябре 99 г. Траян прибыл в Рим. Он вошел в город пешком в сопровождении друзей, некоторых сенаторов и всадников. Встречавшего его с речью сенатора он обнял и поцеловал. Этот жест должен был подчеркнуть новые взаимоотношения императора и сената, приверженность Траяна старым традициям, восходившим к республиканским временам. В честь прибытия в столицу Траян устроил грандиозные игры, сопровождавшиеся раздачами народу хлеба. Другими демонстративными жестами нового императора стали наказание еще сохранившихся доносчиков домициановского времени и убийство префекта претория Элиана, взбунтовавшего преторианцев против Нервы.

Во внутренней политике Траян в основном следовал курсу, проложенному Нервой. Он установил превосходные отношения с сенатом, чему способствовали как личные качества принцепса, так и изменения в составе сената. Траян принадлежал к тем провинциалам, которые, войдя в римскую элиту, прониклись римскими традициями и ценностями в еще большей степени, чем прирожденные римляне. Среди этих ценностей было и понятие свободы, теперь понимавшейся как безопасность и относительная свобода слова, по крайней мере для сенаторов, уважение к сенату как органу, воплощавшему римское государство. Личные качества Траяна, человека умеренного, либерального, обходительного, сняли противоречия, вызванные необузданным характером Домициана. С другой стороны, реформы Веспасиана и целенаправленные действия его преемников привели к радикальному изменению состава сената. В нем уменьшалось количество представителей староримской знати, которая могла бы чувствовать себя более или менее равной императору. Новые сенаторы, пришедшие из Италии и, особенно, из провинций, зависели от императора и требовали от него только уважения, безопасности и прислушивания к их требованиям, пожеланиям и высказываниям. Такого мудрого господина они и нашли в Траяне, поэтому сенат совершенно искренне присвоил ему титул «лучшего принцепса»[102]. После 114 г. и позже при восшествии на трон каждого нового императора сенат ему желал «быть счастливее Августа и лучше Траяна». Траян с удовольствием принял этот титул, с 114 г. ставший официальным и помещавшийся на монетах[103]. Он поднимал Траяна над его предшественниками, включая самого Августа. И Траян, и, может быть, сенаторы могли учитывать и религиозный аспект этого титула. Юпитер Капитолийский был Лучшим Величайшим. Став тоже «лучшим», император в какой-то степени приближался к верховному богу.

Свержение Домициана и приход к власти Нервы и Траяна идеологами сената рассматривались как возвращение к принципату после деспотизма. Внешним признаком такого возвращения и в то же время следования древним традициям явилось, например, выдвижение Траяном себя в качестве кандидата в консулы на очередной год, а не просто назначение себя, как было раньше. Когда, став единоличным правителем, Траян первые полтора года отсутствовал в Риме, он отказался от консульства, поскольку по республиканским традициям кандидат должен был лично представляться народу. Более того, его «избирали» консулом на центуриатных комициях, как это было и во времена республики, и при Августе. Хотя никто, разумеется, не сомневался в исходе выборов, император тщательно выдерживал всю их длительную процедуру. А став консулом, он клялся на форуме соблюдать законы, как это делали и другие сенаторы, занявшие эту должность. Свою ежегодно возобновляемую трибунскую власть Траян стал принимать 10 декабря, т. е. в тот день, когда в республиканские времена вступали в должность народные трибуны[104]. На комициях избирались и другие магистраты, и император без крайней необходимости не вмешивался в выборы. Восстанавливалось тайное голосование. И всеми этими актами, и собственным поведением, напоминавшим о полководцах и политических деятелях республиканского прошлого, Траян подчеркивал, что, в отличие от своих предшественников, он является в первую очередь римским гражданином, следующим традициям. Конечно, все это были лишь жесты, но они создавали определенную ауру якобы возвращения славного прошлого и создавали Траяну еще большую популярность и в обществе в целом, и в сенате. Закон об «оскорблении величества», который ранее становился главным орудием принцепсов в преследовании сенаторов, отменен не был, но более не применялся. Сенаторы, одни, может быть, искренне поверившие в возвращение свободы, другие явно из лицемерия, называли императора «одним из нас».

В то же время Траян далеко не был ставленником сената. При всем внешнем уважении к сенату и сенаторам он управлял государством довольно жестко и совершенно самостоятельно. Характерно, что после победы над даками с его монет исчезала легенда libertas, так что никакого восхваления свободы в государственном масштабе уже не было. Вернувшись в Рим в ореоле одержанной победы (какой, кстати, не удалось добиться Домициану), Траян счел уже ненужным столь ярко подчеркивать свою приверженность республиканским и сенаторским ценностям. Он, как и до него Нерва, решительно отказался отличного прижизненного обожествления, но в 112 г. обожествил своего отца, умершего 12 лет назад. И родной, и приемный отцы императора почитались равным образом как божественные Нерва и Траян. А иногда «божественный Траян» появлялся и самостоятельно. Это стало новым шагом в идеологическом укреплении императорской власти, ибо до этого могли обожествляться только императоры. Траян, таким образом, предстал перед римским обществом вдвойне сыном божественного — и приемного отца Нервы, и родного отца Траяна-старшего. Двойное божественное происхождение еще более поднимало фигуру императора над остальными людьми. Такое положение принцепса подчеркивалось статусом и других членов императорской семьи. Не только его жена Плотина, но и любимая сестра Ульпия Марциана, а затем и ее дочь Матидия получили титул августы. После смерти Марциана тоже была обожествлена. Это произошло в 112 г., т. е. тогда же, когда был обожествлен Траян-старший. Таким образом, во главе государства оказывается целая семья, члены которой поднимаются выше обычных людей. И это стало новацией Траяна. В период раннего принципата из членов императорской семьи обожествлена была только Ливия. Калигула обожествил своих сестер, особенно любимую Друзиллу, и Нерон — свою жену Поппею Сабину и малолетнюю дочь Клавдию[105]. Но и тот и другой императоры были «тиранами» и не могли считаться образцом для Траяна. Однако в 112 г., через 15 лет после своего официального приобщения к власти, Траян уже мог не опасаться аллюзий, связанных с «тиранами». Можно, видимо, говорить, что в этом году был сделан очень важный шаг в повышении уровня сакральности императорской власти и императорского дома.

Траян тоже пошел по пути пополнения сената провинциалами. Сам он, как уже говорилось, происходил из Испании, а его жена Помпея Плотина — из Нарбонской Галлии, поэтому среди его ближайших советников значительную роль играли выходцы из этих стран. Первое место среди них занимал личный друг Траяна Л. Лициний Сура, чье положение при принцепсе в какой-то степени напоминало положение Агриппы при Августе. Он происходил из Тарраконской Испании и был всего на 2 года младше Траяна.

Свою карьеру Сура начал при Веспасиане, был известным адвокатом и оратором, занимал ряд гражданских и военных должностей, он был среди тех, кто в большой степени способствовал усыновлению Первой именно Траяна. Позже он все время находился рядом с Траяном и во время военных кампаний был фактически начальником его штаба. Трижды он занимал пост консула. Сура по праву считался первым человеком в государстве после императора. Возможно, что не имевший сыновей Траян рассматривал Суру как своего наследника. Обладая огромными богатствами, Сура много занимался строительством как в Риме, так и в родной Испании. Умер он в 108 или 110 г.

После смерти Суры Траян, возможно, сделал ставку на своего родственника Адриана. Мужем сестры последнего был Л. Юлий Урс Сервиан, тоже испанец, он входил в круг личных друзей императора. Ему в самом начале своего правления, отправляясь на Дунай, Траян поручил управление Верхней Германией и командование расположенной там армией. Позже Сервиан командовал Паннонской армией, самой большой в Империи, подготавливал первый поход Траяна против даков, а затем был консулом и проконсулом. Видным политическим и военным деятелем траяновского правления был Л. Фабий Юст, тоже, по-видимому, происходивший из Испании. Значительное место при дворе и в правительстве заняли представители фамилии Дасумиев из Италики, родного города императора.

Траян, однако, был человеком широких взглядов и понимал, что опираться только на узкий круг своих друзей и земляков невозможно, поэтому он активно включал в свое окружение и других людей. Характерно, что соперник Траяна по возможному усыновлению Нигрин также остался на плаву, занимая высокие должности и даже став членом совета принцепса. Одним из приближенных Траяна был А. Аттий Субуран, бывший ранее прокуратором Бельгики и назначенный им префектом претория вместо убитого Элиана. Позже он был понтификом и дважды консулом. Другим надежным соратником императора стал Лузий Квиет, вождь одного мавретанского племен и, вероятно, чернокожий, поступивший на римскую службу при Домициане и включенный им во всадническое сословие. При Домициане Квиет все же не очень прижился и вернулся на родину, но при Траяне возвратился на службу Риму и вскоре выдвинулся как умелый военачальник. Траян даже сделал его консулом и сенатором.

Стремясь объединить под своей властью всю империю, Траян активно включал в сенат греков и уроженцев других провинций Востока, устранив некоторый перекос в сторону Запада, возникший при Флавиях. В 105 г. обоими ординарными консулами были уроженцы провинции Азии Тиб. Юлий Кандид Марий Цельз и Г. Антий А. Юлий Квадрат[106]. Тогда же начали активно появляться в сенате и уроженцы африканских провинций. Впервые, правда, африканец появился в сенате еще по крайней мере при Домициане, но говорить об относительно заметном присутствии уроженцев Африки в сенате можно, только начиная с Траяна. С другой стороны, чтобы крепче связать новых сенаторов с Римом и Италией, Траян потребовал, чтобы те не меньше трети своих средств вкладывали в свои владения в Италии.

Траян резко увеличил число всаднических должностей. Он активно отдавал всадникам посты, раньше часто занимаемые вольноотпущенниками принцепса. Это отразилось на численности прокураторов: теперь их стало 84. Всадники начали вытеснять с руководящих постов не только вольноотпущенников[107], но частично и сенаторов. Такая ставка не на аристократию (независимо от ее происхождения), а на «служилых людей» должна была обеспечить, по мнению принцепса, лучшую управляемость государством. Провинциальные наместники независимо от их ранга контролировались не менее жестко, чем при Домициане. При направлении в провинции они получали подробные инструкции (mandata), в соответствии с которыми должны были действовать. Малейший поступок они должны были (или на всякий случай предпочитали) согласовывать с императором, даже если имели полное право сами решать тот или иной вопрос. При Траяне ни в сенате, ни в армии, ни в государственном аппарате не было ни одного заговора. Тем не менее он тщательно следил, чтобы не возникло никакой оппозиции, ни реальной, ни идеологической. По-видимому, именно Траян издал первый официальный рескрипт, направленный против христиан, отвергавших императорский культ.

Особенно заботил Траяна плебс. Он продолжил традиционную политику «хлеба и зрелищ». Для улучшения снабжения Рима, в частности, вином на берегу Тибра была создана сеть винных лавок. Около Остии был построен новый порт, улучшивший возможности доставки в Рим дополнительного продовольствия. Были организованы крупномасштабные игры и другие представления, сохранены так называемые Капитолийские игры, введенные Домицианом. Они устраивались не на обычный римский, а на греческий манер и вызвали суровое осуждение в римской консервативной среде. Однако Траян предпочел не отменять их, дабы дать толпе лишнее зрелище.

И в Риме, и в Италии, и в провинциях развернулось грандиозное строительство, которое должно было не только прославить императора, но и дать заработок многим беднякам. Были сооружены обширные термы, по поручению Траяна архитектор Аполлодор Дамасский достроил начатый Домицианом Одеон. Возведенный в Риме новый грандиозный форум Траяна был окружен лавками, что улучшало торговлю необходимыми припасами.

Продолжил Траян многочисленные раздачи. Но этим он не ограничился. Им была создана продуманная алиментарная система (от слова alimentum — пища). Ее основу заложил Нерва, а Траян на ней построил стройное здание. В Риме и многих других городах Италии были созданы специальные алиментарные кассы, распределявшие продовольствие и деньги. В число получавших были включены и дети-сироты: законнорожденные мальчики получали по 16 сестерциев в месяц, девочки — по 12, незаконнорожденные соответственно — по 12 и 10. Для всего этого был создан алиментарный фонд, пополняемый за счет особого налога на крупные земельные владения. В городах всеми вопросами, связанными с включением в списки нуждающихся и последующим распределением, ведали специальные чиновники, а всю эту систему возглавлял назначенный императором префект (praefectus alimentorum). По этому примеру стали создаваться подобные кассы в ряде провинциальных городов, но уже не за счет казны, а местных богачей.

Все эти мероприятия требовали немалых средств. Одна только алиментарная система стоила приблизительно около 400 млн сестерциев. Но казна была не безразмерна. С целью покрытия появлявшегося дефицита была несколько понижена стоимость серебряной монеты. Это, однако, не решало проблемы. Идти по старому пути пополнения казны за счет увеличения налогов и конфискаций Траян не хотел. Он подтвердил клятву не казнить сенаторов и полностью прекратил дела об «оскорблении величества», перестал принимать доносы (за время его правления был осужден всего один сенатор, да и то без ведома императора).

И Траян обратился к внешней экспансии. На этот путь принцепса толкали и его личные качества. Он с юных лет был солдатом и проникся воинской психологией и поэтому именно в войне видел средство решения всех проблем. Его склонность к старым римским традициям привела и к возвращению к республиканской внешней политике, основной целью которой было возвышение Рима за счет внешних завоеваний. Первой жертвой новой внешней политики Империи стала Дакия.

Дакия обладала огромными богатствами, привлекавшими римлян. Там было много золота, серебра, других металлов. В дакском обществе уже начали формироваться раннефеодальные отношения, и держава дакского царя Децебала представляла собой сильное раннегосударственное образование. Как и многие подобные объединения на этой стадии развития, она была довольно агрессивна. Относительно богатые римские провинции, естественно, привлекали внимание даков. В их опасности Траян лично убедился во время поездки по дунайским провинциям в 98–99 гг. И теперь он стал готовить значительную армию для вторжения в Дакию. Одновременно велась также психологическая и идеологическая подготовка. Траян заявил, что даки являются народом, никогда не бывшим верным и не заслуживавшим доверия.

Война была официально объявлена весной 101 г. Характерно, что, хотя император имел полную свободу в осуществлении внешней и военной политики, войну объявил не он, а сенат. Траян снова сделал эффектный жест, подчеркивавший его традиционность. Под руководством Аполлодора были построены два моста через Дунай, по ним переправились две колонны римских войск, позже объединившиеся под командованием Траяна, правой рукой которого был Сура. Кроме них против даков действовали еще две отдельные римские армии. Даки отступали, покидая свои укрепления и деревни и заманивая римлян в глубь страны. В одном сражении им удалось нанести римлянам довольно серьезное поражение, но в целом перевес римлян был слишком велик. Зимой Децебал попытался нанести контрудар, вторгнувшись в провинцию Мезию, но был отбит. Тем временем римская армия прорвалась к дакской столице Сармизегетузе, и Децебал был вынужден пойти на заключение мира.

Траян не ограничился формальным признанием Децебалом римской власти. Он отнял у него часть территории, которая была присоединена к провинции Мезии, заставил даков выплатить большую контрибуцию, на северном берегу Дуная были созданы римские укрепления, а в некоторых местах Дакии, в том числе в Сармизегетузе, размещены римские гарнизоны. Децебал был вынужден не только выдать всех пленников и дезертиров, но и разрушить все свои укрепления и пообещать не строить новые. Дакский царь признавал своими друзьями и врагами тех, кто был друзьями и врагами Рима. Это означало, что вся внешняя политика Дакии ставилась под контроль Римской империи. Траян с торжеством вернулся в Рим и получил почетный титул Дакского. Все это, однако, еще не было решением дакского вопроса: Децебал стремился к реваншу, а Траян — к полной аннексии Дакии. Дунайская армия была укреплена еще несколькими легионами.

Новая война началась в 105 г. Воспользовавшись ослаблением бдительности римского гарнизона в Сармизегетузе, даки напали на него. Одновременно Децебал захватил ряд римских укреплений в Дакии, многие римляне были убиты или взяты в плен, и среди них был бывший наместник нескольких провинций Лонгин. Даки пытались захватить и мост через Дунай, но неудачно. В ответ сенат (опять же сенат, а не лично император) объявил Децебала врагом. Римская армия во главе с императором снова вторглась в Дакию. Уже в ходе первой кампании она добилась значительных успехов, но даки продолжали сопротивляться.

В 106 г. кампания возобновилась, и Траян захватил столицу даков, где в его руки попала огромная казна Децебала. Тот бежал, но, увидев, что преследователи близко, покончил с собой. В августе 106 г. война была закончена, и Дакия стала провинцией Римской империи. Ее первым наместником был назначен бывший консул-суффект Д. Теренций Скавриан (выходец из Нарбонской Галлии), в распоряжении которого находилось 3 легиона. Многие даки были выселены из страны, а их место заняли римские колонисты. Скавриан вывел колонию непосредственно в Сармизегетузу, получившую название Ульпия Траяна Августа. Вообще он довольно серьезно отнесся к своим новым обязанностям. Были построены новые дороги, много императорский легат заботился о хозяйстве, так что относительно скоро опустошенная войной страна превратилась в одну из наиболее цветущих римских провинций.

Дакская война полностью оправдала надежды Траяна и его окружения на богатую добычу. Из покоренной Дакии римляне вывезли не меньше 5 млн фунтов золота и 10 млн фунтов серебра. Это позволило Траяну устроить в Риме в честь покорения Дакии грандиозные игры, продолжавшиеся более полугода, и раздать римскому плебсу довольно большие деньги. Именно в знак этой победы был создан форум Траяна, своей грандиозностью превзошедший аналогичные сооружения прежних принцепсов. В его центре была воздвигнута победная колонна, увенчанная статуей императора. Позже в ее цоколе был захоронен и его прах. По обеим сторонам от колонны были построены библиотеки — латинская и греческая. Приток дакского золота повлиял на уменьшение стоимости серебра, и в течение долгого времени Дакия являлась одним из главных источников золота для Империи.

В 105 или, вероятнее, в 106 г. Траян ликвидировал Набатейское царство. Оно располагалось к востоку и югу от Мертвого моря и давно находилось под контролем Рима, но в новых условиях, когда многие клиентские государства этого региона были ликвидированы, наличие такого относительно сильного царства, как Набатея, римлян не устраивало. Правивший в начале II в. царь Раббэл II сумел усилить свою власть и улучшить экономическое положение страны. Набатея достигла процветания, что делало ее слишком опасной для римлян, стремившихся прибрать к своим рукам чрезвычайно выгодную торговлю аравийскими благовониями, которая шла через эту страну. По приказу императора легат Сирии А. Корнелий Пальма вторгся в Набатею. Сопротивление набатейских арабов было сломлено, и она была превращена в провинцию Аравию. Этим была укреплена юго-восточная граница империи и под твердый римский контроль взята торговля с Южной Аравией и Индией. Возможно, уже тогда Траян задумал войну с Парфией, и аннексия Набатеи являлась важным шагом не только по укреплению границы, но и ликвидации возможного очага опасности в тылу римских войск. Траян, подражая Александру Македонскому, явно стремился повторить его поход.

На начало военных действий Траяна подтолкнули очередные неурядицы в Армении и Парфии. Поводом к войне стала попытка парфянского царя посадить на армянский трон своего ставленника. И Траян решил, что пришло время окончательного решения армяно-парфянского вопроса. Осенью 113 г., не дожидаясь благоприятных погодных условий, Траян покинул Рим и направился в Антиохию, прибыв туда в начале января следующего года. Весной 114 г. римская армия, сосредоточенная в Сирии под командованием Траяна, вторглась в Малую, а затем и в Великую Армению. Армянский царь Партамасир решил не сопротивляться. Встретившись с Траяном, он положил к его ногам царскую диадему, надеясь получить ее обратно из рук императора. Но это не входило в планы Траяна. Он объявил Армению римской провинцией. Ее наместником был назначен бывший консул Л. Катилий Север. На этом Траян не остановился.

Весной 115 г. его армия вторглась в Месопотамию. В ходе кампании 115 г. была захвачена ее северо-восточная часть, и римляне, по-видимому, перешли Тигр. Но основных целей, поставленных перед армией, эта кампания не достигла, и Траян вернулся зимовать в Антиохию.

В 116 г. военные действия возобновились, и римляне, двинувшись на юг, одержали ряд побед. В конечном итоге они захватили всю Месопотамию, в том числе парфянскую столицу Ктесифон, где в их руки попали казна и золотой трон парфянских царей. Оттуда на заранее построенных кораблях Траян достиг Персидского залива. После первых побед он принял победный титул Парфянского. Были отчеканены монеты с гордой надписью PARTHIA САРТА (Захваченная Парфия). На других монетах заявлялось, что Армения и Месопотамия переданы во власть римского народа. Траян говорил, что если бы не возраст, а ему уже было 62 года, он повторил бы поход Александра. Но дело все же было не в возрасте. В римском тылу вспыхнули восстания. Восстали иудеи Египта, Кирены, Кипра. Эти восстания были потоплены в крови, но вслед за ними поднялись иудейские общины Месопотамии. Еще опаснее оказались восстания в Армении, а также в восточной и северо-западной частях Месопотамии. Под угрозой полного разгрома объединились соперничавшие парфянские аристократы, и объединенная парфянская армия, которую Траян так и не смог встретить в решающем сражении, вторглась в центральную часть Месопотамии. Он направил туда войска Лузия Квиета и Максима Сантры. Последний потерпел сокрушительное поражение и погиб. Квиет действовал удачнее, но добиться перелома не смог. Сам Траян неудачно осаждал г. Хатру, к тому же он заболел. Поэтому хотя сначала он объявил Месопотамию провинцией[108], затем он провозгласил парфянским царем своего ставленника Партамаспата и решил вернуться в Рим. На пути в Рим 8 августа 117 г. Траян умер в малоазийском городе Селинунте. Его прах был перевезен в Рим и захоронен в цоколе колонны, воздвигнутой в честь завоевания им Дакии.

Находившиеся при смерти Траяна его жена Плотина, племянница Матидия (она была тещей Адриана) и префект претория Ацилий Аттиан (бывший опекун Адриана) объявили о существовании завещания императора, в котором тот усыновлял и делал, естественно, своим преемником своего дальнего родственника П. Элия Адриана, в то время легата Сирии. Было завещание подлинным или подложным, неизвестно[109], но Адриан пообещал сенаторам сохранить их привилегии, а воинам — большие подарки. Через два дня после смерти Траяна восточная армия признала Адриана, и вскоре то же самое сделал сенат. Впрочем, еще не дожидаясь официального признания сената, Адриан 11 августа принял все полномочия принцепса. День 11 августа он и считал позднее началом своего правления (dies imperii).

Как и Траян, Адриан происходил из испанского города Италики и был потомком италийских колонистов, хотя сам он родился в Риме. Его семья раньше, чем семья Траяна, стала сенаторской. Отец Адриана был двоюродным братом Траяна, а мать Домиция Паулина родом из Гадеса — дальней родственницей жены принцепса. Лишившись в девять лет отца, Адриан воспитывался будущим императором, а также всадником П. Ацилием Аттианом. Именно он принес Траяну вести и об усыновлении его Нервой, и о кончине Нервы. До своего реального или мнимого усыновления Адриан уже сделал большую карьеру. Он сопровождал Траяна во время войн в Дакии, командовал там легионом, занимал пост консула-суффекта. В парфянском походе Адриан вновь сопровождал императора, а затем был назначен наместником Сирии, что было очень важно для сохранения безопасного тыла этого похода. Траян назначил Адриана консулом на следующий, 118 г.

Еще не прибыв в Рим, Адриан направил сенату послание, в котором выражал ему всяческое уважение и даже извинялся за то, что принял власть, не дожидаясь его решения, и просил обожествить Траяна, что сенат с удовольствием и сделал. Настороженно отнесся к новому императору префект Рима, соратник Траяна и бывший консул Кв. Бебий Макр, но Адриан предпочел пока его не трогать. Возвратившись в Рим, он устроил торжественный триумф умершего Траяна. Впервые в римской истории на триумфальной колеснице ехал не живой победитель, а стоял скульптурный портрет умершего императора. Траян был, естественно, обожествлен, и Адриан вначале всячески подчеркивал, что он является сыном божественного Траяна. Божественность покойного императора подчеркивалась и необычным его захоронением. Прах Траяна был захоронен, как уже было сказано, в цоколе колонны, воздвигнутой ранее в честь побед в Дакии в центре Рима на форуме Траяна недалеко от Капитолия. До сих пор в пределах померия были погребены основатель города Ромул и Цезарь, но последний только после обожествления. Мавзолей Августа, в котором хоронились и его преемники, располагался на Марсовом поле, официально находившемся вне священного городского рубежа. Город Селинунт в Киликии, где Траян умер, был переименован в Траянополь. Когда жители Пергама обратились к Адриану с просьбой позволить им построить в честь него храм, он им отказал, но разрешил поставить свою статую в храм обожествленного Траяна. Все это гарантировало продолжение новым императором политики Траяна, но на деле Адриан изменил политический курс.

^Адриан

Понимая, что удержание траяновских завоеваний на Востоке потребует от империи слишком большого напряжения сил, Адриан в одном из первых своих актов отказался от Месопотамии и Армении. Месопотамию он решил вернуть парфянам, а в Армении восстановить ее призрачную независимость, сделав ее царем того Партамаспата, кому Траян предназначал парфянский трон. Он сослался на пример Катона, когда-то сказавшего, что провозгласил македонян свободными, потому что не мог их удержать.

Отказавшись от завоеваний Траяна, Адриан вернулся к старой системе клиентских государств, которые должны были выступать в роли буфера между Римом и Парфией. Некоторые такие государства располагались восточнее Евфрата и составляли как бы предмостное укрепление, оно должно было сдержать на первых порах возможное наступление парфян. Особенно большое значение придавалось Армении, являвшейся и защитой для Малой Азии и частично Сирии, и плацдармом для возобновления римской экспансии, что могло быть вполне вероятно. На армянском троне сидела династия Аршакидов, родственная правившей Парфией, но армянский царь являлся «другом Цезаря и римского народа», т. е. клиентом римского императора. Такое «косвенное» управление в соединении с провинциальной системой Империи, пожалуй, лучше отвечало сложной политической обстановке в Передней Азии.

Отказ от траяновских завоеваний вызвал недовольство многих старых соратников Траяна, в частности А. Корнелия Пальмы, ранее завоевавшего Набатею и неоднократно бывшего консулом, Г. Авидия Нигрина, тоже бывшего консулом и наместником ряда провинций, в том числе Дакии, друга Траяна и участника войн в Дакии Л. Публиция Серта (или Цельза). Вероятно, в последние годы правления Траяна эти люди составили группу, враждебную и Адриану как будущему императору, и жене Траяна Плотине, покровительствовавшей ему. Есть сведения, что принцепс хотел сделать своим наследником видного юриста Л. Нерация Приска. Тот никак не был связан с армией, и, может быть, генералы Траяна надеялись, что, опираясь на войска, они смогут править за спиной юриста. Но в интригах, явно сопровождавших болезнь Траяна, они потерпели поражение и, что вполне возможно, теперь пытались взять реванш. Как говорилось ранее, в римском обществе, особенно, естественно, в военных кругах, не исчезла мысль о возобновлении великих завоеваний, которые должны были привести к подчинению Риму всего мира. Траян явно разделял эту точку зрения, а после его смерти ее представляли наиболее к нему приближенные крупные его полководцы. Они и стали активно проявлять недовольство отказом нового императора от завоеваний на Востоке. Их возможное выступление было бы для Адриана очень опасным, но императора активно поддержал префект претория Аттиан. В результате все они были обвинены в заговоре и убиты в разных городах Италии. Вслед за тем был убит и чрезвычайно популярный в своих войсках Лузий Квиет. Он как будто бы открыто не выступал против нового императора и его курса, но огромная популярность делала его опасным.

Эта расправа с наиболее крупными представителями предыдущего принципата показала, что Адриан ни в коем случае не собирался терпеть какого-либо недовольства своей политикой и учитывать позиции и мнения соратников своего предшественника. Но и Аттиан недолго оставался рядом с новым императором. В 119 г. Адриан дал ему отставку и заменил своими ставленниками Кв. Марцием Турбоном, к тому времени проявившим себя, в частности, тем, что он подавил восстание иудеев в Египте и выступления в Мавретании в поддержку Квиета, и Г. Септицием Кларом. Новый император создавал и свое новое окружение, в котором людям, близким покойному Траяну, места не было. Первое время Адриан приблизил к себе влиятельную фамилию Дасумиев из испанской Кордубы, связанную с его женой Сабиной. Правда, позже, когда отношения с женой у него испортились, и Дасумии были оттеснены с первого плана.

В 124 г. изменилась легенда монет с упоминанием титула Адриана. Если до этого времени в титулатуре подчеркивалось, что он — сын божественного Траяна и на этом основании тоже именуется Дакийским и Парфянским, то теперь весь титул сводился к двум словам — Адриан Август. В какой-то степени образцом могла служить легенда монет Августа — Цезарь Август, но едва ли отказ от сложного титула объяснялся лишь желанием подражать основателю принципата.

Новый титул в большой мере подчеркивал самодостаточность Адриана и самостоятельность его политики. Отказ от завоеваний Траяна в Месопотамии и Армении и устранение, в том числе физическое, наиболее видных деятелей траяновского правления повлекли за собой и частичный отказ от траяновского наследия вообще. В почетных надписях в честь Адриана по-прежнему он именовался сыном Траяна и внуком Нервы, но на монетах, т. е. на наиболее распространенных предметах, имевшихся практически в каждом доме, император появлялся без всякой филиации.

Последующие события показали, что отказ Адриана от завоеваний Траяна на Востоке не был случайностью. Он вообще предпочел не расширение территории Империи, а ее сохранение. Конечно, и ему приходилось воевать. Так, он лично участвовал в войне против роксоланов на Дунае и некоторых племен в Британии. После отъезда императора из Британии непокоренные северные племена вновь попытались вторгнуться в римскую провинцию. Адриану пришлось назначить британским легатом своего лучшего полководца С. Юлия Севера, успешно выполнившего поручение принцепса и отбившего все нападения варваров. Были совершены военные экспедиции в Германию. Но все это было вызвано необходимостью не расширить границы Империи, а отразить нападение врагов.

Для лучшего управления Дакией и ее защиты от грозивших ей сарматов и языгов Адриан разделил ее на две (а затем и на три) провинции. Одна из них стала при этом прокураторской, и ею управлял прокуратор всаднического ранга. Первым ее прокуратором стал будущий префект претория Кв. Марций Турбон.

При Адриане было завершено создание системы валов, ограждавших имперские границы в наиболее угрожаемых регионах, где не было достаточно удобных природных рубежей. В частности, такой вал был создан в Британии, и он отделил завоеванную римлянами большую часть острова от еще не покоренной его северной части (Каледонии). Это показывало, что к дальнейшим завоеваниям в Британии император не стремился. Реконструированы и расширены были валы в Германии и Африке. На валах сосредотачивались основные военные силы. Валы наглядно обозначали римские границы. Последние не стали непроницаемым занавесом между Империей и варварским миром, они скорее были зонами контакта между ними. Однако само по себе создание валов означало, что прежнее представление о безграничности владений римского народа, в свое время столь ясно выражаемое Цицероном и Вергилием, теперь оставлено.

Армия тоже привлекала внимание Адриана. Он заботился о снабжении воинов всем необходимым, относительно часто посещал те или иные армейские части, лично наблюдая за тренировкой солдат и даже порой принимая в ней участие. Это нравилось солдатам и повышало в армии престиж императора, в чем тот, противопоставивший себя военным завоеваниям, был кровно заинтересован. Хотя официально солдаты не имели семей, но на деле у них были сожительницы и, естественно, дети. Адриан стал предоставлять гражданство детям солдат, но этим не ограничился. Воинские части были сосредоточены на наиболее угрожаемых участках границы, в том числе в Сирии. Был создан новый военный лагерь на Евфрате, который должен был защитить Империю от возможного парфянского вторжения. Наряду с легионами были созданы так называемые numeri — специальные мобильные отряды из пехотинцев и конников, сделаны первые шаги по созданию тяжелой кавалерии, подобной той, что существовала у парфян. Адриан принял ряд мер по решительному укреплению воинской дисциплины. Были упорядочены военные расходы и определены критерии назначения центурионов. Задачей армии, по мысли императора, должна была стать оборона Империи, а не наступление, но от этого она не должна была быть менее сильной. С оборонительной политикой Адриана началось и рекрутирование армии из местного населения. Это в большой мере связало воинов с окружающим миром, воспитало в них сознание, что они в случае вражеского нападения будут сражаться не только за Империю, но и за свою конкретную землю, за своих земляков и, может быть, родственников. Это было хорошо для оборонительной армии, но могло создавать серьезные проблемы для армии наступательной. Удовлетворившись укреплением существовавших границ и усилением армии, Адриан основное внимание уделил внутренней политике.

Как всегда, насущной заботой императора являлись финансы. Адриан принял ряд мер по упорядочению сбора налогов. Им была создана должность адвоката фиска, защищавшего интересы императорской казны. Демонстративно порицая произвол прокураторов при сборе налогов, он при этом жестко настаивал на обязательности самого сбора. В то же время Адриан не считал возможным экономить на том, что увеличивало его авторитет. Довольно большие суммы тратились на обширное строительство в Риме, Италии, провинциях. В частности, был проведен новый водопровод, улучшивший снабжение Рима водой. В свое время Август построил свой мавзолей, в котором были похоронены он сам и члены его семьи. По этому образцу Адриан начал возводить свой, тоже вне померия. Много занимался он восстановлением разрушенных зданий, всячески при этом подчеркивая свое уважение к первым строителям. Так, например, было с Пантеоном, в свое время построенным Агриппой, но уже дважды разрушенным. Фактически он был выстроен заново, вероятнее всего по проекту Аполлодора Дамасского, но на фронтоне была полностью восстановлена старая надпись, упоминающая Агриппу[110]. Такое уважение к первым строителям должно было подчеркнуть непрерывность не только истории римского государства, но и римской культуры.

В обширном пантеоне римских богов Адриан выдвигал на первый план богиню Рому, воплощение самого Рима. В 121 г. был освящен специальный участок, на котором начали сооружать ее храм. Другим божеством, выдвигаемым на первый план, снова, как и во времена Цезаря и Августа, стала Венера, уже давно рассматривавшаяся как праматерь римского народа[111]. Ее связь с Римом подчеркивалась тем, что ее храм был освящен 21 апреля, в день рождения города.

Немалых расходов требовало и продолжение старой политики «хлеба и зрелищ». Большое строительство было развернуто также в городах Италии и в провинциях. Адриан не только сохранил траяновскую алиментарную систему, но и неоднократно осуществлял единовременные раздачи и денег, и хлеба. По различным поводам устраивались пышные игры, на которых часто присутствовал сам Адриан. Все это должно было укрепить авторитет принцепса в столице.

Большое внимание Адриан уделял Италии. В частности, для улучшения судопроизводства он назначил четырех бывших консулов специальными судьями для Италии, однако их обязанности одними юридическими проблемами не ограничивались. Считаясь официально легатами августа, они представляли персону императора в определенной части Италии и поэтому осуществляли и административную власть на данной территории. Этим был сделан первый шаг к лишению Италии ее особого положения в Империи.

Адриан был «путешествующим императором». До него еще не было императора, столь много ездившего по Империи. Не было, пожалуй, ни одной провинции или, по крайней мере, группы провинций, или страны, которую Адриан бы не посетил. Он внимательно инспектировал положение в провинциях и, если нужно было, принимал меры. Иногда такие поездки были вызваны необходимостью. Так, при возникновении угрозы новой войны с Парфией Адриан отправился в некоторые восточные провинции. Порой он реорганизовывал провинции, как это было в Дакии. В ряде провинций им были основаны новые города. Например, в Египте после гибели в Ниле его любимца Антиноя он основал Антинополь, а на Балканах — Адрианополь. В уже существовавших городах строились многочисленные храмы, театры, амфитеатры, цирки. В Афинах, например, вырос целый новый квартал, и воздвигнутая арка разделяла «город Тесея» и «город Адриана». Там же он принял должность архонта, что должно было подчеркнуть его глубокое уважение к этому древнему городу, символу культуры и прошлой славы. Были уменьшены некоторые налоги, собираемые в провинциях, расширены права муниципиев, в том числе в экономической области. Такое внимание к провинциям было вызвано возросшей их ролью в жизни империи.

Провинции все более становились интегральной частью римского государства. Следуя политике Траяна и в большой мере своей склонности к Элладе, Адриан продолжал включать в сенат уроженцев Греции и грекоязычных восточных провинций. Так, сенаторами стали афиняне Тиб. Клавдий Аттик и его сын Герод Аттик, известный своим богатством и покровительством греческой культуре. При Адриане впервые уроженцы восточных провинций стали назначаться на посты в западной части Империи. Например, спартанец Эврикл Геркулан стал легатом родной Адриану Бетики, а уроженец малоазийской Никомедии Л. Флавий Арриан (знаменитый историк) — квестором в той же провинции. С этого времени назначение на те или иные должности перестало связываться с происхождением. Римская империя на деле становилась единым целым. Только в окраинных провинциях еще происходили волнения. В начале правления Адриана они охватили Мавретанию и были подавлены Турбоном. Беспорядки вспыхнули и в Александрии. Они как будто носили чисто религиозный характер, но нарушали общественный порядок и поэтому были подавлены. В конце его правления началось мощное восстание в Иудее под руководством некоего Симона, которого его сторонники считали Мессией и прозвали Бар-Кохбой (Сыном Звезды). Ни наместник Иудеи Тиней Руф, ни легат Сирии Публиций Марцелл подавить его не смогли. Тогда Адриан сам посетил Иудею, направил туда своего лучшего полководца С. Юлия Севера, только что прославившегося своими победами в Британии[112]. На помощь ему были переброшены отдельные воинские части из западной части Империи. Юлий Север залил Иудею кровью, после чего даже название Иудея было вычеркнуто, и провинция стала именоваться Палестиной или Палестинской Сирией, а иудеям на какое-то время было запрещено даже жить там. Иерусалим еще раньше был превращен в римскую колонию Элию Капитолину.

В своих путешествиях Адриан преследовал еще одну цель — он удовлетворял свою любознательность и любовь к литературе и искусству. Принцепс понимал, что для сохранения единства империи политическую общность надо дополнить культурной. Образование, любовь к греческой культуре[113], наглядное сравнение культур Востока и Запада, усвоенное, в частности, во время его многочисленных путешествий, привели Адриана к мысли о необходимости заложить в основу этой культурной общности греко-эллинистическую культуру, которой он всячески покровительствовал. И это ему в большой степени удалось.

Другой основой государственного единства должно было стать право. В Риме каждый претор, вступая в должность, публиковал свой эдикт, содержавший программу его деятельности. По поручению Адриана виднейший юрист его времени Л. Сальвий Юлиан, являвшийся и известным теоретиком правоведения, в 130 г. или немного раньше создал на основе прежних эдиктов «постоянный эдикт Адриана», ставший первым кодексом римского права. С этого времени вносить в правовые нормы какие-либо изменения мог только император или делать это можно было, по крайней мере, с его разрешения. Эдикт оставался действенным вплоть до его официальной отмены императором Юстинианом в VI в. Преимущественно юристов Адриан стал назначать и членами совета принцепса. Он был создан Августом из своих личных друзей, при нем же превращен в официальный орган, состоявший из представителей различных магистратур. Позже его состав и структура менялись. Теперь он состоял в основном из юристов. Его члены стали получать жалованье, превратившись, таким образом, в государственных чиновников. Совет стал официальной государственной инстанцией и наряду с сенатом занимался преимущественно юридическими проблемами. Адриан понимал, насколько важна деятельность юристов для государства, поэтому Л. Нерация Приска, чуть не ставшего его соперником, он вопреки своему обыкновению не только пощадил, но ввел в совет принцепса и внимательно прислушивался к его мнению.

При Адриане произошла реорганизация государственного аппарата. Все служащие были разделены на разряды, каждый получил свой титул и жалованье. Сенаторы и члены их семей стали именоваться светлейшими мужами (viri clarissimi), высшие всадники — виднейшими мужами (viri eminentissimi), средние чиновники (также происходившие из всадников) — превосходнейшими мужами (viri perfectissimi), низшие — отличными мужами (viri egregii). Тем самым государственные служащие противопоставлялись остальному населению и даже самые низшие чиновники своими пышными титулами ставились выше обычных людей. При этом военная и гражданская службы были разделены. В имперском бюрократическом аппарате всадники окончательно заменяли императорских вольноотпущенников. Особое положение занимали сенаторы. С одной стороны, они включались в новую административную систему, становясь, таким образом, тоже чиновниками, хотя и высокопоставленными. Но с другой — они могли, как и прежде, занимать и военные, и гражданские высокие посты. Уже можно говорить о завершении формирования государственного аппарата Римской империи. Внутри него создается строгая бюрократическая иерархия, при этом он резко противопоставлен остальному населению Империи. Бюрократия окончательно превращается в особый социальный слой, мало или совсем не связанный с остальными людьми и полностью зависимый от императора.

В связи с этим реорганизуются и сословия Империи. Теперь не столько имущественный ценз (хотя он сохранился), сколько достижение соответствующей должности дает допуск в сословие всадников, а с этим и дальнейшее продвижение по служебной лестнице. Были отменены откупа на последние косвенные налоги, и всадничество окончательно превращается в служилое сословие, созданы новые всаднические должности, что облегчало приток всадников в государственный аппарат. Среди новых должностей был пост адвоката фиска, который защищал интересы императорской казны. По-прежнему высшей ступенькой всаднической карьеры являлась должность префекта претория. Стремясь иметь при себе прежде всего хороших юристов, Адриан стал увеличивать число префектов претория до четырех и назначать на этот пост юристов, так что префектура претория из военного командования начала превращаться в наиболее авторитетную юридическую инстанцию. Несколько иначе обстояло дело с сенаторским сословием. Принадлежность к нему, как и раньше, была наследственной, но император имел право вводить в сенат и причислять к «светлейшим» любого человека по своему выбору, что вело ко все большему «разбавлению» сенаторов «новыми людьми».

Частью государственного аппарата становятся так называемые фрументарии. Когда-то они охраняли обозы с хлебом, а потому и получили свое название от слова frumentum — зерновой хлеб. Но ко II в. сфера их деятельности изменилась. Они превратились в тайную политическую полицию. Фрументарии занимались, по-видимому, и военной разведкой, но их главной задачей стал политический сыск. Адриан упорядочил деятельность фрументариев, придав их организации определенную стройность. С их помощью он следил за настроениями в обществе, особенно высшем, что позволяло предупреждать возможные заговоры и другие покушения на императорскую власть. Его тайные агенты следили за чиновниками, а также за всякими подозрительными людьми. В результате Адриан был осведомлен о самых разных делах, творившихся в Империи, и даже о частной жизни граждан, особенно сенаторов и высших чиновников. Это, с его точки зрения, должно было обеспечить порядок в государстве и укрепить власть императора.

С течением времени характер императора стал портиться, и с возрастом начали ярко проявляться худшие стороны его натуры. Он вообще не терпел никакой оппозиции, подозревая любого возражавшего во враждебности. Адриан считал себя писателем, художником, архитектором, и когда выдающийся архитектор и инженер-строитель Аполлодор Дамасский, среди прочего построивший мосты через Дунай и, по-видимому, Пантеон, раскритиковал один из его архитектурных проектов, он его казнил. В 136 г. умерла императрица Сабина. Она, как это уже стало обычным, была обожествлена. Но этот акт никого не обманывал, так как отношения Сабины и Адриана давно не отличались сердечностью. Возможно, значительную роль в этом играла склонность императора к юношам. Долгое время его любимцем был красавец Антиной, который в 130 г. утонул в Ниле, сопровождая принцепса в его поездке по Египту. Смерть Антиноя повергла старевшего императора в неутешное горе, и он приказал обожествить погибшего и установить его культ. После этого Адриан приблизил к себе Л. Цейония Коммода. Род Цейониев принадлежал к имперской знати, выдвинувшейся после гражданской войны 68–69 гг. Его дед был ординарным консулом в 78 г., а отец — в 106-м.

Вокруг Сабины группировались римские интеллигенты, в той или иной мере оппозиционные Адриану, в том числе историк Светоний, занимавший пост императорского секретаря. Особенно опасным было то, что к этому кружку примкнул префект претория Г. Септиций Клар. Адриан принял решительные меры, сместив Клара и Светония с их постов.

Смерть жены окончательно развязала руки императору. Его мизантропия усилилась.

^{Антиной}

Адриан покинул Рим и полностью переселился в свою виллу около г. Тибура, построенную по его проекту и украшенную многочисленными произведениями (или копиями) греческого и восточного искусства. В год смерти Сабины Адриан, не имевший сыновей, усыновил Коммода и, дав ему имя Л. Элий Цезарь, объявил своим наследником, хотя тот и не имел никаких заслуг перед государством. Впервые титул цезаря был дан не правящему императору, а его наследнику. С этого времени все чаще он стал даваться наследнику трона или младшему соправителю. Титулы августа и цезаря были, таким образом, разделены. Если август всегда становился и цезарем, то цезарь мог и не быть августом.

В это время ближайшими родственниками Адриана были его зятья Л. Юлий Урс Сервиан (муж его сестры, которому было около 90 лет и который в свое время являлся одним из ближайших сподвижников Траяна и самого Адриана) и Г. Педаний Фуск. Видимо, для того чтобы они не мешали только что назначенному наследнику, Адриан в середине 136 г. казнил обоих[114].

Однако 1 января 138 г. не отличавшийся здоровьем Коммод умер. Тогда император остановил свой выбор на 51-летнем члене совета принцепса, бывшем консуле и преторе Т. Аврелии Бойонии Антонине. К тому времени Антонин был очень влиятельным членом совета и, может быть, уже оказывал воздействие на некоторые конкретные решения старевшего принцепса. 24 января Адриан официально объявил о своем решении усыновить Антонина и затем дал ему как наследнику титул цезаря, при этом поставив условие — усыновление, в свою очередь, Антонином Л. Вера, сына умершего Коммода. Весьма солидный по тем временам возраст Антонина и младенческий, по существу, Вера (ему еще не было восьми лет) давали Адриану надежду, что правление первого будет лишь сравнительно короткой прелюдией к принципату сына императорского любимца.

10 июля 138 г. Адриан умер, но не на своей любимой вилле, а в кампанских Байях, куда отправился на лечение. И Антонин официально стал императором.

Как роды Ульпиев (к нему принадлежал Траян) и Элиев (род Адриана), род Аврелиев тоже был провинциальным, осевшим в Южной Галлии. Но уже отец Антонина Т. Аврелий Фуск обладал большими владениями в Италии, и Антонин родился в италийском городе Ланувии. Рано потеряв отца, он воспитывался своими дедами, и от деда по материнской линии Ария Антонина будущий император стал тоже именоваться Антонином. Он прошел всю лестницу сенатских магистратур — от квестора до консула, был также членом совета принцепса, получив там опыт для деятельности и в императорском аппарате. Все это делало Антонина умелым и опытным чиновником. Эти его качества хорошо проявились и на императорском троне.

Антонин демонстративно подчеркивал свое уважение к памяти покойного принцепса. Он достроил начатый Адрианом мавзолей, в котором были похоронены Адриан, Сабина и Коммод. Нетерпимый характер Адриана, особенно проявлявшийся в последние годы его жизни, вызывал недовольство у многих сенаторов, и сенат долго отказывался его обожествить. Но Антонин решительно настоял на обожествлении своего предшественника и приемного отца, за что ему в сентябре 138 г. официально присвоили имя Пий (Pius — Благочестивый). Под именем Антонина Пия он и вошел в историю.

До самой смерти новый император подчеркивал, что он является сыном божественного августа, т. е. Адриана. Выполняя его волю.

Антонин усыновил Люция Вера, но одновременно и племянника своей жены Марка Аврелия, за которого в 145 г. выдал замуж свою дочь Фаустину. Сначала она (ее называют младшей, чтобы отличить от ее матери Фаустины-старшей) была помолвлена с Вером, но затем император все же предпочел старшего из своих двух приемных сыновей, ясно давая понять, кого он видит своим реальным преемником.

Новый император демонстративно оставил на своих постах высших чиновников, назначенных его предшественником. Только префект Города Сципион Орфит был заменен Т. Бруттием Презентом.

^{Антонин Пий}

Это назначение явно имело целью укрепление позиций Антонина в столице и, разумеется, не означает, что в дальнейшем он не производил никаких изменений, но они происходили позже и не создавали впечатления, что принцепс стремится привести к власти свою «команду».

Приобретение имени Пий, которое император официально включил в свою номенклатуру, создавало вокруг принцепса определенную ауру. До сих пор это прозвище было связано только с одной фигурой римской истории и мифологии — Энеем, названным Вергилием pius Aeneas, и это было всем хорошо известно. Разумеется, Антонин не пытался сравнивать себя с первопредком римлян и видеть в своей фигуре такого же основателя нового народа, каким представлялся Эней. Более того, своим отношением к Адриану он подчеркивал полную преемственность с предшественником. И все же аналогия со столь почитаемым римлянами Энеем бросала дополнительный свет на фигуру и деятельность императора. Pietas со времени Августа считалась одной из самых важных императорских добродетелей. В свое время сенат, как об этом говорилось ранее, преподнес Августу золотой щит с перечнем таких добродетелей, и среди них значилось благочестие по отношению к богам и родине. Pietas же Антонина вообще не была ничем ограничена.

Новый император всей своей деятельностью показывал, что прозвище было дано ему не случайно. Он очень заботился о различных старинных культах, а в 147 г. торжественно отпраздновал 900-летний юбилей Рима. Всем своим поведением Антонин подчеркивал свою приверженность старинным римским традициям и почитание предков и родственников, что и составляло важную часть самого понятия pietas — благочестие. Прежде всего это относилось к его семье. После смерти в 141 г. своей жены Фаустины-старшей Антонин потребовал ее обожествления. На этот раз сенат не противился и даже принял постановление, в силу которого каждая новая супружеская пара должна была приносить жертву перед серебряной статуей императорской четы, стоявшей перед храмом Венеры. Став в 54 года вдовцом, Антонин в новый брак не вступал. У него была наложница — вольноотпущенница жены Галерия Лисистрата, но это не влияло на его образ супруга, преданного своей жене и после ее смерти. Как бы наследницей умершей супруги Антонин выдвинул свою дочь Фаустину-младшую, через некоторое время после смерти матери получившую титул августы.

Антонин Пий в целом продолжал политику Адриана. По-прежнему значительное место рядом с императором занимали юристы. Таким был Сальвий Юлиан, которого, несмотря на его скромное и провинциальное (из африканского Гадрумета) происхождение, Антонин в 148 г. назначил консулом, причем не суффектом, а сразу ординарным, что, как уже отмечалось, ценилось гораздо выше. Продолжался приток в сенат уроженцев Греции и Востока, и некоторые из них делали хорошую карьеру. Например, Герод Апик стал консулом и воспитателем наследников.

Как и Адриан, Антонин стремился быть «мирным» императором. Действительно, в его правление в Риме, Италии и на основной территории Империи было спокойно, но это не означает, что войны обошли стороной государство. Хотя сам Антонин постоянно оставался в Риме, его полководцы неоднократно вступали в сражения.

Вторжение северных британцев в римскую часть острова привело к новой войне в Британии. В 139 г. ее наместником был назначен опытный командир Кв. Лолий Урбик. В ответ на вторжение северян он перешел в наступление. Чтобы оградить римскую провинцию от повторных вторжений с севера, Антонин построил еще один вал на границе этого нового завоевания и в более узком месте острова, в 120 км к северу от вала Адриана. Были возведены новые и реконструированы старые укрепления и в других местах, что ясно говорило о нарастании внешней опасности.

На Дунае римляне воевали с аланами, квадами и некоторыми другими народами. Дважды, в 142–143 и 157 гг., шли войны в Дакии. Победы дали возможность римлянам назначить квадам нового короля, что превращало это племя в клиентское. Из-за спора вокруг Армении римляне снова столкнулись с парфянами. В Армении тоже появился новый царь, назначенный императором. Иберский царь Фарсаман сам предпочел прибыть в Рим и заявить о своем подчинении. Начиная со 145 г. на римских монетах все чаще появляются военные мотивы.

Неспокойно было и в некоторых провинциях. Так, наместник Мавретании Т. Варий Клемент подавлял очередные беспорядки в своей провинции. Мавретания, с которой граничила территория свободных берберских племен, вообще была предметом беспокойства императорского правительства, в том числе правительства Антонина Пия. Обе Мавретании (Тингитанская и Цезарейская) были в обычное время прокураторскими. Но в 40-х гг. Антонин был вынужден назначить специального легата сенаторского ранга Уттедия Гонората, поручив ему, как кажется, власть в обеих провинциях. Окончательно война в этом регионе завершилась только около 150 г. или немногим позже после направления сюда новых подкреплений.

Беспорядки вспыхивали и в Египте. В Риме и провинциях возникали заговоры, направленные против Антонина. Такой заговор, возглавляемый неким Корнелием Присцианом, возник, например, в Испании. Присциан был обвинен в стремлении к тирании. Речь, по-видимому, шла о попытке вооруженного выступления против Антонина. Также в стремлении к тирании был обвинен Ацилий Тициан[115].

Значительное внимание император уделял провинциям и провинциальным городам. Антонин Пий упорядочивал управление, делал упор на вопросах финансов и налогов, много заботился об укреплении городов, которым угрожала внешняя или внутренняя опасность, и, что было очень важно, стремился полностью включить провинциальную элиту в правящий слой Империи. К этому времени провинциальная политика предыдущих императоров привела к тому, что значительная часть населения Империи уже обладала римским или латинским гражданством, делавшим римскими гражданами тех, кто в своих общинах занимал выборные должности. В результате понятие «римский народ» столь расширилось, что теряло свою важнейшую черту — противопоставление господствовавшего народа остальному населению. Римский народ переставал быть элитой государства, а становился его населением, что вело к созданию новой элиты, в которой провинциалы занимали бы значительное место. Несмотря на свой подчеркнутый консерватизм, Антонин Пий должен был предпринять значительные шаги в этом направлении.

Законодательство Антонина выделяет две группы граждан: более почетные (honestiores) и более низкие (humiliores). Оба термина использовались и раньше, но не имели юридического значения. Теперь же они стали юридическим обозначением двух резко разделенных групп граждан, что было закреплено законодательно. К первой относились сенаторы, всадники, декурионы (члены выборных советов в италийских и провинциальных городах римского и латинского права), магистраты этих городов, ветераны, ко второй — остальные граждане. Люди, принадлежавшие к этим группам, оказывались в разном отношении к закону. Так, за одно и то же преступление «более низким» грозила смертная казнь, а «более почетным» — изгнание, одним — жестокая (так называемая квалифицированная) казнь, другим — простая и т. д. «Более почетных» нельзя было ссылать на каторгу в рудники, а «более низкие» могли быть распяты на кресте или брошены на растерзание диким зверям. Это юридическое деление граждан резко противоречило одному из основных принципов античного общества — юридическому равенству граждан.

Появление такого законодательства говорит о первых симптомах кризиса античного мира. В правление Антонина обнаружился еще один его симптом — в городах появились отказы от занятия тех или иных почетных должностей, к которым еще недавно так страстно стремились. При преемниках Антонина симптомы кризиса становятся все отчетливее. Однако, прежде чем говорить о кризисных явлениях, рассмотрим характерные черты позднего принципата.

Поздний принципат сохранил основные черты политического строя, установленного Августом, но стал новым этапом его развития. В результате гражданской войны 68–69 гг. и последующих реформ в системе принципата произошли важные изменения.

Власть принцепса по-прежнему основывалась на соединении imperium, potestas и auctoritas, но эти три ее составляющие качественно изменились. В условиях гражданской войны особенно возросла роль военного фактора, и это привело к увеличению значимости императорского элемента. Из преемников Августа только Нерон, и то не сразу, принял имя Imperator, да и использовал он его лишь спорадически. А после него все принцепсы включали это слово в набор своих имен. Постепенно это понятие начало даже затмевать (но не вытеснило) понятие «принцепс». В нем особенно ясно и четко выражался силовой момент власти главы государства, хотя и не обязательно связанный именно с армией. Меньше, пожалуй, изменилось понятие potestas. Поив этом случае можно говорить, что на фоне полномочий императора полномочия магистратов почти отошли на задний план, превратившись по сути в пустую, пусть и почетную, формальность. Больше власти сохранилось у промагистратов, но и они на деле целиком и полностью подчинялись императору. А наиболее значительно изменилось содержание auctoritas. «Авторитет» был основан теперь не на происхождении, хотя бы и косвенном, от Цезаря и Августа, а на обладании властью независимо от способа прихода к ней. Отныне важны были не столько личность принцепса и его семейные связи, сколько его положение во главе государства. Принципат становится не «семейным делом» Юлиев-Клавдиев, а самостоятельным политическим институтом. Хотя имена Цезарь и Август входили в набор практически всех следующих принцепсов, на деле они, оторвавшись от своей родо-фамильной основы, превратились в титулы. Августом обычно становился правящий император, а цезарем — его наследник, а позже в некоторых случаях и соправитель, игравший, однако, меньшую роль.

Такое положение принцепса, его отделение от правящего рода парадоксально сочетается с усилением династийности в преемственности власти. Веспасиан передал власть своему старшему сыну Титу, а тот, поскольку не имел сыновей, — своему брату Домициану. В эпоху Антонинов трон наследовал не родной сын, которого ни у кого, кроме предпоследнего императора Марка Аврелия, не было[116], а наиболее заслуженный, с точки зрения правящего императора, человек, уже занимавший различные ступеньки карьеры, но оформлялось это как усыновление, т. е. введение наследника в правящую семью. Таким образом, принципат делал еще один шаг к превращению в «нормальную» монархию.

Принцепс был пожизненным высшим гражданским, военным и культовым должностным лицом. Он являлся главой государства, верховным главнокомандующим, верховным жрецом, мог издавать различные распоряжения, имевшие силу закона, и сам эти постановления и законы исполнял. Вообще-то, принцепс был освобожден от действия закона, но общественное мнение считало хорошим того главу государства, кто следовал законам, и тираном — нарушавшего их. Принцепс — первый гражданин и первый сенатор. Принципат возник в результате концентрации в руках одного человека различных магистратских и промагистратских полномочий и передачи ему ряда функций народа и сената. Важнейшую роль в этом конгломерате полномочий и функций играли империй, дававший высшую военную власть; трибунские полномочия, дававшие право вносить законопроекты и позволявшие реально контролировать все государственные органы; права цензора, дававшие принцепсу возможность контроля за сенатом и всеми гражданами; пожизненное проконсульство, делавшее его высшим администратором всего государства; положение верховного понтифика, ставившее его на вершину жреческой иерархии. Часто император занимал пост консула. Принцепсу обычно присваивалось звание «отца отечества»[117]. Ранее просто почетное звание, выражавшее восхищение заслугами человека, теперь оно делало императора всеобщим патроном, устанавливая между ним и всем населением империи патроно-клиентские отношения: император выступал как высший патрон, а все остальные жители государства (кроме, разумеется, рабов) являлись его клиентами. Но собственно магистратом принцепс не был, так как в принципате отсутствовали такие важные принципы магистратуры, как временность, коллегиальность и ответственность.

В принципе, полномочия императора были пожизненными, но не наследственными. Этот пост сначала воспринимался как чрезвычайный, но скоро стал совершенно нормальным и постоянным. Однако каждый новый глава государства получал свои полномочия от сената, а принцепс мог назначать только наследника своего имущества. На деле же последний становился и наследником его власти. Чтобы избежать возможных недоразумений, императоры еще при жизни своим предполагаемым наследникам давали отдельные императорские полномочия, особенно трибунскую власть, а порой и официально делали их своими соправителями (и проводили эти решения через сенат), а те уже после смерти предшественника автоматически брали на себя всю власть. Наследник обычно являлся и главой всаднической молодежи — princeps iuventutis. Теоретически сенат мог и отрешить принцепса от власти, но такое случилось всего лишь один раз — в 68 г., когда в условиях начавшейся гражданской войны стало ясно, что Нерон потерпит поражение, и до времени «военной анархии», о которой пойдет речь позже, такого более не случалось, как бы сенаторы к правящему императору ни относились. После смерти принцепса сенат мог его обожествить или, наоборот, осудить его память. Последнее вело к вычеркиванию имени осужденного из всех официальных актов, включая почетные надписи, разрушению статуй и других памятников и даже иногда к перечеканке монет.

Принцепс издавал различные акты, определявшие ход дел и управление государством. Они сразу же принимали силу закона и были обязательны для исполнения. Акты были разнообразными. Декрет содержал решение императорского суда. Как правило, он решал конкретный случай, но имел характер прецедента, на основании которого решали и все другие подобные дела. Решение какого-либо общего вопроса содержал эдикт принцепса, сохранивший свою силу и после его смерти до тех пор, пока подобный акт другого императора его не отменял. Точку зрения принцепса и его указания местным властям выражал рескрипт, официально являвшийся ответом императора на запрос или просьбу должностного либо частного лица или органа и направлявшийся этому лицу или органу. Данный ответ становился юридической нормой, обязательной для исполнения во всей Империи. Видом рескрипта было послание (epistula), направляемое наиболее уважаемым людям или корпорациям. Инструкции чиновникам различного ранга содержались в мандатах. Постепенно все акты, издаваемые императором, получили название конституций. Сначала конституция содержала решение по какому-либо конкретному вопросу, но затем и общегосударственный акт, обязательный либо для всего населения Империи, либо для тех или иных его категорий, либо для того или иного вида правовых отношений.

Все акты составляли чиновники императорской канцелярии, являвшейся частью императорского государственного аппарата. Она осуществляла конкретную связь принцепса с Империей. Во II в. число различных актов, исходивших от принцепса, и разного рода между ним — с одной стороны, и наместниками, провинциями, городами и другими общинами — с другой, резко увеличивается, что говорит о росте значимости в управлении Империей бюрократического аппарата. Начиная с правления Клавдия, канцелярия делилась на отдельные департаменты, число и назначение которых с течением времени могло меняться. В круг их обязанностей входили различные вопросы: a censibus — финансовое положение претендентов на включение в сословие сенаторов или всадников; a cognitionibus — материалы для суда принцепса; a libellis — прошения, поступавшие на высочайшее имя; a mandatis — приказы и различные поручения провинциальным властям; a memoria — запись всех императорских речей, решений, ведение дневника; a rationibus — все финансовые и налоговые вопросы; ab epistolis — императорские послания и распоряжения. Этими департаментами сначала руководили вольноотпущенники принцепса, а позже — всадники. Только на второстепенных должностях еще сохранялись императорские вольноотпущенники и даже иногда рабы. Канцелярия являлась постоянным органом. Если император по каким-либо причинам покидал Рим, часть работников канцелярии сопровождала его, но другие в это время оставались в столице. Никогда не покидал Рим a rationibus, что давало императору возможность и в свое отсутствие постоянно контролировать финансовые вопросы.

В эту эпоху окончательно сформировался новый государственный аппарат, начало которому положил Август. В нем кроме низших чиновников работали префекты и прокураторы. Более высокое положение занимали первые. Префект Города, т. е. Рима, был сенатором. Остальные префекты, как и все прокураторы, являлись всадниками. Прокураторы управляли различными видами императорских имуществ, в том числе рудниками и сальтусами, занимались чеканкой монеты и содержанием дорог, были наместниками провинций «второго ранга», особенно пограничных, таких как Иудея или Норик. Прокураторам могли даваться и другие административные поручения. В зависимости от значимости обязанностей прокураторы делились на ранги и в соответствии с ними получали свое жалованье — от 60 до 300 тыс. сестерциев в год. Самое большое жалованье было при Коммоде у прокуратора a rationibus, игравшего роль министра финансов. Число прокураторов постоянно росло: при Августе их было 23, при Нероне — 46, при Веспасиане — 57, при Домициане — 64, при Траяне — 84, при Адриане — 104, при Коммоде — 135.

Самое высокое положение среди префектов всаднического ранга занимали префекты претория. Сначала это были военные командиры, возглавлявшие императорскую гвардию, позже им было доверено заниматься порядком и соответственно решением уголовных дел в Италии за пределами 100-мильной зоны вокруг Рима. Это привело к тому, что в их деятельности юридические вопросы стали приобретать большее значение, чем военные, и эту должность все чаще стали занимать юристы. Префект претория возглавлял совет принцепса в его отсутствие. Такое положение было окончательно закреплено Адрианом. Должность префекта претория была высшей, какую мог занять всадник. При Юлиях-Клавдиях императорский аппарат еще в основном пополнялся вольноотпущенниками, так как рассматривался как часть двора принцепса и в какой-то степени его личного хозяйства. Теперь он превратился в аппарат государства и формировался, как правило, из всадников. Со времени Траяна неизвестно ни одного вольноотпущенника, занимавшего должность в центральном аппарате. Только в провинциях вольноотпущенники императора еще играли определенную роль. Решающий шаг был сделан Адрианом, при котором этот аппарат был не только окончательно сформирован, но и структурирован. Своими пышными титулами чиновники были поставлены над обществом, а аппарат в целом был противопоставлен ему. Старый сенатский аппарат фактически был включен в эту новую систему, так что о дуализме двух государственных систем говорить уже нельзя.

Важнейшее место в имперском государственном аппарате занимал совет принцепса (consilium principis). Как уже говорилось, его состав постепенно менялся. Будучи сначала советом, состоявшим из личных друзей принцепса, он затем превратился в официальный государственный орган, в который входили, в частности, по одному представителю от различных магистратур (один консул, один претор и т. д.). С течением времени менялась и структура совета. Его членами были как сенаторы, так и всадники. Постепенно доля последних в совете стала увеличиваться. Сенаторское сословие часто представляли бывшие консулы, а также префект Города. Из всадников в совет входили префекты претория (или один из них) и другие люди по выбору императора. Возможно, его членами становились чиновники императорской канцелярии всаднического ранга. При отъезде императора из Рима часть советников сопровождала его. Со времени Адриана в совете кроме высших должностных лиц из числа сенаторов и всадников стали пожизненно заседать юристы, дававшие советы по различным вопросам, в том числе и судебным. При Адриане такими советниками были Л. Юлий Сабин, Л. Нераций Приск, П. Ювенций Цельз. Это не мешало тому, что в число советников входили и люди, избранные самим императором, включая его друзей. Император обычно внимательно прислушивался к советам, хотя мог решать все дела так, как считал справедливым, независимо от этих советов. Тем не менее в своих рескриптах и других документах принцепс часто ссылался на мнение «обоих сословий», т. е. членов совета, их представлявших. С советом принцепс консультировался и в судебных вопросах. Однако в случае, если судили сенатора, совет император держал только с советниками-сенаторами. Члены совета получали жалованье. Заседал совет под председательством императора, а в его отсутствие — префекта претория.

При всей формализации императорского бюрократического аппарата роль личностного фактора оставалась весьма значительной. Вокруг императора группировался круг его «друзей» (amici). Юридически он оформлен не был, состав его был переменным и зависел от конкретной ситуации, характера принцепса, личных отношений. В него могли входить самые разные люди. Часть «друзей» входила в совет принцепса, и переменный состав этого круга определял и изменчивый персональный состав совета. Из этих «друзей» император выбирал также «спутников» (comites). Это был уже более определенный круг людей, сенаторов и порой всадников, сопровождавших императора, им он также поручал те или иные дела. Статус comes Augusti был высоким, и упоминание о нем входило в cursus honorum того или иного деятеля.

Изменение положения принцепса и императорского чиновничества отразилось и на сословной системе Римской империи. Как положение главы государства определялось не только и не столько происхождением, сколько его положением во главе империи, так и принадлежность к сословию — положением внутри государственной системы, т. е. той или иной ступенью в государственном аппарате, а не имущественным цензом и происхождением самими по себе. Ценз и происхождение определяли в значительной степени (хотя и не полностью) возможность занятия должности, а уж последняя — сословную принадлежность. Разделение всех граждан на «почетных» и «низших» окончательно отделило бюрократию и армию от общества и даже противопоставило их ему. Именно бюрократия и армия, как действующая, так и в лице ветеранов, стали опорой императорской власти.

Особое место в этой системе продолжал занимать сенат. Сенаторы и члены их семей сразу же приобретали положение «светлейших мужей» (viri clarissimi) и в дальнейшем могли занимать определенные для этого сословия должности, т. с. для них принципы сословнодолжностной системы как бы переворачивались: не сословие определялось должностью, а должность — сословием. Это неслучайно. Поскольку государство оставалось res publica populi Romani, то и сенат был воплощением римской государственности. Теоретически он по-прежнему был партнером императора, и это проявлялось в утверждении каждого нового императора сенатом. Но, как и раньше, «закон об империи» безальтернативно принимался каждыми куриатными комициями для каждого нового консула, так и теперь все полномочия каждому новому императору покорно давались сенатом. Официально сенат мог и лишить принцепса его полномочий, но реально он это сделал только в 68 г. в условиях начавшейся гражданской войны. Как и раньше, сенат оставался законодательным органом и верховным судом, хотя и разделял эти функции с императором. В то же время сенаторы ежегодно клялись в соблюдении актов императора и подчинении им. И уже одно это резко ограничивало реальную роль сената в управлении государством. Сенат избирал магистратов и назначал промагистратов в сенатские провинции, обсуждал различные дела, обычно по инициативе императора, хотя теоретически мог это делать и по собственной, принимал посольства, тем самым участвуя в реализации внешней политики (но фактически тоже с соизволения императора), разделял с принцепсом моральную ответственность за положение в государстве. Сенат принимал сенатские постановления (сенатусконсульты, senatus consulta), имевшие силу закона. Принимались они на основе императорского послания (relatio principis) и обычно буквально повторяли его.

За сенаторами были закреплены наиболее почетные должности. Число их было фиксировано Августом и с того времени изменилось мало. Только сенаторы могли стать консулами. Хотя реальная роль консулов в то время была уже ничтожна, сам пост оставался чрезвычайно почетным. Недаром консулами порой становились сами императоры либо их наследники. Установилось правило, что новый император занимал должность ординарного консула с 1 января года, следующего за годом принятия им власти. Кроме двух ординарных консулов, вступавших в должность 1 января и дававших имя году, каждый год имелось еще несколько пар консулов-суффектов, действовавших от двух до четырех месяцев. Они официально назначались на торжественном заседании сената 12 января. Быть ординарным консулом, особенно коллегой императора, было более почетным, чем консулом-суффектом. Принцепс никогда не был консулом-суффектом. Сенаторы были также наместниками провинций, как сенатских, так и императорских, командирами (легатами) легионов, префектом Города, кураторами водопроводов, общественных работ, Тибра. В целом 90–95 сенаторов ежегодно находились в провинциях, в том числе и командуя легионами. Если к этому числу прибавить тех, кто занимал должности в Риме, то получится, что приблизительно 20–25 % сенаторов каждый год занимали тот или иной важный пост. Так что практически каждый сенатор имел шанс хотя бы раз в жизни быть каким-либо магистратом, куратором, наместником провинции (неважно, сенатской или императорской), командиром легиона или его первым помощником. Занятие сенаторами таких должностей, особенно провинциального наместничества и военного командования, давало им в руки определенные рычаги реальной власти и даже возможность при возникновении соответствующих условий (особенно во время каких-либо политических кризисов) оказывать довольно значительное влияние на политическую жизнь государства. Так что говорить о превращении сената в чисто декоративный орган, а сенаторов в богатых, но практически бесправных его членов было бы преждевременно.

Сенаторы были довольно состоятельными людьми, и главным их богатством была земля. Им было запрещено жениться на вольноотпущенницах, а женщинам из этого сословия выходить за вольноотпущенников замуж. Но и без этого запрещения сенаторские семьи предпочитали родниться исключительно друг с другом. Таким родством они очень гордились. Чтобы показать разветвленность своих родственных связей, сенаторы включали в свои имена nomina и cognomina своих родственников. В результате эти имена удлинялись, и известен случай, когда человек носил 38 имен.

Состав сената радикально изменился. Путем так называемого adlectio император мог вводить в его состав новых членов и в случае необходимости активно этим пользовался. В сенат автоматически входили бывшие квесторы (квестории) и преторы (претории), если до этого они не были сенаторами. Так как на эти должности людей назначал император, то это являлось еще одним путем пополнения сената его креатурами. Насколько можно судить по имеющимся данным, именно он и стал основным. Право императора вводить в сенат «новых людей» в значительной степени нивелировало особое положение сенаторского сословия. В середине II в. в сенате остался всего один человек, чьи предки были сенаторами во времена республики. При Антонине Пие из всех сенаторов, происхождение которых известно, италики и римляне составляли 57,5 %. Из остальных 46,5 % происходили из восточных провинций, 26,8 % — из африканских, 23,9 % — из западноевропейских и 2,8 % — из северобалканских. Эти люди были связаны со своими провинциями и городами, там оставались их родственники и друзья, да и сами «провинциальные» сенаторы часто не просто вводились в сенат императорами, а выдвигались «на местах», оставаясь связанными со своими провинциями и общинами. В провинциях в значительной степени сосредотачивалась собственность многих сенаторов. Недаром Траян потребовал, чтобы не меньше трети имущества новых сенаторов располагалось в Италии. Позже эта доля была снижена до четверти. Так что даже чисто материально сенаторы на две трети или три четверти оставались связанными не с Италией, а с провинциями. Некоторые сенаторы занимали почетные должности в своих родных общинах, что делало сенат в значительной степени выразителем интересов тех или иных регионов и их знати. Взаимное согласие сената и императорской власти, местных и общеимперских интересов и создавало прочность империи «золотого века Антонинов».

Как и при республике, состав сената был разнообразным. Все его члены заносились в особый список — album senatus. Первым в нем числился принцепс сената. Однако поскольку таковым был император, то этот почетный пост фактически исчез, хотя при необходимости мог снова появляться. Далее сенаторы делились на ранги. Первыми стояли консуляры, т. е. бывшие консулы, затем шли претории и другие бывшие магистраты до квесториев включительно. Наконец, последние места занимали сенаторы, не бывшие магистратами.

Другой принцип деления сенаторов — патриции и плебеи. Принадлежность к патрициату определялась происхождением, но причислить к патрициям сенатора мог своим решением и император; потомки таких новых патрициев оставались в составе патрициата. Патриции имели больше шансов сделать карьеру, и довольно быстро. В частности, они чаще становились ординарными консулами. Но зато только плебеи могли стать плебейскими трибунами. Как и консульство, трибунат был практически бесправной магистратурой (поскольку обладателем высшей трибунской власти был принцепс), но весьма почетной.

Наконец, члены сената разделялись на прирожденных сенаторов и «новых людей», введенных в сенат императором. Юридически это значения не имело, и доверенные люди императора могли сделать даже лучшую карьеру, чем «старые» сенаторы, но неофициально раздел между этими двумя группами внутри сословия существовал и иногда мог играть значительную роль. Тесными были семейные и земляческие связи. Сыновья ординарных консулов, например, чаще сами занимали эту же должность, чем сыновья консулов-суффектов, и наоборот. Сенаторы, происходившие из одной провинции или страны, старались поддерживать друг друга. В условиях отсутствия политической борьбы такие земляческие кланы заменили прежние сенаторские «партии». Так, значительную роль при Нерве, Траяне и Адриане играл испанский клан. Наличие таких родственных и земляческих группировок тоже разделяло сенат, хотя и неофициально.

Второе привилегированное сословие — всадники. Принадлежность к нему, как уже говорилось, теперь определялась не цензом, установленным Августом, а достижением определенной должности либо в армии, либо в императорском аппарате. Всадничество окончательно становится служилым сословием. На гражданской службе на всадников ложилась основная тяжесть повседневной бюрократии. В легионах всадниками были пять из шести трибунов, которые помогали легату в командовании (шестым был сенатор, считавшийся первым помощником легата). Всаднические префекты были во главе вспомогательных частей и флота. Из всадников состоял высший слой лиц, занятых в личном хозяйстве принцепса, в том числе управляющие его имениями и рудниками. В отличие от сенаторского сословие всадников не было наследственным. На деле, конечно, сыновья всадников обычно занимали посты, дававшие им доступ в это сословие, но открытый его характер позволял входить в него и другим лицам, даже вольноотпущенникам или их сыновьям. «Новые люди», вводимые в сенат императорами, происходили именно из всадников. Как и сенаторы, всадники по своему происхождению были не только собственно римлянами и италиками, но и провинциалами.

Третьим привилегированным сословием империи являлись декурионы, занимавшие выборные должности в италийских и провинциальных городах римского права. Для занятия таких должностей тоже был установлен ценз, но каждым городом самостоятельно. В более крупных и богатых городах он достигал 100 тыс. сестерциев, в других мог быть много меньше. Но в любом случае к декурионам относилась богатая верхушка города. Людей, принадлежавших ко всем этим привилегированным сословиям, было не так уже много; они составляли приблизительно 1 % всего населения империи.

Основную массу гражданского населения империи составлял плебс. Со времени Антонина Пия люди из плебса, если не считать ветеранов, относившихся к «почетным», принадлежали к «низшим». Среди плебса выделялись свободнорожденные (ingenui) и вольноотпущенники и их потомки (liberti, libertini). Такое политическое деление не полностью соответствовало социальному, ибо имущественное и социальное положение различных групп и людей внутри плебса было разным. Важной была клиентская связь, и чем значительней было положение патрона, тем больше реальных возможностей имели его клиенты. Особенно важна была принадлежность к «дому цезаря», т. е. к семье императора и его ближайших родственников. Таким был, например, всесильный фаворит Клавдия Нарцисс с состоянием в несколько сотен миллионов сестерциев. И за пределами «дома цезаря» могли появиться разбогатевшие вольноотпущенники. Персонаж сатирического романа римского писателя второй половины I в. Петрония «Сатирикон» вольноотпущенник Тримальхион хвастается, что его владения не может облететь никакая птица. При всем нарочитом преувеличении этот рассказ отражает впечатление, производимое богатством некоторых бывших рабов. Большинство вольноотпущенников, естественно, такого богатства не приобретали и относились к довольно бедным слоям общества.

Во II в. роль вольноотпущенников была гораздо меньшей, но и тогда некоторые из них могли сделать блестящую карьеру. Таков был П. Гельвий Пертинакс, сын вольноотпущенника, с помощью отцовского патрона Лоллиана Авита, а затем зятя Марка Аврелия Помпеяна ставший всадником, командовавший когортами и кавалерийской алой, бывший прокуратором, а потом в качестве претория, т. е. бывшего претора, вошедший в сенат. Будучи сенатором, он командовал легионами, был императорским легатом в Мезии, Сирии, Британии, консулом-суффектом в 174 или 175 г., проконсулом Дакии, занимал ряд других важных постов. В 192 г. Пертинакс являлся снова консулом (причем не суффектом, а ординарным) вместе с императором Коммодом и занимал пост префекта Города. Конечно, столь блестящая карьера была исключением, по она показывает, что принадлежность не просто к плебсу, но и к наиболее в общественном мнении презираемому его слою — бывшим рабам и их потомкам — не мешала в подходящих обстоятельствах и при наличии способностей и хорошего покровителя подняться до самых высот римской политической иерархии. Правда, карьера Пертинакса относится ко времени нарастания кризисных явлений и в какой-то степени может рассматриваться как их симптом.

Политическая роль римского плебса была ничтожна. Комиции, в принципе, никто не отменял, и официально именно они принимали законы (leges). И теоретически законы по-прежнему оставались одним из видов законодательных актов. Однако, поскольку решения принцепса сразу же принимали силу закона, обращение к комициям стало совершенно ненужным. Только в особых обстоятельствах, как это было, например, при приходе к власти Веспасиана или проведении аграрного закона Нервы, императоры считали полезным обратиться к комициям и усилить действенность соответствующих мер силой формального закона. Выборная роль комиций официально сохранилась, но на деле она свелась лишь к утверждению выдвинутых кандидатур, так что реально комиции превратились в пустую формальность. А такие формы организации плебса, как ремесленные коллегии, никакого политического значения не имели. И все же наличие огромной и порой опасной толпы не могло не заботить власть, и императоры проводили политику «хлеба и зрелищ», всячески ее задабривая. В италийских и провинциальных городах роль плебса была большей, поскольку на местном уровне остались и собрания, и выборные органы самоуправления. Эти города в большей мере сохранили черты полиса, чем сам Рим.

Кроме сословного деления большое значение имело, естественно, и имущественное расслоение. Для античного общества характерно преобладание людей со средним достатком. Это, однако, не исключало громадных имущественных различий, все более увеличивавшихся с течением времени. Во времена Траяна в некоторых италийских городах 3 % населения обладали доходами более 1 млн сестерциев, 7 % — более 500 тыс. и 65 % — менее 100 тыс. сестерциев. В Египте, где обрабатываемой земли было очень мало, 64 семьи были совладельцами одной аруры земли (2200 м²), а общей собственностью шести семей было одно оливковое дерево. В то же время некий Херемон владел 85 арурами.

В Риме не только император, но и другие богачи имели целые дворцы, и в то же время большинство жителей обитало в многоэтажных домах — инсулах, порой в весьма скромных, если не нищенских, условиях. В Городе имелось 1797 особняков и 46 602 инсулы. Но в Риме было много людей, которым даже проживание на верхних этажах инсул было недоступно, и они ютились под мостами и портиками, в мавзолеях за городской стеной, в лучшем случае — в бараках, примыкавших к стене, использовали любое укрытие, чтобы как-то выжить.

Римская империя состояла из Италии и провинций. Италия официально управлялась непосредственно сенатом и другими римскими властями. Адриан в дополнение к Риму с его непосредственной округой создал еще 4 округа, которыми управляли консуляры, обладавшие административными и юридическими полномочиями. Ликвидированные при Антонине Пие, эти должности были позже восстановлены. Уголовное судопроизводство в стомильной зоне вокруг Рима осуществлял префект Города, а за ее пределами — префект претория. Оба префекта могли, если считали нужным, вмешиваться и в другие дела италийских городов.

Провинции были сенатские, управляемые посылаемыми сенатом проконсулами и пропреторами, и императорские, управляемые императором через своих легатов-сенаторов, имевших проконсульский или пропреторский ранг, а некоторые — через прокураторов из числа всадников. Сенатские наместники посылались в провинции на определенный срок, а императорские легаты — на неопределенное время, какое император сочтет нужным. Например, первый легат Аравии Г. Клавдий Север занимал свою должность 10 лет, а наместник Британии Гн. Юлий Агрикола — 7 лет. Впрочем, и сенатские наместники посылались в провинции с согласия императора, да и в дела сенатских провинций он мог вмешиваться и даже, если считал это необходимым, переводить их в число императорских. Посылаемые в сенатские провинции прокураторы, управлявшие императорским имуществом, действовали там совершенно независимо от наместника, полностью отвечавшего за свою провинцию, включая ее безопасность, уплату налогов и правосудие, осуществлявшееся им на основе римского права.

Для определения возможностей налогообложения и контроля над движением населения в провинциях проводился ценз. Впервые он был проведен в Галлии в 27 г. до н. э. Первый ценз осуществлялся после создания провинции, а повторные проводились через определенное время, обычно раз в 10 лет, но для Египта был установлен 14-летний промежуток, а для Сирии — 12-летний. Наместник порой вмешивался в мельчайшие дела подчиненных, например мог решать, на том ли месте построена баня. Но постоянно брать на себя решение всех местных дел он был не в состоянии, ибо весь штат управления состоял из 100–150 чиновников, не считая, правда, воинов, если они имелись в провинции, которых он тоже мог использовать для отдельных поручений. Поэтому основной ячейкой и в Италии, и в провинциях оставались самоуправляющиеся города.

Города, представлявшие собой собственно городское поселение и сельскую округу, юридически занимали разное положение. «Союзные города» официально даже не входили в состав провинции, что не мешало наместнику вмешиваться в их дела тоже. Городами римского права были муниципии в Италии и на Западе и полисы на Востоке, а также колонии. Их граждане автоматически считались и римскими гражданами. Муниципии и полисы были обычно местными поселениями, в том числе порой и значительными городами, которым было даровано римское гражданство. Колонии выводились из Рима и Италии, и считалось, что их гражданами были в первую очередь колонисты и их потомки. С течением времени появились и «почетные колонии» — местные города, получавшие колониальный статус без фактического переселения туда римлян и италиков. Хотя муниципии, полисы и колонии официально находились на одном правовом уровне, последние считались более почетными поселениями. Иногда преобразование муниципия или полиса в колонию становилось видом награды. Наряду с городами римского права существовали и муниципии латинского права. Лица, занимавшие в этих городах какие-либо выборные должности, затем получали римское гражданство. Довольно много городов были перегринными, их жители ни римским, ни латинским правом не обладали.

Постепенно (особенно в связи с распространением гражданства) статус различных городов выравнивался. Каждый город управлялся на основании собственного закона. Во многих полисах Греции и Востока это были старые законы, признаваемые римской властью. В других и почти во всех городах Запада закон давался Римом и следовал общей модели с теми или иными изменениями, определяемыми спецификой данного города или региона. В каждом городе имелся гражданский коллектив, обладавший всей суммой политических и имущественных прав в рамках этого города. Наряду с гражданами в городе могли жить и поселенцы, чьи права были ограничены. Жили там и вовсе бесправные люди, не говоря о рабах. Особое место занимали римляне, не входившие в число граждан. Органом власти города было собрание, выбиравшее городской совет — курию или булэ. Избирались также городские магистраты. Там, где сохранились старые законы, это были многочисленные должностные лица, унаследованные от доримского времени. В остальных случаях во главе городской администрации обычно стояли два дуумувира, а хозяйственной деятельностью занимались два эдила. Исполнение городских должностей требовало траты собственных средств, поэтому и в совет, и на должности избирались богатые люди. Постепенно был установлен имущественный ценз, определявший возможность избрания. Так в городах возникает сословие декурионов (позже куриалов) или булевтов. Как уже говорилось, они составили третье привилегированное сословие империи. Таким образом, и с социально-экономической и с политической точек зрения основной низовой ячейкой Римской империи являлся город античного, полисного типа, что в первую очередь определило античный характер раннеимперского общества.

Наконец, надо отметить, что Римскую империю объединяли и морально-религиозные связи. Все больше людей чувствовали себя римлянами независимо от своего фактического происхождения. Старые этносы или исчезали вовсе, или отступали на задний план перед экспансией «романства». С ними исчезали и местные языки. Большая часть населения империи стало латиноязычной, а на Востоке — грекоязычной. Почти все жители империи почитали римских богов. Особое значение приобрел императорский культ. Будучи воплощением римской государственности, сенат решал вопрос об обожествлении государством другого символа — покойного императора. Но надо иметь в виду, что, во-первых, не все императоры были обожествлены и на этот акт огромное влияние оказывали политические соображения, а во-вторых, даже обожествленный император, как уже говорилось, не становился богом — deus, а лишь божественным — divus. Римляне тонко чувствовали грань между бессмертными богами и смертным, хотя и выдающимся, человеком. Обожествленный император представал, скорее, особенно в первое время, как главный посредник между римским народом и божественным миром, становясь постепенно залогом величия и процветания Рима.

В провинциях император почитался вместе с богиней Рима Ромой. Были созданы специальные жреческие коллегии императорского культа. Божественным императорам воздвигались храмы и алтари. Отправление этого культа было в первую очередь свидетельством политической лояльности, но не только. Почитатели Ромы воздавали дань величию Рима. Император же выступал и как всеобщий покровитель, а от этого часто зависела карьера, а то и жизнь человека. Знати из муниципиев и провинций это покровительство открывало путь к высшим ступеням карьеры. Для рядового населения провинций император и Рома выступали как символ Римской державы вообще, частью которой провинциалы все больше себя ощущали. Для вольноотпущенников занятие места в коллегии жрецов императорского культа было единственной возможностью войти в городскую или провинциальную элиту.

Императорский культ имел и определенное политическое значение. Вокруг храмов и алтарей императора проводили свои собрания представители провинций или группы провинций, где делегаты общин высказывали свои претензии наместникам и могли жаловаться на них императору, что служило средством давления на провинциальную администрацию. Присяга, приносимая всеми жителями империи каждому новому императору, устанавливала между главой государства и его населением определенные религиозные связи, основанные на взаимных обязательствах: император должен был заботиться о подданных, а те ему подчиняться. Солдаты почитали императора как своего верховного главнокомандующего, чиновники — как главу государственного аппарата. Так что не только раболепие, но и реальные нужды людей и провинций вели к широкому распространению императорского культа, отправлявшегося в римских формах и более или менее единообразно на всей территории империи, что в большой степени способствовало ее объединению.

Во II в. при Адриане была создана стройная система муниципального и провинциального культа императора. В календарь вставлялись праздники, связанные с императором, такие как его день рождения или годовщина обожествления. Это способствовало внедрению императорского культа в повседневную жизнь населения Римской империи. Постепенно он принял окончательные и относительно умеренные формы и распространился по всей территории Империи, не подвергаясь никакому сомнению со стороны подавляющего большинства ее населения. Особняком стояли иудеи, сохранившие свой язык и свою строго монотеистическую религию, а также христиане, число которых все более увеличивалось. Но и тех и других было довольно мало в общей массе имперского населения.

Всю империю объединяло также римское право, ставшее бесценным вкладом в историю человечества. Разумеется, в любом обществе существует право, т. е. совокупность норм, определяющих взаимоотношения людей, людей и общества, людей и государства, различных обществ, но римская правовая система была не только детально разработана, но и, что особенно важно, впервые научно обоснована, теоретически обобщена, проанализирована и систематизирована. В результате римляне создали образец права для многих последующих обществ.

Юристы появились в Риме еще при республике. На основе их трудов развивалась юриспруденция как наука и в эпоху империи. Время ранней империи в истории юридического развития Рима считается «классикой». Данный период, в свою очередь, делится на «раннюю классику» и «высокую». В это время главное в работе юристов — теоретическая разработка юридических норм и системы права. Уже при Августе этим занимались два видных юриста — Μ. Антистий Лабеон и Гн. Атей Капитон. Первый был убежденным республиканцем и не скрывал своей неприязни к новому строю, настаивая на независимости правовой теории и правоприменения от политической ситуации, но его громадный авторитет заставлял принцепса с ним считаться. Второй, наоборот, приветствовал принципат. По именам их последователей — Прокула и Сабина — римляне называли два соперничавших направления в юридической мысли I–II вв. прокулианцами и сабинианцами (последних еще называли кассианцами, по имени ученика Сабина Г. Кассия Лонгина).

Прокулианцы были относительно независимы и развивали традиции юристов республиканского времени, обращая больше внимания на разбор конкретных дел и юридических проблем, чем на систематизацию права вообще или отдельных его ветвей. Во II в. видным прокулианцем был П. Ювенций Цельз, отличавшийся независимостью юридических суждений, остроумием и проницательностью. Он определил право как искусство правильного и справедливого рассмотрения каждого конкретного случая и дела.

Сабинианцы обычно были ближе к правительственным кругам, порой входили в ближайшее окружение императоров, как Сабин в окружение Тиберия, и охотнее занимались правовой техникой и систематизацией права. Сабин был автором специального сочинения «Три книги гражданского права», в котором дан краткий и в то же время систематический обзор этой отрасли юриспруденции. Его дело продолжил Кассий, также написавший обширный труд по всей системе гражданского права.

Прокулианцы были сторонниками ius strictum, т. е. строгого применения закона без внимания к обстоятельствам его нарушения. Сабинианцы настаивали на aequitas — справедливости, учитывающей все особенности разбираемого случая.

Сабинианцем был и Сальвий Юлиан, ближайший юридический советник Адриана и крупнейший юрист этого времени, автор «Дигест» в 90 книгах, в которых он разъяснял самые разнообразные проблемы юриспруденции в форме вопросов и ответов. Он славился своим умением разъяснять самые трудные и каверзные вопросы, связанные с правом.

Две школы юриспруденции остро соперничали друг с другом, но в конце концов сабинианская школа явно взяла верх над прокулианской. При этом обе школы, при всех своих различиях, не ставили под сомнение основы юридической науки, разработанные еще в последний век республики.

II в. — время расцвета юридической науки. Императоры уделяли большое внимание правовой деятельности, а виднейшие юристы превратились в их советников по правовым вопросам. При Адриане ряд отдельных норм, существовавших в течение многих веков и частично за это время изменявшихся, был объединен в так называемый постоянный эдикт. По поручению императора его составил Юлиан. Это был, по существу, первый кодекс Рима, хотя он охватывал далеко не все стороны римского права. Отныне, как уже говорилось, вносить какие-либо изменения в эдикт можно было только с согласия императора. Этот эдикт действовал вплоть до VI в. и применялся на всей территории Римской империи.

В период позднего принципата Римская империя достигла своего апогея как во внешнем аспекте, так и во внутреннем. Внешне она добилась наибольшего территориального размера. Хотя Адриан отказался от Месопотамии и Армении, остальные завоевания Траяна были сохранены. После деятельности Веспасиана и Домициана в Германии и Траяна в Дакии в состав римской территории вошли некоторые земли по правому берегу Рейна и левому берегу Дуная. В период завоеваний и вскоре после них это дало определенный эффект. Но с другой стороны, рейнская и дунайская границы лишились естественной защиты, и оборонять их в случае увеличения сил приграничных варваров было бы гораздо труднее.

Внутри государства полностью стабилизировался императорский режим. Принципат стал государственно-правовым институтом, не зависевшим от конкретного правящего дома. Бюрократический имперский аппарат при Адриане окончательно сформировался. Более или менее единая культура и единое право в не меньшей степени, чем экономические связи, объединяли Римскую империю в единое целое. Однако апогей развития часто оказывается и началом упадка. Уже при Марке Аврелии, а еще больше при его сыне Коммоде Римская империя начинает вползать в кризис.

Становление и эволюция императорской власти и имперской системы управления — это одна сторона формирования империи. Другой ее стороной было развитие провинций и их превращение в части единого государства — Римской империи.

Одним из важнейших результатов взаимоотношений Рима (и Италии) и провинций явилось превращение последних из «имений римского народа» в интегральные, составные части единой державы. Римская империя стала, хотя и далеко не сразу, новым типом государства по сравнению с Римской республикой: она была уже не формой господства римской civitas над конгломератом провинций, а единым государством со столицей в Риме. В экономической, социальной, политической и культурной жизни империи провинции играли все большую роль. Местная элита во все большей степени входила в общеимперскую. Присущая имперскому обществу довольно динамичная вертикальная мобильность способствовала активному включению провинциалов в высшие слои общества. Их становилось все больше не только среди всадников, но и среди сенаторов. После Траяна уже никого не удивлял уроженец провинции, занявший императорский трон.

Все римские провинции обычно делят на две основные группы: западные и восточные. Их название довольно условно, так как в географическом отношении отдельные западные провинции занимали южную и северо-восточную части державы, по само выделение этих двух групп безусловно. Различаются они прежде всего тем, в каком состоянии они находились накануне их завоевания Римом.

В западных провинциях до завоевания их римлянами существовали лишь отдельные очаги классового общества и государственности, преимущественно в виде греческих и финикийских колоний, а также очень немногих раннегосударственных местных образований. Основная же часть населения будущих провинций жила в условиях родового строя, хотя во многих случаях и довольно развитого. Так что переход к государственности и классовому обществу, по сути аналогичный архаической революции в Греции и борьбе патрициев и плебеев в Риме, произошел там в рамках римского государства. В восточных провинциях радикального социального и частично политического переворота не случилось. Классовое общество и государственность там существовали давно и в большинстве случаев были более древними, чем римские. В результате римского завоевания была «снята» местная государственность и произошло подчинение ряда ранее независимых государств римскому. Общество в этих странах продолжало жить почти так же, как и раньше, на него только наложился римский элемент. В странах эллинистического Востока до этого сосуществовали два элемента — подчиненный восточный и господствовавший эллинский. Теперь появился третий, который и стал господствующим, — римский. Однако эллинский и римский элементы были по своей сути однотипными — античными, так что римское завоевание укрепило античную составляющую эллинистической общественной структуры.

Другим и притом бросавшимся в глаза различием западных и восточных провинций было языковое. В первых латинский язык, принесенный завоевателями, стал не только официальным или межэтническим, но и разговорным, либо полностью изжив местные языки, либо оттеснив их на периферию сознания и окраину государства. Западные провинции стали латиноязычными. В восточных провинциях господствовавший там греческий язык остался официальным наряду с латинским. В ряде мест на Востоке продолжали существовать местные языки (египетский, арамейский и др.), но они играли второстепенную роль, бытуя в основном в «низах» населения. Восточные провинции в целом являлись грекоязычными.

Это обстоятельство отражало глубокие различия в культурной ситуации. В западных провинциях произошла, по существу, культурная революция. Влияние местных доримских культур продолжало ощущаться: создавались провинциальные варианты римской культуры. Но все же изменения были столь радикальны, что говорить о непосредственной преемственности культур невозможно. На Востоке доримская культура не только продолжала существовать, но и сама оказывала огромное влияние на римскую. Можно говорить о новой стадии эллинистической культуры, превратившейся в эллинистическо-римскую.

Несколько особняком стоят африканские провинции, и прежде всего провинция Африка. Она была сердцем Карфагенской державы со своей цивилизацией, ни в чем не уступавшей римской и оказывавшей огромное влияние на соседние народы. Но Карфаген столь долго был самым опасным врагом Рима, что ни о какой культурной или политической конвергенции не могло быть и речи. Карфагенская цивилизация была взорвана, и на ее обломках возник местный вариант римской. Карфаген был полностью разрушен, и на его месте было запрещено селиться. Но уже Цезарь принял решение создавать здесь римскую колонию, а Август реально восстановил город. Довольно скоро Карфаген стал одним из самых значительных городов Римской империи, но это был уже римский город. Остатки старого еще оказывали некоторое влияние (особенно в религиозной сфере), однако это были лишь едва различимые следы, поэтому включение африканских провинций в западную группу вполне уместно.

В 27 г. до н. э. все провинции были разделены на сенатские, управляемые по старым принципам, и императорские, куда император посылал своих легатов. Но положение и тех и других в рамках Римской империи было практически одинаковым, различаясь в зависимости не от юридического статуса, а от реального положения в государстве. Создание провинций продолжалось и позже. Новые провинции становились императорскими.

С юридической точки зрения свободное население провинций делилось на римских граждан, латинских граждан и перегринов. Некоторые города имели «италийское право», освобождавшее их от налогов. В римских и латинских общинах управление было построено по римскому образцу. Их политическая структура определялась для каждого отдельного города специальным законом. Избирались городской совет — курия, члены которого назывались декурионами, а позже куриалами, и городские магистраты — дуумвиры (иногда кваттуорвиры) и эдилы. В восточных провинциях города часто сохраняли существовавшие до римского завоевания формы самоуправления, однако полномочия местных властей были довольно ограниченными, и общины практически целиком зависели от наместника. Управление перегринскими общинами оставалось старым, но оно было поставлено под жесткий контроль римских властей. Перегринские общины чаще всего соответствовали прежним племенным территориям, но порой в административных или политических интересах римляне изменяли их границы, создавали новые общины, разделяя или вовсе ликвидируя старые. Иногда сохранялись и «союзные» общины, как, например, греческая Массалия (римская Массилия) в Галлии или Афины в Греции. Они считались независимыми, связанными с Римом только союзом, но в действительности их самостоятельность была иллюзорной.

Несмотря на сохранение местного самоуправления, основные проблемы провинциальной жизни решались наместниками. Как уже говорилось, сенатские провинции управлялись проконсулами, официально посылаемыми сенатом (а фактически назначаемыми императором), а императорские — легатами принцепса проконсульского или пропреторского ранга либо префектами или прокураторами всаднического ранга. Среди последних выделяется префект Египта. Первое время этот пост был самым высшим среди всаднических должностей, позже он уступил эту позицию префекту претория. Наместник любого ранга полностью отвечал за свою провинцию: поддерживал внутренний порядок, защищал от внешних и внутренних врагов, занимался текущими административными вопросами, осуществлял суд. По отношению к негражданам он имел ius gladii, т. е. полное право приговаривать виновного к смертной казни. Что же касается граждан, то каждый имел право апеллировать к императору (provocatio ad Caesarem), и в таком случае его должны были доставить в Рим на суд императора, как это произошло с апостолом Павлом.

Постепенно количество перегринских общин сокращалось, а число римских и латинских росло. Римляне выводили в провинции колонии, а со времени Цезаря там стали появляться «почетные» колонии, т. е. города, которым стали давать колониальный статус без переселения туда италийского населения или ветеранов. Большинство городов, получивших римские или латинские права, становились муниципиями. Император Веспасиан, как уже говорилось, сделал латинскими гражданами всех испанцев, не имевших до этого ни римского, ни латинского гражданства, а несколько позже латинское право было распространено и на Галлию, в 212 г. император Каракалла — почти все свободное население империи, в том числе и в западных провинциях это привело к унификации местного управления.

Они охватывали Испанию, Галлию, Британию, дунайские и северобалканские провинции и Африку к западу от Египта. В состав восточных входили Греция с Македонией, азиатские провинции и Египет.

В западных провинциях содержанием их истории в позднереспубликанскую и раннеимперскую эпохи была романизация. Это сложный многоплановый процесс, состоящий из четырех основных аспекте;

Первый — экономическая романизация, т. е. включение провинциальной экономики в общеимперскую. Второй — социальная романизация, т. е. распространение в провинциях социальных отношений античного общества в его римском варианте, включая классическое рабство. Третий — административно-политическая романизация: распространение римского гражданства, вытеснение местных политических установлений римскими, создание на месте туземных общин римских (сначала и латинских) муниципиев и колоний, включение провинциального населения в политическую и сословную систему Рима. Четвертый — культурная романизация, а именно: распространение латинского языка и вытеснение местных, усвоение туземцами римской культуры, в том числе религии, и вообще римского образа жизни. Одним словом, романизация — это включение провинций в интегральную систему Римского государства.

Романизация осуществлялась по двум встречным руслам: переселение в провинции римлян и италиков, приносивших с собой привычные им институты и образ жизни, и трансформация местного общества под влиянием господствовавшего народа.

Первоначальной и в течение долгого времени единственной формой переселения римлян и италиков в провинции была колонизация, т. е. основание колоний. Не все поселения, созданные таким образом, сразу получали римский или латинский гражданский статус, но все они были глубоко романизованными. Первое такое поселение появилось в 206 г. до н. э. в Испании и получило характерное название Италика. Официально она долго не была римским городом. Первая латинская колония — Картея была создана в 171 г. до н. э. для детей римских солдат и испанок. Первой официальной колонией в Южной Испании стала Кордуба, в Восточной — Валенция, в Южной Галлии — Нарбон. Масштаб колонизации увеличился при Цезаре и его преемниках. Расширилась и ее сфера, захватившая и Три Галлии, т. е. ту часть страны, которую завоевал Цезарь и где возник важнейший город этой страны Лугдун (совр. Лион). Позже императоры создавали колонии с выведением туда ветеранов ближе к местам расквартирования войск, поэтому центр колониальной активности переместился к Рейну и в меньшей степени в Британию. На остальных территориях все чаще стали давать городам титул колонии без выведения туда колонистов.

Наряду с официальной колонизацией проходила неофициальная иммиграция — большой приток в провинции италиков, преимущественно из Средней и Южной Италии. Ко времени переселения они уже были достаточно романизованными. Перемещались преимущественно крестьяне, искавшие плодородные земли, различные предприниматели или чаще их агенты, устремлявшиеся в богатые торговые города и рудные зоны. Одни переселенцы обосновывались в существовавших колониях, другие — в местных общинах, не имевших гражданского статуса, образовывая там свои формы организации, с которыми считались и римские власти. Значительная часть иммигрантов осела в сельской округе, принеся туда с собой италийскую форму сельской общины.

Важной была роль легионов, тесно взаимодействовавших с местными жителями. С одной стороны, последние все более привлекались к снабжению солдат, с другой — легионеры участвовали в хозяйственной жизни региона: строили мосты, дороги, укрепления, создавали при военных лагерях необходимые мастерские. Между солдатами и аборигенами устанавливались экономические связи. Такое положение особенно характерно было для зоны Рейна. В других местах, как, например, в Испании, связи легионеров с местным населением были более слабыми.

Важным аспектом экономического воздействия Рима на местное население было распространение римской монетной системы. Это привело к развитию в провинциях товарно-денежных отношений, в свою очередь способствовавших не только подъему провинциальной экономики, но и ускорению социального развития западноевропейских провинций.

С приходом римлян в провинциях стали появляться различные товары, причем не только из Италии, но и из других районов Средиземноморья. А затем начали устанавливаться контакты между провинциями уже в обход Италии. Возникают довольно тесные экономические связи между Испанией и Галлией, Галлией и Британией Значительным рынком для провинциального ремесла и продуктов земледелия стали Верхняя и Нижняя Германии со стоявшими там легионами. Развитию торговли способствовало резкое увеличен;: протяженности дорожной сети. Римляне создавали превосходны, дороги прежде всего в стратегических и административных целя —. но их активно использовали и торговцы. Особое значение приобрели пожалуй, второстепенные дороги, отходившие от главных и ведшие практически к каждому населенному пункту. И все же водные пути были по-прежнему выгоднее. Усилилось движение по старым морским и океанским путям вдоль испанского, галльского и африканского побережий в Италию, вдоль берегов Африки, Испании и Галлии в Британию. Реки давали возможность проникнуть глубже в страну. Особенное значение приобрели р. Ибер в Испании и Родан и Арар в Галлии, теперь ставшие и важнейшими осями романизации Северо-Восточной Испании и Юго-Восточной Галлии.

Римское завоевание способствовало резкому подъему урбанизации. Многие города были старыми центрами местных племен, перестроенными в соответствии с нуждами нового времени. Провинциальные города (в большинстве случаев в эпоху ранней империи не имевшие городских стен) были застроены по правильному плану с такими обязательными атрибутами римской цивилизации, как театры, цирки, амфитеатры, храмы. Города притягивали не только переселенцев, но и местное население. Их размеры были, как правило, небольшими. Так, в Галлии, по приблизительным расчетам, имелось всего 4 города с территорией свыше 150 га, в то время как 56 городов занимали территорию менее 20 га. Если считать, что на каждом гектаре городской земли жило 100–150 человек, то население даже самых больших галльских городов не превышало 30 тыс. Что касается, как теперь сказали бы, «мегаполисов», то на Западе вне Италии можно, по-видимому, говорить только о Карфагене.

И в городах, и на селе принесенные римлянами методы каменного и кирпичного строительства все чаще заменяли старые способы постройки домов из дерева и сырцового кирпича. Крыши стали покрываться черепицей вместо соломы, да и сами дома обстраивались на римский манер. Местные гончары начали использовать римские приемы изготовления сосудов, ибо это позволило значительно увеличить производство. Сельское население заимствовало у римских завоевателей земледельческие культуры, особенно виноград. В I–III вв. виноградарство и виноделие завоевывают Испанию, Галлию, зону Рейна.

Говоря о романизации, нельзя забывать тот простой факт, что римские установления и культура были принесены победителями и побежденные волей-неволей должны были к ним приспосабливаться. Так, латинский язык был языком администрации, суда, религии и торговли. Его стали использовать и местные жители в межплеменных и межэтнических контактах. Победы римлян показали, что римские боги оказались сильнее местных, и людям было выгодно становиться под их покровительство. В одних случаях долгое общение с божествами победителей привело к исчезновению или по крайней мере оттеснению на дальний план местной религии, в других стало заметным стремление сочетать новые представления с прежними: старых богов одевали в римские одежды и давали им римские имена, иногда с прибавлением старых.

Римское влияние на местное общество пробудило его внутренние стимулы. Ремесленники с целью лучшей продажи своих изделий стали изготовлять их по римскому образцу. Районы, имевшие стабильные связи с рынком, превращались в значительные центры по производству посуды и тары не только для себя и ближайшей округи, но и для более отдаленных территорий. Из западных провинций активно вывозились металлы. Порой металл добывался в одном месте, а обрабатывался в другом. Так, важным поставщиком металлов являлась Британия, а центры металлообработки находились в Галлии. Металлы Британии и Испании, керамика, металлические изделия и скот Галлии, оливковое масло Бетики, масло и пшеница Африки вывозились далеко за пределы этих стран и провинций. И очень скоро Галлия, Испания, Африка стали играть в имперской экономике большую роль, чем Италия. Огромное значение имело снабжение легионов, открывавшее провинциальным товарам почти необъятный рынок. Важнейшим контрагентом становилась казна, заботившаяся о снабжении не только воинов, но и двора, государственного аппарата, римского городского плебса, а сами продукты равнялись на общеимперский стандарт и по качеству, и по форме.

Армия поглощала не только провинциальные товары, но и провинциалов. Еще при республике римляне привлекали жителей провинций во вспомогательные части. В эпоху империи многие из них стали служить в легионах. Люди оказывались в совершенно новой для них среде, усваивали, если не знали раньше, латинский язык, проникались римской психологией. Если они не были гражданами, то после отставки становились ими. Вернувшись на родину, ветераны получали землю как муниципальные землевладельцы и ревностно внедряли латинский язык и римский образ жизни в среду соотечественников. Правда, с течением времени ветераны все чаще оседали ближе к месту своей службы в колониях, создаваемых для них в Германиях, Бельгике, Британии, Мавретании.

В это время происходило активное перемещение населения. Часто римляне насильственно переселяли людей, особенно из горных крепостей на равнину. В других случаях жители сами по разным причинам причинам родные места. Многие из них устремлялись е крупные города, надеясь разбогатеть. В результате в таких городах, как Карфаген и Новый Карфаген, Тарракон и Нарбон, Лугдун и Августа Треверов, собралось многочисленное и разнообразное население. В новых условиях, в разноплеменной и разноязычной, а главным образом латиноязычной среде люди довольно быстро утрачивали старую культуру и приспосабливались к новому образу жизни. Во многих городах, особенно крупных торговых центрах, жили также пришельцы из других провинций, в том числе из Греции, Малой Азии, Сирии, что придавало этим городам космополитический облик, еще более подрывая основы старых цивилизаций.

Привлекали людей также рудники и центры изготовления керамики, где имелась возможность заработка. По каким-то причинам отдельные поселки притягивали пришельцев, а коренные жители уходили в другие места. Так, Капера в Испании была первоначально поселением рода гапетиков, но вскоре там появились люди из различных испанских городов и даже выходцы из далекой Антиохии Сирийской. На территории Каперы возникли объединения земляков — вицинии. Может быть, чтобы противостоять им, местные жители тоже объединились в подобную вицинию, названную уже не по роду, а по месту — Каперенская.

Подобные процессы вели к постепенной замене родовых объединений территориальными. В Галлии они возникали на месте прежних поселков, часто укрепленных (oppida). Многие такие поселки спускались с гор на равнину, иногда становясь городами, порой довольно крупными, как Августодун, во многих случаях превращаясь в сельские поселения, как это произошло с мелкими поселками вокруг г. Немавса в Нарбонской Галлии.

Все это усиливало классовое расслоение. Люди из низов «отламывались» от старых установлений и форм жизни, превращаясь в рабов, а затем в вольноотпущенников, ремесленников и горнорабочих. От прежних институтов и образа жизни отходили и представители знати. Некоторые из них, разбогатев и сделав карьеру, становились римскими всадниками и даже сенаторами. А потомки переселенцев даже добирались до трона, как Траян и Адриан из Италики и Антонин Пий из Немавса.

Большую роль в этом процессе сыграли гражданская война 68–69 гг. и последующие реформы Веспасиана. В ходе этой войны потерпела поражение староримская аристократия, столь активно сопротивлявшаяся вхождению провинциальной знати в имперскую элиту. Против провинциалов выступал и римский плебс, зараженный всеми предрассудками господствовавшего народа, но и он, активно поддержав Вителлия, был разгромлен. Все это расчистило для Веспасиана политическое поле деятельности, дав ему возможность активно вести курс на включение провинций в общую социально-политическую ткань Империи, в результате чего римско-италийские сенаторы стали все более растворяться среди выходцев из провинций. Хотя италийские сенаторы и продолжали сохранять большинство, число провинциалов в сенате все более увеличивалось. Так, при Траяне из 153 сенаторов, происхождение которых известно, 27 (17 %) составляли выходцы из Испании и 11 (7 %) — из Галлии. Затем в сенате появляются уроженцы африканских провинций. Если при Траяне они составляли 5,8 % известных нам провинциальных сенаторов, то при Коммоде — уже 31,4 %. Подобная пропорция свойственна и всадникам, занимавшим посты в имперской администрации. Конечно, эти цифры надо принимать с оговоркой, но они все же дают представление об относительной роли провинциальной элиты в правящих кругах империи.

Может быть, относительно меньшая вовлеченность галлов в имперскую элиту объясняется тем, что в I в., когда после двухсот лет непрерывных войн в Испании было уже спокойно и значительных войн не происходило на африканской земле, в Галлии не раз вспыхивали восстания. Во главе их стояли местные аристократы, обычно имевшие римское гражданство. Репрессии после подавления восстаний подкосили какую-то часть знати. В надписях богатых галлов II в. редки люди, носившие гордые имена Юлиев и Клавдиев, какие были характерны для тех, кто получил гражданство от Цезаря и первых императоров. Их место заняли, вероятно, «новые люди», в меньшей степени вовлекшиеся в имперскую элиту.

Оставшиеся на месте аристократы занимали ведущее положение в своих общинах. Некоторые из них становились даже членами нескольких общин и везде занимали высокие посты. Кое-кому удавалось пробиться и на место жреца-фламина провинции или даже Трех Галлий. Такие люди носили уже чисто римские имена и не хотели подчеркивать свое происхождение. Так, главы родовых общин испанского племени зелов звались Люций Домиций Силон и Люций Флавий Север; некий испанец Юлий Патерн был сыном Кантабра, но сам имени Кантабр уже не носил; сын галла Гая Юлия Отуанена имел чисто римское имя Гай Юлий Руф.

Велика была роль гражданской политики. Распространение римского и латинского гражданства вело к перестройке управления общинами, к установлению более или менее единообразных норм римского права, к унификации местного и пришлого населения.

Итак, романизация привела к распаду старого общества и замене его античным. В западноевропейских провинциях до римского завоевания существовали лишь отдельные очаги классового общества и государственности, преимущественно в виде финикийских и греческих колоний. Основная часть населения этих провинций жила родовым строем, хотя во многих случаях уже на весьма развитой его стадии, накануне возникновения государства. Так что переход к государственности и рабовладельческому строю, по сути, как говорилось выше, аналогичный архаической революции в Греции и борьбе патрициев и плебеев в Риме, произошел у них в рамках римского государства. В результате местная знать вошла в правящую элиту Империи, а рядовое население пополнило ряды рабов, крестьян, ремесленников, трудившихся уже в новых условиях. Под влиянием победившего народа туземное общество приняло римские формы.

Романизация, однако, не была единообразной на различных территориях и в разное время. Взаимоотношения различных факторов определяли ход, темп и результаты ее в разных местах. Большую роль при этом играла италийская иммиграция.

Италийские крестьяне устремлялись в провинции, гонимые росшим обезземеливанием, а также желанием стать гражданами «первого сорта», чего они не могли добиться на родине. Эмигрировали они, естественно, в места, которые были им известны своими богатствами, особенно плодородием почвы, и были им более привычны по природным условиям. Такими районами стали земли Южной и Восточной Испании и Южной Галлии и в меньшей степени провинции Африки. Здесь довольно скоро появилось много италийских переселенцев. К концу республиканской эпохи на юге и востоке Испании иммигранты составляли не менее 10 % населения. Учитывая активную роль этой «десятой», надо признать, что она оказывала значительное влияние на местное население.

Важным было не только присутствие италийских иммигрантов, но и их взаимодействие с местным населением. Города Южной и Восточной Испании и Южной Галлии населяли и италики, и аборигены. И если сначала они обитали в разных городских районах, то скоро слились. В таких крупных городах, как Кордуба в Бетике, Новый Карфаген в Тарраконской Испании, Карфаген в Африке или Нарбон в одноименной Галлии, и среди городской верхушки, и в низах были представлены обе группы населения. И те и другие входили в одни и те же ремесленные коллегии и иные объединения. И вне городов многие сельские общины состояли как из местных жителей, так и из переселенцев и их потомков. Здесь возникали приблизительно одинаковые экономические условия, а с распространением гражданства исчезали и юридические различия. Включение иммигрантов и местных жителей в одни и те же организации способствовало быстрой и полной романизации последних. В Южной Галлии сохранялось больше сельских поселков только с местным населением, но они, располагаясь вокруг сравнительно крупных римских или романизованных городов, вовлекались в их орбиту и тоже основательно романизовывались.

Так возникла обширная романизованная зона, охватывавшая Бетику, восточную часть Тарраконской Испании, Нарбонскую Галлию, прилегавшие к ней районы Лугдунской Галлии и Аквитании, а также провинцию Африку. О Нарбонской Галлии в 70-х гг. I в. Плиний писал, что она «обработкой земли, достоинством мужей и нравов, обилием богатства… скорее подобна Италии, чем провинции». То же самое с полным правом можно сказать о востоке и юге Испании. Здесь местное население было практически полностью включено в социальную и политическую систему Римской империи. В Южной и Восточной Испании исчезли местные структуры, была ликвидирована система «народов», т. е. старых этнических единиц, и основными ячейками экономической, общественной, административной и культурной жизни стали города римского типа. Даже старые финикийские и греческие колонии превратились в обычные римские провинциальные города. В Южной Галлии еще сохранялись civitates, соответствовавшие старым племенным объединениям. Но уже в I в. и здесь значение города — центра такой общины было настолько велико, что сама «община» отступает на задний план. Тот же Плиний перечисляет в Нарбонской Галлии именно города, а названия civitates выступают у него лишь как определения местонахождения того или иного города. Такие «общины» превращаются в территориальные подразделения провинции.

В этой зоне полностью или почти полностью исчезают местные языки. Здесь очень мало следов поклонения старым богам, приходит в упадок или даже вовсе исчезает местное искусство, не только городские дома, но и сельские виллы строятся по италийскому образцу: и в сельском хозяйстве, и в ремесле, и в торговле распространяются те же формы собственности и организации, что и в Италии.

В результате во всей этой зоне, дугой охватившей северо-западное побережье Средиземного моря, а также его центр, возникает общество, мало или вовсе не отличавшееся от античного в его римском варианте.

На обширных территориях вне этой зоны колонизация была гораздо менее интенсивной. Более далекие и менее плодородные земли, непривычный климат, воспоминания о долгих войнах в Испании и Британии, преувеличенные слухи о дикости местных жителей — все это останавливало потенциальных переселенцев, поэтому колонистами здесь были преимущественно ветераны, да и поселения их в большинстве районов концентрировались вблизи мест расположения войск. Больше привлекали римлян металлы, поэтому в горнорудных районах они селились охотнее.

В зоне слабой колонизации аборигены и иммигранты территориально были разобщены. Так, в Кельтиберии ясно различаются местные поселения и римские виллы. В Британии последние располагались почти исключительно вокруг немногих городов и вдоль дорог. Несмотря на усилия римских властей заставить местное население покинуть укрепленные поселения на высотах, они продолжали существовать и в Испании, и в Галлии, и в Британии. И в городах этой зоны римляне и аборигены жили раздельно. А в городах, развившихся из племенных или родовых центров, проживали только местные жители, не считая заезжих торговцев и чиновников римской администрации. Подобные явления наблюдаются в северобалканских и дунайских провинциях. Здесь уже существовали относительно развитые города с латиноязычным и частично грекоязычным населением, особенно на побережье Адриатического моря (в том числе бывшие греческие колонии), а за их пределами находился мир, живший преимущественно по своим старым нормам.

Итак, на этой огромной территории сосуществовали римский и туземный миры. Первый был представлен легионами, городами римского типа, которых, однако, здесь было меньше, чем в первой зоне, общинами римских граждан внутри местных городов, сельскими имениями муниципальных землевладельцев и ветеранов, римской администрацией и жречеством общеимперских культов, императорскими имуществами. Туземный мир составляло местное население, во многом жившее еще прежней жизнью. В центре, на севере и северо-западе Испании продолжали существовать родовые объединения — гентилиции и центурии. Civitates Трех Галлий и Британии еще долго сохраняли родоплеменной характер. Плиний в 70-х гг. I в. эти civitates, а не города рассматривал как основные единицы Бельгики, Лугдунской Галлии, Аквитании и Британии.

Раздельное существование двух миров привело к их параллельному развитию. Однако связи между ними существовали, и римский мир все сильнее воздействовал на туземный. И все же романизация здесь была более медленной и менее глубокой, чем там, где иммигранты и аборигены жили совместно. В той огромной зоне, которую можно назвать романизующейся, сосуществовали два общества: римское и романизующееся местное.

Социальные слои по-разному поддавались романизации. Знать в целом охотнее принимала римский образ жизни. Эти люди строили городские дома и сельские виллы по римскому образцу, хотя часто и сохраняли некоторые следы старой планировки, как, например, центральный зал с очагом в галльских виллах. Они охотно одевались по-римски, старались говорить на латыни, отстраивали города на римский манер, с удовольствием смотрели цирковые представления и бои гладиаторов. Но хозяйственная жизнь даже знати больше сохраняла старые формы: в виллах часто жилые помещения имели чисто римский вид, а хозяйственные постройки и по строительной технике, и по планировке напоминали стародавние.

Низы населения, если не уходили в большие города или на рудники, крепче держались за старое. В Галлии вокруг или недалеко от вилл часто находились деревни либо отдельные хижины, точно такие же, как и до римского завоевания. Особенно много этих хижин было в западной части Галлии, менее романизованной, чем восточная.

Особое место занимали земли по Рейну. Это была граница Империи, и порой весьма угрожаемая, поэтому здесь было сосредоточено большое количество войск, что придавало провинциям военный характер. Легионные лагеря и места стоянок отдельных отрядов привлекали торговцев, ремесленников и прочий люд. В результате население скоро стало довольно смешанным, а к переселенцам присоединялись ветераны, остававшиеся в привычных за долгое время службы местах. Вырастали колонии римских граждан. Однако собственными ресурсами приграничных провинций воины обойтись не могли. К тому же значительная часть земли была изъята из хозяйственного оборота для военных нужд, поэтому сюда шли товары из Галлии и Испании, Африки и Италии, из других регионов римского Средиземноморья. Области, расположенные вдоль рейнской границы, почти ничего не экспортировали. Они было довольно основательно романизованы, но их романизация носила односторонний характер, будучи преимущественно военной.

Большое количество войск находилось и в Британии, где почти не прекращались военные действия. В ходе их воинские части продвигались к северу, пока не дислоцировались в районе пограничных валов. В тылу появились четыре ветеранские колонии. Но кроме этих колоний городов в Британии было мало. Долгое время в стране имелся всего один муниципий — Веруламий. Даже Лондиний (совр. Лондон), являвшийся довольно крупным торговым и ремесленным центром и фактически столицей провинции, получил статус муниципия, вероятнее всего, только во II в.

Римская армия в Британии была гораздо меньше связана с местным населением, чем рейнская: воины легионов и вспомогательных частей обычно доставлялись с материка. Это могло быть вызвано тем, что войны в Британии продолжались, и римляне не имели оснований доверять местным уроженцам. Этническая рознь ограничивала контакты с аборигенами не только действующих частей, но и ветеранов. Колонии в Британии не стали такими очагами романизации, как это было на континенте. Земельные участки ветеранов располагались вокруг колоний. К городам и дорогам стремились и виллы романизованных британцев, связанных с рынком, ремеслом и поставками армии. А за этими пределами жили почти не менявшейся жизнью британские крестьяне, сохранившие и древние круглые хижины, и доримские способы обработки земли. Конечно, они платили налоги, покупали товары на городском рынке, а чаще у странствующих торговцев, кое-что продавали, так что в некоторой степени втягивались в существовавшую систему товарно-денежных отношений, но в целом сохраняли натуральное хозяйство.

Британию можно рассматривать как переходную к третьей зоне — не романизованной. На острове имелись и территории, полностью в эту зону входившие. Это горные районы в центре и на северо-западе острова. Жители здесь занимались скотоводством и не поддавались римскому воздействию. Такие нероманизованные зоны имелись также в Галлии, Испании и африканских провинциях. Так, в испанской Басконии существовал родовой строй. То же самое можно сказать о берберах, населявших южные окраины Нумидии и Мавретании (эта зона подчинялась римским властям только политически). Никаких следов романизации не отмечено до конца II в. до н. э. во внутренних районах Далмации и Мезии.

Таким образом, в западных провинциях Римской империи в I–III вв. выделялись три зоны, отличавшиеся друг от друга степенью романизации. Внутри них имелись региональные различия; границы зон не всегда четкие, иногда спорно отнесение конкретной территории к той или иной зоне, однако в целом эти три зоны выделяются достаточно ясно.

В романизованной зоне господствовал, а в романизующейся развивался античный уклад. Основной ячейкой хозяйственной, общественной и культурной жизни являлся город римских или латинских граждан с сельской округой, имевший статус муниципия или колонии. В Галлии роль округи играла civitas, центром которой был данный город. Земельные владения граждан на муниципальной или колониальной земле были сравнительно небольшими. Их средний размер различался в зависимости от характера сельскохозяйственных культур, плодородия почвы, плотности населения. В большинстве случаев он составлял приблизительно 120–200 югеров, т. е. 30–50 га, причем в Нарбонской Галлии он был несколько большим, чем в Испании. В Трех Галлиях и на Рейне имения были обширнее, достигая 400, а в Бельгике иногда и 1000 югеров (соответственно 100 и 250 га). Уровень жизни землевладельцев тоже был разным. Наряду с хозяевами небольших владений известны богачи, имевшие несколько имений. Таким был, например, испанец Публий Руфий Флавс, завещавший отпущенникам своей жены пригородное имение, что позволяет предполагать наличие у него и других владений. Эннии Юлии в Бетике имели Сенианское и Прибрежное поместья. В Восточной Галлии известны 13 имений среднего размера (около 400 югеров), зависевшие от хозяина одной виллы. Поместья одного владельца могли располагаться в разных местах и даже провинциях.

В имениях, расположенных в романизованной зоне, работали преимущественно рабы. Рабство распространялось, хотя и медленнее, и в романизующейся зоне, переплетаясь там с доримскими социальными отношениями. В кельтском обществе Галлии и Британии и у кельтиберов Испании была широко распространена клиентела. Теперь это установление внедрялось в сеть античных социальных связей. Клиенты широко эксплуатировались землевладельцами наряду с рабами и даже, может быть, в большем масштабе, чем последние.

Разнообразную ремесленную продукцию изготовляли в основном мелкие мастерские. По клеймам амфор, ламп, столовой посуды известно большое количество испанских и особенно галльских гончаров, в изобилии поставлявших свои изделия не только на местный рынок, но и за пределы провинций. В таких мастерских тоже использовались рабы, но очень широко был распространен и свободный труд.

Практически во всех западных провинциях существовала и императорская собственность. Монополией принцепса были рудники, ему принадлежали и некоторые крупные имения — сальтусы, существовавшие в Бельгике, Верхней Германии, Британии, Нумидии и даже в сенатских Бетике и Африке. Эти владения не входили в систему городов и civitates. Часть их могла обрабатываться рабами, а часть сдавалась в аренду мелким держателям. В аренду сдавались и рудники, как это было, например, в Випаскском руднике в Лузитании. Золотые рудники в Северо-Западной Испании в аренду не сдавались, а разрабатывались императорскими рабами под управлением прокуратора.

Часть своих земель сдавали в аренду и крупные землевладельцы Трех Галлий, все более закрепляя на земле запутавшихся в долгах арендаторов. Часть этих крупных землевладельцев составляли сенаторы, чьи владения, как и императорские, изымались из ведения городов. С увеличением в сенате числа выходцев из провинций в них распространялись и не зависимые от городов сенатские владения.

В западных провинциях существовал и крестьянско-общинный уклад. Свободные крестьяне не исчезли, они встречались во всех зонах романизации. Некоторые общины принесли с собой италийские иммигранты. Другие возникли в результате разложения родовых общин, как это можно видеть в романизующейся зоне Испании. Третьи явились результатом внедрения в провинциальное общество местных объединений, как это имело место в Галлии.

В центре и на северо-западе Испании, в ряде районов Галлии (особенно на северо-западе — в Арморике), в Британии и на северо-западе Африки сохранялись родоплеменные отношения.

Таким образом, ни с точки зрения романизации, ни с точки зрения социальных отношений западные провинции Римской империи в I–II вв. не представляли собой единства. И все же ведущее место занимала романизованная зона с господствующим там античным укладом. В хозяйствах рабовладельцев и землевладельцев античного типа производилась основная масса продуктов, игравших важную роль в имперской экономике. Города являлись главными плательщиками налогов. Рабовладельческая знать западных провинций прямо или косвенно включалась в правящий слой государства, поэтому независимо от того, как складывались социальные отношения в конкретных районах, в целом общество западноевропейских провинций было античным.

О романизации восточных провинций в полном смысле слова говорить нельзя, так как там, как уже говорилось, практически полностью сохранялась старая цивилизация. Но отдельные аспекты этого процесса отмечаются и там.

После опустошительных гражданских войн конца республики наступила эра мира и относительной безопасности. Гражданская война 68–69 гг. ни по продолжительности, ни по разрушениям не шла в сравнение с ними. Обстановка «римского мира» способствовала экономическому подъему восточных провинций. Вездесущие восточные торговцы появлялись не только в Италии и Риме, но практически во всех провинциях. Отдельные товары, такие как папирус и хлеб Египта, стекло и пурпурные ткани Сирии, вино и мрамор Греции и другие, приобретают общеимперское значение. Присоединение к империи новых территорий открывало их и для восточной торговли. В Сирии к средиземноморскому побережью выходил Великий шелковый путь, по которому велась торговля вплоть до Китая. Через провинции Аравию и Египет шел торговый путь в Южную Аравию и Индию. На этих и других дорогах вырастали «караванные города», такие как Петра или Пальмира, становившиеся важными узлами связи.

Города в это время переживали значительный рост. Антиохия, Милет и особенно Александрия становились крупнейшими центрами всего Средиземноморья. Римляне поощряли распространение городской системы, так как города являлись основными ячейками античного мира, и на них в большой степени опирались они в управлении провинциями. Римская политика способствовала преобразованию деревень в города и созданию новых городов, прибавлявшихся к уже существовавшим полисам. И организовывались они по полисному типу. Даже в Египте, где при Птолемеях было всего 3 полиса, теперь появились новые.

Происходили важные социально-экономические изменения и в деревне. Были ликвидированы огромные царские хозяйства. Часть их передавалась городам, и на них возникали владения граждан, а это была собственность античного типа. Владельцами другой части оказывались императоры. Сокращались владения храмов, и уменьшалась роль гражданско-храмовых общин. Все это вело к сокращению сферы восточных элементов общественной структуры и увеличению античной сферы.

Значительный вклад в усиление античного элемента внесли сами римляне. Богатые и культурные греческие и восточные города притягивали многих римлян и италиков. Престижно было не только получить образование в Греции или Малой Азии, но и просто путешествовать по Востоку. Многие и оставались там. Часто они не включались в число местных граждан, а образовывали в полисе собственную организацию, которая могла вмешиваться в его дела. Другим важным элементом становились колонии, особенно созданные Августом и его первыми преемниками, заселенные преимущественно отставными солдатами. Позже титул колонии, как и на Западе, стали давать некоторым местным городам без выведения туда поселенцев. Такие люди римский элемент, разумеется, не увеличивали.

Большую роль в этих провинциях, как и на Западе, играла армия. Довольно много легионов было в Сирии, так как ей постоянно угрожала опасность со стороны Парфии и она была плацдармом для вторжения в Армению или Парфию. При Антонинах на парфянской границе было сосредоточено 8 легионов из 28 имевшихся в римской армии, т. е. почти 30 %. В отличие от западных провинций в Сирии легионы располагались не в отдельных лагерях, а в городах или вблизи них. Это усиливало взаимотяготение военных и гражданского населения. А со времени Адриана местные жители стали включаться в число легионеров (и соответственно ветеранов).

Полисная система в Греции и на Востоке, таким образом, не только не была разрушена, но, наоборот, развилась, увеличив сферу своего действия. Но сами полисы претерпели значительные изменения. Ослаблялся и в какой-то степени размывался замкнутый характер гражданского коллектива. Полисы, сохраняя самоуправление, основанное на республиканских началах, в еще большей степени, чем в эпоху эллинизма, подчинялись провинциальным и центральным властям. Порой местные власти раболепно спрашивали разрешение у наместника для проведения самых мелких мероприятий, хотя имели на это полное право. Так, власти вифинского города Прусы просили разрешить им построить баню. В свою очередь, римские власти подчеркивали свое уважение к полису и его институтам, но на деле все чаще вмешивались в их деятельность, а представителей полисных властей рассматривали как вид бесплатных для казны чиновников.

Официально города занимали разное положение. Афины, например, считались независимыми и союзными. Много было так называемых свободных городов. Колонии и муниципии обладали римским правом, но в реальности положение городов нивелировалось. Все они подчинялись провинциальным властям, почти все платили налоги, ни один город не мог вести самостоятельную внешнюю политику.

Нивелировалось и положение в деревне. Исчезли многочисленные категории сельского населения. Все они становились «сельчанами», являвшимися общинниками, а наряду с ними существовали арендаторы, переселенцы и рабы. Последние, как и вольноотпущенники, в большей мере обслуживали своего нынешнего или бывшего хозяина, чем непосредственно занимались сельским трудом. Некоторые рабы и вольноотпущенники получали земельные участки и работали на них наряду с крестьянами, но в целом в деревне преобладал не рабский, а свободный или полузависимый труд.

Гражданская политика осуществлялась и в восточных провинциях. Постепенно все большее число их уроженцев получало римское гражданство, что вело к включению греко-эллинистической элиты в правящий класс Империи. Со времени Траяна резко увеличилось количество сенаторов — выходцев из восточных провинций. При этом императоре они составляли более трети всех известных сенаторов-провинциалов. С течением времени их доля росла, достигнув более половины при Марке Аврелии. Увеличивалось и число всадников, вовлеченных в императорский аппарат. Образованные, имеющие многовековой опыт работы, грекоязычные (но знавшие при этом и латинский язык) всадники все чаще занимали чиновничьи должности и на самом «верху», и в местной администрации.

Двойственность, свойственная эллинистическому обществу, сохранялась и в римское время, но роль античного элемента в ней усилилась. О трех зонах, подобных существовавшим в западных провинциях, можно говорить и здесь. Полностью античными зонами были, разумеется, Греция, а также прилегающие к ней районы, большая часть провинции Азии и отдельные территории других провинций. Во многих случаях ячейки античного и восточного обществ существовали чересполосно. Часто город был очагом античности, а его сельская округа сохраняла восточный характер. Существовали, наконец, территории, где только политические и военные средства сохраняли римскую власть. В эту зону включались и те районы, где господствовали древневосточные порядки (как большая часть Египта), и те, где еще сохранялся родовой строй (как у арабских племен Сирии и Аравии).

Итак, провинции втягивались в экономическую систему Римской империи. Товары беспрепятственно циркулировали в пределах римских границ. Основными потребителями являлись Италия и особенно Рим, требовавший в год приблизительно 150–300 тыс. т зерна, не считая вина и масла, чему в немалой степени способствовала алиментарная политика императоров. Другой важнейший потребитель — армия. Снабжение воинов и плебса было главнейшей задачей императоров. Столь же бесперебойного снабжения требовали и император со своим двором, и сенат, и все более разраставшийся государственный аппарат. Многие товары, особенно ценные восточные и греческие, потребляли частные лица.

Можно говорить о различных уровнях торговых связей. Первый уровень — общеимперский. Ряд товаров приобретал общеимперское значение. Кроме хлеба, масла, папируса, металлов это были преимущественно предметы роскоши, потребляемые богачами. Второй уровень — межпровинциальный. Некоторые продукты сельского хозяйства и ремесла, как, например, массовая столовая посуда, не столько изготавливаемая на гончарном круге, сколько штампованная в формах, широко распространялась за пределами своих провинций, но не охватывала всю империю, а только ее часть. Так, галльская керамика уверенно завоевывала западный рынок, но почти не встречалась на Востоке, где такое же место занимала однотипная самосская. Третий уровень — региональный, когда товары распространяются в данной провинции или группе провинций, в одном регионе, как та же керамика, но не выходя за эти пределы. Самым же массовым был последний уровень — местный (здесь вели торговлю горожане и окрестные сельчане). Каждый город представлял собой хотя бы небольшой рынок. Некоторые поселения так и назывались — торжища (fora). Многие из них занимали среднее положение между городом и деревней.

Исторические и географические условия вели к специализации отдельных территорий на одном или нескольких видах сельскохозяйственного и ремесленного производства, что усиливало экономическую взаимозависимость различных частей Империи, включая Италию. Развитию торговли способствовало преобладание мелкой и средней собственности. Мелкие и средние собственники, естественно, не могли за счет собственных средств удовлетворить все свои потребности. Одновременно богатели представители высших классов, требовавших все новых товаров, предметов роскоши и удовольствий.

Развитию торговли способствовало существование единой монетной системы. Старые монеты, восходившие к доримским временам, почти исчезли. На Востоке некоторые города еще выпускали свою серебряную и бронзовую монету, но ходила она только в округе данного города, а наряду с ней обращались и имперские монеты. Монетных дворов в империи было несколько, но все они чеканили одни и те же монеты. Сенат мог выпускать мелкие бронзовые монеты, но под строгим контролем императора, выпуск же золотой и серебряной монеты был только императорской монополией.

Конечно, это не означает, что экономика ранней империи была абсолютно товарной. Сохранились многочисленные элементы натурального хозяйства, а в некоторых районах они даже преобладали. Но основной тенденцией развития экономики в I–II вв. было усиление товарности. Римская империя не была государством, созданным только силой оружия, чье единство поддерживалось бы исключительно политическими и силовыми средствами. Она была связана многочисленными хозяйственными нитями.

Имперское общество было многоукладным. Прежде всего надо отметить античный уклад. В начале имперской эпохи он господствовал в Италии, хотя там постепенно все больше терял свои позиции. Но с упадком в этой стране он завоевывал новые позиции в провинциях. Расширялась его сфера и на Востоке, где он существовал задолго до прихода римлян. В рамках этого уклада основной ячейкой хозяйственной, общественной и культурной жизни был город римских или латинских граждан с его сельской округой. В восточной части империи это был полис, либо сохранившийся от доримских времен, даже если он какое-то время официально и не имел привилегированного статуса, либо ставший им в римскую эпоху, в западных провинциях, как и в Италии, — муниципий, образовавшийся в результате получения данной общиной гражданства, и в обеих частях — колония, выведенная римским правительством или получившая эти привилегии по его решению.

Городов в Римской империи было сравнительно много — более тысячи. Располагались они далеко не равномерно. Их было много по побережью Средиземного моря и на некотором расстоянии от него. Очень урбанизированными были кроме Италии, Греции и Македонии также Южная и Восточная Испания, Южная Галлия, Северная Африка, побережье Иллирии, западная и южная часть Малой Азии, Финикия и прибрежная Сирия. За пределами этих территорий городов было значительно меньше. Города были очень разными по населенности. Средние насчитывали 10–15, иногда 20 тыс. жителей, а мелкие — от 2 до 3 тыс. Существовали и более крупные города — с населением в 50–100 тыс. человек. Наконец, выделяются «мегаполисы»: кроме Рима, число жителей которого в эпоху империи превышало 1 млн, это были Александрия, Карфаген, Антиохия. Непосредственно в городах жило приблизительно 10 % всего населения империи.

Внешний вид городов более или менее становится единообразным. Провинциальные города стараются стать уменьшенными копиями Рима. Город, основанный заново, обычно имел вид прямоугольника (почти квадрата) и был распланирован по четкому прямоугольному плану. На пересечении кардо и декуманус находился форум, на который выходили курия, базилика и храм (храмы могли находиться и в других местах города). В городе имелись театры и цирки, а среди городской застройки — библиотеки и термы. Основную часть города занимали жилые дома, каждый из них — обширный квадрат. В городах могли выделяться ремесленные кварталы, а при нахождении города на берегу моря или реки — порты.

Такой идеальный план легче всего было осуществить при основании новых городов, хотя и в таком случае на его воплощение влиял характер местности. Если же город располагался на месте старинного местного поселения, то последнее оказывало свое влияние на некоторые стороны урбанизма. Например, в старинном финикийском Гиппоне Регии в Африке римлянам пришлось следовать старому городскому плану, но и там возникли здания и пространства римского типа. Был построен прямоугольный форум, с трех сторон окруженный портиками, а недалеко от него — еще ряд сооружений, в том числе храмы. К северу от форума располагался фонтан, вокруг которого разветвлялась дорога, идущая с севера, которая затем огибала форум. Дальше находился рынок, представлявший собой квадратный открытый двор с магазинами по бокам. В южной части Гиппона размещались бани. Блоки жилых домов образовывали решетчатую сетку города. Один из районов Гиппона был расположен на самом берегу моря. Специальная высокая стена защищала его от морских штормов и одновременно укрепляла сырую почву. Он был создан римлянами, самые древние его следы относятся к I в. В Карфагене римляне разровняли вершину холма Бирсы, где ранее размещалась пуническая цитадель, и возвели там огромный форум площадью почти 75 тыс. кв. м. Форумы, а также портики, базилики, храмы, театры, амфитеатры создавались и в других районах города. Однако карфагенские порты имели в основном прежний вид, а дома вблизи набережной сохраняли старую пуническую ориентацию.

Даже в восточных провинциях, где существовали свои старинные традиции, внешний вид многих городов романизуется. Они пересекаются прямыми улицами, сооружаемые в них портики напоминают римские. Афины столь значительно перестраиваются и достраиваются, особенно при императоре Адриане, что возникают как бы два города, соединенные друг с другом торжественной аркой, — старый город (город Тесея) и новый (город Адриана). На восточном побережье Средиземного моря таким «римским» городом выглядел Берит. Он был распланирован по римскому образцу, его перпендикулярно пересекали кардо и декуманумс, а параллельно им располагались другие улицы, так что весь план города напоминал прямоугольную сетку. В нем были построены два форума, Капитолий, базилика, театр и амфитеатр, термы. Воду доставлял специальный акведук. Улицы украшались колоннадами, а в общественных местах стояли копии знаменитых греческих статуй. К югу от города на морском берегу располагались открытые морю виллы местных богачей. Колоннады украшали также улицы Библа, в котором имелись еще театр, базилики, храмы римского типа с коринфскими портиками. Форум, ипподром, театр и широкие мощеные улицы, украшенные колоннадами, имелись в Тире; одна из этих улиц соединяла два порта города и была, по крайней мере частично, вымощена не обычными плитами, а мозаиками. Еще поразительнее случай с Пальмирой, являвшейся столицей зависимого царства. Город тоже в основном принял римский вид, включая прямоугольную планировку городской сети. И здесь строятся здания общеимперского типа, как, например, театр.

Однако преувеличивать римское воздействие на восточные города не надо. В том же Берите к северу от города римского типа располагался старый, сохранявший далеко не прямоугольную систему планировки. В Пальмире улицы украшались колоннадами скорее восточного типа, и многие колонны использовались для крепления тентов, перекрывавших улицы во время жары. Но все же если не города в целом, то значительная их часть принимала вид, обычный для восточной части Римской империи.

Каждый город обладал и сельской округой. Горожане владели земельными участками именно как граждане данного города, а сельчане считались такими же муниципалами, политами, колонистами, как и те, кто жил внутри городских стен. Во многих случаях владеть землей в римское время могли и поселенцы, не имевшие гражданства данного города, но их права были ограничены. Земельные владения граждан и частично поселенцев на городской территории были сравнительно небольшими. Их размер зависел от характера земледельческих культур, плодородия почвы, плотности населения, исторических традиций и политических условий. Так, в романизованной зоне Запада он составлял приблизительно 120–200 югеров (30–50 га). За ее пределами имения были более обширными, достигая 400, а в некоторых местах и 4 тыс. югеров, т. е. 1 тыс. га.

Уровень жизни муниципальных землевладельцев тоже был разным. Наряду с хозяевами небольших имений были богачи, владевшими несколькими имениями. Например, в восточной части Галлии, как уже говорилось, известны 13 имений среднего размера (каждое приблизительно по 400 югеров), принадлежавших одному владельцу. Поместья одного господина могли располагаться в разных местах и даже провинциях. Но при всей концентрации богатства в руках одного хозяина или одной семьи каждое такое имение сохраняло хозяйственную автономию.

В имениях, расположенных в Италии и Греции и в романизованной зоне, работали преимущественно рабы. Рабство распространялось, хотя и медленнее, и в менее романизованной зоне, переплетаясь там с доримскими социальными отношениями, в частности с клиентелой. Эти установления вплетаются в сеть античных социальных связей. В ряде районов Испании, Галлии, Британии клиенты широко эксплуатировались наряду с рабами и даже, может быть, в еще большем масштабе. В восточных провинциях в основном эксплуатировались крестьяне-общинники (кометы), а также арендаторы, что не исключало и использования рабов.

Часть производимых ремесленниками изделий изготавливалась в имениях, но основная масса ремесленников сосредотачивалась в городе. Ремесленные мастерские были преимущественно мелкими. Известны мастерские, выпускавшие однотипную продукцию. В мастерских применялся как рабский, так и свободный труд. Соотношение того и другого было различным в зависимости от вида ремесла и региона. На Востоке, где социальное развитие зашло довольно далеко и имелось громадное количество неимущих людей, готовых взяться за любую работу, доля свободного труда была больше, чем на Западе. Основную массу торгового люда тоже составляли мелкие торговцы, хотя в Империи были и крупные купцы, занимавшиеся по большей части оптовой торговлей.

Наряду с этим укладом существовал и крупнособственнический, чисто частный. Владения таких хозяев были исключены из городских земель. В первую очередь данный уклад был представлен императорской собственностью. Монополией императора, как уже было сказано, являлись рудники, ему же принадлежали некоторые карьеры и ремесленные мастерские. В его собственности были и крупные земельные владения — сальтусы, имевшиеся не только в Италии или императорских провинциях, но и в сенатских. Ими управляли прокураторы, располагавшие полной административной властью, практически не подчинявшиеся наместнику провинции и обладавшие даже собственной вооруженной силой. Императорские владения составляли patrimoium Augusti, а кроме того, каждый император имел и свои личные владения — res privata. В результате он оказывался самым богатым человеком в империи. «Исключенными», т. е. не входившими в городскую территорию, имениями владели и сенаторы.

Существовали и другие крупные землевладельцы, и в их числе — разбогатевшие вольноотпущенники. В Италии в результате кризиса муниципального землевладения таких имений становилось все больше. Они образовывали латифундии, т. е. обширные имения, встречающиеся и в провинциях. Например, во времена Нерона половиной провинции Африка владели всего 6 человек. Имения приносили огромные доходы. Так, в начале императорской эпохи сенатор Гн. Корнелий Лентул обладал богатством в 400 млн сестерциев, а фактически правивший государством в первые годы правления Нерона Сенека — в 300 млн сестерциев. Часть владений обрабатывалось рабами, но эффективно организовать рабский труд в столь больших масштабах было практически невозможно, поэтому значительную часть земли отдавали арендаторам. Часто, особенно в императорских сальтусах, первичными арендаторами были относительно крупные, так называемые кондукторы, которые затем сдавали землю мелким арендаторам — колонам, так что в латифундиях в основном работали не столько рабы, сколько колоны. Подобные явления наблюдаются и в рудниках, сдаваемых последним в аренду. Впрочем, наиболее ценные золотые рудники в аренду не сдавались и разрабатывались императорскими рабами.

На Востоке сохранялись владения храмов. Их размеры сократились, но сами они продолжали существовать. Взаимоотношения внутри этих религиозно-административно-хозяйственных единиц оставались теми же, что и в доримское время.

Значительное место в социально-экономической ткани империи занимал крестьянско-общинный уклад. Свободные крестьяне не исчезли, они были и в Италии, и в провинциях. Их значительная часть проживала в рамках городов на тех же правах, что и собственно горожане, т. е. они являлись муниципальными (полисными) землевладельцами. Другие же объединялись в сельские общины. Некоторые общины принесли с собой италийские переселенцы, иные возникли в результате разложения родовых общин, третьи явились результатом внедрения в провинциальное общество местных объединений. В восточных провинциях общины существовали с незапамятных времен, предшествуя не только римскому, но и греко-македонскому завоеванию.

Таким образом, с точки зрения социальных отношений Римская империя I–II вв. не была единой. Ведущее место в ней занимал античный уклад или в римском (в Италии и западных провинциях), или в греко-эллинистическом (в Греции и на Востоке) варианте. Он господствовал в романизованной зоне и занимал важные позиции в романизующейся. В хозяйствах рабовладельцев и землевладельцев античного типа производилась основная масса продуктов, игравших важную роль в имперской экономике. Со времени Августа не только Рим, но и вся Италия были освобождены от уплаты прямого налога. Позже такое «италийское право» стали давать в виде награды и некоторым провинциальным городам. Но большинство провинциалов платило довольно тяжелые налоги. И главными их плательщиками являлись города античного типа. Тяжесть косвенных налогов падала на те центры, в которых активнее шла экономическая и общественная жизнь, т. е. опять же на колонии, муниципии, полисы. Города были и одной из важнейших опор императорской власти. Рабовладельческая знать провинций прямо или косвенно включалась в правящий класс государства. Города античного типа являлись и центрами культуры, поэтому независимо от того, как складывались отношения в конкретных районах, в целом римское имперское общество было античным.

Все больше провинций становилось частями единого организма — Римской империи. Провинциалы входили во все сословия, занимали самые разные посты наряду с римлянами и италиками. Траян, как уже говорилось, был первым уроженцем провинции, достигшим трона. Правда, и он, и его преемники из династии Антонинов являлись потомками италийских колонистов. И нужно было ожидать кризиса Римской империи, чтобы императором стал романизованный провинциал. Но на других ступенях общественно-политической лестницы, включая сенаторов, коренных провинциалов становилось все больше. Это, однако, относилось лишь к тем уроженцам провинций, которые имели римское гражданство. И хотя последнее распространялось все более, значительное число провинциалов его еще не имело. И это сдерживало включение провинций в единую социально-политическую ткань Римской империи.

Антонин умер 7 марта 161 г., и его наследниками стали Марк Аврелий, принявший имя Император Цезарь Марк Аврелий Антонин Август, и Люций Вер (Император Цезарь Люций Аврелий Вер Август). Антонин явно отдавал предпочтение первому, делая наследником всего своего имущества свою дочь — жену Марка и призывая своих советников оказать помощь именно Марку Аврелию. Однако, выступая в сенате после смерти Антонина, Марк настоял на передаче точно таких же полномочий и Люцию Веру. Такое подчеркнуто уважительное отношение к своему брату по усыновлению очень понравилось и сенаторам, и римской публике и увеличило популярность нового принцепса и его соправителя. Ей способствовали и личные качества Марка, его внешний демократизм, подчеркнутое уважение к другим людям, дозволенность относительной свободы слова.

Впервые в римской истории у власти оказались два формально равноправных августа. Их совместное правление подчеркивалось монетами, прославлявшими Concordia Augustorum (согласие августов). Однако оба императора были очень разные люди. Марк был не только старше (ему в тот момент было около 40 лет), но и обладал более зрелым и ответственным характером. Прекрасно образованный, он был видным философом стоической школы, по существу являясь последним крупным философом-стоиком. Его философия очень пессимистична: все бренно; жизнь человека лишь миг в потоке времени, и в этом потоке все повторяется, так что в мире пет ничего нового; бессмысленно стремиться к славе и богатству, ибо богатство нельзя унести в иной мир, а славу забудут уже ближайшие потомки, да и что будет после смерти, неизвестно; единственный смысл жизни — твердое исполнение своего долга и покорность судьбе. Поэтому он всю свою сознательную жизнь и стремился как можно лучше исполнять выпавший на его долю долг и не противиться судьбе. Уже при жизни своего приемного отца Марк Аврелий выполнял ряд ответственных поручений.

После смерти Адриана, пока Антонин сопровождал прах императора, Марк, находясь в Риме, исполнял необходимые обряды и, занимая в этом году пост квестора, устроил в честь умершего принцепса гладиаторские игры. Позже вместе с Антонином он был консулом, а в 146 г. получил трибунские полномочия. Так что Марк был вполне подготовлен к исполнению императорской миссии. Да и Антонин не скрывал, что именно в Марке он видит своего преемника. Сразу после усыновления он дал ему имя Марк Элий Аврелий Вер Цезарь, и на реверсе некоторых монет стали появляться портрет юного цезаря и его имя. Император женил Марка на своей дочери[118] и ввел его во все жреческие коллегии. При жизни Антонина Марка уже официально называли «лучшим», как Траяна, и «благочестивейшим». Последнее явно связывало его с приемным отцом. Вер был не только моложе, но и легкомысленнее. Он любил удовольствия и был своим в кругах «золотой молодежи», поэтому естественно, что реальная власть принадлежала Марку. К тому же пост верховного понтифика, который считался неделимым, занимал только один Марк. Вер же лишь в случае необходимости выполнял его поручения.

Такое очень важное поручение Вер получил в 162 г. Парфянский царь Вологез решил использовать смену императоров в Риме и казавшееся двоевластие, чтобы окончательно решить в свою пользу армянский вопрос. Он вторгся в Армению и поставил там царем парфянина Пакора. Легат Каппадокии Μ. Седатий Севериан пытался воспрепятствовать этому, но потерпел сокрушительное поражение и покончил с собой. Или одновременно, или вскоре после этого парфяне вторглись в Сирию, получив при этом поддержку части сирийского населения. Сирийский наместник Л. Аттидий Корнелион был разбит. Такой поворот дел чрезвычайно встревожил Марка. Были собраны громадные силы, в значительной степени даже оголены другие границы, и во главе этого огромного войска на Восток был отправлен Вер. Вместе с ним туда направилась, естественно, часть преторианской гвардии во главе с опытным префектом Фурием Викторином. Вера сопровождал знающий военный командир Μ. Понтий Лелиан.

^{Марк Аврелий}

В Сирии правой рукой Вера был Г. Авидий Кассий, сириец, хорошо знавший положение на своей родине. Встав фактически во главе армии, Кассий жесткими мерами восстановил упавшую воинскую дисциплину и подготовил войско к решительному контрнаступлению. Вер в основном оставался в Антиохии, предаваясь удовольствиям, в том числе находя утешение в объятиях прекрасной Пантеи.

В это время его полководцы успешно начали кампанию. Μ. Статий Приск, заменивший Севериана в качестве наместника Каппадокии, вторгся в Армению, взял ее столицу Артаксату (Арташат) и посадил на армянский престол Соэма (или Сохема). Новый царь не только принадлежал к правящей в Армении династии Аршакидов (родственной парфянским царям), но и был одно временно римским гражданином под именем Г. Юлия Соэма. Это окончательно включило Армению в сферу политического влияния Римской империи. Основная армия во главе с Авидием Кассием перешла Евфрат и двинулась в Месопотамию. Около Дура-Европос парфяне были разбиты. В Осроене, как и в Армении, на трон был посажен римский ставленник Ману VIII, уже бывший царем, но изгнанный парфянами.

Продолжая поход, римляне взяли Селевкию и Ктесифон, и вскоре вновь, как при Траяне, вся Месопотамия оказалась в их руках. Кассий даже направился в Мидию, готовясь к полному сокрушению Парфянского царства, но в это время в армии началась эпидемия чумы. Продолжать в этих условиях военные действия было невозможно. Римляне отступили, но и у парфян сил для контрнаступления не было. В результате в 166 г. был заключен мир, по которому в Армении вновь утвердился угодный римлянам царь, а небольшая часть Месопотамии на ее северо-западе была присоединена к Риму.

Угроза со стороны парфян была столь страшной, что на войну с ними были посланы войска из самых разных частей империи.

^{Люций Вер}

Теперь армии возвращались, неся с собой чуму. В Римской империи разразилась невиданная по своему масштабу эпидемия. Пожалуй, в античной древности не было ничего подобного. Она продолжалась несколько лет и охватила значительную часть государства, включая Италию. Чрезвычайно пострадала от нее и армия. Погибли не меньше миллиона человек, т. е. 2 % всего населения Римской империи. И даже позже в Риме каждый день убирали с улиц не менее 2 тыс. трупов.

Марк принял энергичные меры, чтобы хоть как-то уменьшить размеры эпидемии. Религиозные церемонии должны были вернуть расположение богов, очистить город и, главное, успокоить людей. Кроме того, тщательно осматривались похоронные повозки, были запрещены погребальные процессии, в которых обычно участвовало довольно много людей, был установлен контроль над кладбищами, сокращено время заупокойных пиров. Это несколько уменьшило размах эпидемии, но, естественно, не ликвидировало ее. Эпидемия подорвала не только человеческие ресурсы государства, но и психологическую устойчивость людей, способствуя нарастанию кризисных явлений в психологии и мышлении римлян.

После возвращения Вера оба императора 12 октября 166 г. отпраздновали блестящий триумф и, приняв почетные титулы, стали Армянскими, Парфянскими и Мидийскими Величайшими. После этого Вер вернулся к привычным столичным удовольствиям. Но вскоре и ему, и Марку пришлось отправиться на новую войну.

Угрожающим было положение не только на Востоке, но и на Западе. Вновь начались военные действия в Британии. В 171 г. мавры, прорвавшись через провинцию Тингитанскую Мавретанию, стали опустошать южно-испанскую Бетику. Марку пришлось изъять последнюю из ведения сената и послать туда войска, разбившие варваров. Чтобы предотвратить их дальнейшие вторжения в римские провинции, в Мавретанию была направлена карательная экспедиция, однако желаемых результатов она не дала. Но самым опасным являлось то, что в движение пришел германский мир. У германцев закончился период стабильности и началось время миграции. Племена готов, живших ранее в районе устья Вислы, двинулись на юг, и под их давлением тронулись и другие племена. Хатты снова усилили давление на границу на верхнем Рейне и Дунае. Марк назначил наместником Верхней Германии своего друга и соученика Г. Ауфидия Викторина, дав ему специальное поручение отбить хаттов. В 162–165 гг. тот с успехом выполнил его. В Британии был дан отпор очередным атакам каледонцев, населявших северную, не подчиненную римлянам часть острова.

Но очень скоро самой опасной стала дунайская граница. Впервые появившиеся в районе Дуная лангобарды прорвались в Паннонию. Они были отбиты, но это был лишь первый эпизод долгой борьбы с германцами и сарматами на Дунае и в прилегающих регионах. На левом берегу Дуная давно существовало государство маркоманов. Хотя иногда между ними и римлянами происходили столкновения, как, например, при Домициане, в целом оно оставалось клиентским и практически защищало в своем секторе римскую границу. Маркоманы даже служили в римских войсках. Однако давление готов и других племен, с одной стороны, и необходимость римлянам перебросить основные силы на Восток — с другой, подвигли их на выступление против Рима.

Летом 166 г., воспользовавшись тем, что эта граница была почти оголена из-за войны с Парфией, маркоманы под руководством короля Балломара в союзе с другими германскими и сарматскими племенами (гермундурами, квадами, языгами и др.) прорвались через Дунай почти на всем протяжении границы. Их первая атака была отбита. В Паннонии они тоже потерпели поражение и даже запросили мира, но их главные силы все же сумели перейти Альпы и вторгнуться в Италию. Сил в Италии было мало. Отправленное против врага войско во главе с префектом претория Т. Фурием Викторином, недавно с успехом воевавшим против парфян, было разбито, и сам он погиб. Германцы разрушили Опитергий и осадили Аквилею. В Риме и Италии началась паника. Прошло 267 лет с тех пор, как последний раз внешние враги перешли Альпы, и все с ужасом ждали разрушительного нашествия. Марк призвал в Рим жрецов самых разных религий и приказал им молиться своим богам о спасении Города. Этим он демонстрировал свою надежду на восстановление pax deorum. Возможно, вся эта история была рассчитана прежде всего на римскую толпу, еще не оправившуюся от страха чумы, а теперь трепетавшую перед варварской угрозой. Император выставил на аукцион свои драгоценности, одежды и даже обстановку дворца, и на вырученные деньги стала набираться новая армия. В нее зачисляли гладиаторов и других рабов, а также полицейских, нанимались в нее и германцы, отправляемые в бой против соотечественников. Осенью 168 г. Марк, взяв с собой Вера, которого не решался оставлять в Риме, отправился на театр военных действий.

Появление в Аквилее обоих императоров произвело на варваров столь сильное впечатление, что они отступили от города. А затем главная армия, во главе с Марком оттеснила их до Альп. Одновременно в Реции другая армия, под командованием П. Гельвия Пертинакса, успешно воевала с хаттами, а в Паннонии Тиб. Клавдий Помпеян наносил удары по вторгшимся туда врагам. Была создана специальная военная группировка из двух легионов для защиты Италии и Альп во главе с бывшим консулом Кв. Антистием Адвентом. Побежденные племена запросили мира. Квады, чей царь погиб, даже согласились принять царя, поставленного им римским императором. Непосредственная опасность была устранена. Воспользовавшись этим, Вер, которому нахождение в армии было в тягость, решил вернуться в Рим. Марк, явно не доверяя своему соправителю, вызвался его сопровождать. Во время этого путешествия в начале 169 г. Вера неожиданно свалил апоплексический удар. В Риме распространились слухи о его отравлении Марком. А тот, вернувшись с прахом Вера в Рим, торжественно похоронил его в мавзолее Адриана, где до этого был похоронен Антонин Пий. Марк Аврелий остался единственным главой государства.

В октябре 169 г. Марку пришлось опять отправиться на войну, ибо положение вновь обострилось. Квады свергли своего царя Фуртиса, поставленного римлянами, и привели к власти враждебного Риму Ариогезана. Германцы вторично вторглись в Италию. Помпеяну удалось их выбить, но положение было очень сложным. В этих условиях Марк приблизил к себе Помпеяна, выдал за него, хотя и против ее воли, свою дочь Луциллу, вдову Вера, и фактически сделал его начальником своего штаба. Римляне одержали ряд побед, но потери были огромны.

Во время одной операции воины Молниеносного легиона были окружены врагами, и римские солдаты, отрезанные врагами от воды, погибали от жажды. Но в это время пошел спасительный дождь, позволивший римлянам восстановить силы и отбросить варваров. Это чудо одни приписывали Юпитеру, другие — египетскому волшебнику Амуфису, а более поздние христианские авторы — Богу, которому взмолились служившие в легионе христиане. Марк принял гордый титул Германского Величайшего. Враги были оттеснены за Дунай.

Затем римская армия перешла реку и вторглась на территорию маркоманов. Была захвачена резиденция Балломара. Маркоманы были вынуждены отступить от реки приблизительно на 6 км. Они обязались не проникать в эту полосу, выдать пленных и перебежчиков, поставлять в римскую армию свои контингенты и принять римские гарнизоны, расположившиеся в некоторых укреплениях на левом берегу Дуная (их численность достигала 20 тыс. человек). После этого в 174–175 гг. были разгромлены квады и языги. Часть пленников Марк расселил в качестве колонистов в дунайских провинциях и в Италии вокруг Равенны. В честь победы над маркоманами в Риме была воздвигнута почетная колонна Марка Аврелия, подражавшая колонне Траяна, с изображениями подвигов римской армии и императора в этой войне.

Марк планировал окончательно аннексировать территории маркоманов, языгов и квадов и создать там две новые провинции — Маркоманию и Сарматию. В таком случае граница отодвинулась бы далеко на север, создавая дополнительную безопасность для Италии. В известной степени император использовал нападение наркоманов и их союзников для возобновления римской экспансии. Снова, как при республике и Августе (до Тевтобургской катастрофы), как при Траяне, возобладало то направление, которое не забывало о вселенской миссии Рима покорить весь мир и готово было при любом удобном случае вернуться к внешней экспансии[119]. Но события на Востоке нарушили планы императора. Он был вынужден немедленно туда отправиться.

Самым влиятельным человеком в восточной части империи был Г. Авидий Кассий, сириец из г. Цирра[120], претендовавший на происхождение от одного из убийц Цезаря. Он сыграл главную роль в Парфянской войне и после нее стал легатом Сирии. Позже Марк передал ему власть над всеми азиатскими провинциями, а после подавления им в 172 г. очередного восстания в Египте и в этой стране. Практически Кассий оказался соправителем императора в восточной части государства. Префект Египта и наместники азиатских провинций были подчинены ему.

В 175 г. на Восток пришло известие о смерти Марка. Император был действительно серьезно болен, но сообщение о смерти оказалось ложным. Не зная этого, во многих провинциях и в армии очень опасались прихода к власти сына Марка Коммода, и чтобы не допустить этого, Кассий 3 мая провозгласил себя императором. Его активно поддержали не только воины, но и некоторые города, а том числе Антиохия. Власть Кассия признали Египет, Сирия, Палестина, Аравия. В результате в распоряжении узурпатора оказалось 7 легионов, что делало из его армии значительную силу. Для защиты столицы от возможного нападения войск Кассия императору пришлось снять с театра военных действий один легион и разместить его временно около Рима. Однако весть о смерти Марка оказалась ложной, и наместник Каппадокии П. Марций Вер, первым и сообщивший Марку о выступлении Авидия Кассия, отказался подчиниться узурпатору и разбил его. Император и сенат объявили Кассия вне закона, а солдаты, узнав, что император жив, сами его убили, так что, когда Марк прибыл на Восток, Кассий, чье правление продолжалось всего 3 месяца и 6 дней, был уже мертв.

Несмотря на свою кратковременность, мятеж Авидия Кассия был грозным знаком. Впервые после 69 г. перед Римом встал призрак гражданской войны. Недаром в Риме при первом же известии о выступлении Кассия началась паника. Большая часть преторианцев находилась с Марком в действующей армии, так что римский гарнизон был очень малочисленным и в случае наступления армии Кассия едва ли мог защитить столицу. Чтобы как-то успокоить жителей города, находившийся в это время в Риме 13-летний Коммод от имени отца стал раздавать гражданам деньги. После сообщения о том, что Марк направился на Восток, страсти улеглись, но ситуация оставалась сложной. Под властью Авидия Кассия находился практически весь римский Восток. Положение в Империи было столь серьезным, что управлять всем огромным государством из одного центра стало затруднительно. Территориального разделения между Марком и Вером не было, да последний в силу своего характера и не мог быть самостоятельным правителем.

Назначение Кассия «вице-королем» Востока явилось первым шагом к децентрализации управления государством. А его мятеж показал, сколь опасно сосредотачивать такую власть в руках генерала, не являвшегося родственником императора и могшего использовать свои обширные полномочия для попытки захвата всей власти. Не чужд был Кассий социальной и политической демагогии. Он всячески осуждал лихоимство высокопоставленных чиновников, в том числе префекта претория и провинциальных наместников, и противопоставлял им ценности последних республиканцев, а также заявлял о стремлении восстановить настоящий принципат[121]. Такая демагогия привлекла к нему довольно широкие круги населения восточных провинций. Особенно активную поддержку мятежнику оказала Антиохия — один из крупнейших экономических, политических и культурных центров Востока. А это означало, что некоторые города, в том числе такие важные, как Антиохия, выступают против императорской власти, по крайней мере, в том виде, в каком она сложилась во второй половине II в. Не исключено, что мятежник имел сторонников и в Риме. Ходили слухи, что сама императрица Фаустина, опасавшаяся за себя в случае прихода к власти ее необузданного сына (может быть, вспомнив о судьбе Агриппины), втайне писала Кассию, вдохновляя его если не на переворот, то на подготовку к нему. Все это делало выступление Авидия Кассия очень опасным и потребовало от императора принятия соответствующих мер.

После подавления мятежа Марк целый год оставался на Востоке, посещая различные города и занимаясь урегулированием положения в провинциях. То, что Кассия активно поддержала Антиохия, не могло его не волновать. И император стал действовать. С одной стороны, он всячески демонстрировал свою умеренность: никто из родственников Кассия не был наказан; его личное имущество, конфискованное по распоряжению сената, перешло не в императорскую, а в государственную казну; письма Кассия были сожжены нечитанными, — чтобы не войти в заколдованный круг репрессий и заговоров. Это, конечно, успокоило сенаторов, особенно восточных, которые находились или могли быть в каких-либо сношениях с мятежным генералом. С другой стороны, Марк запретил в городах, особенно в Антиохии, народные сходки, собрания, даже представления, дабы не допустить никакого скопления народа[122].

Утвердив свою власть на Востоке, Марк в 176 г. вернулся в Рим после семилетнего отсутствия. На обратном пути в Малой Азии умерла его жена Фаустина, дочь Антонина Пия. Это было очень тяжелым ударом для него. В свое время Антонин помолвил Марка с Фаустиной, когда той было всего девять лет, и с этого времени он не переставал ее любить (чего, может быть, нельзя было сказать о самой Фаустине). У них было не менее 12 детей, но некоторые из них умерли, в том числе все сыновья, кроме Коммода и пяти дочерей. Коммод уже носил титул цезаря. Еще ребенком он сопровождал отца в войне против германцев и уже в 11 лет имел титул Германского. Отпраздновав 23 ноября 176 г. триумф над германцами, Марк через четыре дня официально объявил Коммода своим соправителем, дав ему титул августа и трибунские полномочия. С этого времени императорские документы исходили от обоих императоров — отца и сына. Единственным из императорских полномочий, чего еще не было у Коммода, являлся пост верховного понтифика. Несмотря на свой возраст (ему было всего 15 лет), он стал официально ординарным консулом следующего, 177 г., а его коллегой был сделан зять Марка Плавций Квинтилл.

Коммод был прямой противоположностью отцу. Чрезвычайно эмоциональный, даже необузданный, самовлюбленный, развратный и чудовищно жестокий, трусливый и не очень умный, он увлекался спортом и гладиаторскими играми и из всех богов более всего почитал Геркулеса. Марк Аврелий понимал, что он готовит тяжелое испытание для Империи, но другого выхода у него не было. Может быть, делая Кассия фактически своим соправителем на Востоке, император рассчитывал на него как на преемника, но поднятый мятеж перечеркнул все его планы. Его ближайший помощник и зять Помпеян совершенно не стремился к власти (позже она будет ему даже предложена, но он откажется). Смерть Фаустины лишила Марка надежды на более достойного сына, а снова жениться он не хотел, чтобы не давать детям мачехи. К тому же Марк Аврелий, как уже говорилось, был философом-стоиком и поэтому считал, что раз судьба оставила ему единственного сына, то надо ей покориться, так что Коммод и должен быть наследником.

После своего возвращения с Востока Марк отпраздновал триумф над германцами и сарматами, сопровождавшийся раздачами народу денег и продовольствия. Однако пышное торжество не могло скрыть ухудшения положения. Варвары все чаще беспокоили самые разные регионы Империи. Хатты перешли Рейн и опустошали близлежащие районы Галлии. В 177 г. мавры переправились через пролив и снова вторглись в южноиспанскую Бетику. Без перерыва продолжались военные действия в Британии. Императору приходилось принимать решительные меры. Были созданы два новых легиона, увеличено количество вспомогательных частей, что в перспективе вело к усилению милитаризации страны. На какое-то время из ведения сената была изъята Бетика и присоединена к императорской провинции Тарраконская Испания, и туда были посланы войска, выбившие мавров. Однако более или менее стабилизировать ситуацию в этом регионе удалось только после дипломатических переговоров и соглашений с местным вождем. С целью лучшей координации сил Марк стал практиковать объединение под властью одного наместника и соответственно командующего воинскими частями нескольких провинций. Иногда это делалось и раньше, но при Марке эта практика приобрела довольно значительные размеры. Как когда-то Август, он приблизил к себе видных полководцев, как уже упомянутые Помпеян и Пертинакс, из которых один был сыном всадника, а другой — вольноотпущенника, а также Μ. Макриний Виндекс, павший в войне с маркоманами в 172 г. и почтенный тремя статуями, Μ. Валерий Максимиан, вышедший из всадников, сделанный претором и в качестве претория вошедший в сенат, успешно воевавший с варварами на нижнем Дунае, африканец Л. Септимий Север, выбивший мавров из Бетики, и др. Значительную роль при Марке играл нумидиец Μ. Корнелий Фронтон, известный оратор, учивший риторике будущих императоров Марка и Вера, а затем, оставаясь близким другом принцепса, оказывавший определенное влияние на его политику.

В 177 г. возобновилась война с маркоманами и их союзниками. Римские полководцы одержали победу, но положение оставалось угрожающим. И в следующем году Марку пришлось, пробыв в Риме всего полтора года, вместе с Коммодом снова отправиться на театр военных действий. Там в военном лагере в г. Виндобоне 17 марта 180 г. Марк Аврелий умер. Помпеян и другие друзья покойного принцепса вывели к солдатам 18-летнего Коммода, и те приветствовали его как императора.

Вскоре вопреки советам друзей отца (наиболее активным среди них был Помпеян), настаивавших на продолжении похода вплоть до северного океана, Коммод заключил мир, по условиям которого побежденные враги должны были выдать дезертиров и пленных, частично разоружиться, поставить в римскую армию контингенты маркоманов и языгов и не воевать с другими племенами, но при этом они восстанавливали свой контроль над отчужденной ранее полосой вдоль Дуная. Это решение поддержали люди из непосредственного окружения императора, но не все. Разногласия по поводу заключения мира или продолжения войны показывали, что на вершине римской власти не было единого мнения по поводу дальнейшего курса. Коммод склонился на сторону тех, кто считал, что удержание завоеваний на левом берегу Дуная будет стоить слишком много сил и средств, каких у Империи было уже не так много. Это означало, что он вернулся к оборонительной политике Адриана. Решившись на заключение мира, молодой император дал ясно понять, что следовать политике своего отца он не намерен, как и поддаваться влиянию его друзей и ближайших соратников. К тому же он тяготился условиями военной жизни и стремился как можно быстрее вернуться к столичным удовольствиям. Тем не менее ему все же пришлось несколько месяцев оставаться на Дунае. За это время он договорился с отдельными племенами, после чего последовало и заключение общего мира. На левом берегу реки была создана буферная зона, которая, по идее, должна была предотвратить новые вторжения германцев. Те были вынуждены даже принять условие устраивать свои собрания только в определенном месте и под контролем римского центуриона, так что говорить о полностью капитулянтской линии Коммода не приходится.

Осенью 180 г. Коммод, в скором времени принявший победные титулы Германского и Сарматского Величайших, вернулся в Рим и 22 октября отпраздновал пышный триумф.

Из 19 лет правления Марка Аврелия не менее 17 ушло на войны. И особенно опасными врагами оказались не традиционные враги парфяне, а германцы. Они не раз прорывали имперские границы и даже опустошали часть Италии. Победы над ними требовали все большего напряжения сил. И в этом плане отказ от завоеваний Марка, заключение мира, в какой-то степени обезопасившего, хотя бы и на время, дунайскую границу, и укрепление косвенного влияния Рима на приграничные германские племена явились довольно дальновидными шагами. Все это ясно говорило о наступавшем кризисе, но было не единственным его признаком. Пустела казна, что было результатом не безумного мотовства императора, как это было в I в., а усиливавшихся экономических затруднений. Исчерпание испанских серебряных рудников и разорение золотых рудников Дакии, вызванные варварскими вторжениями, уменьшили приток драгоценных металлов, что не могло не сказаться на римской монете. Она стала портиться: в золотой становилось все больше серебра, в серебряной — меди, что вело к инфляции и безудержному росту цен. Города уже не могли самостоятельно справляться с росшими трудностями, и император стал все чаще назначать туда специальных кураторов из числа сенаторов. Они помогали городам, но при этом вмешивались в их дела. Поддержка Авидия Кассия, оказываемая им некоторым городам, свидетельствовала о недовольстве, по крайней мере восточных городов, императорской властью. Следовательно, кризис начал угрожать городам, т. е. основным ячейкам античного общества. При Коммоде эти кризисные явления усилились и стали дополняться кризисом «верхов».

Во внешней политике Коммод вернулся к линии Адриана и Антонина Пия. Как и во времена этих императоров, главной его целью стала защита уже существовавших границ, а не завоевание новых земель. Были заново перестроены и укреплены валы, защищавшие имперские границы в Верхней Германии, Реции, Африке. Армия, стоявшая в Реции, была увеличена на 6 тыс. легионеров и значительное количество воинов вспомогательных частей, там были построены новые крепости. Эти меры укрепили римские границы, но это, конечно, не означает, что военные действия не велись. Сарматы пытались вторгнуться в Паннонию. Провинция была заново укреплена, но полностью сдержать напор варваров эти укрепления не смогли. Римляне, однако, сумели отбить варварское вторжение и восстановить границу.

Более серьезное положение сложилось в Британии. Северные племена прорвались через вал Антонина. Наместник Британии Ульпий Марцелл разбил врагов, что дало Коммоду повод принять титул Британского. Однако жесткий характер Марцелла вызвал недовольство среди воинов, и они подняли мятеж, попытались даже провозгласить нового императора, предложив стать им легату одного из легионов Приску. Тот отказался, а Марцелл в скором времени был заменен П. Гельвием Пертинаксом, опытным генералом и администратором, в свое время умело управлявшим несколькими провинциями и успешно воевавшим с хаттами, маркоманами и др. Несколько позже солдаты выступили и против Пертинакса, которому с трудом удалось спастись. Этими неурядицами в римском лагере воспользовались каледонцы, снова вторгшиеся в римскую Британию. В результате римские гарнизоны покинули вал Антонина и были отведены на вал Адриана. Это означало, что какую-то часть провинции римляне потеряли.

События в Британии положили начало изменению положения в армии. Пожалуй, впервые после гражданских войн конца республики и, может быть, начала правления Тиберия солдаты выступили против собственных командующих и даже самого императора. Если мятеж Авидия Кассия был провозвестником более поздних генеральских узурпаций, то выступления солдат в Британии предвещали бунты рядовых воинов, пытавшихся решать судьбу государства по своему усмотрению.

Внутренняя политика Коммода стала возвращением уже не к линии Адриана, а Юлиев-Клавдиев и Домициана. В том противоречивом политическом строе, каким был принципат, усиление императорского элемента за счет полисно-республиканского (в римских условиях сенатского) проходило постоянно, но темп его был различен. На это влияли разные факторы, но в условиях росшего самовластия императора большое значение приобретали его личные качества. Коммод гордился тем, что он был рожден в порфире. Все его предшественники либо рождались тогда, когда их отцы были еще частными людьми, либо они были усыновлены правящими императорами. Коммод же родился 31 августа 161 г., когда его отец уже почти 6 месяцев был императором. В его глазах это обстоятельство поднимало его и над сенатом, и вообще над всеми людьми. Это, конечно, привело к определенным конфликтам, которые усугублялись чертами характера молодого императора, воспитанного в условиях двора и безудержной лести. Марк Аврелий пытался дать сыну хорошее образование, но оно длилось недолго. Хотя среди учителей будущего государя были риторы и философы, он гораздо больше увлекался спортом и играми. Отец рано стал брать его с собой в походы. Находился Коммод при отце и в момент его смерти на Дунае. Поэтому, хотя уже при жизни Марка Коммод имел все императорские полномочия, кроме верховного понтификата (верховным понтификом он стал после смерти Марка), реального опыта управления и командования у него не было. Это позволяло окружению нового императора в большой степени влиять на него. В результате очень скоро двор Коммода стал ареной придворных интриг.

Коммод вступил на трон в 180 г. после 84-летнего правления императоров, каждый из которых (кроме, естественно, первого — Нервы) был усыновлен своим предшественником, Это было вызвано отсутствием у принцепсов родных сыновей, но уже воспринималось как установленное правило. Император назначал своим преемником человека, наиболее подходившего для управления таким огромным государством, как Римская империя. Таким образом осуществлялся принцип, некогда провозглашенный Гальбой: трон должен занимать более всего достойный этого. Поскольку в Римской империи не было твердого правила наследования трона, то при этом сосуществовали две тенденции — династическая и основанная на достойности претендента. Антонины — от Нервы до Антонина Пия — сумели сочетать обе. Они избирали достойного, но путем усыновления включали его в свою семью. Такой принцип наследования власти считался самым оптимальным и в значительной степени являлся основой политической стабильности этой эпохи. Наличие у Марка Аврелия родного сына и явное стремление императора именно ему передать власть вызывало недовольство. Недаром только слух о смерти Марка и, следовательно, восхождении на трон Коммода сразу же вызвал выступление Авидия Кассия. Династичность активно поддерживалась римской толпой. Для всадников и чиновников разного ранга важна была сама фигура императора, которому они служили независимо от способа достижения им власти. Но у сенаторов переход власти, совершенный в узком кругу правящего дома, вызывал неприятные ассоциации с Юлиями-Клавдиями и последним Флавием. И уже одно это наряду с самыми дурными качествами нового принцепса вызывало напряжение между двумя силами — императором и сенатом.

В политической и идеологической сферах ясно выделились две позиции. Одна — во внешней политике: продолжение завоеваний вплоть до северного океана, а в перспективе до границ вселенной; при переходе власти наследование трона наиболее достойным; во внутренней политике: соблюдение паритета между императорской властью и сенатом и сохранение за сенаторами не только экономических и социальных, но и политических привилегий; в идеологическом и бытовом плане следование традициям, в том числе в образе жизни.

^Коммод

Другая позиция была прямо противоположна первой. Она предусматривала во внешней политике не завоевания, а оборону существующих границ; в наследовании власти — переход ее к родному сыну, тем более порфирородному; во внутренней политике — курс на откровенное самодержавие; в религии и идеологии вообще презрение традиций и в конце концов ставка на прижизненное обожествление. Эти две позиции были свойственны принципату как дуалистическому политическому строю имманентно. В раннем принципате их противостояние было обострено социальным составом сената и чрезвычайностью и личным характером власти принцепсов. Но они не исчезли и в позднем принципате. Они вошли в конфликт при Домициане и частично в конце правления Адриана. Умелые действия и характер других Флавиев и Антонинов в большой степени заретушировал их противостояние. Грубый и импульсивный характер Коммода довел это противостояние до жесткого конфликта. Разумеется, нельзя представлять, что столкнулись два блока — сенатский и императорский. В сенате существовали различные силы, и часть сенаторов, особенно провинциального происхождения, и «новые люди» в сенате, обязанные своим присутствием там Марку и Коммоду, обычно поддерживали императора. С другой стороны, и при императорском дворе не было единства. При самодержавном (или стремившемся к самодержавию) дворе обычна борьба различных придворных клик, результатом которой являются взлеты и падения очередных фаворитов. Все это было свойственно и двору Коммода.

Оставляя сына своим преемником, Марк надеялся на продолжение им его политики. Поскольку Коммоду в момент прихода к власти не было еще 19 лет, умиравший император поручил оберегать (а фактически контролировать) его своим ближайшим и опытным соратникам. Среди них ведущую роль играл Тиб. Клавдий Помпеян, за которого он после смерти Вера выдал свою дочь Луциллу. Другими членами этого своеобразного комитета были тесть Коммода Л. Фульвий Бруттий Презент и муж кузины Марка Витразий Полллион. Значительное место занимал Г. Ауфидий Викторин, старый друг и соученик Марка, занявший пост префекта Рима. Эти и другие люди во власти должны были гарантировать продолжение прежней политики и обеспечить хорошие отношения между новым императором и сенатом. Однако отказ Коммода от продолжения войны и заключение им, несмотря на возражения Помпеяна и других «опекунов», мира с германцами показали, что юный принцепс не желал считаться ни с заветами отца, ни с его соратниками. Правда, до резкого разрыва дело еще не дошло.

22 октября 180 г. Коммод, как уже говорилось, вернувшись в Рим, отпраздновал пышный триумф над германцами, во время которого на колеснице рядом с ним находился его личный слуга, спальник Саотер, являвшийся и его любовником. Официальной обязанностью последнего было держать золотой венок над головой триумфатора. Но Коммод открыто целовал Саотера и продолжал это делать во время следующего празднества. Этот вызывающий акт наглядно демонстрировал нежелание принцепса считаться с самыми элементарными нормами морали и соблюдать римские традиции. И очень скоро Саотер занял положение всемогущего фаворита. Он активно использовал его для собственного обогащения, однако, как это часто бывает при дворах, долго на этой высоте не удержался.

Интригу против него развернули префекты претория Таррунтений Патерн и Тигидий Перенний. Они выманили Саотера из дворца, после чего их союзник Клеандр убил его. После этого оба префекта заняли место убитого фаворита около трона: Патерн стал сенатором, а Перенний остался единственным префектом претория. Затем, однако, они выступили уже друг против друга. Перенний обвинил Патерна в заговоре с целью убийства Коммода и возведения на трон своего зятя (или будущего зятя) Сальвия Юлиана, в это время командовавшего одной из армий на Рейне. Было обвинение ложным или истинным, сказать трудно. Но во всяком случае Коммод был очень сильно напуган. В результате не только Паттерн и Юлиан, но и многие другие люди были казнены (в их числе два консула и два бывших консула). После этого Перенний стал фактически правителем государства.

Все эти придворные интриги и сопровождавшие их убийства наносили ущерб авторитету Коммода. В сенате и близких к нему кругах общества нарастало возмущение императором и его фаворитами. Это, в частности, нашло выражение в разного рода слухах, ходивших в Риме. Одни говорили, что он не сын Марка, а плод преступной любви императрицы Фаустины и некоего гладиатора, другие — что Коммод якобы отравил своего отца. Но этим дело не ограничилось. Недовольство господством временщиков распространилось даже в императорской семье. Осенью 182 г. сестра Коммода Луцилла, не забывшая, что она была некогда женой Вера и, следовательно, императрицей, организовала заговор, в котором приняли участие, в частности, ее родственник и любовник Μ. Уммидий Квадрат и зять Г. Клавдий Помпеян Квинтиан, вероятно племянник ее второго мужа Помпеяна. Уммидий Квадрат принадлежал к очень богатой семье, игравшей видную роль в правление Антонинов. В эту семью он вошел в результате усыновления, будучи сыном Гн. Клавдия Севера от первого брака. Вторым же браком Север сочетался с дочерью Марка Аврелия Аннией Галерией Фаустиной. Приемный отец Уммидия Квадрата был при Марке Аврелии консулом, так что молодой Уммидий Квадрат с самого детства была связан с императорским двором. Заговор, таким образом, охватывал самые высшие круги римского общества. Квинтиан пытался убить императора, но неудачно. Вслед за этим начались репрессии. Квадрат и Квинтиан были убиты, а Луцилла сослана на о. Капреру, где скоро умерла или тоже была убита. Самого Помпеяна Коммод пощадил, однако его влиянию при императорском дворе практически пришел конец. Скоро, однако, возник еще один заговор. Его раскрытие привело к новому витку репрессий. Такого не было уже давно. Еще Нерва дал клятву не казнить сенаторов. И если после этого время от времени некоторые сенаторы погибали, императоры каждый раз заявляли, что это делалось без их ведома. Далеко не всегда это было, видимо, так, но сенаторы предпочитали верить и не осложнять отношения с принцепсом. Теперь же Коммод карал сенаторов открыто, что еще больше обостряло ситуацию.

В противостоянии с сенатом Коммод и его фавориты, прежде всего Перенний, фактически правивший государством, опирались на всадников и «новых людей», таких как П. Гельвий Пертинакс или Л. Септимий Север. Они выдвинулись еще при Антонине, но взлет их карьеры приходился на правление Марка Аврелия. Теперь и Коммод всячески им покровительствовал, чтобы иметь противовес старой аристократии. Именно Пертинакс был направлен в Британию, когда там обострилась политическая обстановка, дошедшая было до открытого мятежа против императора. Перенний воспользовался этим обстоятельством, чтобы сменить не только наместника провинции, но и всех легатов легионов, которые были заменены офицерами всаднического сословия. Впервые командование легионами, всегда находившееся в руках сенаторов, перешло к всадникам. Это вызвало негодование в сенате. Против Перенния был организован настоящий заговор. Орудием заговорщиков стали слухи. Говорили, что Перенний намерен свергнуть Коммода и сделать императором одного из своих сыновей. Слухи пали на благодатную почву подозрительности Коммода. Еще, пожалуй, важнее явилось вмешательство армии. В войсках Перенния не любили. То ли британские, то ли паннонские солдаты (источники передают разные версии) направили в Рим внушительную делегацию, состоявшую из рядовых воинов и центурионов, которые обвинили его в стремлении устранить императора. Ссориться с действующей армией Коммод не решился. Сенат с удовольствием поддержал обвинение. В 185 г. Перенний был смещен с поста и казнен вместе со своими сыновьями и сторонниками. Но это не стало победой сената. Место Перенния занял другой фаворит — Μ. Аврелий Клеандр. Он происходил из Фригии, был порабощен и стал домашним рабом Марка Аврелия, который отпустил его на волю. Клеандр с детства был близок к Коммоду и теперь играл значительную роль при его дворе. Он являлся непосредственным убийцей Саотерна и Патерна. После убийства Саотерна он занял его место спальника (a cubiculo), что еще более укрепило его связь с императором. Теперь же он занял место Перенния как фактический глава правительства и наследник его огромного состояния. В 187 г. бывший раб Клеандр даже занял пост префекта претория. Вошел он официально и в совет принцепса. Занятие вольноотпущенником таких высоких постов стало в Риме делом неслыханным. Влияние Клеандра было безмерным. Он даже сумел обвинить жену Коммода Бруттию Криспину в прелюбодеянии, в результате чего та была изгнана и затем убита. В результате интриг Клеандра было казнено несколько сенаторов, являвшихся или казавшихся врагами фаворита или его друзей.

Предоставив Коммоду развлекаться по его собственному разумению, сменявшие друг друга фавориты использовали власть в первую очередь для своего обогащения. В результате были практически потеряны всякие нити центрального управления, что привело почти к анархии на самом «верху». Характерно, что в 190 г. вместо шести обычных консулов их было не менее 25, и одним из них был император. Это ясно говорит, что консулат потерял свое значение в государственном управлении, оставаясь лишь знаком почета. С другой стороны, этот факт свидетельствует о хаосе в самом центре власти. Безудержное всевластие фаворитов и их нескрываемая алчность вызывали возмущение в сенате, в результате чего там и возникали заговоры, о которых уже шла речь. Если Калигула, Нерон, Домициан в своем противостоянии сенату пытались опереться на плебс, всячески его задабривая, то правительство Коммода разрушило согласие и с толпой. Были резко сокращены, а то и вовсе прекращены раздачи, что вызвало недовольство рядовых римлян. Принцип императорской политики «хлеба и зрелищ» был нарушен, а одними зрелищами (их было довольно много, и в них часто принимал участие император) накормить народ было невозможно.

В 190 г. в Риме разразился голод, и его следствием стал голодный бунт, направленный против Клеандра. Его обвиняли в том, что он намеренно задерживал хлебные запасы, чтобы вызвать недовольство народа и свергнуть Коммода, после чего якобы хлеб будет роздан от имени нового правителя. Возможно, что бунт был спровоцирован врагом временщика Папирием Дионисием, занимавшим в это время пост префекта анноны, он, собственно, и должен был заниматься проблемами снабжения Рима. Недавно он был назначен префектом Египта, что считалось почти вершиной всаднической карьеры, но Клеандр сместил его, не дав ему даже доехать туда. Назначение вместо этого руководителем анноны Дионисий воспринял как оскорбление и вполне мог использовать новый пост для организации выступления против ненавистного фаворита.

Клеандр попытался подавить это выступление. На улицах города происходило настоящее сражение, кончившееся поражением конников, посланных фаворитом на подавление бунта. Префект Города Пертинакс, ответственный за порядок в столице, хотя и был во многом обязан Клеандру, демонстративно отказался принимать какие-либо меры. К восставшим присоединились преторианцы, недовольные назначением их командиром бывшего раба. На их сторону встала сестра императора Фадилла, обвинившая Клеандра в действиях, вызвавших гнев народа, который мог привести к гибели и Коммода, и членов его семьи. Испуганный император без всяких колебаний выдал толпе своего любимца и друга детства, и он был убит.

Вслед за этим по Риму и всей империи прокатился новый вал казней. Префектом претория вместо Клеандра стал старый генерал Марка Юлий Юлиан, но он недолго задержался на этом посту. Хотя внешне Коммод всячески почитал Юлиана, внутри своего дворца он его всячески унижал и в конце концов убил. Начались новые казни представителей знати, включая даже некоторых родственников Коммода. В этих репрессиях потеряли жизнь многие еще остававшиеся до того живыми люди из окружения Марка Аврелия. По существу, ликвидировалась значительная сенаторская группировка, которая если не открыто, то в глубине души была в оппозиции по отношению к Коммоду. После этого первое место заняли спальник императора египтянин Эклект и новый префект претория Кв. Эмилий Лет. Эклект начал свой путь на службе Люция Вера, а затем служил Уммидию Квадрату. После казни последнего он перешел на службу императору.

Положение в Империи становилось все тяжелее. Нестабильность «вверху» дополнялась произволом «внизу». Прокураторы и крупные арендаторы, нарушая законы, усиливали угнетение колонов, увеличивая их трудовые повинности. Недовольство «низов» подавлялось посланными солдатами. В отдельных случаях император мог вмешаться с целью восстановления прежнего положения, однако полностью ликвидировать такие явления он был не в состоянии. Это вызывало ответные реакции «низов». Постоянные беспорядки происходили на Рейне, вспыхивали восстания в Африке и Дакии. Особенно серьезным стало выступление Матерна.

Дезертир Матерн собрал вокруг себя в Галлии сначала разбойничью шайку, нападавшую на деревни. Объектами нападений были землевладельцы, что и привело на сторону Матерна довольно значительное количество сторонников. Вокруг него собралась относительно большая армия, с которой он стал нападать и на города, где, как и в деревнях, грабились богачи, а также выпускались из тюрем заключенные. По существу, это стало мощным восстанием, охватившим не только Галлию, но и часть Испании.

Коммоду пришлось вмешаться. Против Матерна были направлены значительные силы. Не решившись воевать с ними в Галлии, Матерн перевел свою армию в Италию. Правда, там он, кажется, отказался от активных действий, но задумал проникнуть в Рим и, убив Коммода, провозгласить себя императором. Имел ли он поддержку в городе, сказать трудно. В любом случае план его провалился из-за предательства. Матерн был схвачен и казнен, остатки его войска, вероятно, были рассеяны.

Император ни на что не обращал внимания, увлекаясь лишь спортом, охотой (где ему создавались совершенно безопасные условия), гладиаторскими играми, в которых он иногда сам участвовал (опять же при полной безопасности), и различными оргиями. На все это требовалось все больше денег, а их в казне становилось все меньше. Любимым богом императора был, как уже говорилось, Геркулес. Он все чаще стал даже появляться в виде Геркулеса в львиной шкуре и с дубиной, подражая своему любимому богу и герою. На монетах появилось изображение Геркулеса с легендой HERCULI ROMANO AUG., т. e. Геркулес представал уже как римский император. Это было воспринято как шаг к собственному прижизненному обожествлению. Да Коммод это не очень-то и скрывал. В 192 г. он даже заявил, что является не кем иным, как богом Геркулесом на земле, и заставил сенат объявить его этим богом. Он принял такие титулы, как Завоеватель мира (хотя в его правление римские владения не увеличились ни на метр), Умиротворитель мира и т. п. Более того, все 12 месяцев года он переименовал в свою честь, а воинские части, как легионы, так и вспомогательные единицы, назвал Коммодовскими (Commodianae).

В значительной мере под влиянием Эклекта Коммод увлекся восточными культами. На его монетах исчезли образы традиционных римских богов, но зато появились фигуры Сераписа и Кибелы, что тоже не прибавляло ему любви в Риме. Объявив о начале с его правления нового и, конечно же, золотого века, он подчеркивал разрыв со старым временем. В частности, Коммод официально отказался от имен Марк и Антонин, которые связывали его с отцом, что выглядело как полный разрыв не только с традиционными семейными ценностями римского общества, но и со всей предшествующей историей Рима. Император, считая себя в образе Геркулеса новым основателем Города, даже официально переименовал Рим в Колонию Коммодиану, что вызвало гнев буквально во всех слоях населения города. Грандиозный пожар, разрушивший даже часть императорского дворца, был воспринят как предвестник будущих несчастий. Поведение Коммода являлось открытым вызовом всей римской традиции.

Тем временем Эклект и Лет, понимая всю временность своего положения и помня судьбу своих предшественников, стали справедливо опасаться за свою жизнь. К ним присоединилась и любовница Коммода, вольноотпущенница Марция. Сначала она была любовницей Уммидия Квадрата. Тогда, по-видимому, ее заметил Эклект, который, перейдя на службу Коммоду, представил ее императору, и она стала его наложницей. Когда Коммод стал и ей угрожать, она примкнула к заговору против своего любовника. Однако этот заговор был не просто дворцовым, в нем приняли участие наместники ряда провинций, в распоряжении которых имелись войска, в том числе наместник Паннонии Л. Септимий Север и его брат, наместник Нижней Мезии, Гета. Они, как и другие участники заговора, были назначены на свои посты фактически Летом, таким образом обеспечивавшим поддержку готовившегося переворота провинциальными армиями. Участниками заговора, вероятно, были также префект Города П. Гельвий Пертинакс и префект Египта Мантенний Сабин, легат Дакии Кв. Аврелий Пол и легат одного из легионов Марий Максим[123]. Глава заговора Эклект и многие заговорщики были выходцами из Африки, и эта общность происхождения, несомненно, облегчала их связи. Однако заговор явно был более широким, и говорить о том, что его целью было стремление африканского клана захватить власть, едва ли возможно (так, например, назначенный проконсулом Азии П. Корнелий Ануллин был испанцем[124]). Главное другое — все эти люди принадлежали к выдвинувшейся именно при последних Антонинах группе римской знати, на которую Коммод опирался в своем противостоянии с традиционной сенаторской аристократией. А это означало, что власть императора повисла в пустоте. И это было для него гораздо опаснее, чем заговоры сенаторов и слухи, ими распространяемые.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения даже самых близких к Коммоду людей, стало его желание убить назначенных на следующий год ординарных консулов Кв. Помпея Сосия Фалькона и Г. Юлия Эруция Клара Вибиана[125] и, став единственным ординарным консулом, принять это консульство 1 января 193 г. в гладиаторской казарме и гладиаторском костюме в сопровождении не сенаторов и ликторов, а любимых им гладиаторов. Было ясно, что данный поступок может вызвать такое возмущение, которое сметет и самого Коммода, и его окружение. Этого нельзя было допустить. Главные заговорщики, находившиеся в Риме и во дворце, для осуществления своего плана избрали новогоднюю ночь. Кроме того, они учли, что в новогодний праздник преторианцы будут безоружными, так что вооруженного сопротивления с их стороны можно было не опасаться. В результате в ночь с 31 декабря 192 г. на 1 января 193 г. Коммод был убит. С его убийством сошла со сцены династия Антонинов.

Правление двух последних Антонинов было наполнено событиями и явлениями, ясно показывающими приближение кризиса. Нагляднее всего это проявилось в войнах Марка. Уже говорилось, что большую часть своего правления он провел в войнах, и они были очень тяжелыми. В значительной степени это было связано с устарелостью римской военной организации. Создав в свое время самую совершенную военную машину древности, римляне не вносили в нее радикальных изменений в течение многих столетий. Эта «окаменелость» армии затрудняла ее приспособление к новой военно-политической ситуации. Отдельные попытки внести изменения в военную организацию, предпринятые, например, Адрианом, не были систематическими. Но главное — изменился характер войн. Это сказалось не сразу. Парфянская война мало чем отличалась от прежних войн Рима с Парфией. На восточной границе Римской империи издавна существовало своеобразное военно-политическое равновесие, время от времени нарушавшееся попытками изменить его с той или другой стороны. Однако эти попытки так и остались попытками. Хотя римско-парфянская граница иногда передвигалась в ту или иную сторону, в целом она оставалась там же, где прошел рубеж между Западом и Востоком после вытеснения Селевкидов не только из Ирана, но и из Месопотамии.

Совершенно иначе обстояло дело с последующими войнами Марка. Он столкнулся с германским миром, перешедшим на новый этап своего развития. И римлянам пришлось не нападать, а защищаться. В последний раз они видели мощное варварское вторжение в свои владения в конце II в. до н. э. После этого порой некоторые германские или иранские племена пытались нарушить римскую границу и пограбить приграничные земли, но это были локальные явления, с которыми римские воины сравнительно легко справлялись. Теперь же на северных границах Империи сложилась мощная коалиция варваров, и она поставила Империю почти на край пропасти. Только чрезвычайные усилия Марка и его полководцев спасли государство. Наступательные действия римской армии были уже реакцией на варварские вторжения. Инициатива в войнах с варварами перешла на сторону врагов. Победы Марка стабилизировали на какое-то время рейнскую и частично дунайскую границы. Но войны, в которых римлянам пришлось не нападать, а защищаться, продолжались в других секторах границы, в том числе на среднем и нижнем Дунае, где уже полководцы Коммода вели активные действия против варваров. В Британии граница между римской провинцией и непокоренным севером постоянно менялась, устанавливаясь то по валу Адриана, то по валу Антонина. Победы в этих регионах давали Коммоду почетные титулы, но не исправляли создавшегося положения.

Войны, выигрываемые с огромным трудом, вызвали, естественно, и экономические трудности. С целью экономии средств Марк издал специальный эдикт, ограничивавший расходы на гладиаторские игры. Конечно, большого эффекта эта мера дать не могла. Императору пришлось дважды девальвировать серебряную монету — денарий, доведя содержание серебра в нем до 75 %. И в последние годы правления Коммода также произошло резкое уменьшение содержания серебра и соответственно стоимости монеты. Непосредственной причиной девальвации при Марке явилась необходимость концентрации как можно больших денежных средств в казне для военных нужд, а при Коммоде это было вызвано чрезмерными тратами двора. Но она, с другой стороны, отражает неспособность такой концентрации денег без подобных чрезвычайных мер. А это говорит о кризисных явлениях в городах — носителях рыночной экономики и, главное, ячейках античного общества. Недаром при Марке широко распространилась практика назначения кураторов отдельных городов. Они назначались и раньше. Впервые такой куратор засвидетельствован в конце правления Нерона. К назначению кураторов порой прибегал и Траян. Однако со времени правления Марка эта практика начала принимать значительные размеры. Другим признаком усиления внутренних трудностей явился все более распространявшийся произвол на местах, с которым власти, занятой собственными проблемами, было справиться довольно трудно. В ответ начались выступления угнетенных, и это тоже требовало напряжения сил.

В политической сфере можно говорить об изживании принципата как дуалистического политического строя. Для римской civitas в период республики, как и для греческого полиса, характерно наличие трех политических институтов: народное собрание (комиции), совет (сенат), должностные лица (магистраты). В период империи они сохранились, но теперь были представлены такими инстанциями, как армия, сенат, император и его бюрократический аппарат. Взаимоотношения этих трех элементов власти не были постоянными, они менялись на протяжении двух с половиной столетий. В том двуединстве, каким являлся принципат, его монархическая составляющая все более преобладала. Опираясь на армию и бюрократический государственный аппарат, принцепс во все большей степени становился полновластным государем. Однако самой императорской власти было свойственно коренное противоречие. С одной стороны, власть императора практически была почти безграничной. Создание имперского государственного аппарата, основанного на чисто бюрократическом принципе и, следовательно, в конечном итоге полностью подчинявшегося императору, делало эту власть независимой от общества. Второй опорой императора являлась армия. С другой стороны, однако, император оставался не монархом милостью богов, а главой римского народа. Его власть была основана на соединении различных полномочий, сосредоточение которых в одних руках и давало принцепсу возможность ее осуществлять. Будучи главой римского народа, император теоретически все свои обширные полномочия получал от сената, являвшегося воплощением римского государства. Также теоретически императорская власть даже не была наследственной. Эта неопределенность и противоречие между теорией и практикой делали ее относительно хрупкой. В этих условиях личные качества принцепса и его умение наладить отношения с правящей элитой, и прежде всего с сенатом, приобретали особенно большое значение. Марк умел это делать. Так, идя навстречу сенаторам — выходцам из провинций, он сократил обязательную долю их средств, вкладываемых в Италию и ее экономику, с трети, как это было установлено Траяном, до четверти. Личные же качества Коммода привели к резкому обострению этих отношений. Надо еще иметь в виду, что его предшественники, придя к власти в довольно зрелом возрасте, уже до этого были сенаторами и не только заседали в сенате, но и исполняли ряд сенаторских должностей, поэтому они еще до занятия трона в некоторой степени проникались сенаторским духом и сенаторской психологией, что позволяло сенаторам и императорам понимать друг друга. Особенно это было характерно для Антонина Пия. А Коммод сенаторского опыта совершенно не имел. И это обстоятельство не могло не наложить отпечатка на его отношения с сенатом.

В правление Коммода наблюдается еще одно очень важное явление. Снова набирают силу вольноотпущенники, и некоторые из них даже превращаются в фактических правителей государства. На первый взгляд перед нами повторение феномена, известного из времени раннего принципата, особенно правления Клавдия. Однако в действительности между этими двумя явлениями существует коренное различие. Выдвижение на первый план вольноотпущенников частично при Августе и в большей степени при Юлиях-Клавдиях было вызвано незрелостью императорского государственного аппарата, который еще не отделялся от управления личным имуществом принцепса. Теперь положение было совершенно другим. Бюрократический аппарат был не только создан, но оформлен и структурирован. Решающую роль в нем играли всадники, превратившиеся в служилое сословие Империи. И новое выдвижение вольноотпущенников принцепса было связано исключительно с личностью самого императора. Это явилось резким нарушением принципов работы уже сложившейся государственной машины и установившихся взаимоотношений императора и сената.

Второй стороной принципата как государственного строя была власть сената. По мере усиления императорской власти реальная роль сената уменьшалась, однако полностью она не исчезла. Если в раннем принципате значительную роль в сохранении сената играла необходимость использования его аппарата в управлении государством и отдельными провинциями, то затем эти соображения уже не могли играть никакой роли. Созданный, окончательно структурированный при Адриане и все более расширявшийся, этот аппарат вполне мог полностью заменить сенатский как на общегосударственном, так и на провинциальном уровне. Но для римского сознания было свойственно представление не только о вечности, но и о непрерывности развития своего государства. Зримым воплощением римской государственности и ее непрерывности и был сенат.

Теоретически он по-прежнему являлся высшим органом власти, по крайней мере наряду с принцепсом, а в некотором отношении даже стоял выше его, ибо он наделял каждого нового правителя его властью и имел полное юридическое право лишить того этой власти. Реально это, конечно, могло произойти только при исключительных обстоятельствах, как это случилось в 68 г. с Нероном[126].

Как и раньше, сенаторы являлись первым сословием государства и на этом основании обладали различными привилегиями, в том числе и правами на занятие тех или иных высших должностей. Принадлежность к этому сословию была наследственной. Однако с другой стороны, император имел полное право включить в состав сената и, следовательно, причислить к высшему сословию любого заслуженного человека другого сословия. Марк Аврелий стал относительно широко включать в сенаторское сословие наиболее опытных в военном деле всадников. Это, конечно, было вызвано сложившейся трудной военнополитической ситуацией, поскольку возникла необходимость поставить опытных и умелых людей на высокие военные посты, закрепленные за сенаторами. В перспективе это вело к возникновению внутри сенаторов группы профессиональных военных, что нарушало античный принцип соединения гражданских и военных должностей в карьере, который тщательно соблюдался и даже подчеркивался Августом. В то же время под тем или иным предлогом (а в период, например, гражданской войны и вовсе без предлога) император мог исключить любого человека из сената. Сенаторы были горды свои положением, презирали нижестоящих и при этом раболепствовали перед императором. Сенат как корпорация мог считать себя властью, равной с императором, но каждый сенатор в отдельности полностью зависел от него.

Место римского народа как политического института фактически заняла армия, однако за это время она изменилась. Создание профессиональной армии совершенно естественно привело к возникновению и армейской корпоративной морали. Солдаты, являвшиеся римскими гражданами, всегда считали себя частью гражданского коллектива, но частью лучшей и противопоставленной невоенному населению. Штатские люди платили солдатам той же монетой. Чем дальше шло время, тем больше расходились пути армии и гражданского общества. Солдаты, разумеется, были преданы Риму и Империи, но их отношение к отечеству преломлялось через преданность своему полководцу и в конечном итоге императору как верховному главнокомандующему. Однако в случае конфликта между императором и генералом солдаты, как правило, выступали на стороне последнего.

Античное общество и власть, осуществлявшая руководство этим обществом, были основаны на противопоставлении сравнительно ограниченного гражданского коллектива другим слоям населения. Но управлять огромной державой, сохраняя гражданские привилегии только за сравнительно немногочисленным коллективом природных римлян, было невозможно. Уже Союзническая война отодвинула барьер между коллективом римских граждан и остальным свободным населением государства так далеко, что его можно было почти не принимать в расчет. Неуклонная, хотя тоже с определенными задержками, романизация провинций вела в конечном счете к нивелировке гражданско-правового положения населения Римской империи. Выделение при Антонине Пие двух категорий внутри гражданства с разным отношением к закону стало явным признаком кризиса старого полисно-гражданского бытия. Недаром при этом императоре местные вельможи впервые пытаются отказаться от почетных, но затратных городских должностей.

Хотя успешная романизация вела к практическому уравниванию провинций и Италии, официально последняя занимала в Римской империи особое положение. Если в провинциях вся власть, в том числе юридическая, практически принадлежала наместнику (только в случае смертной казни живший в провинции римский гражданин мог обратиться к суду императора), то юриспруденцию в стомильной зоне вокруг Рима осуществлял префект Города, а на остальной территории — префект претория. Однако такое положение часто делало судопроизводство малоэффективным, поэтому Адриан ввел должности четырех консуляров, занимавшихся судопроизводством в определенной части Италии. Антонин Пий отменил этот акт, но Марку Аврелию пришлось вернуться к нему. Он ввел должности iuridici. Такой iuridicus отправлял гражданское и уголовное правосудие, принимал жалобы на решения муниципальных властей, что ставило местные общины под его контроль, а также занимался некоторыми административными вопросами. В какой-то степени такой глава определенного италийского округа походил на наместника провинции. Высокое положение этих iuridici подчеркивалось их принадлежностью к сенаторскому сословию и пропреторским рангом. Принцепс же стоял вообще над всем свободным населением, как гражданами, так и негражданами.

Все это настолько усиливало императорскую власть, что, в принципе, могло придать ей самодержавный характер. Однако наличие сената и старых полисно-республиканских институтов сдерживало этот процесс. Кризис принципата становился неминуем.

С убийством Коммода запустился механизм кризиса.

В ночь на 1 января 193 г. был убит император Коммод, и это событие послужило началом кризиса. Его первым выражением стала новая гражданская война.

Была ли у заговорщиков сразу кандидатура на трон, точно сказать трудно, хотя это и очень вероятно. После убийства Коммода власть предложили старому другу и зятю Марка Аврелия Тиб. Клавдию Помпеяну. В правление Марка он прославился своими военными успехами, а после смерти императора некоторое время считался чуть ли не главным советником юного Коммода. Но довольно скоро тот полностью вышел из-под влияния Помпеяна, а когда выяснилось, что племянник последнего Квинтиан участвовал в заговоре против императора, Помпеян, хотя и остался в живых, потерял свое недавнее влияние. Выдвигая кандидатуру Помпеяна, заговорщики, вероятно, пытались установить связи со «старой гвардией» Марка Аврелия и с поддерживавшими ее сенаторами. Однако Помпеян, никогда не питавший никаких особо честолюбивых стремлений, решительно от предложения отказался. Впрочем, совсем не исключено, что заговорщики и рассчитывали получить отказ, а само предложение явилось лишь публичным жестом или, скорее, отвлекающим маневром с целью легче провести заранее намеченную кандидатуру. Если это так, то такой кандидатурой был 66-летний П. Гельвий Пертинакс. Рассказывают, что он совершенно был не в курсе событий и, когда к нему пришли посланцы, решил, что его явились убивать, а вместо этого его призвали на трон. Если учесть, что Пертинакс, очень вероятно, сам был участником заговора, эта разыгранная сцена была столь же лицемерна, как и речи Августа и Тиберия в начале их правления, и преследовала ту же цель — легализовать свою власть. Важно было и то, что Пертинакс оставался одним из немногих живых ближайших соратников Марка Аврелия.

Он уже прославился на военном поприще и поэтому вполне мог быть принят армией. Пертинакса прежде всего привели в лагерь преторианцев, которые в обмен на обещание денежного подарка в 12 тыс. сестерциев каждому согласились признать его августом, а затем и сенат одобрил это решение. Демонстрируя свою признательность преторианцам, Пертинакс избрал паролем, какой давался каждую ночь преторианцам, слово militemus — «мы вместе сражаемся».

Пертинакс, как уже говорилось, был сыном вольноотпущенника и сделал блестящую карьеру, причем одним из его покровителей, ее обеспечивших, был Помпеян. Ко времени своего провозглашения императором Пертинакс давно был сенатором, а в момент провозглашения занимал пост префекта Города. Однако тот факт, что на троне оказался сын бывшего раба, показывает, насколько изменилась старая система ценностей античного общества. И в сенате Пертинакс повторил свой якобы отказ от власти, ссылаясь именно на недостаточно высокое происхождение. Разумеется, поскольку уже состоялось признание нового императора преторианцами, сенат никакого отказа от него не принял и не только официально вручил ему все полагавшиеся полномочия, но и сразу же объявил его «отцом отечества», хотя обычно этот титул давался новому принцепсу лишь спустя некоторое время. Но характерно, что в сенате все же возникла оппозиция новому императору в лице отдельных представителей старой знати, в том числе консула Кв. Помпея Сосия Фалькона. Не решаясь сразу же выступить против Пертинакса, тот обрушился на Марцию и Лета, обвиняя их в соучастии в преступлениях Коммода, но получил решительный отпор императора. Затем были низвергнуты статуи Коммода. 3 января воины дали Пертинаксу ежегодную клятву верности. Долговременный опыт и личные качества позволили ему в эти новогодние дни 193 г. добиться относительного согласия вокруг своей фигуры и элиты, и воинов, и римского плебса.

Однако это длилось недолго. Став императором, Пертинакс в первую очередь решил заняться финансами, основательно расстроенными при Коммоде. Был организован аукцион по продаже личного имущества бывшего императора, опубликованы списки его вольноотпущенников с суммами денег, ими полученных, и их было рекомендовано вернуть в казну. Принципиально был взят курс на строгое экономное правление в противовес чрезмерной роскоши принципата Коммода. И это принесло некоторые плоды. Пертинаксу удалось добиться повышения пробы серебряной монеты, восстановив стандарт времени Веспасиана. С целью увеличения доходов государства он намеревался пересмотреть таможенные тарифы. Заботясь о снабжении Рима, в начале марта Пертинакс лично посетил римский порт Остию, контролируя поставки в Рим продовольствия. Была разработана целая программа поддержки сельского хозяйства. С целью поднятия земледелия было предложено каждому желающему занять любое количество необрабатываемой в данный момент земли, включая и ту, что была императорской собственностью, и после обработки получить ее в полную собственность.

Другой важной задачей было восстановление дисциплины в армии, особенно преторианцев, также весьма расшатавшейся. Преторианцам это явно не понравилось. К тому же среди них был довольно популярен Коммод. В новогодний день они встали перед фактом — император убит и признали Пертинакса, но недовольство убийством прежнего императора осталось. Уже 3 января они попытались провозгласить новым императором бывшего консула Триария Матерна Ласцивия, но тот бежал из их лагеря и явился к Пертинаксу с рассказом о попытке переворота. Позже недовольством преторианцев пытался воспользоваться Фалькон, и, опираясь на них, он предъявил свои претензии на власть. Однако и эта попытка не удалась. Несколько солдат были казнены, но самого Фалькона Пертинакс, не желая ссориться с сенатом, простил. Однако это помогло ему ненадолго.

28 марта преторианцы подняли очередной мятеж. Лет, которого Пертинакс направил к ним с целью убедить их вернуться в подчинение императора, предал его. Попытка принцепса самому успокоить солдат не удалась — он был убит. И вместе с ним был убит Эклект. Несколько позже Лет был смещен с поста префекта претория. Таким образом, все находившиеся в столице участники заговора против Коммода сошли со сцены. Правление Пертинакса продолжалось 87 дней.

В отличие от убийства Коммода умерщвление Пертинакса не было результатом заранее планировавшегося заговора. За преторианцами в тот момент, судя по всему, не стояло ни одной видной фигуры, и у них не было собственной кандидатуры на трон. И тогда в преторианском лагере начался настоящий аукцион: солдаты без всякого смущения предлагали трон тому, кто больше им заплатит. Таких претендентов оказалось двое — префект Рима Сульпициан и богатый сенатор Μ. Дидий Север Юлиан, одно время коллега Пертинакса по консулату. Сульпициан пообещал в случае его провозглашения выплатить преторианцам по 20 тыс. сестерциев каждому, а Дидий Юлиан — по 25 тыс. И это решило дело. Преторианцы объявили императором последнего. Кроме обещания денег их, по-видимому, привлек и лозунг Дидия Юлиана: восстановление памяти Коммода. Сенат беспрекословно ратифицировал этот выбор. Сульпициан в качестве префекта Города имел в своем распоряжении городские когорты, но повести их в бой против преторианцев он не решился, смирившись со своим положением. Эти события показали полное бессилие сената. Хотя теоретически именно он должен был решать вопрос о будущем принцепсе, реально его роль свелась лишь к формальному утверждению выбора воинов столичного гарнизона.

Казалось бы, фигура нового императора должна была удовлетворить различные круги гражданской и военной элиты[127]. Дидий Юлиан тоже принадлежал к «старой гвардии» Марка Аврелия. Воспитанный матерью Марка Домицией Луциллой, он вошел в ближайшее окружение императора. Занимая ряд военных и гражданских постов, он прославился своими победами над германцами. Будучи проконсулом Африки, Дидий Юлиан, возможно, принимал участие в заговоре против Коммода. Однако его кандидатура, в отличие от кандидатуры Пертинакса, заговорщиками явно не рассматривалась, и поэтому убийство Пертинакса и избрание Дидия Юлиана другие участники заговора сочли сигналом к собственному выдвижению.

Как только известие о гибели Пертинакса достигло провинциальных наместников, те заволновались. В апреле свои претензии на трон предъявили наместники Паннонии Л. Септимий Север, Британии — Д. Клодий Альбин и Сирии — Г. Песцений Нигер. Все они, вероятно, были участниками заговора против Коммода и, естественно, признали Пертинакса. Его убийство создало совершенно новую ситуацию, заговорщиками не предусмотренную. Теперь, освобожденные от принятого ими обязательства поддерживать Пертинакса, они сочли себя, по крайней мере, столь же достойными трона, сколько и Дидий Юлиан. Самым сильным из них был Нигер. В его распоряжении была значительная армия силой в 10 легионов, не считая вспомогательных частей, его активно поддерживали богатые города Востока, господство в Египте позволяло ему контролировать поставку значительной части хлеба в Рим, где он тоже пользовался большой популярностью. Недаром именно его боялся Дидий Юлиан. Он даже подослал к нему убийц, но неудачно. Это покушение только подтолкнуло Нигера к выступлению. Однако ближе всех к Риму находился Север, и он воспользовался этим.

Десять дней потратил Север на военную и дипломатическую подготовку похода. Его поддержал старший брат П. Септимий Гета, легат Нижней Мезии. На сторону Севера перешли также наместники Дакии Кв. Аврелий Пол Теренциан и Верхней Паннонии Г. Валерий Пудент. В Риме сторонниками Севера были его родственники Флавий Плавциан и Авит Алексиан, а также консул-суффект Л. Фабий Цилон, возможно тоже участник заговора против Коммода. Север договорился с Альбином, пообещав сделать его соправителем с титулом цезаря, привлек на свою сторону остальные дунайские и рейнские легионы и затем выступил в Италию. Когда Дидий Юлиан осознал опасность, было уже поздно — армия Севера перешла Альпы. Сенат по поручению императора объявил Севера «врагом отечества», но реально ничего сделать с ним не мог. Многие италийские города приветствовали Севера как мстителя за Пертинакса. Дидий Юлиан направил в его лагерь убийц, но они были разоблачены, и план провалился. Префект претория Туллий Криспин, сторонник Дидия Юлиана, попытался было захватить Равенну, чтобы не допустить перехода на сторону Севера стоявшего там флота, но опоздал: равеннский флот уже признал Севера императором. Криспин отошел в горы Умбрии и очень скоро сдался. После этого переход италийских городов на сторону претендента еще более ускорился. Рим был превращен в укрепленный лагерь, но в нем оставалось все меньше сторонников Дидия Юлиана. В панике он обратился к сенату с просьбой, чтобы все жрецы, весталки и сенаторы явились к армии, умоляя ее поддержать императора. Однако сенат решительно отказался это сделать. В полной растерянности Дидий Юлиан предложил Помпеяну стать его соправителем, надеясь на все еще высокий авторитет этого старого соратника Марка. Но тот снова отказался от какого-либо участия во власти. Последней опорой императора остались преторианцы, но, увидев, что им придется иметь дело с регулярной армией, те предпочли уж очень активно Дидия Юлиана не поддерживать. Предлогом стало то, что император так и не выплатил им обещанной суммы.

Север решил воспользоваться таким настроением преторианцев и отправил им в Рим послание, в котором приказал им либо убить Дидия Юлиана, либо уйти от него. Испуганные воины повиновались, и большинство их покинуло Рим. В этих условиях сенат не только отменил прежнее решение об объявлении Севера «врагом отечества», но и признал его императором, лишив этого положения Дидия Юлиана. Покинутый всеми, он был убит, и 9 июня 193 г. Север вступил в столицу. Как и в гражданской войне 68–69 гг., вопрос о новом императоре решался не столичными гвардейцами, а воинами провинциальных легионов. Первая фаза гражданской войны завершилась, но сама война далеко не закончилась.

В Риме новый принцепс приказал обожествить Пертинакса, и первым жрецом его стал сын убитого императора. Затем он расправился с преторианцами. Старая преторианская гвардия была распущена, и отныне она должна была формироваться из наиболее отличившихся воинов провинциальных легионов. В первый состав новых преторианских когорт преимущественно были включены поддерживавшие Севера иллирийцы. Однако долго оставаться в Риме Север не мог. Нигера к этому времени признал весь Восток. Проконсул Азии Азеллий Эмилиан овладел Византием, и этот захват вместе с владением Египтом позволял Нигеру поставить Рим на грань голода. Еще опаснее было бы, если бы войска Нигера через Египет и Киренаику вышли к Африке и захватили ее. В таком случае Италия и столица оказались бы в полной продовольственной блокаде. В ответ на это Нигер и Эмилиан были объявлены «врагами отечества», и 9 июля Север отправился на войну с ними. Верность войск была подкреплена новой раздачей денег. Для поддержания порядка в столице во время войны был оставлен новый префект Города Г. Домиций Декстер, на которого Север мог рассчитывать. В Африку были отправлены подкрепления, чтобы не допустить ее захвата Нигером.

Попытка Эмилиана овладеть расположенным на берегу Пропонтиды г. Перинфом не удалась. Находившийся там с войском бывший консул Л. Фабий Цилон отбил его атаки, и это дало возможность армии Севера переправиться в Азию. Однако захватить Византий войска Севера не смогли, и он был вынужден разделить свою армию. Часть ее, под командованием Мария Максима, осадила Византий, а другая двинулась далее, в глубь Малой Азии. Сам Север оставался в Перинфе, поручив непосредственное командование своим генералам. Нигер предложил Северу разделить Империю на две части. Ответным предложением Севера было дарование Нигеру жизни, если тот откажется от своих притязаний и отправится в изгнание. При таких позициях сторон никакого примирения, естественно, не произошло. Война продолжалась. Около Кизика армия Севера под командованием Тиб. Клавдия Кандида разгромила войска Эмилиана, и сам Эмилиан погиб.

При известии о победах армии Севера его власть признали Египет и Аравия. После этого он торжественно принял титул «отца отечества».

Попытка Нигера остановить врага на горных перевалах не удалась. Он был разбит в нескольких сражениях в Малой Азии. Решающее сражение произошло осенью 194 г. у Исса, где когда-то Александр Македонский разгромил Дария. И на этот раз победа осталась за Западом. Армия Севера, которой командовал П. Корнелий Ануллин, нанесла полное поражение войскам Нигера, потерявшим 25 тыс. человек. Сам он бежал в Антиохию, но затем покинул и ее и попытался было уйти к парфянам, но был убит, и вступившему в Антиохию Северу была поднесена голова его соперника. Через некоторое время были подавлены последние очаги сопротивления новому императору на Востоке. В 196 г. пал долго сопротивлявшийся Византий.

Север провел ряд изменений в подчиненных землях. Византий в наказание за столь долгое сопротивление был в значительной степени разрушен, лишен городского статуса и присоединен к Перинфу. Правда, позже он был восстановлен и вернул себе положение города, но свое значение потерял надолго. Ряда своих прав была лишена Антиохия. Провинция Сирия была разделена на две, что уменьшало возможности наместников. Во главе этих провинций были поставлены генералы Севера. Зато значительные привилегии были даны Лаодикее, соперничавшей с Антиохией. Позже, одержав победу над парфянами и сочтя обстановку на парфянской границе стабилизировавшейся, принцепс вернул Антиохии, как и Византию, прежние права.

Нигера поддерживали парфянский царь, а также некоторые арабские племена и небольшое царство Адиабена. В 195 г. Север организовал против них карательные экспедиции, принесшие ему титулы Арабский и Адиабенский. Воспользовавшись своими победами, он захватил небольшую часть Месопотамии, а затем обратился к Западу против Альбина.

В свое время Альбин был признан цезарем, т. е. помощником, частично соправителем и наследником Севера. Однако, вернувшись с Востока, тот объявил цезарем своего сына Бассиана, что нарушало прежнюю договоренность. В это же время он настоял на обожествлении Коммода, что тоже вызвало недовольство Альбина. Наконец, Север приказал в декабре 195 г. объявить Альбина «врагом отечества». В ответ войска Альбина в январе 196 г. провозгласили его августом, т. е. полноправным императором. Выпуская свои монеты, Альбин поместил на них как свои лозунги aequitas (Справедливость) и clementia (Милосердие). Он явно противопоставлял свое выступление карательным действиям Севера на Востоке. Кроме того, его монеты в значительной степени воспроизводили монеты Пертинакса. Альбин явно показывал, что, хотя Север и настоял на обожествлении Пертинакса, настоящим его преемником является он. Альбин с армией переправился в Галлию, разбил стоявшие на стороне Севера рейнские легионы и был признан не только в Британии, но и в значительной части Галлии и Испании. Однако полностью укрепиться на континенте он не смог. По-видимому, бесчинства солдат, переправившихся из Британии, вызвали сопротивление галльского населения, в ряде мест Галлии образовавшего отряды, которые нападали на войска Альбина. Правда, многие города Галлии и Испании все-таки активно выступили на его стороне.

Север, возвратившись с Востока, тщательно подготовился к западному походу. Кроме укрепления армии он принял и институционные меры. Как только что было сказано, принцепс объявил цезарем Бассиана, а Альбина официально лишил этого титула. Поскольку Север являлся хозяином Рима, этот его акт был поддержан сенатом, хотя там имелось довольно много сторонников Альбина. Это юридически сделало последнего мятежником, что имело определенное правовое и психологическое значение. Кроме того, объявляя Бассиана цезарем, Север гарантировал трон за своей семьей даже в случае собственной гибели, разумеется при условии победы над Альбином. В Риме было довольно много сторонников Альбина, в том числе среди сенаторов. Римская толпа тоже не очень-то поддерживала принцепса. Люди устали от гражданской войны и не хотели ее продолжения. Во время цирковых игр многие криками выражали свое возмущение. Север счел это демонстрацией сторонников Альбина и принял свои меры. Подготавливая поход, он казнил многих из них в Риме, включая сенаторов. Это укрепило его тыл и позволило ему не опасаться удара в спину.

Тщательно подготовившись к новому походу, в том числе перебросив на запад значительную часть дунайских легионов, Север с армией в начале 197 г. перешел Альпы. На этот раз он сам ее возглавил. 19 февраля около Лугдуна произошло решительное сражение. В упорном бою победа сначала склонялась на сторону войск Альбина, и даже сам Север чуть не погиб. Но удар конного резерва решил дело. Армия Альбина была разгромлена, а сам он то ли покончил с собой, то ли был убит по приказу принцепса. Сопротивлявшийся Лугдун был взят штурмом и разрушен. Захватив в качестве трофея переписку Альбина, победитель получил возможность узнать имена сторонников соперника в Риме, чем он вскоре и воспользовался. Для подавления сопротивления тех, кто еще поддерживал Альбина, Север оставил в Галлии Мария Максима, а в Испанию направил Кандида со значительными войсками. В 198 г. последние очаги сопротивления в этих странах были подавлены, гражданская война закончилась.

Эта гражданская война имела большое значение. Нигера поддерживали преимущественно крупные города Востока, и последующий удар пришелся именно на них. На стороне Альбина оказались наиболее романизованные районы западных провинций, ставшие объектом жестоких репрессий. Их результатом были не только казни, но и конфискация имущества, перешедшего в руки императора, его семьи и сторонников. Волна казней и конфискаций прокатилась и по Риму, где было много тех, кто поддерживал Альбина. Было осуждено 64 сенатора, т. е. более 10 % состава сената, причем 29 из них были казнены. Убивали не только сенаторов, но и людей более скромного положения, которыми император по каким-либо причинам был недоволен. Среди казненных был Нарцисс, непосредственный убийца Коммода. Часть конфискованного имущества перешла к сторонникам Севера, но большая часть превратилась в личную собственность императора и его семьи. В результате произошло грандиозное перераспределение собственности за счет мелких и средних муниципальных собственников (и частично сенаторов) в пользу крупной собственности императора и его сторонников.

Война имела и другое следствие. Военные действия потребовали больших расходов. В условиях гражданских раздоров деньги надо было тратить не только на содержание армии, но и на поддержку своих сторонников и подкуп поддерживавших противников. Некоторое улучшение финансовой системы, происшедшее при Пертинаксе, было сведено на нет. Дисбаланс расходов и доходов был ликвидирован или по крайней мере сокращен за счет уменьшения реального содержания в монете драгоценного металла (серебра) до 55–65 %. Но это было только начало. Война запустила процесс инфляции.

Уничтожив в сенате своих действительных или мнимых противников, Север не стал продолжать продуманную антисенатскую политику. Он происходил, как уже говорилось, из Африки и до конца дней говорил по-латыни с акцентом, но это не значит, что он чувствовал себя именно африканцем. Север был хорошо знаком с римской и греческой литературой, а проведя значительную часть своей сознательной жизни в армии и частично на гражданской службе, полностью проникся римским духом. Как и все римляне, он продолжал видеть в сенате воплощение римского государства и поэтому не собирался конфликтовать с ним сознательно.

Он даже подтвердил ряд привилегий сенаторов. В сенат Север ввел много своих сторонников и земляков-африканцев и земляков жены — сирийцев. При нем впервые количество провинциалов стало превышать число сенаторов, происходивших из Италии. Введя в сенат, как это часто делали и до него, многих своих сторонников, Север рассчитывал на сотрудничество с этим органом. Хотя должность консула в это время никакого политического значения не имела, она по-прежнему считалась очень почетной, особенно ординарное консульство. И Север делал ординарными консулами либо своих сыновей[128], либо членов знатных сенаторских фамилий, подчеркивая этим свое уважение к сенаторской аристократии, а также ко всем привилегиям сенаторов. Так, принцепс напомнил, что сенаторы освобождаются от обязанности принимать на постой солдат. За ними были сохранены наиболее почетные посты в государстве и в армии. Но его реальная политика оказалась именно антисенатской.

Главными целями Септимия Севера являлись укрепление собственного положения как главы государства и обеспечение внешней и внутренней стабильности империи. В это время открыто утверждалось, что принцепс свободен от действия законов. Такое положение существовало и раньше, хотя «хорошие» императоры старались законы не нарушать. Однако теперь оно было высказано ясно и определенно и стало нормой деятельности принцепса. Это не означает, что Север не обращал никакого внимания на законодательство и юриспруденцию. Наоборот, он много занимался и тем и другим, издав довольно большое количество законодательных актов и часто лично занимаясь судопроизводством. Едва ли случайно, что правление Севера и его преемников было временем расцвета юридической науки.

Север пришел к власти в ходе гражданской войны и, хотя был юридически безупречно признан сенатом, понимал, что для полной легализации своей власти этого было недостаточно. С самого начала стали распространяться слухи о давних предсказаниях астрологов, различных приметах, божественных знаках, предсказывавших будущую великую судьбу Севера. Позже, когда воздвигались статуи императора и выставлялись картины с изображениями его деяний, прибавлялись различные детали, показывавшие божественное покровительство. Оформлялась и другая линия, легитимировавшая, с точки зрения нового императора, его приход к власти. В самом начале своего выступления Север выдвинул лозунг мести за Пертинакса и затем включил его имя в набор своих имен, а вернувшись в Рим после победы над Нигером, провернул юридическую фикцию — посмертное усыновление его Марком Аврелием. После этого он официально стал считаться братом Коммода, внуком Антонина, правнуком Адриана, праправнуком Траяна, прапраправнуком Нервы. Своего старшего сына Бассиана он переименовал в Марка Аврелия Антонина. Таким образом, Север и его семья официально вошли в императорскую семью, правившую Римом уже почти 100 лет, так что он в ходе и результате гражданской войны, как некогда Август, лишь «восстанавливал» государство, разгромив его врагов.

^{Септимий Север}

Из всех Антонинов только Коммод не был обожествлен. Объявив себя «братом Коммода», Север заставил сенат обожествить ненавидимого им этого принцепса[129]. Еще раньше он настоял на обожествлении Пертинакса, так что теперь все его фиктивные родственники были divi.

Этим Север не ограничился. Обожествление было распространено и на него самого, и на всю его семью, причем объектами обожествления являлись живые люди. Такого в римской истории еще не было. Хотя почитался живой император уже при Августе, официальное обожествление осуществлялось сенатским постановлением после смерти правителя и, как показывала история, не было автоматическим актом. При этом обожествленный император все же становился не богом (deus), а божественным (divus), и разницу между этими понятиями римляне (в отличие от греков) ощущали довольно четко. В I в. обожествить себя при жизни и именно в качестве богов, а не божественных пытались Калигула и Домициан, но эти попытки рассматривались как яркие и несомненные признаки деспотизма и тирании, чуждых римскому сознанию. Естественно, эти акты отменялись после устранения названных принцепсов (кстати, все они были убиты, так что прижизненное обожествление им не помогло). Теперь же обожествлялся даже не только живой император, при жизни становившийся divus, но и вся семья. Возникает понятие domus divina — божественного дома, в котором объединялись правящий, т. е. еще живой, император, его умершие предки и все живые ближайшие родственники. Им всем ставились статуи, их портреты появлялись на геммах и даже монетах. Среди статуй были фигуры первой жены Септимия Севера — Пакции Марциалы, умершей еще до захвата им власти и не оставившей детей. Правда, в отличие от второй жены, Юлии Домны, она в состав божественного дома, как кажется, не включалась. Дворец, в котором проживала семья императора, официально становится sacra (священный). Такое название появилось еще при Коммоде, но тогда оно воспринималось как признак чуть ли не безумия императора, теперь же вполне принималось обществом. В официальную титулатуру вводится слово dominus — господин, и жители империи обращаются к императору dominus noster — наш господин.

Слово dominus всегда означало господина в противоположность рабу. Это в свое время подчеркнул Тиберий, говоривший, что он для солдат — император, для рабов — господин (dominus), а для сената и народа — принцепс. И еще Август решительно отвергал всякие попытки назвать его «господином». В этом отношении Овидий противопоставлял его первому римскому царю Ромулу, говоря, что Ромул носит имя господина, а Август — принцепса. Правда, позже тот же Овидий, находясь в ссылке, называл Августа богом и господином земель, но ясно, что это был лишь зов отчаяния в надежде на прощение. А позже Тацит, выражая традиционную точку зрения, выразительно противопоставлял dominatio (господство) libertas (свободе), одной из основных ценностей римского общества. Однако и в это время можно было обратиться к кому-нибудь domine, но такое обращение являлось всего лишь вежливой формой, если имя человека было неизвестно. После убийства «господина и бога» Домициана Нерва и Траян подчеркивали возвращение к принципату от «господства». И все же уже тогда время от времени к принцепсу стали обращаться «господин», но, как утверждал Плиний Младший, не как рабы к господину, а как дети к отцу (отец семейства — pater familias — тоже издревле был господином своих домочадцев). Позже такое обращение использовалось все чаще. Антонина Пия уже называли «господином земли и моря», но это было сделано только в восточной, греко-язычной, части империи, где традиции монархизма были очень сильны. Включение в число приближенных Септимия Севера представителей Востока, о чем пойдет речь немного ниже, способствовало распространению восточных монархических традиций и в верхах римского общества, особенно в императорской семье. Теперь приложение слова dominus к императору, в отличие от времен Калигулы и Домициана, не вызывало отторжения в римской среде. А это ясно свидетельствовало о радикальных изменениях в самой системе римских ценностей.

Таким образом, поднимая себя над обществом и наделяя не только себя, но и своих близких божественным ореолом, Септимий Север стремился укрепить свою власть, идеологически ее обосновать и в известной степени обезопасить от покушения других претендентов.

Всячески подчеркивая и даже преувеличивая свои победы, Север воздвигал в их честь различные памятники. На форуме была сооружена величественная триумфальная арка. Арка в честь императора украшала вход и на другую площадь Города — Бычий рынок. В Риме строились и иные помпезные здания, восстанавливались старые. Вернувшись после долгого пребывания на Востоке в Рим, Север устроил себе пышный въезд в город. При этом римлянам было роздано огромное количество денег — не менее 200 тыс. сестерциев. Это, конечно, нанесло существенный урон казне, но принцепс пошел на это, чтобы привлечь на свою сторону население города, до сих пор весьма настороженно к нему относившееся, и прославить величие своих побед. Даже после весьма скромных успехов в Африке, где военных действий почти не велось, Север устроил себе так называемый малый триумф. В этом же направлении шло и торжественное празднование Секулярных игр летом 204 г. Принцепс воспользовался тем, что в этом году исполнилось 220 лет, т. е. ровно два 110-летних промежутка (для проведения этих игр Август установил промежуток в 110 лет). Он при этом полностью игнорировал подобные игры и Клавдия, и Домициана, ведя счет непосредственно от игр Августа. Все это должно было укрепить власть Септимия Севера и его дома.

Будучи реальным политиком, Север отдавал себе отчет в том, что одной идеологической базы для власти мало и нужны еще конкретные шаги по ее укреплению. Здесь он во многом шел по пути, проложенному его предшественниками. Сохраняя сенат в качестве официального партнера власти, принцепс ему все же не доверял, а его аппарат счел неэффективным. Север почти исключил этот орган из управления империей. Были ликвидированы должности эдилов и народных трибунов, избираемых сенатом, а консулов и преторов император стал назначать сам, только сообщая ему об этом. Старая государственная казна — эрарий, которой управлял сенат, была превращена в городскую казну Рима. Так сенат оказался почти полностью отстраненным от всякого влияния на финансовую политику государства. Даже управление сенатскими провинциями осуществляли лица, назначаемые императором по жребию. В силу обстоятельств Север порой назначал всадников на сенаторские посты. Так, прокуратор Гилариан после смерти проконсула Африки на какое-то время встал во главе этой провинции. Все это привело к тому, что сенат, несмотря на свое внешнее почетное положение, все более превращался в городской совет Рима. Его место фактически занял совет принцепса.

Север продолжил линию на использование в качестве советников юристов, которых он назначал и на должность префекта претория. Среди них был крупнейший юрист того времени Эмилий Папиниан. Префект претория не только председательствовал в совете принцепса, но и фактически замещал императора во всех делах управления государством во время его отсутствия. Долгое время при Севере имелся лишь один префект претория — Г. Фульвий Плавциан, даже выдавший свою дочь замуж за Бассиана и получивший официальный титул «родственника августов». Правда, император все же попытался сделать коллегой Плавциана бывшего префекта Египта Кв. Эмилия Сатурнина, но тот в скором времени был убит. Однако возвышение Плавциана вызвало страх и ненависть жены Севера Юлии Домны и его собственного зятя. Бассиан обвинил тестя в подготовке убийства императора. За это Плавциан 22 января 205 г. был казнен. Бассиан развелся с Плавциллой, которая вместе со своим братом Г. Фульвием Плавтом Гортензианом была сослана на Липарские острова, где они оба позже были убиты. После казни Плавциана эта должность снова стала коллегиальной. Префектами претория были назначены известный юрист Эмилий Папиниан и бывший префект Египта Кв. Меций Лет. И префекты претория, и другие члены совета принцепса были преимущественно (хотя, конечно, и не только) юристами, и надобность в сенаторских советниках отпадала, так что они вовсе исчезли.

Основная тяжесть непосредственного управления государством теперь падала на императорский бюрократический аппарат. Создавалось большое количество разнообразных управлений, в том числе департаментов императорской канцелярии, руководимых прокураторами из числа всадников, и резко увеличилось число работавших в них чиновников. Север и его наследники создали 50 новых прокуриторских постов, причем если при Коммоде только один прокуратор получал в год 300 тыс. сестерциев, то теперь таковых стало трое. Созданная Севером провинция Месопотамия, очень важная в стратегическом отношении, управлялась, как и Египет, префектом из числа всадников. Создав три новых легиона, он поставил во главе их не легатов-сенаторов, как это было с незапамятных времен, а всаднических префектов. При Севере большую роль стала играть бюрократия.

Как это обычно бывает при господстве бюрократической системы, непомерно возрастает значение личных связей. Огромную роль в управлении государством играет сама императорская семья. Септимий Север провозгласил августами своих сыновей — сначала старшего Бассиана (Антонина), а затем младшего Гету. В момент своего провозглашения Бассиану было всего 12 лет. Гета, правда, стал августом уже в 20 лет, хотя цезарем был много лет до этого. Так что официально во главе государства встали три равноправных императора. Конечно, сыновья полностью подчинялись отцу и даже не пытались играть самостоятельную роль, но само их провозглашение подчеркивало роль семьи как высшего органа власти, стоявшей и над сенатом, и над всеми другими органами управления.

Большое значение в семье и соответственно в управлении имела жена Севера Юлия Домна. Она имела титул не только августы, как это было у прежних императриц, но и «матери августов», «матери отечества» (как сам Север — «отца отечества»), «благочестивой», «счастливой» и даже «матери сената» и «матери лагерей». Все эти титулы приравнивали ее к высшим носителям власти, подчеркивая, что во главе империи стоит вся семья Северов — сам Септимий Север, его два сына и жена. И то, что власть в государстве должна перейти к сыновьям Севера, подтверждалось фактом, что Бассиан еще раньше стал «назначенным императором» (imperator designatus). До сих пор designatus был консул, при республике избранный, а при империи назначенный на следующий год. Теперь такое положение занял будущий император.

«Второй круг» властвующих образовывали личные друзья императора и люди, которым он особенно доверял. И это были прежде всего земляки его и жены. Септимий Север, как об этом не раз говорилось, происходил из Африки, а Юлия Домна — из Сирии. И именно оттуда вышло большинство ближайших соратников императора. Из 76 высших постов в государстве 35 занимали африканцы, а 15 — выходцы с Востока, в основном сирийцы, в то время как уроженцев Италии, ранее занимавших первенствующее положение, было всего 16, а представителей западных провинций — 7. Следовательно, две трети всех людей на высших должностях в империи были земляками императора и императрицы. Приблизительно такое же соотношение сложилось и среди наместников провинций. На 34 легата, родившихся в Африке, приходилось лишь 12 италийцев.

Типичный представитель новой, северовской знати — уже упомянутый Г. Фульвий Плавциан. Он был довольно низкого происхождения, но зато являлся земляком, другом, а по некоторым слухам, в молодости и любовником Севера; сыграл большую роль в войне с Нигером, а в 197 г. он — префект претория. В скором времени Плавциан стал одним из самых богатых и влиятельных людей Рима. Он выдал свою дочь Фульвию Плавциллу замуж за старшего сына Севера Бассиана, войдя тем самым в семью императора, и даже получил официальный титул «родственника августов». Его имя наряду с именами членов семьи принцепса было включено в ежегодную присягу, даваемую в знак верности императорскому дому. Статуи Плавциана ставились по всей Империи. Он был сделан сенатором, консулом, понтификом, сопровождал Севера в походе против парфян и практически рассматривался как второй человек в государстве. Стремясь укрепить свое положение, он любыми средствами устранял тех соратников Севера, которых считал опасным для себя. Так, жертвой его интриг пал один из самых способных полководцев Севера — Кандид. Однако в Риме Плавциан был очень непопулярен. Этим воспользовалась Юлия Домна. Как уже говорилось, интриги ее и Бассиана привели не только к падению, но и к казни Плавциана и убийству его дочери и сына. Казнены были и его сторонники (или те, кого император и его жена считали таковыми) в сенате. Задним числом на казненного Плавциана была свалена вина за прежние жестокости. Его даже обвинили в том, что он кастрировал молодых людей, чтобы сделать их евнухами при дворе своей дочери.

Долгое время Плавциан (естественно, с учетом времени и происхождения) занимал при Севере приблизительно такое же место, как Агриппа при Августе и Сеян при Тиберии. Агриппа успел умереть до своего возможного падения (хотя в конце жизни и не играл первоначальной роли), а Сеян рухнул со своей высоты и повлек за собой многих других людей. Так что можно сказать, что главной причиной гибели Плавциана были даже не козни Юлии Домны и Бассиана, а его положение как второго человека в государстве. В том государственном устройстве, какое существовало в Римской империи, прочного места для второго человека не было. В этом плане падение Плавциана было неминуемо, а активность императрицы и его зятя лишь ускорила неизбежный исход.

Плавциан был не единственным провинциалом в непосредственном окружении Септимия Севера. То ли из Африки, то ли из Сирии происходил Эмилий Папиниан. Начав свою карьеру в качестве адвоката фиска, т. е. лица, защищавшего интересы казны, он затем стал помощником префекта претория, возглавил департамент a libellis, занимавшийся преимущественно прошениями частных лиц, и, наконец, в 203 г. получил пост префекта претория. Выходцами с Востока были и видные юристы того времени, активно используемые Севером Юлий Павел и Домиций Ульпиан, помощники (assessores) Папиниана как префекта претория. Африканцев и сирийцев Север охотно включал и в сенат. Так, сенатором стал муж сестры Юлии Домны Юлий Авит Алексиан. При Севере, как уже упоминалось, в сенате доля выходцев из провинций превысила долю уроженцев Италии, и среди новых сенаторов большинство было африканцами.

Другой силой, на которую Септимий Север опирался (она обеспечивала защиту Империи от внешних врагов, и ее он мог бы в случае необходимости противопоставить своим врагам внутри) была армия. Он пришел к власти при поддержке легионов и всегда помнил об этом. Но помнил он и о другом — о тех огромных трудностях, с какими был дан отпор недавним вторжениям варваров. Гарантом и внешней, и внутренней безопасности в его глазах была именно армия. Суровыми мерами Север восстановил воинскую дисциплину (и его прославляли за это), что позволило сделать армию надежным инструментом власти. Недаром, умирая, он завещал сыновьям заботиться о солдатах и не обращать внимания на остальных. И сам он, действительно, проявлял такую заботу.

Север увеличил армию на 3 легиона, возросла и численность вспомогательных частей, так что общее количество воинов составило более 400 тыс. человек. Сама по себе эта цифра не очень большая, не более 5 % всего взрослого мужского населения империи. Но это был еще один шаг к милитаризации государства. А с другой стороны, эти 400 тыс. солдат представляли собой огромную организованную силу, чей вес оказывался гораздо большим, чем процент в населении.

Один легион был расквартирован в Италии недалеко от Рима. И это была его постоянная квартира, а не временное местопребывание, связанное с гражданской войной. Таким поступком Север порывал с традицией империи. Официально легион рассматривался как подкрепление преторианцев и, как и те, находился под командованием префекта претория. Вместе с некоторыми вспомогательными частями, также размещенными в Италии, численность находившихся в Риме и под Римом войск увеличивалась вчетверо. В результате в Италии оказались расквартированными 30 тыс. воинов. И это было гарантией от любой попытки мятежа в столице.

Император принял полномочия проконсула не только по отношению к провинциям, как это было со времен Августа, но и к Италии, что давало ему возможность командовать войсками и здесь. Этим был сделан важный шаг к уравнению статуса Италии и провинций. Преторианская гвардия была реорганизована и увеличена, впредь она должна была формироваться из наиболее отличившихся воинов провинциальных легионов, и такое ее пополнение уничтожило привилегии италиков и давало возможность воинам легионов провести часть службы не на далеких границах, а в благоприятных условиях столицы. Естественно, что первыми новыми преторианцами стали солдаты Севера, отличившиеся в гражданской войне. Одновременно он на треть увеличил солдатское жалованье, не увеличивавшееся со времени Домициана, хотя стоимость жизни за это время значительно выросла[130], сверх этого не раз раздавал воинам деньги. Победы над внешними и внутренними врагами приносили богатую добычу, и значительная часть ее попадала в руки солдат.

Север стал активно привлекать профессиональных военных к службе в гражданских учреждениях. Он рассчитывал на присущее им чувство дисциплины и ответственности, но объективно это вело к милитаризации государственного аппарата. Отличившимся центурионам император предоставил право носить узкое золотое кольцо, полагавшееся всадникам. Само по себе это право еще не означало всаднического ранга, а во время службы являлось лишь знаком отличия. Но после ухода с военной службы и вступления в службу гражданскую такой бывший центурион мог получить всадническую должность и в этом качестве продолжить свою карьеру. И это в принципе открывало путь во второе сословие империи любому способному центуриону (а в общем, и солдату, поскольку центурионами обычно становились наиболее заслуженные солдаты) независимо от его происхождения[131]. А в период правления Северов среди центурионов, как уже было сказано, резко увеличилось число провинциалов, причем теперь среди них преобладали уроженцы менее романизованных провинций. Среди всаднических должностей важное место занимала прокуратура. Прокураторами могли стать бывшие центурионы и трибуны преторианских когорт. И до Септимия Севера солдатам и офицерам легионов этот путь был фактически закрыт, но он реорганизовал и преторианскую гвардию, сформировав ее из отличившихся воинов легионов. Все это вело к тому, что бывшие солдаты провинциальных легионов могли в перспективе претендовать на самые высокие посты в государстве.

Субъективно этим актом Север хотел, вероятно, не только отблагодарить воинов за поддержку, но и увеличить привлекательность военной службы. Хотя римская армия со времени Августа стала полностью профессиональной, формировалась она на добровольной основе. С течением времени желание римлян и италиков служить в армии иссякало. Легионерами все больше становились провинциалы, причем уроженцы наименее романизованных провинций из наиболее низких социальных слоев. Для этих людей военная служба являлась практически единственной возможностью вырваться из заколдованного круга все увеличивавшейся нищеты. Для них путь в элиту Империи был полностью закрыт. Дарование права ношения золотого кольца таким лишь слегка романизованным воинам давало им ощущение равенства с природными римлянами и возможность реального включения в имперскую элиту. Объективно этот шаг Севера вел не только к милитаризации правящего слоя Империи, но и к его варваризации. Конечно, центурионы, прослужившие в армии большую часть жизни, и даже рядовые солдаты за время службы не только усваивали латинский язык и римский, хотя и армейский, образ жизни, но и проникались римским духом, правда через призму солдатского восприятия.

Другим важным шагом Севера была легализация солдатского брака. До этого времени связь солдата с женщиной, как было сказано, считалась простым сожительством, не дававшим сторонам никаких прав, а их дети были незаконнорожденными. Теперь эта связь была легализована, солдатские жены получали все необходимые права, а сыновья становились наследниками отцов и римскими гражданами, особенно если они вступали в военную службу. Семейным солдатам император разрешил жить не в казармах, а в особых поселках — канабах и арендовать участки на лагерной земле. Это привело к возникновению солдатских средних хозяйств размером до 400 югеров, т. е. 100 га. Армия стала более оседлой и меньше зависимой от центра, усилились ее экономические связи с окружающим населением. Этот акт Севера тоже был направлен на повышение привлекательности военной службы. Но его долговременные последствия оказались весьма тревожными. Став более оседлой и связанной в большей степени с окружающим миром, армия могла потерять (а позже фактически и потеряла) чувство причастности к Империи в целом. Происходит регионализация армии. В общеисторическом же плане создание солдатских поселений на принципах, близких к античным, должно было помочь выйти из кризиса путем распространения античных структур на легионные земли, ранее изъятые из социально-экономических связей. В том же направлении должны были идти такие мероприятия Севера, как продажа на льготных условиях земельных участков из государственного фонда.

Наконец, вручение командования тремя вновь созданными легионами префектам всаднического ранга означало первый шаг к разделению военной и гражданской службы на высшем уровне и к профессионализации высшего военного командования.

Из верхушки всадничества, армейских верхов и личных друзей и земляков Север фактически формирует новую знать, оттесняющую старую сенатскую.

Септимий Север положил начало созданию res privata. Под ним подразумевалось личное имущество императора, отделенное от государственного. Оно формировалось из имущества, конфискованного Севером после победы над своими соперниками. Создавалась специальная служба для управления этим имуществом. Тем самым имущество принцепса как государя отделялось от имущества того же принцепса как частного собственника. Принципат, таким образом, получал собственную экономическую базу, независимую от личности императора.

Основная тяжесть непосредственного управления государством падает на императорский бюрократический аппарат. При Севере он увеличивается, пополняясь за счет всадников и даже простых солдат. Это происходит и на общегосударственном, и на провинциальном уровнях. Создается большое количество разнообразных управлений, в том числе департаментов императорской канцелярии, руководимых прокураторами из числа всадников. Север и его наследники, как уже было сказано, создали 50 новых прокураторских постов. Созданная Севером провинция Месопотамия, очень важная в стратегическом отношении, управляется, как и Египет, префектом из числа всадников. Ее первым префектом стал африканец Тиб. Клавдий Субациан Аквила, позже префект Египта. В это же время его брат Прокул являлся префектом претория. Характерно, что оба брата происходили из Нумидии и явно принадлежали к тому африканскому клану, который выдвинулся при Септимии Севере.

Таким образом, внутренняя политика Севера при всех ее противоречиях была направлена на создание нового государства как в социально-экономическом, так и политическом плане.

^{Юлия Домна}

Север, как уже было сказано, происходил из Африки. После смерти своей первой жены он женился на знатной сириянке Юлии Домне, так что по своему происхождению и родственным связям был типичным представителем провинциальной знати. Более того, он был первым настоящим провинциалом, занявшим римский трон. И Траян, и другие Антонины, происходившие из Испании или Галлии, являлись потомками италийских колонистов, когда-то перебравшихся в эти провинции. Семья же Севера была романизованной туземной. Приход к власти этого императора можно рассматривать как триумф политики романизации, начатой при республике, активно проводимой Цезарем и неравномерно продолженной императорами. И к власти Север пришел в результате гражданской войны. Чтобы легитимировать свою власть и войти в римскую среду, он, как говорилось выше, после возвращения в Рим из восточной кампании провел свое посмертное усыновление Марком Аврелием и включил в число своих имен имя Марка Антонина, объявив себя братом Коммода. Эта фикция была, естественно, одобрена сенатом. После этого Антонинами считали себя и дети Севера.

Посмертное вхождение в правившую до этого фамилию имело еще одно большое значение. Этот акт должен был снова продемонстрировать непрерывность римской истории. Основатель принципата Август тоже был посмертно усыновлен Цезарем. Правда, то усыновление было все-таки реальным, а не фиктивным. Но после официального акта усыновления Севера Марком Аврелием этот нюанс уже не имел в глазах ни самого Севера, ни, видимо, даже большинства его современников особого значения. С другой стороны, этим актом подчеркивалась непрерывность не только Рима, но и правящей династии. И с этой точки зрения никакой разницы между Севером и, например, Адрианом уже не было. Объявив себя родственником и Марка Аврелия, и Пертинакса, Север демонстрировал, что, кроме очень кратковременного и, с его точки зрения, незаконного правления Дидия Юлиана, никакого перерыва в правлении одной фамилии в Империи не было. Династический характер императорской власти был, таким образом, резко подчеркнут.

Резко поднимая императорскую власть над обществом, Септимий Север не только удовлетворял свое честолюбие, но и видел в этом ее усилении единственное средство стабилизации внутреннего положения в государстве. А оно было довольно тревожным. Как говорилось выше, гражданская война запустила маховик инфляции. На треть сократилось содержание серебра в денарии, и даже золотой аурей, о качестве которого император особенно заботился, ибо он предназначался преимущественно для даров военным, потерял не менее 9 %, хотя в целом соотношение между золотой и серебряной монетой, установленное еще Августом, сохранилось. Это, естественно, повышало стоимость жизни и ухудшало положение низших слоев населения. Гражданская война и последующие репрессии, приведшие к массовому перераспределению собственности, имели неизбежным следствием разорения, грабежи, убийства. Несмотря на все старания правительства, обстановка оставалась нестабильной, развивался бандитизм. На севере Италии некий Феликс Булла организовал разбойничий отряд, и на его разгром пришлось направить целую армию. Вспыхивали восстания в Малой Азии, Африке, Галлии. Для их подавления тоже использовались порой целые легионы. Волнения происходили на Дунае. Были они связаны с новыми варварскими вторжениями или чисто народными выступлениями, неизвестно.

Внешняя политика Севера в целом была оборонительной. Уже создание более оседлой и менее подвижной армии обрекало империю на такую политику, поэтому большое внимание уделял император укреплению границ. Была проведена модернизация существовавших валов и отдельных укреплений в Германии, на Дунае и в Африке. Это позволило стабилизировать положение на Рейне и Дунае, бывших самыми опасными во времена Марка Аврелия. Теперь же более опасным стал Восток.

Во время войны между Севером и Нигером парфянский царь Вологез V поддерживал Нигера, что привело к военным действиям между римлянами и парфянами после разгрома последнего. Римляне одержали победу, но прочного мира это не принесло. В 197 г. Вологез решил использовать войну Севера против Альбина, которая, как он думал, затянется, и вторгся в римские владения. Вопреки ожиданиям парфянского царя Север быстро закончил войну на Западе и сразу же снова отправился на Восток[132]. Армия была пополнена новыми легионами и под командованием самого императора вторглась в Парфию. Римляне овладели многими городами Месопотамии, в том числе парфянской столицей Ктесифоном, где устроили среди населения кровавую бойню, но полностью разгромить парфян не смогли, так как те упорно уклонялись от решительного сражения.

Неудачной оказалась осада г. Хатры, являвшегося важным экономическим и стратегическим центром региона. И Север решил пойти на заключение мира, удовлетворившись лишь сравнительно небольшим расширением римских владений за счет северо-западной части Месопотамии, где была создана одноименная провинция, поставленная, как и Египет, под управление всаднического префекта. До этого времени, не считая короткого промежутка в конце правления Траяна, границей Римской империи в данном регионе был Евфрат, а расположенные восточнее этой реки небольшие клиентские царства составляли своеобразное предполье Империи. Теперь граница переместилась за Евфрат и с военной точки зрения стала гораздо более уязвимой. Чтобы сдержать возможное новое вторжение парфян, Север увеличил восточную армию, доведя ее численность до одиннадцати легионов (не считая вспомогательных частей), а Сирию еще сразу после победы над Нигером разделил на две провинции — Келесирию и Сирию-Финикию. Несмотря на довольно скромные результаты, Север счел границу укрепленной, война была объявлена чрезвычайно успешной, Парфия завоевана, в честь победы на форуме была сооружена триумфальная арка, а император присвоил себе титул Парфянского Величайшего.

О завоевании Парфии Север объявил 28 января 198 г. Эта дата для торжественного провозглашения победы была выбрана неслучайно. Именно в этот день 100 лет назад (точнее, 101 по римскому счету) всю власть в Римской империи принял Траян. Север явно сравнивал себя с этим чрезвычайно популярным императором и подчеркивал, что его парфянская кампания была столь же успешна, как и восточный поход Траяна. Это, конечно, было не так, но в данном случае видимость оказалась важнее реальности.

В 208 г. внимание Севера привлекла Британия. Вскоре после победы над Альбином он разделил ее на две провинции, чтобы, с одной стороны, в руках одного легата не сосредотачивалось слишком много сил, а с другой — сделать более гибкой защиту римских владений на острове от северных варваров. Северная часть Британии так и не была покорена, и северные племена стали все чаще нападать на римские владения. Одно время северяне даже прорвались через вал Адриана и разрушили многие римские укрепления. Наместник одной из британских провинций Л. Альфен Сенециои успешно отбивал эти нападения и даже как будто сам вторгся на территорию независимых племен. Север решил воспользоваться этим и организовал экспедицию. Он рассчитывал задействовать в этой, казалось бы, не очень опасной войне значительную часть армии, чтобы та не стала в условиях мира слишком ленивой и малодисциплинированной. Не исключено, что Север хотел полностью завоевать остров и завершить, таким образом, кампанию, начатую более полутора веков назад. Он направился туда в сопровождении всей своей семьи.

Кампания Севера была успешной, северяне признали римскую власть, но вскоре вновь восстали. В конце 210 г. император заболел, и военные действия практически остановились. На материк Север так и не вернулся. Там, в Британии, в г. Эбураке, Септимий Север 4 февраля 21 1 г. умер. Бассиан, вставший после смерти отца во главе армии, заключил мир с северянами и вернулся к прежней границе по валу Адриана.

Своими наследниками Септимий Север оставил сыновей Бассиана и Гету, уже считавшихся августами, т. е. полноправными императорами, так что никаких проблем с их признанием не было. После того как Септимий Север провел свое фиктивное усыновление Марком Аврелием, его сыновья также официально вошли в прежнюю императорскую фамилию. Бассиан принял имя Марк Аврелий Антонин, а императором стал под именем Император Цезарь Марк Аврелий Антонин Август. Он был прозван Каракаллой по названию плаща с капюшоном, который любил носить, и под этим именем вошел в историю. Умирая, Север призвал сыновей жить дружно. Но оба брата ненавидели друг друга. Эта ненависть еще более возросла после устранения Плавциана. В течение долгого времени тот фактически оттеснял на второй план сыновей императора, и это заставляло последних как-то солидаризироваться друг с другом в противовес всемогущему префекту претория. Казнь Плавциана выдвинула на первый план обоих сыновей, официально занимавших равное положение, и это подтолкнуло их к еще большей взаимной вражде. Первое время они были вынуждены скрывать взаимную ненависть, да и мать Юлия Домна всячески пыталась их примирить. Однако внешнее дружелюбие долго скрывать взаимную нелюбовь не могло. Оба императора жили в одном дворце, но в разных его концах и по возможности не общались друг с другом. Каракалла и Гета даже попытались было разделить Империю на две части, в которых каждый правил бы совершенно самостоятельно. Но этому плану решительно воспротивилась Юлия Домна. Невольное сосуществование усиливало напряженность.

Позиции Геты в Риме казались более прочными: на его стороне были префект Рима, старый соратник Септимия Севера Фабий Цилон и по крайней мере один из двух префектов претория — Папиниан. Это заставило Каракаллу торопиться. И 26 декабря 211 г. он убил Гету, а матери даже запретил носить траур по погибшему сыну. Убийство одного из императоров могло вызвать недовольство преторианцев, и первым делом Каракаллы стало их успокоение. Он явился в преторианский лагерь и объявил воинам, что брат пытался его отравить и был при этом убит. Солдаты II Парфянского легиона, расквартированного под Римом, возмутились было убийством одного из сыновей любимого ими Септимия Севера, но Каракалла, явившись и к ним, пообещал большой денежный подарок, и они успокоились. Он привлек на свою сторону и воинов городских когорт, находившихся под командованием его врага Цилона. Следующим его шагом была речь в сенате, куда император явился вооруженным и в сопровождении гвардейцев. Там он заявил, что брат составил против него заговор, за что и поплатился. После этого по Риму и всей империи прокатилась волна казней. Было казнено большое число людей, которых император считал сторонниками брата, и в их числе Папиниан, другой видный юрист того времени, Патруин, Фабий Цилон[133], Гельвий Пертинакс (вина его, видимо, состояла только в том, что он был сыном бывшего императора) и многие другие[134].

^{Каракалла}

Хотя Юлия Домна любила Гету больше, чем старшего сына, пойти на убийство матери Каракалла все же не решился. Более того, императрица-мать оставалась весьма влиятельной фигурой при дворе. Во всем остальном Каракалла был довольно последовательным. Все, что напоминало о Гете, было запрещено: уничтожались его статуи, его имя вычеркивалось из официальных документов, даже монеты с его портретом изымались из обращения.

С убийством Геты, по-видимому, связан и вопрос об ординарном консульстве 212 г. Уже давно было принято, что император становится од ним из ординарных консулов года, следующего за его вступлением на трон. При этом, даже если второй консул умирал или попадал в опалу, год все равно назывался по именам их обоих. Поскольку равными принцепсами стали оба сына Септимия Севера, то было бы естественным, если бы оба они стали и ординарными консулами 212 г. Были ли они действительно назначены (может быть, уже отцом, находившимся на смертном ложе) консулами этого года, неизвестно. Но в любом случае Каракалла встал перед серьезной, с его точки зрения, проблемой: как быть с консульством и соответственно наименованием года. И он сделал совершенно нетривиальный ход. Ординарными консулами 212 г. стали отец и сын Юлии Асперы — Г. Юлий Аспер и Г. Юлий Галерий Аспер, причем отца он назначил и префектом Рима вместо казненного Фабия Цилона[135]. Отец Аспер был «новым человеком» и профессиональным юристом, введенным в сенат или Марком Аврелием, или Коммодом. При последнем он достиг должности консула-суффекта и затем был приближен Септимием Севером[136]. Разыгрывая из себя справедливого императора, Север поручил Асперу защиту обвиняемых провинциалов. Несомненно, что император был уверен в полной лояльности такого адвоката. И теперь Аспер второй раз стал консулом, и на этот раз ординарным. И только уже в 213 г. Каракалла, как это и было заведено, стал ординарным консулом вместе с будущим императором Бальбином. Правда, вскоре оба Аспера попали в опалу и фактически были изгнаны из Рима, но 212 г. назывался годом двух Асперов. Этот эпизод показывает нетривиальность мышления Каракаллы, его умение находить устраивавшее его решение, не останавливаясь перед нарушением установившегося обычая.

Правление Каракаллы ознаменовалось изданием знаменитого эдикта 212 г., называемого еще constitutio Antoniana, разработанного явно видными юристами того времени, в том числе Ульпианом[137]. Едва ли эдикт был составлен на скорую руку, его подготовка явно шла некоторое время. Вполне возможно, что он начал постепенно разрабатываться еще при Септимии Севере. Этот эдикт предоставил римское гражданство почти всем свободным жителям Империи. Исключение составляли так называемые дедитиции (dedititii)[138]. Как бы ни решать о них вопрос, ясно, что после эдикта подавляющее большинство свободных жителей Римской империи стали римскими гражданами. Трудно сказать, каковы были конкретные мотивы, подвигнувшие Каракаллу издать свой эдикт. Возможно, что целью императора было распространение на всех провинциалов единой налоговой системы, позволявшей, с его точки зрения, эффективнее наполнять казну. Не исключено, что это могло быть благодарностью римским богам, которые упомянуты в начале эдикта, за выздоровление больного Каракаллы или даже за помощь в убийстве брата. Возможно еще одно объяснение. По эдикту гражданами становились наименее романизованные в социальном и культурном плане люди, а таковых было довольно много в северобалканских и придунайских землях, откуда происходило большинство солдат, активно поддерживавших Северов. И если сами солдаты через свою службу гражданство получали, то их родственники, оставшиеся в своих общинах, таких привилегий не имели. Так что эдикт мог быть и жестом благодарности легионерам. Наконец, император и его юристы могли иметь в виду превращение большей части свободного населения Империи в относительно однородную массу подданных. Но важны не столько конкретный мотив действия принцепса, сколько реальное значение данного акта.

Constitutio Antoniana завершала долгий процесс романизации подчиненных Риму территорий, интеграции их в единое политико-правовое пространство. Если не считать отдельных случаев дарования римского гражданства в награду за заслуги перед римским народом, то реальным началом данного процесса стала Союзническая война, в результате которой (хотя на деле и не сразу) римскими гражданами стали практически все жители Италии. Значение принятых в конце этой войны законов заключалось в том, что впервые римское гражданство давалось не отдельным лицам в качестве награды, а целым общинам и народам на основании закона. С Цезаря началась активная романизация провинций. С переменным темпом политику романизации продолжали и принцепсы. Этот процесс резко ускорился после гражданской войны 68–69 гг., когда в Риме были устранены все препятствия для полной интеграции провинций в единое государство, и, как говорилось выше, к середине II в. почти завершился. Теперь речь шла о его полном завершении. Гражданство распространялось и на тех, кто до сих пор его, несмотря на все успехи романизации, не имел. Эти люди, как правило, получали официальное родовое имя Каракаллы, становясь Аврелиями. И если, например, среди преторианцев, бывших ранее солдатами дунайской армии, в 210 г. Аврелиев было меньше 5 %, то в 227 г. таких было уже около 95 %. Все новые солдаты, появившиеся в 214 г. в гарнизоне в Дура-Европос в Месопотамии, были уже Аврелиями. В римском обществе имена служили в значительной степени показателем социального статуса. И в западной части Империи новые граждане принимали обычные римские три имени. Стремление этих людей показать свою «романность» вело иногда к тому, что они упоминали в системе своих имен несуществовавшие римские трибы, например трибу Флавию. В восточной части положение было несколько иным. Становясь римскими гражданами, местные жители вместо римского когномена сохраняли старый патронимик, т. е. имя отца в родительном падеже.

С другой стороны, издание эдикта нарушало не только основные принципы власти Рима над подчиненными народами, но и некоторые весьма существенные аспекты римской имперской идеологии. Теперь рах Romana представал не как мирное и благополучное существование вселенной под благодетельной властью римского народа, а как общее бытие всех (точнее — почти всех) свободных жителей Империи под властью римского императора. И в этом акте, может быть, выразилась нетривиальность мышления Каракаллы, позволившая ему найти выход из ситуации, созданной убийством Геты, когда он, отказавшись от давнего обычая, назначил ординарными консулами не себя и еще кого-то, а Асперов.

Политического значения римское гражданство уже давно не имело. Комиции, даже если еще и сохранялись, никакого влияния на политическую жизнь государства не оказывали. «Право голосования» (ius suffragium) исчезло полностью. Но остальные права римских граждан сохранялись, в том числе ius commercium — право вести экономическую жизнь под защитой римских законов, ius conubii — право вступать в законный брак, обеспечивавший сохранение гражданства и за всеми потомками, ius militiae — право служить в римских легионах, а не во вспомогательных частях. Последнее право, в частности, давало возможность выходцам из наименее романизованных территорий, добившись ранга центуриона, в будущем войти в правящую элиту государства. После проведения эдикта Каракаллы в жизнь изменилась в некоторой степени структура Римской империи. Исчезло разделение всех общин на муниципии (полисы), колонии, города латинского права, перегринные общины, а среди последних — «свободные» разного ранга. Все стали общинами римского права. Большинство городов превратилось в муниципии (municipia civium Romanorum). Наряду с ними продолжали существовать колонии римских граждан. Почти исчезло и разделение свободного населения на римских граждан, латинских граждан и Перегринов (иностранцев). По существу, произошла унификация правового статуса общин и отдельных людей (разумеется, только свободных) в рамках как всей Империи, так и отдельных городов. Фактически все превратились в подданных императора. А поскольку Римская империя теоретически мыслилась как вселенское государство, то столь же теоретически создавалось всемирное гражданство. Это означает, что окончательно исчез один из основных принципов античного общества — противопоставление гражданского коллектива всем остальным.

Одним из следствий создания всеобщего гражданства явилось изменение в судебно-правовой сфере. Одним из старинных прав римского гражданина было ius provocationis — право обращения в случае несогласия с вынесенным приговором. Во времена республики гражданин обращался к народу, во времена империи — к императору, который и выносил окончательный приговор[139]. Но когда численность граждан достигла десятков миллионов человек, реальное осуществление этого права стало немыслимым. И для граждан, живших в провинциях, оно фактически было отменено, и право окончательного решения передавалось провинциальным наместникам. Другим следствием стала частичная, по крайней мере, унификация налоговой системы. Конечно, она была неполной, ибо не учитывать местные особенности при сборе налогов было невозможно, но все же разнообразие в этой области было сокращено.

Создавая практически вместо римского общеимперское гражданство, constitutio Antoniana тем не менее не отменяла вовсе местное гражданство. Люди по-прежнему могли быть не только римскими гражданами, но и гражданами своих городов, общин, племен. Однако внутри этих городов, общин, племен создавалось юридическое равенство людей одинакового гражданского состояния (при сохранении, естественно, деления на «почетных» и «низких»). И все-таки нивелировка по общеримскому образцу понравилась далеко не всем. Особенно недовольство проявлялось на Востоке, где существовала своя давняя эллинистическая правовая традиция.

Глубинной целью издания эдикта, явно не осознаваемой самим императором, была новая попытка выйти из кризиса путем расширения сферы античного уклада на территории внутри империи, ранее находившиеся вне ее. Но этой цели эдикт, конечно, не достиг, ибо в социальном отношении многие окраинные народы, такие как испанские васконы или африканские берберы, были очень далеки от античного общества. Более того, разрушая имманентно свойственный античному обществу принцип ограничения гражданства, эдикт наносил новый удар по античному строю, углубляя его кризис.

Вскоре после издания эдикта Каракалла отправился в поход против германских племен. Он стремился приобрести славу полководца и сильнее сблизиться с армией. Это было тем более необходимо ему, так как среди гражданского населения он приобрести опору так и не смог. Римский плебс его не любил. Сенат терпел и повиновался, но при этом глухо ненавидел. Еще при устранении сторонников Геты было казнено много сенаторов, что не прибавило любви этого сословия к императору. Упиваясь своей властью, Каракалла порой делал жесты, явно оскорблявшие римское сознание. Так, направляясь на Восток, он оставил практическим правителем Рима евнуха Семпрония Руфа, которому полностью доверял, но такое назначение не могло быть воспринято в Риме иначе, как пощечина. В этих условиях роль армии как поддержки императора становилась все более значимой. Она по-прежнему находилась в центре внимания императоров. Каракалла еще раз на 50 % увеличил жалованье солдатам, что, естественно, подняло его авторитет в легионах. Поведение императора, своим простым и близким к солдатскому образом жизни всячески подчеркивавшего связь с армией, тоже способствовало укреплению его популярности. Каракалла стал любимцем армии. Под его командованием римские войска перешли границу в Реции и двинулись по германской территории параллельно Рейну. Среди германских племен, с которыми Каракалла воевал, впервые упоминаются аламаны, позже ставшие одними из самых опасных врагов Рима. Аламанский племенной союз возник в результате перегруппировки и объединения нескольких германских племен и теперь впервые выступал на исторической арене. В этом походе победы чередовались с поражениями, но Каракалла, возвратившись, представил его как грандиозную победу, присвоил себе титул Германского, сам уверился, что он — новый Александр Македонский, и задумал повторить поход своего кумира и подчинить Парфию. Для начала он вызвал в Рим царей Эдессы и Армении и арестовал их, а затем в сопровождении матери отправился на Восток.

Для финансирования этого грандиозного похода нужны были немалые средства, каких явно не хватало. В денарии содержание серебра снизилось до 50 %. В большой степени обесценился и золотой аурей, ставший стоить вместо прежних 25 денариев только 17 (и это при обесцененном денарии). Долговременная нестабильность в нижнедунайском регионе привела к уменьшению поступления золота из Дакии. Серебряные рудники Испании истощались. Денег в казне становилось все меньше, а требовалось их все больше. В результате в 215 г. Каракалла стал выпускать новую монету — антониан. Официально было установлено, что он равен двум денариям. Но серебра там было меньше, чем было объявлено, и реально антониан стоил полтора денария. Такая нехитрая операция позволила императору выпустить довольно большое количество новых монет, чтобы обеспечить свое предприятие. Было многократно увеличено и число монетных дворов, особенно в Сирии, дабы успешнее и легче финансировать восточный поход. Но все это привело к новому витку инфляции. Каракалла пытался выйти из затруднительного финансового положения и другим способом, издав специальный эдикт, согласно которому все вымороченные имущества обязательно поступали в фиск. Это делалось и раньше, начиная, по крайней мере, с Тиберия, но каждое такое действие рассматривалось как конкретный случай. Теперь же это становилось практикой.

Находясь на Востоке, Каракалла не сразу выступил в поход. Парфянский царь Вологез, помня свое недавнее поражение, был готов к любым переговорам. Император этим воспользовался, чтобы провести некоторое время в разъездах по различным городам. Побывал он и в Египте, где сурово расправился с александрийцами, в свое время поддержавшими его брата. Возможно, те были также недовольны его эдиктом, с одной стороны, нарушившим их правовую традицию, а с другой — даровавшим такие же гражданские права коренным египтянам, на которых александрийцы привыкли смотреть свысока. Каракалла устроил в Александрии совершенно дикую резню, стоившую жизни многочисленным гражданам. Затем он потребовал от Вологеза, чтобы тот отдал ему в жены дочь, надеясь таким образом получить в приданое всю Парфию. Это требование Вологез отверг, и Каракалла весной 216 г. во главе армии вторгся в Парфию. На этот раз римляне не стали захватывать Месопотамию, а двинулись прямо в Мидию, где заняли г. Арбелу и разрушили находившиеся там могилы парфянских царей. Но парфяне снова уклонились от решающего сражения, и Каракалла увел армию на зимние квартиры в Эдессу. Хотя война еще была не закончена, император принял титул Парфянского Величайшего. Он уже имел этот титул за свое участие в парфянском походе его отца Септимия Севера и теперь стал именоваться Парфянским Величайшим дважды. Сенат постановил торжественно отпраздновать победу.

Перезимовав в Эдессе, Каракалла весной 217 г. двинулся в новый поход. На парфянском троне находился уже не Вологез, а свергнувший его Артабан V. В ожесточенном сражении парфяне было разбиты. В это время в штабе Каракаллы возник заговор, направленный против него. В нем участвовали префект II Парфянского легиона Трикциан, командир флота Марций Агриппа и некоторые другие. Руководителем заговора стал префект претория Μ. Опелий Макрин. Но во время одного из переходов — 8 апреля 217 г. Каракалла был убит своим телохранителем Марциалом. После убийства Макрин какое-то время выжидал, не зная, как отнесется к этому армия. Одновременно он направил отдельным частям письма с просьбой об их содействии в провозглашении его императором. 11 апреля, получив, по-видимому, поддержку некоторых воинских частей и увидев спокойствие остальных, Макрин объявил себя императором, и армия это признала. Сенат покорно передал ему все полномочия принцепса. Узнав об этих событиях, мать Каракаллы и вдова Септимия Севера Юлия Домна покончила с собой.

Макрин стал первым императором, не принадлежавшим к сенаторскому сословию. Происходил он из Африки и был романизованным бербером. Свою карьеру он начал под покровительством Плавциана, но Макрина спас Цилон, и на дальнейшей его карьере катастрофа покровителя не отразилась. Он продолжал занимать ряд всаднических должностей, пока не достиг высшей из них — префектуры претория. Деятельность Септимия Севера и Каракаллы привела к тому, что начало формироваться новое качество политического устройства Империи, отразившееся в признании всадника Макрина императором. Правда, он, следуя своей политике консолидации общества, попытался установить новые отношения с сенатом. Придя к власти, он направил специальное письмо в сенат, обещая сенаторам полную безопасность и заверяя их, что в государстве будет царить не единовластие, а некий вид аристократии. Были прекращены процессы по обвинению в оскорблении величества, являвшиеся юридической формой преследования прежде всего сенаторов. Чтобы успокоить солдат, любивших покойного императора, Макрин объявил, что он намерен добиться обожествления Каракаллы. Став императором, он назначил новых префектов претория. Это были Юлиан Нестор и Ульпий Юлиан. Оба они входили в окружение Каракаллы, как и сам Макрин. Нестор при этом руководил тайной полицией Каракаллы. Не исключено, что они участвовали в заговоре, приведшем к убийству последнего.

В течение всего года своего правления Макрин ни разу не был в Риме, находясь постоянно в Антиохии. И ничего неизвестно о том, представлял ли кто-либо его особу в столице, как незадолго до этого Каракалла оставил в Риме править от его имени своего друга Матерниана.

Нестор находился в Сирии вместе с Макрином. Юлиан же вскоре умер и был заменен Басилианом, занимавшим до этого пост префекта Египта. Судя по ходу дальнейших событий, тот так и не успел прибыть в Рим. Возможно, что в это время сенат на деле осуществлял в какой-то форме руководство государством, что, правда, не мешало сенаторам свысока смотреть на «выскочку» и выражать свое недовольство приходом к власти всадника. Население Рима привыкло, что прибытие нового императора сопровождалось щедрыми дарами и денежными раздачами, и столь долгое отсутствие Макрина, а следовательно, и ожидаемых даров вызывали его возмущение. Во время одного из цирковых представлений римляне довольно громко выражали свое недовольство. Стремясь закрепить трон за своей семьей, Макрин объявил своего 9-летнего сына Диадумена соправителем и дал ему титул цезаря. Одновременно он включил в набор имен сына имя Антонин, показывая этим свое стремление войти в семью убитого Каракаллы и явно подражая Септимию Северу, посмертно введшему себя в дом Антонинов.

Враги Макрина распространяли слухи о нежелании императора прибыть в Рим из-за любви принцепса к роскошной жизни в Антиохии. В действительности же столь долгое пребывание его в этом городе было вызвано, вероятнее всего, сложным положением на Востоке. Сначала он продолжил парфянскую кампанию. Но скоро стало ясно, что она будет тяжелой и неплодотворной. Амбиций Каракаллы Макрин не имел, и весной 218 г. он заключил мир, не изменивший существовавшую границу. При этом он выплатил парфянскому царю 200 млн сестерциев и восстановил независимость Армении, сделав ее царем Трдата II. После этого ему было нужно решать внутренние дела.

Положение Макрина было трудным. Хотя он пытался договориться с сенатом, тот его ненавидел. Скудость средств заставила нового императора сократить различные раздачи, что вызвало недовольство населения и, что было еще важнее, солдат, а его попытки укрепить дисциплину в армии еще более озлобили легионеров. Этим воспользовалась родственница Септимия Севера (сестра его жены) сириянка Юлия Меса, развернувшая пропаганду в сирийских войсках. В частности, был распространен слух, что ее внук Варий Авит Бассиан в действительности внебрачный сын любимого солдатами Каракаллы. И 16 мая 218 г. сирийские солдаты подняли мятеж в пользу Авита, которого восточная армия поддержала. На стороне Макрина остались только преторианцы и вспомогательные отряды. В решающем сражении около Антиохии 8 июня он был разбит, бежал и затем убит. Еще раньше, предвидя почти неминуемое поражение, император отослал своего сына в Парфию, но по пути тот был застигнут воинами Авита и тоже убит. Победители расправились и со сторонниками Макрина. Обоих префектов претория, Нестора и Басилиана, казнили. Ту же участь испытали и другие выдвиженцы бывшего императора. Зато убийца Макрина Клавдий Элий Поллион был возведен в сенаторский ранг, хотя был простым центурионом.

Сенат с удовольствием воспринял весть о свержении и смерти не столько ненавидимого, сколько презираемого им Макрина. И 13 июля Авит был признан императором под именем Императора Цезаря Марка Аврелия Антонина Августа. Это имя точно повторяло официальное имя Каракаллы и подчеркивало, что после печального перерыва во время правления всадника власть вернулась к прежней династии.

Авит был наследственным жрецом сирийского бога Эл-Гебала. Не очень-то разбиравшиеся в восточных культах римляне приняли имя бога за собственное имя нового императора и прозвали его Элагабалом (или Гелиогабалом). Новому императору было всего 14 лет, и бразды правления сосредоточились в руках бабушки и нескольких любимцев. Бабушка и мать даже присутствовали на заседаниях сената. Любимого танцора, вольноотпущенника и бывшего солдата П. Валерия Комазона Эвтихиана император сделал префектом претория.

Семья нового императора не была чужда Риму. Его отец С. Варий Марцелл являлся одним из соратников Септимия Севера и Каракаллы и при первом стал сенатором. Он исполнял ряд важных должностей, и будущий принцепс до 217 г. находился и воспитывался в Риме и только после убийства Каракаллы уехал с матерью в сирийскую Эмесу. Однако, несмотря на это, Элагабал и в Риме чувствовал себя больше жрецом своего бога, чем главой римского государства. Уже признанный императором, он не торопился прибыть в столицу. Лишь осенью 218 г. Элагабал покинул Антиохию и медленно стал двигаться в Италию через Малую Азию и Балканский полуостров. Только в июле следующего года новый император прибыл в Рим. Часто останавливаясь, он в первую очередь решал там культовые проблемы, явно занимавшие его больше всего. Уезжая в Рим, он взял с собой конический черный камень, воплощавший солнечного бога, и еще по пути издал эдикт, объявлявший Непобедимое Солнце Элагабала высшим богом всей Римской империи, и все ее жители отныне должны были чтить этого бога выше всех других божеств, включая Юпитера Наилучшего Высочайшего.

^{Элагабал Александр Север}

Тотчас же в некоторых малоазийских городах началось строительство храмов новому богу, а когда Элагабал прибыл в Рим, то и там было возведено два храма (один — находился на Палатине рядом с императорским дворцом, а другой — в садах, доступных всем горожанам). В обоих храмах совершалась служба по чисто восточному обряду, непонятному римлянам и ими непринимаемому. В летний праздник совершалось торжественное шествие из палатинского храма в садовый, во главе его на колеснице, запряженной белыми конями, двигался сам император, бывший главнейшим жрецом бога, а изображения всех других божеств сопровождали шествие, образуя свиту Элагабала, что подчеркивало верховенство последнего в новом пантеоне. На некоторых монетах появилось изображение конического камня на колеснице с легендой CONSERVATOR AUG(usti) — Хранитель августа. Сирийские оргиастические ритуалы вершились и в самом дворце, откуда различные слухи, порочившие императора, распространялись в городе.

Чисто восточный культ, не имевший никаких корней в римском сознании, навязанный властью, вызвал резкую оппозицию во всех слоях римского общества. Желая как-то смягчить ситуацию, император объявил о браке Элагабала со старинной римской богиней Вестой, а сам женился на одной из весталок. Это было воспринято римлянами как святотатство, ибо весталки давали обет безбрачия. «Брак» божеств был расторгнут, а второй «женой» Элагабала была в конце 220 г. объявлена пуническая богиня Целестис (Небесная), отождествленная с Афродитой Уранией.

Популярность правительства быстро падала, и, чтобы спасти династию, Юлия Меса возбудила преторианцев, распустив слух, что император решил убить своего двоюродного брата Александра, к тому времени официально усыновленного своим кузеном. 11 марта 222 г. солдаты подняли мятеж. Они убили Элагабала, его мать, а заодно обоих префектов претория и префекта Рима. Прах убитого императора был брошен в Тибр. Попытка введения официальной генотеистической религии на основе чуждого римлянам сирийского культа провалилась. Преторианцы провозгласили императором внука Юлии Месы от второй ее дочери Юлии Мамеи Александра, который, естественно, был признан и сенатом.

Подлинное имя нового императора было Алексиан. Его отца Юлия Авита Алексиана Септимий Север сделал сенатором сразу после захвата власти, и после этого Авит постоянно оставался рядом с ним и его сыновьями. Умер он в 217 г., и будущий император воспитывался своей бабушкой Юлией Месой, настоявшей на его усыновлении двоюродным братом и даровании ему при этом титула цезаря. Тогда же он получил имя Марк Аврелий Александр. Став императором, он включил его в свою официальную номенклатуру. Другое имя, принятое юным императором в набор своих официальных имен, было Север[140]. Характерно, что Антонином он стать не захотел, так как имя теперь прочно ассоциировалось уже не с Антонином Пием и другими императорами прежней династии, а с Каракаллой и Элагабалом. И бабушка нового императора, и он сам явно считали такую ассоциацию нежелательной.

К моменту прихода к власти Александру не было еще и 14 лет. Он был образованным юношей, обладал мягким и добрым характером, но был безволен и охотно подчинялся другим. Сначала это была бабушка Юлия Меса, а после ее смерти в 226 г. — его мать Юлия Мамея. Большую роль играл также видный юрист Домиций Ульпиан, происходивший из Финикии. Свою карьеру он начал при Септимии Севере, будучи помощником Папиниана, а затем занимал ряд постов в императорской канцелярии. Александр Север назначил его сначала префектом анноны, занимавшейся снабжением Рима, а очень скоро префектом претория. В этой должности Ульпиан официально был признан советником императора. Первым (или одним из первых) мероприятием нового императора, а точнее — фактически властвовавшей Юлии Месы, стало создание особого совета из 16 сенаторов. Точная компетенция его неизвестна, и, возможно, речь идет о новом составе совета принцепса. Но важно, что он создавался именно из сенаторов, и очень вероятно, что те активно участвовали в выборе его членов. Эти советники постоянно находились при особе императора, и тот постоянно советовался с ними по самым разным делам. Это резко повысило реальную роль сената в управлении государством, особенно при решении различных кадровых вопросов. Даже одного из префектов претория Александр назначил с согласия сената (что противоречило обычной практике принципата), а новых членов он вводил в сенат только после совета со всем его составом и его голосования, а также по совету своих приближенных, т. е. членов того же совета. Речь шла, по-видимому, о возвращении к августовской модели принципата, основанного на паритете принцепса и сената. Стремление правительства наладить дружеские отношения с сенатом проявилось и в назначении новых консулов. С 223 по 226 г. постоянно одним из ординарных консулов был сенатор, который уже занимал ранее эту магистратуру и, следовательно, хорошо сенаторам известный. После годичного перерыва снова на этом посту находятся люди, уже его занимавшие. В 229 г. консулами, давшими имя году, были император и вторично Кассий Дион Кокцеян, знаменитый историк, в своем произведении ясно выражавший сенаторскую точку зрения на римскую историю. И это с несомненностью говорит о том, что все эти люди, вторично назначаемые консулами, отражали интересы сената, и их назначение означало сотрудничество правительства с этим органом. Это же выразилось и в назначении консулов-суффектов, хотя о них известно мало.

Правительство пыталось провести и другие реформы. В частности, был отменен введенный Септимием Севером запрет на частную торговлю маслом. С целью решения финансовой проблемы еще правительством Элагабала была прекращена чеканка все более девальвировавшегося антониана, и основной серебряной монетой снова становится денарий. Однако проба его все ухудшалась. При Александре вес денария был не больше половины антониана, т. е. не более 75 % прежнего.

Предпринимались попытки упорядочить законодательство. После экстравагантного насильственного введения сирийского культа Александр взял курс на религиозное объединение Империи. В своем домашнем ларарии он поместил статуи Орфея, Авраама, Христа, а на половине императрицы-матери собирались видные интеллектуалы. Все должно было создавать впечатление просвещенного и традиционного просенатского правления.

Однако положение оставалось довольно сложным. Беспорядки происходили в Африке. В центре преторианцы были недовольны Ульпианом, считая его виновником более скупой, чем они рассчитывали, раздачи им денег. Они подняли мятеж и убили Ульпиана на глазах императора. После этого видную роль в правительстве стал играть другой известный юрист, Юлий Павел, хотя пост префекта претория он, кажется, не занимал. Тесть императора Саллюстий Варий Максим пытался воспользоваться недовольством преторианцев и свергнуть зятя, но заговор был раскрыт, и его зачинщик поплатился жизнью.

В это время резко изменилось положение на восточной границе Римской империи. В 227 г., разгромив последнего парфянского царя Артабана V, короновался Арташир из рода Сасанидов, создав на месте одряхлевшего Парфянского царства новую мощную Персидскую державу Сасанидов. Римское правительство сначала не обратило внимания на эти изменения. Упоенные недавними успехами в войнах с парфянами, римляне не поняли, что в Иране произошла не просто смена династий, а было создано новое государство с новыми амбициями, опиравшимися на свежие и более значительные силы. Сасаниды претендовали на наследование Ахеменидам и стремились восстановить прежнюю Персидскую державу, в свое время уничтоженную Александром Македонским. А это означало выдвижение ими претензий и на все азиатские владения Рима, и на Египет. И уже в 230 г., после того как Арташир установил свою власть на всей территории бывшей Парфии, персы вторглись в римские владения. После неудачной попытки дипломатическим путем остановить их вторжение Александр был вынужден во главе армии отправиться на Восток.

Война шла с переменным успехом, и хотя в отдельных сражениях чаша весов чаще склонялась на сторону персов, в целом Александру удалось выбить их из Месопотамии и Сирии, а волнения в Персии, где Арташир еще не сумел окончательно утвердиться, заставили персидского царя на время отказаться от стремления захватить азиатские владения Империи. После возвращения в Рим Александр отпраздновал пышный триумф и принял победные титулы Парфянского Величайшего и Персидского Величайшего. Однако решительных побед одержано не было, а поведение императора во время войны было таким, что подорвало его авторитет в армии.

Приблизительно в это же время германцы, воспользовавшись занятостью римской армии на Востоке, начали прорывать римские границы на Рейне и Дунае, угрожая даже Италии. Еще во второй половине II в. в Германии завершился период стабильности, и началась новая полоса передвижений. Многие прежние племена и союзы племен распадались и формировались новые. Так, на Рейне появились аламаны («все люди»), с которыми уже воевал Каракалла, и франки («свободные»). Завершение периода стабильности привело и к возобновлению германского натиска на Рейне и Дунае. Аламаны прорвались через Рейн и Верхний Дунай и начали разорять территорию Верхней Германии и Реции. Для войны с персами Александр снял ряд частей из этого региона, и теперь эти воины, взволнованные нападениями германцев на оставленные ими семьи и имущество, потребовали не только прекратить войну с персидским царем (что стало одной из причин прекращения персидской кампании), но и вернуться на Рейн и Дунай. Этого требовала и стратегическая обстановка. Готовясь к новой кампании, Александр собрал огромную армию, произвел новый набор воинов и поручил подготовку новобранцев Максимину. Были проведены и определенные инженерные работы с целью обеспечить войскам переход через Рейн. Император даже как будто начал какие-то военные действия, но совершенно неожиданно отказался от них и повел переговоры с германцами, стремясь купить мир за большие деньги.

Хотя после поражения в Тевтобургском лесу Август отказался от завоевательной политики и даже завещал потомкам заняться лишь охраной имперских границ, идея установления рах Romana во всей вселенной не исчезла ни из сознания римлян, ни из официальной идеологии империи. И римское общественное мнение, особенно армейское, болезненно воспринимало отказ следующих императоров от прежних завоеваний или их части. В свое время отказ Коммода от продолжения войны с варварами стал первым шагом в его конфликте с сенатом, да и значительным числом римлян вообще. В римских правящих кругах явно прослеживаются два направления внешней политики: одно, более реалистическое, стремилось в духе завещания Августа ограничиться сохранением существовавшего положения, а другое, опиравшееся на уже ставшую традиционной имперскую идеологию, ставило целью подчинить Риму весь мир. Последнее наибольшую опору находило, естественно, в армии. Отказ от вторжения в Германию поставил под угрозу нового нашествия провинции, где находились участки солдат и их семьи. Падение авторитета императора, жадность и скупость его матери, опасения за благополучие и жизнь оставшихся на родине близких, жажда наград и добычи, особенно сильная у еще не воевавших новобранцев, — все это нагревало атмосферу. И нужно было только найти человека, которого можно было бы противопоставить слабому и изнеженному императору. Им стал Г. Юлий Вер Максимин, закаленный воин, всегда, несмотря на занимаемое им высокое положение, разделявший все труды и опасности с подчиненными ему воинами, грубый и необразованный, но зато рослый, сильный и отважный, да к тому же еще и земляк. Лучшей противоположности Александру найти было нельзя. В это время Максимин командовал специальным легионом новобранцев, тренируя их для германской кампании. Именно новобранцы подняли мятеж и провозгласили его императором. Он сначала отказывался от этой чести и лишь под угрозой убийства согласился. Действительно ли этот мятеж стал для Максимина неожиданностью и он некоторое время не решался его возглавить или он разыграл комедию, будучи сам инициатором выступления, — сказать невозможно. Как бы то ни было, провозглашение Максимина состоялось, а через некоторое время к мятежу присоединились и солдаты основного лагеря с находившимися там Александром и Мамеей. Император и его мать, а также часть приближенных были убиты. Вся армия признала императором Максимина. Это произошло между 18 февраля и 9 марта 235 г.

Это событие положило начало так называемой военной анархии.

Время от убийства Коммода до убийства Александра Севера стало периодом жесткого кризиса.

В политическом плане кризис означал крушение старой политической системы и вызревание новой. При Коммоде было разорвано согласие между императорской властью и сенатом, установившееся в конце I в. Как и при Юлиях-Клавдиях, эти две силы вступили в конфликт, еще более усилившийся после убийства Коммода, но природа его теперь была другой.

До гражданской войны 68–69 гг. сенат был в огромной степени органом собственно римской знати, и конфликт разгорался внутри нее. Ко времени Коммода и его преемников сенат был иным, в это время в значительной степени представляя муниципальную знать Италии и провинций. Почти все провинции были представлены в сенате. Исключения составляли Египет, Палестина и такие малороманизованные провинции Запада, как Британия и обе Германии. В результате конфликт между императором и сенатом оказывался конфликтом между государством и правящим слоем этого же государства. А это означало, что начала меняться сама суть римского государства.

Теряя социальную опору в лице муниципальных собственников, императорская власть поневоле должна была во все большей степени использовать государственный аппарат и армию. К этому времени было завершено формирование бюрократического имперского аппарата, приобретшего определенную стройность и независимость от республиканско-полисных институтов. Однако при всей своей разветвленности он не был столь значительным, чтобы обеспечить администрацию всех частей империи, поэтому в Римской империи сосуществовали бюрократическое государство и самоуправление гражданских коллективов. Однако последнее теперь приходит в упадок, и результатом этого оказывается увеличение неуправляемости государства, особенно на местном уровне. Императоры пытались выйти из такого положения, увеличивая количество чиновников, желая дойти до самых низов управления. Но разраставшийся государственный аппарат требовал огромных расходов, а это увеличивало налоговую тяжесть и еще больше ослабляло основные ячейки римского общества — города. Именно городская экономика больше всего страдала от ухудшения качества монеты и начавшейся инфляции. Многие представители местной знати теперь предпочитали не исполнять весьма почетные, но чрезвычайно обременительные должности в городе, а украшать свои загородные виллы, выводя туда свои богатства. В окрестностях городов появляются богатейшие виллы, пышно украшенные различными произведениями искусства.

Определенное значение имело и продвижение части местной знати в сенат. Владения сенаторов исключались из городских территорий, что резко ослабляло городскую экономику. Кроме того, местные вельможи, ставшие сенаторами, должны были не меньше четверти своего состояния вкладывать в Италию, и это тоже наносило ущерб местной экономике.

Раньше значительную часть городской элиты составляли ветераны. Пока воины набирались преимущественно из Италии, а затем из более романизованных районов провинций, ветераны с удовольствием селились в городах, занимая в них почетное положение. Когда, начиная с Адриана, солдат стали все чаще набирать из местного населения, в армии увеличилось число выходцев из менее романизованных сельских районов, и эти люди, выйдя в отставку, предпочитали уже не города, а их сельскую округу. Эти явления тоже очень негативно влияли на положение городов. Назначение императором особых кураторов, которые должны были помочь городам выйти из тяжелой ситуации, нарушало принцип самоуправления, но практически не давало реальных плодов.

В еще большей степени опорой императоров была армия. Ее значение возросло с усилением опасности на границах. С ростом нестабильности внутри государства увеличивалась роль армии и во внутренних делах Римской империи. Солдаты всегда привлекались для поддержания порядка в провинциях, в которых они квартировали. Иногда они использовали свое положение для грабежа, захвата имущества и другого произвола. Эта сторона активности армии особенно наглядной была во время гражданских войн. Недаром бесчинства воинов Альбина привели к переходу на сторону Септимия Севера значительной части гражданского населения Галлии. Но армия в это время тоже изменилась. В ней, как только что было сказано, увеличивалась доля провинциалов, причем набирались в легионы в основном обитатели менее романизованных регионов, таких как северная часть Балканского полуострова и Дунайский регион, что вело к варваризации войска. Со времен Августа армия была профессиональной, а ее воины мало связаны с обществом, у них формируются собственные традиции, ценности, представления. И как говорилось выше, пути гражданского общества и армии все более расходились.

Бюрократический государственный аппарат и армия имеют некоторые общие черты. Во-первых, дисциплина: без нее ни армия, ни чиновничество не могут выполнять свои обязанности. Во-вторых, пирамидальное построение: на каждом следующем этаже власти находится все меньше людей, так что на вершине остается один человек — глава государства в одном случае, главнокомандующий — в другом. Римский император был и тем и другим. Использование своих полномочий в таком качестве при все большем удалении от общественных институтов вело не просто к личной власти (она была установлена еще Августом), а к ее безраздельности. В результате принципат себя все более изживал. Его монархические элементы становились столь сильными, что сенат, являвшийся как орган главным представителем республиканизма, оказывался всего лишь символом государства почти без реальных полномочий.

Сенат всеми силами пытался сохранить прежнее положение, но они были неравны. Надо, однако, иметь в виду, что его состав за это время сильно изменился. Уже говорилось, что после жестоких репрессий 90-х гг. Септимий Север пополнил сенат своими выдвиженцами. Эту политику продолжали и его преемники. В результате наряду со сравнительно старой сенаторской аристократией формируется новая знать, обязанная своим возвышением Северам. Нельзя, конечно, говорить о конфликте этих двух групп. Сенат в целом обладал определенными корпоративными интересами, разделяемыми и новопришельцами. Однако внутри сената были отдельные группировки, преследовавшие свои цели. Разумеется, это были неформальные объединения. Они могли образовываться на разной основе, но чаще всего это была общность происхождения. Существование в сенате групп, связанных с определенными провинциями и странами внутри Империи, делало его, как об этом говорилось, в значительной степени выразителем местных интересов, и это было одновременно его силой и слабостью. В то же время ни Септимий Север, ни другие Северы не лишали сенаторов их основной привилегии — занимать наиболее почетные, а частично и властные должности, а главное — по-прежнему быть наместниками провинций, в том числе и тех, где располагались войска, и командирами легионов. А это означало, что сенат, с одной стороны, все в большей степени лишался своих властных функций, а с другой — его члены еще имели в своих руках реальные рычаги власти или, по крайней мере, значительного влияния.

И в экономическом, и в политическом плане постоянно возрастала роль провинций. Параллельно распространялось римское гражданство. Логичным завершением этого процесса явился императорский эдикт 212 г., согласно которому почти все свободные жители Империи становились римскими гражданами. После этого старое деление на римских граждан, латинских граждан и Перегринов перестало существовать. В результате понятия «римский народ» и «подданные империи» почти совпали (рабы были не подданными империи, а собственностью своих господ). А это уничтожило один из основных принципов античного общества — замкнутость гражданского коллектива. Зато еще во II в. появилось новое деление — на «почетных» и «низких», занимавших разное положение по отношению к закону. И все это означало, что появился иной, неантичный принцип общественного устройства. Первым признаком наступавшего кризиса стала гражданская война 193–197 гг.

За время кризиса отмечаются две очень важные новации, в огромной степени повлиявшие на дальнейшую историю Римской империи. В идеологической области это принятие обществом положения императора как господина (dominus) и введение понятия божественного дома, что означало почти полное крушение старой римской системы ценностей, в правовой — эдикт Каракаллы, унифицировавший гражданский статус населения империи. Оба эти новые для Рима явления совершенно не соответствовали основным принципам античного общества, явно выходившего на новый этап своего развития. Принципат как политическая система античного общества, возникшая в условиях крушения республики, тоже не мог далее существовать. Его эволюция достигла такого предела, за которым его мирная трансформация была уже невозможна.