Copyright © 2024 by Cristina Henríquez. All rights reserved.

© Кристина Энрикез, 2025

© Дмитрий Шепелев, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2025

Где-то неподалеку от Тихоокеанского побережья Панамы, в спокойной голубой воде залива сидел в своей лодке Франсиско Аквино. Лодку он смастерил своими руками из ствола кедра, который ободрал и выдолбил одним каменным теслом да кривым ножом, обтесывая и вытачивая, оглаживая рукой каждую поверхность и изгиб, и снова обтесывая и вытачивая, пока не превратил это кедровое бревно в самую, как он считал, великолепную лодку на всем море.

Франсиско сидел, держа на коленях весло. Возле босых ног, упиравшихся в дно лодки, стояли катушка и деревянное ведерко, которым он вычерпывал воду, когда ее набиралось больше, чем следовало. За борт свисала сеть.

Каждый день, кроме воскресенья, Франсиско вставал до рассвета, шел на берег и отвязывал лодку от колышка. Он греб навстречу волнам и, отойдя достаточно далеко, закреплял узлы на сети и опускал ее. Затем греб снова, медленно, прислушиваясь к плеску воды каждый раз, как вынимал и опускал весло. Он должен был двигаться с нужной скоростью, чтобы хорошенько натягивать сеть. Слишком замедлишься – и рыба не поведется. Слишком ускоришься – и спугнешь ее. Требовался тонкий расчет, но Франсиско рыбачил в этих водах большую часть жизни и знал, что к чему.

С востока подул ветерок, заиграв полями его шляпы. Лодка мягко покачивалась с бока на бок. Он ждал удачного момента, чтобы сняться с места. Вода ему подскажет. Франсиско подтолкнул ногой ведерко, затем пододвинул обратно. Над головой кружили птицы. Он раскрыл ладони и стал рассматривать свою грубую, мозолистую кожу. Когда-то, давным-давно, дождливым днем, пронизанным солнечными бликами, Эсме взяла его руки в свои и повернула ладонями вверх. «Здесь карта, – сказала она ему, – в линиях твоей ладони». – «Карта чего?» – спросил он. А что она ответила? Он всегда пытался вспомнить и никак не мог.

Франсиско сжал пальцы в кулаки и вздохнул. Кругом простирался бесконечный океан, сверкая в лучах раннего солнца. Его лодка кренилась и покачивалась в тишине.

Зрение его, к сожалению, было уже не тем, что прежде. Франсиско прищурился на горизонт, туда, где однажды, надо полагать, выстроятся вереницей корабли в сотню раз крупнее его лодочки, ожидая своей очереди переплыть через Панаму. Он хохотнул. Вздор, да и только, что-то немыслимое. Каждый моряк и мореплаватель, высаживавшийся на этих берегах, мечтал, что настанет день, когда корабли смогут проходить от океана к океану через Панаму, хотя как именно они рассчитывали перебраться от берега до берега, оставалось лишь гадать. Как ни крути, на пути у них лежал горный хребет великих Кордильер, проходящий прямо через перешеек, и о каких бы чудесах ни наслушался Франсиско за всю свою жизнь, он сроду не слыхал о корабле, способном проплыть сквозь гору. Значит, разрежем горы, говорили они, сломаем хребет, и, как только это сделаем, вода обоих океанов хлынет с каждой стороны и образует пролив. Бредовый сон. Чтобы там, где миллионы лет была сплошная земля, заплескались два океана. Да кто поверит в такое?

Франсиско приподнял край шляпы и прищурился еще сильнее, пытаясь разглядеть призрачные очертания пароходов, шхун, линкоров и лодок – всех тех судов, которые, как клялись эти люди, потянутся сюда. Он сидел над водной гладью и всматривался в даль, но никаких кораблей не видел – лишь ослепительно-голубое небо. Возможно, подумал он, его проблема в том, что человеку нужна вера, чтобы видеть вещи, которых не существует, чтобы представить себе мир, который еще не создан. А свою веру Франсиско утратил давным-давно, как и многое другое.

С атлантической стороны Панамы, примерно посередине извилистого побережья, в порт Колон входило судно. Это был колесный пароход Королевской почты с высокими белыми мачтами, он шел с Барбадоса, приняв на борт порядка двадцати трех тысяч писем, лежавших на нижней палубе, и порядка восьми сотен пассажиров, стоявших на верхней. Большинство были мужчинами из Сент-Люси, Сент-Джона, Крайст-Чёрча и прочих приходов, разбросанных между ними. Они стояли на палубе в своих лучших костюмах, сбившись плечом к плечу, сжимая в руках жестяные кофры и саквояжи, и пылали лихорадочной надеждой.

Среди них на палубе сидела, обхватив руками колени, шестнадцатилетняя Ада Бантинг. На корабле она была впервые в жизни и все шесть дней пути просидела, прячась за двумя ящиками с курами, стоявшими на черном пароходном рундуке, и молясь, чтобы ее не нашли. Утром, перед тем как сбежать из дома, она написала записку на старой школьной дощечке и оставила на кухонном столе, где ее точно увидит мама, когда встанет. Записка не сообщала почти ничего, кроме того, что она отправилась в Панаму. Затем, на рассвете, Ада оделась в свою садовую одежду – потрепанные брюки и блузку на пуговицах, – закинула на плечо холщовый мешок с провизией, дошла до пристани и сумела в суматохе и толчее незаметно проскользнуть на корабль.

Все время, что куры не спали, они безостановочно кудахтали, верещали и пищали, и, как выяснила Ада, чем больше шикаешь на них, тем громче они кудахчут. Она подумала, что они наверняка голодные, поэтому на второй день раскрошила несколько крекеров из своих запасов, побросала крошки в ящики и смотрела, как куры клюют их. Это их немного успокоило. На третий день Ада снова покрошила им крекеры и слушала их довольное курлыканье. На четвертый день она поделилась с ними кусочком сахарного яблока, позаботившись сперва вынуть косточки. На пятый она вскрыла консервы с сардиной и после того, как съела большую часть, слизывая рассол с кончиков пальцев, скормила остатки курам. К шестому дню вся еда, что она взяла с собой, закончилась, и единственное, что она могла им дать, – это заверение, которое всегда давала ей мать: «На все воля Божья». Надо было в это верить.

Как только корабль причалил, все бросились на выход. Ада подождала, пока часть толпы рассеется, но даже когда она встала, то никто, слава богу, не обратил на нее ни малейшего внимания. Люди были слишком заняты, собирая вещи и напряженно всматриваясь, чтобы увидеть за парусниками и растущими вдоль берега пальмами, какая из себя Панама, к которой они так стремились. Аде та часть города, которую ей удалось разглядеть за пристанью, во многом напоминала Бриджтаун[1]: те же ряды двух– и трехэтажных деревянных зданий, выходящих фасадами на главную улицу, магазины с навесами и здания с вывесками, – и то, что все это казалось таким знакомым, одновременно обескураживало и успокаивало.

Прижимая к себе мешок, Ада вместе с остальными пробиралась к левому борту. Сзади ее брюки были влажными, но эти брюки, сшитые мамой, хорошо помогали ей затеряться в толпе, состоявшей в основном из мужчин. За все это время она видела лишь несколько женщин, и все они были старше ее. Также Ада надела в дорогу ботинки, черные кожаные ботинки, которые ей подарил человек по имени Уиллоуби Далтон, ухаживавший за ее мамой весь последний год или около того. Время от времени, обычно по воскресеньям, когда он знал, что они будут дома, Уиллоуби подходил, прихрамывая, к их двери с новым подношением в руках – полевыми цветами, плодами хлебного дерева или глиняной мисочкой. Несколько месяцев назад он принес пару черных ботинок. Ботинки были стоптаны на каблуках, а шнурки обтрепались, но, когда Уиллоуби протянул их Аде, мама взяла их и сказала: «Спасибо», как говорила каждый раз, когда Уиллоуби приходил с подарком. А Уиллоуби каждый раз отвечал: «Всегда пожалуйста» – и продолжал стоять на крыльце, словно ожидая, когда его пригласят войти. Раз за разом повторялся этот неуклюжий танец. Мама кивала и закрывала дверь, и только после этого Уиллоуби разворачивался и шел домой.

Канаты, тянувшиеся вверх по мачтам, хлопали на ветру, и люди пихались и толкались. Когда Ада подошла к трапу, она спряталась за спину мужчины, несшего складной стул, надеясь, что стул защитит ее от двух белых офицеров, находившихся на причале. Они кричали у подножия трапа:

– Рабочий поезд! Рабочий поезд вон туда! – И показывали в сторону города.

Люди потоком сходили с корабля, направляясь, куда указывали офицеры, и Аде казалось, что лучший способ остаться незамеченной – это просто не отставать от людей. Она проделала такой путь, но ей все еще грозила опасность: кому-нибудь из офицеров могло показаться подозрительным, что молодая женщина путешествует одна, и, если они отведут ее в сторонку и узнают, что она безбилетная, они почти наверняка водворят ее обратно на корабль и отправят домой. Ада спустилась на пирс, прижимая к груди мешок, и прошла мимо офицеров. Даже из-за складного стула она расслышала их разговор. Один из них сказал другому:

– Передай капитану, что груз прибыл.

Ей было всего шестнадцать, но она знала достаточно, чтобы понять, что речь идет не о почте.

Когда Ада вошла в поезд, представлявший собой в действительности не что иное, как вереницу открытых деревянных вагонов для скота, он был битком набит пассажирами с корабля, людьми с чемоданами, корзинами, растениями и ящиками. Она протиснулась в дальний угол вагона и ухватилась одной рукой за поручень. Другой она придерживала свой мешок. Помимо сардин, крекеров и яблок в сахаре, у нее с собой было два комплекта нижнего белья, платье, флакончик миндального масла для укладки волос, лоскутное одеяло, которое она взяла со своей кровати, и три золотые кроны. Она жалела, что не захватила побольше еды, но было уже поздно. Ее мама всегда говорила, что ум у нее обгоняет здравый смысл, и, стоя в поезде, Ада улыбнулась, мысленно услышав, как мама распекает ее в своей манере. Мама, без сомнения, уже прочла ее записку, и Ада отчетливо представила ее тон – гораздо более суровый – в связи с тем, что она вот так взяла и уехала одна в Панаму, пусть у нее и была на то веская причина.

Ее сестра Миллисент болела, и ей требовалась операция, на которую у них не было денег. Доход ее мамы, работавшей швеей, был небольшой, и Ада сама бы устроилась, да только в те дни на Барбадосе работу найти было трудно. Зато все говорили, что в Панаме найти работу не труднее, чем срывать яблоки с веток. Если все могут пойти и сорвать их, подумала Ада, почему бы и ей не попробовать? Она пробудет здесь ровно столько, сколько понадобится, чтобы заработать денег на операцию Миллисент, а потом вернется.

Когда поезд тронулся, Ада стала всматриваться в лица окружающих ее молодых людей, одетых в костюмы, и все они выглядели такими же напряженными и выжидающими, как и она сама. Миновав город, поезд прогрохотал по низкому мосту и сквозь густую листву деревьев, а затем выехал на поле, достаточно широкое, чтобы вдалеке можно было рассмотреть темно-зеленые горы. Когда он с грохотом остановился возле небольшого городка, из него выскочила горстка людей и направилась к группе деревянных каркасных зданий, возведенных на сваях. Из вагона выглянул человек в пиджаке с рукавами, сильно не достававшими до запястий, и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Это тута нам жить?

На это рассмеялся человек в запачканных штанах цвета хаки и синей рабочей рубахе.

– А ты чего ждал? Гранд-отеля?

Человек в коротком пиджаке указал на дома по другую сторону рельсов, ряд аккуратных зданий, выкрашенных в белый цвет с серой отделкой, и спросил, разве нельзя им там разместиться.

Мужчина в рабочей одежде снова усмехнулся.

– Энти дома золотые, – и указал на базу, – а нам жилье серебряное.

Человек в коротком пиджаке взглянул на него с озадаченным видом, и тот ему ответил, разве он не знает? В зоне канала, что ни возьми: лавки, вагоны, столовые, жилье, больницы, почта и зарплата, – все делится на серебряное и золотое. Золотое для американцев, а серебряное для них.

В каждой новой деревне и городке спрыгивало все больше людей. Поезд почти опустел. Ада не представляла, куда направляется. В какой-то момент стоявший рядом мужчина чуть наклонился к ней:

– Ну а вы чего? Есть где ночевать? На базу только белых женщин пускают, знаете?

Ада крепче сжала мешок.

– Но у меня найдется местечко, – мужчина похлопал себя по бедру, – голову вам преклонить.

Ада повернулась к нему:

– Я скорее в аду прилягу.

Она отпустила поручень и перешла на другую сторону вагона, а когда старший кондуктор громогласно объявил следующую остановку – Империя, – она тут же спрыгнула с поезда.

Другие мужчины, также сошедшие на остановке, направились мимо Ады к базе. Если ее и в самом деле туда не пустят, как ей сказали, тогда ей придется устроиться под деревьями. Завтра она попробует найти работу, но сейчас она так вымоталась, что не хотела ничего, кроме как прилечь и отдохнуть. Дома они с Миллисент и мамой делили одну спальню в задней части дома, и у каждой был свой матрас, набитый шелухой, на раме, сооруженной мамой. Вот бы сейчас лежать на такой кровати, думалось ей, вытянувшись во весь рост, закинув руки за голову и расправив пальцы ног. Однако ей придется довольствоваться одеялом, расстеленным на земле, если для этого найдется достаточно просторная прогалина.

Войдя в лес, она почувствовала прохладу, и воздух наполнился признаками жизни. Ада слышала, как что-то скользит, похрустывает, посвистывает и постукивает. Повсюду, где она проходила, мягкую землю покрывали ветки и мох, цветущие кусты и стволы деревьев. Она раздвигала заросли и видела лужи и слякоть. Нигде ей не попадалось сухой прогалины. День клонился к закату, и она так устала, что ей уже хотелось просто повалиться в кусты, как вдруг она заметила среди деревьев что-то наподобие товарного вагона. Проржавелый и покрытый плесенью, едва видимый за виноградными лозами и завесой густого кустарника, задние колеса утопали в грязи, и весь он был перекошен. Какое-то время Ада стояла и пыталась рассмотреть, нет ли кого поблизости, но слышала только зверушек, шелестевших листвой. Она подошла поближе и позвала:

– Эй?

Не услышав ответа, она направилась к дверному проему, вровень с ее головой, и снова позвала. Затем протянула руку и три раза постучала об пол. Опять ничего.

«Что ж, на все воля Божья», – подумала она, забралась внутрь и устроилась на полу.

Утром ада проснулась от шороха и стрекота насекомых. Она медленно села и огляделась, вспоминая вчерашний день. В щели между досками проникали солнечные лучи, давая достаточно освещения, чтобы разглядеть вагон изнутри. Но разглядывать было почти нечего, кроме паутины и ворохов листьев.

Ада спала в одежде, в которой сошла с корабля, и теперь, в сыром, спертом воздухе, та сделалась такой влажной, что липла к коже. Из мешка, лежавшего рядом с ней на полу, Ада достала платье, которое привезла с собой, – лоскутное платье в коричневую и желтую клетку, сшитое мамой, – и переоделась в него. Она встала, одернула рукава на запястьях, разгладила складки на бедрах. Обулась, поплевала на ладонь и присела стереть грязь с ботинок. Затем подняла с пола мешок. Сухое платье и чистая обувь – это хорошее начало. Теперь оставалось найти еду и работу.

В лесу моросил дождик. Воздух понизу подернулся дымкой. «Где-то здесь, – думала Ада, – должна быть еда». При свете дня она разглядела то, чего не заметила прошлым вечером: с ветвей свисали виноградные лозы и ползучие растения, листья, похожие на клинки, переплетались с папоротниками. Все вокруг было ослепительно-зеленым. Оливково-зеленым, нефритово-зеленым, изумрудно-зеленым, лаймово-зеленым, зеленым, меркнущим в тенях, зеленым, подсвеченным солнцем. Она шла через зеленые занавеси и по зеленым коврам, надеясь увидеть что-нибудь знакомое – хлебное дерево, хвойник или папайю, – чем можно подкрепиться. Она слышала, что в Панаме полно бананов, и всматривалась в кроны деревьев, стараясь разглядеть их. Дома было проще. Дома Ада знала, на каких деревьях растут фрукты и на каких кустарниках ягоды такие спелые, что лопаются во рту. В огородике за домом они выращивали кукурузу, маранту, маниоку и травы и ели то, что вырастили сами, а иногда обменивались чем-нибудь с соседями, и самый выгодный обмен бывал, когда мама отдавала початки кукурузы за вишни, которые выращивала миссис Каллендер у себя во дворе, – таких сладких и сочных на всем Барбадосе не сыщешь, утверждала миссис Каллендер, – и, когда Ада их ела, она признавала ее правоту. При мысли об этих вишнях у Ады потекли слюнки. В этом лесу должно быть что-то съедобное, и она наверняка это найдет, если искать достаточно долго, но у нее урчало в животе, платье, бывшее недавно таким приятным на ощупь, теперь промокло от дождя, ботинки снова запачкались, и Ада стала терять терпение, что, по словам ее мамы, было одной из худших ее черт, говорившей о том, что Ада никогда не ждала достаточно долго, чтобы все разрешилось само собой.

В городе бурлила жизнь. Ада перешла на дальнюю сторону железнодорожных путей, разделявших Империю надвое, и пошагала по мощеным улицам американской стороны, думая, что с большей вероятностью увидит объявления о работе на этой стороне, и одновременно высматривая еду. Флаги, свисавшие с балконов и реявшие на ветру, напоминали ей, кто здесь главный. Она впервые видела флаг Соединенных Штатов воочию, хотя один раз встречала его изображение в атласе в школе для девочек, куда ходила вдвоем с Миллисент. Именно в этом атласе, огромной брошюре, прошитой нитью, Ада впервые увидела карту Барбадоса. Если карта Соединенных Штатов занимала целый разворот, то весь Барбадос умещался в нижней половине левой страницы. До этого Аде и в голову не приходило, что Барбадос меньше любой другой страны в мире. Но, увидев это, она не могла не задуматься, каково было бы оказаться где-нибудь еще. Насколько она знала, все в ее семье родились на Барбадосе и всю жизнь на нем прожили. Вскоре после рождения Ады ее мама ушла с сахарной плантации, на которой жила с детства, и историю об этом она множество раз рассказывала Аде и Миллисент – с неизменной гордостью. Каждый раз, когда Ада слышала ее, у нее возникала одна и та же мысль: мама могла уехать куда угодно. Уйдя с плантации, она могла уйти пешком на другой конец Барбадоса или уплыть на другой конец света. Но в тот момент, когда перед ней открывались такие возможности, когда могло произойти все что угодно, мама ушла не дальше чем за пределы официальной границы Бриджтауна и снова плюхнулась на землю. Пусть она переступила черту, но лишь одним пальцем. Она жила в своем маленьком мирке, и вот, по прошествии всех этих лет, у мамы не было ничего, кроме этого мирка, не было даже никакой мечты, насколько знала Ада.

По улице, застроенной двухэтажными зданиями и магазинами, двигались под моросящим дождиком экипажи и повозки, запряженные мулами, и семенили пешеходы. Женщины были под парасольками, а мужчины – в шляпах. У Ады не было ни того ни другого, а волосы, хоть и собранные, по обыкновению, в пучок, она не потрудилась поправить после сна, что в сочетании с дождем, подумала она с улыбкой, придавало ей, должно быть, страхолюдный вид. В детстве у нее всегда было грязное платье и ссадины на локтях, и волосы она расчесывала только по воскресеньям, перед тем как пойти в церковь, и вовсе не потому, что думала, будто Богу есть до этого дело, а потому, что так велела мама.

К тому времени, как Ада миновала типографию, парикмахерскую и кузницу, дождь прекратился. В животе у нее заурчало. Где-то здесь должен был находиться рынок, возможно, по другую сторону железной дороги. С мешком в руках она остановилась посреди улицы, раздумывая, не поискать ли ей рынок на той стороне, как вдруг ей свистнул мужчина, стоявший у входа в переулок. Она уже хотела отвернуться, но он указал на стоявшую рядом тележку, нагруженную фруктами.

– Папайя, манго, ананас, маммея! – произнес мужчина нараспев, когда она подошла к нему. Он взял манго и поднял над головой.

Ада была так голодна, что могла бы съесть все, что лежало на тележке, а в тени переулка она увидела столько ярких, налитых фруктов, что невольно облизнулась.

– Вы сказали, маммея? – спросила она. – Американская маммея?

Мужчина положил манго и взял фрукт, заостренный с одного конца, с коричневой шершавой кожурой.

– Маммея, – повторил он.

Фрукт определенно походил на американскую маммею. На Барбадосе они еще не созрели, но каждый год с приходом апреля Ада ждала их с нетерпением. Мама замачивала мякоть в соленой воде, чтобы отбить горечь, и они с Миллисент либо ели их так, либо мама делала из них повидло.

– Почем одна? – поинтересовалась Ада.

– ¿Quieres?[2]

– Сколько стоит?

Но мужчина ей только улыбнулся.

Ада опустила мешок на землю и нащупала монеты, которые взяла с собой. Три кроны из маминого тайника. Однажды Ада обнаружила их, шаря по дому, и каждый раз, как проверяла, они не убавлялись. Возможно, мама откладывала эти деньги, но Ада взяла их с собой, веря, что очень скоро все вернет и еще добавит. Ада вытащила одну монету и показала мужчине. Крона – это слишком много для одного фрукта, но в тот момент ей было все равно. Она должна была поесть хоть что-нибудь. Ей казалось, она уже чувствует вкус маммеи, чувствует, как ее сок течет по деснам.

Мужчина взял монету и, зажав двумя пальцами, перевернул туда-сюда, изучая. Он одобрительно кивнул, сунул монету в карман и протянул Аде фрукт.

Ада тут же счистила ногтями толстую кожуру и впилась зубами. Мякоть была такой нежной, что Ада чуть не расплакалась. Она вгрызалась в маммею, продолжая стоять у самого переулка, с мешком в ногах, а мужчина смотрел на нее. Она объела всю мякоть до самой косточки и стала жадно обсасывать и ее. Затем бросила косточку на землю и вытерла рот тыльной стороной ладони.

Мужчина, стоявший возле тележки, смотрел на нее как завороженный.

Ада усмехнулась ему.

– Спасибо, – сказала она и подняла с земли мешок.

Теперь, заполнив пустоту в желудке, она почувствовала себя лучше. Она подумала, что при первой возможности напишет письмо и найдет способ отправить домой. Если мама переживала, в чем Ада не сомневалась, письмо должно было успокоить ее. Если же мама злилась, в чем Ада также не сомневалась, с этим она мало что могла поделать.

За восемь месяцев до того, как Ада Бантинг поднялась на борт почтового судна, унесшего ее вдаль от дома, в котором прошло все ее детство, Мэриан Освальд с мужем Джоном Освальдом с готовностью взошли на борт парохода «Юнайтед фрут компани», державшего курс из Нью-Орлеана в Панаму. До парохода Мэриан с Джоном проделали путь пассажирским поездом из Брайсон-Сити, штат Теннесси, в окрестностях которого проживали, и большую часть дня Мэриан сидела, сложив руки на коленях, и радостно смотрела на мир, проносившийся за окном, а Джон рядом с ней читал. В поезде был оборудован вагон-ресторан с накрахмаленными белыми скатертями, а также вагон-бар с двумя служащими, убеждавшими непьющего Джона выпить виски с содовой и неслабо удивившимися, когда он заказал вместо этого только содовую. А в третьем вагоне Джон воспользовался случаем – и носильщик-негр начистил ему ботинки; Мэриан убеждала его дать чаевые, но Джон сказал:

– Он делает свою работу. Человека не следует вознаграждать за то, что он делает то, что положено.

У Мэриан с собой не было денег, но она подумала, что, если бы были, она бы не преминула сунуть носильщику монету-другую.

На корабле их ждала не меньшая роскошь. Пароход, из числа тех, которые впоследствии станут известны как Великий белый флот, перевозил в трюмах тридцать пять тысяч гроздьев бананов и пятьдесят трех пассажиров в каютах наверху. Освальды остановились в каюте, достаточно просторной для двух односпальных кроватей с туалетным столиком между ними и двумя окнами, из которых открывался вид на бескрайний океан, однако Джон задернул маленькие занавески – он считал, что от вида волн, то вздымающихся, то опадающих, им наверняка станет плохо. Но закрытые занавески не помогли. Точнее сказать, помогли Джону, но не Мэриан. Мэриан впервые в жизни оказалась в морском путешествии, и почти все пять дней ее тошнило в жестяное ведро, которое смотревший за ней судовой врач периодически выливал за борт. Врач приносил ей воду, но Мэриан не могла заставить себя выпить ее. Ей хотелось сказать ему, что воды с нее и так достаточно. Ей отчаянно хотелось увидеть сушу. Когда раздался сигнал о том, что они приближаются к панамскому побережью, Мэриан прониклась небывалой благодарностью судьбе.

Остальным же пассажирам вид портового города Колона, очевидно, не внушал положительных эмоций. Мэриан и сама не знала, чего ожидать, но, выйдя на палубу, увидела вдалеке ряд бурых деревянных зданий и людей, прохаживавшихся по улице: мужчины несли бревна на плечах, а женщины – корзины с фруктами на головах. Полуодетые дети сидели на корточках. Там же были ослы и повозки, запряженные мулами, бесхозные куры и бродячие собаки. Вода у пирса была такой же бурой, как и все вокруг. До слуха Мэриан донеслось, как одна женщина назвала это место «удручающим попурри». Что показалось ей несправедливым. Главным, что чувствовала Мэриан, было любопытство, и единственное, что беспокоило ее, когда они встали на якорь, – это зловоние донельзя влажного воздуха. Едва она почувствовала этот запах, как ее стошнило за борт корабля. Джон, стоявший рядом, взглянул на нее и нахмурился. Ей хотелось, чтобы он предложил ей носовой платок, но он этого не сделал, и ей пришлось вытереть рот рукой.

Рыжеволосый морпех из Луизианы, с которым Джон подружился за время плавания – по словам Джона, они играли в шашки, пока Мэриан нездоровилось, – стоял с ними у поручней корабля. Он сказал:

– Да ведь мы в болото приплыли!

Джон кивнул:

– Совершенно верно. И мы его вычистим.

Освальды спустились с корабля и поехали в экипаже. Со временем они усвоят, что перемещаться вдоль канала лучше всего поездом, но в тот день, день своего прибытия, они воспользовались экипажем. Две запряженные серые лошади были истощены и слабы, и погонщик, панамский мальчик, то и дело стегал их словно в наказание, а не для того, чтобы заставить идти быстрее. Мэриан сжималась при каждом ударе хлыста. В Теннесси у Освальдов было два великолепных жеребца, которых они держали в конюшне у себя в имении. То был свадебный подарок от отца Джона, считавшего, что каждый мужчина должен уметь ездить верхом. На свадьбе его отец, смеясь, рассказал собравшимся, что в детстве Джон не проявлял особого интереса к тому, чтобы освоить верховую езду: как держаться в седле, как переходить на легкий галоп и скакать во весь опор. «Этот недостаток я намерен исправить». Но, даже став владельцем лошадей, Джон ими почти не занимался. Зато Мэриан каждый день ходила в конюшню, чистила их скребницей и кормила яблоками в знак поощрения. Она назвала их Гораций и Чарльз, в честь писателей, которых любила, и, если не шел проливной дождь, она что ни день седлала то одного, то другого и объезжала пышные зеленые просторы, принадлежавшие Освальдам, в обрамлении гряды Грейт-Смоки-Маунтинс. Катаясь верхом, Мэриан чувствовала себя свободной, пусть она никогда и не выезжала за границы их надела.

Вскоре после того, как у них появились лошади, Мэриан уговорила Джона прокатиться с ней верхом – в первый и последний раз. Было раннее утро, и солнце подсвечивало облака. Как только лошади перешли на рысь, Джон потерял равновесие и упал навзничь на землю. Чарльз, конь, на котором он ехал, проскакал еще немного и остановился.

Мэриан развернула Горация и спешилась, держа поводья в одной руке. Очки Джона валялись на земле, она подняла их, опустилась рядом с ним на колени и спросила, в порядке ли он. Она боялась, не сломал ли он себе чего-нибудь, и позже врач, осмотревший его, подтвердил, что у Джона сломаны два ребра. Однако в тот момент Джон ей сказал только: «Мои очки, пожалуйста», а затем, когда она подала их ему, отвел взгляд, словно смутившись.

Мэриан проводила его домой. Он медленно шел рядом, а она вела за поводья Горация с Чарльзом. Ни Джон, ни она не разговаривали. Заведя лошадей в конюшню, Мэриан отправилась в спальню, куда ушел прилечь Джон.

– Где болит? – спросила Мэриан.

Он указал на грудь.

– Можно мне? – Мэриан протянула руку к пуговице на его рубашке. К тому времени они были полгода как женаты.

Джон кивнул.

Стоя над ним, Мэриан расстегнула все пуговицы и осмотрела его. Она не привыкла видеть его обнаженную грудь, особенно при свете дня. Обычно Джон спал в нижнем белье, укрывшись от шеи до лодыжек, и, следуя примеру мужа, она тоже спала одетой. Каждую ночь, когда Джон гасил лампу и они лежали рядом в темноте, Мэриан ждала, чтобы его руки нащупали ее, расстегнули ночную рубашку и сделали то, что положено делать мужу с женой, все то, чего Мэриан так отчаянно хотела от него, но Джон только поворачивался на бок и приобнимал ее одной рукой, ни разу не попытавшись куснуть ее за ухо или провести пальцами по шее. Она ждала этого ночь за ночью. Так проходили недели. Месяцы. Однажды ей надоело ждать, и Мэриан сама повернулась к нему, запустила пальцы под воротник рубашки и нащупала нежную тонкую кожу горла. Так у них и повелось, и, если иной раз она запускала руку ему между ног, ей удавалось пробудить его интерес настолько, чтобы он овладевал ею в каком-то слепом порыве, сплошь натиск и скорость, словно он стремился к некой финишной черте, и в нем внезапно проявлялась грубость, возбуждавшая ее. Они становились бурей в ночи, метались и бушевали, но очень скоро все заканчивалось, и сразу после этого Джон перекатывался на свою половину кровати.

В тот день, когда Джон упал с лошади, Мэриан не увидела у него синяков. Тем не менее она сходила и принесла из ванной марлевый рулон. Она просунула руку Джону под поясницу, пропустив ткань, и обернула вокруг его торса.

Он поморщился.

– Болит? – спросила она.

Джон поднял взгляд, но не на нее. Все то время, что она его знала, в нем всегда было что-то непроницаемое, что-то, остававшееся скрытым от нее.

– Нет, – сказал он наконец. И добавил: – Извини.

Мэриан молча и бережно обвязала его марлей, достаточно туго, чтобы, как она надеялась, исцелить возможную травму.

Экипаж остановился у подножия холма. О том, чтобы лошади одолели подъем, не могло быть и речи, так что Джону и Мэриан пришлось выйти на самое пекло и проделать остаток пути пешком. Их сумки кто-нибудь принесет позже, во второй половине дня.

Они пошли по дорожке, протоптанной в траве, мимо банановых и лаймовых деревьев с маленькими усатыми соцветиями. Между деревьями виднелись разбросанные по всему склону холма грубые лачуги с некрашеными стропилами, выглядывавшими из-под соломенных крыш. У некоторых перед входом стояли бочки с водой, а на палках, воткнутых в землю, висела одежда. Во дворе одной из них стоял чернокожий мужчина в комбинезоне, наблюдая за проходившей мимо парой.

– Давай быстрей, – сказал Джон Мэриан. – Вон наш дом.

Он указал на вершину холма, где одиноко стоял большой белый дом, залитый солнцем. Двухэтажный, с широкой застекленной верандой, которая тянулась вдоль фасада и огибала его по бокам.

– Это слишком, – сказала Мэриан.

Джон сказал:

– Это наш собственный дом на холме. – Теодор Рузвельт, которым Джон восхищался, называл так свой дом в Ойстер-Бее. – Наш райский уголок, вознесенный над всем остальным.

Вечером после того, как Джон получил телеграмму с просьбой прибыть в Панаму, Мэриан увидела его за домом, пристально смотревшим на серо-голубые горы, изборожденные тенями. Она подошла к нему. Стрекотали сверчки, наяривая лапками, и остывший воздух был приятно сухим.

– Меня зовут в Панаму, – сказал Джон. Он не повернулся к ней.

Джон давно жил в ожидании этого призыва. Мэриан понимала, что это только вопрос времени.

Она тоже посмотрела на горы. Ее детство и юность прошли в Теннесси, из четверых детей в семье она одна прожила больше пяти лет. Ее мать была чопорной женщиной, поддерживавшей порядок в доме, и единственное удовольствие, какое она позволяла себе, – это жевать по вечерам корень лакрицы, пока он не размякнет. Отец, с кем Мэриан ладила лучше, был лесорубом и часто брал ее с собой на прогулки вдоль реки, показывая деревья: гикори, дуб, тополь, ель, пихту. По вечерам, когда ей следовало заниматься рукоделием, которому ее учили в школе, она вместо этого проводила часы при свечах, читая альманах, единственную книгу, кроме Библии, имевшуюся в родительском доме. Ее родители умерли много лет назад, но Мэриан до сих пор любила тот край, горный лавр, цветущий в июне, рододендроны, разраставшиеся по обочинам дорог, бродячих лосей и вездесущий болиголов.

– Официально я буду руководить лабораториями Санитарного управления, но мне дадут полную свободу действий, чтобы заняться малярией и наконец искоренить ее. Как они справились с желтой лихорадкой. – Джон сделал паузу. – Ты ведь знакома с наукой, Мэриан. Что ты думаешь? Можно этого достичь?

Джон, как она знала, вот уже несколько лет завистливо наблюдал со стороны, как другие люди брали под контроль желтую лихорадку в Панаме. И он был прав: она изучала исследования и отчеты.

Она повернулась к нему:

– Не вижу, почему бы нет.

Джон кивнул, не сводя глаз с деревьев. Ей были знакомы очертания его профиля – линия носа, резкий подбородок.

Они были женаты уже десять лет. Они познакомились в Ноксвилле, куда Мэриан приехала изучать ботанику в Женском институте. Стремясь внести свой вклад в оплату обучения, она устроилась на подработку. В то время в Теннесси был лесной бум. По всем Аппалачам валили деревья, и звук, который они издавали при падении, этот ужасный «бум», сделался в ушах людей словом, означающим что-то хорошее. Промышленность бурно развивалась, появлялось столько лесопилок и мануфактур, что спрос был высок не только на лесорубов, но и на административный персонал. Устроиться на работу в «Лесозаготовки» Освальда было легко. Освальды также владели фермерской и машиностроительной компаниями. По словам некоторых людей, им принадлежала половина Ноксвилла. Эти три коммерческих предприятия разделили между собой трое младших Освальдов, шагнув в свое заранее подготовленное будущее. Мэриан три года проработала стенографисткой в лесопромышленной компании, составляя транспортные накладные и заказы на поставку, прежде чем увидела Джона Освальда, который был младшим из трех братьев, а также отщепенцем, единственным из них, кто, по слухам, стремился следовать своим путем. И прежде чем она узнала о нем что-либо еще, Мэриан уже восхищалась этим его качеством. Однажды Джон зашел в контору поговорить с отцом, а вместо этого засмотрелся на нее. Долгим взглядом, от которого у нее побежали мурашки. Она сидела за грубым дубовым столом и понимала, как выглядит – безыскусно и непритязательно. И все же он пристально посмотрел на нее с другого конца комнаты, а затем подошел и, едва успев остановиться, сказал:

– Если вы свободны, могу я пригласить вас куда-нибудь вечером?

То был первый раз, когда мужчина проявил к ней хоть какой-то интерес. Всю оставшуюся жизнь она будет гадать, что Джон увидел в ней в тот день. Один раз она спросила его об этом, но он посмотрел на нее с таким явным непониманием, что это надломило ей душу. Она предположила, что просто случайно оказалась там, и, если бы на ее месте была другая девушка, возможно, он пригласил бы на свидание ее. Эта девушка могла бы сказать «да» или «нет», и жизнь Мэриан, протекающая в какой-то параллельной сфере, осталась бы нетронутой. Но нет, это случилось с ней, и она знала, что на то должна быть некая причина.

Он повел ее в элегантное кафе-мороженое на Рыночной площади, и в тот вечер Мэриан узнала, что Джон разбирается в самых разнообразных темах. Он говорил о том, что Оскар Хамммерстайн[3] собирается открыть театр в Нью-Йорк-Сити, и о работе Луиса Салливана[4] на Среднем Западе. У него имелись свои мнения о президенте Кливленде и о только что одобренном тарифе Уилсона – Гормана[5]. Когда же он спросил Мэриан, слышала ли она о человеке по имени Нансен, намеревавшемся отправиться в Арктику, она сказала:

– Разумеется. А вы знали, что его корабль, который он называет «Фрам», значит «вперед» по-норвежски?

Джон посмотрел на нее так, словно был и удивлен, и впечатлен.

Не прошло и года, как они поженились. Мэриан окончила институт. У нее была мысль, что она могла бы найти работу по специальности, возможно, научной сотрудницей, но, когда она заговорила об этом, Джон сказал:

– К чему? Что толку? И в этом нет нужды, Мэриан. Теперь-то.

Он хотел приободрить ее, но ее возмутила мысль о том, что женщине не стоит пытаться как-то проявить себя вне брака, и ей стало трудно дышать.

Они купили большой дом в маленьком городке в округе Севьер, штат Теннесси, примерно в тридцати милях от Ноксвилла. Джон, чьи карьерные устремления выходили за рамки лесопромышленной компании, хотел держаться подальше от своей семьи и их влияния. Городок с универсальным магазином, кузницей, школой и церковью напоминал Мэриан о годах отрочества. Она проводила дни в одиночестве, осваивая кулинарные рецепты и прогуливаясь вдоль рек и ручьев, вдыхая свежий горный воздух, бродя по коврам из полевых цветов и по усыпанной иголками лесной подстилке, мягкой, как губка после дождя. Часто она брала с собой книги и читала на солнце. «Уроки по ботанике и физиологии растений» Грея, «Принципы научной ботаники» Шлейдена, «Опыты о гибридизации растений» Менделя. Когда она уставала от чтения, она седлала Горация или Чарльза и каталась верхом, и зачастую они оказывались единственными, кто слышал ее голос за весь день. Джон начал работать в небольшой лаборатории, исследуя теорию о том, что в распространении болезней повинны комары. Это открытие было сделано семнадцатью годами ранее кубинским врачом по имени Карлос Хуан Финлей, а затем проверено американским врачом по имени Уолтер Рид. Но на рубеже веков многим людям все еще было трудно в это поверить. Как могло маленькое тщедушное насекомое, не тяжелее паутинки, распространять болезни, уносящие человеческие жизни? Такой скептицизм только укреплял решимость Джона.

– Это неоспоримый факт, – сказал он ей как-то раз, – и мы им это докажем.

Джон часто работал до поздней ночи, и вечера Мэриан проводила в таком же одиночестве, как и дни. Она вступила в брак без особых надежд. Главным образом она испытывала благодарность за то, что кто-то вообще захотел на ней жениться. Но она росла единственным ребенком в семье, у нее было мало друзей, и она надеялась, что брак, по крайней мере, положит конец одиночеству. Этого не произошло. Даже когда Джон бывал дома, его разум не расслаблялся. Он был постоянно рассеян, погружен в свои мысли, физически присутствовал, сидя в своем кресле, но мысленно пребывал где-то еще. Если Мэриан надеялась завести с ним разговор, ей приходилось спрашивать его о работе. Только тогда он оживлялся. Со временем она выяснила, что лучший способ завязать с ним беседу – это заговорить о книгах, которые она читает. Пусть он не проявлял интереса к ней, но наукой он увлекался.

Когда он рассказал ей о работе в Панаме в тот вечер за домом, он, казалось, испытал облегчение, услышав, как она выразила уверенность в его успехе.

– Ты права, – сказал он. – Панама вполне может оказаться последним рубежом распространения малярии. И любой, кто будет ответственен за уничтожение… Ну, в общем, эти люди войдут в историю.

Его взгляд был устремлен на горизонт, как вдруг он неожиданно взял ее за руку. Мэриан вздрогнула и чуть не отняла руку. Она поняла, что это значит. Он ищет ее одобрения. Он так редко касался ее. И то, что он сделал это, говорило о его решимости. Возможно, подумалось ей, они станут там счастливее. Возможно, эта перемена что-то пробудит в нем.

– Я понимаю, – сказала Мэриан, пристально глядя вдаль. – И нет никого, кто направил бы этих людей лучше тебя.

Джон повернулся и посмотрел на нее с такой благодарностью, что на секунду она приняла ее за любовь.

Через две недели после приезда в Панаму, на одном из многочисленных вечерних мероприятий, на которых, как быстро выяснила Мэриан, они с Джоном были обязаны присутствовать, Мэриан узнала, что, хотя их «дом на холме» показался ей необъятным, по крайней мере одна резиденция на перешейке превосходила его размерами. Это был дом в Анконе, построенный за сто тысяч долларов для французского инженера по имени Жюль Динглер. Осенью 1883 года, через два года после того, как французы начали рыть канал, Динглер прибыл сюда с женой, сыном, дочерью и женихом дочери.

– И знаете, что он сказал перед тем, как покинуть Францию? – спросил человек, рассказывавший об этом.

То мероприятие представляло собой официальное сборище в бальном зале, из тех, которые не прельщали ни Мэриан, ни Джона. Незаметно для себя они оказались в группке из шести человек, завороженно слушавших рассказ одного из них.

– Он сказал: «Только пьяницам и распутникам грозит подхватить желтую лихорадку и умереть от нее».

– Но в то время это было расхожее представление, – добавил другой мужчина.

– Как далеко мы продвинулись! Не правда ли, Освальд?

Джон, стоявший рядом с Мэриан, кивнул и сказал:

– Весьма.

– Бедняге Динглеру не помешал бы такой опыт, как у вас.

– Хотите сказать… он… скончался? – спросила женщина в длинных атласных перчатках.

– Нет, нет, что вы, дорогая. Но всего через несколько месяцев, как Динглер прибыл со своей семьей, его дочь подхватила желтую лихорадку и…

Женщина ахнула.

– То-то и оно, – сказал мужчина. – А вскоре – и его сын. А за ним – жених дочери. А за ним – его жена.

– И все – от желтой лихорадки? – спросил еще кто-то.

– Да.

– А что Динглер?

– Вернулся в итоге во Францию, уверен, с разбитым сердцем.

Какое-то время все стояли в оцепенении, а затем один из мужчин сказал:

– Вы определенно знаете, как поднять настроение на вечеринке, Бэджли.

– Я подумал, что вежливость требует, чтобы наши новые гости были в курсе.

– В курсе чего? – спросил кто-то еще. – Что все это место проклято?

Бэджли улыбнулся.

– Ну, когда-то, возможно, так и было, но теперь уже нет. С желтой лихорадкой покончено, а Освальд позаботится и о малярии. – Он хлопнул Джона по плечу. – Ведь так?

Мэриан увидела, как Джон слегка покраснел. Ему было приятнее привлекать внимание к комарам, а не быть самому объектом внимания.

– В этом весь смысл, да, – сказал он.

Все так же держа руку на плече Джона, Бэджли продолжил:

– Не надо скромничать. Ваша репутация вас обгоняет. Мы все наслышаны, что вы как раз тот, кто нужен для этой работы. Что скажете? Вы действительно считаете, что возможно избавить эту заразную дыру от малярии раз и навсегда?

Джон растянул губы в напряженной улыбке, и тогда Мэриан пришла ему на помощь:

– Это, безусловно, возможно. И вы правы: он тот, кто нужен для этой работы.

В Панаме было два сезона: влажный и сухой. Освальды прибыли в сухой, в начале года, когда вечерний бриз приносил прохладу, но в мае, когда с неба полил дождь, Джон предупредил Мэриан, чтобы она не слишком много времени проводила на воздухе.

– Комары свирепствуют, когда влажно. Для них это благодать.

– Но чем я буду заниматься? – спросила она.

На это он ничего не ответил.

– Погода улучшится в январе, – сказал он.

Мэриан в жизни не видела, чтобы небо извергало столько дождя. В Теннесси, когда она была маленькой, после грозы она обычно запускала руки в грязные лужи, собиравшиеся у них на делянке, и хватала лягушек. Независимо от того, шел дождь или нет, ее отец всегда смотрел в окно и говорил одно и то же: «Хотя бы деревья будут счастливы». Ей было интересно, что бы подумал отец о здешнем дожде. Он часто шел волнами. Поднимался ветер, раскачивая верхушки деревьев, и дождь хлестал по воздуху. А потом внезапно прекращался, как будто небо захлопывалось, и снова светило солнце. Но перерыв, как она усвоила, обычно был недолгим, пока тучи успевали накопить еще дождя и обрушить его с новой силой.

Несколько недель после начала влажного сезона Мэриан просидела на веранде, глядя на дождь. Сквозь медные сетки ей было видно часть города внизу, несколько зданий, а также железнодорожную станцию, куда весь день прибывали и откуда отбывали черные паровозы. Куда бы она ни посмотрела, люди приходили и уходили даже в самый сильный ливень, и она следила за ними с негодованием. Как мог Джон искренне ожидать, что она все время будет сидеть дома? Книги, которые они привезли с собой, покрылись плесенью. И верхом в такую погоду не покатаешься. Не для того она проделала весь этот путь, чтобы просто сидеть на крыльце.

В первый раз, когда Мэриан вышла из дома, она только спустилась с холма и снова поднялась – просто ради удовольствия прогуляться. Спускаясь, она поскользнулась в грязи и приземлилась на пятую точку, посмеявшись над собой, и смех ей понравился почти так же, как и сама ходьба. Вернувшись в дом, она прополоскала одежду в корыте и почистила ботинки, и, когда Джон вернулся с работы, он так ничего и не узнал.

В конце концов она решилась выбраться подальше и, оставив холм позади, вошла в город. Даже в дождь жизнь продолжалась. По улице шли мужчины в шляпах, промокших настолько, что поля свисали вниз. Женщины сжимали парасольки, обходя лужи. А Мэриан знай себе гуляла, наслаждаясь всем вокруг.

Город Империя находился в самой высокой точке канала, примерно на полпути между Тихим океаном и Атлантическим. Он примостился на выступе, откуда открывался вид на огромную Кулебрскую выемку, девятимильный отрезок канала, упиравшийся в горы, которые пришлось разрыть. Иногда Мэриан выходила посмотреть на Выемку, глядя вниз с обрывистого края, и каждый раз у нее кружилась голова от таких масштабов, настолько колоссальных, что они казались почти нечеловеческими. Мэриан читала, что три миллиона лет назад произошло извержение подводных вулканов и на поверхность поднялись огромные пласты осадочных пород, соединившие два континента, образовав сухопутный мост, на котором они все стояли. Теперь, очевидно, задача состояла в том, чтобы снова их разъединить, убрав землю от моря до моря. То, что сотворила природа, человек хотел повернуть вспять.

Проходили месяцы, а дождь не прекращался.

В доме Мэриан достала из буфета книжку с купонами и накинула дождевик. Он надежно закрывал верхнюю часть платья, но доходил только до колен. Ноги придется намочить.

У плиты стояла кухарка по имени Антуанетта, снимая крышку с большой чугунной кастрюли с рыбным рагу. Когда Мэриан сказала, что уходит, Антуанетта приподняла бровь и спросила, разумно ли это, когда такой сильный дождь.

– Я думаю, все будет в порядке, – ответила Мэриан, закалывая край дождевика. – Недаром я это надела.

Антуанетту порекомендовала другая супружеская пара с перешейка, родом из Джорджии, с которой Освальды познакомились на приветственном ужине, устроенном в их честь. Тогда Мэриан надела шелковое вечернее платье с тиснеными кружевами и уложила волосы в мягкую прическу помпадур, да только Джон не оценил ни того ни другого, и по дороге ему хотелось говорить, как обычно, только о работе. Он интересовался ее мнением о статистической аномалии, на которую в тот день обратили его внимание, и, хотя она убеждала его просто собрать побольше данных, эта проблема не давала ему покоя в течение шести блюд. Он молча ел черепаховый суп, жареную индейку и все остальное, что им подавали, пока остальные гости вокруг что-то рассказывали и смеялись. В какой-то момент, потянувшись за своим бокалом, он опрокинул зажженную свечу, и скатерть загорелась, так что мог случиться пожар, если бы другой мужчина из числа сидевших за столом не вскочил и не плеснул на огонь воду из стакана. Джон съежился на своем месте, а хозяин дома отпустил шутку, чтобы сгладить неловкость, и больше никто об этом не заговаривал. Но Мэриан знала, что Джон должен был корить себя. Единственным положительным моментом за весь вечер стало то, что женщина, сидевшая рядом с Мэриан, та, что из Джорджии, спросила, удалось ли Мэриан подыскать какую-нибудь помощницу.

– Помощницу? – спросила Мэриан.

– Выбор здесь хуже некуда, – сказала женщина. – Негры здесь не то что дома. От них непросто чего-то добиться, и, похоже, никакой нагоняй не заставит их работать быстрее.

Однако она знала одну хорошую кухарку с Антигуа и посоветовала ее Мэриан. У Мэриан никогда не было ни кухарки, ни горничной, ни какой-либо другой помощницы в этом роде – ни в юности, ни в супружеской жизни, – но Джон, выросший в окружении прислуги, убедил ее попробовать.

– В Теннесси это было одно, но здесь все по-другому. Только не говори мне, что знаешь, что делать с кокосовым орехом. А я люблю хорошо поесть.

Антуанетта накрыла крышкой кастрюлю и вытерла руки о передник. Ей было сорок семь лет, и, хотя она оставалась такой же стройной, как в молодости, на висках уже обозначилась седина, а на тыльной стороне ладоней проступили вены. Иногда она смотрела на эти вены с неудовольствием, вспоминая о тех днях, когда была более гибкой, более сочной. В Антигуа она зарабатывала тем, что готовила рагу из соленой рыбы, козий бульон с ямсом и калалу[6], ее коронное блюдо, и люди со всей округи охотно платили ей, потому что ее еда того стоила. Но даже самой хорошей едой зарабатывать удавалось немного. За несколько лет до того ее муж, которого она любила двадцать три года, взял и сорвал какую-то спелую ягодку, вдвое моложе себя. Антуанетта и не думала, что он способен на такое, но он это сделал – по той простой причине, как она рассудила, что свежая ягодка слаще, чем лежалая. Она родила ему четверых детей. А вскоре после того, как сбежал муж, у ее брата настали трудные времена, так что он с двумя детьми перебрался к ней, и стало еще три лишних рта, которые нужно было кормить. Хоть она и была кухаркой, готовка в таких объемах – в общей сложности на восемь человек, считая себя, а также на продажу для всех желающих в округе, которых было около дюжины, – выжимала из нее все соки за сравнительно скромную плату. Кто-то сказал ей, что в Панаме она могла бы готовить вдвое меньше и зарабатывать вдвое больше. Как оказалось, это не совсем соответствовало действительности. Антуанетта выяснила, что в Панаме она могла готовить меньше пятой части того, что готовила раньше, и зарабатывать в три раза больше.

Мясо должно было тушиться еще несколько часов. Антуанетта рассчитывала подать его к ужину. После того как она накрывала на стол, она возвращалась к себе в комнату, которую снимала в переполненном многоквартирном доме в Панама-Сити, и думала о своих четверых детях, оставленных на попечение брата, задаваясь вопросом, хватает ли денег, которые она высылает каждые две недели, чтобы они хорошо питались, особенно ее младшенький, восьмилетний Артур, всегда бывший малорослым.

– Полагаю, что вернусь через час, – сказала миссис Освальд и вышла прежде, чем Антуанетта успела еще что-нибудь спросить.

Почти в каждом городке вдоль канала имелся свой универсальный магазин. В ведении департамента снабжения, отвечавшего за поставки в универмаги, также находились льдозавод, прачечная, пекарня, ежедневно выпекавшая более двадцати тысяч буханок хлеба, типография и поезд, каждое утро доставлявший заказы прямо на дом. Но главным центром притяжения были сами магазины. До краев набитые овощными консервами, печеньем, спичками, обувью, бейсбольными перчатками, шариками с камфарой, кукурузной мукой, солониной, помадой для волос, мылом, пилочками для ногтей, полотенцами, носовыми платками, атласными лентами, лентами из тафты, вазелином, зонтиками, тканями, кружевами, вазочками для мороженого, масленками, вешалками, часами, треской, сахаром, виноградным соком Уэлча, сигарами, губками, тростниковыми ковриками, мебельным маслом, крысоловками, яйцами, колбасами, бараниной, свининой, печенью, стейками, сливочным сыром, сыром невшатель, сыром рокфор, швейцарским сыром, сыром гауда, эдамским сыром, сыром камамбер, пинкстерским сыром, сыром макларен, конденсированным молоком из Сент-Чарльза, сгущенным молоком «Нестле», квакерской овсяной кашей, квакерскими кукурузными лепешками, грейпфрутами, клюквой, свеклой, помидорами, сельдереем, шпинатом, квашеной капустой, репой, пастернаком, тыквами, баклажанами, столовыми приборами, половниками, терками, ситами, щипцами, венчиками, пальто, чулками, пуговицами, шляпами, трубками – всеми мыслимыми предметами роскоши и первой необходимости.

Но Мэриан ничего этого было не нужно. В универмаг она ходила, только чтобы выбраться из дома.

К тому времени, как Мэриан добралась до магазина и вошла в него, ее дождевик отяжелел от воды, а ботинки из лайки насквозь промокли. Она откинула капюшон и немного потопала. Молодая кассирша по имени Молли подняла глаза и, увидев Мэриан, улыбнулась и взмахнула рукой. Мэриан всегда отмечала неизменную приветливость этой девушки, приехавшей в Панаму с родителями. У нее были длинные светлые волосы, которые она, вопреки общепринятым правилам, носила распущенными. Возможно, в этом не было ничего такого, но Мэриан это казалось маленьким проявлением бунтарства, и она испытывала к Молли особую симпатию.

– Добрый день, мэм. Вижу, дождь еще идет?

– Дождь будет идти, боюсь, до января.

Молли улыбнулась. До Панамы она жила на Гавайях, где, конечно, шли дожди, но не так часто, как здесь. Кроме того, она жила с родителями на Кубе и Филиппинах, но пока, несмотря на дождь, Панама ей нравилась больше всего. У нее был портативный фотоаппарат четыре на пять дюймов, размером примерно с буханку хлеба, который она повсюду брала с собой, хотя в Панаме ей, к сожалению, редко удавалось пустить его в ход. Она думала, что когда-нибудь, возможно, захочет стать журналисткой, даже женщиной-фотографом службы новостей, и будет путешествовать по миру со своим фотоаппаратом, но она никому об этом не говорила. В любом случае пока это было только хобби.

Миссис Освальд остановилась в дверях, и Молли обратилась к ней:

– Могу я помочь подобрать вам что-нибудь, мэм?

Мэриан стояла у входа, потому что с дождевика капало, а ей не хотелось, чтобы вода растекалась по всему магазину. В ответ на вопрос Молли она огляделась. То, чего она жаждала в жизни – дружеского общения, развития, – нельзя было найти ни в одном магазине на свете.

– Не знаю, – сказала Мэриан. – А есть что-нибудь новое?

– Ну, мы получили этим утром партию папайи. Из Флориды, полагаю.

– Папайи?

– Да, мэм. Я сложила вон там.

Мэриан обернулась посмотреть, куда указала Молли, на столе желтые папайи – самые большие, какие Мэриан доводилось видеть, – были уложены ярусами, как торт. Она снова посмотрела на Молли.

– Но папайя растет здесь.

– Здесь?

– В Панаме.

Молли, не очень понимая, что на это сказать, почла за лучшее согласиться.

– Да, мэм, растет.

– Тогда зачем импортировать ее из Флориды?

– Я… я не знаю, мэм. Но я знаю, что папайя у нас в магазине весьма свежая. Только что доставили.

– Из Флориды?

– Да, мэм.

Молли заломила руки, и Мэриан заметила с сожалением, что заставила молодую женщину разволноваться.

– В таком случае, – сказала Мэриан, все еще стоя у двери, – я возьму одну. Или две, вообще-то. Возьму две.

Молли просияла. Она вышла из-за кассы, подошла к ярусной витрине и взяла сверху две папайи. Она любила папайю, но из всех тропических фруктов больше всех ей нравился ярко-кислый вкус маракуйи, плода страсти, как его называли в народе. Молли вернулась к кассе и, выложив папайю на прилавок, стала пробивать ее.

– Сорок центов, мэм.

Мэриан вырвала нужный купон из своей книжки и расплатилась.

Когда Мэриан уходила, дождь все еще не прекратился, и капли барабанили по дождевику, пока она шла. В каждой руке она несла по папайе. «Словно младенцы», – подумала она и тут же остановилась. Она не знала, откуда взялась эта мысль. Словно младенцы. Стоя посреди грязной улицы в Панаме, она расплакалась.

Через год после свадьбы Мэриан настояла, чтобы они с Джоном завели детей. В положенное время месяца Мэриан расстегивала ночную рубашку, и Джон забирался на нее, а после, когда он с нее скатывался, Мэриан лежала на спине, согнув ноги в коленях, так как слышала, что это повышает шансы забеременеть. Она лежала не шевелясь и ждала, расправив рубашку, пока Джон засыпал. Целый год они пытались, но безрезультатно. Один раз у Мэриан случилась задержка, и целых две недели она жила надеждой, но потом появилась кровь, коричневая кровь, оставившая небольшое пятнышко.

За это время она побывала у трех разных врачей, осматривавших и ощупывавших ее, и все они пришли к заключению, что с ней все в порядке. Никто не стал ощупывать Джона с подобной целью. Предполагалось, что мужчина в таких вопросах вне подозрений. «Продолжайте попытки» – таков был совет.

Сказав об этом Джону, Мэриан услышала в ответ:

– Ты действительно этого хочешь?

Такой вопрос больно задел ее, но она сказала:

– Да.

Они продолжали попытки нескольких месяцев. И вот следующей весной Мэриан обнаружила, что беременна. Ее месячные не приходили четыре недели, а грудь стала удивительно нежной на ощупь. Она была так счастлива, отмечая каждую прошедшую неделю в календарике, который прятала в ящике стола. Через два дня после того, как Мэриан отметила восьмую неделю, через два дня по прошествии полных восьми недель, в течение которых что-то в ней росло, завязывался ребенок, Мэриан обнаружила у себя в трусах капельки крови, такие маленькие, что ей пришлось присмотреться повнимательнее, прежде чем она поняла, что это такое. Не сказав Джону ни слова, она скомкала трусы и выбросила их. Она сказала себе, что у нее уже приличный срок и опасаться нечего. Но той ночью Мэриан проснулась от таких сильных спазмов, что Джон немедленно запряг экипаж и поехал в город за доктором. К утру кровотечение кончилось. Вместе с ребенком.

С тех пор все изменилось. Джон говорил, что они могли бы попытаться снова, но Мэриан сказала «нет» и больше не расстегивала ночную рубашку – ни с этой целью, ни с какой-либо другой. С тех пор вся близость между ними ограничивалась тем, чтобы лежать бок о бок в постели, и ни он, ни она не пытались прикоснуться друг к другу – с этим было покончено. Джон занимался своей работой, они были добры друг к другу, и Мэриан порой смотрела на него с пронзительным болезненным чувством. Она хотела любить его, и ей ужасно хотелось, чтобы он любил ее, но ни один из них, казалось, не понимал, что для этого нужно.

К тому времени, как Мэриан вернулась в дом, она пробыла под дождем не один час.

Антуанетта накрывала на стол в столовой и, услышав, как открылась парадная дверь, подняла глаза и с облегчением увидела, что вернулась миссис Освальд с двумя папайями в руках: она промокла насквозь, а щеки у нее стали почти пунцовыми. С дождевика накапал на пол круг воды.

– Он дома? – спросила Мэриан, тяжело дыша.

– Мистер Освальд? Нет, мэм.

Мэриан почувствовала, как у нее отлегло от сердца. Она вздохнула и закашлялась.

– Мэм? – Антуанетта шагнула к ней.

– Я в порядке, – сказала Мэриан. – Думаю, мне просто нужно снять эту одежду. Ты не возьмешь это? – Она протянула Антуанетте папайи. – Возьми и сделай с ними что-нибудь, если хочешь, но я не хочу их видеть.

Антуанетта кивнула. Она впервые видела, чтобы кто-то испытывал неприязнь к папайе.

Она смотрела, как миссис Освальд стягивает с себя дождевик.

– Мне нужно обсохнуть.

Антуанетта взяла у нее дождевик и, хотя больше ничего не сказала, обратила внимание, как миссис Освальд задрожала, поднимаясь по лестнице в спальню.

Под холмом, на котором жили Освальды, за железнодорожной станцией, за городком, названном Империей, с его заводами, клубом, аптекой, почтой и магазинами, за крутой террасой, насчитывавшей сто пятьдесят четыре ступени, дальше, дальше, дальше к Кордильерам, к основанию искусственного канала, глубина которого в настоящее время достигала сорока футов, а ширина – четыреста двадцати и который рос с каждым днем, трудились под дождем тысячи человек, разгребая лопатами грязь, закладывая динамит, прокладывая рельсы и рубя кирками неровные скалистые стены.

Каждое утро эти люди, приехавшие со всего мира – из таких стран, как Голландия, Испания, Пуэрто-Рико, Франция, Германия, Куба, Китай, Индия, Турция, Англия, Аргентина, Перу, Ямайка, Сент-Люсия, Мартиника, Антигуа, Тринидад, Гренада, Сент-Китс, Невис, Бермуды, Нассау и Барбадос, – стягивались в одно место, в Кулебрскую выемку. Они набивались в рабочие поезда и спускались по горному склону, а когда звучал свисток, принимались за работу. С восхода до заката они выгребали землю, стоя по колено в грязи. Они вдыхали угольный дым от паровозов, беспрерывно сновавших туда-сюда. В ушах у них звенел грохот буровых установок, эхом отдававшийся от изрезанных горных склонов. Их руки покрывались волдырями и кровоточили оттого, что часами стискивали рукояти кирок и лопат. У них ныли ноги и болели плечи, а спины, казалось, вот-вот переломятся. Они все время были мокрыми. Нечего и думать о том, чтобы обсохнуть. Они были покрыты грязью. Нечего и думать о том, чтобы отмыться. Их башмаки расползались по швам. Они дрожали в лихорадке. И пели песни под дождем. Они махали кайлами и втыкали лопаты, снова и снова.

Омар Аквино, семнадцати лет, стоял в Выемке и утирал пот со лба. Был конец сентября, и с полей его шляпы лилась дождевая вода. Омар почувствовал, как в голове у него, ото лба к затылку, прокатилась волна, и замер в ожидании, пока она пройдет. Такие волны накатывали на него весь день, вызывая мимолетные головокружения.

– Ты в порядке? – спросил его ближайший рабочий с красным платком на шее.

– Да, – сказал Омар.

– Не надо отдохнуть?

Рабочего звали Берисфорд. Ему было двадцать лет, и он прибыл с Барбадоса всего несколько дней назад.

Позади них залязгал по рельсам и остановился паровоз, тянувший вереницу пустых односторонних платформ. Паровые экскаваторы опускали ковши, зачерпывая камни и глину, отбитые рабочими, затем поворачивались, пока их челюсти не зависали над рокотавшими на холостом ходу платформами, и с грохотом сбрасывали все это. Когда платформы заполнялись, главный диспетчер подавал сигнал, и паровоз трогался, увозя нагруженные платформы. Плавно и бесперебойно прибывала новая вереница пустых платформ, готовых к приему нового груза. В таком ритме проходил весь день. Люди крошили скалу, экскаваторы черпали крошево, составы прибывали, составы убывали.

Омар периодически улавливал в этих звуках своеобразную музыку, и она ему нравилась. Шесть месяцев назад он пришел в администрацию канала и попросил работу. Всю дорогу сюда он продумывал, что скажет. «Я хочу помочь строить ваш канал». Омар выучил английский достаточно хорошо, чтобы читать книги, но ему редко приходилось говорить на нем. Служащий в администрации спросил, откуда он родом, и, когда Омар сказал, что из Панамы, взглянул на него с удивлением.

– Панамцы к нам нечасто приходят.

Омар не знал, стоит ли на это что-то отвечать, поэтому повторил заученную фразу:

– Я хочу помочь строить ваш канал.

Служащий сложил руки на груди и откинулся на спинку стула, глядя на него оценивающе.

Омар был худощав и не слишком силен, но полон решимости, и, если бы служащий спросил, почему Омар хочет эту работу, он был готов ответить: потому, что верит, что канал – это будущее Панамы, что благодаря такому важному водному пути его страна навсегда будет связана с остальным миром. Но настоящая причина, по которой Омар хотел получить эту работу, – причина, о которой он никогда бы не сказал этому человеку, – заключалась в том, что всю свою жизнь он чувствовал себя маленьким и одиноким. Каждый день он просыпался и не знал, куда или к кому ему пойти. Он хотел придать смысл своим бессмысленным дням, хотел быть среди людей и не чувствовать себя одиноким большую часть времени. Что могло быть лучше для этого, чем принять участие в самом масштабном начинании, известном человечеству, на которое собрались тысячи людей и которое происходило в том самом месте, где он жил?

Но служащий в итоге так и не спросил его об этом. Он только пожал плечами и сказал:

– Какого черта, попытка не пытка.

В тот вечер, когда Омар рассказал об этом отцу, отец рассмеялся, как будто услышал анекдот. Когда же Омар показал выданный ему медный жетон с номером 14721, отец посерьезнел и спросил:

– Так это правда? – Тут же выражение его лица сменилось с серьезного на паническое. Он пристально смотрел, как Омар молча убирает жетон обратно в карман. – Значит, ты теперь один из них? – спросил отец, хмурясь. – Нет, нет, нет!

Он принялся расхаживать взад-вперед, яростно хлопая в ладоши. Несмотря на такую реакцию, Омар попытался ему объяснить. Он просто хотел посмотреть, на что это похоже, это предприятие, о котором все говорят. Хотел познакомиться с другими людьми. Хотел каждый день делать что-то значимое. Ведь у отца есть рыбалка, а у него будет это. Но отец его не слушал. Он продолжал хлопать в ладоши и верещать, как сбрендивший попугай, повторяя:

– Нет, даже не думай. Нет, нет, нет.

Омару пришлось признать, что он ничего не добьется словами. Он перестал пытаться что-либо объяснить и молча стоял, пока отец продолжал хлопать еще с полминуты. Затем отец хлопнул в ладоши последний раз и провозгласил:

– ¡Ya! ¡Basta![7]

Это были последние слова, сказанные ему отцом. Хватит. С тех пор прошло почти шесть месяцев, и все это время Омар с отцом не разговаривали.

Омар воткнул кайло в грязь и оперся о рукоять. Он глубоко вздохнул. К волнам в голове добавился озноб.

Берисфорд снова спросил, не надо ли ему отдохнуть. Не успел Омар ответить, как Клемент, работавший с ними рядом, сказал:

– Нет такая вещь, как отдых. Только не здесь. Мужчины отдыхать, только когда умереть.

Клемент, родом с Ямайки, отличался мрачным нравом, но чем-то Берисфорд его особенно раздражал.

Не обращая на него внимания, Берисфорд взглянул на Омара и спросил:

– Нужен платок? Лицо утереть?

– Я в порядке, – сказал Омар, выдавив улыбку. У него был свой платок в заднем кармане брюк, но он был признателен Берисфорду за заботу. За те несколько дней, что Берисфорд здесь проработал, он относился к Омару лучше, чем кто-либо.

Омар еще раз глубоко вздохнул и ухватился за кайло. Делая замах, он заметил, как их бригадир, Миллер, идет вдоль карьера по грязи в высоких резиновых сапогах. Весь день он расхаживал туда-сюда и кричал на них на американском английском, попыхивая гаванскими сигарами.

– Миллион кубоярдов в этом месяце, ребята, – прокричал Миллер, перекрывая скрежет лопат и шум дождя. – Такая наша цель!

Берисфорд, стоявший рядом с Омаром, округлил глаза.

– Миллион, говорит?

Клемент сказал:

– Многовато для тебя, а?

– Нет.

Клемент поцокал языком.

– Эта работа не для слабый.

Берисфорд хорошенько замахнулся. Затем выпрямился и взглянул на Клемента:

– Как же тогда тебя сюда взяли?

Тринидадец по имени Принц, работавший с ними, рассмеялся. А Клемент только смерил Берисфорда злобным взглядом и стал дальше махать кайлом.

Пошатываясь, Омар поднял кайло над головой и замахнулся. Он почувствовал, как тяжесть кайла оттянула ему плечо. То ли кайло сегодня было тяжелей обычного, то ли у него поубавилось сил?

Ему хотелось, чтобы отец снова заговорил с ним. В конце концов, Омару было не с кем больше перемолвиться в доме. Его мать умерла, когда ему было всего несколько месяцев. От болезни, как сказал ему однажды отец, когда он спросил его, – от болезни, которая не лечится. Омар совсем не знал мать, хотя иногда говорил себе, что знал. Как-никак, он плавал между ее костей. Он знал ее изнутри. Но помнить не помнил, это правда. Так что все его детские воспоминания вращались вокруг отца: отец шлифует древесину, отец сыплет корм петуху на заднем дворе, отец стрижет Омару волосы над тазом, отец облизывает пальцы после еды – и, конечно, отец всегда ловил рыбу. Это было самым главным. Рыбалка составляла настолько неотъемлемую часть жизни отца, что без нее Омар едва ли мог его себе представить.

Каждый день отец выходил на рассвете из дома на берегу залива, отвязывал лодку, греб и забрасывал в море сеть. Когда отца не было дома, Омар, чтобы чем-то занять себя и просто из желания помочь, подметал полы, развешивал белье, выпалывал сорняки и чистил инструменты. Он срывал с деревьев лаймы и отжимал их, пока они не делались мягкими и сухими.

Он хотел бы ходить в школу, но ближайшая начальная школа была слишком далеко, и, даже если бы она была ближе, отец не видел в этом смысла. «В школе рыбачить не научат», – говорил отец. Когда Омар был маленьким, отец время от времени показывал ему, как наматывать леску, как затачивать крючок, как насаживать наживку. Вот какие уроки ему стоило учить. И все они готовили его к тому дню, когда отец наконец-то взял Омара в лодку.

В то утро Омар встал пораньше, горя желанием попробовать что-то новое, что-то необычное, чем можно было бы занять время, и он считал, что готов к этому. Но как только Омар ступил в лодку, его охватил страх, необъяснимый страх, который усиливался по мере того, как они отдалялись от берега. Выросши на берегу залива, он умел плавать, но почему-то вода внушала ему страх. В конце концов его руки стали так дрожать, что он с трудом смог заставить их делать что нужно. Он то запутывался в сети, то вдруг не мог завязать узлы, то его подташнивало, когда лодка качалась. Страх не покидал его до тех пор, пока они с отцом не вернулись на берег. И то, как отец тогда посмотрел на него – с жалостью, – Омар никогда не забудет. Он понял, что потерпел неудачу. Больше отец не брал его на рыбалку.

Когда Омар не занимался домашними делами, он проводил большую часть времени, бродя где-нибудь в одиночестве. Он разговаривал с лягушками, сидевшими под колючими алоэ, или с бабочками, порхавшими в высокой траве вдоль грунтовой дороги. Лягушки сидели смирно, когда он говорил, поэтому Омар садился рядом с ними, но не брал их в руки. Бабочки, однако, были непоседливы, поэтому Омар ловил их и держал в ладонях, чувствуя, как трепещут их крылышки, пока он поверял им шепотом свои секреты или печали, прежде чем отпустить.

Время от времени Омар спускался на берег и прислушивался к шуршанию крабов и шелесту волн. Он стоял на песке и всматривался в даль, пытаясь разглядеть на водной глади отца, уловить отблеск лодки на солнце. Иногда ему казалось, что он что-то видит, но в такой далекой дали, что он не был уверен, не мерещится ли ему.

По вечерам, когда отец возвращался домой после дня, проведенного в море, кто-нибудь из них готовил пойманную рыбу; они садились за стол и, если отец был не слишком уставшим, разговаривали за едой. Разговор шел о самых обычных вещах – об отцовских болячках, о том, сколько рыбы он выловил, о том, принес ли Омар стирку. Иногда отец ворчал на кого-то, с кем столкнулся на базаре, на кого-то, кто сделал что-то не так, как считал правильным отец.

– Куда катится мир? – спрашивал тогда отец, а Омар отвечал:

– Не знаю, папочка.

А теперь, хоть они и виделись дома по вечерам, они избегали друг друга. Отец по-прежнему приносил домой рыбу и готовил ее на ужин, но оставлял порцию Омара на столе, а сам выходил во двор, где садился на бочку и ел вместе с курами и петухами. Омар сидел за столом и ел в одиночестве, а затем молча шел в свою спальню, ложился на набитый пальмовыми листьями матрас и, пока не засыпал, смотрел в потолок, прислушиваясь с тяжелым сердцем, как отец шаркает по дому.

К тому времени, как Омар просыпался утром, отец уже успевал выйти в море.

– Поживее! – проорал Миллер с уступа карьера.

В какой-то момент кто-то из бригады – Миллер не мог сказать, кто именно, – запел песню. Возможно, эта песня отличалась от той, что они пели раньше, возможно, была той же самой. Миллер не знал, да и не хотел знать. Он был готов терпеть пение, если оно помогало людям работать быстрее. Не так давно сменилось начальство, и новый сотрудник, отвечавший здесь за все, был из армейских, а значит, не терпел никакого шаляй-валяй.

Миллер выбросил окурок сигары, достал из кармана комбинезона другую и закурил, прикрывая огонек ладонями. Дождь натек ему в сапоги, и пальцы ног хлюпали, когда он ими шевелил. Он сделал несколько быстрых затяжек и снова заорал:

– Осталась неделя до конца месяца. Пора поднажать, слышите? Ребята в Кулебре напирают, но мы еще можем их переплюнуть.

Миллер взял за правило каждую неделю просматривать «Канал-рекорд», где для всеобщего обозрения печатались итоговые сводки о раскопках на различных участках карьера. Ни одно подразделение еще не справилось с объемом производства в миллион кубоярдов в месяц, но это была поставленная цель, и Миллер хотел быть ответственным за ее достижение. Он представлял, какие почести и признание получит, если ему это удастся. Вполне возможно, что «Канал-рекорд» напишет о нем очерк и даже поместит рядом его фотокарточку.

– Говорят, – продолжал он, – что это будет глубочайшая выемка на земле за всю историю человечества. Вы только вдумайтесь! Вы станете частью истории, сечете?

Миллер подумал, что это, возможно, вдохновит их ускорить работу. Ведь это и в самом деле была живая история, разве нет? Сам президент так сказал. Соединенным Штатам суждено построить этот канал. Они воплотят мечту, возникшую четыре сотни лет назад. И если они этого добьются, то станут главной силой – ни дать ни взять наиглавнейшей – на мировой арене. С одним только этим гидроканалом Соединенные Штаты смогут контролировать морские пути, а стало быть, и торговлю и, таким образом, едва ли, черт возьми, не все вообще на земном шаре.

Миллер снова посмотрел на людей под его началом – в массе своей островитян. Он слышал много доводов в пользу их вербовки. Они были привычны к климату, знали английский, лучше переносили болезни. В конце концов, какое ему дело, лишь бы они выполнили работу.

Миллер прохаживался вдоль карьера, глядя, как поющие люди машут кайлами. Их работа состояла в том, чтобы кормить экскаваторы, рокотавшие позади них в ожидании очередной порции грунта. Управлять экскаваторами дозволялось только американцам, и в каждой кабинке на самом верху сидел машинист, а на стреле балансировал крановщик. Миллер был бы не прочь попробовать силы в любой из этих профессий – они считались престижными, – но довольствовался своей наземной должностью.

До того как приехать в Панаму, Миллер работал на железной дороге. Его отец умер, когда Миллеру было тринадцать, оставив их с матерью на мели. Это мама вырастила его, несгибаемая женщина, умевшая из ничего испечь картофельный пирог, который хвалили в трех округах. Миллер рос неслухом и охотно признавал, что мама сделала для него все, что было в ее силах, но начиная с какого-то момента она уже никак не могла с ним справиться. Миллер дрался в школе, набрасываясь на любого, кто косо смотрел на него. А после школы продолжал драться на улицах. В нем бушевала дикая злоба, и долгое время он сам не мог понять, что с ним такое, и чувствовал себя дураком. Хотя все было яснее ясного. Взросление без отца давало себя знать – его словно все время трепал яростный ветер, норовя разорвать надвое. Когда его выгнали из школы, мама умоляла его вернуться, но Миллер рассудил, что в школе нечего делать такому парню, как он. Судя по тому, что он видел, это был лишь способ оболванивать людей, добиваясь от них приемлемого поведения и внушая им, что это делается ради их же блага. Но Миллер был уверен, что жизнь припасла для него что-то получше.

На железную дорогу его занесло, когда ему было шестнадцать. Он не знал, куда себя деть, и рельсы задали ему направление, указали путь. Первым делом это привело его в Чарльстон, где он устроился в недавно учрежденную Компанию восточнобережной ветки и стал работать на строительстве прибрежного тупика. Два года спустя он работал на открытии транспортной артерии, позволявшей поездам доставлять хлопок по назначению. Миллер воочию убедился в важности этой артерии. Без нее был бы невозможен кровоток. Все дело в движении. Транспортное сообщение – ключ к успеху. Эти уроки Миллер крепко усвоил.

В 1893 году он решил, что пора двигаться дальше, и подался на запад, будоражимый духом свободы. Его перспективы простирались все дальше, как и территория страны. А железные дороги предлагали работу, сопряженную с риском. Он видел, как гибли люди, пытаясь соединить вагоны при помощи скобы и болта, как людей расплющивало в лепешку, как ломались черепа и кости, точно прутики. Но если удача была на твоей стороне, оплата стоила риска.

Железная дорога привела Миллера в Кукурузный пояс[8] с его акрами прерий, поросших высокой травой. Большинство людей там были фермерами, они обрабатывали землю, получая с нее прибыль, и он чувствовал, что делает то же самое, прокладывая железную дорогу. Для чего нужна была земля, если не для того, чтобы люди могли ходить по ней?

То были дни, когда великое колесо прогресса набирало обороты. Телефоны сделали возможной мгновенную передачу голоса на огромные расстояния. Электричество бежало по проводам и освещало людям дома. А не сегодня завтра, как слышал Миллер, по улицам покатятся безлошадные экипажи. Американская смекалка была на высоте.

Железная дорога привела Миллера в Южную Дакоту, где он прожил несколько лет в горах Блэк-Хиллс, ложась спать под усеянным звездами небом. Туда же приносило и других железнодорожников. Были среди них Райли из Джорджии, почти каждый вечер варивший на открытом огне коровий горох; Ли из Канзаса, носивший винчестер со своими инициалами; некто, назвавшийся Билли Джонсом, хотя всем было известно, что так представлялись ковбои, не желавшие раскрывать своего настоящего имени. Большинство мужчин были холостяками, по собственному ли желанию или по воле судьбы, и после долгого рабочего дня всегда находилось несколько человек, включая и Миллера, направлявшихся в ближайший городок, чтобы завалиться в салун и спустить свои трудовые денежки на желанную выпивку. Миллер продолжал двигаться на запад, но железные дороги предлагали все меньше возможностей, ведь Соединенные Штаты к тому времени были уже вдоль и поперек опоясаны ими. Когда он достиг Калифорнии, ему показалось, что он добрался до края света.

Тогда-то его внимание и привлекла Панама. Все знакомые Миллера говорили о ней. Правительство США сотнями нанимало железнодорожников, чтобы прокладывать пути, необходимые для транспортировки грунта и техники через разраставшийся канал. Быть связанным с таким предприятием гарантировало определенный статус. Плюс к тому обещали хорошие деньги и бесплатное жилье.

Миллер начал с работы на железной дороге, а когда большая ее часть была построена, устроился бригадиром. Зарплата была достойной, но он рассчитывал, что будет делать что-то большее, чем просто держать весь день людей в карьере с рассвета до заката. Однако к этому в основном и сводился его великий вклад в великий Панамский канал. К тому же здесь было жарче, чем в преисподней, и мокрее, чем при Великом потопе. Люди называли это место адским чревом, и, принимая во внимание черный дым, жару, грязь, камни и нестихающий оглушительный грохот, название, безусловно, себя оправдывало. Никто не предупредил Миллера ни о чем подобном. Напротив, все, что он слышал о канале, было сплошным славословием: величайшее достижение инженерной мысли, которое когда-либо видел мир! Будущее цивилизации! Спасение тропиков! Он купился на все это, а теперь пытался продать другим людям.

Высоко над тем местом, где стоял Миллер и трудились люди, прогуливались по краю обрыва туристы, обозревая Кулебрскую выемку. Женщины в кремовых платьях держали над головой парасольки, защищавшие их от дождя.

– Видишь их? – спросил Берисфорд Омара.

– Да, – ответил Омар, пытаясь прийти в себя после очередного приступа озноба. Последнее время его знобило все чаще.

– Только они, кажись, нас не видят, – задрал Берисфорд голову.

Рабочий по имени Джозеф – насколько знал Омар, он был проповедником на Ямайке до того, как попал к ним в бригаду, – сказал:

– Мы часть пейзажа, как и всё вокруг.

Миллер заметил с уступа человека в карьере, который спокойно стоял, глядя наверх, и повернулся, чтобы посмотреть, что привлекло его внимание. На краю обрыва он увидел симпатичных американок, прогуливавшихся под дождем. Что ж, можно было догадаться. Миллер и сам задержался на минутку, любуясь ими, прежде чем спуститься. Его сапоги хлюпали по грязи, между пальцами ног чувствовалась неприятная жижа. Спрыгнув прямо перед ротозеем, Миллер вынул изо рта сигару и сказал:

– Увидел что-то интересное?

Берисфорд, все еще щурившийся на туристок, от неожиданности чуть не выронил кайло.

– Хорошенькие, а? – продолжил Миллер.

Омар взмахнул кайлом, краем глаза наблюдая за происходящим. Клемент, Джозеф и все остальные в карьере продолжали махать кайлами, туда-сюда, туда-сюда, не сбиваясь с ритма. Принц что-то насвистывал.

– Я с тобой говорю или с кем? – сказал Миллер.

– Да, сэр, – ответил Берисфорд.

– Ну, я задал тебе вопрос.

– Я не знаю, сэр.

– Чего не знаешь? Хорошенькие они или нет? Разве не ты сейчас глазел на них?

– Не помню, сэр.

– Не помнишь? – Миллер покачал головой. – Послушай меня, парень. Эти красотки не про твою честь. Ты не на них смотри, а на свою работу.

– Да, сэр.

Омар наблюдал за происходящим и заметил, как Клемент чуть повернул голову, тоже любопытствуя. Берисфорд стоял под дождем с кайлом на плече, в насквозь промокшей шляпе и с красным платком на шее.

– Ну так давай. В этом месяце надо вырыть миллион кубоярдов грунта, если помнишь, – усмехнулся Миллер.

Медленно, не глядя ни на Миллера, ни на кого-либо еще, Берисфорд поднял с плеча кайло и замахнулся.

Ближе к полудню, как и каждый день, показался Хининщик. Омар никогда еще так не радовался его появлению. Он надеялся, что чашка хинина поможет ему справиться с лихорадочным ознобом, не оставлявшим его в покое.

– Хинин! – звучно произнес пришедший.

Берисфорд застонал:

– Божечки! Опять?

Принц перестал насвистывать и сказал:

– Он приходит каждый день.

– Но мне не нравься его пойло. Такой паршивый вкус.

– Какая твоя разница про вкус? – сказал Клемент. – Хинин отводит малярию. Просто пей его как мужчина.

– Хочешь сказать, я не мужчина?

– Нет. Я сказать, пей хинин и не болей.

– Когда болей, не платят, – сказал Принц. А затем добавил: – Если не американец.

Клемент кивнул.

– Американцы болей и все равно получай деньги за то, что лежат в больница.

– А мы – нет? – спросил Берисфорд.

Принц пожал плечами:

– Такова жизнь в канале.

Хининщик остановился перед Омаром и налил горькую жидкость из фляжки в бумажный стаканчик. Омар, дрожа под дождем, взял его и поспешно выпил. Хининщик налил еще и протянул по стаканчику Берисфорду и Клементу. Клемент выпил все залпом. А затем демонстративно причмокнул губами и улыбнулся Берисфорду.

Берисфорд держал стаканчик двумя пальцами и смотрел на него с отвращением.

– За твое здоровье! – подбодрил его Хининщик.

– Ты сможешь, – сказал Омар.

Берисфорд вздохнул:

– Я бы лучше рому выпил.

– Мы бы все бы рому, – сказал Принц с усмешкой.

Джозеф одобрительно кивнул.

Берисфорд стоял и пялился на стаканчик, и Омар со страхом заметил, как к нему проворно приблизился Миллер.

– Какая-то проблема? – спросил Миллер, вынув изо рта окурок сигары.

– Не хочет пить, – сказал Хининщик.

– В самом деле?

Миллер присмотрелся к Берисфорду и вздохнул.

– Опять ты. Что ты вечно создаешь мне трудности?

Берисфорд стоял молча.

– Пей хинин, – сказал Миллер.

– Я уже вчера, сэр.

– Ну, слава те господи, но его приносят каждый день. Я, конечно, понимаю, что с мозгами у тебя не очень, но суть в том, что тебе придется выпить его снова.

Берисфорд словно не слышал его.

– Пошевеливайся, черт возьми, ты теряешь драгоценное время.

Под моросящим дождем Берисфорд опустил взгляд на стаканчик у себя в руке. В приходе Святого Андрея, где он вырос, был пруд, к которому он ходил иногда по воскресеньям после службы. Если никого не было поблизости, он раздевался, заходил в воду и плавал. В воде, испещренной тенями и солнечными бликами, прохладные места чередовались с теплыми, и ему нравилось чувство скольжения нагого тела между ними. Однако то ощущение влаги на коже совсем не походило на то, что он чувствовал под дождем, и он подумал, не в том ли дело, что в одну влагу он погружался по доброй воле, а другая низвергалась на него сама, нравилось ему это или нет.

– Мне надо идти дальше, – подал голос Хининщик.

Омар молча взмолился, чтобы Берисфорд выпил хинин. Ему казалось, что и Принц, и Клемент, и Джозеф думают о том же самом.

– Пей уже это чертово пойло, – сказал Миллер, делая нажим на каждом слове.

Наконец Берисфорд поднес стаканчик к губам и отхлебнул.

Миллер улыбнулся:

– Другое дело. Мы же о тебе заботимся, усек?

Омар с Клементом согласно закивали, и Хининщик наполнил новый стаканчик и двинулся дальше.

– А теперь возвращайтесь к работе, – сказал Миллер и тоже удалился.

Пока ее старшая дочь лежала больной в задней комнате, а младшая искала приключения за океаном, Люсиль Бантинг сидела за кухонным столом с резным карандашом в руке и пыталась писать письмо. Карандаш она получила в подарок от Уиллоуби Далтона, человека, периодически проходившего пешком три мили от Кэррингтон-виллидж, где он жил, до ее дома на Астер-лейн, чтобы подарить какую-нибудь самодельную вещицу или что-то нужное в хозяйстве. Впервые Уиллоуби пришел к их дому добрый год тому назад, с охапкой цветов акации. Он встал с краю их участка и уставился на дом, словно забыл, зачем проделал такой путь. Люсиль смотрела на него из окна. Она уже видела его в церкви – на нем была все та же серая фетровая шляпа с немодно загнутыми полями, и он слегка прихрамывал, – и по прошествии приличного времени, в течение которого он стоял, не двигаясь с места, она отошла от окна и занялась другими делами. Целый час спустя, когда уже зашло солнце, Люсиль снова подошла к окну и увидела, как Уиллоуби уходит с охапкой цветов.

На следующий день он вернулся с другими цветами – на этот раз с плюмериями – и, дойдя до края участка, снова остановился, а Люсиль, стоя у окна, скрестила руки на груди, приготовившись наблюдать все то же странное зрелище. Но тут Уиллоуби зашел на участок и зашагал, прихрамывая, по грязной дорожке к дому. Люсиль вытянула шею и смотрела, как он медленно наклоняется на пороге, кладет цветы и еще медленнее распрямляется. А затем он снова ушел.

Настал день, когда Уиллоуби постучал в дверь. Люсиль открыла и обнаружила его стоящим рядом с очередной охапкой цветов, порядком отсыревших и побуревших. Она не стала убирать их с крыльца, поскольку хотела увидеть, долго ли это будет продолжаться.

Уиллоуби улыбнулся и осторожно снял фетровую шляпу.

– Добрый день, – сказал он. Голос у него был приятный, масленый и мягкий.

Люсиль ничего ему не ответила.

– Я вам цветов принес, – сказал он. Переступив с ноги на ногу, он продолжил: – Я приходил к вам. Прихожу с недавних пор. Ничего, похоже, не могу с собой поделать, и ум подсказывает мне, это должно что-то значить.

Он словно ждал чего-то.

Люсиль никогда еще не слышала, чтобы кто-то так говорил, так откровенно и умоляюще, словно он пришел показать ей рану, больное место, в надежде, что она его исцелит. Она могла бы при желании – не считая немодной шляпы, выглядел он вполне прилично, – но не понимала, чего ради. И сказала:

– Кто-то вечно ищет смысл там, где его вовсе нет.

Уиллоуби, с увядшими цветами под ногами, медленно надел шляпу. Он кивнул, затем развернулся, ступил в грязь и пошел обратно к дороге с пустыми руками, без малейшей опоры – на этот раз с ним не было ни цветов, ни той, ради которой он приходил. На мгновение Люсиль стало жаль его – на него было грустно смотреть, – но Уиллоуби, да и все остальные мужчины, если уж на то пошло, не вызывали у нее особого интереса. С тех пор каждый раз, как он возвращался, Люсиль просто принимала подарки, а затем отправляла его восвояси, словно бросала рыбу обратно в ручей. А эта старая рыба, знай себе, подплывала к тому же месту – чудо, да и только.

Так или иначе, Уиллоуби нередко приносил полезные вещи, и карандаш, который, по его словам, он выстругал сам, хорошенько его заточив, служил тому примером. Люсиль пользовалась им главным образом для разметки рулонов ткани и вычерчивания выкроек, что слегка упрощало шитье: можно было не полагаться на глаз, измеряя длину и представляя будущие формы. Впрочем, теперь карандаш пригодился ей для другой задачи – написания письма, – оставалось только вспомнить, как это делается. Люсиль занесла карандаш над гладкой писчей бумагой и задумалась над тем, что хочет сказать.

Люсиль выросла в Бриджтауне, на сахарной плантации средних размеров, которой вот уже сто восемьдесят лет владело семейство Кэмби, и примерно половину этого времени на ней трудились предки Люсиль: сперва ее прадеды и прабабки, затем деды и бабки, затем родители и, наконец, она сама. Подобная преемственность на протяжении нескольких поколений была нетипична, и это отчасти объясняло, почему ее родители, родившиеся свободными, решили там остаться, хотя могли бы начать жизнь где-нибудь в другом месте. Там были их корни. Многие поколения Бантингов лежали в этой земле. И там они прожили свою жизнь просто потому, что для них это было тем местом, где протекала жизнь.

Семейная история, как ее услышала Люсиль, гласила, что после 1834 года, когда английская королева освободила всех рабов Британской империи, родители Люсиль, не знавшие иной жизни, взяли в аренду участок каменистой земли в поместье Кэмби и построили домик вблизи манговой рощицы. Деревянный домик, в котором было две комнаты, передняя да задняя, стоял на валунах известняка, защищавших людей от влаги и сороконожек. Мама Люсиль не раз вспоминала, посмеиваясь, что дедушка до ужаса боялся сороконожек, и Люсиль, почти ничего другого о нем не знавшая, всегда представляла, как дедушка при виде сороконожки с визгом вскакивает на стул, и тоже невольно смеялась.

Получив свободу, многие люди, трудившиеся на плантации, в том числе друзья, долгие годы проработавшие бок о бок с родителями Люсиль, ее бабушкой и дедушкой, покинули поместье и ушли во внешний мир. Кто-то даже не пожелал остаться на Барбадосе, площадь которого в сто шестьдесят шесть квадратных миль оказалась для них мала, ведь теперь у людей появилась возможность уехать, куда им захочется, и жить, где им заблагорассудится. Мама Люсиль рассказывала о женщине по имени Бекки и ее муже Абрахаме, которые собрали свои скромные пожитки, расцеловались со всеми на прощание и ушли по гравийной дороге в большой мир, а через девять дней вернулись и говорили всем на плантации, что лучше уж оставаться на своем месте, потому что идти больше некуда. Вся земля уже занята. Мама объяснила Люсиль, что почти вся пахотная земля на острове принадлежит белым плантаторам, прежним рабовладельцам. Вернувшись, Бекки и Абрахам смогли взять в аренду небольшой участок на территории поместья Кэмби, чтобы было где построить домик с огородиком. День за днем они работали на той же земле, на которой трудились, будучи в рабстве, только теперь получали зарплату. Выбор у них был невелик. И многие довольствовались этим. С них сняли кандалы, как прибавляла мама Люсиль, но оставили на невидимой привязи.

В пять лет Люсиль с восходом солнца шла на поле полоть сорняки. В десять она кормила домашнюю скотину, и, хотя ее учили искусству расторопности, она иной раз задерживалась рядом с коровой, которую звала Хеленой, послушать ее мычание, и прилежно расчесывала вола, которого звала Джеймсом. Когда Люсиль исполнилось двенадцать, ее мама, не желавшая, чтобы жизнь ее единственной дочери прошла в поле, позаботилась, чтобы Люсиль пошла в школу, устроенную Кэмби на территории поместья. В то время в Бриджтауне уже были бесплатные школы, но дорога до ближайшей и обратно занимала по крайней мере сорок пять минут, и Кэмби рассудили, что лучше устроить свою школу, чем позволить работникам тратить столько времени впустую. С понедельника по пятницу мадам Кэмби, чьи познания ограничивались тем, что ей когда-то преподавали домашние учителя, сидела у стены сарая, заставленного скамейками, которые соорудили сами работники, и учила их детей буквам и цифрам, а также делилась своими личными наблюдениями над природой и познаниями в истории. Иногда она приносила из помещичьего дома книги и поднимала перед собой на всеобщее обозрение, однако если кто-нибудь из школьников тянулся посмотреть на страницы поближе, она отдергивала книги, чтобы никто их не тронул. Многое из того, что обещали им на словах, оставалось недостижимым.

По вечерам, после школы и ужина, мама садилась с Люсиль и обучала ее шитью – этот навык будет кормить ее до конца ее дней. Раз в год каждому работнику на плантации выдавали по длинному льняному отрезу, из которого они шили себе одежду. Но такой отрез представлял собой большую ценность, поэтому мама Люсиль брала клочок ткани и объясняла на нем, как шить строчкой-оборкой или ступенчатой строчкой и какая между ними разница. При свете очага она показывала Люсиль, как загибать пальцами складку, как закреплять вытачку и как делать запошивочный шов, чтобы даже изнутри одежда смотрелась опрятно. Когда же на клочке не оставалось свободного места, они распарывали швы, разглаживали ткань разогретой деревяшкой, и урок продолжался. Люсиль оказалась прирожденной швеей, и довольно скоро, когда весь клочок истерся, мама отдала ей льняной отрез, и она стала шить всю одежду для своей семьи. Ей нравилось шить, она любила работать с тканью руками и чувствовать, как скользит нитка. Когда закончился отрез, она взяла для шитья простыню. Самую страшную взбучку в ее жизни отец задал ей после того, как она отпорола нарядную верхнюю часть своего стеганого одеяла, чтобы сшить себе новое платье. Однако это платье, с разноцветными шашками по всему лифу и юбке, было таким эффектным, что стоило юной Люсиль показаться в нем в школьном сарае, как мадам Камби спросила, откуда оно у нее. Когда же Люсиль, запинаясь, ответила, что сшила его сама, мадам Камби нахмурилась и велела ей сбегать домой и переодеться. «А то, что на тебе, оставь у нас дома. Положи на задние ступеньки». Люсиль сделала как ей было велено. Она подумала, что рано или поздно родители узнают об этом и, когда это случится, отец задаст ей такую порку, что прежняя покажется цветочками. Но вместо наказания Люсиль на следующий день получила свое платье обратно – его принесла в дом Бантингов одна из домашних служанок Кэмби, – а поверх платья лежала записка, написанная аккуратным почерком мадам Кэмби: заказ еще на два платья, «только не из одеял, но с таким же мастерством» для горничных. Вот так и получилось, что Люсиль с тех пор стала шить одежду для всей домашней челяди, не получая за это ничего, кроме самих рулонов тонкотканного поплина для пошива с позволением мадам Кэмби забирать себе остатки.

Вот так, несколько лет спустя, когда Люсиль было девятнадцать, она встретила старшего сына Кэмби, который уехал в Англию учиться в университете и вернулся с женой Гертрудой, чтобы управлять фамильным имением. Однажды утром Люсиль подошла к господскому дому, неся стопку недавно сшитых платьев. Она подошла к задней двери, собираясь, по обыкновению, отдать платья горничной Дженнет, но вместо этого увидела симпатичного, хорошо одетого белого мужчину, дергающего дверную ручку. Люсиль не узнала его и остановилась футах в десяти, наблюдая. Мужчина что-то пробормотал себе под нос. А затем, словно почувствовав, что на него смотрят, оглянулся через плечо и встретился с ней взглядом. Люсиль увидела, как он покраснел. Он отпустил дверную ручку и отступил на несколько шагов.

– Она заедала, еще когда я был мальчишкой. Просто удивительно, что никто до сих пор ее не починил, – сказал он.

Люсиль ничего не сказала на это, и мужчина стоял и смотрел на нее, пока из двери не выбежала Дженнет и не забрала у Люсиль платья, а затем заметила мужчину, замерла и сказала:

– Сэр.

Он добродушно улыбнулся – у него была обаятельная улыбка – и сказал:

– Очевидно, она открывается только изнутри.

Дженнет, смутившись, повторила:

– Сэр?

А мужчина посмотрел мимо Дженнет и снова поймал взгляд Люсиль так, словно высказал некую шутку, понятную только им двоим.

Это был, как выяснила Люсиль, Генри Кэмби, и их встреча стала первой в долгой череде последующих встреч.

Пройдет немногим больше двух лет, и Люсиль покинет поместье Кэмби. К тому времени ее старшей дочери, Миллисент, исполнится год, а младшей, Аде, будет всего несколько недель. Когда-то мама Люсиль не захотела, чтобы жизнь ее дочери прошла в поле, теперь же, став матерью, сама она не захотела, чтобы жизнь ее дочерей прошла в этом поместье. Пришла пора распрощаться с прошлым. Она хотела дать им что-то большее. Однако свой дом, прослуживший семье Бантингов не одно десятилетие, она решила забрать с собой. Генри Кэмби заявил во всеуслышание, что дом принадлежит Люсиль по праву наследства, – подобного аргумента в поместье Кэмби никто отродясь не слыхал и больше не услышит. После этого среди работников долго не стихали пересуды о том, как Генри Кэмби вот так взял да отдал Люсиль Бантинг дом. Такой щедрый жест, помноженный на дочек Люсиль, подтвердил то, что большинство и так уже знало. Подобные истории были не редкостью на Барбадосе, поэтому никто за пределами поместья не придавал этому никакого значения.

Воскресным утром 1891 года Люсиль с несколькими работниками, которых она давно знала, разобрала свой дом на части. Они вынули доски и сняли дверь с петель. Открепили окна и вытащили их из рам, словно глаза из глазниц. Разобрали камни очага. Затем они сложили все это в тележки и фургоны и двинулись по гравийной дорожке, ведущей к поместью и от него, а над белой галькой, по которой хрустели колеса, подымалась меловая пыль. Впервые за двадцать один год своей земной жизни Люсиль прошла эту дорожку до конца. Она шла с Адой, привязанной к груди, и с Миллисент на спине. И смотрела прямо перед собой. Поскольку она не знала, что ждет ее впереди, не представляла, чего ищет, процессия продолжала двигаться куда-то в северо-восточном направлении, пока солнце не зашло и Люсиль не велела остальным остановиться. «Здесь», – сказала она. Заходящее солнце она сочла знаком от Бога, указанием на то, что она там, где ей следует быть. Они стояли на пыльной дороге, которая, как позже узнала Люсиль, называется Астер-лейн. Вблизи виднелось всего несколько домов. При свете фонаря ее друзья, работники, которым нужно было вернуться наутро к Кэмби на работу, начали строить. Сначала они заложили фундамент со стойками в каждом из четырех углов. Настелили пол, восемнадцать на десять футов. Возвели стены. Вставили окна. Они это умели. Им так часто приходилось терять дома – по Божьей воле или по человеческому умыслу, – что они научились отстраиваться. У них ушла на это большая часть ночи, но к тому времени, как взошло солнце, все было готово. Тот же домик стоял на новом месте. Тот же домик приготовился к новой жизни. Люсиль, измотанная как никогда, отступила от своего дома в величавых рассветных лучах и, преисполнившись гордости, смотрела на него и думала, как далеко она зашла. Она проделала не более трех миль от того места, где родилась и жила до тех пор, какие-то три жалкие мили, но чувствовала себя в совершенно другом мире.

Пути назад не было. Люсиль стала первой из Бантингов, кто ушел жить на новое место; как только она это сделала, заботы о двух дочерях легли ей на плечи, и впредь она должна была сама строить свою жизнь. Она принесла с собой все рулоны ткани, скопившиеся за прошедшие годы, все остатки и лоскуты, которые она хранила, рассортированные по цвету и рисунку, и шила из них одежду, пока дети спали, шила, хотя глаза ее слипались и она то и дело колола себя иглой. Она жила на новом месте, но сидела в свете того же очага, возле которого ее учила мама, подсказывая, как распустить рукав или собрать юбку. К тому времени ее мамы уже восемь лет как не стало, но Люсиль привыкла полагаться на то, что время от времени слышала за шитьем ее голос, словно мама была рядом. Но теперь, как бы Люсиль ни прислушивалась, она ее больше не слышала. И никогда уже не услышит. Никто больше ей не поможет, не на кого будет положиться, кроме самой себя. Быть независимой – вот чего требовали от нее обстоятельства. Ей одной предстояло заботиться, чтобы ее девочки не ложились спать голодными, не испытывали нужды ни в еде, ни в любви, ни в чем бы то ни было, что нужно в этой жизни.

Когда девочки достаточно подросли, Люсиль настояла на том, чтобы они ходили в школу, и не жалела для этого шиллинга в неделю из своих скромных заработков. Обе дочки были смышлеными, и Люсиль понимала, что у них есть возможность стать кем-то, кем сама она никогда бы не стала. Вечерами Люсиль то и дело поднимала глаза от стежков и смотрела, как дочери выводят мелом буквы на грифельных дощечках. Она узнавала буквы, вспоминала по давним дням в сарайной школе, и они казались ей старыми друзьями. Иногда она улыбалась им, словно ожидая ответной улыбки. Но в основном она смотрела на то, как дочки их выводят, пытаясь заполнить пробелы в собственных знаниях, в том, чего не могла вспомнить, чему ее не учили. Миллисент была прилежна – мел скрипел, когда она старательно водила им по дощечке, – зато Ада писала быстрее, заинтересованная больше в том, чтобы поскорее разделаться с уроками, чем в том, чтобы сделать все правильно. Сколько бы раз Люсиль ее ни распекала, Ада всегда заканчивала первой и откладывала дощечку, выходя на крыльцо, послушать сверчков и поискать их в высокой траве. Для Люсиль все это было роскошью – и учеба, и возможность отложить ее в сторону.

Помимо учебы, Люсиль, как когда-то ее мама, стремилась научить дочек определенным практическим вещам: как прошить кайму и заштопать разрыв, как сварить ячмень в горшке, как забить гвоздь и подпилить доску, как считать деньги, как колоть дрова. Дома Люсиль заставляла девочек работать в небольшом саду, который она посадила на заднем дворе, и показывала, как собирать маниоку, тыкву, маранту, эддо и ямс. Она рассказывала дочерям о травах и растениях, объясняла, для чего пригодны молочай, ракитник и молитвенный абрус. А между тем шила одежду, зарабатывая достаточно, чтобы сводить концы с концами. В среднем за неделю она успевала сшить одно красивое платье. Она постоянно снимала с себя обрывки ниток. Иногда она катала их между пальцами, пока они не превращались в маленькие шарики, и выкладывала их поперек очага, пока их не набиралось достаточно, и тогда убирала их. Ей хватило бы таланта, чтобы шить одежду на заказ для белых бриджтаунских женщин, привыкших заказывать гардероб из Англии или из французских ателье, но Люсиль не могла достать тканей, которые предпочитали белые женщины, – бархата, шифона и шелковых кружев. Все, что она шила, было либо из хлопка, либо из муслина – обычные ткани она пыталась улучшить, подкрашивая свеклой и тысячелистником или сочетая узоры. Одежда, которую она шила, отличалась от остальной, поэтому ее искали на рынке цветные женщины, хотевшие выглядеть неотразимо. Для мужчин Люсиль, как правило, не шила.

В то утро к югу от них собиралась гроза, и Люсиль разбудил запах дождя. Не сам дождь, а его предчувствие. Воздух был пропитан этим специфическим запахом. Проснувшись, Люсиль лежала неподвижно несколько минут, вдыхая его и пытаясь расслышать рокот грома, но все, что она уловила, – это птичий щебет, выражавший, казалось, такое пренебрежение к погодным условиям, что она поневоле задумалась, не подводит ли ее чутье. Может, не будет никакой грозы. Может, ей этого только хотелось. Она была не единственной, кого бы обрадовал дождь. Засуха держалась на острове так долго, что едва ли кто-то мог что-то выращивать. Работы было мало. Люди голодали. И Люсиль думала, что хороший дождь мог бы облегчить им жизнь.

Она лежала целых пять минут, прежде чем повернулась и увидела, что кровать Ады пуста. Миллисент, слава богу, крепко спала, но Ады не было. Люсиль тут же села и огляделась. Комната была маленькой. Только три кровати, стоявшие бок о бок, в ней и умещались. Простыня Ады была откинута. Одеяло исчезло. Люсиль встала с кровати и поспешила в переднюю комнату, но все, что она там нашла, – это школьную дощечку Ады на столе у очага, явно не случайно прислоненную к корзинке. Люсиль подошла ближе и прочла:

Я направляюсь в Панаму заработать нам денег. Пришлю весточку, когда приеду.

Люсиль резко обернулась, окинув взглядом помещение. У нее возникла мысль, что Ада, хоть и была уже не маленькой, решила поиграть с ней в прятки и сейчас выйдет из-за буфета или из-за двери, довольно ухмыляясь. Люсиль осматривалась не меньше десяти секунд, а затем с тяжелым чувством подошла к входной двери, открыла ее и вышла в пижаме на крыльцо. Она опустила взгляд на землю, но земля была такой сухой, что следов на ней не оставалось. На другой стороне улицы все было таким же, как всегда: дом Пеннингтонов с тем же трехногим горшком на крыльце, дом Каллендеров с рядом вишневых деревьев. Все то же самое. Тяжелое чувство сменилось страхом. Когда Люсиль вернулась в дом, мысли ее заметались, страх перерос в панику, и она заметила, что пропала стоявшая в углу пара черных ботинок. Ботинки эти принес несколько месяцев назад Уиллоуби, и Люсиль, приняв его очередной подарок, поставила их на пол и с тех пор не трогала. Теперь же, увидев, что их там нет, Люсиль поняла, что Ада не шутит. Ее порывистая, своевольная дочь на самом деле подалась одна в Панаму.

И вот Люсиль занесла карандаш над бумагой. Что она должна была сказать? Что она сердится? Что ее снедает страшная тревога? Что в каком-то труднообъяснимом смысле она все понимает? Люсиль держала карандаш в воздухе. Ей хотелось написать что-то загодя, чтобы, как только от Ады придет весточка, если придет, Люсиль могла бы сразу отправить что-то в ответ. Уйдя с территории Кэмби, она перестала слышать мамин голос. Но как бы сама она ни сердилась и ни тревожилась, ей хотелось, чтобы Ада знала, что мысленно она все равно с ней.

Столько всего нужно было сказать, и непонятно, с чего начать. Люсиль сидела под лампой и пыталась выводить буквы, но правописание всегда давалось ей с трудом, и ей казалось, что ее письмо никуда не годится.

Утолив голод и облегчив мошну, Ада шла по главной улице Империи. Одной маммеей она не наелась, но это было уже что-то, и Аде казалось, что она в жизни не ела ничего вкуснее, не считая разве что маминого черного пирога, который та пекла раз в год на Рождество, и Ада с нетерпением ждала его все триста шестьдесят четыре дня. Спелая маммея, учитывая, какой голод мучил Аду, была на втором месте.

Пока Ада шла по улице, она успела пожалеть, что выбросила косточку, а не положила в карман, чтобы можно было снова пососать ее. Может, там еще остался вкус, какая-нибудь малость, которую она не распробовала. Ее тянуло вернуться и поискать косточку или купить вторую маммею, но она не стала этого делать. Ее желудок успокоился, по крайней мере пока, поэтому она шла дальше.

Судя по солнцу, было около полудня. Жара в Панаме, как показалось Аде, не уступала жаре на Барбадосе, но воздух был более влажным и таким плотным, что она бы не удивилась, если бы, сжав пальцы, ухватила его, как грязь. Но даже в таком слякотном воздухе улица была не менее оживленной, чем в Бриджтауне. По дороге цокали экипажи, запряженные лошадьми, и лязгали телеги, запряженные мулами, которых вели под уздцы мужчины. Женщины шли, неся корзины – за спиной, на голове или на боку. На углах улиц разговаривали хорошо одетые люди. Все здания выглядели чистыми и новенькими.

Еще до того, как уйти из дома, Ада слышала, что самая распространенная работа для женщин в Панаме – это стирка. Стирку она не любила, но сказала себе, что не будет привередничать. Если не получится устроиться никем, кроме прачки, она станет прачкой. Дома в день стирки мама отправляла Миллисент и Аду к тазу за домом, чтобы они отстирали свои платья. Миллисент стирала добросовестно, оттирая весь подол и воротник, вымывая грязь, въевшуюся за прошедшие дни, тогда как Ада обычно просто окунала платье в воду и смотрела, как пойманный воздух раздувает пузырями ткань, а потом разок кружила платье по тазу и вынимала, объявляя, что она – всё. Миллисент иной раз качала головой и говорила, чтобы Ада опустила платье обратно. После чего оставляла свое и принималась за платье сестры. Окунув его в воду, она начинала, закусив губу, тереть большим пальцем места между пуговицами. Она делала это с любовью, и Ада не возражала. Она всегда позволяла Миллисент позаботиться о себе. А теперь хотела сама позаботиться о сестре.

Когда Миллисент только заболела, никто не встревожился. Заложенный нос требовал чая и хорошего сна, не более того. Но постепенно Миллисент становилось все хуже. Через несколько дней у нее появился кашель, влажный и хриплый, и она так ослабла, что не могла даже встать с постели. Миссис Пеннингтон и миссис Каллендер, жившие через дорогу, и даже миссис Уимпл, которая жила подальше к западу, приходили к ним, спрашивая, не могут ли они помочь. Они приносили чаи, заваренные по своим рецептам, но ни один чай – ни с шалфеем, ни с лимонной травой, ни с лавровым листом – не давал, судя по всему, никаких результатов. Миссис Уимпл предложила позвать знакомого знахаря, но Люсиль не верила в такие вещи и прямо сказала об этом. Миссис Уимпл покачала головой и сказала, что Люсиль «не мудрее морской воды», – Ада нередко слышала эти слова в адрес мамы, имевшей склонность не оправдывать чужих ожиданий своим поведением, одеждой или образом жизни. По мнению Ады, эти слова выражали одну черту в мамином характере, которую она любила в ней больше всего, – свободомыслие. В какой-то момент миссис Каллендер, чьи дети уже выросли, заглянула в спальню, посмотреть на Миллисент, а выйдя, мягко положила руку на плечо Люсиль и сказала: «Вам срочно нужен врач». И Ада увидела, как мама согласно кивнула, словно миссис Каллендер высказала то, что она и так уже знала.

Врач прибыл к ним только через неделю. Это был белый врач из города, бравший по десять шиллингов за осмотр на дому, помимо оплаты проезда. Одетый в элегантный костюм с галстуком, он вошел в спальню с ученым видом и быстро провел осмотр. Годом ранее на Барбадосе была вспышка брюшного тифа, затронувшая более пятисот душ. Четыре года назад по острову прокатилась эпидемия оспы. Казалось, что-то такое вечно носилось в воздухе. Ада с мамой сидели в спальне как на иголках и ждали, что скажет врач. Миллисент лежала на боку, согнувшись калачиком, и выглядела неважно.

Закончив осмотр, врач повернулся к ним и спросил:

– Давно этот кашель?

– Две недели, – ответила мама.

Врач кивнул, словно ожидал это услышать.

– У нее развилась пневмония, – сообщил он. – Не могу сказать, каким образом.

– Пневмония?

– Хорошая новость в том, что она выжила. Самая тяжелая инфекционная стадия уже прошла. Плохая новость в том, что у нее, боюсь, скопилась жидкость в легких. Это нельзя так оставлять. Процент смертности в таких случаях довольно высок. – Люсиль ахнула, но врач продолжил: – Ей требуется операция. Это называется резекция ребер, чтобы удалить лишнюю жидкость.

– Операция? Когда?

– Ее состояние, вероятно, будет стабильным ближайшие недели. Но чем дольше будет скапливаться жидкость, тем хуже ей будет. В конечном счете это вызовет защемление легкого, что почти наверняка приведет к коллапсу.

Врач встал, давая понять, что сказал все, что считал нужным.

– А сейчас вы не можете это сделать? – спросила Люсиль, вскакивая вслед за врачом.

– Операцию?

– Да. Я бы сразу вам заплатила.

– Стоимость данной операции составляет пятнадцать фунтов.

Ада увидела, как вытянулось лицо мамы при этих словах.

– Вы, разумеется, можете отвезти ее в общую больницу. Поскольку она уже не заразна, ее, скорее всего, примут.

– Но вы можете сами это сделать?

– Да, но…

– Тогда я бы предпочла, чтобы вы сделали это здесь.

– За последние годы в больнице провели множество улучшений. Там совершенно безопасно.

Но Ада знала, что мама не доверяла больнице, так же как не доверяла банку и любому другому учреждению, кроме школы и церкви. Для нее больница, переполненная хворыми, была просто-напросто местом, куда люди отправлялись умирать.

– Пятнадцать фунтов? – переспросила мама.

– Да. И оплата проезда, разумеется.

После того как врач ушел, Ада присела у кровати Миллисент и стала мягко гладить ее по спине. Она думала, что сестра заснула, но через несколько минут Миллисент прошептала:

– Я боюсь.

Ада стала гладить ее медленней.

– Не бойся, – успокоила она.

– Она идет за мной.

Ада без пояснений поняла, что имела в виду Миллисент. И сжала ей руку.

– Она еще далеко, – с трудом сглотнула Ада. И сказала мягко: – Она еще долго к тебе не придет.

Миллисент ничего не ответила, и, поскольку Ада все равно стояла на коленях, она начала молиться про себя. Но в середине молитвы услышала странный сдавленный звук через открытое окно. Мама, проводив врача до экипажа, не вернулась в дом и теперь, как догадалась Ада, стояла за домом, думая, что ее никто не слышит, и плакала. За все свои шестнадцать лет Ада ни разу не слышала, чтобы мама плакала, но теперь, стоя на коленях, не сомневалась, что слух ее не подводит.

Следующим же утром Ада собрала свои вещи и поднялась на корабль.

Ада шла по улице, высматривая в витринах объявления о найме, и увидела посреди дороги людей, сбившихся в кучу точно пчелы, оживленно обсуждая что-то и показывая на землю. Если бы с ней была Миллисент, она бы потянула Аду за локоть, побуждая не задерживаться и не совать нос туда, куда не просят, но Миллисент всегда старалась держаться подальше от неприятностей, тогда как Ада, по словам мамы, была полной противоположностью. «Вечно тебя тянет куда-то», – часто говорила мама.

Ада подошла к краю толпы и встала на цыпочки, стараясь что-нибудь разглядеть. Вокруг стояло около дюжины человек, они переговаривались и показывали пальцами, а в самом центре Ада увидела молодого человека, неподвижно лежавшего на земле с закрытыми глазами и в шляпе, частично съехавшей с головы.

– Что случилось? – спросила она.

Никто ей не ответил.

Помимо шляпы, на молодом человеке была испачканная синяя рабочая рубаха и штаны цвета хаки в засохшей грязи.

– Он умер? – спросила Ада, но ей снова никто не ответил. Затем она увидела, как мужчина дернулся. Она оглядела людей, стоявших над ним, мужчин и женщин с темными и светлыми лицами, и все они кричали и махали руками, но ничего не делали, чтобы помочь. Недолго думая, Ада протолкалась сквозь толпу и опустилась на колени рядом с несчастным.

Какая-то женщина ахнула.

– Не трогай его! – крикнул мужчина. – Он как пес шелудивый!

Ада увидела, как вздымалась и опадала грудь лежавшего. Руками он держался за бок. Оливковая кожа лоснилась то ли от дождя, то ли от пота.

Ада перегнулась через мешок, лежавший у нее на коленях, и сказала ему:

– Все в порядке.

Люди в толпе продолжали гомонить: «Брось его! Дура ты!» – только Ада их не слушала. Она сидела, склонившись над человеком, и смотрела ему в лицо. А затем тихонько запела знакомый церковный гимн. Мама часто напоминала Аде с Миллисент не петь на людях, разве что в церкви. «Только Бог и простит наши голоса», – смеясь, говорила она. Но от пения в церкви Аде всегда становилось лучше, и она подумала, раз этот человек мучается, возможно, ему хоть немножко полегчает, если она ему споет. Когда он разжал руки, она обрадовалась, что была права. Она взглянула ему на грудь. Он едва дышал.

Ада присела на пятки и обвела взглядом лица собравшихся.

– Ему нужен врач, – сказала она.

Несколько человек закивали, но никто не сдвинулся с места.

– Нам надо отнести его в больницу, – продолжала она.

– Тут неподалеку полевой госпиталь, – выкрикнул кто-то.

– Нет, если у него тропическая малярия, ему нужна больница в Анконе, – сказал еще кто-то.

– А далеко Анкон? – спросила Ада, не вставая.

Человек с подтяжками, стоявший в первом ряду, ответил:

– Пешком далече. На санитарный поезд ему надо. Они регулярно ходят, но сам я не знаю, когда следующий будет.

На каждом слове он моргал.

Ада сказала:

– Санитарный поезд… он подходит к здешней станции?

– Да.

До станции было всего два квартала.

– Окей, тогда идемте.

Человек с подтяжками перестал моргать и распахнул глаза, как две луны.

– Я к нему не притронусь, нет уж.

– Но вы сами сказали. Мы должны посадить его в санитарный поезд.

Человек покачал головой:

– У него лихорадка, как я погляжу.

В расстроенных чувствах, не вставая с колен, Ада оглядела толпу и, отметив двух самых сильных с виду мужчин, обратилась к ним:

– Ну-ка, помогите мне поднять его.

Этими двумя были Альберт Лоуренс из Порт-о-Пренса и Уэсли Барбье из Форт-Либерте. Хотя они оба приехали с Гаити, до этого дня они друг друга не знали – Альберт работал на одном из заводов в Империи, а Уэсли служил в Кулебре, где закладывал динамит, но с того дня они подружились на всю жизнь и много лет спустя вспоминали, как девушка с решимостью апостола Павла и мужеством Руфи выбрала их из толпы и заставила сделать то, чего сами они боялись.

Двое мужчин шагнули вперед и подняли больного. Один взял его за подмышки, другой – за ноги, и так они направились вниз по улице к зданию полицейского участка. Ада поспешила за ними. Им пришлось дважды останавливаться, чтобы ухватиться поудобнее. Ни один из них не сказал ни слова, но Ада видела, как они то и дело переглядывались. Множество людей из толпы потянулись за ними.

Вскоре они оказались на железнодорожной станции, в небольшом деревянном депо, где стоял паровоз на холостом ходу. К паровозу были прицеплены два пассажирских вагона, а за ними – две пустые платформы. Мужчины подняли молодого человека на платформу, и Альберт, который достаточно хорошо знал английский, попросил машиниста, сидевшего в кабине, отвезти его в больницу в Анконе.

– Это не санитарный поезд! – крикнул, высунувшись из кабины, машинист.

С колотящимся сердцем Ада подошла к паровозу.

– В этом поезде человек, которому срочно нужно в больницу.

– Говорю же вам, это не больничный поезд.

– Ему нужен врач.

– Извините, но это не я.

– Пожалуйста!

– Ему придется добираться туда каким-то другим способом. Это не санитарный поезд. Это поезд, боюсь, пассажирский.

Ада стиснула зубы.

– Вот и везите пассажира.

Ада фыркнула и оглянулась на платформу.

Все пришедшие за ней на станцию, столпились вокруг.

Вдруг кто-то крикнул:

– У него губы посинели!

Ада снова повернулась к машинисту, сидевшему высоко в кабине.

– Он умирает! – сказала она.

Машинист высунул голову из окна и оглянулся, чтобы посмотреть, но не подал виду, что собирается трогаться.

У Ады в душе вскипало негодование. Она уже подумывала о том, чтобы распахнуть дверцу паровоза и самой сесть на место машиниста. Однако открыла свой мешок, засунула руку поглубже и вытащила одну из двух оставшихся у нее крон. Она глубоко вздохнула и подняла руку.

– Если я дам вам это, вы его повезете?

Машинист посмотрел на Аду сверху вниз. Он свесился из кабины и схватил монету с ее руки. На мгновение у нее мелькнула тревожная мысль, что он может взять ее деньги и все равно не сделать того, о чем она просит, но затем она услышала резкий гудок. Внезапно поезд тронулся с места.

Поезд еще не скрылся из виду, когда Альберт, чьего имени Ада так и не узнала, подошел к ней, улыбаясь, и пожал руку. Она улыбнулась в ответ, а потом стояла, провожая его взглядом.

Только когда толпа разошлась, она осознала, как сильно колотилось ее сердце. Солнце стояло высоко в небе. За первый же день в Панаме она потратила больше половины своих денег – одну монету, чтобы не умереть с голоду, и еще одну, чтобы, как она надеялась, спасти жизнь молодому человеку. Она заметила, что юбка у нее испачкалась, когда она опускалась на колени, а ботинки до щиколоток были заляпаны грязью.

Ада сошла с платформы, держа в руке мешок. По другую сторону улицы стоял белый человек в накрахмаленном льняном костюме и пристально смотрел на нее. Одну руку он держал в нагрудном кармане под лацканом пиджака. Вытащив руку, он направился к ней. Ада сжала челюсти, готовясь к чему-то, хотя и не знала, к чему именно. Капитан корабля заметил, что она безбилетница? Или она успела вляпаться во что-нибудь еще?

Человек перешел улицу и остановился перед Адой.

– Вы совсем не боялись? – спросил он.

Он смотрел на нее спокойными голубыми глазами через очки в медной оправе, поблескивавшие из-под полей белоснежной шляпы. Он был важной персоной. Это было ясно.

– Он ведь болен, знаете ли. Малярией, без сомнения.

Ада кивнула.

– Но вы не побоялись заразиться?

– Нет.

– Почему?

– Полагаю, на все воля Божья.

Человек поправил очки, хотя они и так сидели у него на самой переносице.

– Откуда вы?

– Из Бриджтауна, с Барбадоса.

– А зовут вас как?

– Ада Бантинг.

– Вы здесь в связи со строительством канала, осмелюсь предположить?

– Я здесь в связи с поисками работы. Я слышала, в Панаме полно работы.

– И есть у вас работа? На данный момент?

– На данный – нет, но я ищу.

Человек выгнул бровь, и под его аккуратными усами обозначился едва заметный намек на улыбку.

– Полагаю, вы ее уже нашли, – сказал он. – Идемте со мной.

Сын Франсиско, Омар, несколько дней не показывался дома. это было нетипично.

В первую ночь Франсиско вышел на грунтовую дорогу перед домом и стал ждать его, скрестив руки на груди, потом разжал их и снова скрестил, с нетерпением прислушиваясь к шагам в темноте. Он слышал пение сверчков в траве и шелест океана, но ничего похожего на приближение сына. Луна скрылась за облаками. Через некоторое время, совершенно измотанный, с трудом передвигая ноги, Франсиско вернулся в дом, зажег свечу и уселся ждать на жесткий деревянный стул. Он так и заснул, откинув голову на спинку, а когда проснулся утром от крика петухов, то почувствовал боль, начинавшуюся от макушки и расходившуюся до позвоночника между лопатками. Он попробовал потянуться, но боль только усилилась. Он потер шею пальцами, но тщетно. Он медленно встал и побрел в спальню Омара в задней части дома. Сына там не было. Франсиско снова вышел на улицу, теперь под яркое палящее солнце, и снова встал на дороге, вглядываясь в даль. Дорогу, слякотную в это время года, окаймляла высокая трава и низкорослые фруктовые деревья, но слякоть оставалась с вечера нетронутой. Их дом был единственным в округе так близко к заливу. Больше никто не ходил этой дорогой. Если бы Омар заглядывал ночью домой, он бы оставил следы.

Франсиско поплелся в дом. Он мог бы простоять на улице весь день, но что бы это дало? У него была работа, которая ждала его: поймать и продать рыбу. Он подумал, что мог бы отправиться на поиски сына, но как? Бесцельно бродить по полям и городским улицам, выкрикивая имя Омара? Отправиться в Ла-Боку[9] в надежде найти потерявшегося мальчишку среди тысяч мужчин? И то и другое было бы бессмысленно, а что касается Ла-Боки, то ему там делать нечего. «Ла-Бока» – так Франсиско мысленно называл канал: пасть, зияющая дыра, жадно поглощающая все на своем пути. Как сказал его герой, великий Белисарио Поррас[10], Соединенные Штаты поглощали Панаму. А Франсиско не хотел быть проглоченным. Не хотел соваться на вражескую территорию вместе с этой оравой понаехавших. И то, что его сын проделывал это изо дня в день, было для него тяжким унижением, едва выносимым позором.

Следующим утром Франсиско вышел в море и занялся тем, чем занимался всю свою жизнь, – ловлей рыбы. Тем же самым до него занимался его отец, и Франсиско считал это одной из самых почетных профессий. С тех пор как люди пришли в эти края, они ловят рыбу в здешних водах, реках и морях. Само название Панама значит «много рыбы».

Франсиско отвязал лодку от колышка, торчавшего между двух валунов на берегу, и забрался внутрь. Он оттолкнулся от берега и стал бороться с порывистыми, резкими волнами, пока не отплыл достаточно далеко, чтобы забросить в воду сеть, а затем начал медленно грести. Лодка покачивалась. Утреннее небо розовело. Гребя, он смотрел на свои руки, на пальцы, которые уже не работали так проворно, как раньше. Они были жесткими и непослушными. Прямо как он сам, подумал Франсиско. С недавних пор пальцы болели, когда он сжимал весло. Куда подевался Омар? Почему не приходил домой? С ним что-то случилось? Франсиско попытался выбросить эту мысль из головы. Возможно, он зря волновался. В конце концов, Омар уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решения, что ясно дал понять отцу. Возможно, он нашел себе новое жилье и решил жить один, а ему не сказал. Ничего удивительного, ведь они не разговаривали уже целых шесть месяцев. Так что, возможно, в этом и было дело – он просто перебрался на новое место. И все же Франсиско чувствовал, как отчаянно, словно колибри, бьется сердце у него в груди. Он вздохнул и посмотрел за борт лодки на глубокую мутную воду, подернутую рябью. Каждый день, что он сидел вот так в одиночестве, он вглядывался в воду, пытаясь увидеть дно и все свои потери. Но того, что он хотел увидеть, там не было.

Городской рыбный рынок примыкал к другому, более крупному рынку, где продавали птицу и фрукты. Каждый день после того, как Франсиско вытягивал сеть с уловом, он подплывал к причалу, привязывал лодку и вытаскивал на сушу мешок. Он нес его сквозь вонь и шум другого рынка, пока не добирался до рыбного, где ставил на землю и тащил по скользкому, залитому кровью полу к прилавку единственного торговца, с которым имел дело, некоего Хоакина, который жил в городе и, как выяснил Франсиско, платил лучше всех.

Хоакин был похож на медведя, с широкими покатыми плечами и шеей шириной с голову, но самой яркой его чертой была улыбка, обычно игравшая на лице. К тому времени Франсиско вел с ним дела уже почти двадцать лет, и, хотя улыбка временами исчезала, она каждый раз возвращалась.

– Друг мой! Как дела? – спросил Хоакин подошедшего Франсиско.

Франсиско ничего не ответил, и Хоакин нагнулся, вглядываясь ему в лицо.

– Ужасно выглядишь, – сказал Хоакин.

– Мне не спалось.

Хоакин похлопал по прилавку перед собой.

– Вываливай сюда. Надеюсь, рыба сегодня выглядит получше тебя.

Утренний улов в основном состоял из трески и горбыля да одного омара, затесавшегося невесть каким образом. Полумертвые рыбы упорно держались за жизнь и, когда Франсиско высыпал их на прилавок, затрепыхались.

Хоакин стал перебирать их голыми руками.

– А что тебе не спалось? – спросил он. – Сны плохие снились?

– Нет.

– Нет? Как и мне. Мне плохие сны никогда не снятся. И хорошие тоже. Когда я сплю, я сплю. Другое дело, Валентина. У жены такие сны бывают, среди ночи просыпается. Но хуже всего, что она будит меня и рассказывает их, будто кто-то нам велел делиться снами. Я люблю жену, ты знаешь, и мы много чем делимся, но я не считаю, что нам надо делиться еще и этим. Так и хочется сказать: женщина, дай поспать!

Франсиско кивнул. Он знал, что Хоакин любит поговорить.

– Один раз ей приснилась лошадь, пытавшаяся скакать с обрубленными по колено ногами, и она проснулась вся в слезах. Рассказывает мне и приговаривает: «Разве не грустно?» Я ее урезонил, что это не всамделишная лошадь. Но какое там. Лучше бы я этого не говорил. То она грустила о приснившейся лошади, а то взъелась на меня, что я не грущу с ней о приснившейся лошади. Мы битый час ругались из-за этого! – Хоакин покачал головой. – А с недавних пор ей снятся плохие сны о доме. Дом исчезает в клубах дыма, дом пожирают тараканы. Я ведь говорил тебе, ходят слухи, что всех в ее городке заставят переселиться? Всех! Даже ее сестру, которая до сих пор в родительском доме живет.

Франсиско снова кивнул. Хоакин сто раз ему рассказывал, что североамериканцы хотят возвести плотину в Гатуне, из-за чего всем жителям грозит выселение.

– Да, ну так вот, я стараюсь не судить. Почему ее сестра вообще живет в этом доме? И ведь одна живет! Почему до сих пор замуж не выйдет? Можешь не отвечать. Мне понятно почему; ты бы ее видел, тоже понял бы. Но должен же быть где-то мужик, которому по барабану, как она выглядит. – Хоакин усмехнулся. – Как я сказал, я стараюсь не судить. И я, конечно, понимаю, что она привязана к дому, в котором выросла. Что до меня… Я был в том доме, и, если между нами, мне милей мое городское жилье. Но я все равно понимаю. Им дорог этот дом – и ей, и Валентине. У них воспоминания. Думать о том, что он будет заброшен, что его снесут… – Хоакин покачал головой. Все это время он перебирал рыбу и наконец перестал. – Извини. Давай поговорим о чем-нибудь повеселей. Как твой мальчишка? Я что-то почти не слышу о нем в последнее время.

Франсиско скривился. Меньше всего ему хотелось говорить об Омаре.

– Ау, ты меня слышал? Я спросил, как твой мальчишка? Что он поделывает в эти дни?

Франсиско оглядел рынок, думая, как бы сменить тему, но все, что он увидел, – это торговцев, разговаривавших с покупателями, все кругом были чем-то заняты. Голоса смешивались в воздухе с солоноватым рыбным запахом.

– Ты уже научил его ловить рыбу? – спросил Хоакин.

– Нет.

– Нет? Сколько ему уже?

– Семнадцать.

– Так чего ты ждешь?

Несколько лет назад Франсиско взял сына с собой на рыбалку. Он не всегда понимал, как быть хорошим отцом, как направлять мальчика, но он умел ловить рыбу и, во всяком случае, мог передать это сыну. Однако пробный выход в море не оправдал ожиданий. Едва они оттолкнулись от берега, Омара сковал страх, и он сидел, вцепившись в борта лодки, а когда Франсиско попросил его развернуть сеть, лежавшую у него в ногах, Омар умудрился каким-то образом напрочь ее спутать. У Франсиско ушло целых десять минут, чтобы привести ее в порядок. И когда наконец он это сделал, то показал Омару, как крепить сеть к борту лодки, – это был простой узел, но даже с ним Омар справился с трудом.

– Расслабься, – сказал Франсиско со смутным беспокойством.

Возможно, мальчик не годился для рыбалки. Однако когда плохо привязанная сеть соскользнула в океан, Франсиско заподозрил истинную причину страха Омара. Вода обладала силой, и Омар имел с ней связь, о которой не подозревал. И все же казалось, что мальчик каким-то образом это чувствовал. Франсиско быстро выхватил сеть, пока она не ушла под воду, и, присев на корточки, поднял ее и сказал:

– Видишь? Все в порядке.

Но Омар сидел не шевелясь и, казалось, еле сдерживал слезы. Напряжение не отпускало его, пока они не ступили на сушу. К тому времени Франсиско уже точно знал, в чем дело. Не желая подвергать Омара мучениям, которые были выше его понимания, он не стал просить сына снова отправиться на рыбалку.

– А может, все едино, – сказал Хоакин, не придав значения молчанию Франсиско.

– Что?

Хоакин принялся взвешивать рыбу, продолжая говорить:

– Знаешь, сколько раз я звал сына, Орасио, показать ему рынок, преподать свою профессию? Но всякий раз, как я заговорю об этом, он отказывается. «Мир меняется, – говорит. – Есть вещи поважнее рыбы». Конечно, в его словах есть правда. Мир на глазах у нас меняется, так ведь? – Хоакин нахмурился на треску, которую положил на весы. – Эта не годится. Могу взять на корм собакам, если за так отдашь.

Франсиско взглянул вопросительно.

– А чем она плоха?

– Цвет негодный.

Хоакин схватил рыбу за хвост и швырнул подальше. Проскользив по полу, она стукнулась о стену. Тут же ее окружили три собаки, и началась возня.

Хоакин ухмыльнулся.

– Будет им угощение. – Он положил на весы очередную рыбу и продолжил: – Проблема молодежи в том, что они нас не слушают. Они думают, что, прожив на этом свете вдвое меньше нашего, понимают вдвое больше.

Хоакин почти закончил взвешивать. Всего было, по подсчетам Франсиско, семнадцать рыбин, без учета той, что досталась собакам. Семнадцать рыбин должны были потянуть на тридцать пять центов – плюс-минус достаточно, чтобы прожить еще один день. Конечно, Омар теперь тоже зарабатывал, но Франсиско считал эти деньги «кровавыми», и даже если бы Омар предложил оплатить часть их расходов – например, кофе и хлеб, – Франсиско отказался бы.

Хоакин положил на весы последнюю рыбу. И бросил с довольным видом в лоснящуюся кучу к остальным. На полу под столом собиралась розовая лужица крови.

– Сегодня восемнадцать, друг, плюс омар, – сказал Хоакин. Он отсчитал монеты и протянул их Франсиско.

– Так чем он будет заниматься? – спросил Франсиско.

– Кто?

– Орасио.

Хоакин закатил глаза.

– Я не знаю. Он зарабатывает там и сям, но у него нет такой работы, на которую можно положиться. Ничего постоянного, понимаешь? Валентина говорит мне, если он не проявляет интереса к рыбному рынку, это еще не значит, что все потеряно. Он все же мог бы найти приличную работу. Лишь бы только не подался к янки, на канал, такое мое мнение.

Хоакин фыркнул.

У Франсиско вспыхнуло лицо. Но он молчал.

– Дети, – сказал Хоакин. – Что тут поделаешь?

Франсиско медленно кивнул. Но, стоя там, он чувствовал себя неуютно, как будто Хоакин знал что-то темное и постыдное о нем или, во всяком случае, об Омаре, что, в свою очередь, бросало тень на него, и внезапно ему захотелось уйти, скрыться от его пристального взгляда.

Он собрался уходить. Хоакин прокричал ему вслед:

– До завтра, пайса[11]!

Но Франсиско, охваченный жгучим унижением, ничего не сказал в ответ. А когда одна из собак, черно-белая дворняга, подошла и стала обнюхивать его ноги, Франсиско отпихнул ее с такой силой, что она взвизгнула, и до конца дня его грызла совесть.

Двадцать лет назад Франсиско впервые увидел Эсме, стоявшую на площади перед Кафедральным собором Мехико. На ней было ярко-лиловое платье с гофрированным верхом и юбкой до земли. Волосы цвета воронова крыла были расчесаны на прямой пробор и собраны в тугой пучок на затылке. Франсиско тогда было двадцать два года. Ему и раньше встречалось много эффектных женщин, но не таких, как Эсме, – даже с расстояния, разделявшего их, он был уверен, что никогда еще не видел таких темных, глубоко посаженных глаз в обрамлении столь же темных ресниц, похожих на крылья летучей мыши. А под внешним краем левого глаза у нее была родинка, похожая на каплю чернил, как будто темнота разлилась и оставила свой след.

Франсиско был заворожен. Он не мог отвести от нее глаз. Эсме разговаривала с подругой на площади и, заметив, что Франсиско пялится на нее, повернула голову и встретилась с ним взглядом. Франсиско почувствовал, что дрожит. Темнота ее глаз нахлынула на него. Ее подруга тоже обернулась, но Франсиско не замечал ее. Все, кроме Эсме, исчезло. Он видел лишь ее, блаженно отъединенный от остального мира.

День был пасмурный, в небе клубились тучи, обещая дождь. Франсиско шел по площади, как по маслу. Он едва чувствовал, как его ноги касаются земли. Подойдя к Эсме, он сказал:

– Прошу прощения. Меня зовут Франсиско. Я был бы рад познакомиться с вами. – Он протянул руку.

Она не подала ему руки и не назвала имени. Она пахла как цветок. Он повторил свои слова:

– Прошу прощения. Меня зовут Франсиско. Я был бы рад познакомиться с вами.

Она не сводила с него своих темных глаз, и он чувствовал себя словно в трансе. В глубине этих глаз таилось какое-то волшебство. Ее подруга хихикнула. Тогда Франсиско осознал, что все еще держит руку в воздухе. Он попытался опустить ее, но тщетно. Его рука просто не двигалась. Ощущение было такое, будто она окаменела. Разве такое возможно? Поддавшись панике, Франсиско опустил глаза, чтобы вырваться из-под взгляда Эсме. Тут же его рука свободно упала. Он пошевелил пальцами, убеждаясь, что они работают. Затем потряс рукой и покачал головой, недоумевая, что с ним такое.

Боясь снова поднять глаза, Франсиско попятился, развернулся и поспешил через площадь. Он нырнул в переулок и прижался спиной к прохладной стене. Через минуту он выглянул из-за угла, но ни девушки, ни ее подруги уже не было видно.

Это был просто сон. Не иначе. Так говорил себе Франсиско в последующие дни. Безумие думать, чтобы женский взгляд мог обездвижить его или хотя бы часть его. Он был человеком, жившим в физическом мире. Он признавал лишь то, что мог взять в руки. Он верил в реальность того, что мог почувствовать носом, языком, ушами, глазами. Все прочее – мистика, вера и главным образом магия – мало его трогало.

Чуть дальше по дороге от его дома, примерно в полумиле, жила одна женщина, донья Руис, утверждавшая, что может видеть будущее, что судьбу человека можно определить по складкам вокруг рта и что она общается с умершими. Люди приезжали к ней со всего города, и однажды, после пожара 1894 года, оставившего без крова пять тысяч человек, в ее услугах нуждалось так много людей, что очередь к ней растянулась по длинной грунтовой дороге до маленького домика Франсиско. Франсиско подошел к шеренге несчастных и стал рассматривать их одного за другим: женщину с золотым кольцом в носу; мужчину, стоявшего, обкусывая ногти; женщину, державшую за руки двух детей, доходивших ей до колен. Очередь тянулась и тянулась. Он с жалостью смотрел на людей, а когда некоторые из них оборачивались к нему и спрашивали, что он делает, он смеялся. Что он делает? Что они делают, кроме как впустую тратят свое время? Даже после того, как донья Руис прошлась вдоль очереди и крикнула ему, чтобы он оставил в покое ее добропорядочных клиентов, Франсиско рассмеялся. Даже после того, как донья Руис скосила глаза к носу, плюнула на траву и сказала: «Увидишь еще», даже после того, как он увидел на своем участке пять дохлых лягушек брюхом кверху, а его лучшая несушка перестала квохтать и околела, Франсиско просто пожал плечами. Другие могли бы подумать, что здесь не обошлось без магии, но он-то знал, что это не так. На той неделе шел такой сильный дождь, что лягушки просто утонули, а несушка… ну, она и так была старой.

Но та девушка заставила Франсиско пересмотреть свое отношение к таким вещам.

Он вернулся на площадь на другой день в то же время, надеясь снова увидеть ее. Он встал на том же самом месте и смотрел в ту же сторону, но она так и не появилась.

А потом однажды, когда он рыбачил в лодке, он увидел чуть поодаль другую лодку. В этом не было ничего необычного. В тех водах рыбачили, разумеется, и другие мужчины. Что было странно, отчего у Франсиско перехватило дыхание, так это то, что лодка приближалась к нему, и, когда между ними оставалось футов тридцать, он увидел в лодке ту самую девушку. На этот раз на ней было простое белое платье, но ее волосы цвета воронова крыла, как и прежде, были собраны в пучок на затылке и блестели на солнце, словно стекло. Франсиско помахал ей, но она не помахала в ответ. Франсиско быстро вытащил сеть и с колотящимся сердцем поплыл к ней. Утро было ясным и безоблачным. Он подплывал все ближе и ближе… и вдруг ему показалось, что он проплыл прямо сквозь нее. Он оглянулся через плечо, но теперь там была только открытая водная гладь. Он поворачивался во все стороны, но девушки нигде не было. Хотя он видел ее всего мгновение назад! Франсиско перегнулся через борт своей лодки и уставился в воду. Может быть, ее лодка перевернулась? Или затонула? Это казалось невозможным, но что еще оставалось ему думать? Франсиско, озадаченный, присел на корточки. Только что она была там и исчезла. Он что, сходит с ума? До сих пор он был абсолютно здравомыслящим человеком. Казалось, что эта женщина, кем бы она ни была, околдовала его, словно одного взгляда в ее глаза было достаточно, чтобы он стал сам не свой.

В следующий раз, прежде чем увидеть, он ее учуял. Он был на рыбном рынке, продавал свой улов, а перед ним стоял Хоакин в запачканном фартуке, засунув руки в карманы, и смотрел, что принес Франсиско. Молодые люди были знакомы не так давно и провели всего несколько сделок. Когда Франсиско в тот день открыл мешок, оттуда вырвался не соленый резкий запах рыбы, а тонкий мучнистый аромат.

– Чуешь, пахнет? – спросил он.

– Что пахнет? – сказал Хоакин. – Рыба?

– Нет.

– Потому что, если рыба уже попахивает, я не стану покупать ее.

– Не рыба, – сказал Франсиско, вдыхая сладкий аромат. – Чем-то… как цветами.

– Цветами? – сказал Хоакин. – Мы на рыбном рынке, друг, а не в поле!

Франсиско, все еще державший мешок открытым, чтобы Хоакин мог оценить мясистость и блеск рыбы, обернулся через плечо. Мучнистый аромат усилился. Рынок был переполнен. На поддонах и столах лежала сырая рыба, с которой капала на землю морская вода и кровь. Кругом бродили торговцы. Франсиско все вертел головой, пытаясь определить источник сладкого запаха, и наконец увидел на другом конце рынка темноглазую девушку, преследовавшую его во снах. Он тут же выронил мешок.

– Эй! – воскликнул Хоакин. – Куда это ты? Мы еще не закончили.

Франсиско шел быстро, боясь, чтобы незнакомка не исчезла, едва он доберется до нее, как это случилось на воде, но вот он уже был в нескольких футах от нее, а она стояла на месте, и, когда он приблизился к ней, она посмотрела на него с тревогой. Он остановился прямо перед ней. Мучнистый аромат стал сильнее. Франсиско протянул руку, чтобы коснуться ее плеча, просто чтобы убедиться в ее реальности. Она нахмурила темные брови и отдернулась.

– Простите, – сказал он. – Я хотел посмотреть… – У него хватило ума остановиться и прокашляться. – Прошу прощения. Меня зовут Франсиско. Я был бы рад познакомиться с вами.

Как и тогда, на площади, девушка стояла неподвижно, бесстрастно. Как и тогда, на площади, Франсиско был сам не свой, но тоже стоял неподвижно. Только теперь он приписывал ей такую власть над собой – хотя в действительности она ничего не сделала, – что почти боялся ее. Почти. Однако на этот раз не стал убегать.

– Если позволите, – сказал он, – я сочту за честь пригласить вас на прогулку.

Он ждал, глядя ей в глаза, вдыхая аромат цветов, и его сердце билось с неистовством морского ветра.

Эсме посмотрела ему в глаза и обнаружила, к своему удивлению, что он не спешил отводить свой взгляд. Сначала, когда он направлялся к ней через рынок, она не узнала его, но теперь – да, она вспомнила его лицо. Он был симпатичным. С крепким подбородком и темными глазами под тяжелыми веками. Глядя на него, она подумала о том, что всю ее жизнь мужчины боялись ее, как пугливые полевые мыши. Мужчины на нее смотрели и глазели, но она научилась не обращать на них внимания, потому что дальше этого обычно никто не заходил. Какое-то время они на нее глазели, а потом резко отводили взгляд, тряся головами, как будто у них звенело в ушах или мутилось в голове, а они пытались разогнать это марево. Мужчины посмелее, поглазев на нее, говорили какие-нибудь банальности, и Эсме обнаружила, что, если она никак не реагировала, это так их пугало, что они бросались наутек. Ошеломленная и разочарованная, она смотрела им вслед. Мужчины были трусами. Время от времени она разглядывала себя в оконном стекле, когда солнце светило под углом, чтобы увидеть то же, что видят они. Но сколько бы она ни смотрела, она видела всего лишь девушку с темными глазами и длинным орлиным носом. Она не видела того, из-за чего мужчина мог бы убежать от нее в страхе. И все же они убегали. И больше она их не встречала. Ни у кого не хватало смелости подойти к ней снова, и ни у кого за все ее восемнадцать лет не хватило дерзости пригласить ее на свидание должным образом. Ни у кого, до этих самых пор.

Сватовство оказалось несложным, учитывая обстоятельства. Семья Эсме, как выяснил Франсиско, происходила из горной области Верагуас. «Беспокойный народ», – решил про себя Франсиско. Подъемы и спады были у них в крови, их жизнь – сплошные взлеты и падения. И он не ошибся. Эсме была женщиной переменчивой, непредсказуемой до самого конца. В один день Франсиско видел, как она стоит у плиты и помешивает в кастрюле санкочо[12], мило улыбаясь и что-то напевая, а на следующий день она запиралась в ванной и плакала или сидела на стуле, уставившись в пол, и что бы Франсиско ни говорил и ни делал, ничто, похоже, не могло ее вытащить из этой трясины. Он прижимался ухом к двери ванной и слышал, как она плачет, но, когда стучал, она не отвечала, даже не говорила ему уходить. Когда она сидела, уставясь в пол, он брал стул и садился рядом с ней, надеясь, что она поднимет на него глаза, но напрасно.

То были темные полосы. Озеро ее души разливалось, затопляя Эсме, и, хотя Франсиско протягивал ей руку помощи, она не могла или не желала взять ее. В такие дни лучше было просто оставить ее в покое. В конце концов, через несколько часов или в крайнем случае через несколько дней она как будто пробуждалась и возвращалась к нему. Таким образом, общение с Эсме требовало определенной сноровки. Франсиско усвоил, что надо лишь набраться терпения – и она к нему обязательно вернется.

Когда же это случалось, Эсме, выйдя из темноты, излучала удивительный свет. Франсиско никого не знал, кто смеялся бы как она – до того заливистым смехом, что иногда она хрюкала и не смущалась этого. Ни с кем еще он не чувствовал себя так, как с ней, – таким восприимчивым, таким бесконечно живым. С ней он испытывал такое счастье, которое казалось совершенно несоизмеримым со всем, что он знал, и он иной раз одергивал себя и спрашивал: «Так это и есть счастье? Ведь это оно самое?» – просто чтобы убедиться. Другими словами, он упивался ею, и, к удивлению Франсиско, она, казалось, не в меньшей мере упивалась им.

Однажды ночью, когда они лежали в постели и Франсиско целовал Эсме в плечо, подбираясь к шее, она пробормотала:

– Единственный…

– Что «единственный»? – спросил Франсиско.

– М-м-м-м-м?

– Ты сказала – единственный.

– А… – Она запустила руку ему в волосы. – Ты единственный, у кого хватило храбрости подойти ко мне.

Но он знал, что это не храбрость. Что-то другое влекло его к ней, как волну к берегу. Он начал верить, что это было сродни божественному предначертанию. Ему хотелось рассмеяться над собой за такие мысли. Предначертание! Судьба! Над подобными понятиями он привык потешаться. Но Эсме изменила в нем что-то фундаментальное. Благодаря ей он поверил в то, во что раньше не верил. Да что там, ранее на той неделе он ходил к донье Руис и увидел ее в патио, где она сидела и гладила по спине игуану, пристроившуюся у нее на коленях.

– Поздравляю, – сказала она, когда Франсиско приблизился к ней. – Слышала, ты женился.

Франсиско остановился на дороге. Это была неправда. Он почувствовал, что вот-вот рассмеется – как всегда в ответ на глупости доньи Руис, – и упрекнул себя за то, что пришел к ней. Он пришел к ней за советом, чтобы узнать, как справиться с неустойчивым характером Эсме, а не за путаным известием о том, что она что-то услышала – да и от кого? Но донья Руис добавила:

– Прошу прощения. Поторопилась. Я-то слышала то, что сказала, а ты покамест – нет. Уходи давай и возвращайся через несколько месяцев, чтобы я повторила свои слова. Тогда ты найдешь в них больше смысла. – Она пожала плечами. – Бывает, я вперед себя забегаю.

Франсиско был сбит с толку. Он стоял на грязной дороге под палящим солнцем и смотрел, как эта женщина гладит игуану в тени патио. О чем она говорила? И правда ли она сейчас велела ему уходить? Он и так уже собирался уйти, но, как только она это сказала, ему захотелось остаться назло ей. Но вместе с тем он и вправду хотел уйти. Уйти и никогда не возвращаться. Франсиско стоял в нерешительности на дороге. Его бесило, что донья Руис, судя по ее улыбке, похоже, понимала все, что творилось у него в уме. Ему казалось, что она смотрит на него свысока. Если он сейчас уйдет, она решит, что он поддался ее внушению. Если же останется, она и за это похвалит себя. Иногда, когда он рыбачил, стайка рыб проплывала под его лодкой от одного борта к другому. Он наблюдал, как они снуют туда-сюда, но порой терял их из виду. Просто потому, что рыбы, как он выяснил, собирались прямо под лодкой и держались там в тени, но для него, сидевшего наверху, они фактически исчезали. Франсиско подошел к большому валуну у дороги и присел за ним. Он обхватил колени руками и стал таким маленьким, что донья Руис не могла его видеть. Он сидел неподвижно. И оставался там до темноты, пока не услышал, как донья Руис поднялась и ушла из патио. Только тогда он тоже встал и вернулся домой.

Эсме он, конечно, ни о чем из этого не рассказал. Но сам обдумал вдоль и поперек. Что им двигало? Это было так на него непохоже. Часы, проведенные в обнимку с камнем, тот день на площади, застывшую руку, случай в лодке, аромат фиалки на рыбном рынке – чем можно было объяснить все это, кроме как верой в то, что здесь замешана некая высшая сила, нечто божественное, направлявшее его к ней? Еще недавно Франсиско и подумать не мог, что на свете есть такая женщина, как Эсме, но и теперь, когда он убедился в ее реальности, она отнюдь не потеряла своей загадочности. С первой их встречи на площади она для него всегда оставалась самым волшебным созданием, когда-либо ступавшим по земле.

Их обвенчал в католической церкви католический священник, который провел всю мессу на латыни, так что Франсиско понятия не имел, что он такое говорит. Слова и заклинания священника могли быть и благословением, и проклятием, но Эсме так блаженно улыбалась в течение всей церемонии, что Франсиско поневоле поверил в первое. Только позже, после того как случилось все, что случилось, он задался вопросом, а был ли он прав.

То, что донья Руис сказала в тот странный день, теперь обрело смысл, как она и предсказывала, но Франсиско больше не ходил к ней домой, как она велела. В этом не было нужды. Позже он задумается и об этом тоже: не совершил ли он досадную ошибку, не прогневал ли донью Руис настолько, что она наложила заклятие, определившее его судьбу?

После свадьбы Эсме переехала в маленький домик с видом на залив. Земляные полы темнели во время дождя, а соломенная крыша иногда протекала во время сильных ливней, но это их не очень беспокоило, особенно в те первые дни, когда Франсиско и Эсме были настолько захвачены любовью, что казалось, никакие помехи им не страшны. Часто они оставляли входную дверь открытой, и тогда в дом проникал запах моря, мешаясь с ароматом фиалок, и, занимаясь любовью, Франсиско лизал кожу Эсме и чувствовал соль на языке.

Они жили слишком далеко от города, чтобы часто ходить туда, особенно в жару, поэтому, пока Франсиско днем рыбачил, Эсме оставалась дома. Она привыкла к оживленной городской жизни, привыкла гулять с подружками и покупать уличную еду. И хотя в новой жизни она была счастлива, ей было скучно. Она срывала с деревьев лаймы и давила их, пока они не становились мягкими и сухими. Выпивала весь сок и собирала семечки. Набрав достаточно, она проткнула каждое иголкой и, нанизав на длинную прядь волос, сплела себе ожерелье. Она спускалась к воде, где море простиралось на три стороны до самых краев мира, словно синее бархатное поле, и ложилась на песок, слушая легкий плеск воды, набегавшей и отступавшей. Этот звук повторялся снова и снова, и сколько она ни прислушивалась, так и не могла решить, был ли то вздох печали или покорности, или же он означал и то и другое. Когда солнце слишком припекало, она сидела в тени банановых деревьев и наблюдала за ползавшими муравьями. Она грызла ногти и сплевывала их. Она готовила патаконе[13]: поджаривала разок, давила между двумя плоскими камнями и снова поджаривала, прежде чем посыпать солью. Затем съедала и готовила еще. Она зажигала свечи и молилась. Она ласкала себя – не потому, что молодой муж не удовлетворял ее, а просто от скуки и еще потому, что ей это нравилось. По вечерам Франсиско шел на рынок продать дневной улов, а затем возвращался домой. Эсме стояла на берегу и смотрела, как он привязывает лодку и карабкается по камням к тому месту, где она ждала его в меркнущем вечернем свете.

Эсме быстро забеременела, и следующие девять месяцев маленький домик был полон радости от пола до потолка. Потому что Эсме с головы до ног была полна жизни. Ее темные глаза сияли, а кожа, казалось, мерцала даже ночью. Она просила съесть осьминога и выпить кокосового сока. Она лежала в постели, положив ноги на колени Франсиско, а он пересчитывал ее пальчики на ногах, и она смеялась. Ее волосы, и без того густые и темные, за месяц выросли на шесть дюймов и вскоре уже доставали ей до колен.

Иногда Франсиско просыпался среди ночи и слышал, как Эсме разговаривает со своим животом, рассказывая рецепт арроз-кон-полло[14] или как определить зрелую папайю, а чаще просто напевала ему песенки.

Позже Франсиско подумает, что, возможно, каждому человеку отпущена лишь определенная доля радости, а они истратили свою, выпавшую им так внезапно, за те девять чудесных месяцев. Потому что после родов, когда в их жизни должно было наступить самое замечательное время, Эсме внезапно помрачнела. Первые несколько недель она не вставала с постели. Оставаться в постели – это ладно. Франсиско понимал, что телу Эсме, произведшему на свет новую жизнь, нужно время, чтобы восстановиться. Но ее душа, пока Эсме лежала в постели, была охвачена печалью. Она ничего не делала, только смотрела в стену. Она лежала голой под тонкой простыней, испачканной бурыми пятнами засохшей крови и желтой коростой, и, когда Франсиско предложил постирать простыни и натянуть на Эсме через голову ночнушку, она не пошевелилась и ничего не ответила. Когда он приносил ей еду, она не ела. Несколько раз Франсиско спрашивал, есть ли у нее идеи насчет имени для их сына, но она хранила молчание. В конце концов, устав все время говорить el bebé[15], Франсиско предложил имя Омар, поскольку mar по-испански значит море. Эсме не возражала.

В течение этих недель Франсиско не рыбачил. С первого дня, когда Омар плакал, Франсиско приносил его к Эсме и прикладывал к ее набухшей груди. Эсме неподвижно лежала на боку, уставившись на залитую солнцем стену. Омар хныкал и плакал.

– Он голодный, – умолял Франсиско. – Ему надо поесть.

В какой-то момент Франсиско наклонился и обхватил ладонью тяжелую грудь Эсме. Он приподнял ее на дюйм, чтобы она коснулась ротика Омара. Малыш принялся шарить по ней. Затем, вот же чудо, начал сосать. Эсме за все это время и глазом не моргнула.

Только когда Омар ел и спал, у Франсиско была хоть какая-то передышка. А в остальное время он так выматывался, что все, на что у него хватало сил, – это сполоснуться и подмыться, сходить в туалет или съесть жареную рыбу или чашку риса, все, что он умел готовить, после чего Франсиско сидел в одиночестве и волновался об Эсме, о том, как все обернулось, поминутно говоря себе, что не нужно волноваться. Он убеждал себя, что все образуется. Он молил Бога об этом.

И вот однажды, когда Франсиско проснулся утром, Эсме рядом не было. Он обрадовался, решив, что она наконец-то избавилась от своей меланхолии, и встал с постели. Омар, которому не исполнилось и двух месяцев, спал в изножье кровати, завернутый в одеяло так тщательно, что это только укрепило надежду Франсиско. Он выбежал из спальни, ожидая увидеть Эсме, готовящую у плиты или принимающую ванну, умащая себя фиалковой водой, которую он так любил, но, где бы он ни смотрел, ее нигде не было. Повинуясь внезапному порыву, Франсиско вышел из дома. Еще не спустившись на берег, он увидел, что лодки нет. У него сжался желудок. Он подбежал к воде и закричал навстречу белому утреннему солнцу:

– Эсме! Эсме! Эсме! Эсме!

Франсиско бросился в океан и поплыл. Он плыл как сумасшедший, пока не добрался до лодки, вяло покачивавшейся на воде. Он держался за борт и оглядывался по сторонам. Но, в отличие от того раза, более года назад, когда он увидел ее из лодки, Эсме не просто исчезла – ее не стало.

Теперь, когда Омар не приходил домой, Франсиско думал обо всем этом. Какие-то черты Омар унаследовал от матери – ее темные задумчивые глаза, чувствительную натуру, стройную фигуру. И конечно, в тот единственный раз, когда Франсиско взял мальчика на рыбалку, он видел реакцию Омара, но вопреки всему надеялся, что его сын не похож на мать в этом отношении. Если бы он верил в доброго Бога, он бы молился, но он не верил – больше не верил, – поэтому он просто надеялся и ждал, когда Омар вернется.

Омар лежал на спине с закрытыми глазами и дрожал. голова пульсировала болью. Когда он сжал пальцы, то почувствовал под собой гладкую простыню и понял, что все еще находится в больнице, хотя, как ни старался, не мог вспомнить, как сюда попал.

Последнее, что он помнил, – это как он отправился на прогулку после обеда, что делал каждый день, пока другие рабочие из его бригады дремали в тени. Он думал, что тоже мог бы отдохнуть, но с детства привык гулять в одиночестве, и ему нравилось видеть места и людей, расширявшие рамки его замкнутой жизни. Однажды, когда ему было восемь лет, он шел по дороге от дома, и его окликнула донья Руис со словами:

– Почему ты всегда тут ходишь, мальчик?

Отец предупреждал Омара сторониться доньи Руис. «Она может вынуждать людей на очень странные дела», – утверждал отец. «Это какие?» – спросил Омар. Но отец не стал уточнять, только сказал: «Держись от нее подальше».

Поэтому, когда она окликнула его в тот день, Омар не сразу ей ответил.

– Ты что, не говоришь? – спросила донья Руис. Она сидела у себя в патио перед домом, и на ней была длинная юбка, провисавшая между разведенными коленями. – Подойди поближе.

Омар стоял на месте.

– Ясно, – сказала донья Руис. – Отец наплел тебе небылиц. Что ж, твоего отца я знаю давно, и таких упрямцев еще поискать. – Она улыбнулась, словно они были сообщниками, и Омар почувствовал себя уверенней. – Подойди, joven[16].

Тогда Омар впервые в жизни ослушался отца. Он прошел через грязный двор, заросший сорняками, и приблизился к дому.

– Ты всегда бываешь здесь один, – сказала донья Руис, когда он оказался в патио. – В школу не ходишь?

Омар покачал головой.

– Я об этом не подумала. – Она повернула голову и взглянула на него искоса, как бы изучая, затем воздела палец и сказала: – Жди здесь.

Она медленно поднялась, вошла вразвалку в дом и вернулась с книгой в руке. Она подошла к краю патио.

– Читать умеешь?

Омар снова покачал головой.

– И об этом я не подумала. Ну что ж, тогда садись, ховен, сядь.

Омар сел на землю, а донья Руис прошаркала обратно к своему стулу. Она снова широко развела ноги и раскрыла книгу, положив себе на колени. А затем начала читать.

Омар не знал, что она читает, но ему нравился звук ее голоса. Ритмы того, что она читала, напоминали песню. По ее словам, это были стихи, написанные панамцем по имени Ансельмо Лопес, родом с высокогорья Чирики. Лопес был известен тем, что писал о великолепии природы, о солнце и деревьях. Одно стихотворение, прочитанное доньей Руис, было о кузнечике, чья ловкая грация описывалась так метко, что Омар был очарован.

Каждый день в течение недели Омар приходил к донье Руис, и она читала ему. Он сидел на земле, а она на своем стуле, и однажды, когда было так ветрено, что страницы книги трепыхались, как бы сильно донья Руис их ни прижимала, она с досадой перестала читать и сказала:

– А что, если бы ты сам это делал?

– Что?

– Я бы могла научить тебя читать.

– Но мне нравится вас слушать.

– Да ну. Это тебе понравится больше. Слушай.

Донья Руис перевернула книгу и провела скрюченным пальцем под словами, произнося их вслух.

– Видишь, каждая буква звучит по-своему.

Мало-помалу она научила его различать все буквы. Она показала ему, как буквы соотносятся со звуками. Затем – как располагать звуки рядом друг с другом, словно цепочку камешков, чтобы они звякали друг о друга, образуя новые звуки, которые образуют слова, которые образуют предложения, которые образуют страницы, которые одна за другой раскрываются у него в уме.

Когда же он это освоил, донья Руис принесла новую книгу.

– Библия, – объявила она. В этом издании, как она объяснила, за каждой страницей на испанском идет страница на английском. – В английский пока не вникай. Возьми с собой и читай по-испански, как будет время.

Омар не спешил взять книгу.

Донья Руис добавила:

– С ней тебе будет не так одиноко.

Омар все еще колебался.

– Я не скажу твоему отцу, – заверила донья Руис.

– Мне еще никто не дарил подарка, – сказал Омар.

Донья Руис улыбнулась с умным видом.

– Бери же. А как прочтешь каждое слово, приходи ко мне опять.

Омар держал книгу при себе. Днем он садился на нагретые солнцем камни и читал. Книга была в черном кожаном переплете с шероховатыми краями, а страницы – тонкими, как мембрана под яичной скорлупой. Он перелистывал их одну за другой и закладывал травинкой. Он понимал не все, что читал, и даже в то, что понимал, верил не всегда. Но продолжал читать. Иногда он сравнивал соседние страницы, по слову за раз, чтобы понять, какие из испанских слов, которые он узнал, совпадают с английскими напротив. Некоторые слова повторялись достаточно часто, чтобы он смог выучить их английские отражения. В итоге он стал пытаться проговаривать их по-английски, только не мог узнать, правильно ли произносит.

Несколько месяцев спустя, когда он прочел каждое слово по крайней мере по разу, Омар пошел обратно по той же дороге с книгой под мышкой. Донья Руис была у себя в патио, как будто ждала его.

– Я закончил, – сказал он.

Донья Руис перекрестилась и прошептала:

– En el nombre del Padre, y del Hijo y del Espíritu Santo[17].

Он подошел к патио, уже не так робея, и отдал ей книгу.

Она улыбнулась ему:

– Теперь тебе нужно что-то еще, а?

– Да.

Он думал, что она имеет в виду другую книгу, но она сказала:

– Bueno[18]. Я старею, дело такое. Что легко давалось в молодости, теперь не тут-то было. Мне иной раз надо забрать что-то в городе. Раньше я сама ходила, а теперь далековато. Вот бы ты иногда бегал в город, приносил мне что надо.

Так Омар начал время от времени совершать самостоятельные прогулки в город. На то, чтобы дойти туда и обратно, у него уходило полтора часа. Донья Руис посылала его с листочками бумаги, которые он должен был передать тому или иному человеку. Она научила его нескольким фразам на английском на случай, если что-то пойдет не так. Что-то шло не так чаще, чем он ожидал, – он терял бумагу, или человек, читавший ее, не мог разобрать почерк доньи Руис, или он сворачивал не туда, – и, когда ему приходилось говорить по-английски, белые мужчины, к которым он обращался, бывали всегда ошарашены. С какого-то момента Омар стал ходить в город, даже если донья Руис и не просила его об этом. Он не посещал ни рынок, ни корриду. Он ходил в места скопления американских иммигрантов – железнодорожные вокзалы и отели, – слушал их беседы и записывал то, что они говорили. Так он мало-помалу учился английскому. Дома он отрабатывал произношение, разговаривая с лягушками и бабочками, и даже по ночам шептал сам себе предложения – достаточно тихо, чтобы его не услышал отец, который, как он понимал, этого не одобрил бы. После чего возвращался в город и усваивал новые слова. Когда американцы видели его, они часто бросали на него недовольные косые взгляды, но Омар обнаружил, что, если вести себя тихо и держать руки в карманах, на него никто не будет обращать особого внимания.

Так он и ходил с тех пор. Тихо, засунув руки в карманы. Так он и гулял после обеда по Империи, где, как заметил Омар, гуляли не только американцы, но и представители всех наций на земле. Здесь никто не смотрел на него косо, потому что в своей рабочей одежде и ботинках он был одним из них. Его отец недолюбливал всех этих людей, наводнявших Панаму, но Омар испытывал гордость оттого, что все они приехали в его страну, и иногда он набирался смелости и улыбался им или приподнимал шляпу, надеясь, что они почувствуют себя желанными гостями в городе, который он называл своим домом.

Теперь, лежа в больнице, он вспомнил, что шел по улице мимо маленькой пекарни, и, хотя обычно с удовольствием глазел на сладкие десерты в витрине, на этот раз у него было неспокойно в животе после обеда, и его стало подташнивать. Внезапно закружилась голова. Он увидел через улицу пожилую женщину, сидевшую в кресле-качалке за шитьем, и вдруг она поплыла в сторону вместе с качалкой.

А дальше все, что мог вспомнить Омар, было настолько чудное, что он сомневался, не померещилось ли ему. Он помнил голос девушки, певшей ему.

Дежурный врач, доктор Пьер Рено, приехавший из Франции в Панаму вопреки советам почти всех, кого он знал, делал обход. В правом кармане брюк он держал гладкий камень аметистового цвета и потирал его на ходу. Однажды он нашел этот камень во время прогулки вдоль реки Индруа и с тех пор верил, что он приносит удачу. За все годы, что он занимался врачебной практикой и носил его с собой, камень ни разу не подвел его.

Пьер жил в Панаме чуть больше года и работал в Анконской больнице. Была еще одна больница при Атлантическом вокзале в Колоне, но Анконская считалась главной. Она представляла собой обширный комплекс из палат, кухонь, туалетов, общежитий медсестер и домиков врачей, соединенных переходами. Сами палаты различались в зависимости от заболевания, пола и расы пациентов или по всем трем признакам. Пьера не отпускало безотчетное чувство, что его по неведомой причине приставили к палате для цветных.

Конечно, до него в Панаме побывало множество французов. Лет двадцать семь тому назад они приехали сюда, чтобы построить собственный канал. Пьер, который в то время был подростком, не интересовался подробностями, но он, как и все, знал, что попытка закончилась грандиозным провалом. Французы потерпели крах. Так, во всяком случае, об этом говорили. Пьер хотел по-своему исправить такое положение, доказать, что француз в Панаме – и тем более такой одаренный француз, как он, – может добиться успеха. Но с того самого дня, как приехал, он застрял в палате для цветных и до сих пор ломал голову, почему так вышло. Конечно, жизнь есть жизнь, пациент есть пациент, конечно, конечно, и он будет делать что положено, но тем не менее такое назначение было деморализующим и задевало гордость Пьера.

В американских отделениях, расположенных в самых красивых местах, можно было выйти на большие застекленные веранды, окруженные яркими бугенвиллеями и ароматными розовыми кустами, и полюбоваться видом, простиравшимся до Панама-Сити. По крайней мере, так он слышал. По словам его коллег, это было захватывающее зрелище. По их словам, это был лучший вид во всех тропиках.

В палате, где работал Пьер, палате № 13, не было ни застекленной веранды, ни вида из окна. Помещение было длинным и узким, вдоль стен стояли металлические кровати, и на каждой из них кто-нибудь лежал. Несчастные люди. Кого ни возьми. Они лежали, скрючившись на боку, задыхаясь от жажды, кашляя кровью.

Год назад, когда Пьер только приехал сюда, главной проблемой была желтая лихорадка. Каждый, подхвативший хоть малейший насморк, боялся, что он заразился и непременно умрет. И они умирали тысячами. К счастью, желтая лихорадка больше не угрожала Панаме, в значительной мере благодаря усилиям полковника Уильяма Кроуфорда Горгаса, седовласого военного врача, которого, похоже, любили все, включая и Пьера.

Пьер однажды ужинал с Горгасом в компании примерно двадцати других мужчин и их жен. Пьер помнил, что им подали изумительное каре ягненка, хотя вино к нему оставляло желать лучшего. Расстроило его лишь то, что за ужином ему не удалось пообщаться с Горгасом, но даже издалека он нашел его человеком добродушным и обаятельным.

Много лет назад, как всем было известно, Горгас сумел победить желтую лихорадку в таком рассаднике заразы, как Гавана, и присоединился к Панамскому проекту с самого его начала с твердым намерением добиться того же. Его первым распоряжением было немедленно опорожнить все открытые емкости с водой, поскольку именно в них предпочитали откладывать яйца комары вида Stegomyia fasciata, переносчики желтой лихорадки. По всей обозначенной территории опорожнили каждое блюдце, бочонок, банку и цистерну. В церквях каждый день меняли святую воду для мытья пальцев. Всю воду, которую нельзя было вылить, – лужи или дождевую воду в складках листьев – поливали маслом, чтобы извести личинок, которые могли там находиться. Вскоре повсюду стали появляться бригады фумигаторов – они заклеивали окна и двери полосками газет, расставляли в домах и магазинах емкости с серой и поджигали их, чтобы дым мог задушить каждого комара, оказавшегося поблизости. Отдельные бригады целыми днями устанавливали сетки на окна в каждом американском здании, что само по себе, как слышал Пьер, требовало бюрократической борьбы. Но Горгасу это удалось. К концу 1906 года желтая лихорадка была практически ликвидирована.

Теперь перед Горгасом стоял новый вызов – малярия, – и здесь вопросов было больше, чем ответов.

Малярию распространял другой вид комаров, Anopheles, повадки которого предсказать было сложнее. Вместо того чтобы собираться вблизи жилищ человека, они предпочитали летать и размножаться на природе. Их укус вызывал такой слабый отек и зуд, что часто люди не придавали ему значения – а стало быть, не могли сообщить об этом, – пока не заболевали, что усложняло отслеживание очагов заражения. Кроме того, личинки Anopheles могли выживать часами даже под слоем масла, а это означало, что, как бы усердно ни работали бригады фумигаторов, малярия не прекращалась.

Главной надеждой на решение проблемы малярии стал человек по имени Джон Освальд, которого, по слухам, попросил приехать сам Горгас. Пьер мало что знал об Освальде, за исключением того, что, по-видимому, никто на свете не понимал Anopheles так, как он. Говорили, что он приехал в Панаму, чтобы внедрять новые инициативы, которые наконец приведут к искоренению малярии. Пьер знал, что если ему это удастся, если он так хорош, как о нем говорили, то его имя навсегда войдет в учебники истории вместе с именем Горгаса.

Как врач Пьер искренне надеялся, что это возможно. Симптомы малярии, которые он увидел своими глазами, его потрясли. Лихорадка и озноб были настолько сильными, что иногда больничные кровати ходили ходуном, стуча ножками об пол. Единственным известным средством от малярии был хинин, жидкость настолько горькая, что медсестры смешивали ее с виски, чтобы смягчить вкус, но это мало помогало. К тому же на многих хинин не оказывал особого воздействия – в конце концов людей настигала смерть.

Конечно, знакомство со смертью и болезнями было частью его профессии, но до приезда в Панаму Пьер никогда не видел их в таком количестве. Людей, изувеченных обвалами; людей, искалеченных экскаваторами; людей, чьи ноги отрезали несущиеся поезда; людей, обожженных электрическими проводами; людей, упавших со скал; людей, упавших с мостов; людей, упавших с кранов. Как-то раз в отделение пришел мужчина с лодыжкой, распухшей до размеров кокоса, и сказал, что его укусила десятифутовая змея, когда он пробирался через кусты. Пьер был единственным врачом в палате, и, пока он стоял, думая, что делать, медсестра поспешила к пациенту и наложила жгут ему на икру. C’est dommage[19]. Через два часа несчастный скончался.

В обязанности Пьера входило оказывать помощь каждому прибывшему, чтобы как можно скорее вернуть их к работе. Конечно, несмотря на все его усилия, спасти удавалось не каждого. Для таких случаев на заднем дворе больницы лежали штабеля гробов. Пьер знал, что шестьюдесятью годами ранее, когда американцы строили железную дорогу через Панаму, среди рабочих – выходцев из Китая и Индии – погибало так много людей, что железнодорожная компания, не имея места, чтобы похоронить их всех, собирала тела и отправляла в медицинские школы для исследований. Однако в эти дни умерших помещали в простые сосновые гробы и грузили в поезда. Если умершие были белыми, поезда отвозили их на зеленое кладбище в Анконе. Если они были цветными, их отправляли в местечко под названием Манки-Хилл[20].

Доктор Пьер Рено взглянул на лежащего перед ним юношу – уроженца Панамы, с удивлением отметил он, – который прибыл в то утро пассажирским поездом. У него была малярия. Пьер потер свой камень.

В тот день Хоакин заработал два доллара на продаже рыбы, купленной у рыбаков. На два доллара не очень разбежишься, и он в сотый раз задумался, не стоит ли ему платить за рыбу меньше или, может быть, продавать ее подороже, но тут же сказал себе в девяносто девятый раз, что ни тот ни другой вариант ему не подходит. Если бы он стал меньше платить рыбакам за улов, они перестали бы иметь с ним дело. А если бы он продавал рыбу дороже, покупатели перестали бы покупать. Нет уж, он установил свои цены, и теперь деваться было некуда. Очень похоже, подумал он также в сотый раз, что бизнесмен из него никудышный.

С недавних пор его покупателей переманивал торговец Ли Цзе, поставивший прилавок на рынке рядом с ним. Насколько видел Хоакин, Ли Цзе был вежлив и прекрасно говорил по-испански, но трудно было не злиться на того, кто уводил твоих покупателей. Наконец он набрался смелости и спросил одну из своих бывших покупательниц, с полоской усиков, что, черт возьми, происходит. Та рассказала ему, что Ли Цзе, дескать, знает по меньшей мере пятьдесят различных способов приготовления рыбы и что каждый раз, как покупаешь у него рыбу, он рассказывает тебе что-то новенькое. Она уже узнала шесть новых рецептов, один лучше другого, и, если верить слухам, ее ожидало еще сорок четыре! Хоакин, считавший себя жертвой какой-то изощренной ценовой махинации, был ошеломлен. Рецепты! В этом он никак не мог тягаться. Ну да, он умел пошутить и продавал хорошую рыбу, но кто бы мог подумать, что все так отчаянно нуждаются в передовых кулинарных премудростях? Он утешал себя мыслью, что в какой-то момент у Ли Цзе закончатся рецепты, и вот тогда, как он надеялся, покупатели к нему вернутся.

Вдобавок к таким мыслям о работе Хоакин и домой возвращался с нелегким сердцем. С тех самых пор, как поползли слухи о строительстве плотины в Гатуне, Валентина была сама не своя. Они с сестрой опасались, что не только им придется бросить родной дом, но и всем остальным. Что из-за плотины весь город, каким они его знали, прекратит свое существование.

Каждый день, входя в свою квартиру, Хоакин готовился к тому, что Валентина могла услышать что-нибудь новое, какой-нибудь новый ужас, который ее взвинтил или ошарашил, а то и все сразу. И не без причины. Они жили во взвинченное и ошарашенное время. Он это понимал, само собой. Но под конец рабочего дня Хоакин хотел отдохнуть, посидеть в тишине, окунуть ноги в таз с прохладной водой, закрыть глаза и просто подышать. Он хотел покоя. Хотя бы десять минут, прежде чем будет готов выслушать жену.

Их квартира находилась за городской стеной, на втором этаже, и, когда Хоакин поднялся по лестнице и открыл дверь, он увидел Валентину, сидящую у окна с заплаканным лицом. Осторожно, стараясь не потревожить ее ни единым звуком, Хоакин закрыл дверь.

Не отворачивая лица от окна, Валентина сказала:

– Все еще хуже.

Всего десять минут. Разве он просил слишком многого? Очевидно, да.

– Ну, что теперь? – спросил Хоакин, стаскивая ботинки.

– Теперь Элиберто эль Сид.

– Что?

– Элиберто эль Сид.

Хоакин стоял на месте, пытаясь придумать, что сказать жене. Он понятия не имел, о чем она говорит, но признаться в этом означало вызвать сокрушенный взгляд Валентины, предназначавшийся, казалось, только для него. Даже Орасио не удостаивался такого взгляда. Только он один. И при любых обстоятельствах он старался всячески этого избегать.

В квартире, где они жили с того дня, как поженились, было уютно и прохладно. Открытые ставни впускали не только уличный шум, но и легкий ветерок. В доме были две спальни и гостиная со слегка неровными деревянными полами и высокими потолками, где вдоль стен, вздымаясь до оконных карнизов, громоздились вещи, накопившиеся за двадцать лет: корзины и книги, газеты и ножи, кастрюли и сковородки. В нижний левый угол окна, если пригнуться, можно было увидеть между зданиями по ту сторону улицы кусочек площади. Квартира с прекрасным видом – так они шутили, когда только въехали. Но сейчас, к сожалению, было не до шуток.

– Ну да, – медленно сказал Хоакин, – Элиберто эль Сид.

Он постарался в точности повторить интонацию Валентины, но жена повернулась к нему от окна с хмурым видом. Даже заплаканная, с глубоко посаженными темными глазами, она казалась ему прекрасной. В ее черных волосах, заколотых сзади шпильками, недавно появилась седина. И хотя сложения она была миниатюрного – едва ли пяти футов[21] ростом, – темперамента ей было не занимать. И он это ценил. Страстная натура жены очень его радовала.

– Ты хоть знаешь, кто это? – сказала Валентина.

– Еще бы не знать. Это же Элиберто эль Сид.

Жена нахмурилась сильнее.

– Но кто он такой?

Весь день на рыбном рынке он был для людей авторитетом, и Хоакина поражало, как Валентина, любовь всей его жизни, умела сделать его таким неуверенным в себе.

– Ну как же, разве ты не знаешь?

– Я-то знаю.

– Интересный человек, – продолжал Хоакин. Это, кажется, был верный ход. Подобное можно сказать едва ли не о любом человеке, разве нет?

К счастью, Валентина кивнула.

– И его, похоже, уже допекли, – сказала она.

– Ну, всех нас допекли.

Хоакин все еще не понимал, о чем они говорят, но, уверенный, что движется в верном направлении, прошел через комнату к столу, заглянул в миску под салфеткой и, к своему удовольствию, обнаружил слоеные эмпанады[22]. Он достал одну и откусил кусочек. Говядина с приправами. Как он и надеялся. И отправил в рот остаток.

Валентина снова нахмурилась.

– Не всех.

Хоакин поспешил проглотить кусок.

– Нет-нет, конечно не всех. Когда я сказал «всех», я не имел в виду всех.

– Надеюсь, не мою сестру.

Это была важная зацепка. За это уже можно ухватиться. Разговор принимал все более конкретные очертания.

– Твою сестру! Вот уж кого точно не допекли.

– От нее письмо пришло.

– Правда?

От письма добра не жди. Письмо – источник новостей.

– Говорит, к ней домой пришли с бумагой на подпись. И Элиберто, с которого, похоже, уже хватит, посоветовал ей подписать!

Теперь Хоакин вспомнил. Он с трудом мог уследить за друзьями детства Валентины, но среди них определенно был Элиберто. Если память ему не изменяла, Элиберто жил через несколько домов от родного дома Валентины.

Хоакин отправил в рот еще одну эмпанаду и, прожевав, спросил:

– Ну и что там в этой бумаге?

– Я не знаю.

– Надо бы узнать, а? – Он проглотил. – Может, Элиберто дело говорит?

И вот, пожалуйста: сокрушенный взгляд. Словно она недоумевала, как ее угораздило выйти за такого человека. Хоакин поморщился. Теперь он должен был как-то оправдаться.

– А может, чушь сказал, – попытался он.

– Думаю, нам надо поехать в Гатун, – сказала Валентина.

– Что?

– Нам надо поехать в Гатун и самим посмотреть. Как ты заметил, мы даже не знаем, что в этой бумаге, а надо бы узнать.

За все годы их брака Хоакин бывал в Гатуне всего несколько раз, и всегда с неохотой. Он ездил туда, когда Валентина твердо решила встретить там Рождество; и, конечно же, побывал на похоронах обоих ее родителей, покоившихся на местном кладбище. Он даже ездил, когда шторм разрушил дом священника, отца Суареса, и Валентина попросила его помочь ему отстроиться. Но каждый раз, когда Хоакин там бывал, он ловил себя на том, что считает часы до отъезда. Валентина каждый год ездила к сестре в обязательном порядке, но ему часто удавалось уклониться по той или иной причине, обычно связанной с работой. В самом городе ничего плохого не было. Вполне приличное место со всеми обычными заведениями – церковью, школой, ресторанами, магазинами и так далее, – но Хоакин там не чувствовал себя своим. Не говоря о том, что поездка в Гатун означала встречу с его невесткой Ренатой, которая, по правде говоря, была ему не очень симпатична – не только из-за внешности, но и из-за скучного характера. Однако в данном случае дело было важное, и Хоакин с неудовольствием заметил, что на лице Валентины застыло сокрушенное выражение.

– Конечно, любимая, – сказал он.

Валентина слышала, как Хоакин в спальне снимает рабочую одежду. Она села у окна и вздохнула из-за того, что он не вспомнил имени старого соседа, о котором она, должно быть, не раз упоминала. Она никак не могла решить, была ли проблема в том, что ее муж просто забывчивый, или же в том, что он ее не слушал. В последнее время, чтобы проверить это, когда она что-то говорила, а он казался рассеянным – точил нож, подпиливал ногти, разворачивал газету, словно думал, что сможет почитать, пока она с ним разговаривает, – она останавливалась, смотрела прямо на него и говорила:

– Я бы хотела, чтобы ты мне уделил безраздельное внимание, любимый. Меньшего я не заслуживаю.

Когда она сказала это в первый раз, он посмотрел на нее с недоумением, а она сохраняла убийственно серьезное выражение лица, пока Хоакин не убрал свою ухмылку, не скрестил руки на широкой груди и не сказал:

– Я тебя слушаю.

С тех пор ей пришлось повторить это всего несколько раз. Он уловил суть. С другой стороны, если проблема действительно заключалась в забывчивости, она ничего не могла с этим поделать.

Двадцать четыре года назад они познакомились через общего друга, и поначалу Хоакин не произвел на Валентину особого впечатления. Однако ей понравилось, как он выглядел – дородный и сильный, с вечной улыбкой на лице, – и она сразу же, без малейшего смущения, представила, как ловко он мог бы обращаться с ней в постели. Когда же она узнала его ближе, то поняла, что не ошиблась. В этом отношении он был великолепен, и их любовные утехи отличались такой энергичностью, что напоминали акробатические номера. Эта неистовая страсть в значительной мере и удерживала их брак на плаву.

И она же, слава богу, подарила им сына.

Теперь Валентине было сорок четыре. Последние двадцать лет своей жизни она посвятила своему сыну Орасио. Двадцать лет, потраченных на то, чтобы каждое утро вставать пораньше, варить яйца и нарезать фрукты, застегивать ему рубашки, приглаживать волосы, завивавшиеся за ушами, вытирать ему подбородок, учить хорошим манерам, держать за руку, когда они шли по улицам, оберегать его, стоять у плиты, готовя обеды, полдники и ужины, удивляясь, как много он может съесть, щупать ему лоб, проверяя температуру, баюкать его, пока он не заявил, что уже большой, чистить его одежду, слушать, как он смеется, наблюдать, как он меняется, как растут волосы там, где их раньше не было, беспокоиться о нем, задавать слишком много вопросов, напоминать ему снова и снова убирать свою тарелку со стола, складывать свои вещи и как следует высыпаться, говорить ему, что любит его, несмотря на то, что он корчил рожи и кривился от этих слов. Двадцать лет она отдавала Орасио все – и что теперь? Он ушел и женился. Она ему больше не нужна. В этом и есть смысл материнства, говорила себе Валентина. Вырастить детей, способных к самостоятельной жизни. Хотя, по ее мнению, в этом был подвох, поскольку, становясь самостоятельными, дети неизбежно… уходили от тебя.

Без Орасио ее дни казались бесцельными. Готовить еду только для себя с Хоакином было совсем не то. Гулять по городу одной было совсем не то. Она знала и других женщин, оказавшихся в таком же трудном положении, и иногда выпивала с ними по чашечке кофе, весело щебеча, но все это было не то. Она все отдала своему сыну, а он все забрал – и что у нее осталось?

Валентина встала со своего места у окна и расправила юбку. Баста. Она уже достаточно наплакалась сегодня. Она не собиралась пускаться в размышления о тщете своей жизни без Орасио и грустить вдобавок ко всему прочему еще и об этом. Сейчас не время предаваться размышлениям о таких вещах. И возможно, утешала она себя, все случается не просто так. Возможно, то, что она больше не может служить сыну, дает ей возможность послужить чему-то еще. Ибо хоть Орасио, похоже, больше не нуждался в ней, судя по всему, в ней нуждался ее город.

К тому времени, как субботний дневной поезд прибыл в Гатун, Валентина уже настроилась на то, что они увидят, когда окажутся на месте. Она перечитала все письма сестры за последний год, и, хотя Рената умела быть лаконичной, а ее письма не изобиловали подробностями, Валентина тем не менее сумела сложить в уме картину произошедшего с тех пор, как она была там в последний раз.

Город и раньше претерпевал изменения. Валентина жила достаточно долго, чтобы помнить, как приехали французы и построили на другом берегу реки заводы. Оттуда весь день валил дым, и много лет все жители Гатуна говорили, что из-за этого у продуктов, которые они выращивают, меняется вкус. Каждый раз, когда ее отец, банановый фермер, срывал банан с коричневыми пятнами, он обвинял в этом дым.

Но она жила недостаточно долго, чтобы помнить то время, когда проложили железную дорогу, хотя и слышала истории о ней. Именно тогда в Панаму хлынули люди, надеявшиеся найти золото и спешившие как угорелые в Верхнюю Калифорнию. По-видимому, существовало три основных способа попасть с Восточного побережья Соединенных Штатов на запад. Один из способов состоял в том, чтобы запрячь лошадь в повозку и проехать три тысячи миль по пересеченной местности, стараясь не сбиться с пути. Второй способ – в том, чтобы сесть на корабль в восточном порту, проплыть вдоль побережья Америки, обогнуть мыс Горн на самой южной оконечности, а затем вернуться на запад, в порт в Сан-Франциско. Этот маршрут был безопаснее, но на него уходило три месяца, что для людей, сгоравших от нетерпения, было очень долго. Третий путь пролегал через Панаму. Можно было отплыть из Нью-Йорка или Нью-Орлеана и двигаться прямо на юг, пока не упрешься в перешеек. Оттуда можно было продолжать путь пешком и на каноэ, преодолев пятьдесят миль по рекам, джунглям и суше, а достигнув другого берега, сесть на второй корабль, следующий через Тихий океан в Калифорнию, к манящему обещанию золота. Маршрут через Панаму занимал всего сорок дней.

«Вавилонское столпотворение» – вот как вспоминал то время отец Валентины. По его словам, каждый день прибывали лодки, а люди, слишком отчаявшиеся, чтобы ждать, пока их доставят на берег, прыгали за борт и шли в воде, держа рюкзаки над головами, словно странные морские существа. На суше они размахивали пистолетами, требуя, чтобы их накормили. Спасаясь от жары или дождя, они бесцеремонно врывались в дома людей и ложились спать на полу. Они крали мулов с ферм и запрягали их в повозки. Они входили в церковь и закуривали сигары от свечей, предназначавшихся для подношений святым. Они сплевывали в грязь табачную жвачку.

«Они с ума посходили от голода, – говорил ее отец. – Мы никогда еще не видели, чтобы люди так себя вели».

Ко времени рождения Валентины люди, жаждущие золота, все еще проезжали через Панаму, хотя прежнего хаоса уже не было. В конце концов североамериканцы проложили железную дорогу через свои обширные земли. И люди могли теперь безопасно пересечь всю территорию Соединенных Штатов всего за неделю. Движение через перешеек, естественно, замедлилось. Панама перестала быть проходным двором для североамериканцев.

В тот день, сидя в поезде на Гатун, Валентина то и дело убеждала себя, что город, переживший столько всего, сможет пережить и это, но, когда они с Хоакином сошли на платформу, представшее зрелище наполнило ее ужасом. Не вид самого города на западном берегу реки, который казался почти нетронутым – церковь со шпилем, дом священника рядом, контора дантиста, почта, различные магазины, жилые дома, белье, развешанное на веревках, – и даже не восточный берег с шестью стальными экскаваторами, высокими штабелями досок, палаточными лагерями и множеством построек, которых раньше там не было, – не это ее ужаснуло. Ее ужаснули деревья – сотни некогда таких пышных банановых деревьев на восточном берегу, там, где ее отец и другие люди выращивали овощи и фрукты. Все эти деревья были сожжены, от них остались только обугленные палки, торчащие из земли.

Они постучали в дверь, и им открыла Рената. Днем она обычно собирала фрукты на соседней ферме, но, поскольку они приехали субботним вечером, она была дома.

– ¡Hermana![23] – воскликнула Валентина и бросилась сестре на шею.

– Что вы здесь… – только и успела промямлить Рената.

– Мы к тебе в гости, – перебила ее Валентина и решительно прошла в дом.

Хоакин неохотно поцеловал ошеломленную невестку в обе щеки и проследовал за Валентиной.

Дом, стоявший на берегу реки, в ряду примерно дюжины ему подобных, выглядел таким же, каким его запомнил Хоакин, – стены из бамбука и глины, соломенная крыша. Войдя, он ступил на утоптанный земляной пол и, как всегда, поразился, каким просторным казался дом. По обеим сторонам проходной средней комнаты были спальни – одну раньше делили Валентина с Ренатой, в другой спали их родители. Впервые Хоакин как раз побывал в этом доме, чтобы познакомиться с родителями Валентины. Ее отец усадил Хоакина за стол, и посейчас стоявший в средней комнате, и спросил, каковы его намерения. Хоакин дал единственный разумный ответ на подобный вопрос:

– Жениться на вашей дочери, сеньор.

И отец Валентины, человек добродушный, улыбнулся. В тот день он отпустил Хоакина домой с благословением и связкой спелых желтых бананов.

Рената, к сожалению, тоже выглядела такой же, какой ее запомнил Хоакин: с широким лбом, потупленными глазами и несусветной линией роста волос, то ли слишком низкой, то ли слишком высокой, он никогда не мог решить, но явно не на месте. И как только они с Валентиной могли быть сестрами – вот уж поистине великая загадка мироздания.

Рената, все еще взбудораженная их неожиданным появлением, приготовила кофе, и они втроем сели за стол. Хоакин рассчитывал, что Валентина сразу же сообщит, зачем они приехали, но вместо этого она пустилась в воспоминания о жизни в родительском доме.

– А помнишь, эрмана, как у нас крыша протекла?

– Да. До сих пор видно, где заделано, – сказала Рената.

– Папа умел все починить, – добавила Валентина, поднимая благоговейный взгляд.

Кофе был таким горячим, что Хоакин обжег язык, но продолжал потягивать его, думая, что Валентина, видя это, возьмет с него пример, и чем скорее они допьют кофе, тем скорее приступят к делу – прочтут письмо, дадут совет – и, следовательно, тем скорее смогут вернуться на станцию и отправиться домой. Валентина, однако, так погрузилась в воспоминания, что почти не касалась кофе.

– А помнишь, как пахло рождественским утром, когда мама готовила тамале? И рон-понче[24], который я всегда норовила глотнуть. Мама так напивалась. Она целовала все подряд! Кастрюли, сковородки, дрова. Один раз она козла в переносицу поцеловала!

Валентина говорила и говорила – и в какой-то момент Хоакин тихонько придвинул к ней чашку кофе в виде тактичного намека, напоминания, не более того.

Однако это осталось незамеченным. Хоакин прокашлялся. Ноль внимания. Тогда он тронул женино колено под столом своим, но она от этого только вздрогнула и опрокинула чашку кофе. Валентина вскочила со смущенным видом, а Рената бросилась вытирать. Когда она сказала, что нальет Валентине новую чашку – то есть все начнется по новой, – Хоакин понял, что больше этого не вынесет, и подал голос:

– Так, где эта бумага, которую тебя просили подписать?

Рената посмотрела на него так, будто впервые увидела.

– Бумага, – сказал Хоакин с нажимом. – Мы бы сами хотели ее прочесть.

– Бумага про дом? – спросила Рената.

Разум его невестки, как давно заметил Хоакин, отличался остротой ложки. Ей требовалось время, чтобы вникнуть в суть дела.

– Да, – кивнул он, – она самая.

Рената прошла в спальню и, вернувшись через несколько секунд с листком бумаги, протянула его Хоакину. Валентина заглянула ему через плечо.

Язык письма был достаточно простым, но то, что в нем говорилось, было из ряда вон. Через шесть месяцев весь Гатун должен будет переехать. Каждый мужчина, женщина и ребенок, каждая лавка и каждая ферма должны будут перебраться на другой берег реки. Владельцы зданий должны будут демонтировать их, иначе их снесут. Тем, кто подпишет соглашение, комиссия истмийского канала покроет транспортные расходы.

Хоакин отложил бумагу. Пока они читали, Рената налила Валентине вторую чашку кофе и, как заметил Хоакин, подлила ему. Что ж, по крайней мере, теперь они понимали, как обстоят дела. Это уже что-то. Хотя смысл бумаги их не радовал, отнюдь.

– Тебе нельзя это подписывать, – сказала Валентина.

– Я не подписывала.

– Но Элиберто сказал тебе подписать?

– Да.

– Значит, он подписал?

– Скорее всего. – Рената смотрела на них широко раскрытыми тревожными глазами.

Валентина покачала головой:

– Поверить не могу. Гатун стоит на этом месте уже столько веков. Они это знают? А теперь что? Его сотрут с лица земли? Они ожидают, что за каких-то шесть месяцев мы перевезем все, что построили?

– Ну, не лично мы, – перебил Хоакин.

Валентина сверкнула на него глазами.

Он сказал со всей возможной мягкостью:

– Твоя сестра – да. Но не мы. Мы, любимая, живем в городе.

Хоакин уже подумал, что снова ляпнул что-то не то, поэтому немало удивился, увидев, как просветлело лицо Валентины.

– Точно, – сказала она.

– Что?

– Нам надо остаться здесь и бороться!

– Я этого не говорил.

– Но ты сказал, что мы живем не здесь.

– Так и есть…

– Значит, возможно, надо жить здесь.

Хоакин понял, к чему все идет.

– Но что это вообще значит – бороться?

– Я не знаю. Придумаем что-нибудь.

– Что ж, а нельзя нам придумать это в городе?

– А что потом? Снова возвращаться? Это как-то не очень разумно.

– Любимая, – Хоакин смягчил голос, – какую бы форму ни приняла эта, как ты говоришь, борьба, я думаю, мы сможем вести ее из города. В бою войска надо рассредоточить.

– Нет, в бою войска нужно стянуть туда, где от них больше пользы. Если мы будем бороться из города, это будет не то.

– Но где мы останемся?

– Тут. – Валентина обвела рукой комнату.

Тут? Хоакин задумался. В этом доме? Они втроем? Он взглянул на Ренату, так разинувшую рот, что в него можно было засунуть крутое яйцо.

– Валентина, – взмолился Хоакин.

Но Валентина, не обращая на него внимания, взглянула на сестру и сказала:

– Мы останемся в спальне мамы с папой, да? Мы тебя ничем не потревожим.

Хоакин перевел взгляд на Ренату, надеясь, что у нее хватит ума возразить, но она по-прежнему стояла как оглоушенная.

– А как же моя работа? – воскликнул Хоакин.

– Можешь поездом ездить, – ответила Валентина.

– Любимая, – начал Хоакин.

– Это только на время, – сказала Валентина.

– На какое?

– Пока не сможем что-нибудь с этим поделать.

– Но что мы вообще можем поделать?

– Я же сказала, пока не знаю.

Валентина смотрела, как муж проводит пятерней вниз по лицу, а потом сзади по шее. Она видела, что он старается держать себя в руках. Но ей было не привыкать. Двадцать четыре года назад она сделала выбор в его пользу. А теперь ждала, чтобы он сделал выбор в ее пользу. Ждала, чтобы он понял, что Гатун – это тоже она. Что хотя она жила теперь в городе, Гатун для нее оставался тем местом, где прошли ее детство и юность, где она ходила босиком по грязным улицам и знала их как свои пять пальцев, где она училась готовить, лазить по деревьям, спорить и любить, тем местом, которое сделало ее такой. Она надеялась, что он ее поймет и ей не придется объяснять все это.

Наконец Хоакин посмотрел на нее и сказал:

– Ну хорошо. На время.

Валентина улыбнулась:

– Ну конечно.

Белый дом на холме был великолепен. Ада, сроду не бывавшая, а тем более не жившая в таком шикарном доме, просыпалась каждое утро и с трудом верила в свою удачу. То, что она вообще получила эту работу – уход за женой мистера Освальда, болевшей пневмонией, – было само по себе удачей, и теперь, повторяла она себе снова и снова, ей надо было постараться, чтобы ее не уволили. Другая такая работа ей вряд ли подвернется, да и платили бы за нее, конечно, поменьше. У Освальдов она зарабатывала столько, что всего за шесть недель, если ее арифметические расчеты были верны, она сможет накопить на операцию Миллисент. Каких-то шесть недель – и она вернется домой.

Мистер Освальд сразу показался ей человеком важным, и великолепие дома это только подтвердило. В доме было тринадцать комнат и самая большая веранда, какую Ада когда-либо видела, полностью закрытая сетками. В прихожей не было ничего, кроме напольных часов, украшенных замысловатой резьбой, изображавшей цветы и листву. Эти часы, как сказал ей мистер Освальд, показывая дом, были доставлены из Теннесси и не работали как следует на новом месте – что-то случилось с механизмом из-за влажности. В столовой стоял сверкающий стол вишневого дерева, рассчитанный на двенадцать персон, а в центре стола – медный канделябр на столько же свечей. Еще там была гостиная с красивыми овальными зеркалами в золоченых рамах и книжным шкафом, полным книг, которые, по словам мистера Освальда, постигла та же участь, что и напольные часы: из-за влажности страницы коробились, а обложки плесневели, и даже застекленные створки не помогали. На кухне, которую мистер Освальд назвал владениями кухарки, имелись чугунная печка и отдельный ледник. Открытые полки буфета были уставлены сотейниками, кастрюльками, дуршлагами и мисками. На столешнице стояли мерные весы, солонка и машинка с изогнутой ручкой, о назначении которой Ада могла лишь гадать. На поварском столе в центре комнаты стояли доска для чистки ножей и ваза с фруктами. А за кухней, как сообщил Аде мистер Освальд, была комната, в которой она могла проживать бесплатно. Находиться в доме было частью ее работы. Естественно, что каждый день к миссис Освальд приходил врач, но между его визитами Аде следовало всегда быть под рукой, это ясно? Ада согласилась. Комната была маленькой и без окон, в ней едва хватало места для кровати, но, в отличие от товарного вагона, здесь имелась дверь, закрывавшаяся на щеколду, и было сухо, и Ада была благодарна за это.

Миссис Освальд соблюдала карантин в спальне в конце коридора. Каждый день Ада начинала с того, что приносила ей завтрак, хотя миссис Освальд – прямо как Миллисент – почти ничего не ела, и Ада уносила нетронутую еду обратно на кухню, где кухарка Антуанетта так хмурилась, словно видела в этом личное оскорбление. Ада могла бы заверить ее, что дело вовсе не в ней, что ее еда, которой Ада наслаждалась только потому, что жила в этом доме, выше всяких похвал, мясо всегда нежное, а гуляш сочный, – да только Антуанетта с момента их знакомства держалась с ней так заносчиво, что Ада решила отказаться от такого благородного жеста. Если Антуанетта не хотела с ней дружить, Ада не станет лезть из кожи вон, чтобы заслужить ее расположение. Много лет одна девочка по имени Корделия Беннингтон, с которой Ада и Миллисент ходили в школу, недолюбливала их, и, хотя Миллисент часто старалась сглаживать углы и даже относиться к ней по-доброму, Аде нравилось выводить Корделию из себя.

Однажды, когда Ада пришла в школу в новом, сшитом мамой платье в ярко-оранжевых и красных тонах, Корделия сказала ей прямо в лицо:

– Как по мне, так на тебя смотреть страшно.

Аде захотелось двинуть Корделии в живот или выдрать белые ленточки из ее волос, но, поскольку рядом была их учительница, мисс Кук, Ада бросила только:

– Ну так смотри в другую сторону.

Все утро Ада изводила себя мыслями о том, что бы она могла ответить вместо этого. В тот день на уроке мисс Кук говорила, что в мире есть места, покрытые льдом и снегом круглый год, на что Корделия Беннингтон фыркнула, что она никогда бы не поехала в такое место.

– Никто бы никогда не выбрал страну с таким холодом.

Это заявление возмутило Аду своей категоричностью, так что она подняла руку и, глядя на Корделию и ее дурацкие белые ленточки, сказала:

– А я считаю, там может быть очень красиво. Некоторые не замечают красоты, даже если смотрят на нее в упор.

Большую часть утра, до прихода доктора, Ада ходила за тряпочками для обтирания, или поправляла подушку, чтобы миссис Освальд могла сидеть прямо, или подтягивала ей покрывало, если миссис Освальд била дрожь. Ада раньше никогда не ухаживала за белой женщиной, но миссис Освальд была совсем не требовательной, как опасалась Ада, редко о чем-нибудь просила и всегда благодарила Аду даже за самый пустячный поступок. Казалось, она была признательна Аде просто за компанию, и в их первое утро она не только поинтересовалась у Ады, откуда та родом, но и, услышав, что она с Барбадоса, с неподдельным интересом попросила:

– Расскажи мне о нем. Я никогда там не была.

Ада описала глинистую почву и как пахнет гибискус, рассказала о шхунах в гавани, которые причаливали к берегу с кордовым лесом на палубах, о трамваях, ездивших по городу, и о рыбных пирогах, но ни слова не проронила ни о маме, ни о Миллисент, ни об их доме у дороги, хотя все время, пока говорила, думала об этом. Ей казалось, что такие личные вещи следует держать при себе. В конце концов, она здесь для того, чтобы делать свою работу. Миссис Освальд слабо улыбнулась и сказала, что все это кажется ей замечательным.

Под конец каждого дня, уже после второго визита доктора, вымыв судно и одев миссис Освальд в ночную рубашку, Ада сидела на стуле с плетеной спинкой в изножье кровати, прислушиваясь к напряженному дыханию миссис Освальд, пока та погружалась в беспокойный сон. Она не могла не думать о Миллисент, которая была так далеко. Не могла не видеть, как она, милостью Божьей, старалась помочь и Миллисент, и миссис Освальд.

Пока что она отправила домой одно письмо, сообщив только, что благополучно добралась и устроилась на работу. Каждый день в полдень к дому Освальдов поднимался почтальон, стройный чернокожий юнец в форменных брюках, закатанных выше щиколоток. Ада понимала, что мамино ответное письмо не успело бы дойти с Барбадоса за неделю, но каждый раз, как приходил почтальон, она сбегала вниз по лестнице, чтобы встретить его. Он всегда ей улыбался и приподнимал свою голубую фуражку, а когда Ада в третий раз выбежала ему навстречу, сказал, что его зовут Майкл и что он американец, но порадовать ее письмом не мог.

В последний день сентября, ровно в 11:30, доктор Пьер Рено поднялся на холм к дому Освальдов, как поднимался дважды в день всю прошедшую неделю. Работа в частном доме была, безусловно, прогрессом по сравнению с негритянским отделением. Когда Пьер услышал, что Джону Освальду нужен врач, он не упустил возможности примерить новый образ, более приличествующий человеку его происхождения. Этот дом был величавей любого другого из тех, что он видел в Панаме, и, пока Пьер стоял на веранде в свой первый день, ожидая, когда ему откроют, воздух всколыхнул такой приятный тропический бриз, что на мгновение он почувствовал себя счастливым оттого, что оказался в Панаме. И хотя то ощущение давно рассеялось, он все равно был рад приезжать сюда и выполнять важную работу.

Пьер вошел в дом и поднялся по лестнице в спальню. Мэриан Освальд, лежавшая на кровати, бледная как полотно, повернула к нему голову, и Пьер поздоровался с ней. В кресле сидела сиделка, читавшая вслух отрывок из Библии. Увидев его, она перестала читать и положила раскрытую книгу на бюро. Пьер считал, что Библию не следует класть в раскрытом виде, но ни словом не обмолвился об этом. Как и том, что в комнате, обычно полутемной, шторы сегодня были почему-то раздвинуты.

Пьер поставил медицинскую сумку на пол и подошел к Мэриан. Сиделка осталась в комнате.

– Как прошла ночь? – спросил Пьер Мэриан.

– Кажется, я пережила ее, – сказала Мэриан.

Пьер улыбнулся. Чувство юмора – это хороший знак.

– Другого я от вас не ожидал.

Он проверил Мэриан пульс и попросил открыть рот, чтобы снять налет с языка деревянной палочкой. Поднеся палочку к свету, он получше рассмотрел ее, прежде чем убрать в бумажный пакет. Затем Пьер достал стетоскоп, изящную трубку из дерева и латуни, приложил один конец к груди Мэриан Освальд и стал слушать с другого. В первый свой визит он попросил пациентку произнести «и-и-и-и-и-и-и», что помогло ему убедиться в изначальном подозрении и диагностировать пневмонию. Сегодня он пытался расслышать усиленный хрип и потрескивание, трение ржавых легких о грудную клетку. Но не услышал ничего особенного – и это тоже следовало считать хорошим признаком.

– Что вы слышите? – спросила сиделка.

Пьер обернулся, взглянув на нее через плечо. Девушка всегда вертелась рядом во время обследований, задавая вопрос за вопросом: «Какая сегодня температура? Видите что-нибудь новое на этой палочке?» Зачем ей знать такие вещи? Ему их знать было положено, но все, что требовалось от нее, – это принести лед и сменить постельное белье. Если же она не задавала вопросов, то говорила, о чем ее не спрашивали: «Она сегодня ничего не ела, но я попросила Антуанетту приготовить бульон. За ночь она дважды сходила в умывальную». Бессмысленные сведения. Если она не могла сообщить ему о выстилке плевральной полости, о вероятности сердечного тромбоза или о каком-либо другом медицинском факте, ей следовало держать свои мысли при себе. Ему не нравились словоохотливые женщины. Женщина может делиться своими мнениями с дневником, но делиться ими с остальным миром ей не пристало.

– Я слышу легкие, – сказал Пьер.

– И как они звучат сегодня?

Пьер выдавил легкую улыбку.

– Прекрасно.

Поговаривали, что Джон подал запрос на квалифицированную медсестру, но потом увидел на улице, как эта девушка проявила сострадание к какому-то несчастному, и это так подействовало на него, что он взял и нанял ее. Пьер понимал, что Освальд очень нуждался в сиделке и что отчаяние может толкнуть человека на странные поступки, но склонялся к мнению, что Джону было бы лучше дождаться, пока больница удовлетворит его запрос.

Пьер снова повернулся к Мэриан:

– Состояние стабильное. Вы выкарабкиваетесь.

Мэриан несколько раз кашлянула, и девушка встала, чтобы взять таз, но Пьер поднял руку.

– Кашель уже должен быть пустым.

Когда кашель прошел, он убедился в своей правоте. Он встал и начать складывать инструменты в сумку – ему еще предстояло вернуться после полудня, – как вдруг в комнату вошел Джон.

Это был первый раз, когда Пьер увидел Джона с тех пор, как тот принял его на работу неделю назад. Он был одет в белоснежный льняной костюм, а его жесткие каштановые волосы были зачесаны набок. Круглые очки сидели высоко на носу. Пьер встал ему навстречу.

– Джон, это ты? – спросила Мэриан с кровати.

– Да.

– Ты пришел.

Она протянула к нему руку, но Джон остался стоять в дверях, как будто боялся приближаться к ней. Пьер много раз был свидетелем такой нерешительности – страха подойти к больному человеку.

– Как она? – поинтересовался Джон.

– Улучшения не наблюдается, – сказал Пьер. – Впрочем, как и ухудшения. Ничего существенного, должен сказать. На данный момент все, что мы можем, – это надеяться. Просто потребуется время.

– А ее легкие?

– Без изменений.

– Больше вы ничего не можете сделать?

– На сегодня – нет. Продолжайте постельный режим. Пусть она отдыхает.

В действительности существовали некоторые методы лечения, которые Пьер мог бы попробовать, такие как кровопускание или санация пораженной области, но они ему претили, а кроме того, он сомневался в их эффективности. Он видел сотни подобных случаев, и, насколько мог судить, Мэриан Освальд не была исключением. В легких у нее имелась жидкость, но немного, а в остальном ее организм был крепким, что служило хорошим признаком. Все хотели какого-то вмешательства, но, как подсказывал ему опыт, естественные силы организма часто оказывались наиболее целебными. Он, конечно, будет смотреть в оба. Если наметится ухудшение, он примет решительные меры. Но пока что рекомендует просто отдых. Через несколько недель Мэриан Освальд будет совершенно здорова, и, когда это произойдет, Джон Освальд пожмет ему руку, а все в зоне канала узнают о французе, который добился – кто бы что ни говорил – безоговорочного успеха.

Пьер снова наклонился, чтобы упаковать сумку, когда в комнату вошла с миской горячего бульона на подносе кухарка Освальдов, в фартуке, повязанном вокруг талии, и платке на голове.

– Доброго утра, – сказала она. – У меня суп для миссус.

– Антуанетта? – сказала Мэриан.

– Да, мэм.

Она вошла в комнату и поставила поднос на бюро. Повернулась, обведя взглядом всех собравшихся – Аду, мистера Освальда, миссис Освальд и доктора, – спросила:

– У нас гости? Поэтому шторы сегодня раздвинут?

Она хотела сказать что-то непринужденное, чтобы развеять тяжелую атмосферу, всегда витавшую в этой комнате, но по тому, как скривился высокий доктор, поняла, что поступила опрометчиво.

– Да, почему раздвинуты шторы? – спросил мистер Освальд, внезапно окинув взглядом комнату.

– Я сам задаюсь этим вопросом, – сказал доктор.

– Это не вы их раздвинули? – удивился мистер Освальд.

– Нет, что вы. Они уже были в таком положении, когда я вошел.

Тогда заговорила Ада, стоявшая у изголовья кровати.

– Миссус Освальд захотела их раздвинуть, – объяснила она.

Антуанетта, доктор и мистер Освальд – все посмотрели на нее.

– Что ты сказала? – спросил мистер Освальд.

– Миссус Освальд захотела раздвинуть шторы.

– Она так захотела?

– Да. И я подумала… ну, что свет может пойти ей на пользу.

– Вы подумали? – сказал мистер Освальд, насупившись. Он повернулся к доктору: – Это верно? Свет идет ей на пользу?

Пьер не сразу смог ответить. Ему стало неловко за Джона. Сначала кухарка с ее глупой шуткой, а теперь сиделка, которая даже не трудилась сказать «сэр», разговаривая с ним. Более того, Пьер был не просто смущен, а поражен, увидев, что Джон, которого он знал как властного человека, который и был властным человеком, не попытался приструнить ни ту ни другую. Но не успел Пьер что-то сказать, как Джон продолжил:

– Вы сказали, что ей нужен отдых. Полагаю, в таком случае шторам следует оставаться задвинутыми, не так ли?

Антуанетта подождала, но никто в комнате не пошевелился. Она жила у Освальдов уже восемь месяцев, и все это время их было только трое. Однако теперь завелась эта пигалица-полукровка с Барбадоса. Да, девушка была хорошенькой – Антуанетта с негодованием отметила, как подчеркивало талию и облегало бедра ее платье, – но почему она ходила без головного убора? Почему у нее не было ни манер, ни такта? У нее даже хватило дерзости бравировать тем, что в первую ночь в Панаме она спала в товарном вагоне, – чем тут бравировать, поражалась Антуанетта. Или так на Барбадосе воспитывают детей? Честно говоря, она была бы не против, если бы эта девчонка и дальше жила в товарном вагоне. Тогда бы все вернулось на круги своя. Последнее, чего она хотела, – это чтобы ее место заняла очередная юная бабочка, считающая, что пришла ее пора блистать.

Антуанетта решительно прошла через комнату к окнам и задвинула шторы.

– Темнота, однако, помогай людям отдыхать, – объявила она.

Миссис Освальд, лежавшая в постели, внезапно закашлялась так сильно, что села прямо, и Ада стала тереть ей спину, в то время как доктор и мистер Освальд с тревогой наблюдали за происходящим. Когда приступ кашля прошел, Мэриан снова прилегла. В горле у нее першило. В груди все сжалось. Все тело ныло. В то утро, еще до того, как пошел дождь, Ада простодушно спросила ее, хочет ли она, чтобы шторы были раздвинуты или задвинуты.

– Они задвинуты с тех пор, как я тут, но мне все время хотелось спросить. – Ада стояла у окна, готовая раздвинуть шторы по ее слову.

Ткань была из плотной парчи сливово-золотистого цвета. Мэриан вспомнила, как Джон задвигал их, когда она только перебралась в эту комнату.

– Джону нравится как сейчас, – сказала Мэриан Аде.

Ада подождала и спросила:

– И вам тоже?

От этого вопроса Мэриан чуть не расплакалась. Так редко кто-то спрашивал о ее предпочтениях, так редко ей давали возможность хоть что-то решать в своей жизни. Много лет назад Джон вошел в ее мир и сделал ее своей тенью.

Для всех он был важнее, чем она, умнее, интереснее. Так будет всегда. И осознание того, что она стала его тенью, омрачало ее.

– Нет, мне – нет, – ответила она, и Ада раздвинула шторы. В комнату хлынул свет.

Теперь же, когда Ада, Антуанетта, Пьер и Джон столпились вокруг нее, Мэриан сделала неглубокий, прерывистый вдох.

– Раздвинь их, пожалуйста, – сказала она. – Мне нравится, когда шторы раздвинуты.

В тех редких случаях, когда Миллисент Бантинг позволяла себе думать о смерти, ей виделась конница, мчащаяся по длинной грунтовой дороге, в конце которой стояла прикованной к месту, не в силах пошевелиться, она сама. Серые лошади фыркали и месили воздух копытами величиной с церковные колокола. Их гривы развевались. Миллисент убеждала себя, что таких лошадей не существует, но, даже когда она не видела перед собой длинную грунтовую дорогу, она слышала громовые раскаты их копыт, приближавшиеся к ней, и боялась, что смерть ближе, чем кажется.

Если бы с ней была Ада, она бы сказала Миллисент, что лошади – это лошади, что это не смерть и что с Миллисент все будет в порядке. Они бы, наверное, посмеялись над этими лошадьми, как смеялись, когда кто-нибудь пускал газы посреди церковной службы или когда Ада подражала недовольному маминому тону, обычно после того, как получала нагоняй, а мама уходила по делам. Или как в тот раз, когда птичка справила нужду на левое плечо Корделии Беннингтон и она закричала так громко, что целая стая зарянок вспорхнула с дерева и, хлопая крыльями, разлетелась врассыпную. Миллисент считала неправильным смеяться кому-либо в лицо, но, когда дело дошло до Корделии, которая смотрела на всех свысока, точно жила на верхушке дерева вместе с этими птицами, Миллисент не смогла удержаться. Было немного забавно наблюдать, как Корделия возвращается с небес на землю. Если бы Миллисент могла рассмеяться сейчас, ей бы ненадолго полегчало. А если бы даже не полегчало, то, по крайней мере, это отвлекло бы ее и помогло забыть о том, как ужасно она себя чувствовала, проболев целый месяц почти без всякого улучшения.

Когда Ада ушла, Миллисент первым делом встала с кровати и забралась в постель сестры. Так она чувствовала себя ближе к Аде, когда та была далеко. Миллисент натянула на себя стеганое одеяло, сшитое из кусочков мамой, умевшей творить чудеса иголкой и ниткой, и зарылась в него. В этой маленькой комнате, где их три кровати были расставлены вдоль трех стен буквой П, ее поразило, насколько иной вид ей открывался со стороны сестры. Кровать Миллисент стояла у задней стены дома, рядом с окном, которое она видела только краем глаза. Кровать Ады, стоящая изножьем к изголовью Миллисент, была обращена к тому же окну, и, когда Миллисент лежала там, ей было видно голубое небо. Возможно, этим и объяснялась разница между ними, подумала Миллисент. Глядя на бескрайнее небо, кто бы не подумал, что мир манит тебя?

По ночам, когда небо за окном темнело и появлялись звезды, перестук копыт слышался отчетливей. Тогда Миллисент чувствовала себя совсем слабой и телом и душой. Это было худшее время. Пока мама спала, Миллисент лежала в темноте, пытаясь представить, что будет, если перед ней возникнет эта конница. Что происходит с человеком, когда его забирают из одного мира в другой? Ты это почувствуешь? На что похож момент перехода? На что похож каждый последующий момент? А потом Миллисент плакала, потому что ей было страшно.

В дневное время все было по-другому. Когда мама кормила ее супом с клецками, температура спадала, а небо было голубым, Миллисент чувствовала прилив сил и думала, что если сможет продержаться еще немного, то, возможно, выкарабкается. Врач сказал, что ей поможет операция, и, хотя мысль об этом внушала ей почти такой же ужас, как и смерть, она бы согласилась, если больше ничего не оставалось. Умирать она была не готова. Что она вообще сделала в своей жизни? В течение семнадцати лет она ходила в школу, делала работу по дому, ела и убирала за собой. Во всем она была ответственной. Когда-то ей нравился один мальчик, отвечавший ей взаимностью, о чем Миллисент никому не рассказывала, даже Аде. Это был порядочный мальчик по имени Говард, и он слегка шепелявил, что Миллисент находила очаровательным, особенно потому, что он стеснялся этого. Несколько раз она встречалась с Говардом в бухте у моря, и они сидели там тайком ото всех и болтали, пока он застенчиво держал ее за руку, а однажды он поцеловал ее в губы и принялся целовать по всей шее, так что ей стало щекотно. А потом настал день, когда Миллисент целый час прождала его, обхватив руками колени, наблюдая за резвящимися на песке птичками, но Говард так и не пришел, а вскоре Миллисент увидела его с другой. Только что она считала его своим, и вдруг он стал чужим, а она была такой трусихой, что ни разу ничего ему об этом не сказала. Она просто отпустила его. Если бы она была больше похожа на Аду, то могла бы поднять шум. Могла бы высказать все Говарду и дать всем понять, что он не такой порядочный, каким хотел казаться. Но она была самой собой и, как ни старалась, не могла вести себя иначе. Временами ей хотелось быть другой, но она догадывалась, что в какой-то момент всем этого хочется, и поэтому, желая отличаться, все остаются прежними. В любом случае Говард с его дурацкой шепелявостью вряд ли стоил того, чтобы о нем думать. От него веяло холодом. Пожалуй, он напомнил Миллисент то, что мама говорила им с Адой раз десять, если не больше: «Негоже женщине сохнуть по мужчине». Миллисент полагала, что могла бы и одна сидеть у моря и сама держать себя за руку. Недаром у нее их две.

Люсиль вошла в комнату с чашкой ройбуша и подала его Миллисент. За последние три недели Миллисент выпила по глоточку немало чашек ройбуша, но ни одна из них, похоже, не оказала заметного эффекта.

– На вот, в этом свежий лаймовый лист, – сказала мама, помогая Миллисент сесть в постели.

Люсиль поднесла чашку к губам дочери. С утра она раз-другой приподнимала крышку формы, в которой бродил черный пирог, надеясь, что, если выпустит немного сладковатого ромового аромата, он поднимет Миллисент с постели. Но этого не случилось. Было еще рано. Постепенно аромат будет усиливаться – пирог будет готов к Рождеству, – но Люсиль не знала, сколько времени у них осталось. Она старалась не думать об этом. У нее не шло из головы, что доктор запросил пятнадцать фунтов за операцию. Она ходила в церковь спросить, могут ли они что-нибудь поделать (преподобный сказал, что они могут молиться), шила на продажу до боли в пальцах, обращалась к прошлым заказчицам, чтобы узнать, не сумеет ли заинтересовать их чем-нибудь новым, и миссис Каллендер разрешила ей собирать вишни с ее прекрасных деревьев и продавать на рынке. Но пятнадцать фунтов – это такая сумма, какую Люсиль отродясь не держала в руках, и, как бы она ни пыталась ее раздобыть, пока что ее усилия принесли всего два фунта, не считая молитв.

– Ну, как ты сейчас? – спросила Люсиль, когда Миллисент выпила чай.

– Так же.

Люсиль приложила руку ко лбу дочери.

– Хотя бы нет температуры.

Миллисент снова сползла под лоскутное одеяло и сказала:

– Перечитай мне письмо.

– Я же десять раз читала.

– Хочу снова послушать.

Люсиль сунула руку в накладной карман и вытащила маленькую открытку, которую держала сложенной вдвое. Бумага была плотной, и складка посередине напоминала косичку. Почтальон, принесший письмо, шел по дороге и кричал: «Бантинг! Бантинг!» – поскольку на домах не было номеров, которые подсказали бы ему, куда идти. В письме указывались только улица и фамилия. Когда Люсиль читала его в первый раз, ей приходилось внимательно вчитываться, чтобы разобрать слова, но теперь она уже запомнила все наизусть и продекламировала, сидя на кровати:

Люсиль сложила открытку и убрала обратно в карман. «Я в порядке». Эти слова вселяли в нее надежду. Каждый раз, как Миллисент умоляла ее прочитать письмо, она доставала его, боясь, что не увидит их, обнаружит, что запомнила неправильно или что они каким-то образом исчезли. Поэтому с облегчением увидела, что они на месте.

Миллисент тоже выучила письмо наизусть. Ей нравилось слушать, как мама читает ей вслух, но она то и дело проговаривала его про себя, пытаясь представить Аду на «большом корабле», как она его называла, а затем в далекой Панаме, где часто идут дожди. Странное дело, но Миллисент легко могла себе это представить, хотя все, что она знала о Панаме, – это истории, которые слышала от мужчин, вернувшихся оттуда с заработков, истории о крокодилах на болотах, о канаве, которую они рыли, глубже океана, и об озере, которое они выкапывали, такое огромное, что в нем уместился бы весь Барбадос. Из их прихода уехали тридцать два человека, и вернувшихся встречали как героев. После службы они стояли на паперти и рассказывали о своих приключениях, а люди собирались вокруг и слушали. Кто-то рассказывал о себе сдержанно, как, например, Энос Манн, говоривший только, что он усердно трудился, работал днем и ночью и рад тому, что внес свой скромный вклад во что-то такое большое. Другие же важничали, хорохорились, как, например, Эдвард Уэйнрайт, который приходил в церковь в новом костюме-тройке и по любому поводу доставал из жилетного кармана блестящие золотые часы, чтобы всем было видно, какие они золотые и блестящие. Открывая часы, он всегда старался, чтобы на них падал солнечный свет, и объявлял время, хотя никто его об этом не спрашивал. «Смотрю, уже четверть десятого!» «Сейчас ровно шесть!» Люди подобрее иногда отвечали: «В самом деле, мистер Уэйнрайт» или «Спасибо, будем знать», а другие – и в их числе мама Миллисент – просто закатывали глаза. Карманные часы дополнялись новой коллекцией шляп, по одной на каждое воскресенье месяца, и каждая была с пером – это так раздражало маму, что она называла его за глаза павлином. Иногда казалось, что каждый второй мужчина на Барбадосе уже побывал или собирался побывать в Панаме. Что касалось женщин, отважившихся на такое, то Миллисент слышала всего о нескольких, и ни одна из них не была такой молодой, как ее сестра. Ей с трудом верилось не только в то, что Ада это сделала, но и в то, что она это сделала ради нее.

Послушав, как мама читает письмо, Миллисент посмотрела в окно в другом конце комнаты. Ада была где-то там и, вероятно, ничего не боялась.

– Какую работу она, по-твоему, нашла? – спросила Миллисент.

– С ее-то характером! Какую угодно.

– Но ведь не прачкой?

– Нет, – фыркнула мама.

– Думаешь, она правда скучает по нам?

– Конечно.

Миллисент закашлялась.

– Кажется, без нее мне только хуже.

Возможно, дело было в коннице, которая, как чувствовала Миллисент, скакала неподалеку. Возможно, в том, что ей хотелось быть такой же смелой, как Ада. Внезапно Миллисент высказала то, что давно не давало ей покоя:

– Как думаешь, он по нам скучает?

– Кто?

В тот момент боль в груди Миллисент стала такой сильной, что она уже не знала, объяснялось ли это болезнью или чем-то другим. В эти дни ей постоянно не хватало воздуха, но она сделала самый глубокий вдох, на какой была способна, и сказала:

– Наш отец.

Люсиль чуть не выронила пустую чашку из-под чая, которую держала в руке. Ее плечи, ноги и бедра ослабли, и эта слабость перешла в голову. Как ответить на такой вопрос? Когда Миллисент была ребенком, она то и дело спрашивала об отце: «Как его звали? Каким он был? Почему он больше не приходит к нам?» Вопросы причиняли Люсиль боль, и она всегда считала, что, если ответит на них, эта боль опалит и девочек. Поэтому на все подобные вопросы Люсиль всегда отвечала так расплывчато, как только могла: «Успокойся. Нам он не нужен. Нам и втроем хорошо». Однако в тот момент, когда одна ее дочь была на другом конце света, а жизнь другой, как она опасалась, висела на волоске, Люсиль решила сказать правду. Что, если Миллисент отойдет к Господу, не зная о своем отце? Разве не лишит она дочь чего-то такого, о чем та имела право знать? Но что, если Господь только и ждет от нее этой правды, чтобы расчистить путь, и, как только Миллисент узнает об этом, он изымет ее из этого мира и приберет к себе?

Мысли Люсиль путались, голова у нее была вялой и мутной. Она снова нежно коснулась лба Миллисент – по-прежнему еле теплого – и, наклонившись, поцеловала ее в это место.

– Думаю, должен скучать, – сказала она через силу и оставила эту тему.

Миллисент думала, что знает об отце, хотя свои догадки держала при себе. Часто она задавалась вопросом, подсказывает ли то же самое интуиция Аде, но всякий раз, когда Миллисент пыталась это выяснить, сделав то или иное замечание, которое, как ей казалось, недалеко отстояло от правды, Ада и бровью не поводила. Миллисент присматривалась к ней. Мимолетный взгляд – и тот мог служить подтверждением. «Ты знаешь? Да. Я всегда знала. Значит, это правда? Да». Но Ада ни разу не выказала ни малейшего признака осведомленности, и Миллисент не хотелось быть той, кто просветит ее в таком вопросе. Иногда она думала, что ей самой было бы лучше ничего не знать. Мысль о том, что отец так близко, но никогда не видится с ними, угнетала Миллисент больше, чем если бы его вовсе не существовало. И что еще глубже ранило Миллисент, так это то, что он их бросил. Именно так она и считала: они были не нужны отцу, вот он и велел им убираться.

Плантация Кэмби находилась всего в трех милях от участка на Эстер-лейн, где стоял их заново отстроенный дом. Мама любила рассказывать эту историю, когда бывала в настроении. Она с гордостью вспоминала, как отстроила свой дом с несколькими друзьями, как они работали всю ночь, пока все не доделали. Смысл этой истории, как понимала ее Миллисент, заключался в том, чтобы показать Миллисент и Аде, какая у них умелая мама, и преподать им урок о том, что решительная женщина способна на такое: построить дом на ровном месте, а вместе с тем – и собственную жизнь. Мама никогда не уточняла, как она оставила поместье, а если Миллисент спрашивала, она лишь улыбалась и говорила что-нибудь о том, какой у них замечательный дом, как бы намекая, что теперь им живется куда лучше, чем ей жилось до того. Их дом и вправду был хорош. Он стоял на обочине длинной грунтовой дороги, приподнятый над землей, и Миллисент с Адой выросли, играя на крылечке, с которого было видно гигантское тамариндовое дерево, траву, испещренную солнечными бликами, трехногий котел Пеннингтонов, в котором дымилось рагу, и поленницу дров на крыльце миссис Каллендер.

Почти за год до того, как она заболела и Ада уехала в Панаму, Миллисент как-то раз отправилась в поместье. Ей захотелось увидеть, где они жили когда-то, где родились они с Адой. Захотелось увидеть человека, породившего их, потому что она думала, что знает, кто это.

Она часто гуляла одна, взяв с собой старую школьную грифельную дощечку, и находила подходящие места, где можно присесть и порисовать. Она рисовала птиц и деревья, а когда снова шла гулять, стирала прежние рисунки и рисовала что-то новое. Когда в тот день она взяла дощечку и вышла из дома, ни мама, ни Ада ничего не заподозрили.

Когда Миллисент шла по дороге, солнце заливало небо ярким светом. Прижимая к груди грифельную дощечку, она чувствовала, как колотится ее сердце при мысли о том, что она собирается сделать. Что, если он будет там? Что, если она увидит его? Что, если он увидит ее? Узнает ли он ее? Поймет ли, кто она такая? Она будет следить за его лицом, как иногда следила за лицом Ады. Поймет ли она по его лицу, что оказалась права, что они с ним одной крови? От этой мысли у Миллисент щемило в груди. Что, если она права? Что тогда?

Ее сердце забилось быстрее, когда она ступила в высокую траву. Обычно она все делала целенаправленно и обдуманно, но сейчас у нее не было никакого плана, кроме как дойти до плантации и постоять там в надежде увидеть лицо этого человека, посмотреть, не даст ли оно ей ответы на все волновавшие ее вопросы.

Когда она добралась до подъездной дорожки, ведущей к парку, то едва могла дышать. По обеим сторонам дорожки росли красные деревья, кивавшие ей на ветру. Она решила, что это, вероятно, добрый знак, и продолжила путь. Когда она обогнула изгородь из гибискуса, в поле зрения появился дом. Он был почти таким, каким представлялся ей. Двухэтажный, бледно-серый с белой отделкой. Наверху были изящные балкончики, а внизу – веранда. Вдалеке виднелись неподвижные крылья каменной ветряной мельницы. Чего она нигде не увидела, так это ни одной живой души, и догадалась, что где-то за домом есть место, где живут все работники плантации, место, где когда-то стоял и ее дом. Она подумывала прогуляться туда, просто чтобы посмотреть, но занервничала из-за того, что зашла так далеко. Стоять на этой усыпанной гравием дорожке было, возможно, единственным смелым поступком, который она совершила в своей жизни. Миллисент обернулась и посмотрела туда, откуда пришла, позволив себе на мгновение ощутить гордость. Она стояла и смотрела на уходящую вдаль извилистую дорогу, когда сзади послышался перестук лошадиных копыт. Оглянувшись через плечо, она увидела молодого чернокожего кучера, сидевшего с прямой спиной на облучке кареты, держа в руках кожаные поводья и хлеставшего по бокам запряженную лошадь. Миллисент затаила дыхание. Она быстро спряталась за большим деревом, крепко прижав дощечку к груди. И услышала, как возница сказал лошади: «Но-о-о». Когда карета приблизилась, Миллисент выглянула из-за дерева и, увидев под серовато-коричневым откидным верхом мужчину, угадала в нем Генри Кэмби. Он был в черной шляпе, отбрасывавшей тень на чисто выбритое лицо с длинным изящным носом. Он сидел один в карете и смотрел в ту сторону, где за стволом красного дерева стояла Миллисент. Ей ужасно захотелось, чтобы он ее заметил. Она вышла из-за дерева, чтобы быть на виду. И сжала дощечку так сильно, что хрустнули костяшки пальцев. Она следила за выражением его лица. Он был примерно в пятнадцати футах от нее. Миллисент смотрела и ждала, но лицо Генри Кэмби, усталое и одинокое, не изменилось, и у нее защемило в груди оттого, что она не могла понять, увидел ли он ее.

Генри Кэмби мчался в экипаже, опаздывая на встречу. Он увидел ее. Он подумал, что видит привидение, и изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица. Такое уже случалось. На плантации водились духи – об этом знали все. Это было одной из причин, по которой Генри старался хорошо относиться к людям. Он верил, что, если ты не был добр к кому-то при жизни, он почти наверняка вернется, чтобы изводить тебя после смерти.

За свои сорок с лишним лет Генри Кэмби трижды видел привидения. Первый раз, когда мочился за рядами тростника, достаточно высокого, как ему казалось, чтобы образовать своего рода занавес, пока он справлял нужду на южном поле. Дух завис над землей, танцуя на ветру, и раскачивался не в такт колышущимся стеблям тростника, что и насторожило Генри. Он почти разглядел лицо духа, но, как только Генри прищурился, стараясь узнать его, дух исчез.

Второе явление случилось в столовой. Неожиданное место, ибо что же там могло произойти, что заставило духа вернуться? «Или он просто проголодался», – подумал Генри и усмехнулся. Его жена Гертруда, сидевшая с ним за столом, бросила на него насмешливый взгляд. «У нас гости на ужин», – хотел сказать Генри, но сдержался. Не из-за опасения, что Гертруда решит, что он помешался, – он точно знал, что видит: полупрозрачного негритенка, сидящего за столом и расправлявшего салфетку на коленях в ожидании еды, – но потому, что они с женой вот уже несколько лет почти не разговаривали за столом. У них был брак по расчету, заключенный их родителями, полагавшими (как оказалось, ошибочно), что они составят хорошую пару. Детей, во всяком случае общих, у них не было, и их мало что связывало, кроме документов. Так или иначе, негритенок съел только первое блюдо, тушеного кролика, после чего исчез.

В третий раз Генри Кэмби столкнулся с привидением на своей плантации в котельной. Оно было отчетливей двух других. Это была женщина с четкими чертами лица, округлыми щеками, жесткими волосами и бровями, почти сходящимися на переносице. Генри узнал в ней одну из своих бывших работниц по имени Роберта, слегшую по болезни двумя месяцами ранее. Генри, к сожалению, замешкался с поисками врача, который мог бы ее осмотреть. Слишком замешкался. Когда же врач все-таки приехал, он заверил Генри, что смерть женщины произошла не по его вине, но Генри не мог простить себя. Он замаливал свой грех по ночам, истово и беспощадно, но чувство вины все равно не проходило. Он не мог отмахнуться от него. Вот почему, как он считал, Роберта вернулась. Он причинил ей зло при жизни, и она явилась ему после смерти. Это казалось вполне логичным. Однако первые два случая оставались для него загадкой, и он не чувствовал за них никакой ответственности. Его семья владела этим поместьем почти два столетия. Генри вступил во владение им не раньше, чем вернулся из лондонского университета. Мало ли что могло там происходить до тех пор. С первыми двумя, как он полагал, обошлись несправедливо еще до него, и их расплывчатые очертания только подтверждали это.

А теперь, получается, он увидел четвертое привидение? Девушку у дороги. Пугающе четкую, в чудном платье – цвета мешковины, с высоким вырезом – и с грифельной доской, прижатой к груди. Но не только это его поразило. Она напомнила ему девушку, которую он когда-то знал и любил. Это испугало его больше всего.

Генри сидел, охваченный страхом, пока карета тряслась по дороге. Он направлялся в город, чтобы получить ссуду в банке, а лошадью правил юноша из прихода Святого Фомы по имени Эли, работавший у него кучером последние две недели после того, как прежний уволился. Шел 1906 год, и цена за тонну тростникового сахара, который производила плантация Кэмби, опустилась ниже некуда. С тех пор как Генри вернулся из Англии, настали трудные времена. Жестокая засуха 1895 года, когда ничего не росло. Три года спустя ураган унес жизни более сотни несчастных. Затем, еще через три года, в июле, произошло наводнение, в результате которого погибло еще больше людей. А теперь на Барбадос вернулась засуха, земля горела. Неподходящие условия для производства сахара. Но Барбадос, конечно, всегда отличался непростым климатом. Более серьезной проблемой стал рост производства свекловичного сахара в Европе, что привело к снижению спроса на лучшие сорта сахара, производимые здесь. Другие землевладельцы, которых знал Генри, были вынуждены объединить свои поместья или, наоборот, разделить и продать часть земель. Некоторые из них объявили о банкротстве. И конечно, все это коснулось не только землевладельцев. Последствия коллапса ощущались по всему острову. Найти работу было практически невозможно. Каждый день на улицах встречались оборванцы. Учитывая сложившиеся обстоятельства, неудивительно, что все подавались в Панаму. Генри, как и все остальные, слышал истории о людях, которые уезжали и возвращались, заработав достаточно, чтобы купить себе участок земли или дом, – своего рода истории успеха, которые, если их повторить в массовом порядке, вполне могли бы преобразить весь остров. Как раз этого и боялись многие владельцы недвижимости. Баланс зависимостей менялся. От Генри ушли трое арендаторов, но он едва ли мог их винить. В эти дни было трудно сводить концы с концами.

Когда они проехали мимо «привидения», Генри чуть было не попросил кучера остановиться, но передумал. Он держал рот на замке, побарывая страх. Руку он положил на дверцу кареты. Целых пятнадцать минут, пока они добирались до банка, Генри держался за дверь и за свой страх.

Встреча в банке прошла успешно с точки зрения бизнеса, но все время, пока он говорил, пожимал руки и подписывал бумаги, Генри не мог перестать думать о девушке, которую увидел.

В тот вечер, вернувшись домой, Генри позвонил своему давнему адвокату Джей Ар Робинсону, одному из немногих людей на земле, которым, как он чувствовал, можно доверять, и попросил об одолжении:

– Не могли бы вы покопаться в газетах и архивах и найти сведения о женщине, которая, возможно, скончалась? Ее зовут Люсиль Бантинг.

Следующие несколько ночей, пока Джей Ар занимался поисками, Генри не спалось. Он не хотел верить, что это правда. Неужели Люсиль, женщина, которую он любил так сильно, что она затмевала все остальные чувства в его жизни, действительно умерла? Неужели ему действительно явился ее призрак? Он всегда лелеял надежду, что когда-нибудь увидит ее снова. Даже теперь, спустя шестнадцать лет после того, как она покинула поместье, он не перестал надеяться на это. Он никогда не думал, что в следующий раз увидит ее призрак. И как такое могло случиться? Он ведь был добр к ней, разве нет? Он поступил с ней как нельзя более справедливо. Он позволил Люсиль забрать дом и все, что в нем находилось, – фактически он настоял на этом, – поскольку понимал, что только так сможет защитить ее и девочек. Он очень хорошо знал, какой Гертруда могла быть в гневе. И то, что она сожгла всю одежду, которую Люсиль успела сшить для прислуги, побросав ее в огромный костер в поле, на виду у всех, только подтверждало его опасения. Он должен был отпустить Люсиль. Не потому, что она была ему безразлична, а совсем наоборот.

В тот самый момент, как Генри увидел Люсиль позади своего дома, он был сражен. По-другому и не скажешь. И с тех пор не мог перестать думать о ней. Посреди ночи он выбирался из дома и, мягко ступая по траве, крался в темноте к двухкомнатному домику, отстоявшему от его собственного на двести пятьдесят шесть шагов. Он каждый раз считал шаги, чтобы измерить расстояние и свое растущее предвкушение. Если бы кто-нибудь увидел его, он бы сказал, что Генри страдает лунатизмом.

Он никогда не стучался. Он просто входил. Так они договорились. Он осторожно прикрывал за собой дверь, и они оставались наедине. Когда он пришел к ней впервые, то признался, что никогда еще не делал ничего подобного. Ему захотелось, чтобы она это знала. Она очень удивилась и спросила:

– Ты никогда не был с женщиной?

Он рассмеялся и сказал, что она не так его поняла. Он занимался этим, но ни разу с кем-то из своих работниц.

– Значит, так ты обо мне думаешь? – спросила она, и он испугался, что обидел ее, но лукавый изгиб ее бровей и губ подсказал ему, что она его дразнит.

– Нет. Но я о тебе думаю. Часто.

– Насколько часто?

– Настолько, что встаю с постели и иду к тебе.

При этих словах она нахмурилась, и на лице у нее появилось тревожное выражение, словно она его предостерегала.

– Но эти ночи – это все, что может быть между нами.

Он понял, что она права. Как понял и то, что эти ночи – все, чего она хотела. Ночную интрижку, не более того. Когда он появлялся, она обычно подходила к нему и молча расстегивала его ночную рубашку. Даже когда Люсиль забеременела – он был уверен, что от него, – они держали свои отношения в секрете. Генри приносил из дома пакетики со льдом и прикладывал к ее распухшим ступням. Приносил сладкие булки, которых никто не хватится, и пакетики с сахаром. Когда он погружал палец в крупный песок, Люсиль с улыбкой наклонялась и слизывала все до последней крупинки.

Когда родилась малышка – они назвали ее Миллисент, – Генри продолжал приходить к ней по ночам. Он уже мог проделать эти двести пятьдесят шесть шагов с закрытыми глазами. Люсиль все так же расстегивала его рубашку, но теперь Генри лежал, баюкая на груди дочку. Он всегда считал, что жизнь у него удалась и, какими бы богатствами он ни владел, те ночи в двухкомнатном домике делали его счастливей, чем все, что было до этого, и все, что будет после.

Когда же Люсиль забеременела во второй раз, что-то изменилось. Генри так и не понял, что именно.

Однажды Гертруда проснулась посреди ночи и, к своему удивлению, обнаружила, что ее мужа нет в постели. Обычно она спала как убитая, но в тот день кухарка подала на ужин что-то такое, что вызвало у Гертруды несварение желудка, и она проснулась ночью по нужде. После этого она зажгла свечу и прошла с ней по всем открытым комнатам, чтобы в результате убедиться, что Генри нет ни в одной из них. Она звала его шепотом, но он не откликался. Тогда она позвала громче, не заботясь о том, кого может разбудить, но на ее зов откликнулась только горничная, просунувшая голову в холл, и Гертруда, раздосадованная тем, что у девушки хватает наглости совать нос в ее семейные дела, резко велела ей вернуться в постель. Гертруда в ночной рубашке подошла к входной двери и обнаружила, что она не заперта. Что-то было не так. Входную дверь всегда следовало запирать на ночь. Никто не знает, когда может вспыхнуть восстание, и нужно, конечно, думать о безопасности. Она повернула дверную ручку и убедилась, что была права. Она сказала себе, что кто-то, возможно, просто забыл запереть дверь, но тут же поняла, что дело в другом. Генри ушел из дома. А она знала мужчин достаточно, чтобы догадаться, зачем они уходят тайком из дома среди ночи. Она вперилась в ночную тьму и издала тягостный вздох. Утром, когда Генри появился за завтраком, Гертруда не спросила его, где он был. Она хотела посмотреть, не скажет ли он ей сам. Но какое там. Гертруда молча пила чай и смотрела, как Генри, ее муж, намазывает маслом хлеб.

На следующую ночь Гертруда постаралась не заснуть. Она лежала в постели рядом с Генри, притворяясь спящей, и ждала, что будет. Около одиннадцати часов Генри выбрался из постели. Гертруда заворочалась, якобы во сне. Она застонала и перевернулась. И добилась своего. Генри вздрогнул и вернулся в постель. Она помешала ему уйти. Вот так просто. Она сделала это не из-за любви, per se[25], – Гертруда никогда не любила Генри, – а из чувства собственности. Он был ее мужем. Перед Богом, как они заявили однажды.

В течение следующих недель и месяцев так часто, как только могла, – пусть бессонница и подтачивала ее силы, – Гертруда притворялась, что спит и просыпается, тем самым удерживая Генри. Оставалась вероятность, что он уходил куда-то в те ночи, когда сон против воли одолевал ее, но по утрам Генри хранил молчание. А через несколько недель Гертруда услышала, что одна из их работниц, негритянка, родившая двух девочек, переезжает с территории поместья, и более того, что Генри разрешил ей взять с собой дом. Тем самым ее муж, по сути, рассказал Гертруде все, что ей хотелось знать.

День за днем Франсиско одевался, выходил из дома и осматривал землю в поисках следов на грязи, но напрасно. В доме на подоконнике стояла плошка с солью, оставленная с вечера. Стулья за столом не были сдвинуты ни на дюйм. Яичница оставалась нетронутой. Франсиско в ступоре спускался к берегу, отвязывал лодку и забирался в нее. Гребя в резком утреннем свете, он оглядывался на берег, на дом, на видимую часть дороги, но сын так и не появлялся.

Первое время Франсиско плыл к берегу по вечерам с проблесками надежды. Может, он войдет в дом, а Омар уже там. Может, он будет сидеть за столом, потирая глаза. Может, будет стоять у корыта и приводить себя в порядок. Может, Франсиско не придется доживать свою жизнь в одиночестве, потеряв единственных двух человек, которых он любил. Но каждый раз, как Франсиско с надеждой входил в дом, Омара там не было. И после нескольких дней такого разочарования Франсиско стал возвращаться на берег с чувством, близким к ужасу. Его тошнило от мысли, что сейчас он войдет в дом и опять – уже в который раз – не увидит сына. Если мальчик пропал, то что же с ним случилось? Правда ли он, как Франсиско думал с самого начала, нашел новое жилье, подальше от отца? Неужели шесть месяцев молчания между ними окончательно оттолкнули его? Или же – Франсиско гнал от себя эту мысль – случилось что-то гораздо худшее? От этого его и тошнило, так что в те дни Франсиско не раз перегибался через борт лодки, и его рвало. Он подумывал о том, чтобы пойти искать сына, но это тоже вызывало удушающее чувство страха. Ведь, если он станет искать, как знать, что он найдет? Нет уж. Франсиско рассудил, что легче жить в мире иллюзий, которые, в конце концов, не так уж сильно отличаются от надежды, чем встретиться лицом к лицу с правдой.

После того как Эсме пропала, Франсиско несколько лет не рыбачил. У него не было выбора. Он не мог целый день сидеть в лодке с ребенком и не мог оставлять его дома. Поэтому Франсиско купил козу с кривыми ногами и стал доить ее, а потом наливал молоко в марлю с вареным рисом и давал сосать Омару. Кроме того, он делал ему пюре из подорожника и папайи, отваривал имбирь и зелень. Когда коза умерла, он разделал ее и съел. Пока Омар спал, Франсиско делал лодки наподобие своей и, привязав Омара к груди, тащил их в город и продавал. Тем они и пробавлялись.

Но как только Омар достаточно подрос, чтобы оставаться дома одному, Франсиско снова стал рыбачить. На воде он понял, что стал ближе к Эсме. Он опирался на колени в лодке и заглядывал за борт. Проводил рукой по воде, и она сверкала на солнце. Если Эсме была волшебницей – а он верил в это, – то она могла вернуться. Он шептал ее имя (вдруг она его слышит?) и иногда нырял в воду. Под водой он видел ненамного больше, чем с лодки, но продолжал нырять снова и снова в течение многих лет – не только от горя и отчаяния, но и потому, что иногда, погружаясь под воду, он отчетливо слышал – вот же чудо – аромат фиалок.

В 1899 году, через девять лет после того, как Эсме превратилась из самого волшебного создания, когда-либо ходившего по земле, в самое трагичное создание, когда-либо уходившее в море, разразилась война. В то время Панама была самым западным департаментом Республики Колумбии, и, хотя война началась как сражение между либералами и консерваторами в департаменте Сантандер, расположенном дальше к востоку, довольно скоро она распространилась, как разлитые чернила, по всей стране. Франсиско помнил, как слышал оглушительный грохот канонерок, стоявших в Панамском заливе. На улицах города он видел детей, одетых в военную форму настолько большего размера, что даже с туго затянутыми ремнями они напоминали смятые мешки, – детей, которых отправляли на войну. Когда Викториано Лоренцо, лидер либералов, доблестно сражавшийся за права своего народа, был казнен на площади Чирики расстрельной командой из двенадцати солдат, людей охватило смятение. И все же привычная жизнь так или иначе продолжалась. Франсиско ловил рыбу и ходил на рынок, где люди обсуждали все события войны: в один день либералы одерживали победу при Ла-Негра-Вьехе, в другой день консерваторы убивали двести человек, то тут, то там, око за око, пока уже не стало непонятно, кто именно берет верх. Хоакин, стоя за прилавком, с жадностью просматривал газеты, а вокруг собирались люди, в том числе и Франсиско, которым он рассказывал, что вычитал. О сожженных горных деревнях, о блокаде реки, о перестрелке на мосту. Война бушевала три года. И вот однажды, в ноябре 1902 года, прибыл военный корабль из Соединенных Штатов, корабль со странным названием «Висконсин», которое никто не мог выговорить. По словам одних, он был большим, как Ноев ковчег, другие считали, что он только выглядел таким большим, потому что Панама была такой маленькой. Франсиско считал, что и те и другие говорят одно и то же, только упускают главное: Соединенные Штаты вмешивались в дела Панамы. Но на этом корабле был заключен мирный договор, и самая кровопролитная война на памяти Франсиско подошла к концу.

После мучений войны все в стране были измотаны и взвинчены. Вместо того чтобы обсуждать сражения и то, какое оружие перевозили в ящиках из-под роялей, какие мосты получили повреждения и сколько тысяч человек погибло, все, кого Франсиско видел на рыбном рынке, начали громко обсуждать идею una separación[26] от Колумбии. Поначалу об этом говорили украдкой. Франсиско почувствовал, что даже само это слово было каким-то лживым. Отделение. Как будто все это могло пройти гладко. Но со временем такие разговоры становились все более эмоциональными. Всю свою жизнь он слышал, как панамцы мечтали о том, чтобы стать отдельной страной. За восемьдесят с лишним лет, прошедших после провозглашения независимости от Испании, панамцы не раз пытались выйти из состава Колумбии, надеясь, что смогут отстаивать свои интересы без оглядки на прихоти и требования Боготы[27].

Разница между прежними разговорами о La Separación и теперешними заключалась в том, что сейчас на стороне панамцев был кое-кто, с кем приходилось считаться, – Соединенные Штаты Америки. Соединенные Штаты, как Хоакин объяснял всем, кто его слушал, хотят построить канал. Некоторые торговцы на рынке, помнившие, что двадцатью годами ранее французы заявляли то же самое, смеялись над этим. Французы надрывались девять лет, а потом уплыли восвояси, добившись весьма скромных результатов. Да ведь люди со времен Христофора Колумба хотят проложить канал через перешеек, и до сих пор никому еще этого не удалось. Что такого есть у североамериканцев, что позволяет им рассчитывать на успех?

– Борзость, – говорил Хоакин, и Франсиско, достаточно хорошо знавший друга, слышал в этом слове похвалу.

Хоакин резюмировал прочитанное. Соединенные Штаты пытались договориться с правительством Боготы о заключении договора, по которому они предлагали выплатить десять миллионов долларов плюс выплачивать по двести пятьдесят долларов ежегодно в течение ста лет, если Богота предоставит им права и суверенитет над территорией шириной в шесть миль вдоль всего канала. Хоакин продекламировал условия не без мелодраматизма.

– А знаете, что ответило правительство на это предложение? – спросил он. – Оно ответило «нет»!

Франсиско вежливо слушал. Хоакин разделял мнение многих панамцев, которые верили, что крошечная полоска земли, где они живут, была избрана Господом Богом для великой цели и что канал через перешеек наконец принесет Панаме процветание, которого она заслуживает. В их понимании то, что Богота отказывала им в их богоданной судьбе, а вместе с тем и в будущем богатстве, было святотатством. В понимании Франсиско пусть бы лучше их оставили в покое.

Панамцы, выступавшие за отделение, стали после этого активней заявлять о своих взглядах. Каждый раз, как Франсиско приходил на рынок, Хоакин рассказывал о беспорядках и мятежах. Франсиско замечал в гавани новые корабли – сперва один с колумбийским флагом, а затем другой, с флагом Соединенных Штатов, как бы в пику первому, – и это наводило на мысль, что затевается что-то серьезное.

– Соединенные Штаты не примут такой ответ, как «нет», – не унимался Хоакин. – С их помощью мы наконец получим наш канал.

Только позже Хоакин и Франсиско поняли, что сделали Соединенные Штаты. Они не просто выступили против правительства в Боготе – они негласно предложили военную поддержку панамским сепаратистам. Ведь в случае отделения Соединенные Штаты смогут попытаться заново договориться о заключении договора о канале, только на этот раз со страной, которая сама того хотела. Однажды в ноябре 1903 года люди услышали, что двух колумбийских генералов посадили в тюрьму, и увидели, как из гавани отплыл колумбийский корабль, после чего прошел слух о рождении Республики Панама.

В какой-то день Хоакин встал на ящик на рыбном рынке и помахал газетой. Временная хунта опубликовала обращение под названием «Манифест Панамской Независимости».

– Слушайте сюда! – сказал Хоакин, и все обратились к нему. – Тут говорится: «Трансцендентный акт, совершенный в спонтанном порыве жителями Панамского перешейка, является неизбежным следствием ситуации, с каждым днем принимающей все более серьезный оборот. Панамский перешеек управлялся Республикой Колумбией с той же узколобостью, какой в прежние времена отличались европейские государства в отношениях со своими колониями, – население и территория перешейка служили ей источником финансовых ресурсов, и не более того».

Франсиско смотрел, как люди кивают на это.

Через несколько минут Хоакин дошел до следующей части:

– «Народ перешейка ввиду этих печально известных событий решил восстановить свой суверенитет и вступить на путь свободных и независимых наций, чтобы самому решать свою судьбу, обеспечивать стабильное будущее и выполнять обязательства, возложенные на него самим расположением его территории и ее огромными богатствами».

Все зааплодировали.

– ¡Viva el Istmo Libre![28]

Франсиско смотрел на них как на дураков. Люди ходили с горящими глазами и повторяли эти слова: «Мы вступили на путь свободных и независимых наций! У нас своя судьба!» Эти слова их опьяняли. Но Франсиско считал, что понимает то, чего они не понимают. Быть независимым и выполнять обязательства – это две разные вещи. Панама, отделившись от Колумбии, просто сменила курс и подстроилась под Соединенные Штаты.

В последующие годы причин для недовольства у Франсиско было хоть отбавляй. Ему не нравилось, что американские иммигранты, хлынувшие в Панаму, приносили с собой свою странную музыку и еду. Не нравилось, что мало кто из них пытался выучить испанский и что новые власти ввели налоги на товары, ввозимые в зону канала, даже на товары из других частей Панамы. Никто о таком отродясь не слыхал. Налог на товары, ввозимые из Панамы в Панаму – это что-то несусветное. Ему не нравилось, что повсюду внезапно развесили флаги Соединенных Штатов, реявшие на морском ветру, не нравилось, что улицы вымостили булыжником, как будто в том была какая-то нужда, что названия многих улиц и площадей, знакомые ему с детства, изменились и что везде, куда ни плюнь, возникали новые магазины, новые отели, новые рестораны, ни один из которых не был Франсиско по карману. Мир, каким он его знал, стремительно разрушался.

Но окончательно все это опротивело ему после случая с бочкой.

Дом Франсиско был крайним на дороге, ведшей к берегу, и никто посторонний не ходил к ним с Омаром, поэтому он очень встревожился, когда однажды поутру, года через полтора после заключения договора, проснулся от сильного шума, который принял сперва за нашествие саранчи, иногда наводнявшей прибрежные территории, стрекоча о свои сухие панцири и вереща безумным хором. Он сел в постели. Солнце еще не взошло, но уже притаилось где-то за горизонтом, давая слабую видимость.

Франсиско в замешательстве огляделся, пытаясь вспомнить, когда в последний раз прилетала саранча. Обычно их нашествия случались со строгой периодичностью – раз в три года, раз в семь лет, – и, хотя Франсиско не помнил, сколько лет прошло с последнего раза, он был уверен, что сейчас не их год. Он встал с постели и заглянул в комнату Омара, но сын спал. Замешательство Франсиско возросло. Как мог Омар спать в таком шуме? Или это шумело у него в голове? Франсиско пошерудил пальцами в ушах, вычищая серу, но шум только усилился.

Боясь того, что он мог обнаружить, Франсиско прокрался по дому и очень медленно открыл входную дверь. То, что он увидел на дороге, за кустами алоэ во дворе, улитками и лягушками, копошащимися в грязи, было не стаей саранчи, а толпой людей. Он едва различал их в утреннем полумраке. Но это, без сомнения, были мужчины, четверо или пятеро, шедшие и свистевшие, неся что-то – Франсиско не понял, что именно, – словно на параде. Франсиско смотрел, как они прошли маршем по дороге и остановились перед его домом. И снова ему подумалось: «Неужели это все у меня в голове? Неужели это только сон?»

Один из мужчин отделился от остальных и сказал на ломаном испанском:

– Привет! Мы – бригада фумигаторов.

Когда он подошел к нему через двор, Франсиско, выглядывавший из-за двери в одних трусах, увидел, что это белый. А в руках он держал алюминиевый бидон из-под масла.

Франсиско не знал, что значит «бригада фумигаторов», и подумал, что это, вероятно, какая-то военная операция.

– Опять война началась? – спросил он.

Человек на это рассмеялся.

– Да. Можно и так сказать. Война с комарами.

Вот уж чего Франсиско не ожидал услышать. После этих слов несмотря на то, что он один из всех стоял в трусах, Франсиско почувствовал жалость к человеку с бидоном, поскольку тот либо совсем не умел шутить, либо был настолько слабоумен, что считал войну с комарами стоящим делом, как будто кто-то мог победить комаров. Франсиско, всего несколько минут назад напуганный и сбитый с толку, неожиданно почувствовал, что баланс сил переменился, и посмотрел на несчастного помешанного сверху вниз.

Он вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь. Улыбнувшись, просто чтобы подыграть несчастному, он спросил:

– Чем я могу помочь?

Тот не ответил, но кивнул и свистнул остальным членам бригады, все еще стоявшим на дороге. Остальные были смуглыми, хотя, похоже, не панамцами, и они немедленно устремились к дому, быстро и проворно окружая его с разных сторон и переговариваясь по-английски, а Франсиско наблюдал за ними сначала с удивлением, а затем и с тревогой, когда один из них прислонил лестницу к крыше дома, другой нарвал газету на длинные полосы и начал приклеивать их к окнам, а третий что-то налил в алюминиевый бидон.

– Что это вы делаете? – прокричал Франсиско человеку, забравшемуся на крышу. – Там нет комаров!

Зрелище всех этих людей, обрушившихся в своей бессмысленной суете на его домик, было до того странным, что часть его разума все еще цеплялась за мысль, что это какой-то нелепый сон.

Но когда человек, первым обратившийся к Франсиско, поджег жидкость в бидоне и сказал, что ему нужно внести его в дом, Франсиско бросился к двери и раскинул руки, не давая прохода.

– Не знаю, чем вы тут занимаетесь, но спалить мой дом я вам не дам.

– Огонь не вырвется наружу, – объяснил человек. – Нам нужен только дым. Чтобы передушить там всех комаров.

Франсиско счел это полной ахинеей, как и все их действия. К тому же в доме был Омар. Даже если он уже не спал.

– В дом я вас не пущу, – сказал Франсиско.

Человек нахмурился. Над горизонтом показалось солнце, и Франсиско стал яснее различать происходящее. Человек держал в руке чадящий бидон из-под масла.

– Тогда вас оштрафуют, – предупредил он по-испански.

– Оштрафуют? За что это? За то, что не дал вам поджечь мой дом? Кто вас сюда прислал?

– Америка.

Франсиско встал в стойку.

– Вы про Северную Америку?

– Я про Америку.

– Но это тоже Америка. Мы американцы.

– Кто это мы?

– Все местные.

Человек ткнул себя в грудь и медленно, с расстановкой проговорил по-испански:

– Я – американец. Они – вест-индийцы. Вы – панамец.

Франсиско в запальчивости ткнул пальцем в грудь себя и так же медленно проговорил:

– Я родился здесь, в этих Америках. Посему я – американец.

Человек вскинул брови.

– Мы, – сказал Франсиско, – были американцами задолго до вас.

Наступила пауза. А затем человек под пристальным взглядом Франсиско просто пожал плечами.

– Еще год назад вы были колумбийцем. А теперь, пожалуйста, отойдите.

Но Франсиско не сдвинулся с места.

– Говорите, это Соединенные Штаты прислали вас сюда? Спалить мой дом?

– Избавиться от комаров.

– Но это невозможно.

– Мы попытаемся. А теперь, если вы посторонитесь…

Франсиско твердо стоял перед дверью точно живая буква Х, несмотря на то что был в одних трусах.

Человек смерил его суровым взглядом.

– У меня есть приказы. А если вы не подчинитесь, вас оштрафуют или посадят.

Франсиско понял, что произошла еще одна перемена, и теперь люди, находившиеся у него во дворе и ползавшие по всему дому, считали дураком его, это он стал объектом их жалости, поскольку возомнил о себе, что может противостоять мощи Соединенных Штатов и не быть раздавленным, как вредное насекомое. И возможно, так оно и было.

– Нет, – сказал Франсиско.

Человек посмотрел на него с удивлением.

– Вы поняли, что я сказал?

– Я вас не пущу.

– Как вас зовут?

Но Франсиско все так же стоял, раскинув руки и расставив ноги, и молчал.

И, наконец, издав глубокий вздох досады, человек отошел во двор, поставил бидон с огнем на землю и залил его водой. Остальным он велел по-английски спуститься с крыши. Взвалив лестницу на плечи, они двинулись обратно к дороге. Напоследок белый человек подошел к бочке с дождевой водой, стоявшей рядом с домом, слишком тяжелой, чтобы ее можно было поднять. Человек повалил бочку, и Франсиско с ужасом увидел, как вода, которую он собирал месяцами, хлынула на землю, превращаясь в грязь.

– Никаких открытых емкостей, – вот и все, что сказал человек.

После этого бригада покинула его двор, а Франсиско стоял и смотрел им вслед. Они направились обратно по дороге, в сторону дома доньи Руис, где, возможно, попытаются проделать то же самое. Кто их знает? Все, что Франсиско знал, – это то, что не пустит их в свой дом и, если они вернутся, он снова даст им отпор.

Как бы то ни было, они не вернулись, потому что границы для проведения фумигации были пересмотрены и дом Франсиско оказался за их пределами. Основной упор власти сделали на городе. Но Франсиско этого не знал. Увидев, что никто не вернулся, он расценил это как свой личный успех. Он прогнал их. Он сорвал с окон газетные полоски и скомкал их, а клей счистил, и единственное, что осталось у него от этой встречи, – это едкое чувство неприязни к назойливым янки, которые вторглись в Панаму, как саранча.

Это же едкое чувство захлестнуло Франсиско много месяцев спустя, когда Омар сказал ему, что получил работу на канале. От одной мысли об этом Франсиско взбеленился и потребовал, чтобы Омар перестал говорить то, чего он не хотел слышать.

К сожалению, это подействовало. Он даже не ожидал такого эффекта. Омар не только перестал говорить то, чего Франсиско не хотел слышать, но и вообще перестал говорить, и Франсиско, охваченный гневом и досадой, решил, что тоже будет молчать целый день. Целый день он ходил мимо Омара, не глядя на него, совершенно игнорируя.

На этом ему следовало остановиться, донеся до сына свою точку зрения, но, когда Франсиско проснулся на следующий день, в нем все еще кипело возмущение, и он продолжил молчать. Возможно, два дня молчания образумят мальчика, заставят признать свою неправоту. На третий день, увидев, что его молчаливый протест не принес результата, Франсиско испытал безмерное разочарование. Временами он чувствовал, что Омар смотрит на него, но мальчик не заговаривал с ним, не признавал вины, не просил прощения, вообще ничего не говорил, и Франсиско понял, что они оба влипли. Они, словно два петуха, которые ходят кругами, щелкая клювами, охваченные духом соперничества, не хотели давать спуску друг другу. Франсиско решил, что первым не уступит. Упрямство, порожденное чувством своей правоты, быстро переросло в упрямство, подкрепленное гордостью.

Так прошло без малого шесть месяцев, в течение которых Франсиско не сказал сыну ни слова.

Не раз он просыпался с твердым намерением нарушить молчание. Иногда ему хотелось сказать: «Я сожалею. Давай прекратим это», и они могли бы жить дальше. В другие дни он думал, что лучше притвориться, как будто ничего такого не было, сказать что-нибудь банальное: «Бананы желтые» – и посмотреть, как отреагирует Омар. Они могли бы устроить диспут о том, что иногда бананы зеленые, иногда коричневые; неважно, о чем бы они говорили, главное, они бы говорили. А иногда Франсиско думал, что лучше просто сказать какое-нибудь слово, совершенно любое – «бабочка», «окно», «ложка», – и оно одно разобьет стену молчания, воздвигнутую между ними. Но всякий раз, как Франсиско открывал рот, он не мог вымолвить ни слова. В нем все еще кипело возмущение, но дело было даже не в этом. Язык его просто не слушался, и он вполне бы мог решить, что заболел, да только когда он ходил на рыбный рынок, то разговаривал с кем угодно, и его голос звучал, как всегда, громко и четко. С одним Омаром его одолевала немота. Пока его сын не бросит работу на чужаков, решивших подчинить себе морскую воду, Франсиско будет нем как рыба.

Одно дело – не разговаривать с кем-то. Но совсем другое – не разговаривать ни с кем. Все то время, пока Омар не приходил домой, Франсиско некого было игнорировать. В какой-то момент он начал чувствовать, что погибает. Он вставал посреди дома и кричал: «¡Hola!»[29], лишь бы услышать свой голос, почти полгода не звучавший в этих стенах. Он кричал: «Дождь топит лягушек!» Кричал: «Не понимаю я этой жизни!» А потом стоял, слушая эхо, и чувствовал себя еще хуже.

Когда Франсиско ходил на рынок, он общался с Хоакином, но это общение всегда больше сводилось к выслушиванию. Хоакин любил поговорить обо всем, что приходило ему на ум, – о погоде, о жене. Однажды Франсиско подошел к прилавку Хоакина со своим уловом, и Хоакин завел речь о панамах:

– Скажи мне, друг мой, что это за шляпы такие, панамы?

Франсиско ответил, что не знает.

– Ты видел соломенные шляпы, какие носят так называемые важные люди?

– Нет.

Хоакин слегка опешил и глянул на Франсиско с раздражением.

– Ты что, никуда не ходишь?

– Я сюда хожу.

– Да, сюда, прекрасно. Но, кроме этого, там есть еще целый мир. – Хоакин повел рукой в сторону города, да и всей страны, простиравшейся за гаванью.

Франсиско пожал плечами.

– Что ж, если бы ты куда-нибудь пошел, ты бы их увидел. Они стали неотъемлемой частью облика мужчин определенного положения. Светлые такие изящные шляпы с черной лентой.

– Ты про эквадорские шляпы?

Хоакин хлопнул в ладоши.

– Ты все же не безнадежен! Да, эквадорские шляпы! Разве янки не знают, что их делают в Эквадоре? Но теперь они называют их панамами. И за счет этого продают.

– Как это?

Хоакин склонился над добытой за день рыбой и принялся ее перебирать, перетасовывая скользкие серебристые тельца.

– А ты как думаешь?

– Они используют название нашей страны?

– Они используют нас с потрохами, как им угодно. – Хоакин поднял одну рыбу за хвост. – Это как с рыбой. Чешую можно использовать для украшений, глаза – для наживки, мякоть – в пищу, а кости – на суп, и, когда все это пустишь в дело, от рыбы уже ничего не останется. – Он отбросил рыбу в сторону.

Франсиско уставился в пустоту, оставшуюся в воздухе. Он вспомнил, каким оптимистом, полным надежд, был Хоакин во времена La Separación.

– Я его называю La Boca.

– Кого «его»?

– Канал.

– Словно это пасть?

– Да. Он нас пожирает.

Хоакин мрачно кивнул:

– Ты прав, мой друг. Мы как эта рыба.

Примерно через неделю отчаяние одолело Франсиско, и он зашагал по дороге к дому доньи Руис. Было воскресенье, день отдыха, и Франсиско нашел ее лежащей в гамаке, натянутом между двумя кедрами. Ее глаза были закрыты, а руки сложены на груди, как у мертвой.

Франсиско подошел к гамаку и остановился, глядя на донью Руис. Она лежала босая, одетая в красочно вышитую бату.

Не открывая глаз, она сказала:

– Зачем пришел?

Франсиско моргнул, а затем сказал насмешливым тоном:

– Разве вам не все известно?

Он увидел, как донья Руис ухмыльнулась.

– Ой… Заговорил.

Пристыженный, Франсиско закрыл рот. Донья Руис открыла глаза и уставилась на него. Франсиско боязливо отвел взгляд.

– Пять месяцев и двадцать два дня по моим подсчетам, – сказала донья Руис. – Долгий срок для человека, чтобы прикидываться камнем.

Франсиско пришел не затем, чтобы слушать нотации.

– Вы знаете, где он?

– Я знаю, где его нет.

– Где?

– Здесь.

Франсиско захотелось плюнуть на старую каргу. Почему он решил, что она ему поможет? Только потому, что однажды она предсказала, что он женится на Эсме? Это любой мог предсказать. Любой, взглянув на них двоих, мог бы сказать то же самое. Это и предсказанием не назовешь. Обычная смекалка и здравый смысл. Давным-давно он зарекся приближаться к донье Руис и теперь пожалел, что пришел. «Где он?» – «Не здесь». Конечно он не здесь. Франсиско предупреждал Омара держаться подальше от этой старой клячи. Лучше бы он сам последовал своему совету.

– Ты искал его? – спросила она.

– Нет.

– Нет? Так чего же ты ждешь? Что пропажа сама к тебе придет? Открой глаза, Франсиско Аквино. Рот – это одно, но тебе надо открыть глаза.

Тут уже она рассмеялась над ним, и это его ранило и разозлило.

Франсиско попятился, а она продолжала смеяться, и, если бы ему не хотелось поскорее убраться подальше, он бы ей высказал, что еще минуту назад это она лежала с закрытыми глазами.

Через ветви деревьев, нависавшие высоко над ее головой, донья Руис посмотрела на небо из гамака. Пятнадцать лет назад этот гамак подарил ей бедняк из Портобело, у которого не было денег, чтобы заплатить за гадание по ладони, и с тех самых пор она взяла за правило полеживать в гамаке по воскресеньям. Обычно донья Руис не проявляла снисхождения к тем, кто обращался к ней за помощью, не имея ни одной серебряной монеты, но в юности она побывала в Портобело, и город произвел на нее неизгладимое впечатление. Многие панамцы совершали ежегодное паломничество в древний город, чтобы поклониться стопам Черного Иисуса, находящегося в тамошней церкви, и мать доньи Руис настояла на том, чтобы туда отправилась вся семья. Но путешествие в итоге оказалось не таким, как представляла себе ее мать. Обычно люди проделывали большую часть пути пешком, а затем падали на колени и последнюю милю или около того ползли к церкви, но мать доньи Руис, в своем крайнем благочестии, хотела, чтобы семья ползла целых три дня. Братья доньи Руис, Армандо и Исмаэль, не изменяли своей привычке обмениваться затрещинами, пока ползли, и устраивали такие потасовки, что семье то и дело приходилось останавливаться, чтобы мать доньи Руис могла выбранить их и разнять. Через некоторое время ее отец встал и объявил, что остаток пути пройдет пешком. Он жаловался, что растер колени в кровь. Мать ворчала:

– Затем и ползем.

Но отец лишь пожал плечами и, встав на ноги, пошел рядом с ними, после чего мать смягчилась и отправила мужчин домой. Юной донье Руис и ее матери потребовалось еще два дня, чтобы добраться до места, и к концу пути их колени были стерты до мяса. Когда они добрались до церкви, она была окружена таким количеством верующих, толпившихся под палящими лучами солнца, что невозможно было подойти достаточно близко, чтобы разглядеть Эль Кристо Негро.

– Что это за срач? – сказала мать.

Вскоре в толпе взыграл бунтарский дух. Поговаривали о штурме церкви, о том, чтобы снести деревянные стены, лишь бы увидеть Эль Кристо Негро. Началась толкотня и давка. И вдруг в этой толчее по толпе пробежала темная тень, как будто день сменился ночью, и все замерли и огляделись в замешательстве. Донья Руис подняла глаза и увидела в потемневшем небе фигуру человека (в действительности это было облако), которую приняла за Эль Кристо Негро, словно он вышел из церкви и предстал перед теми, кто осмелился поднять глаза. И по сей день, даже лежа в гамаке, она всегда смотрела на небо.

Только теперь донья Руис постарела, и вставать из гамака было не так просто, как раньше. Из-за этого она иногда лежала в нем часами. Она дремала, позволяя своим мыслям блуждать, прикидывая, как ей лучше выбраться, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, свешивая ногу с края, чтобы хорошенько раскачаться.

В тот день, когда к ней пришел Франсиско, она так пролежала уже два часа, наслаждаясь легким ветерком перед приближавшимся дождем.

Франсиско был горячим ветром, и, когда он подул рядом с ней, она его почувствовала, даже не открывая глаз. Донья Руис знала Франсиско довольно давно. Она уже жила на этой дороге, когда он пришел и построил свой домишко, и хотя он держался с ней неприветливо и они редко разговаривали, но проходил мимо ее дома столько раз, что она легко могла наблюдать за ним и читать его энергию даже издали. В первые годы он был полон решимости, когда носил припасы и материалы для постройки дома, и донья Руис иногда слышала из своего патио эхо ударов молотка, которым он ставил на место деревянные бруски. Затем наступил период высокого счастья, такого рода счастья, которое приходит только от любви, и вскоре донья Руис увидела, как Франсиско идет по дороге вместе с женщиной, задумчивой женщиной с волосами цвета воронова крыла, женщиной по имени Эсме. Донья Руис предсказала их брак еще до того, как Франсиско сам дозрел до этого. По собственному опыту она знала, что, когда мужчина теряет голову от радости, как Франсиско в те дни, есть только два возможных исхода – женитьба или разбитое сердце. Так вышло, что Франсиско досталось и то и другое. Период счастья закончился полтора года спустя, и за ним последовал период сокрушительного горя. Эсме пропала. Донья Руис никогда больше ее не встречала. Следующее, что она увидела, – это Франсиско, идущего по дороге с младенцем, прижатым к груди, и с весом всего мира, взваленным ему на плечи. После этого донья Руис наблюдала, как малыш рос, превращаясь в мальчика, а затем в юношу. По характеру он сильно отличался от отца. Он был застенчивым и тихим, но открытым ко всему, податливым, восприимчивым, стремящимся к знаниям. Когда-то у нее был мул, на котором она ездила в город, но мул околел, и, когда ей стало трудновато самой ходить в город, она попросила Омара выполнять ее поручения, и он делал это в течение нескольких лет. Он всегда был вежлив, всегда делал то, что она просила. Донья Руис никогда не видела Омара и Франсиско вместе, но, поскольку у них никого больше не было, кроме них двоих, она предположила, что они, должно быть, были близки. Перед тем как Франсиско пришел к ней в тот день, она довольно долго его не видела. И удивилась, обнаружив, что за все это время его энергия ничуть не изменилась. Сейчас он был таким же печальным, каким, по ее наблюдениям, и в дни своего горя, и ей стало жаль его, потому что она поняла, что он был придавлен горем все семнадцать лет. Лежа в гамаке, она попросила богов снять с него это бремя.

Омар нашел людей из своей бригады на участке южнее того, где они обычно стояли, рядом с огромной кучей красно-розовой глины, которой, насколько он помнил, раньше не было. Шел дождь, и все они – Клемент, Принц, Джозеф и Берисфорд – стояли перед глиной с опущенными кайлами и ждали утреннего гудка. Омар пробрался к ним по грязи.

– Смотрите, кто тут! – сказал Берисфорд, широко улыбаясь при виде Омара.

Принц помахал рукой. Джозеф чинно кивнул в знак приветствия и приподнял шляпу. Клемент, стоявший со скрещенными на груди руками, просто скосил взгляд на Омара, даже не повернув головы.

Берисфорд хлопнул Омара по плечу и сказал:

– Рад видеть тебя, брат. Я бояться, ты покойся в мире.

Омар улыбнулся:

– Я покоился в больнице.

Берисфорд оторопел.

– У меня была малярия.

– Малярия? Даже после весь выпитый хинин?

Клемент сказал:

– Снова за свое?

– Что? Довод в моя польза, что хинин не работать.

Клемент посмотрел на Омара:

– Ответь мне вот что. Тебе что давай в больница, чтобы стать здоровый?

– Хинин, – сказал Омар.

Клемент ухмыльнулся Берисфорду:

– Довод в моя польза.

Берисфорд повернулся так, чтобы его видел только Омар, и театрально закатил глаза. Омар снова улыбнулся. Ему было приятно снова оказаться здесь, вернуться к привычным вещам – к размеренному перестуку вагонеток, к ощущению кайла в руках, даже к перепалкам Берисфорда и Клемента. Пусть он теперь будет копать на новом месте, но в остальном почти все оставалось по-прежнему, и это его как-то успокаивало.

Берисфорд указал на кучу глины.

– Слышал про оползень? – спросил он Омара.

Берисфорд рассказал, что однажды ночью, когда они все спали, часть горного склона отвалилась и рухнула вниз. Завалило два экскаватора и значительную часть карьера.

– Мы тут бейся с землей, – сказал он, качая головой.

– А земля бейся с мы! – вытянул шею Принц.

Когда наконец прозвучал свисток, Омар поднял кайло и вонзил острие в огромную гору глины. Все мужчины, стоявшие в ряд, один за другим поплевали на руки и принялись копать. Это движение было знакомо Омару, и в сочетании с тем, как Берисфорд приветствовал его, он испытал то чувство единения – сколь угодно мнимое, – которое искал, придя сюда.

Днем ранее, после двух недель, проведенных в больнице, Омара выписали, и он проделал весь путь домой пешком. До дома он добрался за полдень и лодки отца у берега не увидел. Омар зашел в дом, снял ботинки, одежду и шляпу, выстирал их и развесил сушиться. Оставшись в нижнем белье, он прошел на кухню, съел несколько крекеров из жестянки, которую отец держал на полке. Затем прошелся по дому, проводя кончиками пальцев по вещам, которых ему не хватало, – квадратному кухонному столу, плошке с солью, ржавому мачете отца, камешкам, выступавшим из глиняных стен. Он был один, но дом не казался ему пустым. Он слышал пение птиц за окном, вдыхал соленый воздух океана. Отец никогда не рассказывал ему о маме, но он знал, что она заботилась о нем в этом доме, кормила его и ходила с ним по этому земляному полу, и Омар иногда представлял, как на земле проступают ее следы, а в воздухе реет ее дыхание. Он чувствовал себя ближе к ней в этом доме, где она жила когда-то. Он вошел в отцовскую спальню и сел на кровать. На подоконнике лежал гребень отца. Омар потянулся и взял его. Он провел пальцем по зубцам и улыбнулся, услышав трель.

Он надеялся, что отец будет ждать его, когда он войдет в дом, но тот, разумеется, был в море. О чем думал отец, пока его не было? Волновался, конечно, или нет? Если только не посчитал, что Омар ушел по своей воле, что он решил не возвращаться. Тогда отец, наверное, расстроился, но он и так уже был расстроен, так что это мало что меняло. Но если отец волновался, то, вернувшись под вечер домой и впервые за несколько недель снова увидев Омара, он должен обрадоваться, разве нет? Омар представил этот момент, когда отец после первого шока даст волю радости и, даже не задумавшись, скажет ему что-нибудь. И придет конец Царству Молчания.

Уже стемнело, когда вернулся отец. Омар сидел за столом, и отец, войдя и увидев его, остановился. Омар, весь день лелеявший мечту, в которой отец, вне себя от радости, увидев сына, заключал его в объятия, спрашивал, где он был, что с ним случилось, говорил: «¡Gracias a Dios!»[30], говорил: «Мой сын вернулся!», говорил что-нибудь, что угодно, хотя бы «Привет», сидел за столом, уставившись на отца, а отец стоял, уставившись на него. В течение одной мучительной минуты все это казалось вполне возможным, но Омар все ждал и ждал и в какой-то момент увидел, как отец сжал челюсти и вздернул подбородок, и на этом все возможности закончились. Отец прошел через комнату, мимо Омара, не сказав ни слова.

– Надеюсь, ребята, вы готовы поработать сегодня.

Омар оглянулся через плечо и увидел Миллера, шагавшего за ними в черных резиновых сапогах. Вот уж по кому Омар не скучал, так это по Миллеру.

Берисфорд встал навытяжку и прокричал:

– Всегда готовы, сэр!

– Это еще что? – сказал Миллер.

Берисфорд прокашлялся.

– Всегда готовы, сэр, – повторил он уже не так громко.

Миллер приблизился к нему настолько, что мог бы, вытянув руку, коснуться кончиками пальцев груди Берисфорда.

– Умничаешь?

– Нет, сэр.

– Смотри, – сказал Миллер. – Не вздумай.

Омар взглянул в лицо Берисфорду, но оно было непроницаемым, словно камень. Дождевая вода стекала с полей его шляпы. Миллер остановился, глянул искоса на рабочих и прокричал:

– Еще один сырой день, но вы должны выдюжить! Первая помеха, которую надо преодолеть, – это раскопать оползень. А как сделаете это, вам все еще нужно выкопать миллион кубических ярдов.

В прошлом месяце они не достигли поставленной цели, но Миллер поклялся себе, что в этом месяце даже оползень им не помешает. Кровь из носу, но это подразделение окажется на первом месте, и на всеобщее обозрение выйдет блестящая цифра – один миллион кубоярдов. После этого, он был уверен, люди станут видеть в нем нечто большее, чем просто какого-то железнодорожника.

– А если вы для этого не годны, – предупредил он, – я найду тех, кто годен.

– Да, сэр!

Миллер резко глянул на стоявшего перед ним Берисфорда в непременном красном платке на шее.

– Что за удаль в твоем «да, сэр»? Думаешь, я блефую? Кругом тысячи таких, как ты, которые будут рады этой работе.

При этих словах Миллер увидел, как дернулось лицо Берисфорда, и понял, что пронял его. В азартных играх, в которых Миллер знал толк, подобное подергивание называлось палевом.

Миллер ухмыльнулся. Он отступил на несколько шагов и посмотрел на массивную гору камней и глины.

– Копайте что есть мочи, ребята!

Когда-то, давным-давно, все равно что в прошлой жизни, Миллер был азартным игроком. Обычно ему не хватало денег на выпивку, и тогда его выручали азартные игры. Если он правильно разыгрывал карты или с умом делал ставку, он выигрывал достаточно на стаканчик-другой виски. На целую бутылку – если ему улыбалась фортуна. Но потом виски склоняло его заключить очередное пари – оно усыпляло его разум и рациональное «я», – и если он выигрывал по-крупному, то вознаграждал себя очередной порцией, а если по-крупному проигрывал, то утешал себя тем же способом при условии, что у него оставалась наличность. Так бывало не всегда, и ему это не нравилось. Но в его сознании эти два понятия – виски и пари – были связаны. В конце концов именно пари его и сгубило. Да и не в пари было дело, а в человеке, с которым он его заключил. Вот кого винил Миллер. Одного негра, которого Миллер обнаружил как-то вечером за стойкой бара в салуне Дженсена неподалеку от Бойсе, штат Айдахо. В течение трех недель, что Миллер провел в Бойсе, он каждый вечер заходил туда после работы, чтобы привести себя в порядок и выпустить пар. Иногда ему удавалось уговорить кого-нибудь угостить его выпивкой, но чаще всего Миллеру приходилось сыграть несколько партий в покер, прежде чем у него появлялось достаточно денег на сладенькое. То немногое, что Миллер зарабатывал на железной дороге, он отправлял своей бедной матери в Южную Каролину, единственной женщине, к которой он испытывал хоть какую-то привязанность. У него случались отношения с женщинами, и не так уж редко, но в те времена он обходился без привязанности.

У негра, который в тот вечер сидел за стойкой, рукава рубашки были закатаны до локтей, а обнаженные предплечья лежали на лакированной поверхности стойки, как будто он был здесь своим. В одной руке он держал стакан, а Миллер – нет, и это казалось несправедливым.

Миллер подошел к бармену и спросил:

– Почему вы его обслуживаете?

– Он пришел сюда, – ответил бармен.

– Вы обслуживаете всех, кто к вам придет?

– Обслуживаем, если они при деньгах.

– И он при деньгах? – спросил Миллер едко.

– При деньгах.

Бармен был долговязым и носил галстук-бабочку, на который Миллер сперва не обратил внимания, но теперь решил, что это как-то подозрительно. Какой бармен станет носить галстук-бабочку в эти дни?

– Что ж, спроси, откуда они у него.

– С какой стати?

– С ихним братом надо глаз да глаз. Украл, небось, а то и вовсе без денег.

– Ты украл? – спросил бармен.

– Не украл, – ответил негр. Голос у него был низкий.

– Видишь? – сказал бармен.

– И ты ему веришь? – спросил Миллер.

– Не вижу причин не верить.

Миллер глянул на негра, сутуло сидевшего над своей выпивкой. При виде виски Миллер облизнулся. Это казалось неправильным.

– Сколько денег у тебя? – спросил Миллер.

– Прошу прощения?

– Сколько денег у тебя?

Негр смотрел исподлобья. Если он уже набрался, значит, порядочно потратил, а стало быть, у него наверняка есть еще. Как он деньги раздобыл, Миллер не знал, но все его мысли теперь были о том, как бы ему заполучить их.

– Сколько есть, столько есть, – ответил негр наконец.

– Десять долларов? Пятнадцать? Двадцать? Двадцать пять?

Негр бесстрастно глотнул еще виски.

– Черт возьми. Пятьдесят? У тебя на руках пятьдесят долларов?

Миллер покачал головой. Как такое может быть? Мир, наверное, перевернулся с ног на голову, если у этого негра на руках пятьдесят долларов, а у него на данный момент ни шиша.

– Тогда вот что, – сказал Миллер. – Предлагаю пари. Пари на твои пятьдесят долларов, что ты не простоишь пять секунд подряд вон на тех перилах.

Миллер указал на перила, опоясывавшие галерею салуна вдоль второго этажа вроде этакого балкона.

Негр закинул голову и улыбнулся.

– Ты дашь мне пятьдесят, если я простою на тех перилах?

– Целых пять секунд, не меньше. А если не сможешь, отдашь мне свои пятьдесят.

– У тебя есть пятьдесят?

– Конечно есть.

Негр поводил челюстью, как бы размышляя, затем встал и поднялся по лестнице на второй этаж – чуть более устойчиво, чем рассчитывал Миллер. Когда он поднялся на галерею, почти все в салуне подняли на него глаза. Он забрался на перила сперва одной ногой, затем двумя. Отпустил руки и распрямился, возвышаясь над всеми, как король. Миллер задержал дыхание, а бармен начал считать вслух:

– Раз, два.

И все стали повторять за ним.

– Три.

Негр покачнулся. Миллер стиснул зубы.

– Четыре.

И тут бедолага сверзился. Люди ахнули. Миллер перевел дыхание и ухмыльнулся. Пятьдесят долларов – его. Ему хватит почти на год выпивки. Но раздавшийся затем треск, казалось, взбежал вверх по стенам и порвал воздух. Люди сгрудились вокруг упавшего, и Миллер попытался протиснуться между ними. Кто-то вскрикнул.

– Он башку раскроил!

Ухмылка сползла с лица Миллера.

– Кровища так и хлещет!

Люди стали кричать, чтобы вызвали врача, подали тряпок и расступились. Миллер огляделся. Бармен произнес:

– Теперь ты влип конкретно. – Он указал на Миллера и прокричал: – Это была его затея!

К Миллеру повернулось достаточно человек, чтобы он попятился. Заметив, как сквозь толпу к нему проталкиваются двое, Миллер дал деру. Чем хорошо быть трезвым – и больше, пожалуй, ничем, – когда все кругом пьяны, так это тем, что у тебя варит котелок и ты можешь бежать. Миллер никогда еще не бегал так быстро и долго-долго-долго.

Он никому об этом не рассказывал, хотя воспоминание о случившемся нет-нет да и накатывало на него. Оно одолевало его во снах, и сам их характер говорил о том, что его мучит нечистая совесть, но в свете дня он повторял себе, что ему не в чем себя винить, что если кто-то настолько туп, чтобы залезть на перила второго этажа, напившись как сапожник, то и поделом ему. Что там было дальше, Миллера не касалось.

Помахав кайлом час, Омар совсем выдохся. С утра он чувствовал себя сильным, но малярия что-то забрала у него, и еще до полудня он сбавил темп. Оставалось только надеяться, что Миллер не заметит.

Принц насвистывал песню, знакомую остальным, – «Натти, о, Натти подалась в Колон», – и они стали петь за работой. Берисфорд уговаривал запеть и Омара, но тот покачал головой и сказал, что он лучше послушает.

– Ну же, давай, – не отставал Берисфорд.

Омар слышал эту песню десяток раз и знал почти наизусть и, чтобы порадовать Берисфорда, открыл рот и начал подпевать. Берисфорд возликовал, отчего Омар покраснел и рассмеялся. Клемент нахмурился и посоветовал им не высовываться и работать, если они себе не враги.

В Выемке стоял всегдашний шум – нестихающий и пронзительный, – так что когда раздался свисток поезда, рабочие едва обратили на это внимание. Только когда Миллер рявкнул на них, чтобы они прекратили работу, они огляделись в недоумении. Судя по выражению их лиц, остальные мужчины были не в меньшем замешательстве, чем Омар.

– Придержите ваши кайла! Встаньте ровно! – орал Миллер, веля им отойти подальше. – И улыбайтесь, чтобы он видел, как вы чертовски рады.

Свисток поезда прозвучал снова, и Омар с остальными отступили на несколько шагов. Когда все встали плечом к плечу, Берисфорд развязал платок и вытер лицо. Что бы там ни случилось, Омар был рад возможности передохнуть. Некоторые то и дело вытягивали шеи в сторону рельсов, но по размеренному пыхтению Омар понял, что приближающийся поезд не спешит. Вскоре он увидел, что это вовсе не поезд, а черный автомобиль, задрапированный полотнищем, на котором были те же звезды и полосы, что и на флаге Соединенных Штатов.

– Знать, полковника? – спросил Берисфорд.

Омар сказал:

– Нет, у полковника автомобиль желтый.

Джозеф сказал:

– Сдается мне, это Освальд.

– Нам надо что-то сделать? – уточнил Берисфорд.

– Навроде чего? – спросил Принц.

– Помахать там?

– Стой спокойно, – проворчал Клемент.

Все вместе, стоя по стойке смирно, они смотрели, как мимо медленно проезжает автомобиль, выпуская густой серый дым. Омар увидел в окне мужчину, осматривавшего карьер, увидел его белую шляпу, сверкавшие очки и хмурое, безрадостное выражение лица. Он слышал фамилию Освальд, но никогда еще его не встречал. Омар стоял в грязи с кайлом в руке, и его охватило странное чувство. В разгар работы все прекратили заниматься делом и посторонились. Всего-навсего. Они посторонились. Сюда, в эту страну, где Омар жил с самого рождения, приехал некто, и Омар посторонился.

Услышав свисток на ланч, все рабочие выбрались из Выемки и направились к кухням с соломенной крышей, где за двадцать семь центов в день, вычитаемых из их зарплаты, они получали еду. На кухнях не было ни столов, ни стульев, поэтому все ели под открытым небом, на земле, иногда прислоняясь к деревьям, укрывавшим их и от солнца, и от дождя.

– Рис и бобы, – сказал Берисфорд, кивая на свою тарелку, когда Омар вышел из кухни и сел рядом с ним. – Все время рис и бобы. Как они думай, может человек съесть столько рис и бобы?

Берисфорд сидел, скрестив ноги, под большим баньяном. Он снял шляпу и положил ее рядом с собой на сырую землю.

Принц, также сидевший рядом, перестал наворачивать еду и проговорил:

– Осторожно. Тебя арестуют, если услышат, что ты жалуйся так громко.

– Арестуют меня?

Принц кивнул:

– Тут полно правил. Правило против где нельзя стоять, правило против сколько кто стоять. Скоро запретят стоять вообще!

Он рассмеялся.

Омар попробовал еду. Она была пресной, а рис еще и слишком твердым, но хотя бы теплым.

Климент тоже был с ними, он лежал на спине, прикрыв глаза рукой. Джозеф обычно ел в другом месте и отправлялся на полуденную церковную службу.

Берисфорд с несчастным видом гонял бобы по тарелке.

– В исправительный дом хотя бы лучше кормят?

– Знаешь, что едят янки в энтих отелях? – спросил Принц.

– Что?

– Сливовый пудинг, томатный суп, а еще картофельное пюре.

Берисфорд ухватился за живот и издал стон зависти.

– Испанцы и прочие получай вино. Жрут что твои короли!

– А мы тут жрем как нищие! – сказал Берисфорд.

Клемент подал голос с земли:

– Скажи спасибо, что жрем вообще.

Омар склонился над тарелкой, отгоняя назойливых мух. Обед был единственной пищей за день, которую он принимал с товарищами, и хотя он сидел с ними как равный, но почти не участвовал в разговоре. Однако был признателен им за болтовню, особенно с тех пор, как дома ел в тишине.

Омар слушал, как Берисфорд и Принц рассказывали о лагерях, где они жили, о том, как там провисали койки и была всего одна длинная полка, на которой все хранили свои вещи, о том, что люди там, по словам Принца, были битком набиты, как селедка в бочке. Но хуже всего, по словам Берисфорда, было то, что каждый вечер ровно в девять приходил караульщик, который проверял, чтобы все спали, как будто они дети.

Берисфорд повернулся к Омару:

– Ты живешь в лагере?

– Нет, – сказал Омар.

Принц с Берисфордом уставились на него, словно ожидая подробностей.

Принц усмехнулся:

– Как будто язык проглотил.

Омар почувствовал, что у него горят щеки.

Берисфорд спросил его по-доброму, где он живет.

– С отцом. За городом.

– За Панамой?

– Да.

– И ты каждый день сюда ходишь?

– Да.

– Чего ради?

Не успел Омар ответить, как Принц сказал:

– Ради того же, что и все вы! Ради денег, конечно.

Берисфорд сказал им, что, когда у него будет достаточно денег, он вернется на Барбадос, купит дом и женится.

– У тебя есть зазноба? – спросил Принц.

Берисфорд кивнул:

– Звать Наоми, и я вижу ее как живую.

– То есть она не всамделишная? – спросил Клемент. Он все так же лежал, закрывая рукой глаза, но Омар заметил его ухмылку.

– Конечно всамделишная. Вот.

Берисфорд вытащил из-за пояса черно-белую фотографию, которую всегда носил с собой, чтобы в любое время мог достать ее и увидеть Наоми, смотрящую на него. Они были знакомы с юности. Они часто ходили вместе собирать крыжовник, и Наоми всегда снимала зубами кожицу с ягод и жевала ее отдельно от мякоти. Берисфорду нравилось смотреть, как она это делает, как аккуратно свежует ягоды, и, когда он однажды спросил ее, почему она просто не съест крыжовник целиком, она ответила, что на какие-то вещи стоит потратить время. Так оно и было. Прошло много времени, не один год, пока они были просто друзьями, прежде чем Берисфорд набрался смелости признаться ей в своих чувствах, и Наоми, к его удивлению, застенчиво улыбнулась и призналась, что чувствует то же самое.

Они сидели вдвоем на природе, и Берисфорд сказал:

– Я бы тебя поцеловал, если можно.

Наоми мягко проговорила, что можно. Когда же они разомкнули губы, Берисфорд, не открывая глаз, произнес:

– Я бы вечно целовал тебя.

Наоми ответила ему с улыбкой, которую он услышал с закрытыми глазами:

– Это можно.

Им обоим было по двадцать лет, бери и женись, но Берисфорд сначала хотел заработать денег, чтобы обеспечить им безбедную жизнь. Наоми подняла шум из-за его отъезда, умоляла его остаться, но он пообещал, что, когда вернется из Панамы, они снова будут вместе и заживут как люди.

Берисфорд развернул фотографию и протянул ее Принцу, издавшему одобрительный возглас, прежде чем передать ее Омару, который сказал:

– Очень хорошенькая.

На что Клемент, не вставая с земли, добавил:

– Подумаешь, хорошенькая. Вот моя девушка прекрасная. Прекрасная как божий день.

– Да? – спросил Берисфорд. – А ночью что бывает?

Он скорчил страшную рожу, высунув язык и раздув ноздри.

Принц залился смехом как помешанный, так что Клемент не выдержал и сел. Берисфорд скорчил рожу еще страшней, и Принц сложился пополам. Омар пытался сдерживать смех, но безуспешно.

Клемент подождал, пока все трое отсмеются, а затем спокойно сказал:

– Ночью-то? Ох уж я скажу вам. – Клемент подмигнул им. – Ночью это бестия.

Принц издал волчий вой, и Клемент, довольный собой, снова лег на землю.

Валентина стояла у двери дома Ирины Прието и поправляла заколки, проверяя, все ли с ними в порядке. На ней было то же платье, в котором она приехала накануне в Гатун, – она не предполагала, что ей понадобится переодеваться, – и вдобавок ко всему без привычного крема ее волосы растрепались. Рената, по-видимому, не имела даже расчески. И все же, несмотря на свою неухоженность, Валентина заставила себя выйти из дома. Она решила, что первое, что ей нужно сделать, – это поговорить с соседями и выяснить, кто из них получил такую же бумагу и кто ее уже подписал.

Она постучала костяшками пальцев в дверь Ирины.

– Валентина! Это ты?

Ирина ахнула, когда открыла. Ирине было девяносто лет, но ее волосы, поразительное дело, все еще сохраняли светло-каштановый цвет, хотя она и выглядела хрупкой в домашнем платье. В ногах у нее вился серый кот.

– Ты помнишь Симона? – спросила Ирина.

Валентина наклонилась, чтобы погладить кота, но тот недовольно мяукнул и увернулся.

– Ой, ну его, – сказала Ирина. – У него норов покруче моего. Ну а ты к нам с чем пожаловала? Зайти не хочешь? Кофе будешь? Или конфетку. У меня эти карамели, которые тебе нравились.

Валентина улыбнулась. Ей действительно нравились карамельные конфеты, которые Ирина всегда держала в банке, но сегодня она пришла не за этим.

– Ирина, вы получали уведомление, что надо переезжать из-за планов по строительству плотины?

Лицо Ирины омрачилось.

– Это да.

– А вы его подписали?

– Боже, нет!

Валентина снова улыбнулась.

– Хорошо. Я просто зашла убедиться.

Ирина взяла кота на руки.

– Скажи ей, Симон. Может, я и старая, но из ума еще не выжила.

В соседнем доме Сальвадор Бустос тоже пригласил Валентину зайти, но Валентина сразу перешла к делу и осталась довольна, когда Сальвадор, как и Ирина, надулся и сказал:

– С какой стати? Нет. Однозначно нет.

В доме Ксиомары Варгас Валентина также застала Жозефину Санти. Овдовев, Ксиомара и Жозефина стали лучшими подругами, и, когда они пригласили Валентину зайти (их приглашение не допускало отказа), она увидела, что они вдвоем вышивают скатерть.

– Я начала с одного конца, а Жозефина – с другого, – сказала Ксиомара, – и мы рассчитывали встретиться посередине, но ты же видишь, насколько я дальше продвинулась.

Жозефина рассмеялась, протягивая иглу.

– Да, ты же видишь, у кого стежки аккуратнее.

Валентина быстро похвалила их обеих и спросила об уведомлении.

– Ты про уведомление о выселении? – спросила Ксиомара.

– Я его в мусор выбросила, – ответила Жозефина, не поднимая глаз.

– Claro[31], там ему самое место, – кивнула Ксиомара. И посмотрела на Валентину. – А что ты спрашиваешь?

– Просто хотела узнать. Рената получила письмо, но не подписала, но я слышала, что другие люди, – она не захотела называть имен, – подписали.

– Другие люди – недоумки, – фыркнула Жозефина.

Ксиомара снова кивнула, но нервно взглянула на Валентину.

– А много таких? Нам можешь сказать.

– Я не знаю. Это я и пытаюсь выяснить.

– Ну и что такого? – спросила Жозефина. – Кто подпишет, те уедут, а кто не подпишет – останутся, нет?

Ксиомара снова взглянула на Валентину.

– Не такой разве порядок? Не помню, что там говорилось в уведомлении.

Валентина прикусила щеки изнутри. Вопросов было хоть отбавляй, и она подумала, что ходить вот так от двери к двери – не лучший способ докопаться до сути.

– Возможно, нам надо провести городское собрание, – предложила она.

Ксиомара с Жозефиной сказали, что придут.

После этого в каждом следующем доме Валентина не только спрашивала насчет уведомления о выселении, как она стала его называть, но и говорила о собрании. Большинство людей, у которых она побывала, еще, слава богу, не подписали бумагу, хотя некоторые признавались, что подписали – одни потому, что чувствовали, что у них нет выбора, а другие потому, что, откровенно говоря, считали переезд не таким уж плохим делом. Последний довод ошеломил Валентину. И оба довода разбивали ей сердце.

Ближе к вечеру Валентина вернулась к Ирине и Сальвадору, чтобы пригласить их вместе с остальными в церковь. Ирина сказала:

– Замечательно. Церковь для нас идеальное место, чтобы придумать, как задать им жару.

Интерьер католической церкви в Гатуне был вполне традиционным: пятнадцать рядов деревянных скамей по обе стороны центрального прохода и скромный алтарь перед таким же скромным деревянным крестом с изображением распятого Иисуса в терновом венце. В каждой стене было по два стрельчатых окна.

В этом помещении, помимо нее самой, Ренаты и Хоакина, собралось менее дюжины человек, что несколько разочаровало Валентину. Она надеялась, что их будет вдвое больше.

Стоя у входа в церковь, Валентина ждала, не подтянется ли кто еще. Однако собравшиеся жители начинали беспокоиться – Данте Бустамьентос уже выходил покурить, – и, когда отец Суарес, сидевший на первой скамье рядом с Ренатой и Хоакином, который и предоставил церковь в распоряжение Валентины, мягко намекнул жестом, что, возможно, пора начинать, Валентина откашлялась.

– Друзья, – сказала она. Стоять на алтаре казалось ей святотатством, поэтому она встала перед ним, на одном уровне с остальными. – Друзья, bienvenidos[32].

Она подождала, пока все успокоятся. Она никогда еще не обращалась к толпе, впрочем, нервничала она вовсе не так сильно, как опасалась.

– Я очень рада быть здесь со всеми вами, но причина нашего собрания внушает мне огромную тревогу. – Эти слова пришли ей на ум еще утром, и ей не терпелось сказать их. – Вы все получили бумагу, в которой говорится, что к апрелю весь город Гатун должен будет переехать на восточный берег реки, чтобы здесь, на этом самом месте, построили плотину для канала.

Несколько человек закивали.

– Что ж, лично я считаю, что это неправильно.

– Как и я! – выкрикнул Сальвадор Бустос.

– И я, – сказал кто-то еще, кого не разглядела Валентина.

– Bueno. Стало быть, мы собрались, чтобы обсудить, какие у нас варианты.

Альфредо Риос, местный цирюльник, сидевший на третьей скамье, сказал:

– Варианты? Какие тут могут быть варианты? Всем ясно, что плотину построят. Работу не свернут только потому, что мы упремся.

Ирина добавила:

– Как будто нельзя построить плотину где-то еще? Почему именно здесь?

– Это хороший вопрос, – кивнула Валентина. – Есть у кого-нибудь при себе карандаш?

В кармане у нее лежало уведомление Ренаты о выселении, которое она сложила вчетверо и взяла с собой на случай, если оно пригодится ей на собрании. Теперь она достала его и расправила на бедре, а когда отец Суарес протянул ей карандаш, записала вопрос.

Хильда Саес сказала:

– У нас есть вариант – молиться.

Альфредо сказал:

– Молитва нам сейчас не поможет.

Хильда спокойно ответила:

– Молитва помогает всем и всегда.

Альфредо закатил глаза, и отец Суарес тут же встал и обратился к людям.

– Нам надо продолжать молиться, – сказал он с улыбкой, – ибо в молитве мы соединяем наши истинные «я» с Богом, но это, конечно, не значит, что мы больше ничего не должны делать.

– Например? – спросил Альфредо, когда отец Суарес уселся на место.

– Я согласен с Альфредо, – сказал Данте. – Нет у нас никаких вариантов. Чтобы была плотина, город должен исчезнуть. Все очень просто.

– Если ты так считаешь, зачем пришел? – крикнул ему Рауль Сааведра.

– Потому что меня пригласили, Рауль, – ответил Данте.

– Я не приглашал, – пробормотал Рауль.

Отец Суарес снова встал и обратился к ним:

– Сеньоры, прошу вас.

Данте с Раулем давно не ладили (причиной тому был общий забор), но Валентине не хотелось препираться с ними, и она была признательна отцу Суаресу, когда он посмотрел на нее и сказал:

– Продолжай.

– Благодарю. – Она снова оглядела немногочисленное собрание. – Согласно уведомлению, у нас есть шесть месяцев до начала выселения. Это значит, у нас есть шесть месяцев на борьбу. Даже если сегодня мы не знаем, что делать, даже если кто-то считает, что у нас нет вариантов, за шесть месяцев можно что-то придумать, нет?

Все сидели молча. Валентина надеялась на какое-то единогласие и посмотрела на Сальвадора, который первым сказал, что тоже не хочет уезжать, но тот промолчал. Она заметила, что Жозефина молча шьет принесенную с собой скатерть. Данте непроизвольно покачивал коленом.

– Мы не можем просто сдаться! – продолжила Валентина.

Альфредо усмехнулся:

– Уж лучше я сдамся, чем дам себя раздавить.

– Кого это тут давят? – спросила Эсмеральда.

– Тебя и раздавят, если останешься.

Эсмеральда ахнула, и отец Суарес встал в третий раз и сказал:

– Давайте не будем забывать говорить с Божьей любовью в сердцах.

Валентина почувствовала, что собрание выходит из-под контроля. Воздух был отравлен фатализмом Альфредо, и, кроме вопроса Ирины и призыва Хильды к молитве, никто еще не высказал никаких идей по поводу возможных действий. И сама она не знала, что предложить. Она взглянула на Хоакина, но он просто сидел со своей блаженной улыбкой, которая обычно умиляла ее, но в тот момент вызвала раздражение. Как он мог улыбаться в такое время? Он вообще слушал? У нее возникло желание выкрикнуть свою реплику о том, что она требует к себе безраздельного внимания, но перед всеми этими людьми она не решилась. Вместо этого она посмотрела на Ренату, надеясь, что та как-то выскажется, но Рената уставилась на Валентину с таким видом, словно сидела в театре, а не на собрании, в котором могла бы принять участие. Валентина любила сестру, но бывали моменты – вот как сейчас, – когда ей хотелось, чтобы Рената проявила хоть немного характера, немного норова, ради всего святого! Но Рената с детства была тихоней. Она привыкла плыть по течению, что часто бывает полезно, однако в данном случае плыть по течению означало оказаться на другом берегу реки.

Валентина глубоко вздохнула и вгляделась в лица людей перед ней. Что они могли бы сделать? Что мог бы сделать хоть кто-то из них, если смотреть фактам в лицо? Но ведь должен быть какой-то выход, разве нет? Она уже собиралась спросить, не хочет ли высказаться кто-нибудь, кроме Альфредо, но тут на четвертой скамье от дверей Хусто де Андраде, которому было под семьдесят лет, взялся за спинку скамьи перед собой и встал. Для этого ему потребовалось несколько секунд, и за это время все успели к нему обернуться.

– Это вопрос уважения, – сказал Хусто.

У Хусто была лесоферма с апельсиновыми деревьями и липами, каимито и тыковниками. Каждый год на Рождество он приглашал на ферму гатунскую детвору, позволяя набирать столько апельсинов, сколько они смогут унести без мешков и ведер. Валентина в детстве любила эту традицию.

Хусто заговорил в медленном, размеренном темпе:

– Гатун – важное место. Он веками был важным местом. – Раздались одобрительные возгласы, Сальвадор коротко хлопнул в ладоши. – Грустно, что североамериканцы этого, похоже, не понимают. По их мнению, мы ничего не знаем и ничего собой не представляем, ничего достойного внимания – так они считают. Я слышал, они говорили, что работа, которую они планируют, принесет нам такие вещи, как прогресс, цивилизация и современность, – уверен, вы тоже это слышали, – как будто орудия труда, которые мы уже изобрели, здания, которые уже построили, земля, которую уже возделываем, общество, которое уже создали, – это не прогресс, не цивилизация и не современность, а так, ерунда какая-то. Как будто мы всего-навсего примитивные люди с горсткой примитивных хижин, которые можно так легко взять и передвинуть. Мы – все мы в этой церкви – знаем, что это неправда, и даже если они этого не знают, то я прошу, по крайней мере, чтобы они уважали нас, уважали так же, как мы с давних пор уважаем их.

На мгновение воцарилась тишина. В воздухе разлился трепет изумления. Хусто кивнул, давая понять, что сказал все, что хотел, и опустился на скамью.

– Спасибо вам, – проговорила наконец Валентина, сдерживая слезы.

– Хусто – в президенты! – выкрикнул Рауль, и несколько человек рассмеялись.

– Я извиняюсь, – вставил Альфредо, когда все снова повернулись к Валентине, – но они не станут уважать нас только потому, что мы их попросим.

– Ну а если не попросим, так тем более не станут, – сказала Ирина.

– Прошу прощения, – перебила Ксиомара, – но даже если бы они нас уважали, почему они решили, что у них есть право выгонять нас из наших домов?

Альфредо сказал:

– Потому что наше правительство дало им такое право.

– Это правда?

Максимо Перес, адвокат, подтвердил:

– Да. По условиям исходного договора.

– Но почему наше правительство пошло на это?

– Потому что Соединенные Штаты заплатили им десять миллионов долларов! – объяснил Альфредо.

– Но нам никто не заплатил, – заметила Ксиомара.

– Что ж, пусть заплатят, – сказал Сальвадор. – Либо хорошенько заплатят, либо мы с места не сдвинемся.

– Вот это уже дело, – подхватил Данте.

– Прошу еще раз прощения, – сказала Ксиомара, – но я все равно не понимаю. Наше правительство дало им право на что именно? Построить канал?

Максимо добавил:

– И использовать любую территорию, необходимую для строительства канала, да.

– И это Гатун?

– Да.

– Но разве у нас нет своих прав?

Жозефина, которая сидела рядом с Ксиомарой и все это время занималась шитьем, сказала:

– Пожалуй, нам и это надо попросить.

– Кого попросить? – спросил Сальвадор.

– Наше правительство. Или Национальное собрание. Или кто там главный.

– Мы можем написать им письмо! – Валентина подняла бумагу и карандаш, которые все это время не выпускала из рук.

– Письмо? – Альфредо нахмурился.

– Мы ведь все получили письма, нет? Вот мы и ответим им своим письмом.

– Письмом сопротивления, – сказал Сальвадор.

– Да, мы сможем задать все наши вопросы и высказать опасения.

– А дальше что? – спросил Альфредо.

Валентина ненадолго задумалась.

– А дальше мой муж отнесет письмо в государственную канцелярию, по дороге на работу. – Она повернулась к Хоакину, который ошарашенно смотрел на нее, как школьник, уличенный на уроке в невнимательности. – Отнесешь?

Хоакин хоть и не очень понимал, на что соглашается, но сказал, благослови его Господь:

– Конечно, любимая.

Из Гатуна поезд добирался до Панама-Сити почти два часа, и эти два часа быстро стали лучшими в жизни Хоакина. Хотя это была неправда. Лучшими были два часа, проведенные дома после рабочего дня, но два часа, проведенные в поезде, были почти столь же хороши. Два спокойных часа, в течение которых ему ничего не нужно было делать, кроме как сидеть и отдыхать.

Чего ему действительно хотелось, так это поспать в поезде, но, несмотря на ранний час, он обнаружил, что с тех пор, как приехал в Гатун, никогда по-настоящему не уставал. Рената постелила им на полу свободной спальни тюфяк из соломы и травы, показавшийся Хоакину неровным и неудобным, но, проспав на нем первую ночь, он проснулся таким отдохнувшим, каким не просыпался многие годы, возможно, из-за постели, возможно, из-за того, насколько тише было в Гатуне по сравнению с Панамой, или, возможно, из-за того, что воздух у самой земли был намного прохладнее, чем на втором этаже многоквартирного дома, даже несмотря на легкий ветерок. Он заметил, что в Гатуне спал как убитый. Благотворное воздействие окружающей среды, должно быть, распространялось и на Валентину, потому что даже она не будила его со своими снами.

Сыграло роль и то, что питался он лучше, чем за последние несколько лет. Как только соседи прослышали, что они с Валентиной задерживаются в Гатуне, они потянулись к ним в дом с засахаренными хлебцами, мисками с арроз-кон-полло и блюдами с нежным тамале. Вдобавок ко всему Рената, как оказалось, превосходно готовила. В последние годы, когда Орасио съехал от них, Валентина уже не уделяла кулинарии прежнего внимания. Сначала Хоакин думал, что у него что-то случилось с языком, из-за чего блюда, когда-то бывшие вкусными, стали казаться такими неаппетитными, но, когда он ел банан или ананас или пил густой кокосовый сок, вкус у них оставался таким же, как всегда. Возможно, Валентина пропускала какие-то пункты в рецептах или пренебрегала солью, но суть в том, что теперь она готовила с меньшим усердием, чем раньше, и от этого страдали еда и желудок Хоакина. Другое дело – Гатун. В Гатуне его желудок был полон, словно море.

По большому счету единственным досадным обстоятельством в Гатуне было то, что Валентина не позволяла ему никаких шалостей просто потому, что они спали в бывшей спальне ее родителей. Хоакин не вполне понимал, что ей мешало, но стоило ему потянуться к ней, как Валентина шикала и говорила: «Не здесь». Даже после стольких лет супружества его влечение к жене никуда не делось, и ему хотелось от нее взаимности. Но самое большее, что позволяла ему Валентина, – это поцелуй, однако поцелуи не только не удовлетворяли его, но и еще больше распаляли. Поэтому он ждал, пока жена заснет, и тихонько занимался онанизмом. Возможно, это также способствовало его сну.

Сойдя с поезда в Панама-Сити, Хоакин направился в сторону Президентского дворца. Жителям Гатуна на вчерашнем собрании потребовалось больше часа, чтобы написать письмо панамским правительственным чиновникам. Разгорелись бурные споры о том, что включить в список. Хоакин в основном старался не вмешиваться. В конце концов они составили письмо, в котором было несколько принципиальных вопросов. Почему правительство так поступает с ними? Неужели больше негде возвести плотину? Подумал кто-нибудь, правительство Панамы или Соединенных Штатов, о том, на какие лишения они обрекают жителей Гатуна, которых принуждают пожертвовать всем, что они нажили и построили? Разве они не заслуживают большего уважения? И что с ними будет, если они переселятся? Могут ли они рассчитывать на справедливую компенсацию за все, что им придется бросить? Могут ли они рассчитывать на будущую поддержку, если подчинятся? Может ли кто-то гарантировать, что после этого их оставят в покое?

Хоакину все эти вопросы казались вполне логичными, и теперь он должен был позаботиться, чтобы они попали к кому следует.

Хоакин никогда раньше не был в Президентском дворце, и ему нравились незнакомые здания и площади по дороге туда. При виде цветущей на балконах бугенвиллеи он улыбался, и, даже когда женщина перегнулась через перила и вытряхнула полотенце, обсыпав его пылью, он и на это улыбнулся. Он знал общее направление – на юг от пассажирского вокзала, затем на восток к заливу, – и, поскольку улицы располагались в целом в виде решетки, ему было легко сориентироваться. Да только, пройдя десять минут, Хоакин почувствовал, что каким-то образом на каком-то перекрестке свернул куда-то не туда. Он подошел к ближайшему указателю, на котором было написано по-испански: «Западная 13-я улица». Это еще больше озадачило его. Название улицы «Западная 13-я» было ему незнакомо. Он стоял на углу и поворачивался во все стороны. Но затем увидел вдалеке скотный двор, и ему все стало ясно. Это была Скотобойная улица. Во всяком случае, когда-то, пока ее, очевидно, не переименовали. Хоакин снова взглянул на дорожный знак. По правде говоря, название «Скотобойная улица» всегда его коробило, чего никак нельзя было сказать о «Западной 13-й», так что при прочих равных это следовало считать удачным переименованием. Но чтобы Западная 13-я! Хоакин покачал головой.

Когда-то, в период La Separación, он возлагал надежды на будущее Панамы. Тогда казалось, что стоит панамцам высвободиться из щупалец Боготы, как они смогут сами распоряжаться своей судьбой. Им будет позволено пожинать плоды своего благоприятного географического положения. И да, он понимал, что все не так просто, точнее, что все совсем не просто, но верил, что со временем все наладится. Однако теперь, с письмом в кармане и новым уличным знаком перед глазами, Хоакин почувствовал, что его надежда улетучивается. Он поморщился, вспомнив, как стоял на ящике посреди рыбного рынка и читал проповедь толпе. Он снова покосился на вывеску. Западная 13-я улица. Никакой панамец не назвал бы эту улицу подобным образом. Это было так… банально. Словно с чистого листа. Вне всякой связи с историей, с тем, что так долго представляла собой эта улица, которая, да, да, была бедной и воняла до самого неба, но такой уж она была. Что правда, то правда. И на углу этой улицы у Хоакина вырвался мучительный стон – нечто среднее между стоном и ревом. Затем он сделал глубокий вдох и повернул за угол.

В конце концов Хоакин добрался до Президентского дворца, красивого особняка с видом на залив. Особняк патрулировали силы безопасности, не позволившие Хоакину войти, поэтому лучшее, что он смог сделать, – это отдать письмо охраннику, который сказал, что передаст его кому следует, хотя Хоакину верилось в это с трудом.

Вернувшись вечером в гатунский дом, Хоакин увидел Валентину на четвереньках на земляном полу, склонившуюся над раскрытой газетой.

– Что ты делаешь? – спросил Хоакин.

Она не пошевелилась. Вскинутая пятая точка вызвала у него дрожь вожделения.

– Читаю газету, – сказала Валентина.

– Но почему на полу, любимая?

– Потому что стол занят.

Стол и вправду был занят блюдами, столовыми приборами и мисками, которые, как предположил Хоакин, оставила Рената, хотя самой ее нигде видно не было.

– А где твоя сестра? – спросил Хоакин.

– У нее дело в городе.

– О, – ухмыльнулся Хоакин. До сих пор день складывался не лучшим образом, но теперь, раз они остались наедине…

Но не успел он развить свою мысль, как Валентина сказала:

– Ты доставил письмо?

– Доставить – доставил, – сказал он медленно.

– Как это понимать?

– Я отнес письмо в Президентский дворец, но меня туда не пустили.

Тут наконец Валентина села на корточки и подняла на него взгляд.

– Окей. И?

– И я отдал письмо охраннику, который обещал передать его.

– Обещал?

– Сказал.

– А кому?

– Президенту, надо думать.

Валентина вздохнула. Хоакин знал, что она надеялась услышать от него что-нибудь более обнадеживающее. Он и сам надеялся на то же.

– Наверно, нам надо придумать что-нибудь еще, – сказала Валентина.

Хоакин посмотрел на свою несчастную жену, сидящую на полу среди разбросанных газет. Он подозревал, что она пыталась выяснить какие-нибудь новые подробности о плотине. Это было досадно, потому что, будь она в другом настроении, он бы с радостью повалялся с ней на полу. Он не возражал против определенных занятий на полу. И тут Хоакина осенила идея. Он вовсе не считал себя провидцем. Во всяком случае, Валентина была дальновидней его. Но сам вид ее, сидящей перед ним, подсказал ему одну мысль.

– Нам надо сесть и сидеть, – сказал он.

– Что?

– Перед домом.

Валентина вытянула губы, давая понять, что не улавливает смысла.

– Чтобы защитить его. Или хотя бы показать, что мы хотим защитить его. – В голосе Хоакина появилась убежденность. Он верил, что нащупал что-то стоящее. – Представь, если все в городке так сделают. Представь, что каждый житель сядет перед своим домом, один за другим, вдоль всей реки. Это будет как стена. Как баррикада! Как демонстрация солидарности, которую нельзя проигнорировать!

Валентина чуть склонила голову. Хоакин понял, что она обдумывает эту идею.

– И мы могли бы скандировать, – сказала она.

– Да, да, именно, мы должны будем скандировать!

– И поднять флаги.

– Флаги очень символичны.

– И наверное, привлечь побольше людей. Из окрестных городков.

– Чем больше, тем лучше.

– Мы с готовностью примем всех, кто верит в наше дело.

– Как будто кто-то в него не верит!

Она обвела рукой разбросанные газеты.

– Может, даже в газете об этом напишут.

– Должны написать.

Валентина шлепнула кулаком о ладонь другой руки.

– Мы не тот народ, с которым можно что-то взять и сделать.

– Нет уж.

– Мы народ, который сам берет и делает!

– Да, – сказал Хоакин с чувством. Ему нравилось, когда жена делалась такой пылкой. – Это можно скандировать!

– Нет, ужасно получилось бы.

– Точно. Мы придумаем что-нибудь еще.

Валентина, его красавица жена, подняла на него взгляд, исполненный стальной решимости.

– Значит, мы знаем, что нам делать. Мы будем сидеть и с места не сдвинемся.

Череда дней перешла в октябрь. Ада работала у Освальдов уже почти две недели и успела отправить домой второе письмо вместе с большей частью заработанных денег, составивших почти пять фунтов. Пока письмо дойдет до мамы, могла пройти неделя, а то и больше, но Ада надеялась, что мама, во всяком случае, получила ее первую записку и ответ был уже в пути. Каждый день, когда Майкл стучал в парадную дверь, Ада сбегала вниз по лестнице навстречу ему, брала конверты, которые он ей протягивал, и перебирала их, высматривая свое имя после слова «Кому».

Майкл, которому было пятнадцать лет, не на шутку увлекся Адой. Из всех адресов на своем маршруте охотней всего он поднимался на холм к дому Освальдов, представляя, как ему откроет дверь девушка с высокими скулами и лавандовыми глазами. Раньше обычно открывала кухарка, суровая пожилая женщина, даже не улыбавшаяся ему. Для Майкла было приятной переменой, когда вместо нее к двери стала подходить эта девушка. Она так легко улыбалась, и ей не терпелось узнать, что он принес сегодня, и хотя Майкл знал – потому что сам просматривал конверты, прежде чем подойти к дому Освальдов, – что у него нет письма для нее, но ему все равно было больно видеть, как менялось выражение ее лица, когда она убеждалась в этом, словно горная вершина сменялась глубоким ущельем. Ему хотелось сказать ей, что завтра, возможно, ей повезет и он вручит ей долгожданное письмо. Но каждый раз, как наступало завтра, она снова оставалась ни с чем.

Несмотря на визиты врача и постоянное внимание и заботу Ады, состояние миссис Освальд неуклонно ухудшалось. Приступы кашля участились. Ее кожа обрела лиловый оттенок. Целыми днями она спала, ослабленная болезнью.

Однако когда миссис Освальд просыпалась, она заговаривала с Адой почти так же, как делала с самого их знакомства, – как будто была благодарна уже за то, что ей вообще есть с кем поговорить. Она рассказывала о месяцах, проведенных в Панаме, о прекрасных видах, открывавшихся с веранды, о скучных обедах, на которых ей приходилось присутствовать.

– Джон хотел приехать сюда, – сказала она как-то раз. – Это было важно ему. Они все считают эту работу важнейшей в их жизни.

Ада смотрела, как миссис Освальд с трудом переводит дыхание. Она лежала на спине, откинув простыню до талии. Ее лицо было мокрым от пота. Подняв глаза на Аду, она спросила:

– Ты ходила в школу?

– Да.

– Чему вас учили?

– Чтению и письму. И немного – арифметике.

Миссис Освальд слабо улыбнулась.

– Хорошо. Это важно – знать такие вещи. Для женщины важно пользоваться своим умом. Я изучала науку о растениях до того, как познакомилась с Джоном.

– Есть такая наука?

– Да, у меня степень по ботанике.

Ада сказала:

– Моя мама разбирается в растениях.

Миссис Освальд снова улыбнулась.

– Полагаю, твоя мама знает много такого, что мне только предстоит узнать.

Ада кивнула.

– Она всегда старается нас учить – нас с сестрой.

Ада впервые упомянула при миссис Освальд о маме и сестре.

Миссис Освальд закашлялась.

– Терпеть не могу быть прикованной к постели, – сказала она. – Будь у меня силы, мы с тобой могли бы прогуляться. Ты могла бы рассказать мне, чему тебя научила мама. И мы бы рассматривали цветы. Цветы здесь замечательные. Иксора, пассифлора, геликония…

Мэриан умолкла, погрузившись в воспоминания о своих первых днях в Панаме. Ей так отчаянно не хватало свежего воздуха, что, когда дождь стих, она упросила Джона прогуляться с ней. Они шли по тропинке в сторону соседнего городка, и Мэриан заметила удивительную кремово-белую орхидею, росшую в кустах. Она сошла с тропинки и направилась к ней, но Джон сказал:

– Не надо, Мэриан!

Она оглянулась на него через плечо.

– Я просто хочу посмотреть, – сказала она.

А Джон ей ответил:

– Да, но ты не знаешь, что еще там может оказаться.

Ей захотелось возразить ему, что не нужно бояться всего подряд, но непреклонное выражение его лица заставило ее вернуться на тропинку, где он стоял и ждал ее.

Мэриан посмотрела на Аду, сидевшую у ее кровати.

– Тебе лучше самой прогуляться, – сказала она. – Боюсь, я не смогу пойти с тобой в таком состоянии. – Она откашлялась, чувствуя неотступную боль в груди. – Но если пойдешь, – добавила Мэриан, – обещай мне, что выберешь любую тропинку, какую пожелаешь.

Она увидела, что Ада кивнула, хотя и понимала, что в ее словах нет особого смысла.

На следующий день после их с Джоном прогулки, когда она опять сидела на веранде, Джон пришел домой с розовой орхидеей в горшке и поставил на пол у ее ног. «Теперь можешь смотреть на нее», – сказал он.

Это был другой сорт, далеко не такой впечатляющий, как орхидея, которая росла в кустах, но это был единственный раз, когда он подарил ей цветок, и она поблагодарила его. Однако она никак не могла понять, почему такой цветок в горшке казался Джону лучше, чем растущий на воле.

В тот день, пока миссис Освальд спала, Ада отправилась на холм. Она впервые вышла из дома, и ей было приятно чувствовать, как солнце греет спину. Разговор о растениях навел Аду на мысль о том, что всякий раз, как ей или Миллисент нездоровилось, мама заваривала ройбуш, и она поспешила на холм, дергая из земли стебельки, пока не набрала достаточно, чтобы чай получился покрепче.

Она быстро отнесла все, что собрала, на кухню, налила в чайник свежей воды и поставила на огонь. Когда вода начала закипать, вошла Антуанетта, неся несколько бумажных свертков. Она хмуро посмотрела на Аду.

– А ты чего тут?

– Завариваю ройбуш.

Не выпуская из рук свертки, Антуанетта подошла к плите и заглянула в кипящий чайник.

– Из чего?

– Из растений, которые собрала на холме.

– Ты выходила из дома?

– А есть холм в доме? – спросила Ада.

Антуанетта сверкнула на нее глазами. Она поставила свертки и отогнала Аду от плиты, поведя запястьями туда-сюда, и сказала, что вполне может заварить чай сама, что Ада не единственная, кто разбирается в чае, и что ройбуш с Барбадоса не чета ройбушу с Антигуа, хоть в будни, хоть на праздники, так что давай, выметайся с моей кухни и возвращайся туда, где твое место.

В последующие дни Ада почти не отходила от миссис Освальд. Она сидела, ожидая, когда понадобится помощь, и молилась, чтобы в следующий час состояние миссис Освальд улучшилось, чтобы ее дыхание перестало походить на шорох мякины по земле. Ей невольно думалось, что, если миссис Освальд полегчает, это будет значить, что и Миллисент, возможно, тоже идет на поправку.

Когда миссис Освальд просыпалась, но была слишком слаба, чтобы говорить, Ада читала ей вслух отрывки из Библии. Вчера она читала отрывок из Евангелия от Матфея, но дошла только до того, как Иисус исцелял от лихорадки одним прикосновением, и подумала, что сегодня миссис Освальд, возможно, захочет услышать, что еще он умел. Она уже потянулась за Библией, лежавшей на комоде, но миссис Освальд, которая последние двадцать минут выглядела спокойной, не считая ее хриплого дыхания, вдруг сказала:

– Мы жили в горах.

Рука Ады вернулась на колени. Русые волосы миссис Освальд были влажными от пота.

– В горах? – сказала Ада.

– В Великих Дымчатых горах[33]. В Теннесси, откуда мы с Джоном родом. Они прекрасны. – Миссис Освальд с трудом перевела дыхание. – Я все утро думаю о них.

И она тихо заплакала.

– Ш-ш-ш-ш, – зашептала Ада.

– У нас могла быть дочка, – продолжала миссис Освальд. – Если бы не выкидыш. Мы похоронили ее в тех горах.

Ада схватила салфетку с прикроватного столика и приложила к горячей щеке миссис Освальд, промакивая слезы, потекшие из уголков ее глаз. Она не знала, что сказать. И отняла салфетку, только когда миссис Освальд отвернулась.

Снова пошел дождь. Мэриан сквозь слезы, застилавшие ей глаза, посмотрела в окно слева от нее. Она была заперта в этой комнате, но, по крайней мере, могла смотреть в окно, и видела она не что иное, как вершины дымчатых серо-голубых гор, пусть эти горы и находились за сотни миль от нее. Это были горы, где она гуляла по земле, усыпанной сосновыми иголками, и гладила рукой деревья, горы, приносившие ей покой, горы, в которых ей почему-то думалось и дышалось лучше, чем где бы то ни было. И в тех же горах, под желтой березой, они с Джоном схоронили останки младенца, точнее, их жалкое подобие – пропитанные кровью тряпки, которые Мэриан попросила доктора не выбрасывать, поскольку этот сгусток крови был всем, что осталось от ребенка. На похоронах настояла Мэриан и сама положила затвердевшие бордовые тряпки в коробку, которую держала на коленях до тех пор, пока экипаж не привез их к подножию холма. За ними пошел кучер с лопатой и по знаку Джона стал копать. Ему понадобилось не больше минуты, чтобы вырыть такую маленькую ямку. Коробку в землю опустил Джон, поскольку Мэриан была не в силах, она стояла и смотрела, насколько хватало глаз, на горный склон, а потом опустила взгляд на коробку, присыпанную землей, и кивнула, после чего кучер, махнув раз-другой лопатой, забросал коробку вырытой землей. Земля, падая на коробку, издавала тихий глухой звук. Когда коробка полностью скрылась, Джон и кучер вернулись в экипаж. Мэриан никак не могла уйти. Она стояла, дрожа, и смотрела на грязь, закрывшую коробку, куда вместилось все, что осталось от ребенка, которого она когда-то носила в себе. Джон позвал ее из экипажа. Они с кучером ждали ее. Она присела на корточки и прижала ладонь к земле, оставив отпечаток. Затем встала и пошла прочь. Вся ее жизнь была в этих горах, и только в то утро она поняла, что, возможно, никогда больше их не увидит.

Однажды, когда мистер Освальд был на работе, а Антуанетта собирала лаймы, у миссис Освальд случился самый сильный приступ кашля, какой Ада только видела. Даже когда кашель прошел, миссис Освальд дрожала в лихорадке и куталась в простыню, и Ада поспешила собрать мешочки со льдом и положить их ей на голову, на сгибы локтей и на стопы. Доктор, слава богу, ожидался с минуты на минуту, и Ада, придерживая пакеты со льдом, без умолку шептала ласковые слова. Но лед успел растаять, и сквозь ткань потекла вода, а доктора все не было, и Ада снова побежала к леднику, гадая, где же он застрял. Доктор никогда не опаздывал, и она не могла поверить, что Господь допустил это в такой день. Когда она вернулась в комнату во второй раз, миссис Освальд была спокойна, не считая затрудненного дыхания. Она все так же лежала на боку. Ада приложила руку к ее лбу. Она вся горела. Ада поставила пакет на пол и посмотрела на дверь. Где же доктор? Больше ждать было нельзя.

Она сказала миссис Освальд:

– Я схожу принесу вам таблетки от лихорадки, я мигом, и доктор, надеюсь, будет с минуты на минуту.

Как только миссис Освальд кивнула, Ада побежала на кухню и, порывшись в ящике буфета, нашла книжку с купонами, а затем выбежала из дома, даже не оправив платье.

Пьер сидел в поезде, следовавшем в Империю, и размышлял, чем бы ему поужинать, как вдруг поезд остановился. Пьер переглянулся с попутчиками. Кто-то крикнул:

– Почему мы стоим?

Последовало всеобщее замешательство и гомон – несколько человек встали и выглянули в окна, а один мужчина даже вышел из вагона. Вскоре он вернулся и сказал, смеясь:

– Там корова на рельсах!

Пьер, однако, не счел это забавным. Задержка означала, что он опоздает к Освальдам. Джон Освальд, чего доброго, не даст ему хорошей рекомендации, и он останется на прежнем месте. И досаднее всего было то, что он опаздывал не по своей вине.

Пьер тяжело вздохнул. Все больше пассажиров выглядывало в окна, а некоторые сошли с поезда, желая воочию видеть виновницу задержки, представлявшуюся Пьеру толстой упертой коровой, стоящей поперек железной дороги. Откуда вообще взялась эта корова? Может, вышла прогуляться в джунгли и заблудилась? Мысль была забавной, но Пьер сдержал усмешку, оставаясь верным своему недовольству. Они стояли, как ему казалось, до крайности долго, принимая во внимание ситуацию. Сколько времени могло понадобиться, чтобы спихнуть с рельсов корову? Эта занятная мысль вновь сменилась тревогой. Ему надо ехать, ради всего святого. Его ждет работа.

К тому времени, как корову по прошествии долгих пятнадцати минут спровадили и поезд тронулся, большинство пассажиров уже заждались и не сдерживали эмоций. Пьер был так взвинчен, что, казалось, сейчас взорвется. Едва сойдя в Империи, он помчался вверх по склону холма. Войдя без стука в дом, он поднялся в комнату. И с облегчением увидел, что Мэриан Освальд спит. Но затем огляделся и отметил, что в комнате нет сиделки. Пьер тихонько поставил сумку на стул. Шторы, конечно, были раздвинуты, но он не преминул задернуть их и зажечь лампу на столе. Он предположил, что сиделка, вероятно, где-то в другой части дома. И постарался насладиться относительным покоем. В комнате не было слышно ни звука, кроме хриплого дыхания Мэриан Освальд. Никто не заглядывал ему через плечо, никто не задавал вопросов, на которые ему не хотелось отвечать. Пережив в поезде неприятность, Пьер, как никогда, обрадовался возможности провести осмотр пациентки в спокойных условиях.

Адреналин, разгулявшийся после поездки на поезде и подъема на холм, все еще давал о себе знать. Пьер осторожно прижал пальцы к запястью Мэриан Освальд. Пульс был слабым. Он убрал салфетку с ее лба и пощупал, нет ли жара. Температура была довольно высокой, выше ста трех[34], если судить на ощупь. Сиделка должна была сделать ванну со льдом. И вообще, куда она подевалась? Такое долгое отсутствие казалось странным.

Пьер посмотрел на Мэриан Освальд и почувствовал, как тает его уверенность в первоначальном прогнозе, хотя он и не признался бы в этом вслух. Он сунул руку в карман и потер свой камень. Впрочем, если не считать хриплого дыхания, пациентка спокойно спала, и, возможно, как раз в этом нуждалась больше всего. Не желая нарушать ее покой, Пьер взял со стула свою сумку и вышел из комнаты.

По пути к выходу, следуя через прихожую, он столкнулся с кухаркой, входившей в парадную дверь с огромной корзиной лаймов.

– Доктор, – удивилась она, увидев его.

Пьер подумал, что она не видела, как он пришел, а стало быть, не знала о его опоздании, и это было хорошо.

– Excusez-moi[35]. Я только что закончил осмотр, – сказал он, и кухарка кивнула. – Но сиделки не было. Вы знаете, где она?

Кухарка сказала, что не знает, и, поскольку больше ничто не удерживало Пьера, он открыл дверь и вышел, намереваясь, как обычно, заглянуть во второй половине дня. Спускаясь с холма, он подумал, что следует поставить Джона в известность об отсутствии сиделки.

Универмаг в империи, как и все универмаги вдоль канала, был поделен надвое. Одна половина предназначалась для «золотых» покупателей, а другая для покупателей «серебряных».

Ада прекрасно знала, в какую дверь ей следует входить, – она была из тех, кого называли цветными, то есть недостаточно белой, – но поскольку она покупала для Освальдов, то решила войти через золотой вход.

Кассирша, молодая блондинка с самыми длинными светлыми волосами, какие Ада когда-либо видела, подняла на нее взгляд.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она безукоризненно любезным тоном.

Ада собралась с духом:

– У вас есть таблетки от лихорадки?

Кассирша улыбнулась:

– У нас есть такие баночки у дальней стены.

Ада быстро прошла в дальнюю часть и стала осматривать полки. Там были стеклянные баночки и флаконы, различные порошки, сушеные травы. Она смотрела и смотрела, но не видела жаропонижающих таблеток.

Другая женщина, белая и миниатюрная, с маленькой сумочкой из лакированной кожи, подошла и встала рядом с ней. Ада краем глаза взглянула на нее, но женщина ничего не сказала, и Ада снова перевела взгляд на банки на полках. Вентиляторы, свисавшие с потолка, лениво вращались над головой, разгоняя горячий воздух.

Затем, тихо наклонившись к ней, женщина сказала:

– Полагаю, вы перепутали дверь. – В ее тоне звучало сочувствие, как будто она действительно хотела помочь. – Это золотой магазин.

Ада стиснула зубы, продолжая бегло осматривать баночки. Жаропонижающие, жаропонижающие. Где они могут быть?

– Серебряная дверь – следующая, – продолжала женщина.

Жаропонижающие. Они должны были быть где-то здесь.

– Вы меня слышали? – прошептала женщина. – Этот магазин только для золотых.

Ада остановилась и посмотрела на нее. На вид женщине было слегка за двадцать. Она была симпатичной, с россыпью веснушек на щеках. Пудрой присыпана, как сказала бы Адина мама.

Женщина ждала. В магазине были и другие покупатели, но рядом с ними – никого. Вентиляторы продолжали крутиться. Женщина, эта подтянутая, веснушчатая женщина, указала пальцем на пол перед собой и сказала:

– Золото. – Затем указала налево, пронзая воздух. – Серебро. – Затем опустила руку, снова взявшись за сумочку, и спросила: – Понятно?

Ада боролась с желчным чувством, поднимавшимся в ней. Чего уж тут непонятного? Каждая душа на перешейке понимала это. Но женщина указывала Аде на ее место таким тоном, словно искренне считала, что Ада заблудилась или просто была бестолочью, что еще обиднее. Никто и никогда не называл ее бестолочью.

Ада кипела от злости, но не двигалась с места. Она прижала руки к бокам, чувствуя, как кончики ушей наливаются жаром.

Женщина резко втянула воздух своими красивыми розовыми губами.

– Извините, – обратилась она к белокурой кассирше в другом конце магазина.

Кассирша, пробивавшая товары покупателю, подняла голову, и веснушчатая женщина повела локтем в сторону Ады, как бы говоря: «Эта вот. Смотрите, ей тут не место». Вероятно, она ожидала, что кассирша окажется с ней заодно, но та лишь взглянула на нее и на Аду и сразу переключила внимание на покупателя, которого обслуживала.

Веснушчатая женщина вздохнула с нескрываемой досадой и сказала уже достаточно громко, чтобы ее услышали все:

– Этот магазин для золотой публики.

Все в магазине – кассирша и покупатель за прилавком, две женщины из соседнего ряда и еще одна, в шляпке с кружевной отделкой, заглянувшая за угол, чтобы выяснить, из-за чего такой переполох, – уставились на нее.

Жар, исходивший от ушей Ады, распространялся по всему телу, покалывая щеки и кончики пальцев, разливаясь по груди. Она испытывала какое-то порочное удовольствие, позволяя этой женщине разоряться, в то время как сама держала в уме нужные слова, чтобы осадить ее. Она держала их в себе, как тайну, и в этом было что-то сладостное. Она могла бы позволить женщине продолжать в том же духе, могла бы позволить и дальше увязать в жгучих терниях высокомерия, чтобы выставить ее еще большей дурой, когда Ада скажет то, что собиралась сказать, но ее ждала миссис Освальд, горевшая в лихорадке, и Ада не могла позволить себе промедления.

– Я сиделка Освальдов.

Женщина, казалось, опешила оттого, что Ада вообще заговорила, и уставилась на нее, приоткрыв свой хорошенький ротик, а щеки у нее так покраснели, словно их ущипнули.

– Что это значит? – выдавила она.

– Миссис Освальд больна.

– О. О, да. Я… что-то слышала.

– Я покупаю ей таблетки от лихорадки. Они продаются только здесь, на золотой половине.

Ада не знала, так ли это на самом деле, но ей хотелось поставить обидчицу в неловкое положение. Ада посмотрела ей в глаза и увидела в них не что иное, как стыд. Стыд и злость оттого, что ее так осадили. Что ж, хорошо. Пусть даже у Ады под кожей пульсировал жар. Пусть даже эта победа, такая скромная, никак не оправдывала такого к ней отношения.

Когда женщина отступила на шаг, а затем поспешила в другую часть магазина, даже не подумав извиниться, Ада ощутила трепет скромного триумфа. Она перевела взгляд на полки и наконец увидела на второй снизу баночку с надписью: «Жаропонижающие таблетки Саппингтона». Она отнесла ее к кассе и вырвала купон из книжки.

– Передавайте миссис Освальд наилучшие пожелания, – сказала белокурая кассирша, и Ада кивнула.

На улице ярко светило солнце, воздух гудел от напряжения, и Ада решила дать волю чувствам.

– Близится Царствие Небесное, – запела она церковный гимн, спускаясь по ступенькам универмага с баночкой таблеток в руке. Ей было хорошо, и она не думала о том, кто мог ее услышать. – И этот год, о, юбилейный.

Омар узнал этот голос. он прохаживался по улице после ланча, убрав руки в карманы, как вдруг услышал пение и стал озираться.

Он увидел девушку в коричнево-желтом лоскутном платье, спускавшуюся по ступенькам универмага. В это время дня в городе было оживленно, но даже среди шума он слышал, как она поет. Он остановился на той же стороне дороги и приподнял поля шляпы, чтобы лучше разглядеть ее. Она что-то держала в руке. Неужели это и вправду она? Сквозь общий гомон, стук лошадиных копыт и грохот деревянных повозок он слушал несмолкавшее пение молодой женщины. «И год, о, юбилейный». Да, это была она. Он окончательно уверился в этом.

Спустившись по ступенькам, молодая женщина повернула налево, прочь от того места, где стоял Омар. Она быстро обходила других людей на улице. Омар последовал за ней чуть поодаль. В какой-то момент перед ней остановилась повозка, запряженная мулом, и Омар увидел, как она поспешно обошла ее.

Он проследовал за ней целый квартал, глядя, как колышется при ходьбе ее платье, прежде чем почувствовал себя дураком и понял: ему придется что-то предпринять, если он хочет заговорить с ней.

Недолго думая, он пробежал трусцой по улице, прячась за спинами прохожих и проезжавших экипажей, пока не решил, что порядочно обогнал ее, затем остановился, развернулся и пошел как можно небрежнее, чтобы казалось, будто он просто идет ей навстречу. Он засунул руки в карманы и почувствовал, что у него заплетаются ноги.

Увидев его, молодая женщина, миновав столб, к которому была привязана лошадь, тут же остановилась. Засунув руки в карманы, Омар продолжал идти в ее сторону. Он не замедлил шага. Хотя как только приблизился к ней, понял, что не знает, что сказать.

Она заговорила первой:

– Это вы.

Она тоже его вспомнила.

Омар снял шляпу и приложил к груди.

– Buenas[36], – произнес он и тут же смутился. Он хотел поздороваться по-английски, но так нервничал, что заговорил по-испански. Он заморгал, пытаясь успокоиться. Не годился он для таких бесед.

– Тот мужчина с улицы.

– Да, – кивнул Омар.

Она уставилась на него с неподдельным изумлением.

– Я не знала… Я надеялась… Ну, мне хотелось выяснить, но…

– Я уже в порядке.

За спиной у нее лошадь опустила шею и стала копошиться в грязи.

– Благодаря вам, – добавил Омар.

Молодая женщина пожала плечами:

– Я просто сделала то, что все там должны были сделать.

Она была до невозможности хорошенькой. Кожа у нее была светлее, чем у него, скулы высокие. В лучах солнца ее глаза казались серыми. Он никогда раньше не видел никого с такими глазами, и внезапно Омар понял, что хочет узнать о ней все, все ее секреты и печали.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Ада Бантинг.

– А меня – Омар.

Она чуть склонила голову и сказала:

– Но как вы узнали меня? За все время, что я была с вами, вы так и не открыли глаз.

– Я вспомнил ваш голос. Вы пели мне.

Она усмехнулась:

– Только маме моей не говорите.

Омар огляделся:

– Ваша мама здесь?

Ее усмешка пропала.

– Нет. Мама дома, на Барбадосе. И сестра тоже. Я одна сюда приехала.

– Работать?

При этом слове Ада, словно вспомнив о чем-то, встрепенулась и посмотрела на баночку у себя в руке.

– Мне надо вернуться!

Она поспешила прочь.

– Куда?

Она резко обернулась на ходу:

– В дом Освальдов, где я работаю!

И она припустила бегом.

Омар стоял на улице, все еще держа в руке шляпу, и смотрел, как она удаляется, а грязь из-под ног забрызгивает ей платье.

Едва Ада пробежала мимо железнодорожной станции под холмом, как тучи разразились ливнем. Вверх и вниз по склону люди разбегались по домам, но Ада, не поднимая головы, мчалась вперед, глядя, как ее юбка волочится по грязи. К тому времени, как она добралась до дома, Ада промокла насквозь. Оказавшись на веранде, она топнула ногой и одернула подол платья, а когда подняла глаза, то увидела Антуанетту, стоящую на пороге.

– Я купила лекарство в аптеке, – сказала Ада, поднимая баночку.

Антуанетта покачала головой.

– У нее прошла лихорадка?

Антуанетта снова покачала головой.

– Только что…

Она говорила так тихо, что из-за ливня Ада ее не расслышала.

– Что?

– Только что…

Ада увидела, как задрожали губы Антуанетты, и поняла.

– Только что? – прошептала Ада.

Антуанетта кивнула и вошла в дом.

Когда пришел Майкл, он застал девушку стоящей на веранде с выражением потрясения на лице. В руке она держала баночку с таблетками, и он задумался, для чего они ей. Но не успел он это выяснить или хотя бы поздороваться, как девушка, едва увидев его, сказала:

– Сходи за мистером Освальдом и приведи его сюда, домой. Скажи поспешить. Поторопись.

Майкл, который был готов сделать все, что ни попросит девушка, бросился обратно, невзирая на дождь, с тяжелой почтовой сумкой наперевес. Он прибежал в районное отделение у подножия холма и спросил, где можно найти мистера Освальда. Он сказал, что дело срочное, и, когда инженер предположил, что Освальд может быть в полевом госпитале, где у него был кабинет, Майкл побежал туда и спросил первого попавшегося врача, и врач сказал, что не видел его сегодня, но предположил, что он может быть в полевом госпитале в Кулебре, куда он часто ходил, и Майкл пробежал милю до Кулебры и спросил там молодого медика, и медик сообщил, что мистер Освальд ушел ранним утром в Выемку и с тех пор он его не видел, так что Майкл в общей сложности побывал в пяти местах – в тот день много человек получили почту позже обычного, – пока наконец не нашел мистера Освальда, одиноко сидевшего в одном из ресторанчиков отеля за свиной отбивной с соусом и зеленой фасолью. Майкл, с трудом переводя дыхание, сообщил, что его срочно зовут домой.

– Идите, – выдохнул он, и Джон Освальд встал и пошел.

Антуанетта ходила кругами, заламывая руки и говоря про себя: «Боже, боже, боже, какие ужасные вещи творятся на этой земле. Господи, помилуй, что за день такой выдался? И как это могло случиться, когда я была одна дома?»

Она не хотела оказаться крайней. Антуанетта ощупала эту мысль, словно рыбу, – пальцем, на предмет костей. Сиделке не следовало уходить. Это перво-наперво. Даже врач сказал, что не видел ее, а значит, ее, по всей вероятности, не было довольно долго. И где же она была? Столько времени – в аптеке? Быть того не может. Сколько времени может понадобиться человеку, чтобы сбегать в универмаг, купить пузырек с таблетками и быстро вернуться? Сколько времени – на свежих молодых ногах? Сколько бы ни понадобилось, а прошло больше. Гораздо больше. Одному богу известно, чем столько времени занималась эта девица, когда она должна была быть здесь. И это был не первый раз, когда она отлучалась. Как в тот день, когда она ушла собирать травы, чтобы приготовить свой жалкий ройбуш. Продолжая расхаживать и заламывать руки, Антуанетта кивнула. Что правда, то правда, этот ужас случился, когда она была здесь одна, но она была уверена, что упрекнуть ее не в чем, и, если мистер Освальд станет ее допрашивать, она найдет, что ему ответить.

Пока Антуанетта расхаживала внизу, Ада стояла наверху, в спальне, и смотрела на миссис Освальд. Она нерешительно подошла к кровати и поднесла руку к носу миссис Освальд. Ни следа дыхания. Она еще никогда не видела мертвое тело так близко и, как ни странно, испытала облегчение от того, каким обыденным оно выглядело. Перед ней была все та же миссис Освальд. Это не изменилось. И если существовала другая жизнь, кроме этой, в которую Аду учили верить, она и там должна была остаться миссис Освальд. Ада разрыдалась. Она невольно представила Миллисент, лежащую в постели. Миллисент, свернувшуюся калачиком под одеялом, тяжело дышащую. Она пробовала представить, как Миллисент встает с кровати, разглаживает и заправляет одеяло, как им показывала мама, хотя из них двоих только Миллисент это и делала, но воображение не слушалось Аду, и все, что она могла представить, – это Миллисент, лежащую в постели, в точности как миссис Освальд, где только она ее и видела, и вот настал ее конец, и Ада стояла и плакала.

Через некоторое время она услышала, как внизу открылась и закрылась входная дверь. Ада вытерла слезы и подняла голову. Пришел мистер Освальд. Она сделала глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. Шторы в другом конце комнаты были задернуты – вероятно, стараниями Антуанетты, – и, прежде чем выйти из комнаты, Ада обошла вокруг кровати и снова распахнула их. На улице все еще шел дождь, но миссис Освальд хотела бы, чтобы они были раздвинуты.

Мистер Освальд вызвал доктора, и тот сразу же вернулся в дом. Это было, пожалуй, самым печальным, как позже подумает Ада, поскольку отнимало последнюю надежду. Словно бы что-то – а вдруг – можно было еще поделать. Но когда прибыл высокий доктор и вошел в комнату, где собрались все трое – мистер Освальд, Антуанетта и Ада, – он не вынул из своей сумки с плоским дном ни единого инструмента. Все, что он сделал, – это положил одну руку на грудь миссис Освальд, а двумя пальцами другой коснулся шеи. Затем убрал обе руки, повернулся к ним и кивнул. Ада снова разрыдалась и, извинившись, покинула комнату.

Она все еще стояла в коридоре, всхлипывая, когда из спальни вышел доктор. Увидев ее, он остановился и поправил свою сумку.

– Вернулись, как вижу.

Он был выше ее по крайней мере на голову, и Ада подняла на него глаза.

– Вас не было в доме, когда я заходил перед этим, – продолжал он.

– Я ходила в универмаг…

Доктор выразил удивление:

– Универмаг?

– За лекарством от лихорадки, да.

– А, но лекарства – это моя задача. Ваша задача была оставаться здесь, не так ли?

– Да, но…

– И в такой критический момент вы ушли.

Ада ошеломленно уставилась на доктора. Ей хотелось указать ему, что он сам опоздал и что, будь он здесь, ей не пришлось бы уходить, искать самой эти таблетки, но тут мистер Освальд вышел в коридор и очень тихо закрыл дверь в спальню. Он повернулся к ним двоим, стоявшим в полутемном коридоре, но Ада заметила, что он избегает смотреть на нее. Он взглянул только на доктора и сказал:

– Пьер, на пару слов, пожалуйста.

Позже пришел коронер, чтобы подтвердить и зафиксировать смерть миссис Освальд. Он накрыл ее лицо простыней и оставил лежать в постели. Он сказал мистеру Освальду, что вернется на следующий день, чтобы подготовить тело к погребению.

Прибыли два человека из газет, и не только из «Канал-рекорд», но и из «Стар-энд-Геральд», и Антуанетта принесла им обоим по бокалу лимонада, когда они сидели в гостиной с мистером Освальдом, который отвечал на их вопросы, пока журналисты делали заметки. Обе газеты опубликовали полный некролог, в котором Мэриан Освальд была названа женой мистера Джона Освальда и говорилось, что они были женаты одиннадцать лет и у них не было детей. Ни в одном из некрологов ничего не было сказано об ученой степени Мэриан по ботанике или о работе, которой она занималась до встречи с Джоном, хотя «Стар-энд-Геральд» поместила ее фотографию.

На следующий день коронер вернулся со свидетельством о смерти. Это был серьезный джентльмен с густыми черными усами и такими же густыми черными бровями, настолько неухоженными, что они нависали над глазами, точно маркизы. За два года, проведенных в Панаме, редкий день проходил, когда бы он не присутствовал при смерти. Как правило, это происходило в больнице, редко – в частном доме. И хотя он держал свои мысли при себе, но считал, что Джон Освальд, каким бы выдающимся человеком он ни был, поступил неправильно, оставив больную жену дома, вместо того чтобы отослать в больницу, где ей оказали бы лучший уход. Не говоря о том, что ему не стоило нанимать лечащим врачом Пьера Рено. У Рено была хорошая репутация, но коронер знал, что он отличался самолюбием, порой мешавшим его работе.

К сожалению, что сделано, то сделано. Коронер засучил рукава и попросил ведро горячей воды и тряпки. Он отнес все это в спальню и приступил к обмыванию тела, еще одного среди бессчетного количества тел.

Ада старалась чем-то себя занять. у нее теперь было мало дел, и она ожидала, что мистер Освальд скоро рассчитает ее. Ей придется подыскать работу где-нибудь в другом месте, но пока этого не произошло, она не видела причины не делать все, что в ее силах. Она замочила постельное белье, вычистила судно и убрала Библию. Пропитала тряпку уксусом и протерла зеркала в гостиной. Протерла стены, оклеенные обоями, хотя во многих местах они отслоились и скрутились по краям. Случалось, ее охватывало беспокойство, когда она вспоминала, что сказал ей доктор в коридоре, и задавалась вопросом, не услышал ли его мистер Освальд. Но если мистер Освальд спросит ее об этом, она говорила себе снова и снова, что все ему объяснит. Она ушла за таблетками от лихорадки. Она пыталась помочь. Только она не знала, обезопасит ли это ее от его гнева.

К субботе, после трехдневной уборки, Аде стало нечем заняться. Желая сбежать от скорби, охватившей весь дом, она вышла на улицу, где воздух был свежее, а горячий ветер трепал ветви деревьев. Было уже за полдень, и Ада, в башмаках и лоскутном платье, спустилась с холма – на этот раз в поисках цветов, которые можно будет отнести на похороны миссис Освальд на следующий день. Ей попадалось множество звездчатых белых цветов, растущих среди папоротников, но они не годились, и она проходила мимо. Повсюду встречались желтые цветочки, но они были слишком малы, не выше пальца. За уборной Ада заметила гроздь ярких коралловых цветов, вырвала их с корнем и пошла дальше.

Она уже одолела половину склона, не отрывая глаз от земли, когда услышала, как кто-то зовет ее по имени. Подняв глаза, она увидела Омара в нескольких футах от себя.

Он приблизился к ней и снял шляпу.

– Я подумал, это вы, – сказал он. Свободной рукой он указал на платье. – Теперь я его узнаю.

Ада одернула юбку, убеждаясь, что она хорошо сидит.

– Это платье сшила моя мама, – сказала она. – У нее такая специальность – делать платья, непохожие на другие. Кажется, она не умеет шить обычные. – Она улыбнулась. – А что вы тут делаете?

– У меня ланч.

– Что ж, разве вы не должны что-то есть?

– Я уже поел. Но я каждый день гуляю после ланча.

– И вы гуляете здесь?

Он кивнул:

– Вы сказали мне, где работаете. Я надеялся увидеть вас.

Еще до того, как ее нога ступила на перешеек, она слышала, что панамцы терпеть не могут приезжих вроде нее. Но по Омару этого никак нельзя было подумать.

– Но вы, похоже, заняты?

– Я собирала цветы.

Ада подняла букет, какой успела собрать.

– А, pluma de gallo[37].

– Что?

– Это название цветка. По-английски это будет, кажется, перо петуха.

При мысли о том, что миссис Освальд знала название этого цветка или хотела бы узнать, у Ады на глаза навернулись слезы, и она подняла руку, чтобы смахнуть их.

– Я вас огорчил? – спросил Омар с тревогой.

Ада покачала головой:

– Эти цветы… на похороны завтра. Миссис Освальд…

Она не смогла договорить.

У Омара вытянулось лицо.

– Сожалею, – сказал он. – Я не знал.

Ада кивнула и вдруг не смогла сдержать слез, как ни пыталась. Омар достал из заднего кармана носовой платок и протянул ей. Она вытерла лицо хлопковой тканью, затем с трудом перевела дыхание и сказала:

– У меня сестра тоже болеет. А когда это случилось с миссис Освальд, я все время думаю…

Она закусила полную нижнюю губу, чтобы снова не расплакаться.

– Вы поэтому приехали в Панаму? – спросил Омар. – Ради сестры?

Ада рассказала ему о докторе, который приходил к ним в дом, о том, что Миллисент, по его мнению, нуждается в операции, о пятнадцати фунтах стерлингов, которые им так трудно достать, о том, как она уехала, никому не сказав, о путешествии на большом корабле в одиночку.

Омар посмотрел на нее с откровенным изумлением.

– Вы храбрая, – сказал он.

– Да ну? Мама считает, что я безрассудная. Она бы предпочла, чтобы я не делала и половины того, что делаю.

Омар кивнул:

– Мой отец тоже такой. Не понимает того, что я понимаю.

– Например?

– Он сердится, что я работаю на канале.

– Может, он просто переживает за вас?

– Я думаю, он не понимает. Он рыбак, так что он всегда сам по себе. Но на работе я вижу людей. Люди в моей бригаде здороваются со мной, когда я прихожу, и желают всего доброго, когда ухожу. С ними можно есть ланч, они говорят со мной, и мы смеемся. Раньше у меня ничего этого не было.

– Что ж, а вы говорили все это отцу?

– Отец не хочет слышать ничего, что я говорю. Мы теперь не разговариваем.

Ада попыталась представить, что они с мамой не разговаривают друг с другом, но это было невозможно. Конечно, мама могла иной раз рассердиться, обычно, когда Ада вела себя как считала нужным, выходя за рамки здравого смысла, как сказала бы мама, но даже в гневе, Ада знала – и никогда не сомневалась в этом, – мама ее очень любила. Однажды Ада упала в заросли колючего орешника и пришла домой до крови исцарапанная, и мама нахмурилась и спросила, что случилось, как такое могло случиться, ведь Ада должна была заниматься домашними делами, делами, не имевшими никакого отношения к орешкам, в этом она была уверена, но, сказав все это, мама усадила Аду на стул и принялась прикладывать полотенце к каждой ранке, пока кровь не запеклась, и промакивать каждый порез алоэ, а когда закончила все свои процедуры и нотации, обхватила ладонью голову Ады, поцеловала ее в висок и вздохнула.

С мрачным видом, как будто разговор об отце причинял ему боль, Омар надел шляпу.

– Мой перерыв заканчивается. Мне пора идти.

Он выглядел ужасно грустным, и Ада не знала, что ответить.

– Спасибо, что сказали мне, как называются эти цветы.

Он кивнул:

– Сожалею насчет миссис Освальд.

Им обоим было о чем грустить.

Омар уже уходил, когда Ада сказала:

– Если отец не будет с вами разговаривать, можете в любое время приходить и разговаривать со мной.

Спускаясь с холма, Омар улыбался, как и надеялась Ада.

Ада вернулась с цветами в дом. На кухне Антуанетта искоса взглянула на нее, когда Ада наполнила стакан водой и опустила в него стебли. Антуанетта стояла у кухонного стола и обмахивала полотенцем огромный розовый окорок, который, судя по виду и запаху, только что достала из духовки.

– А что это вы делаете? – спросила Ада, ставя цветы у окна, чтобы сохранить до завтра.

Антуанетта втянула воздух сквозь зубы.

– А как по-твоему?

– Охлаждаете окорок.

– Что ж, глаза тебе не лгут.

– Но откуда он взялся?

Антуанетта сказала:

– Окорок взялся из свиньи.

Со всей наигранной невинностью, на какую она была способна, Ада сказала:

– Правда? А я-то думала – из жабы.

Антуанетта нахмурилась:

– Больше нечем заняться?

– Я собирала цветы на похороны.

– Угу, угу.

– Но могу помочь, если нужно. Я немного умею готовить.

Антуанетта ухмыльнулась:

– Мне с еда помочь не нужно.

Ада подошла поближе к окороку и наклонилась, чтобы понюхать. Судя по запаху, это был молочный поросенок, и при одной мысли об этом у нее потекли слюнки.

Антуанетта оттеснила Аду бедром. Она перекинула полотенце через плечо, отрезала два толстых ломтя теплой ветчины и положила на тарелку.

– Хочешь помочь? – сказала она. – Отнеси это мистеру Освальду за меня.

Ада уставилась на тарелку. Последние два дня она почти не видела мистера Освальда. Если в доме не было газетчиков или священника, он запирался в своем кабинете, и это ее более чем устраивало. Что-то примешивалось к его горю, и она беспокоилась, что он сердится на нее, поэтому предпочитала лишний раз не показываться ему на глаза.

– Ну же. – Антуанетта протянула ей тарелку.

Но Ада покачала головой.

– Я слышала, вам не нужна помощь с едой, – сказала она.

В четверг, накануне демонстрации, Валентина отправилась в город южным поездом. У нее было дело, о котором, да, она могла бы попросить Хоакина, но в прошлый раз, когда она дала ему подобное поручение – доставить письмо в Президентский дворец, – все вышло не ахти. На этот раз, решила она, лучше сделать все самой.

Прошло больше недели с тех пор, как они с Хоакином приехали в Гатун. Теперь каждое утро, просыпаясь, Валентина ощущала прилив сил и целеустремленность, чего не было уже много лет. По ее настоянию все снова собрались, чтобы спланировать демонстрацию, и вместе определили дату (понедельник, 14 октября), время (10:00) и место (перед домом ее детства). Когда Альфредо спросил, на что, собственно, будет нацелена их демонстрация, Валентина объяснила, что они будут сидеть бок о бок, создавая своего рода баррикаду, хотя настоящая их цель – привлечь достаточно внимания, чтобы пришел кто-нибудь из правительства зоны канала, правительства Панамы или даже Земельной комиссии.

– А потом что? – спросил Альфредо.

– А потом мы поговорим, – ответила Валентина. – Мы сможем высказать наши опасения, те же, что и в письме, но только уже им в лицо, что вызовет больший эффект.

Рейна Москосо, городская булочница, согласилась принести еду. Флор Кастильо сказала, что у нее есть полная бочка уже вскипяченной воды, которую она может раздать людям в банках и бутылках. Рауль вызвался принести трещотки, чтобы, по его словам, «добавить атмосферу». А Максимо, знавший кое-кого из бывших муниципальных служащих, пообещал, что расскажет им об этом плане. Теперь, когда муниципалитеты были ликвидированы правительством зоны, управляемой США, у них не было реальной власти, но, возможно, они все еще могли что-то поделать.

Помимо этого, пока Рената и Хоакин были на работе, Валентина взяла за правило посещать все магазины и конторы в городе и приглашать владельцев на демонстрацию на следующей неделе. Она останавливала людей на улице, пытаясь заручиться их поддержкой.

Однажды она даже переправилась через реку, чтобы своими глазами увидеть место, куда североамериканцы предлагали перенести весь Гатун, и оценить всю необходимую логистику – разобрать почти сотню домов, а также школу и церковь, перегнать за реку скот, коз и свиней, отстроить фермы и переложить дороги, – казавшуюся ей безумием. Валентина прошла мимо паровых экскаваторов и уже установленных палаток для рабочих и, стоя в одиночестве на клочке открытой земли, оглянулась за реку, где раскинулся ее город, пока еще нетронутый. Если Гатун исчезнет, а на его месте воздвигнут огромную земляную плотину, то верхом жестокости, как поняла Валентина, глядя на город через реку, может стать не само исчезновение Гатуна, а то, что с этого берега гатунцы будут видеть место, где они когда-то жили, и день за днем казниться видом этой водной могилы.

Единственный положительный момент этой вылазки был связан с человеком, сидевшим на деревянном ящике перед палаткой. Он читал газету, о которой Валентина никогда не слышала, под названием «Канал-рекорд», как она выяснила, незаметно заглянув в нее. Позже, когда она упомянула об этом Хоакину, он сказал, что да, да, замечал в городе американцев, читающих ее.

– Прекрасно, – сказала она.

И хотя он озадаченно посмотрел на нее, Валентина не сочла нужным что-либо объяснять. Ей следовало догадаться, что у американцев есть своя газета. У них все свое, но на этот раз это могло пойти на пользу гатунцам. Американцы были именно той аудиторией, до которой они хотели достучаться.

Город, когда она приехала, был оживленнее прежнего. Столько шума, столько людей, такое липкое беспокойство чувствовалось в воздухе! Валентина подумала, что никогда бы не стала здесь жить, если бы не Хоакин. Вернувшись после десяти дней, проведенных в Гатуне, она почувствовала, что задыхается в этой сутолоке.

Весь путь до редакции газеты она проделала пешком. Там, перед нужной дверью, Валентина пригладила волосы и сделала глубокий вдох. Затем повернула ручку. Дверь распахнулась так легко, что она ввалилась внутрь и внезапно оказалась в зале, заставленном столами, за которыми сидели люди, – и все они прекратили свои занятия и подняли на нее глаза. Валентина толкнула дверь каблуком, закрыв ее за собой. И сверкнула своей самой обаятельной улыбкой.

Мужчина, сидевший за ближайшим к ней столом, что-то сказал или спросил – попробуй разбери этих американцев. Валентина, чувствуя на себе пристальные взгляды, невозмутимо сказала:

– ¿Alguien habla español?[38]

Люди за столами – и мужчины, и женщины – стали в замешательстве переглядываться, кто-то пожимал плечами, кто-то качал головой. Внешне Валентина сохраняла улыбку, но внутренне хмурилась. Неужели никто из них до сих пор не выучил испанский?

– ¿Español? – снова попыталась Валентина.

Наконец из-за стола у дальней стены поднялся мужчина в темном костюме и жестом подозвал ее. Стараясь держаться как можно грациознее, Валентина прошла между столами, привлекая всеобщее внимание. К счастью, когда она добралась до конца зала, стук пишущих машинок возобновился.

Подозвавший ее мужчина с ямочкой на подбородке спросил на сносном испанском, продолжая стоять, зачем она здесь.

– Я из города Гатун, где, как вам, разумеется, известно, планируют возвести плотину для канала. Однако плотина, к сожалению, означает, что нам придется переехать, а это, как вы можете представить, причинит немалые мучения местным жителям. Поэтому мы, жители Гатуна, организуем в понедельник демонстрацию в десять часов утра, чтобы выразить наше недовольство.

Мужчина пристально смотрел на нее. Валентина не была уверена, насколько хорошо он ее понял. Девушка за столом слева – ее длинные светлые волосы были такими красивыми, что ей, вероятно, не требовался крем – тоже на нее смотрела, явно подслушивая. Ее пальцы лежали на пишущей машинке, но не двигались.

Мужчине Валентина сказала:

– Мы надеемся, что газета напишет об этом статью.

Мужчина кивнул:

– Gracias[39].

Валентина подождала. Как это понимать? Собирался он написать об этом статью или нет?

– Это очень важно, – сказала она.

– Sí. Gracias.

А это как понять? Значит ли его «Sí», что он согласен, что это важно?

– В понедельник, – повторила она. – В десять часов утра. В Гатуне.

Она хотела быть уверенной, что он усвоит хотя бы ключевые детали.

– Gracias.

На третьем «Gracias» Валентина почувствовала бессилие. Было похоже, что она добилась не большего, чем Хоакин. Но она хотя бы проникла внутрь, и это уже стоило считать прогрессом, пусть и маленьким. Только она это подумала, как мужчина поднял руку, как бы напоминая ей, где выход.

– Сеньора, – сказал он ей с напускной вежливостью.

Она все поняла. Он выпроваживал ее, разыгрывая учтивость. Что ж, она сказала то, зачем пришла, разве нет? И очевидно, не в ее интересах было злить его, если она хотела, чтобы он написал статью, поэтому Валентина снова широко улыбнулась, стараясь выглядеть располагающей и рассудительной. Затем развернулась и с гордо поднятой головой вышла тем же путем, каким вошла, успев подумать, что, будь этот мужчина настоящим джентльменом, он бы проводил ее до двери.

Молли сидела за своим рабочим столом, чуть касаясь пальцами пишущей машинки, и смотрела, как уходит эта женщина. Она работала в газете только второй день. Ранее на той же неделе до Молли дошла печальная новость о том, что скончалась Мэриан Освальд, которую она всегда считала более искренней и менее поверхностной, чем большинство ее знакомых. Это потрясло ее. Жизнь коротка. На что она тратила свою, работая в универмаге, сортируя платежные купоны и выкладывая фрукты? А ее фотоаппарат все это время лежал и пылился. Она спросила отца, не мог бы он задействовать какие-нибудь пружины, чтобы устроить ее на работу в «Канал-рекорд». Насколько она знала, фотографии они не печатали, но работа там – любая работа – могла стать первым шагом в карьере. И возможно, подумала Молли, если она сделает достаточно важные фотографии, их напечатают. Она могла бы стать первопроходцем, как Джесси Тарбокс Билз[40].

Однако пока что она была ассистенткой, выполнявшей черную работу по перепечатыванию полевых заметок старших репортеров. Но вот пришла эта миниатюрная женщина и рассказала мистеру Атчисону, редактору, работавшему за соседним столом с Молли, о демонстрации в городе Гатун, и Молли, не пожалевшая времени на то, чтобы немного выучить испанский, постаралась не упустить ни слова.

Перед тем как вернуться на вокзал, Валентина заглянула в свою городскую квартиру. Она поднялась на второй этаж и вошла. Все было таким, каким они оставили, – скученным, загроможденным. Как и сам город. Она приоткрыла окно, чтобы впустить немного воздуха.

В спальне она открыла старый шифоньер, в котором хранила одежду. Пахло плесенью, так как его не открывали несколько недель, и она надеялась, что в нем не завелась моль. У Валентины было всего несколько платьев, и одно из них она особенно ценила – свою поллеру[41]. Она достала его и подержала в руках. Платье было выполнено в традиционном стиле, с длинной пышной юбкой и блузкой с открытыми плечами, украшенными ручной вышивкой и кружевами. Она не надевала его уже много лет, но когда сняла платье, которое носила несколько недель, и надела вместо него поллеру, то обрадовалась, что она еще ей впору.

Валентина вернулась к окну и закрыла его, чтобы увидеть свое отражение в толстом стекле. Она улыбнулась представшему перед ней образу. Да, такое платье привлечет внимание, это точно.

Руки у люсиль дрожали. С того самого утра, когда она проснулась и обнаружила, что Ады нет, они стали дрожать за шитьем, и теперь стежки, которые она делала, получались неровными, точно зубы. Буквально на днях у нее ушло целых десять минут на то, чтобы продеть нитку в игольное ушко, потому что одна рука не могла как следует держать иглу, а другая – приноровиться к скачущему вверх-вниз ушку. Дрожь не тревожила бы ее так сильно, если бы она не пыталась сшить на редкость изысканное платье, настолько изящное, чтобы можно было продать его за сумму, достаточную для оплаты услуг доктора, чтобы он провел операцию, о которой говорил, на дому. Больница, о которой доктор также говорил, была в ее понимании не сильно лучше морга. Она бы ни за что не отправила туда Миллисент. Она наслушалась слишком много кошмарных историй о фартуках, залитых кровью, и о больших открытых палатах, где больные ютились в тесноте и их не кормили. Нет, она заработает деньги на операцию так же, как и на все остальное: своими силами. У нее еще оставалось немного времени.

Всю ночь Люсиль просидела у очага, направляя иглу, соединяя квадраты ярко-синего и ярко-желтого цветов с черными вставками, натягивая тугие оборки и формируя буфы. Она сшила сотни платьев за всю жизнь, но это, твердила она себе, было важнее любого из них. Пока она шила, ее не отпускала тревога. Одна из ее девочек ушла из дома, а другая, похоже, собиралась и вовсе уйти в мир иной. Мысль о том, что она может потерять их обеих, приводила ее в ужас. Кроме Миллисент и Ады, у нее никого не было в этом мире. Они были для нее двумя яркими звездами на темном небосклоне. Смыслом ее существования. Когда-то она ушла из поместья Кэмби, на территории которого прожили и легли в землю ее родители и прародители. Она оставила позади всю свою прежнюю жизнь, и причиной тому были Миллисент с Адой. Сама Люсиль могла бы вынести подозрения мадам Кэмби, то, как та иногда бродила по краю поля, поджав губы и разглядывая с прищуром каждую встречную женщину, гадая, кто из них заставляет ее мужа так часто выскальзывать по ночам из постели. Пусть бы эта мегера делала что хотела, говорила всякие гадости, изрыгала свою ненависть. Но чтобы от этого страдали девочки – такому не бывать. Вот Люсиль и ушла в большой мир с девочками на руках и построила для них совершенно новую жизнь, с чистого листа.

Час за часом Люсиль прокалывала ткань иглой и протягивала нитку. Она считала, что от нее зависит, чтобы все в ее мире было сшито воедино. Но из-за беспокойства, усталости и слабого света лампы ее руки дрожали, а зрение то и дело затуманивали слезы, и часто стежки получались неровными. Даже после того, как она выдернула нитку и начала снова пришивать рукав к лифу, а затем лиф к поясу, у нее ничего не получалось. Нервы не выдерживали. Она разложила все на коленях, глубоко вздохнула и прислушалась, не услышит ли мамин голос, но напрасно. Она могла рассчитывать только на себя. Люсиль подняла платье с колен, зажала иглу кончиками пальцев и попробовала снова.

Утром Люсиль вышла из дома, перекинув платье через руку. Оно было сшито не так искусно, как ей бы хотелось, но, по крайней мере, оно было готово. Она тихо закрыла за собой дверь. Ей не хотелось оставлять Миллисент одну, и она заколебалась, взявшись за дверную ручку, но нужно было кое-что сделать. Миллисент спала. Люсиль должна была скоро вернуться.

Когда она начала спускаться по ступенькам, то увидела идущего по Эстер-лейн мужчину. Он прихрамывал, и она узнала Уиллоуби. В тот день ей совсем не хотелось разговаривать с Уиллоуби Далтоном.

Люсиль продолжала идти, и, когда поравнялась с Уиллоуби, он улыбнулся ей, приподняв свою дурацкую шляпу.

– Доброе утро. – Затем Уиллоуби протянул руку. – Это вам, – сказал он.

Люсиль остановилась, чтобы посмотреть. На ладони Уиллоуби лежал колокольчик размером с аки[42].

– Я подобрал его на улице, – объяснил он, – но у него не было язычка. Он не издавал ни звука. Тогда я приделал к нему новый, так что теперь он может петь. Попробуйте.

Люсиль взяла колокольчик и встряхнула его – он издал глухой металлический звук. Уиллоуби приносил ей такие безделушки. Нет бы принести что-нибудь хоть немного ценное, чтобы она смогла это продать, но какое там.

Люсиль внезапно почувствовала ком в горле. Ей не хотелось, чтобы Уиллоуби увидел ее слезы. Поэтому, не потрудившись поблагодарить его, как она всегда делала, и даже не попрощавшись, Люсиль сунула колокольчик в карман и, подхватив платье, перекинутое через руку, поспешила по дороге в город.

Уиллоуби стоял и смотрел вслед Люсиль. Он расстроился, что колокольчик зазвенел так глухо, но эта незадача не убавила счастья, какое он всегда испытывал при виде нее. Он знал, чего хочет, и продолжал добиваться этого – вежливо, спокойно, с терпением, недоступным большинству известных ему людей. Он верил, что ему просто нужно подождать, и тогда однажды, по милости Божьей, все, о чем он мечтает, сбудется.

Впрочем, оснований для этого у него не имелось. Когда Уиллоуби был мальчишкой, он мечтал о собственной лошади, чтобы скакать на ней верхом, о большой лошади с блестящей черной шерстью, но лошадь так и не появилась, и вместо этого Уиллоуби каждый божий день ходил повсюду на своих двоих, и от этого одна нога у него совсем истерлась и подвернулась в колене, так что теперь он хромал, подволакивая за собой больную ногу.

Уиллоуби мечтал, чтобы мать с отцом любили его, но, если иной раз и чувствовал их любовь, она была суровой. Мать, умершая довольно рано, не признавала нежностей, а отец чуть что порол его ремнем. Отец вообще был недобрым человеком, и Уиллоуби никогда не мог понять, любил ли он родного сына. Долгие годы он ждал, что отец скажет, что любит его, но этого так и не случилось.

Уиллоуби ждал, когда ему откроется, для чего он пришел в этот мир, есть ли у него какой-нибудь талант или дар, которым наделил его добрый Господь, ждал знака, который подскажет ему, на что употребить свои дни. Но и это ожидание не оправдывалось, и Уиллоуби вот уже много лет, с тех пор как ему исполнилось двенадцать, брался то за одно, то за другое, ни к чему не чувствуя призвания. Он делал резную мебель, мял кожу, ковал подковы, ставил заборы и носил чужой багаж на пристани, но так и не распознал того дара, который припас для него добрый Господь, и все же говорил себе, что если будет достаточно терпелив, то однажды обязательно узнает, что это за дар.

В какой-то момент Уиллоуби начал мечтать о том, чтобы сойтись с Люсиль Бантинг, которую знал по церкви. Он мечтал познакомиться с ней ближе. Для этого он старался почаще видеть ее, поскольку все, что он знал о ней, было прекрасно. К тому же у нее не было мужчины, а раз так, рассуждал он, значит, в ее жизни найдется место для него. Однако из-за хромой ноги и отсутствия надежной работы Уиллоуби беспокоился, что мало может ей предложить. Чтобы как-то компенсировать это, он приносил ей то одно, то другое. Букетик цветов, карандаш, прозрачное крылышко стрекозы, глиняную вазочку, плоды хлебного дерева, пару черных кожаных башмаков. Люсиль принимала все его подношения, поэтому Уиллоуби продолжал приходить и приносить еще. Каждый раз он старался перемолвиться с ней парой слов. Иногда она что-то отвечала ему, иногда – ничего, и он не мог понять, отчего так менялось ее расположение. Он только понимал, что благодарен ей за ответные любезности. Но кроме всего, что он предлагал ей и что она принимала, на самом деле больше всего он хотел предложить себя. Ему хотелось сказать: «Возьми же меня». Но он, конечно, этого не говорил. Он был терпелив. Он ждал, надеясь и веря, что однажды это случится.

На рынке было малолюдно, не больше дюжины торговцев, а покупателей и того меньше. Много лет назад, когда Люсиль каждую неделю продавала здесь одежду, рынок бурлил жизнью. Когда у людей водились деньги, Люсиль без проблем выручала достаточно, чтобы сводить концы с концами. Достаточно, чтобы заказать еще тканей на неделю вперед и пошить еще одежды, а также накормить дочерей и оплатить их учебу. Но когда на Барбадосе началась безработица и люди стали бережливей, стоять на рынке уже не было особого смысла. Тогда Люсиль последовала примеру других женщин и стала ходить по домам, и, хотя поначалу люди ей открывали и выслушивали, с некоторых пор она стучалась напрасно.

В тот день, когда Люсиль пришла на рынок с новым платьем, она понадеялась, что с тех пор, как была здесь последний раз, дела пошли в гору. К сожалению, надежда не оправдалась. На рынке было несколько женщин, большинство из них сидели за лотками с фруктами, картофелем или зеленью, одна – возле разномастной глиняной посуды, выставленной в ряд на земле. Редкие люди проходили мимо, но никто не останавливался, чтобы что-нибудь купить. Проковылял мужчина, катя тележку с мороженым. Казалось, у всех наступили трудные времена. Тем не менее Люсиль вернулась на свое прежнее место, подняла платье за плечи и сказала, обращаясь ко всем:

– На продажу платье! Прекрасное платье!

Люди оборачивались. Некоторые улыбались. Большинство проходило мимо. Раньше были постоянные клиентки, которые приглядывались к ее платьям. Теперь она не видела никого из старых знакомых, никого, кто знал бы ее. Теперь она была обычной женщиной, стоящей на рынке, предлагая товар, который никто не хотел покупать.

Минут через сорок одна женщина остановилась и с восхищением посмотрела на платье. Воодушевленная, Люсиль высоко подняла его.

– Другого такого нигде не найдете, смотрите.

Женщина кивнула, разглядывая платье. Люсиль повернула его, держа за плечи, чтобы той стал виден ряд обтянутых тканью пуговиц, которые она собственноручно сшила из ткани в тон, чтобы они идеально сочетались и не нарушали линию платья. Женщина снова кивнула, и это показалось ей хорошим знаком. Она коснулась юбки с пышными складками и погладила ткань, и это тоже обнадежило ее. Но, увидев, как женщина поднимает юбку и проводит рукой по подолу с изнанки, Люсиль съежилась. Теперь стал заметен каждый неровный стежок, каждый узел, каждая складка. Женщина наклонилась поближе, всматриваясь.

– Посмотрите, какие яркие цвета, – сказала Люсиль, пытаясь отвлечь внимание.

Женщина ничего не ответила. Она опустила подол.

– Все сборки сделала своими руками, – добавила Люсиль.

Женщина посмотрела на Люсиль и печально покачала головой.

– Красивое платье снаружи, но…

– Моя дочь больна, – выпалила Люсиль.

Женщина опустила плечи, как будто жалость могла заставить ее передумать.

– Ей нужна операция. Я… Это прекрасное платье. Я…

– Ну, будет вам, – тихо сказала женщина, к удивлению Люсиль. У нее полились слезы, и женщина обняла ее за плечи.

Люсиль положила голову на грудь женщины. Платье свисало с ее рук. Она проплакала добрую минуту, пока женщина обнимала ее и шептала: «Ш-ш-ш-ш». Затем Люсиль вытерла лицо и подняла голову, и женщина улыбнулась ей.

– Ну-ну, – сказала она.

Люсиль всхлипнула и сделала глубокий вдох.

Женщина достала из кошелька монету и протянула ей.

– Я буду молиться за вас с дочерью.

В другое время Люсиль никогда бы не приняла подаяние от постороннего человека. Но она и представить себе не могла, что настанет время, когда она будет стоять на людях, рыдая на груди у незнакомки, и с растоптанной гордостью она подняла руку и позволила женщине вложить ей в ладонь монету.

– Да поможет вам Бог, – сказала женщина при этом.

Когда она ушла, Люсиль взглянула на монету. Это был рыбацкий пенни – один и четверть пенса. Люсиль сунула ее в карман и снова подняла платье, выкрикивая отчаянней прежнего:

– На продажу платье! Поистине прекрасное платье!

Через несколько минут один мужчина вытянул шею и заглянул за платье, чтобы увидеть Люсиль.

Он ухмыльнулся:

– Прекрасное платье и женщина прекрасная, как посмотрю.

Люсиль было видно только его лицо из-за края платья, которое она держала между ними, как занавеску. Она стиснула зубы, прежде чем ответить:

– Вот прекрасное платье на продажу. Совершенно новое. Идеально на все случаи, какие только придут вам на ум.

– Случай, какой мне приходит на ум, – это вы без всякого платья.

– Убирайтесь, – прошипела Люсиль.

– Платье мне не нужно, но я могу заплатить.

Мужчина причмокнул губами на случай, если она не уловила намека.

Глядя ему в глаза, Люсиль топнула босой ногой ему по ноге.

– Ты мне ногу отдавила!

– Убирайтесь, сказала же!

– Эх, безмозглая баба! – выкрикнул мужчина, удаляясь и дрыгая ногой. – Никто не станет покупать такое платье в такие времена!

К сожалению, он был прав. Простояв на рынке дольше, чем ей хотелось бы, и не вызвав ни малейшего интереса, Люсиль неохотно сложила платье и глубоко вздохнула. Она так трудилась над ним, но продать не смогла – ну что ж, не смогла, так не смогла. Ей просто придется найти другой способ решить проблему.

С платьем в руках Люсиль покинула рынок и направилась на юг, через мост, к богадельне на Беклс-роуд. Ей претила идея обращаться за помощью в приходское управление, она надеялась как-нибудь заработать денег, не выпрашивая их, как нищенка. Но после того утра, когда даже лучшее платье, которое она когда-либо шила, не привлекло никого, кроме привередливой женщины и хамоватого мужчины, перед ней раскинулась долина отчаяния.

Дежурный приходского управления только что налил себе утреннюю чашку чая и собирался присесть, чтобы выпить ее, как вдруг услышал стук в дверь. Это был пожилой белый джентльмен с заросшими седыми бакенбардами до подбородка. Он оставил чай на столе и направился к двери. Открыв ее, он увидел миниатюрную негритянку, державшую под мышкой свернутое платье.

– Да? – сказал он.

– Меня зовут Люсиль Бантинг.

Дежурный всю свою жизнь прожил в Бриджтауне и особенно гордился тем, что знал все жизненные перипетии каждого человека. Он никогда раньше не видел Люсиль Бантинг, но еще прежде, чем она возникла на пороге его кабинета, услышал, что одна из ее дочерей больна. Это незначительное сведение влетело ему в одно ухо и вылетело из другого, поскольку он знал, что отцом девочек был Генри Кэмби, а стало быть, деньги у них водились, и, значит, в помощи богадельни они не нуждались.

– Да, и чем я могу быть полезен? – спросил дежурный. Он почти всегда знал, в чем дело, но привык делать вид, что не знает.

– Я пришла просить о помощи, сэр.

– Какого рода?

– Медицинскую помощь, сэр. Для дочери, она больна.

– Больна чем?

– У нее жидкость в легких, сэр.

Они все еще стояли у двери. Дежурный велел Люсиль зайти внутрь. Он закрыл дверь и, пройдясь по кабинету, взглянул на свой чай, остывавший на подносе. Когда он снова повернулся к Люсиль, ему пришлось напрячься, чтобы вспомнить, что она сказала, и, приложив определенные усилия, он откашлялся и переспросил:

– Жидкость, говорите?

– Так сказал доктор. Он осмотрел ее на дому несколько недель назад и сказал, что у нее осталась жидкость в легких.

– Осталась? От чего?

– От пневмонии, сэр.

– У нее пневмония?

– Уже нет, сэр.

– Значит, она уже не больна?

– Самое худшее она пережила, это да, но теперь у нее осталась жидкость, и нужна операция, чтобы выпустить ее, сэр.

Свет в кабинете дежурного был тусклым, но достаточным, чтобы разглядеть, какой красивой была женщина, стоявшая перед ним. Вероятно, лет двадцать назад – или сколько там прошло с тех пор, как с ней был Генри Кэмби, – она была еще краше. Дежурный, конечно, понимал, что ей не составило труда соблазнить Генри, чью семью он знал не одно десятилетие. Опять же, Генри слыл слабаком. Другие плантаторы считали, что он был слишком снисходителен к своим работникам, слишком добр, и единственной подлинной причиной, по которой его уважали, была его фамилия. Но ни то ни другое к делу не относилось. А дело, требовавшее внимания дежурного – и самым неотступным образом, – состояло в этой женщине, просившей его о помощи.

– Больных у нас хватает, – объяснил он. – И много таких, у кого случай посерьезней, чем… остаточная жидкость. Боюсь, мы не можем выделять помощь всем подряд. Мы должны беречь фонды для самых нуждающихся. Божья милость изобильна, но о наших средствах такого не скажешь.

– Пожалуйста, сэр, – сказала Люсиль.

– У вас есть другие способы.

– Простите, сэр?

Он заботился о том, чтобы не упоминать имя Генри, больше ради Генри, чем ради нее, поскольку Генри, как догадывался дежурный, не хотел бы, чтобы этот вопрос стал предметом обсуждений. Эту свою косточку Генри закопал давным-давно и, насколько понимал дежурный, не собирался ее выкапывать. К тому же, если бы всплыла правда, его сварливая жена открутила бы Генри голову. И головку тоже. Дежурный усмехнулся собственной шутке, а затем, сообразив, что его могла услышать Люсиль, подобрался и сказал:

– Вы ведь владеете собственным домом, не так ли?

– Домом, сэр?

– Это только один вариант.

– Продать мой дом?

– Вы могли бы подумать об этом.

Люсиль посмотрела на него с ужасом, как будто он предложил ей разделать слона и подать его на ужин. Дежурный, конечно, знал, что Генри подарил ей этот дом, поэтому допускал, что он мог иметь для нее сентиментальную ценность, но сейчас важнее всего была денежная стоимость. Продажа дома показалась ему вполне разумным решением, хотя разумность и женщины не всегда сочетаются.

Дежурный оглянулся через плечо на чашку чая и заметил с неудовольствием, что пар уже не идет. Что могло быть хуже еле теплого чая?

– Ну что ж… – Он направил Люсиль к двери.

– Сэр?

– Я дал вам все, что мог, – мой совет.

– Но, сэр… – взмолилась Люсиль.

– А теперь прошу извинить меня…

– Пожалуйста, сэр. Я еще никогда не приходила… Никогда никого не просила. Я всегда справлялась своими силами.

Он сам двинулся к двери, оттесняя Люсиль – в итоге у нее не осталось иного выбора, кроме как тоже направиться к ней.

– Я верю, что вы сможете найти выход, – сказал он, прежде чем закрыть за ней дверь, надеясь, что Люсиль Бантинг правильно его поняла.

Люсиль шла домой с платьем в руках и комом в горле, чувствуя растущую безнадежность. Что ей оставалось? О продаже дома ей и думать не хотелось. Перед ней раскинулась долина отчаяния, но она еще не достигла дна. Даже ее дочери не понимали, что для нее значило владеть этим домом, каким чудом было вообще владеть хоть чем-то. Бабушка Люсиль не владела ничем, даже собственной жизнью. Мама Люсиль не владела ничем, кроме собственной жизни. А Люсиль теперь владела не только своей жизнью, но и домом. О том, чтобы расстаться с ним, не могло быть и речи. Конечно, оставался еще один вариант, весьма малоприятный. Но если она не смогла продать платье и не хотела продавать дом, в богадельне ей дали от ворот поворот, а Господь Бог был настолько далек, что до сих пор не ответил на ее молитвы, то ей, по всей вероятности, оставалось только одно. Когда Люсиль уходила из поместья шестнадцать лет тому назад, ей потребовались вся ее храбрость и надежда. Теперь же, чтобы вернуться туда, требовалось еще больше. Но если Ада смогла переплыть океан ради Миллисент, сказала себе Люсиль, то и она, конечно, не отступится.

Не прошло и года после того, как она с девочками покинула поместье, как однажды утром к ним в дом прибыл курьер. Люсиль была во дворе и видела, как молодой человек спешился и направился к дому. В руках у него был шелковый мешочек, и, подойдя ближе, он сказал, как и ожидала Люсиль:

– Я от мастера Кэмби, мэм. Он просил меня передать вам это. – Он поднял мешочек.

Люсиль утерла пот со лба и взглянула на болтающуюся мошну.

– Неужто не хотите? – спросил молодой человек. Один глаз у него был навыкате, словно норовил выскочить из головы. Люсиль протянула руку и схватила мешочек. – Говорит, подарок для Миллисент Бантинг. По случаю ейного дня рождения.

Мешочек был перетянут шнурком, и Люсиль провозилась несколько секунд, пока развязала его. Когда же она наконец заглянула внутрь, то увидела три золотые кроны. Она быстро затянула шнурок и попыталась вернуть мешочек, но курьер, воздев руки, сказал:

– Мне велено отдать его вам, а не взять.

И он направился прочь. Люсиль задели не сами деньги, а это непрошеное вторжение в ее жизнь. Она хотела, она старалась порвать с Генри раз и навсегда. Ей не нравилось, что он позволял чувствам взять верх над разумом. Она оставила монеты у себя, и, хотя в городе был банк, обслуживающий цветное население, она достаточно ценила деньги, чтобы не отдавать их в чужие руки, поэтому спрятала мешочек на высокой полке за жестяной банкой и решила больше к нему не прикасаться. Люсиль хотела доказать себе, что не нуждается в его деньгах. Она прекрасно справлялась сама. Она в нем больше совершенно не нуждалась. Теперь, когда она покинула поместье, она с легкостью могла отказаться от Генри. Его любви она уже не хотела. Раньше – да, она купалась в его любви ночь за ночью, иногда даже верила, что сможет ответить ему взаимностью, но к тому времени, как она ушла, это чувство исчезло и, к счастью, как ни странно, так и не вернулось. Эти монеты до того разозлили Люсиль, что она написала Генри, чтобы он их больше не тревожил. Через несколько месяцев у Ады был день рождения, и Люсиль не хотела, чтобы на пороге их дома возник очередной подарок. «Аставь нас в покои», – написала Люсиль – ни больше ни меньше – и отправила записку в поместье. Это было ее последнее общение с Генри, и, когда в день рождения Ады их никто не потревожил, Люсиль вздохнула с облегчением.

Люсиль вспомнила об этих монетах две недели назад. Она вынула банку, сунула руку и обнаружила, что мешочек пропал. Она сняла с полки все вещи, но так и не нашла его. Ее первой мыслью было, что их ограбили, но никакой грабитель не взял бы один-единственный мешочек, не позарившись ни на что другое, пусть даже это не бог весть что. Но затем Люсиль подумала, что мешочек взяла Ада, и, если так, она была только рада. Хорошо, что Ада путешествует хоть с какими-то деньгами. Какой бы безрассудной ни была ее дочь, Люсиль сумела привить ей достаточно здравомыслия. Однако теперь, возвращаясь из города, она поймала себя на мысли, что ей бы не помешали эти деньги. Их бы не хватило на операцию, никак не хватило, но все же.

Генри Кэмби стоял у окна своей спальни на втором этаже, глядя на свои владения, и вдруг увидел, как по дорожке идет Люсиль. У него замерло сердце, но он был уверен, что это она. Год назад, когда девушка, похожая на Люсиль, возникла в его поместье среди бела дня под красным деревом, он с трепетом подумал, что это мог быть ее призрак. Он попросил своего ближайшего друга, который также был его адвокатом, просмотреть газеты и журналы регистрации, и в конце концов Джей Ар сообщил, что Люсиль Бантинг жива. Это принесло Генри несказанное облегчение. И тогда же он понял, кого видел в тот раз.

Было первое воскресенье октября. Затаив дыхание, Генри стоял и наблюдал. Фигура Люсиль слегка раздобрела, но он узнал ее по походке – шла она с той же решимостью, что и шестнадцать лет тому назад. Тогда он точно так же стоял у этого окна и смотрел ей вслед. Когда она подошла достаточно близко, он приподнялся на цыпочки и наклонил голову, чтобы разглядеть ее как можно лучше, прежде чем она поднимется и окажется под крышей веранды. Жалюзи были подняты, и он прислонился лбом к стеклу, ожидая стука в дверь и не зная, что будет делать, когда услышит его.

Гертруда только вошла в дом из сада на заднем дворе, где она сидела в тени и потягивала лимонад. Лимонад был кислым, так как Генри велел Саре, поварихе, класть поменьше сахара, как можно меньше. Что было полным идиотизмом. Какой смысл владеть сахарной плантацией и сидеть без сахара?

Гертруда сидела в саду, задаваясь этим вопросом и чувствуя, как в ней растет недовольство. Допив лимонад, она прижала прохладный, влажный бокал к щеке. Лилии все еще цвели, и ими полагалось любоваться, но их шейки вяло клонились к земле, и Гертруда обнаружила, что и ими недовольна. Цветами, всем этим садом, лимонадом и своей жизнью. И почему это бабочки не летают прямо? Когда маленькая бабочка пролетела мимо, Гертруде захотелось растоптать ее – выпендрежницу такую, ишь, порхает, – и она махнула на нее ногой. Она поставила бокал на колени, гадая, как сильно нужно сжать его, чтобы раздавить вдребезги. Генри был в спальне и занимался бог знает чем. Он уходил туда по воскресеньям, в свой единственный выходной, и, хотя он говорил, что ему нужно прийти в себя после рабочей недели, она подозревала, что он просто хотел побыть подальше от нее. Если от разбитого бокала потечет кровь, спустится ли он?

Гертруда сидела в саду, размышляя об этом, пока на лбу у нее не выступили капельки пота. Она сердито вытерла его, но вскоре снова вспотела, после чего встала и вошла в дом, подумывая, не принять ли ванну второй раз за день, что, конечно, было излишеством, но она не знала, как еще бороться с бесконечной потливостью. Она только вошла в дом, держа в руке бокал из-под лимонада, и услышала стук в дверь. Не будь она так недовольна всем этим, то позвала бы кого-нибудь из слуг, но, поскольку ей не хотелось ни с кем разговаривать, Гертруда открыла сама.

На веранде стояла негритянка, показавшаяся Гертруде смутно знакомой. В следующую секунду память ее прояснилась. Она чуть не рухнула, когда поняла, кто перед ней.

Негритянка, казалось, тоже нервничала, и некоторое время они обе молчали, пока наконец Гертруда тоном, выдававшим раздражение, не сказала:

– Чего тебе?

– Мадам, – сказала женщина. Она чуть кивнула, но и кивая, продолжала смотреть Гертруде прямо в глаза.

Гертруда стиснула челюсти, но сумела выдавить:

– Мы вас давненько не видели.

Женщина снова кивнула.

Пока она работала на них, Гертруда не знала ее имени. Возможно, она слышала его раз-другой, но если и так, то придавала ему не больше значения, чем промелькнувшей мимо мошке. Однако после того, как эта женщина разобрала на части свой дом и покинула поместье, что стало знаменательным событием для обитателей Кэмби, и все стояли и смотрели на нее перешептываясь, Гертруда наконец-то выяснила, к кому ее муж ходил ночь за ночью, и направилась к их адвокату Джей Ар Робинсону, чтобы он назвал ее имя. То, что Джей Ар отказался это сделать, только подтвердило ее подозрение. Гертруда сказала ему:

– Я всего лишь спрашиваю ее имя, Джей Ар.

Джей Ар всегда был чрезвычайно предан Генри, и Гертруда это ценила, но в тот момент его преданность встала у нее на пути. Джей Ар пробормотал что-то невнятное. Гертруда спокойно сказала:

– Я сверну твою толстую шею, если ты мне сейчас же не скажешь.

Наконец, Джей Ар сдался:

– Люсиль Бантинг.

Долгие годы Гертруда держала в памяти это имя.

Несомненно, сейчас перед ней стояла не кто иная, как та самая женщина. Гертруда отметила, что, несмотря на возраст, она сохранила привлекательность, и внезапно все ее ворчливое и мелочное недовольство переросло в ярость.

– Ну, чего надо? – выпалила Гертруда.

– Я ищу мастера Кэмби, мэм.

Гертруда фыркнула:

– Да, припоминаю, этим ты всегда и занималась.

Ей хотелось пристыдить ее, но, как ни странно, женщина и глазом не моргнула.

– Мне надо поговорить с ним, мэм.

– Его тут нет.

– Нет?

Гертруда неторопливо поводила языком из стороны в сторону за стиснутыми зубами. И плюнула женщине в лицо.

– Вон отсюда, – прошипела она. – Чтобы духу твоего здесь не было.

Она смотрела, как женщина вытирает лицо, и ждала, что та сделает или скажет что-нибудь еще, но женщина просто развернулась, спустилась по ступенькам и пошла по гравийной дорожке. Прежде чем она скрылась из виду, Гертруда, вне себя от ярости, швырнула бокал, который все еще держала в руке, об пол и увидела, как он разлетелся вдребезги. На звук прибежала повариха Сара, но не Генри.

Генри неподвижно стоял в спальне, прижавшись лбом к стеклу, но не слышал, как Люсиль постучалась. Он вообще ничего не слышал, даже тиканья часов на комоде, которые долгие годы мешали ему засыпать по ночам. Часы были семейной реликвией, передававшейся по наследству со стороны Гертруды, и она не хотела расставаться с ними. Она хотела, чтобы часы стояли на прежнем месте – она утверждала, что тиканье успокаивало ее, хотя Генри подозревал, что она говорит это просто ему назло, – и Генри уже давно отказался от мысли убрать часы в другую комнату. Он мог бы дать ей отпор – насчет часов, насчет много чего еще, – но конфронтация была не в его характере. В тот день его сердце бешено колотилось, а кровь приливала к ушам, и он ничего не слышал целую минуту, если не больше. Затем, прижавшись лбом к стеклу, он увидел, как Люсиль удаляется. Генри широко раскрыл глаза и второй раз в жизни молча смотрел, как она уходит от него.

Он продолжал стоять у окна, гадая, зачем она приходила. Неужели ради него? Спустя столько лет? Он всегда мечтал, чтобы она вернулась. Первое время примерно каждые несколько недель Генри снился сон, в котором она стояла у задней двери дома, где они когда-то познакомились, и в этих снах он был бесконечно счастлив, но, как только он просыпался, его снова охватывало уныние. Это была ужасная участь – осознавать, что ничто в твоей реальной жизни не будет тебе дороже твоих снов.

Генри вздохнул под грузом того, во что превратилась его жизнь, – всего, что он имел и чего не хотел, и всего, чего хотел и не имел. Потому что он ждал не только Люсиль. После того как он понял, кем была девушка у красного дерева, в глубине души он всегда надеялся, что к нему вернется и Миллисент.

Иногда Генри просыпался по утрам, чувствуя в воздухе какое-то напряжение, и думал: «Сегодня она придет. Сегодня тот день, когда я снова увижу ее». И в такие дни, даже если у Генри не было никаких дел за пределами поместья или причин ехать в город, он велел кучеру запрячь экипаж и везти его по длинной гравийной дорожке, где он однажды увидел дочь. Генри велел кучеру ехать помедленней, и лошади пускались рысцой, как будто они просто выбрались погреться на солнышке. Генри из экипажа оглядывал окрестности в поисках девушки. Когда они проезжали мимо того красного дерева, он всматривался особенно пристально, хотя, конечно, понимал, что она не привязана к этому месту. Когда же кучер обронил, что к нему подходила Гертруда, выпытывая, что за странные поездки они совершают, Генри это бросил. Теперь он высматривал знакомый силуэт, только когда выезжал куда-нибудь по делам, подстраиваясь под обстоятельства. Или вот как сейчас – выглядывал из окна по воскресеньям.

Отпустить Люсиль с дочерьми было одним из самых трудных решений в его жизни. И все же, раз за разом убеждал себя Генри, он поступил правильно. После их ухода атмосфера в поместье как-то разрядилась. Гертруда, в то время страдавшая от странных приступов бессонницы, заставлявших ее почти каждую ночь ворочаться в постели, неожиданно стала спать до самого утра, впервые за несколько месяцев.

Конечно, выяснить, где они поселились, было нетрудно. Джей Ар владел такой информацией. Через девять месяцев после их ухода, когда настал день рождения старшей дочери, Генри положил три золотые кроны в шелковый мешочек и договорился с курьером, чтобы тот доставил их на дом Люсиль. Он думал, что будет делать это год за годом на день рождения каждой из них, но вскоре после того, как он отослал курьера, он получил в ответ записку со словами: «Аставь нас в покои». Вот и все. Он перевернул листок, надеясь найти что-то еще, но тщетно. Его сердце приняло еще один маленький удар. Он знал, что эти слова написала Люсиль. «Оставь нас в покое». И Генри подчинился.

Весь остаток дня Генри был сам не свой. Какое-то время он провел в спальне, но потом ему стало казаться, что стены давят на него; тогда он вышел на солнце и направился знакомым путем. Всего двести пятьдесят шесть шагов. Он считал их, пока не дошел до места, где когда-то стоял ее дом. Он вздохнул, развернулся и двинулся прочь.

Он бродил по полям, чувствуя жару. Земля была голой, весь тростник уже собрали. Вдали высилась неподвижная каменная громада ветряной мельницы. Он ходил кругами, не зная, чем себя занять, и на закате вышел на ту самую дорожку и почувствовал, что находится в правильном месте, ведь именно там он год назад увидел Миллисент, а в тот день – Люсиль. Он топтался там до самых сумерек, пока его не окликнул Джей Ар:

– Генри, постой.

Генри, погруженный в свои мысли, не услышал его.

– Генри! – позвал Джей Ар громче. Он направлялся верхом к поместью, когда заметил Генри, прогуливавшегося во влажном, душном воздухе. Он спешился, взял кобылу под уздцы и снова позвал старого друга: – Генри!

Они были достаточно далеко от дома, чтобы их никто не услышал.

Наконец Генри обернулся.

Ведя лошадь на поводу, Джей Ар подошел ближе. Он-то думал, что такой разговор произойдет в кабинете, за бокалом бренди или, по крайней мере, за чашкой чая. Но посчитал, что сейчас не менее удачное время.

– Я подумал, ты захочешь узнать… – начал Джей Ар. Подойдя поближе, он увидел, что на Генри нет лица, и замялся.

– В чем дело? – спросил Генри.

– Ты в порядке?

– Конечно. Лучше некуда.

Джей Ар медленно кивнул.

– Так что там мне надо знать?

Джей Ар немного обождал. Как знать, возможно, сейчас и не лучшее время говорить об этом, но он всегда считал своим долгом помогать Генри по мере своих сил, и в любом случае он должен был это сказать.

– Девочка больна.

– Какая девочка?

Джей Ар помолчал, прежде чем сказать:

– Твоя девочка, Генри.

Свет был тусклым, опускалась ночь. Джей Ар увидел, как Генри открыл и закрыл рот. Лошадь заржала, и Джей Ар протянул руку, чтобы погладить ее по боку.

Стоя на дорожке, Генри смотрел на друга, своего верного друга, который хранил тайну Генри все эти годы. Через десять лет, когда пятидесятипятилетний Генри умрет от гриппа, Джей Ар будет вознагражден за эту преданность. Гертруда получит по завещанию определенные активы и сбережения, но само поместье Генри завещает Джей Ар, надеясь, что тот поступит с ним так, как сочтет правильным.

– Что-то серьезное? – спросил Генри.

– Да.

– Чем больна?

– Похоже, пневмонией, которая почти прошла, но не совсем.

– И давно?

– С некоторых пор.

– А ты только сейчас мне говоришь?

– Я сам только узнал. Дежурный по богадельне сказал мне, что ей нужна какая-то операция. Он подумал, тебе захочется знать.

– Дежурный?

– Генри, я ему ни гу-гу. Он просто подозревает.

Генри кивнул и посмотрел вдаль, на дорогу. «Значит, больна, – подумал он. – Вот почему приходила Люсиль». Дело было не в нем. Он стоял в сумерках, проживая свою личную боль.

– Я подумал, тебе стоит это знать, – повторил Джей Ар. – На случай, если испытаешь побуждение что-то предпринять на этот счет.

«Испытаешь побуждение» – Генри подумал, что это интересная формулировка, и не будь Джей Ар его старым другом, он мог бы оскорбиться. Разумеется, он испытывал побуждение. Но испытывать побуждение и быть в состоянии что-то предпринять – это две разные вещи. Что он мог поделать? Что, откровенно говоря, от него ожидалось? Он вздохнул. Люсиль сама однажды письменно попросила его оставить их в покое. Хотя то, что она пришла сейчас, говорило о другом. Но даже если бы он предложил что-нибудь – деньги, палату в больнице, – Гертруда так или иначе узнала бы об этом. Генри был в этом уверен. Гертруда уже давно перестала ему доверять и допрашивала о его отлучках не только его кучера, но и прислугу, она просматривала финансовые книги, которые Генри держал на полке, и расспрашивала о нем в городе. Генри научился быть осторожным. Если она уловит хоть малейший намек на его участие в этом деле, она будет вынюхивать, пока не выяснит, что за этим стоит. И что тогда? Она ополчится на Люсиль? Превратит их жизнь в ад?

Генри снова вздохнул. Джей Ар ждал, что он ответит, но Генри казалось, что ему нечего сказать. У него были связаны руки, опускалась ночь, и все, чего он хотел, – это вернуться в дом и отдохнуть.

Омар искупался и надел самую лучшую одежду, какая у него была, – черные брюки и белую хлопчатобумажную рубашку, а на шею повязал бантом плоскую черную ленту. Когда он выходил из дома, отец окинул его взглядом. Омару очень хотелось, чтобы отец спросил его, зачем он так вырядился и куда направляется. Но тот только посмотрел на него и откусил от крутого яйца.

Выйдя из дома, Омар пошел по грунтовой дороге, сокрушенно думая, когда же закончится это Царство Молчания. Он мог бы заговорить сам, но, что бы он ни сказал, смысла в этом было бы немного, нет? Отец не стал бы его слушать. Кроме того, почему именно он должен что-то говорить? Он не сделал ничего плохого. Это отец вел себя неразумно. Из них двоих, очевидно, именно отец должен был образумиться первым. Но стоит ли рассчитывать на это? Он ни слова не сказал даже после того, как Омара не было несколько недель, и Омар был настолько обескуражен всей этой ситуацией, что уже не знал, что делать.

Ближе к концу дороги Омар прошел мимо доньи Руис, лежавшей в гамаке, и подумал, что, возможно, стоит спросить у нее совета. Он приподнял шляпу в знак приветствия и крикнул:

– Buenas, Señora[43].

Но донья Руис махнула ему рукой и ответила:

– Vaya con Dios[44].

Что прозвучало как «Проходи, не приставай». Так что Омар засунул руки в карманы и проследовал дальше.

К тому времени, как он добрался до города, он был весь в поту. В газете Омар прочитал, что похороны должны состояться в кафедральной базилике Санта-Мария-ла-Антигуа, и, пока шел по улицам, расстегнул пуговицы на рубашке, чтобы проветриться. Но это не помогло. По спине струился пот. Только зря купался утром. Хотя бы новая одежда, сказал он себе, выглядела презентабельней, чем грязная рабочая спецовка, в которой Ада каждый раз видела его. С тех пор как он узнал, что она работает у Освальдов, он начал прогуливаться в обед по холму туда-сюда, вверх-вниз, надеясь встретить ее. Наконец вчера он увидел, как она собирает цветы, и они пообщались на солнышке. Он рассказал ей о своем отце – она была единственным человеком, с кем он поделился, – и она не осудила никого из них, не сказала, что кто-то из них неправ. Она просто выслушала. А затем добавила, что он всегда может прийти и поговорить с ней, – именно этого ему сейчас и хотелось.

Омар никогда еще не был в церкви. Его отец, ни во что не ставивший религию, ни разу не водил его на мессу. «Море – моя церковь», – любил он говорить. Но с тех пор как он замолчал, Омар больше не слышал этой присказки. Когда Омар вошел в собор, он оказался в пространстве, которое напоминало пещеру, заполненную людьми, сидевшими на скамьях и толпившимися в боковых проходах. Омар стоял в глубине зала, дивясь на ряды каменных колонн, арки, вздымающиеся над головой, и на алтарь, который сверкал, словно сделанный из золота. Он поискал взглядом Аду, но не увидел ее среди скорбящих.

Только час спустя, когда завершилась месса и четверо морских пехотинцев в форме вынесли гроб по центральному проходу на солнце, он наконец заметил ее. Мистер Освальд, одетый в черный костюм-тройку и высокую шелковую шляпу, шел позади морских пехотинцев, за ним еще около дюжины мужчин в костюмах, а в нескольких шагах позади них – Ада. Она несла pluma de gallo и была одета в то самое лоскутное платье. Омар стоял тише воды ниже травы, надеясь поймать ее взгляд, но она вышла из церкви, так и не заметив его, а когда он тоже вышел, перед входом собралось так много людей, что он не смог разглядеть, куда она пошла.

Площадь была обсажена гваяковыми деревьями, которые еще не зацвели, а с кованых балконов окрестных зданий выглядывали дети, из окон высовывались и крестились женщины, и владельцы магазинов стояли в дверях и наблюдали за происходящим. Омар никогда еще не видел ничего подобного. Чтобы столько внимания уделялось смерти одного человека.

К тому времени, когда через несколько минут началась процессия – как только морские пехотинцы задвинули гроб в карету и мистер Освальд, еще более угрюмый, чем в тот день, когда Омар видел его в Выемке, забрался на облучок рядом с кучером, который щелкнул вожжами, трогая лошадей, – Омар так и не нашел Аду. Все направлявшиеся к кладбищу выстроились в одну шеренгу, извивавшуюся по мощеным улицам, и Омар пристроился сзади. После того как он несколько раз выглядывал сбоку, он наконец увидел Аду в первых рядах. Ему хотелось подойти к ней поближе, но сделать это в такой ситуации, не привлекая к себе внимания, было решительно невозможно.

Это были шестые похороны, на которых Пьер присутствовал в своей жизни, как он не преминул отметить, проходя с процессией через кладбищенские ворота. Несколькими месяцами ранее он был на похоронах попугая по кличке Лучик. Попугай был домашним любимцем жены одного из врачей в Панаме. Пьеру случилось побывать на изысканном ужине в их доме, где Лучик встречал каждого гостя у дверей, картавя: «Проходите! Здрасьте! Проходите!» Вскоре после того вечера Лучик приказал долго жить, упав в кастрюлю с кипящим молоком. Ему устроили пышные похороны, жена доктора положила Лучика в землю под гибискусом, а ее муж с серьезным видом прочитал длинную молитву, заранее подготовленную. На это мероприятие собралось по меньшей мере человек тридцать, что было порядочным числом для пернатого покойника, но не шло ни в какое сравнение с тем количеством людей, которые сегодня выстроились вдоль улиц и набились в церковь.

Процессия двигалась по зеленой траве, усеянной рядами маленьких белых крестов, пока карета, ехавшая впереди, не остановилась на вершине пологого холма. Пьер стоял под палящими лучами солнца, глядя, как позади него тянется вереница людей. В какой-то момент к нему подошел мужчина с ониксовой булавкой на шейном платке.

– Это вы были врачом? – спросил он.

– Я – врач, да.

– Но это вы были ее врачом?

Пьер кивнул.

– Скажите мне, – сказал мужчина, – это в самом деле был такой тяжелый случай?

Пьер стиснул зубы. Ему показалось, что он уловил в вопросе некоторый скептицизм, как будто Мэриан Освальд надлежало спасти, и сделать это должен был не кто иной, как Пьер. Однажды, через несколько лет после того, как Пьер открыл практику, к нему явилась мать, охваченная паникой, с младенцем, у которого был сильный жар и ужасная сыпь. К ней устремился коллега Пьера, взял у нее ребенка и, проведя осмотр, диагностировал скарлатину. Но мать стала возражать, поскольку уже имела дело со скарлатиной, а это что-то совсем другое. Пьер какое-то время слушал, как они спорили. Когда же стало ясно, что они не придут к согласию, Пьер обошел занавеску и спросил, можно ли ему осмотреть ребенка. Увидев по всему его телу ярко-красные пятнышки, Пьер сказал:

– Это скарлатинозная краснуха.

Пьер накануне прочитал об этом новом диагнозе в медицинском журнале.

– Скарлатинозная краснуха? – спросил его коллега. – Вы с ней знакомы?

Недовольный тем, что его компетентность ставят под сомнение, Пьер твердо повторил:

– Это скарлатинозная краснуха. Я уверен в этом.

В его памяти запечатлелось выражение облегчения, промелькнувшее на лице вдовы. Уверенность и авторитет – вот что в конечном счете имело значение. Даже когда на душе оставался осадок сомнений, следовало излучать уверенность.

– Вот именно, – сказал Пьер человеку на холме. – Это был один из самых тяжелых случаев, с которыми я когда-либо сталкивался. Обычно прогрессирование заболевания занимает от пяти до восьми дней. Крайне нетипично, чтобы пневмония продолжалась более одиннадцати дней, как в данном случае. Уже исходя из этого, я бы классифицировал ее как экстремальную.

– Так что, здесь у нас нетипичная пневмония? – спросил мужчина. – Новый тропический вид?

И снова Пьер ощетинился, услышав намек на то, что он, возможно, не знал, с чем имел дело, не разбирался во всем спектре вариаций пневмонии.

– Я могу сказать вам, что, независимо от вида пневмонии, каждый случай серьезен. И также скажу, что я сделал для пациентки все, что было в моих силах, и ни один врач в целом мире не мог бы сделать больше.

Он и впредь будет придерживаться такого мнения. В том, что произошло, он был никоим образом не повинен.

Мужчина согласно кивнул.

– Джордж, – обратился он к другому джентльмену, стоявшему неподалеку. – Подойди, познакомься с добрым доктором.

Один за другим мужчины подходили, чтобы пожать Пьеру руку и сказать слова соболезнования или благодарности. Некоторых из них Пьер узнавал, и ему было приятно находиться в их компании, несмотря на обстоятельства. Даже когда разговор зашел о бейсболе, виде спорта, о котором Пьер знал очень мало. В зоне канала была создана популярная американская лига, и человек с ониксом спросил, видел ли кто-нибудь из них хоум-ран, который провел Лаки Брюстер, принеся «Кулебре» победу над «Империей».

Мужчина с довольно внушительным носом сказал:

– Боюсь, я не ходил на ту игру.

– Не ходил? Ради всего святого, Ричард! Какой же ты патриот?

– Такой, который работает днем, – ответил он, и все мужчины рассмеялись.

– Только не говорите мне, что я тут единственный, кто развлекался на денежки Дяди Сэма! – воскликнул мужчина с ониксом.

– Если бы ты меньше развлекался, Хью, мы могли бы закончить раньше.

– Кто хочет заканчивать? У нас тут отели и клубы, хорошая еда и тропический бриз по ночам. Мы же как в раю.

Другой человек сказал низким голосом:

– Мы на похоронах, Хью.

Веселье улетучилось, и все резко притихли. Пьер потер свой камень.

– Не знаете, кто это? – спросил наконец один из них, нарушив молчание, и все обернулись, чтобы посмотреть на мальчишку с оливковой кожей, который, судя по всему, поднимался на холм в одиночестве, замыкая шествие.

Пьеру показалось, что где-то он его уже видел. Он прищурился на него, но не смог узнать и решил, что это по большому счету неважно. Может, кто-то из прислуги. Мало ли? Здесь были тысячи мальчишек, похожих на него, и, конечно, не стоило ожидать, что он станет отличать одного от другого.

Поднявшись по заросшему травой склону, Омар подоспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как морские пехотинцы вынимают из кареты гроб и ставят на землю. Пот щекотал ему спину. Он подошел к краю толпы и почтительно снял шляпу. Ада шла впереди, все еще сжимая в руках pluma de gallo, и, хотя ему хотелось встать рядом с ней, он не был уверен, стоит ли это делать. О чем он вообще думал? Он ведь не знал, как заводить друзей. В его уединенной жизни с отцом он почти ни с кем не дружил. Возможно, если бы мама была жива, все было бы по-другому. Возможно, она научила бы его вещам, которым отец не научит и за сотню лет. Возможно, мама брала бы его с собой в гости, устраивала вечеринки. Возможно, в стенах их дома было бы больше музыки, смеха и разговоров – больше жизни.

Вперед вышел капеллан, невысокий человек родом из Пенсильвании, и стал читать из Библии. Он прослышал, что Мэриан Освальд питала типичную для женщин любовь к цветам, поэтому выбрал следующие стихи: «Цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей»[45] – из Песни Песней Соломона; и «Трава засыхает, цвет увядает, а слово Бога нашего пребудет вечно»[46] – из пророка Исайи. Каждый год он произносил мириады надгробных проповедей, почти неразличимых, с такими похожими словами, что он мог бы повторять их хоть во сне. Обычно он не заботился о том, чтобы добавить что-то от себя, но, принимая во внимание высокий статус покойницы, решил, что сейчас подходящий случай.

– Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся вдруг, во мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся[47].

Кто-то в толпе заплакал.

Капеллан возвысил голос:

– Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие[48].

Он подумал, что, даже если Джон Освальд и пропустил мимо ушей стихи о цветах, уже одно то, что он заставил прослезиться кого-то, означало, что старался он не зря.

Антуанетта стояла под ярким солнцем и молча благодарила Бога за то, что он послал им солнечный день. Ведь Бог всемогущ и может сделать все, что ему заблагорассудится, и словно бы в подтверждение этого он призвал к себе миссис Освальд. Надо было верить, что у него есть промысел, потому что иначе трудно было разобраться во всем этом. Антуанетта задавалась вопросом, входило ли в Божий промысел, чтобы Ада убралась из дома восвояси, раз у нее больше не было причин оставаться и расхаживать с гордым видом, притягивая к себе взгляды всех мужчин, от коронера до почтальона, гнушаясь даже отнести тарелку, когда ее просят, и притом жить задаром в комнате, которую никто и не подумал предложить Антуанетте. Прошло уже несколько дней с тех пор, как мистер Освальд поинтересовался, действительно ли Ада выходила из дома в тот день, когда умерла миссис Освальд, и Антуанетта, разумеется, ответила утвердительно. И все же мистер Освальд почему-то не рассчитал девушку. Антуанетта верила в Божий промысел, но прислугу нанимал и увольнял не Бог, а мистер Освальд. Возможно, он сейчас слишком занят, а увольнение девушки – это лишь вопрос времени. Что ж, если так, возможно, Антуанетта могла бы поспособствовать этому. Тем лучше будет, если мистер Освальд подумает, что Антуанетта, всегда радеющая об общей пользе, стремилась ему помочь.

Пьер прикрыл рукой глаза от солнца. Сегодня выдался самый яркий день, который он мог припомнить, без единой капли дождя. Возможно, слишком яркий. Пьер моргнул. Внезапно он подумал, что ему здесь не место. Ни дождь, ни солнце, ни скромная больничная палата, ни почетная должность личного врача – ничто из этого не приносило ему радости, и он винил в этом не себя, а Панаму. Он вдруг почувствовал, что должен уйти. Десять лет спустя доктор Пьер Рено, в возрасте сорока восьми лет, испытает похожие чувства. К тому времени он уже вернется во Францию и станет одним из сотен гражданских врачей, захваченных жерновами Великой войны. В то теплое утро, когда Пьер будет ехать в карете скорой помощи, он потянется за своим камнем и обнаружит вместо него дыру в кармане. У Пьера мелькнет мысль, шальная мысль, что камень каким-то образом улизнул обратно в Индруа и залег среди других камней, выстилающих берег, вернувшись на то место, где Пьер когда-то подобрал его давним прохладным днем. Эта мысль заставит его подумать, что и ему пора вернуться туда, откуда он родом, – в долину Луары, где воздух пахнет розами и хлебом. Через два часа после того, как он подумает об этом, Пьера Рено уже не будет в живых. Его скосит артиллерийским залпом, когда он будет перевязывать раны солдату на поле боя. Все случится не так, как он себе представлял, но он вернется домой.

Ада стояла на кладбище, изо всех сил стараясь не слушать, что говорит капеллан. Она не хотела думать о похоронах, не хотела иметь с ними ничего общего – ни с этими, ни с какими другими. Она боялась, что уже одним своим присутствием она в некотором роде искушает Бога, и думала, что если хотя бы не будет слушать, если не будет знать, как должны проходить похороны, то он не решит, что она готова еще к одним. Она хотела, чтобы он знал, что это не так. Она стояла, держа в руках цветы, сорванные накануне, и, пока капеллан говорил, смотрела на носки своих башмаков, выглядывавшие из-под юбки. С того момента, как она сошла с поезда в Империи почти три недели назад, эти несчастные башмаки ни разу не были совершенно чистыми. Она их чистила и протирала, но в Панаме, казалось, грязь была повсюду.

Когда капеллан закончил, Ада увидела, как мистер Освальд подошел к гробу и склонил голову. Через минуту он отошел. И другие стали делать то же самое. Ада молча подошла к гробу и наконец положила на него цветы. Когда она собралась вернуться на прежнее место, она увидела Омара поодаль от толпы. При виде его она оторопела и простояла как вкопанная ровно пять ударов сердца, достаточно, чтобы увидеть, как он ей кивнул, когда они встретились взглядами.

Омар не двигался с места даже после того, как гроб опустили, а мистер Освальд забрался обратно в карету и уехал. Воздух наполнился разговорами вполголоса, люди начали расходиться. Ада подошла к нему.

– Что вы здесь делаете? – спросила она.

Он сказал ей правду:

– Пришел вас повидать.

Она улыбнулась:

– Как и в тот раз.

– Вы сказали, я могу прийти к вам поговорить в любое время.

– Что-нибудь случилось с вашим отцом?

– Нет, – ответил Омар и смутился оттого, что не мог рассказать ей ничего особенного. Ему просто хотелось снова увидеться с ней, поговорить обо всем на свете. Но, поддавшись этому побуждению, он, похоже, выбрал неподходящий момент и совершенно неподходящий день. – Еще раз сочувствую насчет миссис Освальд, – сказал он.

Ада опустила взгляд и сжала одну руку другой.

– Это не случится с вашей сестрой, – быстро добавил он, пытаясь разогнать тучи, которые, как он понял, заволокли ее мысли.

Она подняла глаза.

– Я все время жду письма, а его все нет и нет. Я выслала им деньги, как хотела, так что, может, они им помогли. Я не знаю. Мне невыносимо быть так далеко от них в такое время. Иногда я жалею, что приехала сюда.

– Вы пытаетесь помочь.

– Но что, если этого мало?

Он почувствовал родство с ней – они оба несли бремя душевных мук из-за близкого человека. Он улыбнулся.

– Вы спасли меня на улице, Ада, – сказал он. – Если кто и может спасти вашу сестру, я верю, что это вы.

Джон открыл глаза от стука в дверь.

Он лежал, распластавшись, на полу своего кабинета. Как он там оказался, он не помнил. Он вспомнил, как возвращался домой с похорон, как его охватила тоска, нараставшая весь день, когда он сидел в карете, в которой больше не было гроба с телом. Он слышал, как опустевшая карета покачивается и поскрипывает, и велел кучеру сбавить ход, чтобы езда была более плавной. Кучер натянул поводья, и лошади перешли на рысь. После этого скрип стих, но чем медленней они ехали, тем больше времени Джон находился в этой пустоте, что только сильней угнетало его.

Нежданное солнце немного подсушило грязь, и под конец дня лошадям было легче подниматься на холм, чем спускаться утром. Джону не терпелось выйти из кареты, убежать от этой одинокой пустоты, но как только он повернулся лицом к дому, то понял, что и там его ждет то же самое, и тоска, охватившая его во время поездки, усилилась. Теперь повсюду царила пустота и будет царить еще очень долго.

Он прошел прямо в свой кабинет и закрыл за собой дверь. Там он откупорил бутылку виски и налил себе стакан. Обычно он воздерживался от алкоголя. Он был невысокого мнения о мужчинах, позволявших себе напиваться, мужчинах, которые, спотыкаясь, выходили из борделей и салунов и брели куда-то, пошатываясь. Но после смерти Мэриан он обнаружил, что нуждается в алкоголе как в обезболивающем, и сказал себе, что даже респектабельные мужчины иной раз выпивают. Незаметно «иной раз» растянулся на пять дней.

Джон застонал и перевернулся на спину. Должно быть, в какой-то момент он заснул. Сначала он сидел в своем рабочем кресле – он точно это помнил, – но потом, должно быть, сполз на пол, потому что был все еще в костюме, а очки съехали набок. Когда он снял их, то увидел, что левая дужка перекошена, стык на виске перекручен. Он попытался выправить их. Бесполезно. Он вздохнул и небрежно взял очки в руку. В голове у него стучало, и все, что он видел с пола, – край письменного стола, верхнюю часть окна, гладкий беленый потолок – казалось расплывчатым, поэтому, несмотря на стук в дверь, он снова закрыл глаза и неподвижно застыл на полу.

Возможно, это он виноват в ее смерти. В конце концов, это ведь он хотел приехать в Панаму, а Мэриан согласилась из великодушия. Она нутром понимала, что это должно означать для его карьеры. И возможно, догадывалась, насколько это было важно для него. Панама дала ему возможность уехать из Теннесси, стать кем-то большим, чем отпрыском знатного семейства. Когда они с Мэриан переехали из Ноксвилла в горы, он надеялся, что так будет лучше, но переезд лишь растянул его поводок. Ему хотелось разорвать его раз и навсегда.

Он никогда по-настоящему не чувствовал себя одним из них. Будучи младшим из трех братьев, он, сколько себя помнил, всегда оказывался лишним. Два старших брата, Томас и Джеймс, всегда были заодно в своих занятиях, будь то рыбалка, поход, стрельба по деревьям, но Джона все это нисколько не увлекало. Войдя в возраст, его братья освоили разные отрасли семейного бизнеса, обзавелись степенными женами и розовощекими детками, и все пошло именно так, как и должно было пойти, именно так, как полагалось жить братьям Освальдам. Да только Джону ничего из этого не хотелось. Ни работы, ни жены. В колледже он познакомился с развивающейся областью тропической медицины, и она захватила его. Целью ее было оздоровить те уголки земли, которые до тех пор оставались нездоровыми, такие уголки, которые отпугивали белого человека из-за болезней. Что могло быть важнее, чем поиск новых территорий, где американцы могли бы безопасно развивать промышленность и жить? Запад был уже заселен, страна – освоена до самых границ. Им требовались новые рубежи. Однако осуществить это можно было только в том случае, если они смогут победить тропические болезни. А это, как вскоре выяснил Джон, подразумевало изучение комаров, этих ничтожных насекомых, хлипких, как нить накаливания, которые, как начали предполагать ученые, являлись фактически переносчиками некоторых из наиболее смертельных заболеваний, известных человеку. За теорией о комарах было будущее медицины. Джон понимал, что эта теория могла стать ключом к будущему всего человечества. Однако его отец считал это полным вздором. Медицина – это еще ладно, но чтобы его родной сын посвятил жизнь изучению комаров? Ну уж нет.

После колледжа Джон смирился со своей ролью в семейной лесопромышленной компании, номинальной ролью, позволявшей ему большую часть времени находиться подальше от конторы и при этом делать достаточно, чтобы отец оставался доволен. После того как отец пристроил его на работу, мать взялась подыскать ему жену. Она устраивала пикники и прогулки на природе с молодыми женщинами, которых знала, с дочерьми своих подруг, с новенькими в городе. Для Джона это было пыткой, и ни одна женщина не казалась ему хоть сколько-нибудь интересной. Ни с кем из них он не мог поговорить, никто из них не мыслил как он: непредвзято, эмпирически, в согласии с научными доктринами, возникавшими в те годы. Но Джону пришлось признать, что мать не оставит его в покое, пока он не женится. Раззадоренный, он однажды заявился в лесопромышленную компанию с намерением пригласить на свидание первую попавшуюся женщину, чтобы показать матери, что он взял дело в свои руки и, стало быть, она может не беспокоиться. В комнате, где сидели все стенографистки, он подошел к молодой женщине, печатавшей за своим столом, не самой привлекательной, но достаточно приятной, и сказал:

– Если вы свободны, могу я пригласить вас куда-нибудь вечером?

Вот так с ходу, без всякой преамбулы. Он почувствовал, что все взгляды в комнате, взгляды всех стенографисток, устремлены на него, и догадался, что они, вероятно, хотели, чтобы он обратился к ним с тем же вопросом. Кошмарный момент. Он впервые в жизни приглашал кого-то на свидание, и на долю секунды его охватил ужас оттого, что ему могли ответить отказом. На глазах у всех. К счастью, она согласилась.

Он оказался не готов к двум вещам: к широте ума Мэриан и к ее великодушию. В тот первый вечер, который они провели вместе, он узнал, что она училась в колледже – правда, в женском колледже, но все же у нее было образование, и, что еще важнее, она умела думать. Она любила думать. Особенно ее интересовал мир природы. Она могла упоминать растения, используя их латинские названия, могла описать корневую систему и среду обитания в научных терминах. Накануне их свадьбы он подарил ей книгу «О происхождении видов» в кожаном переплете, чтобы донести до нее то, о чем не знал, как сказать, – что он ценит ее ум, что он поражен, что нашел ее, что он будет вечно ей благодарен. До тех пор на свете не было женщины, с которой он мечтал бы когда-нибудь поговорить о своей работе. Мэриан с легкостью уловила ее суть, сложность проблем и задач, стоящих перед ней. Она не рассмеялась, когда он рассказал ей о теории комаров. Она сказала:

– Боже мой, Джон, что, если это правда?

Она не жаловалась на часы, которые он проводил в лаборатории, изучая образцы воды и грязи в микроскоп, наблюдая за личинками, вникая в записи о способах размножения, жизненном цикле и радиусах полета, исследуя влияние высоты, температуры воздуха и осадков, составляя карту эпидемиологических закономерностей, препарируя инфицированных комаров, поражаясь тому факту, что содержимое их тел могло столь радикально изменять человеческий мир, пытаясь понять, постичь. Мэриан понимала важность того, что он делает, – что это исследование не просто научное, а решающее для будущего цивилизации, – и он считал, что именно поэтому в тот прохладный осенний вечер в Теннесси она согласилась поехать с ним в Панаму. Или, возможно, причина была в другом – в ее великодушии.

Если бы только они знали, что их ждет. В первый же день, едва они сошли с корабля на причал, к ним подбежали туземные озорники и стали растягивать в воздухе длинные нитки, а когда Джон потребовал объяснить, что они делают, один из них сказал на очень хорошем английском:

– Замеры для гробовщика, сэр.

Мальчишки рассмеялись. Это была просто шутка. Но Джону стоило отнестись к ней всерьез.

Он ведь предупреждал Мэриан, чтобы она оставалась дома, разве нет? Говорил ей десятки раз. Во влажную погоду свирепствовали комары. Хотя в конце концов ее погубили даже не чертовы комары, а пневмония – еще одно пагубное следствие дождя. Из всех возможных. Болезнь, которая могла поразить ее в любой точке планеты. Никакие сетки не уберегли бы ее от этого.

Снова кто-то постучал. Джон медленно поднялся на ноги и надел очки, но, вспомнив, что они погнуты, положил их на стол. На улице все еще шел дождь. Он налил себе виски и залпом осушил стакан, прежде чем спросить:

– Кто там?

Ответила кухарка. В течение нескольких последних дней она приносила ему еду, хотя он ее об этом не просил. Это было как-то чудно. Он думал, что она могла бы понять без слов, что еда для него сейчас не на первом месте. И все же она приносила ростбиф, сладости и тушеное мясо, а один раз – даже пирог со свежим манго. От пирога он откусил несколько кусочков, прежде чем отложил вилку.

Кухарка открыла дверь и вошла в кабинет. Без очков все было как в тумане, но тем не менее он увидел, что в руках у нее нет еды. Еще того чудней.

– Да? Что такое? – спросил он.

– Сэр, я только хотела, чтобы вы знали: похоже, девушка ушла.

При этих словах что-то звякнуло у него в голове, но не более звонко, чем колокол под водой. Джон потер глаза. Он вспомнил, что кухарка один раз принесла ему ветчину. К ней он даже не притронулся. Это было вчера? Или позавчера? Время сделалось каким-то тягучим.

– Вы слышите меня, сэр?

– Что-что?

– Девушка, сэр. Ада.

Когда они только приехали, в доме была летучая мышь. Джон не знал, почему он вспомнил об этом сейчас. Проделав такое долгое путешествие, они с Мэриан открыли двери своего нового дома и встретили это крылатое создание, рассекавшее воздух. Джон пришел в ужас и не знал, что делать. Он снял ботинок и швырнул его в эту тварь. Промахнулся, но поднял ботинок и швырнул снова, а летучая мышь между тем металась кругом, складывая крылья гармошкой, и чуть слышно попискивала.

– Ада? – повторил Джон. Его голова была слишком тяжелой, шея с трудом ее удерживала, и ему захотелось снова лечь на пол.

– Да, сэр, – ответила кухарка.

Он несколько раз бросал ботинок (тонкая телячья кожа с замшей), пока Мэриан, которая ни разу даже не испугалась летучей мыши, не прикрикнула на него:

– Не трогай ее, пожалуйста!

Он сказал:

– Но, Мэриан, нам надо избавиться от нее! Ты хочешь, чтобы она жила здесь, с нами?

Этого она не хотела, но предположила, что, возможно, есть более гуманный способ.

– Может быть, мы могли бы поднять шум?

И, не сходя с места, она начала топать ногами в гостиной. Она топала и визжала на летучую мышь, которая тем временем изо всех сил цеплялась за верхнюю часть оконной рамы. Джону это топанье показалось абсурдным, но, когда летучая мышь зашевелилась, вытягивая шею и расправляя крылья, он тоже начал топать. Должно быть, они являли собой забавное зрелище, когда стояли вдвоем в пустом доме, топая и крича на летучую мышь. Но ведь она в итоге улетела, разве нет? Через открытую дверь. Тьма вырвалась на свободу или что-то в этом роде.

Джон снова взглянул на кухарку сквозь пелену тумана. Он почувствовал, что нетвердо стоит на ногах. Он потянулся за спину, взял со стола очки и надел их. Они неплотно прилегали к ушам, но зрение тем не менее прояснилось. В голове у него стучало. На секунду ему показалось, что он действительно слышит шум изнутри, но потом он понял, что это всего лишь дождь.

– Что вы сказали? – спросил Джон. Он уже забыл.

Кухарка повторила, что девушка, похоже, ушла. И забрала с собой все вещи из своей комнаты.

– Ушла? – Снова звякнул колокол, но Джон не знал, что это значит.

Он попытался представить себе эту девушку. Такую хорошенькую, как заметил один из его гостей. В самом деле? Она хорошенькая? Ему полагалось испытывать к ней влечение? Ему не удалось возжелать даже свою жену. Он пытался. Он всячески пытался убедить себя, что его чувства к ней – искренняя забота, доверие, благодарность за ее поддержку, порой привязанность – могли сойти за желание. Но это было лишь подобием настоящего чувства, и если кого и стоило в этом винить, то никак не Мэриан, а только его. Он никогда не хотел ни одну женщину. Это чувство было чуждо ему. Но почему? Что с ним не так? Что-то было не так. Что-то, что он пытался похоронить под массой наслоений своей тяжелой души, что-то, что он запихнул так далеко, что почти забыл об этом. Почти. Но не совсем. Как бы далеко и глубоко ни была причина, она периодически напоминала о себе, лишая его покоя. Словно черное зернышко, стремившееся прорасти. Он мог лишить его света и воздуха, но темное зернышко никуда не девалось. Он не заслуживал Мэриан. Не было ни дня с тех пор, как они поженились, чтобы он не подумал об этом. Он хотел, чтобы она была счастлива, но уже давно осознал свою несостоятельность в этом, свою полную неспособность сделать ее по-настоящему счастливой. Она заслуживала кого-то лучшего, чем он. Но он никогда не говорил этого вслух, чтобы не заронить у нее в уме эту мысль, которую она могла принять за правду. Он не заслуживал ее и все же не хотел остаться без нее. Он понял, что нуждается в ней. Как в товарище и партнере. Без нее рухнул бы весь его карточный домик. Он знал, что она бы никогда никому не призналась, как редко они делили постель, как редко бывали друг с другом, всего несколько раз, и эти соития были такими безрадостными и странными, что Джон съежился, вспомнив сейчас о них и еще о том, как безуспешно они пытались завести ребенка; ему хотелось дать ей что-то такое хотя бы затем, чтобы у нее был кто-то, кто любил бы ее так, как она того заслуживала. Но даже этого он не сумел. Пятнадцать месяцев подряд она пыталась забеременеть, и в конце концов врач, пришедший к ним на дом, просто сказал, что с этим «ничего нельзя поделать». Он хотел утешить ее, но это была ужасная фраза, попытка выхолостить гнев до бессилия, умертвить чувство, которое не можешь не испытывать. Джону захотелось залепить доктору пощечину, но он, конечно, ничего подобного не сделал. Вместо этого он чопорно пожал доктору руку и смотрел, как тот уходит, забирается обратно в экипаж и уезжает в безжалостно яркий день.

И тут вдруг на него нахлынуло воспоминание. Колокол прояснил мутную воду. Пьер что-то сказал ему. Девушка ушла. В критический момент. Именно эту фразу, как он вдруг вспомнил, произнес доктор. Он подслушал, как Пьер сказал это в коридоре, и, когда они поговорили наедине, он это снова повторил: «Она ушла в критический момент, Джон». Если кого и можно винить… Теперь все это нахлынуло на него. Пьер настаивал на том, чтобы он сообщил об этом – такая халатность, по его словам, требовала наказания, – но Джон сначала хотел сам поговорить с ней. Он собирался это сделать, но все откладывал. После похорон, сказал он себе. Он не мог осилить больше за раз. В чем бы там ни было дело, он разберется с девушкой после похорон. Хотя все и так казалось ему достаточно ясным. Даже кухарка подтвердила, что девушка ушла из дома, то есть сделала то единственное, чего делать было не положено. И в результате не стало единственного человека, который был ему дорог в этом мире, единственного, кому, возможно, был по-настоящему дорог он. Теперь он стал одинок. Или, может, у него просто спала с глаз пелена. Может, он был одинок каждый день своей жизни – родился в семье, которая его никогда не любила, женился на женщине, которую не мог полюбить, – и будет одиноким впредь. Вот что его ждало. Без мужества не было выхода, а мужество было одним из многих качеств, которых ему недоставало. Что с ним не так? И почему? Когда он упал с лошади, сломав себе ребра, Мэриан спросила его с нежностью: «Больно?» И ему захотелось закричать: «Да!» Ему было больно. Но не в том смысле, который она имела в виду. Почему он не мог перенастроить свои мысли и стать другим человеком, свободным от тьмы в глубине души? Пусть семя завянет. Пусть летучая мышь улетит. Почему он не мог покончить с этим раз и навсегда?

Джон потянулся за спину, взял дрожащей рукой стакан и поднес к губам. Ему захотелось глотнуть виски, но стакан был пуст. Он потянулся за бутылкой, но обнаружил, что она тоже пуста. Пустота и печаль. Таков был его удел.

– Ну и почему она ушла? – спросил он наконец.

– Сэр? – сказала кухарка.

– Девушка эта! – вспылил он. – Почему она ушла?

Джон увидел через кривые очки, как кухарка пожала плечами.

– Одному Богу известен, что у нее в голове.

В Выемке настал день зарплаты.

За поясом у Омара был заткнут маленький кошелек, куда он обычно клал монеты в такие дни. Рабочим платили каждые две недели, и Омар успел пока купить на заработанные деньги новые ботинки, чтобы заменить пару, у которой разошлись подошвы, а остальное просто хранил дома в маленькой коробке, откладывая впрок, как он считал, хотя и не имел конкретных планов.

Кошелек натирал бедро, и Омар остановился, чтобы поправить его. В тот день в Выемке стояла невыносимая жара, выше ста градусов[49], и без всякого ветерка, а из-за жары и моросящего дождя по всему ущелью поднимался пар. Омар вытер лоб рукавом и глубоко вздохнул, вдыхая дым и тяжелый, горячий воздух. Повсюду вокруг рабочие копали землю, а по рельсам грохотали вереницы самосвалов. Их всегда ждала очередная куча грунта, очередной клочок земли, который надо разрыть и передвинуть.

Омар взмахнул кайлом. Теперь он чувствовал, что полностью выздоровел от малярии, о которой его отец все это время и не догадывался. Омар подумал, что это очередная гора на его пути. День за днем прибывало молчание, все больше и больше, и он не мог понять, когда и как оно закончится.

– Большой день, – сказал Берисфорд, отвлекая Омара от его мыслей.

– Что? – спросил Омар.

– Сегодня день зарплаты, – ухмыльнулся Берисфорд. – Скоро я накоплю достаточно деньги, вернусь домой, куплю дом и женюсь на моя девушка.

Клемент сказал:

– Мечтай больше про твоя девушка.

Берисфорд оставил Клемента без внимания и запел:

– Грядет большой день! Настал большой день!

Миллер расхаживал под дождем, куря вторую сигару за утро. Это были гаванские сигары, которые стоили по семь центов каждая, но это казалось умеренной платой за удовольствие, которое они ему доставляли. Сигары иногда были единственным, что помогало ему пережить эти дни.

Была середина октября, и рабочие все еще трудились над устранением последствий оползня, который недавно на них обрушился. Миллер заметил, что от него мало что зависело, и оползни, казалось, только подтверждали это. Даже инженеры не могли предсказать, когда и почему они случаются. Судя по тому, что он слышал, это было как-то связано с «углом естественного откоса», который еще предстояло достичь.

Миллер вытащил сигару и принялся расхаживать, выкрикивая:

– Это расчетный день, ребята! Если придется, будете работать без обеда, но доведете дело до конца! И, – Миллер остановился и вытянул шею, – если вы к тому времени еще не свалитесь, у нас будет для вас сладкое.

– Мороженое? – спросил Берисфорд Омара, ухмыляясь.

Миллеру показалось, что он что-то услышал, и он оглянулся, нахмурившись, но сперва хотел договорить.

– Сегодня день зарплаты, ребята!

Как и рассчитывал Миллер, раздались радостные возгласы. Деньги были отличным мотиватором. Повсюду в мире.

Он увидел, что его перебил тот самый молодчик с красным шейным платком. Миллер бросил окурок сигары на землю и припечатал его. Затем подошел к умнику сквозь дождь.

– Ты сейчас что-то сказал?

– Нет, сэр, – ответил Берисфорд.

Миллер громко вдохнул через нос. Ему это надоело, каждый раз одно и то же. Кем он был – цирковым дрессировщиком или мужчиной? Он поднял руку высоко в воздух, как мог бы сделать дрессировщик, и представил себе группу львов, собирающихся в некое подобие пирамиды или, может быть, вскакивающих вдесятером на шар. Миллер никогда не был в цирке, но, когда он был мальчишкой, один из них проезжал через Южную Каролину, и разговоры о нем захватили его воображение. Он снова вздохнул, издав этакое недовольное фырканье. К настоящему времени он бы должен был уже стать кем-то. Мир, казалось, обещал ему это. Но мир, менявшийся быстрее, чем он успевал за ним, оставил его с носом.

И тут Миллеру пришла в голову идея. Он вытащил чек из кармана – листок бумаги, который ему полагалось выдавать рабочим в зарплатный день. Рабочие должны были предъявить чек кассиру, чтобы получить свою зарплату.

– Я заключу с тобой пари, – сказал Миллер, держа чек в воздухе, не заботясь о том, что он намокнет. – Ты – лично ты – накопаешь сегодня четыре вагонетки грунта, и тогда получишь это. А накопаешь хотя бы чуть меньше, я его сожгу.

Он пожалел, что остался без сигары и не мог продемонстрировать это, но прежнюю он уже выбросил, а его третья сигара – он позволял себе три сигары в день – лежала в другом кармане, ожидая вечерней прогулки.

– Это мой чек, сэр? – спросил рабочий.

Миллер взглянул на чек.

– Если ты 360412, то да.

– Сэр, я заработать свои деньги за эти недели.

– Пока нет, не заработал. Вот накопаешь четыре полных вагонетки грунта – и заработаешь. А не то… – Миллер пошевелил пальцами, изображая огонь.

– Сэр, я усердно работаю все эти недели.

– Это еще предстоит выяснить.

– Пожалуйста, сэр.

– У нас на Юге есть поговорка. Знаешь какая?

– Нет, сэр.

– Цыплят по осени считают. Что ж, ты бы лучше не считал своих цыплят, потому что яйца у меня. – Миллер сжал мокрый чек в кулаке и ухмыльнулся.

– Четыре вагонетки, сэр?

– Не меньше.

– Один я?

– Это ведь твой чек у меня в руках. – Миллер подумал, что это вдохновляющая идея. Удивительно, что она не пришла ему в голову раньше. – Ну же. Мы теряем время, – сказал он и подождал, пока Берисфорд не начал копать.

– Бакра[50] поганый, – проворчал Берисфорд, когда Миллер ушел. – Чего он все время ко мне приставай?

– Ты сможешь, – сказал Омар.

– Но с какой стати я должен? Эти недели я работай не меньше, чем все, нет?

Клемент взглянул Берисфорду в глаза.

– С такой, что у Миллера твой чек, вот с какой.

Берисфорд опустил плечи и посмотрел на карьер под дождем.

– Четыре вагонетки – это долгий день для меня.

– Для нас всегда долгие дни, – сказал Принц. – Долгие дни, короткая жизнь.

– Я помогу тебе, – предложил Омар.

Но прежней жизнерадостности Берисфорда как не бывало. Он сказал с обидой в голосе:

– Я делаю четыре вагонетки, кажись, мне полагайся больше, чем зарплата. Четыре вагонетки, и мне полагайся приз в придачу.

– Никакой приз, кроме слава, – сказал Джозеф.

Клемент покачал головой:

– И то много. Мы делаем наша работа, но слава для них.

Берисфорд уперся ногами в грязь и принялся махать кайлом. Он махал и махал, куча грунта позади него постепенно росла, и ковш экскаватора снова и снова опускался к земле, зачерпывал и сбрасывал тяжелую илистую глину в вагонетку, стоявшую наготове. Берисфорд разогнул спину. Омар, работавший рядом с ним, то и дело подбрасывал в кучу Берисфорда, помогая другу. Если Берисфорд это и замечал, то ничего не говорил. Он был сосредоточен на работе. Он только кряхтел и тяжело дышал.

Миллер периодически прохаживался мимо, засунув одну руку под комбинезон. Омар видел, как он смотрел на Берисфорда, кивал и шел дальше.

Около одиннадцати часов, когда в любой другой день рабочие шли на ланч, Миллер подошел к Берисфорду и сказал:

– Ну, что тут у нас?

Омар увидел, как Клемент, Принц и Джозеф подняли головы, но не Берисфорд. Его мокрая рубашка липла к спине, когда он наклонялся, а брюки были заляпаны грязью. Он продолжал махать кайлом.

Стоя перед Берисфордом, Миллер сказал:

– Смотрю, ты скоро закончишь свою первую вагонетку.

Не сбавляя темпа, Берисфорд ответил:

– Это моя вторая, сэр.

– Да ну?

– Я наполняй одну перед эта, и она уже увезла.

– Ну мне-то откуда знать?

– Я вам говорю, сэр.

– Я вижу, что эта первая.

– Спросите Мака, вон он. – Берисфорд мотнул головой в сторону машиниста экскаватора, который сидел в своей кабине неподалеку.

Миллер поднял взгляд. Как так вышло, что этот чернорабочий знал, как зовут машиниста, а Миллер – нет? Это казалось неправильным. Если кто и должен быть накоротке с машинистом экскаватора, так это он.

– Не знаешь ты никакого Мака, – сказал Миллер.

– Он был там все время. Он вам скажет, сэр, если спросите.

Миллер скрестил руки на груди.

– Мне не нужно знать, кто чего мне скажет, когда я вижу своими глазами.

Берисфорд, продолжая махать кайлом, двигая руками взад-вперед-вверх, повторил:

– Это моя вторая, сэр.

Миллер устал. Дни, проведенные здесь в последнее время, не доставляли ему удовольствия. Он хотел вернуться в Соединенные Штаты, на Юг, где происходящее имело некий смысл. Он устал от скитаний. Внезапно ему захотелось просто расслабиться. Вытянуть ноги. Выпить сладкого розового лимонада где-нибудь на солнышке. Уехать подальше от этой жары, этой грязи и проклятого дождя. Снова повидать мать, узнать, как она там.

Миллер посмотрел на рабочего.

– Я сказал, это твоя первая.

Омар открыл рот, чтобы что-то сказать, вступиться за друга, но это не укрылось от внимания Миллера, который пристально взглянул на Омара:

– У тебя тоже проблема?

Омар покраснел и закрыл рот, проглотив язык. Смущенный, он всадил кайло в землю.

Берисфорд, стоявший рядом с ним, продолжал махать своим.

– Так-то! – сказал Миллер.

Берисфорд махал кайлом снова и снова. Вверх и назад, вниз и на себя. Его рука вращалась, как паровозное колесо. Вверх и назад, вниз и на себя.

В течение почти получаса, еще долго после того, как прозвучал сигнал на ланч, Миллер стоял, широко расставив ноги, и следил за работой Берисфорда. И все эти полчаса Берисфорд работал без остановки. Он то и дело переставлял ноги и все громче кряхтел, но, ко всеобщему удивлению, не делал ни единой передышки. Яростно, раз за разом, он погружал кайло в грунт.

Омар тоже работал немного быстрее – как и все они, поскольку над ними стоял Миллер, – но как бы быстро ни копал Омар, он не мог сравниться со скоростью Берисфорда. Так или иначе, ему это было не нужно. Миллер уже не смотрел ни на него, ни на кого другого. Теперь его взгляд был прикован только к Берисфорду. Миллер стоял и следил. Раз-другой он выкрикнул что-то приказным тоном. Когда же Миллеру наконец надоело и он вздохнул, поправил промокшую шляпу, взобрался на уступ и зашагал прочь, Берисфорд опустил кайло и оставил воткнутым в грязь. Он с трудом переводил дыхание, втягивая воздух и выдыхая через рот. Затем наклонился, упершись руками в колени. С минуту он тяжело дышал, затем его вырвало.

– Берисфорд, – позвал Омар.

Когда Берисфорд вытер рот красным платком, Клемент с Омаром переглянулись.

– Полегче, – сказал Клемент. Он пробыл в Панаме уже два года, работая кем только можно, и не раз видел, как люди отключались от переутомления.

Берисфорд тяжело дышал. Он был забрызган грязью и залит дождем.

– Берисфорд, – повторил Омар.

Но Берисфорд не хотел никого слушать. Он снова вытер рот, на этот раз мокрым рукавом, и распрямился. У его ног собралась лужица рвоты. Он схватил кайло, застрявшее в грязи, и вытащил его. Снова закинул рукоять на плечо и, не говоря ни слова, замахнулся.

Дождь все лил и лил, и Берисфорд мысленно играл с ним в игру, проверяя, кто продержится дольше – он или дождь. «Лей, лей», – произнес он в полузабытьи, так что даже не понял, сказал ли это вслух или про себя. Он пообещал себе, что закончит работу не раньше, чем кончится дождь. Он подумал о Наоми и о том, как она гордилась бы его стойкостью. Конечно, зная Наоми, можно было предположить, что она назвала бы его дураком, если он решил, что сможет обыграть дождь. Вероятно, именно так она и сказала бы, но он не хотел этого слышать, поэтому стал считать, что Наоми гордилась бы им. Он стал считать, что если бы она была сейчас рядом, то улыбнулась бы, увидев, что он работает усерднее самого Господа Бога. Он хотел получить эту платежку. Ему нужны были деньги, которые он получит в обмен на чек. Двадцать долларов панамским серебром стали бы еще одним кирпичиком в жизни, которую он пытался построить – для себя, для Наоми, для детей, которые когда-нибудь у них, дай бог, появятся. Все это начиналось здесь. Покопай землю в Панаме, чтобы купить немного земли дома. Если у него получится заработать достаточно, это поможет им устроиться. Он не стремился к богатству, как некоторые. Он просто хотел заработать достаточно денег, чтобы зажить по-людски с Наоми. Чтобы они наконец смогли сыграть свадьбу – это же такое счастье! Он представил Наоми в длинном белом платье, да еще с вуалью, представил, как бы он снял эту вуаль во время церемонии, словно кожицу с крыжовника, медленно, неторопливо, и лицо Наоми под вуалью было бы слаще, намного слаще любой ягоды в целом мире. Все, чего он хотел, находилось по ту сторону от копания и дождя. Но дождь не прекращался, и спустя какое-то время – он понятия не имел, сколько прошло, – Берисфорд, продолжая копать, закричал в небо:

– Ты играешь нечестно!

Дождь не отступал. Он столкнулся с грозным противником. И все же он решил, что победит, потому что все, чего он хотел, было по ту сторону.

Час за часом он махал кайлом. Вверх и назад, вверх и назад. И час за часом небо низвергало дождь. Он не прекращался. Берисфорд снова взглянул в небо и увидел, как оттуда падают миллионы капель, без конца и края, и у него возникла новая мысль: надо малость передохнуть. Это то, что ему нужно. Совсем малость, чтобы никто не заметил, даже дождь, а потом он сразу продолжит, готовый сразить врага, готовый победить и получить все то, что ожидало его по ту сторону. Берисфорд спотыкался, увязая в грязи. Он был так измучен, что еле двигался. Он винил во всем дождь – как в своей усталости, так и в бесконечных равнинах грязи. Он злился на дождь и хотел укрыться от него, чтобы малость передохнуть. Он покачивался из стороны в сторону, пытаясь двигаться, но грязь мешала ему. Он упал на колени. Наклонился, опуская руки в грязь, и почувствовал, что тонет.

«Может, я еще выползу по ту сторону», – подумал он.

Люди увидели, как Берисфорд рухнул, точно пшеничный стебель под проливным дождем. Клемент, Принц и Омар, работавшие рядом, все время поглядывали в его сторону, видя краем глаза, как Берисфорд махал, махал и махал кайлом. В какой-то момент он выкрикнул что-то о нечестной игре, и Омар подумал, что он обращается к Миллеру, хотя того и не было поблизости. Миллер поднялся на холм, а все рабочие с кайлами и лопатами ушли на ланч. Во всей Выемке только одна их бригада продолжала работать. И больше всех – Берисфорд. Он все махал и махал кайлом, а потом Омар увидел, как он выпустил его из рук и, пошатываясь, побрел к рельсам позади них, с трудом передвигая ноги.

– Ты как? – спросил его Омар.

Но Берисфорд его либо не услышал, либо у него не было сил ответить. Он опустился на колени, а затем рухнул без чувств.

– Берисфорд! – прокричал Омар.

Он подбежал к нему с кайлом в руке и перевернул Берисфорда на спину. Глаза Берисфорда были закрыты, а тело обмякло. Дождь поливал его.

– Берисфорд! – крикнул Омар снова.

Клемент тоже подбежал к нему.

Омар сказал:

– Он, наверное, упал в обморок.

– Он дышит?

– Не знаю.

Клемент провел рукой под носом у Берисфорда. Приложил ухо к его груди. Затем нахмурился и приподнял его запястье. Медленно опустив его, он посмотрел Омару в глаза.

– Мы можем отнести его в полевой госпиталь, – предложил Омар.

Клемент покачал головой.

– Можем. Это недалеко.

– Уже поздно.

– Поздно? – промямлил Омар.

Клемент ответил ему таким взглядом, словно ему больше нечего было сказать.

– Но…

– Лучшее, что мы можем сделать, – это начать копать, пока Миллер не вернулся.

Омар непонимающе уставился на Клемента.

– Надо вырыть могилу, – сказал Клемент.

– Здесь?

– Лучше здесь, чем мало ли куда они его положат.

Омар был так ошеломлен, что не мог пошевелиться. Он посмотрел на Берисфорда, неподвижно лежавшего на земле. Это казалось немыслимым. Он только что копал. Он только что работал с ними. Омар нерешительно положил руку Берисфорду на грудь, ожидая почувствовать сердцебиение, но напрасно.

Клемент схватил Омара за руку и поднял его.

– Надо поспешить. Давай.

Клемент жестом подозвал Принца и Джозефа, и они вчетвером, не сговариваясь, принялись копать. Омар сморгнул слезы. Они копали так быстро, как только могли, и, когда яма стала достаточно глубокой, они перенесли Берисфорда и опустили туда. Они вернули его земле, чтобы он мог отдохнуть.

Мужчины молча поплелись обратно в карьер, но Омар, чувствуя дурноту, не мог заставить себя сдвинуться. Он просто стоял рядом со свежевскопанной землей с кайлом в руке. Вокруг него высились горы. Накрапывал дождик, поклевывая землю. Вдалеке Омар увидел, как Миллер поднимается на плато. Он смотрел на север, словно наслаждаясь открывавшимся видом. Потом он чиркнул спичкой, прикуривая сигару. Омар прищурился, наблюдая, как Миллер прикрывает огонек ладонью. Как старательно он оберегает этот огонек.

Внезапно Омар выронил кайло. И побежал мимо других рабочих, хлюпая ботинками по грязи. Он не останавливался, пока не добрался до того места, где стоял Миллер, глядя вдаль и покуривая свою поганую сигару.

Миллер обернулся к нему, встрепенувшись, и вынул изо рта сигару.

– Тебе чего тут надо?

Омар сказал, дрожа всем телом:

– Кое-кто умер.

– Что ж, люди умирают каждый день.

– Из-за вас.

Миллер испытал давно забытую тревогу.

– Меня? Черта с два я кого убил.

Омар дрожал, но голос его был тверд.

– Убил.

– Да ну? Когда же это?

– Только что.

Миллер усмехнулся:

– Не знаю, как такое возможно, когда я все время стоял здесь.

– Убил, – повторил Омар.

Миллер еще раз затянулся сигарой. У него не было времени на подобные фортели. Пора было возвращаться к работе. Миллер стряхнул пепел и посмотрел мальчишке в глаза. Это был единственный панамец во всей бригаде, до сих пор не доставлявший ему неприятностей.

– Нет, – сказал Миллер медленно. – Но раз ты, похоже, запутался в том, что я делал и чего не делал, позволь, я тебе объясню. Я приехал в эту страну и помог вам сделать что-то с ней, ясно? Никто раньше в здравом уме не хотел соваться сюда, а если и совался, то только проездом. Но теперь все сюда едут. А почему, как думаешь? Потому что вы что-то сделали? Нет. Вы, люди, жили на этой земле веками и превратили ее в болото. А мы избавились от желтой лихорадки и построили мосты и города. Вымостили ваши улицы и провели вам воду, которая бежит по трубам под землей. Это цивилизация, ясно? Мы вытащили Панаму из джунглей на свет божий. Вот что мы сделали! Мы вам сделали подарок. – Миллер подался вперед. – А когда тебе делают подарок, надо говорить спасибо.

Омар сжал губы. У него задрожал подбородок от гнева.

– Давай, говори спасибо.

– Нет.

Миллер шагнул к нему.

– Это еще что?

– Нет.

Омар испытал лишь мимолетное удовлетворение, прежде чем Миллер врезал ему в челюсть. Омар отшатнулся.

Миллер сказал:

– В этой жизни тебе надлежит быть благодарным. А теперь попробуй еще раз. Говори спасибо.

Омар почувствовал вкус крови во рту.

– Говори.

Но Омар молчал. Он развернулся, чувствуя, как пульсирует челюсть.

– Так-то вот, – сказал Миллер. – Давай возвращайся к работе.

Со слезами на глазах Омар направился к многоярусной лестнице, ведущей вверх по склону горы. Миллер что-то крикнул ему вслед, но Омар не стал оглядываться. Шаг за шагом он выбирался из Выемки.

Утром понедельника в середине октября донья Руис сидела за столом, ела кукурузный пирог и пила холодный черный чай. В то утро она проснулась с твердым намерением докопаться до сути тайны, которая мучила ее уже несколько недель, – тайны Франсиско Аквино и его сына.

Все то время, что Омар отсутствовал, донья Руис считала дни, когда он не приходил домой. Периодически она поднимала глаза к небу в поисках знамения, но там не было ни темных теней, ни черных птиц, ни ослепительных вспышек молний, ничего, что указывало бы на то, что с мальчиком что-то стряслось. Поскольку донья Руис знала, что возможно все, она, конечно, допускала, что знаки могли и обмануть ее, но, поскольку такого еще не случалось, она предпочитала верить им. Рано или поздно, говорила она себе, Омар вернется. Она не поделилась своей убежденностью с Франсиско в тот день, когда он пришел к ней, открыв все свои тревоги и негодование. Она ни словом не обмолвилась о знамениях на небе и не заверила его, что с мальчиком все будет в порядке, но дала Франсиско совет, который должен был наставить его на путь истинный. Открыть не только рот, но и глаза. Она имела в виду, что, когда бы Омар ни вернулся, Франсиско должен найти своего сына, по-настоящему найти его. Это была не физическая потребность, но духовная, как часто и бывает в жизни.

И вот однажды вечером, когда донья Руис ухаживала за перцами у себя во дворе, Омар действительно вернулся. Пусть небеса и предвещали это, все равно она так удивилась, что только тихий звук его шагов по раскисшей грунтовой дороге удержал ее от мысли, что это призрак. Призраки, как она знала, двигались беззвучно. Она подняла глаза, испытав изумление и огромное облегчение при виде него, и смотрела, как он в своей обычной манере тащится по дороге, хотя, судя по тому, как висела на нем одежда, он, казалось, похудел за прошедшие две недели.

На следующее утро донья Руис снова услышала шаги по слякотной дороге и, выглянув в окно, увидела, что мальчик идет в обратном направлении, в сторону города. Все повторялось. Он приходил домой на ночь, уходил утром, и так продолжалось до вчерашнего дня, когда донья Руис, лежа в своем гамаке, снова услышала шаги и, приоткрыв один глаз, увидела, что Омар, одетый не в рабочую одежду, а в свой лучший воскресный костюм, приближается к ней по длинной грунтовой дороге. Это было что-то новенькое. Франсиско и Омар не ходили в церковь – донья Руис это знала и не одобряла, – и она никогда не видела, чтобы кто-то из них шел в воскресенье по дороге, приодетый для богов. Никогда не видела, чтобы кто-то из них шел по дороге в город в воскресенье. И все же это случилось. Мальчик окликнул ее, приветствуя, она ответила благословением, и он пошел дальше. Озадаченная донья Руис думала об этом весь день, и к тому времени, когда мальчик вернулся ближе к вечеру, она все еще думала об этом. Она почти ожидала, что Франсиско снова подойдет к ней, как в прошлое воскресенье, но, хотя она весь день провела на воздухе, наслаждаясь редким солнечным светом и сухой погодой, этого так и не случилось, что вызывало недоумение. Что все это значило? Все эти приходы и уходы, прекрасная накрахмаленная одежда и двухнедельное отсутствие, а теперь еще и воскресный визит? Что-то было не так, и она хотела знать, что именно.

Поэтому настал день, когда донья Руис после завтрака накинула на плечи шаль и надела соломенную шляпку. Впервые за всю свою жизнь она прошла пешком весь путь по грязной дороге, вдоль которой в высокой спутанной траве порхали бабочки, а лимонные деревья росли в таком изобилии, что наполняли воздух благоуханием. Она шла, пока не добралась до того места, где дорога заканчивалась на берегу залива. Снова заморосил дождь, но даже в дождь вид оставался ослепительным. За большими валунами и песчаными прогалинами открывался широкий, величавый океан, испещренный каплями дождя и зацелованный небом. Запах соленой воды, дождя, земли и лимонных деревьев превращался в пьянящий букет. Донья Руис остановилась, чтобы вдохнуть его. Она сделала глубокий вдох, удивляясь, почему никогда не бывала здесь раньше, и прониклась благодарностью за напоминание о том, что чудеса действительно повсюду. В мире столько чудес, что люди и представить себе не могут.

Затем донья Руис повернулась налево, к домику с соломенной крышей, который построил Франсиско. Она поправила мокрую шаль и направилась к двери.

Она постучала, но никто не ответил.

– Франсиско Аквино, – позвала она.

Никто не вышел.

Но она видела лодку, привязанную возле валунов. И знала, что хозяин дома.

– Франсиско! Это донья Руис, – повторила она через дверь.

Но услышала лишь чириканье птиц и шелест дождя.

Она толкнула дверь и почувствовала, как та подалась. Она открыла ее пошире. Заглянув в проем, она увидела Франсиско, сидевшего на стуле в другом конце комнаты с закрытыми глазами, склоненной головой и руками на коленях.

– Франсиско, – прошипела она.

Когда он не пошевелился, она подумала, что он, возможно, спит. Но когда донья Руис вошла в дом и направилась к нему, он открыл глаза и спросил:

– Чего тебе надо?

Донья Руис ахнула, затем расслабилась и сказала:

– Почему ты так сидишь?

– Зачем пришла?

– Почему не отвечал, когда я стучала в дверь?

– Зачем ты стучала в мою дверь?

– Почему не отвечал, когда я звала тебя по имени?

– Зачем ты звала меня по имени?

Донья Руис вздохнула:

– Кто-то из нас должен ответить на вопросы другого вместо того, чтобы спрашивать еще больше.

Франсиско пожал плечами. Он сидел все так же, со склоненной головой. В комнате было тускло, и воздух был пропитан несомненным сожалением. Донья Руис шмыгнула носом. Это было старое, застарелое сожаление, которое засело здесь очень давно.

«Неужели так они и живут? – подумала Донья Руис. – Придушенные сожалением?»

– Что с тобой случилось? – спросила она.

Сидя все так же, Франсиско уставился на свои руки. Они обветрились и покрылись морщинами от долгих лет, проведенных в океане, огрубели от сетей, огрубели от работы веслами, высохли на соленом воздухе. В то утро он, как обычно, встал, чтобы порыбачить. Он оделся, спустился к воде, отвязал лодку и поплыл на веслах, собираясь забросить сеть. Он действовал, скорее, по привычке. Но как только он отплыл достаточно далеко и оказался в одиночестве на воде, его охватило тревожное чувство. Тревога, возникшая почти сразу, как Омар вернулся домой после своего загадочного двухнедельного отсутствия, неуклонно росла все эти дни и достигла пика. Франсиско уже неделю жил с этим чувством, но в то утро, когда он покачивался на волнах, оно сделалось сильнее, чем когда-либо. У него так закружилась голова и спутались мысли, что он даже не мог сосредоточиться на рыбалке. Он завязал рыболовную сеть таким небрежным узлом, что она развязалась, соскользнула за борт и, точно паутинка, растаяла в море. Франсиско, недолго думая, наклонился, чтобы ухватить тонущую сеть, и, не успев опомниться, сам повалился в воду. Он был так ошеломлен, что пошел ко дну как камень, не сразу вспомнив, что умеет плавать. Когда он наконец вынырнул, сеть уже исчезла, а лодка была в нескольких футах от него. Он поплыл к ней, молотя руками по воде и чувствуя напряжение в груди. Добравшись до лодки, он подтянулся и повалился в нее. Он хватал ртом воздух, моргая от воды, застилавшей ему глаза. Он несколько раз сплюнул и высморкался в рукав. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз был в воде. Когда-то он нырял по доброй воле, стремясь увидеть Эсме, но потом, когда запах фиалок ослаб, он стал просто выглядывать из-за борта. После падения сердце его сильно колотилось. Он уже был стар, намного старше, чем раньше. Много времени прошло. И продолжало проходить. Да, он был стар, а теперь еще и напуган. Он почувствовал, что не в настроении рыбачить. Франсиско высморкался еще раз, а затем, вопреки обыкновению, завершил рабочий день, не поймав ни одной рыбы, и поплыл обратно к берегу.

Теперь, глядя на свои старые, избитые руки, Франсиско хотел плакать. Что он наделал? Как все это дошло до такого? В тот вечер, когда Омар вернулся домой, Франсиско вошел в дом, и при первом взгляде на сына его охватили сильнейшая благодарность, облегчение, счастье и благоговение – такой бури эмоций Франсиско не испытывал уже очень давно. И все же эту бурю, рвавшуюся из него наружу, Франсиско в себе сдержал. Каким-то образом, несмотря ни на что, он продолжил вести себя так же, как и последние полгода, и не проронил ни слова. Он должен был выпустить все это сразу, как только увидел Омара, сидящего за столом. Омар, на котором было только нижнее белье, поднял на него глаза, и они встретились взглядами. В тот момент Франсиско должен был открыть рот и дать вырваться хотя бы одному слову из тех, что роились у него внутри. Он получил краткую возможность, просвет и должен был воспользоваться им, он это понимал, но он запнулся, и каждая секунда, прошедшая после этого, усугубляла его нерешительность, пока через минуту все снова не стало по-прежнему. Они перешагнули какой-то безвозвратный рубеж. Через минуту после их тревожного воссоединения Франсиско и Омар вернулись на то же место, где были до этого, – без единого слова.

Было мукой не разговаривать друг с другом после этого! Раньше, когда Франсиско чувствовал только свой упрямый праведный гнев, ему было легче молчать. Каждый раз, когда Франсиско видел, как Омар возвращается домой в рабочей одежде, каждый раз, когда Франсиско видел ботинки, купленные сыном, ботинки, которые одним своим видом, казалось, осуждали весь образ жизни Франсиско, его рыбацкую жизнь, в которой никогда, ни за что не понадобятся ботинки, – каждый раз, как Франсиско видел все это, его гнев возрастал. Но теперь, когда Омар вернулся, что-то изменилось. Гнев ослаб, и его стали теснить все прочие эмоции, которые Франсиско испытал, снова увидев Омара, – благодарность, облегчение, счастье, благоговение. Даже со временем эти чувства не исчезали. Они оставались запертыми у него внутри, так что теперь, когда Франсиско смотрел на Омара, он видел не только рабочую одежду и ботинки, но и сына, по которому скучал.

В тот день, когда Омар вернулся, Франсиско встал посреди ночи и пошел в его комнату, просто чтобы снова увидеть сына. Чтобы убедиться, что да, Омар действительно дома. Франсиско стоял в темноте босиком на пороге и смотрел в комнату. Он слышал дыхание Омара, казавшееся ему чудом. Франсиско представил себе сына – его длинный нос и темные глаза, округлые уши. Он был похож на свою мать. Когда Франсиско стоял там, все чувства, которые он испытывал прежде, всколыхнулись в его груди. И кое-что еще. Любовь. Он испытывал такую любовь к этому мальчику. Он всегда ее испытывал, хотя никогда не умел ее выразить. Это была любовь, окутанная болью – он не мог смотреть на Омара, не думая об Эсме, – но все же это была любовь, и в основе ее лежала та же причина: Омар напоминал Франсиско Эсме. В горле у него встал ком. Франсиско разомкнул губы и облизнул зубы изнутри. Он хотел что-то сказать, прямо там, в темноте, хотя Омар все равно не услышал бы его. Он стоял с открытым ртом, пока у него не пересохли губы. Затем сглотнул ком в горле и вернулся в свою комнату.

С того самого момента и до сегодняшнего утра, когда он свалился с лодки, над всеми чувствами Франсиско преобладали вина и сожаление. И такая масса эмоций вызывала чувство сокрушительной тревожности. Это было невыносимо. Франсиско сидел и думал: надо что-то менять. То утро в лодке напомнило ему о том, что он должен был понимать как никто другой: никогда не знаешь, сколько времени тебе отпущено с любимыми людьми. Да, надо было что-то менять – и поскорее. Он должен был каким-то образом поговорить с сыном.

Донья Руис, пришедшая в этот дом, чтобы докопаться до сути, поняла, глядя на Франсиско, бессильно развалившегося на стуле, что нашла ответ на свой вопрос. Она поняла, в чем проблема. Как и то, что есть только один способ ее решить.

– Иди, – сказала она.

Франсиско не сдвинулся с места.

– Ты слышал, что я сказала? Я сказала – иди.

Он усмехнулся:

– Это звезды тебе сказали?

– Нет, не звезды.

– Еще какая черная магия?

– Не все на свете магия! Это же просто, дубина. Тебе надо идти.

– Куда идти?

Донья Руис знала по опыту, что всякий человек должен дойти до истины своим умом. Но люди, особенно такие упертые, как Франсиско Аквино, нуждались иногда в пинке.

Донья Руис схватила Франсиско за руку, повернула лицом к открытой двери и подтолкнула сзади.

– Иди к своему сыну, – сказала она.

Франсиско впервые в жизни сел в поезд. Железная дорога, опоясывавшая Панаму, была построена, как понимал Франсиско, потому что Соединенные Штаты нуждались в доставке почты с Восточного побережья этой огромной страны на недавно покоренный запад. По крайней мере, с этого все началось. Остальное – как неожиданно Панаму наводнили люди, искавшие кратчайший путь к золоту, и как железнодорожная компания пыталась со скрипом проложить рельсы, чтобы получать прибыль от перевозки иностранцев, – было известно всем местным.

В городе Франсиско уже, разумеется, видел паровозы, этих громадных стальных змеев с глазами циклопов, шумно извергающих дым. Они казались ему монстрами. Более того, монстрами, принадлежавшими янки. И вот теперь, подумать только, он очутился в чреве одного из них.

Франсиско, одетый в свою рыбацкую одежду, сандалии и шляпу, мокрые от дождя, стоял в проходе вагона и с большим подозрением оглядывал открытые окна, деревянные сиденья и сидящих на них людей. Среди пассажиров не было белых, но, похоже, многие из них говорили по-английски, и ему стало интересно, смотрят ли они, в свою очередь, на него, не кажется ли он им таким же несуразным, каким себя чувствует. У него вспотели ладони. В любом случае – зачем он послушался донью Руис? Что она знала? Ворвалась к нему и вытолкала за дверь его собственного дома – разве так можно? И почему он был таким рохлей, что не воспротивился? Какое там, он словно зачарованный прошел пешком весь путь до вокзала в городе. В кассе Франсиско бросил монету на прилавок и сказал человеку за стойкой:

– Emperador[51].

Это было единственное, что Франсиско знал наверняка о том, где работал Омар. Кассир был американцем и посмотрел на Франсиско в замешательстве.

– Emperador, – повторил Франсиско.

А кассир наморщил лоб и сказал:

– Империя?

Звучало похоже, но Франсиско не был твердо уверен, что они говорят об одном и том же. Остановка, которая ему была нужна, называлась Эмперадор, и он повторил это в третий раз. Человек у окна переспросил во второй раз:

– Империя?

Франсиско в растерянности стоял, не зная, что еще сказать, и наконец кассир пожал плечами, взял монету и протянул Франсиско билет.

Франсиско вытер вспотевшие ладони о штаны и вернулся к мысли, что во всем виновата донья Руис. Это она со своими темными чарами сбила его с панталыку. Стоя в проходе вагона, Франсиско скрестил руки на груди, думая, что так ему и надо. Все больше пассажиров с обеих сторон поднимались в вагон и усаживались на жесткие деревянные сиденья. Он решил, что не станет садиться из гордости. Но минуту спустя, когда паровоз тронулся, Франсиско споткнулся и чуть не упал на пятую точку. Мужчина, читавший газету, сочувственно взглянул на него и подвинулся к окну, жестом пригласив Франсиско присесть. Но с той же неистовой гордостью, которая помешала ему сесть сразу, Франсиско только взялся за спинку сиденья для устойчивости и простоял в проходе до конца поездки.

Когда поезд прибыл на станцию Эмперадор, Франсиско был так рад сойти, что почти забыл, зачем приехал. Остальные пассажиры разбегались кто куда, а Франсиско стоял и смотрел на них с платформы, пока не остался один. Дождь, ливший все утро, прекратился.

Несколько пассажиров перешли через рельсы, направляясь в сторону широкой мощеной улицы. С того места, где он стоял, Франсиско мог бы, вытянув шею, увидеть, что с этой улицы начинался город, причем намного больший, чем он ожидал. Он знал, что Эмперадор долгое время был привокзальным городком, но то, что он видел сейчас, больше походило на карнавал. Кругом были люди, самые разные люди, всевозможного вида, роста, цвета кожи и одежды, а еще экипажи, мулы и множество высоких деревянных столбов с толстыми черными проводами, натянутыми между ними. Здания на улицах, тянувшихся, казалось, до бесконечности, были двух– и трехэтажными, с балконами и навесами, украшенными американскими флагами.

«¡Dios![52] – подумал Франсиско. – И когда они успели построить все это? Где же Эмперадор? Не может быть, что это он и есть».

Франсиско и представить себе не мог, чтобы старый город выглядел подобным образом. Но куда же он делся? Неужели Соединенные Штаты поглотили его целиком?

Когда же Франсиско сошел с платформы в слякоть, в нем с новой силой взметнулось возмущение. Он расслышал ужасные звуки, доносившиеся из Пасти, и понял, что уже близко. Пока он шел, у него снова вспотели ладони.

Если бы Франсиско повернул направо и перешел через рельсы, он бы увидел, что старый Эмперадор остался на прежнем месте. Все новые здания и жилые дома, построенные американцами, находились по другую сторону от рельсов, на территории, которую они считали своей. Но Франсиско повернул налево, и с каждым шагом под полуденным солнцем ему хотелось пойти назад. Он говорил себе, что, если сейчас развернется и сядет в поезд, никто и не узнает, что он сюда ездил. Он мог бы просто поговорить с Омаром вечером. Однако когда Франсиско обмозговал такой вариант – Омар приходит домой и сразу отправляется в заднюю комнату, чтобы снять рабочую одежду, мягкими шагами пробирается на кухню, они уступают друг другу дорогу, Омар берет еду и уходит к себе в комнату, а Франсиско смотрит ему в спину, – он понял, что ничего не выйдет. И хотя он уже не верил в подобные вещи, но с некоторых пор стал задумываться, не наложила ли донья Руис какое-нибудь страшное заклятие на его дом, не дававшее ему говорить. Зачем бы ей это понадобилось, он терялся в догадках. Однако после сегодняшнего утра это уже казалось маловероятным. Но факт оставался фактом: он не мог говорить в своем доме. Стало быть, ему оставалось надеяться только на то, чтобы заговорить с сыном в каком-нибудь другом месте. К сожалению, единственным местом, где Франсиско мог рассчитывать найти Омара, был Эмперадор.

Эмперадор оканчивался обрывом, к которому вскоре и вышел Франсиско. Даже не глядя вниз, он понял по дыму и шуму, что нашел стройку, и, когда наконец собрался с духом и опустил взгляд, увиденное его потрясло. Распахнутая Пасть. Земля вдоль склонов была обнажена и изрезана. Открывались разноцветные слои грунта, глины и камня – черные, желтые, синие, коричневые, оранжевые, розовые, красные. Они пылали на солнце, как огромная открытая рана, которая никогда не затянется. Но больше всего Франсиско ошеломило не то, что сотворили с этой землей – сотворили с его страной, – а то, сколько сотен человек участвовали в этом. Да что там сотен – тысяч. По всем горным склонам, на множестве грязных плато виднелись люди и машины, машины и люди, двигавшиеся так, словно составляли единое целое: копавшие, рывшие, поднимавшие и делавшие невесть что еще. Через всю долину двигались грузовые поезда – куда более грозные, чем пассажирский, на котором приехал Франсиско, – нескончаемые вереницы черных паровозов, тянущих за собой длинные составы с открытыми контейнерами, наполненными одним грунтом. Поезда двигались туда-сюда по множеству рельсов, разворачиваясь и возвращаясь, в бесконечной круговерти без начала и конца. А вдоль рельсов – с ума сойти – выстроилось шеренгами еще больше людей, целые бригады, копавшие землю под свист паровозов, грохот камней и густые клубы черного пахучего дыма. Франсиско пытался запомнить все это. То, что он видел с обрыва, было не просто каналом, а великим разломом, который разделит Панаму надвое. Внезапно все чувства, тревожившие Франсиско последние четыре года, со времен La Separación, сплелись в один большой узел, и в центре его оказался не гнев, как он ожидал, а горе. Это зрелище родной страны стало еще одним невиданным горем, добавившимся к прочим горестям.

Франсиско заплакал.

Заплакал впервые после исчезновения Эсме, и ощущение слез на лице застало его врасплох. Он протянул руку и быстро вытер их. Мысль о том, что кто-то увидит его здесь, была сама по себе неприятной, но мысль о том, что кто-то увидит его в слезах, была еще хуже. Слезы, однако, его не слушались и продолжали течь еще несколько минут, а Франсиско вытирал их снова и снова, пока ладони не стали мокрыми. Но, взглянув на свои руки, эти старые, мозолистые руки, он вспомнил, зачем он здесь. Омар. При мысли о сыне Франсиско преисполнился решимости. Он расправил плечи и выпрямился. Вытер руки о штаны. Как далеко он зашел. Он представил, как сходит в Пасть не как противник, мученик или жертвенный агнец, но как отец, чья любовь бесконечно сильнее его горя или страха. Он найдет Омара и скажет ему что-то. И ничего, что он не знает, что сказать; главное, он что-то ему скажет, да? Да. Он это сможет.

Справа от него по горному склону тянулась длинная лестница. Франсиско подошел к ней и, собрав в кулак всю волю, начал спускаться – ступенька за ступенькой. Ноги у него дрожали и от возраста, и от нервов, но он тем не менее не падал. И когда он наконец добрался до подножия и посмотрел наверх, снова поразился. Вот он, Франсиско Аквино, и оказался в Пасти.

Он еще раз глубоко вздохнул и, сам не зная почему, повернул налево. Между горных склонов расходился такой шум, что мысли путались. Грохот, трескотня и лязганье. Воздух дрожал от непрекращающейся вибрации. Что же творили все эти люди – раскапывали землю или просто сотрясали, пока все тут не пойдет прахом? Франсиско неуверенно двинулся вперед, проходя через этот рукотворный ад.

Он был обут в кожаные сандалии – свою единственную обувь, – которые сам вырезал и обработал молотком, но, когда он переступал через камни, эти сандалии, везде казавшиеся совершенно естественными, здесь смотрелись нелепо. Неожиданно он понял, зачем Омар купил ботинки почти сразу, как устроился на эту работу. Франсиско тогда посмеялся над ним, но теперь должен был признать, что ботинки здесь были бы очень кстати.

Куда бы Франсиско ни посмотрел, он поражался увиденному. Глыбы битого черного камня. Груды каменного крошева. Машины, огромные, как деревья. Колеса паровозов высотой почти с его дом. Вереницы людей, несущих ящики на головах. Люди, высовывавшиеся из сигнальных башен, крича что-то людям внизу. Почти все они были одеты в те же синие рубахи и брюки цвета хаки, которые носил теперь Омар. И этот запах! Боже милостивый, до чего же смрадный едкий запах дыма! Неужели Омар приходил сюда каждый день? Франсиско с трудом верилось в это. Ведь Омар был тем мальчиком, который дни напролет ловил бабочек, о чем Франсиско узнал только потому, что однажды, когда Омар слишком долго держал бабочку в руках и она умерла, он так пригорюнился, что просидел с ней весь день, дожидаясь, пока вернется отец, и спрашивал его дрожащим голосом, что же делать. Франсиско мог бы усмехнуться на это, но ему стало жалко Омара, и в конце концов они похоронили бабочку на заднем дворе под банановым деревом. Омар был тем мальчиком, который раскладывал узоры из ракушек на песке, Франсиско смотрел на них, вытаскивая на берег лодку под конец дня. Это был тот мальчик, который иногда что-то шептал себе под нос в ночи, хотя Франсиско и не мог разобрать слов. Он думал, что, возможно, Омар молится, и у него не хватало духу сказать сыну, во что он уверовал после смерти Эсме, а именно – что Бога, которому стоило бы молиться, просто нет. Никто не слушал их молитвы. Никакой Бог не позволил бы его матери вот так бросить их. Когда она исчезла, вместе с ней исчезло и все, что Франсиско знал о Боге, обрядах и вере. Для него все это перестало существовать. Умерло вместе с ней. Но Франсиско никогда не говорил об этом сыну, потому что Омар был слишком чувствительным мальчиком, чтобы услышать правду о том, что его мать покончила с собой. Вместо этого Франсиско просто сказал, что она умерла. Когда Омар спросил отчего, он сказал, что от болезни, и это в определенном смысле было правдой. Но был ли тот мальчик, которого помнил Франсиско, тем самым мальчиком, который работал здесь, в этом шумном, задымленном, опасном месте? Франсиско вдруг подумал, что, возможно, он не знает своего сына, что Омар, о котором он все еще думал как о мальчике, каким-то образом, сам того не осознавая, стал мужчиной. Затем, столкнувшись с этой первой мыслью, он быстро почувствовал другой натиск: возможно, он и раньше совсем не знал сына. Да, кое-что он о нем знал, но что он мог знать о том, что Омар на самом деле думал, что хранил в своем сердце, каким он видел мир? Они никогда не вели таких разговоров. Даже до того, как потянулись эти долгие месяцы молчания, часто ли Франсиско по-настоящему разговаривал с ним? Шагая по грязи, среди шума и вони, Франсиско наконец-то понял. Если на его доме и лежало заклятие, то наложил его он сам.

Франсиско почувствовал, что вспотел под воротником. Он смотрел, как машины опускают свои длинные суставчатые шеи и заглатывают груды щебня, наваленные на земле. Заглотив щебень, они поднимали шеи и разворачивались кругом. Затем разжимали челюсти, и щебень сыпался в железнодорожный вагон с тремя бортами. Так повторялось снова и снова.

– Поберегись! – кричали то и дело, и Франсиско быстро смекнул, что надо смотреть в оба, чтобы не попасть под поезд или осколки от взрыва. Он огибал груды грунта и нырял под качавшиеся машины, глядя сразу во все стороны, потому что вокруг было столько работы, шума и суматохи, что приходилось быть начеку, смотреть, куда он идет и что надвигается на него отовсюду. Один раз он поднял голову, желая убедиться, что горы над ним не сомкнулись и небо никуда не делось, но в результате испытал только большее смятение. Это было похоже на то, что он иногда ощущал на берегу океана, но океан внушал чувство ничтожности перед величием мира. Здесь же, насколько он видел, все было наоборот. Вместо того чтобы отдаться на волю природы, глупые люди вознамерились подчинить ее. Франсиско все еще смотрел наверх, готовый идти дальше, как вдруг среди едкого запаха дыма уловил аромат фиалок. Он замер. Это было совершенно немыслимо. Откуда здесь взяться цветам? Совершенно неоткуда. Но аромат, этот нежный, пудровый аромат, он узнал безошибочно. Франсиско закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

«¡Dios!» – подумал он. И второй раз за день, второй раз за час заплакал.

Франсиско так долго жил в убежденности, что, потеряв Эсме, он потерял и свою веру – веру в таинственное, волшебное, необъяснимое. Он перестал верить даже в саму возможность чего-то подобного, как будто со смертью Эсме иссякло его воображение, а весь его мир оскудел настолько, что он уже не видел дальше того, что было у него под носом. Он знал доподлинно, что в жизни есть другое измерение, но, разочарованный тем, что потерял с ним связь, он всячески избегал его, пренебрегал его силой и высмеивал, чтобы убедить себя, что вовсе ничего не потерял. Он убедил себя, что ему достаточно жить в рациональном мире, как и большинству людей. В этом не было ничего плохого. Да, возможно, это делало мир меньше и не таким чудесным, но к чему ему чудеса? Однажды он впустил в свою жизнь нечто чудесное и остался с разбитым сердцем.

Когда Франсиско открыл глаза и посмотрел на ущелье, в котором стоял, на широкую каменистую расщелину между горными пиками, он увидел то, чего не видел раньше, чего даже не мог себе представить: океан, заполняющий пространство, где он стоял. Теперь, подняв глаза, он увидел не небо, а днище массивного корабля, увидел во всех подробностях коричневый деревянный корпус. С одной стороны, это внушало страх, поскольку Франсиско понял, что это значит – канал будет достроен, они проложат путь к Атлантическому океану, – но сильнее страха оказался благоговейный трепет оттого, что к нему вернулось воображение. Он почти боялся пошевелиться, чтобы его воскресшее воображение не привязалось каким-то образом к этому месту. Но когда кто-то закричал и все люди, находившиеся поблизости, бросились врассыпную, он тоже отбежал в сторону, и раздался несильный взрыв, и воздух наполнили камешки и дым. Франсиско снова нервно поднял взгляд. Высоко над головой он увидел корпус еще одного корабля, длинный, узкий и серый, плывущий по поверхности еще не существующей воды. Канал ему не нравился. Никогда не нравился, и Франсиско говорил себе, что до конца своих дней не изменит своего мнения на этот счет. Но в тот момент вид этого корабля принес ему огромное облегчение.

С новыми силами Франсиско зашагал дальше.

– Омар! – крикнул он. Впервые за шесть месяцев он произнес имя сына. – Омар! – продолжал он звать, взволнованный самим этим звуком, но если кто-то его и слышал, то не подавал виду.

В конце концов он обнаружил, что идет между рельсами и шеренгой рабочих. Мужчины размахивали кайлами на склоне горы, и Франсиско вглядывался в каждого, высматривая худощавую фигуру Омара и его соломенную шляпу, перевязанную веревкой. Франсиско смотрел, как рабочие снова и снова откалывают камешки от скалы, и думал, что это так же эффективно, как точить дерево зубочисткой.

– Омар! – выкрикнул он.

И кто-то прокричал ему по-английски:

– Ты! Ты, там! Кто ты такой?

Слова были иностранными, на языке, которого Франсиско не знал, но он понял, что этот человек обращается к нему. Это был крепкий белый мужчина в комбинезоне и высоких резиновых сапогах. Стоя на скалистом выступе, он указывал на Франсиско, тыча пальцем. Несколько рабочих, находившихся в пределах слышимости, перестали копать и повернулись в сторону Франсиско. Франсиско выкрикнул:

– Омар?

Рабочие, все молодые, темнокожие и перепачканные грязью, непонимающе уставились на него. Франсиско попробовал еще раз:

– Омар Аквино? Él es mi hijo[53].

Этот диалог был обречен с самого начала. Рабочие, которые оборачивались, пожимали плечами или качали головами. Один из них, с бакенбардами, доходившими до подбородка, задержался взглядом на Франсиско, но, когда белый мужчина в комбинезоне стал кричать на них, все вернулись к работе. Франсиско почувствовал тщетность своих усилий, но все же предпринял последнюю попытку:

– Омар Аквино? Estoy buscando a mi hijo[54].

Никто из рабочих не понял, что сказал Франсиско. Они слышали «Омар», но это имя ни о чем им не говорило. Если бы Клемент, Принц или Джозеф не последовали примеру Омара и не вышли из игры, увидев, что сделал Миллер, они бы что-нибудь ответили ему. К концу того же дня каждый из них найдет другую работу в карьере. Клемент устроится кондуктором и будет зарабатывать шестнадцать центов в час вместо десяти. Джозеф проработает несколько недель на строительстве моста и вернется домой. А Принц будет, насвистывая песенки, закладывать динамит в выемке Бас-Обиспо, где и проработает весь следующий год, пока не увлечется песенкой настолько, что динамит взорвется раньше времени, убив его и еще двадцать пять человек. Будь там Берисфорд, он бы тоже мог помочь Франсиско, но Берисфорд был мертв. К тому времени его уже похоронили. И когда по склону стал спускаться белый человек, дико размахивая руками, Франсиско поспешил прочь.

Франсиско бродил по Ла-Боке, прохаживаясь взад-вперед вдоль карьера, мимо людей, таскавших шпалы, мимо людей, сидевших на буровых установках, похожих на гигантских кузнечиков, мимо диспетчерских вышек и грузовых вагонов, по рельсам и камням, пока не увидел всех, кого только можно, некоторых даже по несколько раз. Он звал Омара по имени, но никто из тех, кто его слышал, не мог ему помочь. Нигде не было его сына. Франсиско чувствовал себя беспомощным. Он проделал такой путь. В голове у него стучало от шума, глаза слезились от дыма. Он устал, перепачкался и взмок от пота. Когда прозвучал свисток, возвещая конец рабочего дня, мужчины, среди которых, похоже, не было Омара, побросали инструменты и стали выбираться из Выемки. Чумазый и подавленный, Франсиско последовал за ними.

Рената, Валентина и Хоакин сидели, скрестив ноги, бок о бок перед домом, глядя на безотрадно пустынный речной берег. Валентина, одетая в поллеру, держала в руках маленький панамский флаг, который сшила сама. Кроме того, она заплела волосы в косу и уложила в виде короны, пытаясь придать себе величественный вид.

Было десять утра, и уже минут пятнадцать, как они трое сидели, глядя на могучую реку и ожидая внимания.

– И где же все? – спросила Валентина. Ни души на берегу не двигалось в их сторону. Ни души не двигалось ни в какую сторону, если уж на то пошло. Даже центр города, различимый вдалеке, выглядел обескураживающе безлюдным.

Хоакин сказал:

– Может, время перевели на панамское?

Оставив его без внимания, Валентина обратилась к Ренате:

– Ты напомнила людям?

Рената кивнула:

– Я вчера обошла тридцать домов.

– А ты? – спросила Валентина Хоакина.

– Я? Да я, наверное, сотню обошел.

– В городе всего девяносто домов.

– Правда? Тогда я, наверное, тоже обошел домов тридцать, как и вы.

Две недели, проведенные в Гатуне, изменили отношение Хоакина к этому городу. Он нашел, что жизнь здесь довольно приятна и будничный шум мягче и монотонней, чем в Панаме. Когда он шел по улице, люди махали ему. В хозяйстве у Чучо Мартинеса жила одна чудная свинья, с большим коричневым пятном на спине, и Хоакин мог поклясться, что она уже узнавала его, потому что каждый раз, как он приближался к забору, она подбегала, просовывала пятак между досками и хрюкала ему. Хусто де Андраде, у которого был фруктовый киоск на вокзале, дважды давал Хоакину бесплатный апельсин и, словно родитель, уговаривал его поесть. Вчера, когда Хоакин стучался в дома, столько человек выходили и разговаривали с ним, что он стал чувствовать себя их соседом, одним из них. Даже Рената начала относиться к нему более-менее сносно. В его глазах она не стала ни более привлекательной, ни менее скучной, но, по крайней мере, повариха она была хоть куда.

Валентина посмотрела на Хоакина.

– Ты сказал своим покупателям? Всем, кого знаешь на рынке?

– Конечно, любимая. Я им сказал: «Будущее Панамы поставлено на карту!»

– Ну и почему же их не видно?

– Может, они еще не приехали?

Валентина тяжело вздохнула. Она взмахнула флагом над головой и крикнула:

– Мы отсюда не уйдем!

Но некому было услышать ее, кроме бурной реки да птиц в небе.

Валентина опустила флаг и снова посмотрела на Хоакина.

– Нам надо придумать девиз получше.

– Согласен.

– Ну и что ты предлагаешь?

Хоакин поежился. У него промокли штаны от влажной земли, и он не хотел признаваться, что ему нечего сказать.

– Но это ведь не я один решаю. – Хоакин подался вперед. – Идеи, Рената?

– Что?

– Есть идеи для девиза?

– Девиза? Я думала, мы тут сидим, чтобы показать, что готовы что-то сделать ради города. – Она посмотрела на Хоакина своим пустым взглядом. – Разве мы тут не за этим?

Валентина кивнула:

– Это неплохо.

Хоакин сказал:

– Что неплохо? «Мы готовы что-то сделать ради города»? Девиз так себе. Без обид, Рената. Но мы с таким же успехом можем оставить «Мы отсюда не уйдем».

– Нет, другая часть, – сказала Валентина. – «Мы тут». – Она вскинула кулак и произнесла: – Мы тут!

Затем посмотрела на Хоакина и улыбнулась.

– Видишь?

– Ну да, – сказал Хоакин.

Валентина снова подняла флаг, и они втроем закричали в унисон:

– Мы тут! Мы тут!

Наконец в четверть одиннадцатого пришло несколько человек. Сначала Сальвадор, а затем Ксиомара вдвоем с Жозефиной. Валентина с энтузиазмом помахала им рукой, а Хоакин подумал, что эти люди каждый раз, сколько бы времени ни прошло с прошлой встречи, приветствуют друг друга – улыбаются, треплют за щеки, болтают, – и не стоит напоминать им, что у них сейчас не посиделки, а протестная демонстрация, ведь их не переделаешь, а демонстрировать любовь для них важнее, чем демонстрировать боль.

К тому времени, как трое новоприбывших заняли места, один за другим слева от Хоакина, показались новые горожане. Эсмеральда, Ирина, Максимо. Хусто пришел, прихрамывая, с деревянным ящиком, на который уселся со словами, что он уже слишком стар, чтобы сидеть на земле.

– Даже если я и сяду, то уже точно не встану.

Ирина, которая была постарше Хусто и уже сидела на земле, рассмеялась:

– Спасибо, Хусто, я себя почувствовала молодухой!

Пришла Рейна Москосо с огромной корзиной хлеба, как и обещала.

– Простите, что раньше не успела, – сказала она. – Шестьдесят буханок пока испекутся!

– Но запах бесподобный, – восхитился Максимо.

Рейна поставила корзину.

– Берите, – протянула она Максимо первую буханку поменьше. – Que Dios te bendiga[55].

– Muchas gracias[56], – ответил он.

И Рейна стала раздавать всем хлеб.

Появилась Хильда Саез, тоже с корзиной, из которой она достала кресты, сплетенные из длинной травы, и положила по одному перед всеми, кто уже был там. Рауль принес кастаньеты и сухой козий пузырь, чтобы использовать в качестве барабана.

– А еще я захватил петарды, такие громкие, что небеса вздрогнут, – сказал он.

Хильда нахмурилась.

Число протестующих пополнили Элберт Клаббер и Соломон Уайт, два гатунца родом с Ямайки, и Валентина, знавшая их как трудолюбивых фермеров, десятилетиями обрабатывавших землю, улыбнулась и предложила:

– Присаживайтесь. Поешьте хлеба.

К одиннадцати часам, когда зазвонил церковный колокол, соседи со всего Гатуна сидели рядышком на земле. Каролина и Алонсо Рей приехали с четырьмя детьми, и Алонсо запустил в воздух воздушного змея и давал каждому из детей подержать веревку в руках. Все с восторгом наблюдали, как змей опускается и парит над головами. Несколько минут люди распевали популярную песню. Рауль запустил в воздух петарду.

Все это время Валентина периодически поглядывала в сторону вокзала, ожидая увидеть репортера, но пока никого не замечала.

– Напомни, что тебе сказал человек в газете, – обратилась она к Хоакину.

– Ты и так знаешь.

– Ну повтори мне.

Хоакин нахмурился. После того как Валентина поделилась своими стараниями в редакции «Канал-рекорд», он высказал предположение, что, возможно, «Ла Эстрелла»[57], как панамская газета, отнеслась бы к их делу более благосклонно. Но когда он пришел в их редакцию, репортер, к которому обратился Хоакин, воспринял сказанное прохладно, объявив, что вряд ли можно считать новостью, что некоторые панамцы недовольны, – некоторые панамцы всегда недовольны, – и предложил Хоакину заглядывать, если произойдет что-то действительно интересное. Хоакин сказал ему: «Но мы пытаемся не допустить некое событие». На что репортер ответил: «Я понимаю. Но проблема с вами в том, что „некое событие“ и составляет новости».

Хоакин нехотя откашлялся.

– Он сказал, что сперва что-то должно произойти, а потом они напишут об этом статью.

Валентина прищурилась. Хоакину не особенно хотелось снова вдаваться в подробности, поэтому он почувствовал облегчение, когда услышал шум и, оглянувшись через плечо, увидел мужчину, выходящего из дома по соседству. Хоакин тронул локтем Валентину и Ренату.

– Это?.. – спросил он.

– Элиберто, – пробормотала Валентина.

Этот человек отнюдь не выглядел злодеем, как того ожидал Хоакин. Это был просто человек с седыми усами и растрепанной седой шевелюрой, в рубашке с закатанными рукавами. Хоакин знал, что Валентина избегала Элиберто все эти недели, но теперь она, как и Рената с Хоакином, смотрела на него во все глаза, пока он приближался к ним. Остановившись, он упер руки в бока и окинул взглядом толпу. Рауль бил в барабан, дети Реев боролись за право держать воздушного змея, Рейна отгоняла мух от корзины с хлебом, а большинство остальных – человек двадцать пять – сидели и болтали друг с другом. Хоакин подумал, что Элиберто, возможно, скажет, что они слишком шумят, или пожалуется, что они расселись слишком близко к его дому, или еще каким-то образом выразит несогласие. Но через минуту Элиберто сделал несколько шагов вперед, втиснулся между Ириной и Максимо, посмотревшими на него со смесью раздражения и удивления, и сел на землю.

– Господь всемогущий, – прошептала Валентина.

Однако ей нужно было чудо другого порядка, и, поскольку приближалось время прибытия очередного пассажирского поезда, она снова посмотрела в сторону вокзала. Она наблюдала за ним несколько минут, а затем по склону холма справа от нее прошел мужчина в брюках цвета слоновой кости.

– Кто это? – указала она пальцем.

Хоакин поднял глаза и увидел, что к ним направляется Ли Цзе. Вот уж кого он не ждал. Когда Хоакин сообщил покупателям на рынке, что в этот день его не будет, и призвал их принять участие в демонстрации вместе с ним, его грызла мысль, что в его отсутствие все эти покупатели устремятся к прилавку Ли Цзе и кого-то из них он навсегда потеряет. Но что ему оставалось? Есть вещи поважнее рыбы, как заметил ему однажды Орасио. Возможно, у этого мальчишки все-таки есть в голове пара извилин. Но Хоакин не говорил Ли Цзе о демонстрации, а это означало, что он каким-то образом сам пронюхал об этом. Более того, Хоакин понял, что Ли Цзе тоже наверняка пришлось закрыть свой киоск на этот день. Хоакин вскочил и помахал рукой. Как только Ли Цзе приблизился к нему, Хоакин обнял его. Они стояли, здороваясь и глупо улыбаясь друг другу, пока Валентина не потянула Хоакина за штанину и не велела ему сесть обратно. Он сел, и Ли Цзе слегка кивнул, прежде чем пройти в конец вереницы и разместиться рядом с остальными.

– Кто это? – спросила Валентина.

Хоакин хотел сказать, что считал этого человека врагом. Вместо этого он просто ответил:

– Друг.

Через некоторое время начали прибывать люди, которых они не знали, люди из-за пределов Гатуна. Один человек, приплывший в лодке с шестом из города Чагрес, сказал, что увидел в небе воздушного змея, и тоже сел рядом с ними. Другой человек, без рубашки, прискакал верхом, держа флаг республики. Он торжественно спешился, а затем встал перед толпой и несколько раз помахал флагом взад-вперед, описывая большие дуги, как конкистадор, пока кто-то не крикнул ему, чтобы он перестал выкаблучиваться и, бога ради, садился со всеми. Одна пара даже приехала из Лимона, где люди тоже опасались чего-то подобного, только не от самой плотины, а от озера, которое разольется из-за плотины и затопит место, где они жили. Они пришли посмотреть, на что похожа такая демонстрация, чтобы взять себе на вооружение.

– Но как вы об этом услышали? – спросила Валентина.

– Земля слухами полнится, – объяснили они.

Валентина усмехнулась Ренате и Хоакину.

– Это работает, – сказала она.

Ада ютилась в углу товарного вагона, обхватив руками колени. Уже рассвело, и она слышала шум дождя. Ей хотелось выйти под дождь, зачерпнуть немного грязи и растереть локти, колени и затылок, втирая ее в кожу, а потом смыть вместе со всеми невзгодами. Она подумала, что ей от этого, возможно, полегчает, но она была слишком напугана, чтобы выйти из вагона. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь, кроме деревьев, знал, где она находится.

Прошлой ночью, после похорон, в комнатку Ады постучалась Антуанетта. Когда Ада открыла, Антуанетта сказала, что собирается уходить, но перед уходом подумала, что Аде следует знать, что недавно приходил мистер Освальд и спрашивал про нее. Он узнавал, действительно ли Ада ушла из дома в тот роковой день, и, конечно, Антуанетта не могла не сказать ему правду. Она замолчала, словно ожидая, что скажет Ада, но, поскольку Ада ничего не ответила, она продолжила:

– Вот и кумекай, чего у него на уме. Отослать тебя назад на Барбадос? Или вызвать полицию?

Даже сознавая, что Антуанетта могла наговорить ей чего угодно из неприязни, Ада не на шутку испугалась. Тем не менее она не подала виду и слушала с бесстрастным, точно камень, лицом, скрывая охватившую ее панику, пока Антуанетта жалостливо пожимала плечами и желала ей спокойной ночи.

С тех пор ее сердце колотилось как сумасшедшее. Она плотнее прижала колени к груди. Она не придумала ничего лучше, чем вернуться в заброшенный вагон, но долго ли она сможет здесь прятаться? Она проклинала себя за то, что упомянула Антуанетте об этом вагоне. Сколько времени пройдет прежде, чем Антуанетта доложит мистеру Освальду и он пошлет кого-нибудь на ее поиски?

С потолка капала вода, но не сильно и не рядом с Адой. Она смотрела на капли и слушала, как по деревьям барабанит дождь. Дома во время сезона ураганов, когда завывал ветер и ломались деревья, Ада забиралась к Миллисент в постель, и сестра подбрасывала в воздух одеяло, укрывая их обеих. «Это наш штормовой домик, – говорила Миллисент. – Пока мы здесь, ничего плохого с нами не случится».

Ада привыкла верить ей. Пусть это было всего лишь одеяло и слова, но вместе эти две вещи казались крепкими как сталь. Ада подумала, что могла бы достать из мешка одеяло и укрыться им, но не стала этого делать. Это было бы не то же самое – не только потому, что рядом не было Миллисент, которая сказала бы ей, что с ними ничего не случится, но и потому, что ей в это больше не верилось.

С почтовой сумкой наперевес Майкл нырял под низко нависающие ветви и на ходу раздвигал пышный папоротник. Листва заслоняла свет, но Майкл никогда не боялся темноты, и, кроме того, полумрак навевал спокойствие. Он слышал, как люди называли джунгли дикими, как будто дикость – это что-то плохое, но теперь, когда он был здесь, ему казалось, что джунгли спокойней и приветливей, чем остальной якобы прирученный мир.

Он пробирался сквозь заросли и тростник, между толстыми и тонкими деревьями. Он увидел нескольких шныряющих ящериц и один раз – оранжевую лягушку размером с четвертак, неподвижно сидевшую на подстилке из оливково-зеленого мха. Майкл подумал о ковриках, которые лежали перед дверью в пансионе, где он прожил восемь недель до того, как приехал в Панаму. А еще там стояли на комоде пара медных подсвечников и тикающие часики, и однажды перед выходом он остановился, чтобы потрогать изогнутые формы одного из подсвечников, представляя, каково это – владеть такой вещью, представляя тот день, когда, возможно, у него будет достаточно денег, чтобы купить ее, и вдруг он почувствовал, что с другого конца комнаты на него смотрит суровая белая женщина, управляющая пансионом, которая сдала ему комнату только потому, что он заплатил вдвое больше, и при этом всегда косилась на него с подозрением.

– Это не твое, – рявкнула она ему.

Он отдернул руку, словно прикоснулся к чему-то горячему, а затем повернулся и увидел женщину, стоявшую в дальнем дверном проеме со скрещенными на груди руками.

– Я не… – начал было Майкл.

– Это не твое, – повторила она.

Если бы она просто велела ему держать свои руки при себе, он бы воспринял это спокойнее. Но эти слова бросали тень на все, что он себе представлял, на само его будущее, и это задело его за живое. Ему было пятнадцать лет, и он был круглый сирота. С детства он рос без родителей, жил на улице, познал обман и унижения. Он прожил достаточно, чтобы понимать, что слова хозяйки пансиона подразумевают очень многое – по крайней мере, для такого, как он. Он и раньше знал это в глубине души, но в тот момент, словно смутное видение, внезапно обретшее четкость, услышанное окончательно прояснило для него реальность. Для него даже в свободной стране всегда будут запреты. В тот же день он решил уехать, чтобы увидеть, что еще ждет его в этом мире. В то время он работал разносчиком газет, и перед ним то и дело мелькали заголовки о стране под названием Панама, где американцы строили большущий канал. Он скопил денег и купил билет на корабль в один конец, рассудив, что, если что-то не заладится, сумеет заработать и на обратный билет. Терять ему было нечего. Он отправился в путь, думая, что попадет в совершенно новое место, но то, что он увидел в зоне канала, мало чем отличалось от жизни в маленьком городке в Вирджинии, который он покинул. Конечно, климат отличался, как и ландшафт, но в остальном Панама напоминала миниатюрную копию Соединенных Штатов, как будто они приехали сюда на гастроли. С почтовыми отделениями, парикмахерскими, вечеринками с мороженым и танцами по пятницам. А также с запретами. Все теми же запретами. Просто здесь это называлось по-другому – не белые и черные, а золотые и серебряные, – но суть оставалась неизменной. Наряду с прочими благами из Америки сюда импортировали и сегрегацию, и Майкл иной раз задавался вопросом, найдет ли он когда-нибудь спасение от этого, и боялся, что вряд ли.

За четыре с лишним месяца, проведенных на этой земле, Майкл еще ни разу не заходил в джунгли, но в тот день он поставил себе задачу найти девушку, которая до недавнего времени жила в доме Освальдов, а теперь, как сообщила ему кухарка, съехала.

– Кубарем выкатилась, – сказала кухарка.

Когда он спросил, где ее можно найти, кухарка пожала плечами и пробормотала что-то о товарном вагоне в зарослях, насколько она в курсе. И не успел он сказать «спасибо», как она закрыла дверь.

Вокруг него все цвело, каждая веточка и лист распускались яркими, пышными цветами. На деревьях жужжали гнезда, щебетали птицы и болталось множество длинных лиан, так что приходилось раздвигать их, чтобы пройти. Но нигде в этом богатом мире он не видел товарного вагона. И если зрение его не подводило, ничего похожего ему не попадалось. Сперва он думал, что движется на север, но потом стал сомневаться. Он сделал еще несколько шагов, а затем повернул, как ему казалось, на запад, решив немного продвинуться в этом направлении. Он начал считать шаги, чтобы не сбиться с пути и понимать, как выбраться обратно. Через некоторое время, отчаявшись увидеть что-нибудь, кроме деревьев, папоротников и грязных луж, он снова повернул на север и некоторое время шел этим путем. Он подумал, не стоит ли ему бросить поиски, но решил, что ничего не добьется, если сдастся, и вскоре вышел на лужайку, где сквозь густую листву над головой падали столбы солнечного света, медные и золотые, и это прибавило ему решимости двигаться дальше.

Он уже исходил все вдоль и поперек, когда наконец увидел то, что искал, – старый товарный вагон. Вагон был кривой и ржавый, заросший папоротниками и опутанный лианами, а его задняя часть утопала в грязи, как будто джунгли медленно пожирали его.

Майкл остановился и ухватился за ручку сумки. Ему вдруг стало страшно позвать девушку. Велика была вероятность, что в этом вагоне есть кто-то еще, кто-то, кому может не понравиться его присутствие. Он знал, как это бывает. Но он пришел, чтобы найти ее. Майкл глубоко вздохнул.

– Ада Бантинг? – позвал он.

Прошло уже много недель с тех пор, как солнце в последний раз ласкало пальчики на ногах Миллисент Бантинг. Однако в тот день она встала с постели, вышла на крыльцо и села в кресло-качалку, где обычно сидела мама, которая сейчас копалась в огороде за домом. Миллисент сидела и отдыхала. Даже на то, чтобы выйти на крыльцо, она потратила немало сил, и требовалось время, чтобы восстановить их. Когда Миллисент почувствовала, что достаточно отдохнула, она встала и медленно спустилась с крыльца. На ней все еще была ночная рубашка цвета слоновой кости, но, если кто-то из соседей и следил за ней, ей было все равно. Она сошла с крыльца, чтобы солнце освещало ее с ног до головы, и опустилась на колени. Приложив усилие, она повернулась, легла на спину, раскинув руки ладонями к земле, неровной и каменистой, и закрыла глаза. В воздухе повеял легкий ветерок. На деревьях запели птицы. Она подумала, как прекрасен этот мир. В уголках глаз собрались слезы и закапали на землю, ведь она чуть было не покинула его, но, слава богу, этого не случилось.

Накануне ранним утром к дому подкатила открытая коляска. Когда Миллисент, лежавшая в постели сестры, услышала цокот копыт, услышала, как они приближаются к дому, она решила, что это конец. С тех пор как она слегла с пневмонией, ее преследовал призрачный стук лошадиных копыт, но теперь он стал настоящим. Она была уверена в этом и натянула стеганое одеяло до самых глаз, чувствуя, как сильно колотится сердце. Ей хотелось зажмуриться, но какая-то ее часть, крошечная частичка, иногда проявлявшая храбрость, велела ей смотреть.

Миллисент ждала, укрывшись одеялом. Стук лошадиных копыт затих. Но через открытое окно она услышала, как фыркают лошади. В этом не могло быть никаких сомнений. Затем она услышала низкий мужской голос. И крепче вцепилась в одеяло. Приглушенный разговор. Она не могла разобрать слов. Дверь открылась и закрылась. Послышались шаги. Все ближе и ближе.

Вошел чернокожий джентльмен приятной наружности, со звучным голосом. Он представился как доктор Дженкинс. Снял шляпу, положил ее в изножье кровати, поставил свою сумку на пол, затем посмотрел на Миллисент и сказал:

– Я слышал, вам нездоровится.

Миллисент молча лежала под одеялом. Мама стояла рядом с доктором.

– Можно? – спросил он и потянулся, чтобы откинуть одеяло. Открыв лицо Миллисент, он ей улыбнулся. – Для начала я бы провел осмотр, чтобы составить свое представление. Исходя из этого, я смогу сделать заключение. Вы согласны?

Миллисент посмотрела на маму, а та в ответ посмотрела на нее и кивнула.

– Да.

Сорокашестилетний Леонард Дженкинс, получивший образование в Кембридже, много лет назад, в бытность свою лондонским врачом, познакомился с Джей Ар Робинсоном. Встретились они по воле случая. И тот и другой был рад, что по ту сторону океана нашелся соотечественник, с которым можно поговорить о доме, поэтому они периодически встречались пропустить по кружке эля и пускались в воспоминания. Позже, вернувшись на Барбадос, они продолжали встречаться время от времени. Когда умерла жена Леонарда, Джей Ар выразил соболезнования. Впрочем, в последнее время они нечасто виделись, поэтому Леонард был несколько удивлен, когда накануне вечером, покуривая трубку, услышал стук в дверь и, открыв ее, увидел старого друга. Леонард тепло поприветствовал его и пригласил войти, хотя и догадывался, что Джей Ар пришел не просто затем, чтобы поточить лясы. К доктору не стучатся в дверь без особой причины в воскресенье вечером. Они присели в гостиной, и Леонард выслушал рассказ Джей Ара о девушке, которая нуждалась во врачебной помощи. Джей Ар сказал, что не знает подробностей, не считая того, что она перенесла пневмонию и что, судя по всему, ей требовалось срочное вмешательство. Леонард держал глиняную трубку за черенок и раздумывал, имеет ли смысл спрашивать, кто эта девушка. Он знал нескольких клиентов Джей Ара, от имени которых тот мог обратиться с такой просьбой, но только с одним из них Джей Ар был дружен настолько, чтобы пожаловать к Леонарду в воскресенье на ночь глядя. Он сказал Джей Ару, что на утро у него записаны пациенты и он не уверен, можно ли перенести их прием. Джей Ар ответил, что заплатит любую цену, какую назовет Леонард, лишь бы только он сделал все по-тихому. И наотрез отказался признаться, для кого так старается, добавив, что и ему лучше об этом не распространяться.

– Надо будет сделать это пораньше, – сказал Леонард.

– Чем раньше, тем лучше, – ответил Джей Ар.

Леонард откинул одеяло до талии девушки и, вдохнув отчетливый аромат черного торта, витавший в воздухе, прижался ухом к ее груди. Мама не сводила с нее глаз, пока он бережно ощупывал кончиками пальцев ее ребра и спину. Дыхание было затрудненным. Слышался глухой, рокочущий звук жидкости с левой стороны. Доктор попросил ее поговорить и обнаружил признаки эгофонии, опять же слева. Тем не менее пульс оставался сильным.

– Вы сможете сделать операцию? – спросила мама девушки.

– Операцию? – сказал Леонард.

– Разве не за этим вы пришли?

В ее глазах читалась отчаянная надежда, которую он давно привык видеть после стольких лет работы.

– Ей не нужна операция, – ответил Леонард.

– Но у нас был другой врач, и он так сказал.

– Полагаю, что предыдущий врач опасался пневмоторакса, но у вашей дочери плевральный выпот, что не столь серьезно. Из чего следует, что, хотя ей в самом деле требуется вмешательство, это не операция per se, а всего-навсего аспирация.

Жена Леонарда, уже покойная, иной раз выговаривала ему сквозь смех, что он выражается таким языком, которого никто не понимает. Он попробовал переформулировать:

– Через заднюю стенку грудной клетки вводится игла, чтобы откачать оставшуюся жидкость.

– Но раньше…

Леонард испытывал сомнения в добросовестности предыдущего обследования, но, не желая бросать тень на репутацию коллеги, позволил себе сказать:

– Опасение пневмоторакса было по-своему логично, но я не нахожу подтверждений его обоснованности. Нам нужно только дренировать легкое.

– Вы уверены?

Он взглянул ей в глаза.

– Готов поставить свою жизнь.

Миллисент почувствовала, как в груди у нее взметнулась надежда.

– Когда? – спросила мама мягко.

– Могу прямо сейчас. Это займет минут десять, плюс-минус.

– Сейчас?

– У меня с собой все необходимое.

Миллисент наблюдала за мамой. Ее глаза были широко раскрыты, и она начала быстро моргать, как будто сдерживала слезы. Но ничего не ответила. И пока доктор продолжал смотреть на маму, Миллисент сказала с кровати:

– Да.

У Люсиль чуть не закружилась голова, когда она помогала Миллисент встать с кровати и провожала ее на кухню, где доктор уже раскладывал на столе инструменты. Каких-то полчаса назад она сидела на крыльце мрачнее тучи, убежденная, что ей не остается ничего, кроме как продать дом. Дом и землю. Ее кусочек мира. Она вглядывалась в деревянные половицы, прикидывая, сколько сможет выручить за них. Сколько стоит каждая оконная рама, гвоздь и балка? Сколько стоит прочная входная дверь? Сколько стоят камни, из которых сложено крыльцо? Для нее они стоили очень дорого – крыльцо перед домом она считала особым признаком успеха, – но заплатит ли кто-то другой хорошую цену? Услышав стук копыт, она подняла голову и увидела, что по Эстер-лейн к ее дому приближается коляска. Из коляски вышел мужчина с черной кожаной сумкой и направился к крыльцу. Люсиль сидела неподвижно. Подойдя к подножию лестницы, мужчина спросил:

– Люсиль Бантинг?

Она ответила утвердительно, но не встала. У нее мелькнула ужасная мысль, что это нарочный, который пришел сообщить ей, что с Адой в Панаме что-то случилось. Она крепче сжала подлокотники кресла.

Мужчина приподнял шляпу.

– Доктор Леонард Дженкинс, – представился он.

Люсиль испытала такое потрясение – совсем не этого она ждала, – что попросила его повторить. Он повторил свое имя и спросил, есть ли у нее дочь, которой требуется медицинская помощь, и, когда Люсиль пролепетала, что да, есть, он сказал:

– Я здесь как раз для этого.

– Вы из богадельни? – спросила она.

– Нет. У меня практика в городе. Я часто выезжаю по вызовам, подобным вашему.

Люсиль медленно кивнула. Если он не из богадельни…

– Сколько? – нерешительно спросила она.

– Безвозмездно.

Люсиль решила, что будет экономить каждый пенс и шиллинг, во всем себе отказывая, и наберет стеклянную банку, сколько бы времени на это ни ушло, и как только она, наконец, накопит то, что сочтет достаточной суммой, то отнесет банку в поместье Кэмби и поставит перед дверью – и больше ноги ее там не будет. Она не будет ему ничем обязана. Это было важно для нее. Она хотела идти по жизни, ничем никому не обязанной, особенно Генри.

Доктор велел Миллисент сесть прямо, облокотившись на кухонный стол. Он простучал пальцем ее ребра, считая вслух. Сказал:

– Теперь сиди смирно.

И ввел иглу. Миллисент пронзила боль. Она вздрогнула, но постаралась не шевелиться.

– Хорошо, – кивнул доктор. – Теперь не дыши.

Мама сидела напротив нее, держа дочь за руки. Миллисент сидела с закрытыми глазами, слыша тихие звуки: дыхание, доктор что-то кладет и берет со стола.

– Все у тебя хорошо, – повторял он периодически. Через некоторое время он попросил: – Напевай мне, пожалуйста.

Миллисент не знала, что напевать, но услышала, как запела мама – не песню, а просто ноту. Одну-единственную ноту, которая раскатывалась по воздуху ровно и сильно. Это был единственный раз, когда Миллисент услышала, чтобы мама что-то пела за пределами церкви. Миллисент перевела дыхание и взяла ту же ноту, но внезапно снова ощутила боль.

– Вынул иглу, – сказал доктор.

Миллисент открыла глаза. Она почувствовала, как доктор перевязывает ее, закрывая рану. Он касался ее с нежностью. Мама все еще держала ее за руки, сидя за столом напротив и глядя ей в глаза.

– Уже все? – спросила мама.

– Все, – ответил доктор. – И я полностью убежден, что ваша дочь будет в полном порядке.

Миллисент увидела, как мама снова сморгнула слезы. Она сжала пальцы Миллисент и прошептала:

– На все воля Божья.

Мама помогла Миллисент вернуться в постель, пока доктор собирал свои вещи, и после того, как мама подоткнула ей одеяло, обняла за плечи и поцеловала в лоб, она пошла проводить доброго доктора. Миллисент почувствовала, как на нее снизошел покой, тот самый покой, который она пыталась обрести год назад. Мама никогда не говорила, откуда взяла деньги на второго доктора, а Миллисент не спрашивала. Она и так знала. Лежа в постели, она прислушивалась к стуку лошадиных копыт – вот коляска тронулась с места и покатила по дорожке, – удивляясь, с чего вообще решила, что стоит бояться этого звука. Наверное, когда-то она прочла об этом в какой-нибудь книге.

Хромая нога Уиллоуби устала, но он волочил ее за собой, приговаривая про себя: «Еще шаг-другой», даже если это было далеко от правды, а затем повторял это снова. Мало-помалу – только так он и умел тянуть лямку жизни.

В одной руке он держал медный чайник, еще недавно стоявший в церкви. За долгие годы чайник пришел в негодность, и церковь заменила его новым. Уиллоуби без стеснения спросил, можно ли ему взять старый, и провозился несколько вечеров, выправляя вмятины и запаивая протекавший носик, а когда починил, насколько смог, – отполировал его грубой тряпкой и навел лоск тонкой. Теперь это был красивый, сверкающий чайник, от которого никто бы не отказался, но Уиллоуби хотел подарить его одному-единственному человеку.

День был теплый, располагающий. Уиллоуби постучал в дверь. Он ожидал, что ему откроет Люсиль, как всякий раз, когда она бывала дома или в саду на заднем дворе, но на этот раз ему открыла Миллисент. У Уиллоуби отвисла челюсть. Вот уже месяц, как он не видел Миллисент, поскольку ей нездоровилось. Он знал, как сильно тревожилась Люсиль. Иногда, когда он подходил к двери, она шикала на него и говорила, что Миллисент спит и ее нельзя беспокоить. За прошедшие недели он приносил то одно, то другое, что, как ему казалось, могло пойти ей на пользу, хотя он понятия не имел, в чем дело. Знал только, что дело серьезное и Люсиль тревожится, поэтому не задавал лишних вопросов. В церкви поговаривали, что другая дочь Люсиль, Ада, даже уехала в Панаму, чтобы заработать денег на лечение, но Уиллоуби как не спрашивал Люсиль о Миллисент, так не спрашивал и об Аде. Он старался быть деликатным. Теперь же Миллисент стояла перед ним живая-здоровая, и он с трудом верил собственным глазам.

– Добрый день, мистер Уиллоуби, – улыбнулась она.

– Миллисент, – промямлил Уиллоуби.

Она выглядела совсем худенькой – кожа да кости, – но с этим справятся время и хорошая пища.

Из дома позвала Люсиль:

– Кто там?

– Это я, Уиллоуби, – сказал он с крыльца.

Люсиль подошла к Миллисент и тоже улыбнулась ему. За все те недели, что Миллисент болела, Уиллоуби ни разу не видел улыбки на лице Люсиль. Любо-дорого было смотреть, как она улыбается.

Люсиль взяла Миллисент за руку и сказала:

– Как видите, у нас хорошие новости.

– Благодать.

Миллисент смутилась, пробормотала, что у нее дела, и ускользнула в дом. Но и тогда Люсиль не перестала улыбаться.

Уиллоуби от удивления при виде Миллисент чуть не забыл, зачем пришел, но спохватился и преподнес Люсиль чайник, как преподносил все прочее вот уже целый год.

– Что это? – спросила Люсиль.

– Чайник вам несу.

– Чайник?

– Хороший, надежный чайник.

– С чего вы решили, что он мне нужен?

– Сдается мне, чайник никому не помешает, нет?

Она все продолжала ему улыбаться.

– Надежный, говорите?

– Сказать по правде, он старый. Я нашел его в церкви, но подлатал его и считаю, он прослужит вам еще долгие годы.

– Красивый.

Он не ожидал услышать от нее такого.

– Вот видите? Он медный, и вода в нем закипает быстрее, чем во многих других.

– Правда?

– Да.

– Что ж, он бы пригодился мне.

– Пригодился?

Она кивнула:

– Долговато ждать приходится, пока что-нибудь разогреется.

И что-то в том, как она сказала это, навело Уиллоуби на мысль, что она говорит не только про чай. Он сглотнул комок в горле и сказал, протягивая чайник:

– Полагаю, он вам поможет.

Он увидел, как она погладила чайник, и отметил легкие неровности, которые не сумел выправить.

– Спасибо, – сказала она.

– Всегда пожалуйста, – ответил Уиллоуби, делая шаг назад. Так между ними повелось. Теперь ему было пора спуститься с крыльца и отправиться восвояси.

Но он услышал от Люсиль нечто неожиданное:

– Я сказала «спасибо», но знаете, чего бы мне еще хотелось?

Уиллоуби задумался. За все время, что он приходил к ней, Люсиль еще ни о чем не просила.

– Чего?

– Компании.

– Компании?

– Я могу заварить нам чай, – кивнула она на чайник. – Если хотите зайти.

Уиллоуби чуть не рассмеялся, а в следующий миг чуть не расплакался. Если он хочет зайти? Да ведь он только этого и хотел. Он кивнул.

– Хорошо, – сказала Люсиль.

Она вошла в дом, оставив дверь открытой, ту самую дверь, в которую Уиллоуби столько раз стучал, а потом уходил. Он вошел вслед за Люсиль.

Омар стоял на железнодорожной платформе высоко над выемкой, чувствуя во рту привкус крови. Он все еще дрожал, его никак не отпускало чувство гадливости – из-за того, что случилось с Берисфордом, того, что сказал Миллер.

Он засунул руки в карманы и облизнул разбитую, распухшую губу. В животе у него урчало, как будто что-то внутри него билось, пытаясь вырваться наружу. Он беспокойно подошел к краю платформы, посмотрел вниз на рельсы и вернулся обратно. Как только он доберется домой, он приведет себя в порядок, прополощет рот, избавившись от привкуса крови.

С платформы, если бы он захотел, он мог бы увидеть Выемку, но он смотрел в другую сторону, продолжая расхаживать туда-сюда, а между тем все больше и больше людей собиралось на платформе в ожидании поезда на юг. Только когда двое панамцев вышли на платформу, Омар остановился – и его внимание привлекло не только то, что они говорили по-испански, но и то, что они говорили что-то о протесте.

– Гатунцы решили дать понять североамериканцам, что не лыком шиты, – сказал один из них.

– Не многовато ли мы уже дали североамериканцам? – смеясь, спросил другой.

– И не говори!

Омар уставился на них, и у него вдруг возникла шальная мысль, что он должен поехать в Гатун. Он понятия не имел, что там происходило, не считая того, что услышал от этих двоих, но события того утра что-то в нем раскрыли, что-то пылкое и порывистое, и то, о чем еще вчера он бы и думать не стал, внезапно показалось ему самым верным делом.

У Валентины были свои заботы. К полудню она насчитала по меньшей мере пятьдесят человек, собравшихся на берегу реки, и хотя это было само по себе прекрасно, даже чудесно – более пятидесяти человек собрались в одном месте, очевидно, с одной целью, – проблема заключалась в том, что ни один из них, насколько она видела, не был ни чиновником, ни репортером, ни представителем Земельной комиссии, который мог бы что-то предпринять. Не говоря о том, что два часа спустя многим людям уже не сиделось. Рейна продолжала ходить туда-сюда, проверяя, чтобы всем хватало хлеба и воды. Юная дочка Изабель Веласкес, которую Валентина помнила совсем малюткой, играла на флейте, вышагивая вдоль шеренги, вытягивая носок как на параде. Дети Алонсо и Каролины то вставали, то опять садились, сматывая и раскручивая воздушного змея. А человек, прискакавший верхом с флагом, периодически ходил проверить, как там его лошадь, привязанная к валуну на берегу реки.

– Что же нам делать? – спросила наконец Валентина Хоакина.

– В каком смысле? Мы же сидим. Таков был план.

Валентина взглянула на Ренату, и та ей кивнула.

– И скандируем, – добавил Хоакин. – Помнишь наш девиз?

– Да, разумеется помню, – сказала Валентина. – Но кто нас слушает?

– Как же, все эти люди, – ответил Хоакин, поведя рукой вдоль шеренги.

Валентина вздохнула. Она подумала, что муж у нее добрый человек, но иногда такой наивный.

– Эти люди и так на нашей стороне, но кто еще – из тех, кто стоит за всем этим, – кто еще услышит нас, любимый?

Молли ехала поездом в Гатун и возилась со своим фотоаппаратом. Он достался ей в подарок вместе с подпиской на журнал «Спутник молодежи», который она получала когда-то, и она протирала замшевой салфеткой латунный объектив, удаляла пыль с гармошки и корпуса из красного дерева.

До приезда сюда Молли видела фотографии Панамы – на всех было одно из двух: либо канал, либо джунгли. Ни разу она не видела изображения самого города. Это ее поражало. Поэтому, когда в редакцию газеты пришла женщина и сказала, что ее родной город скоро исчезнет, Молли решила, что ей следует запечатлеть его, пока этого не произошло. Она полагала, что фотография сама по себе служит своего рода средством сохранения, гарантирующим, что всякий конкретный момент, будь то вид, человек или город, продолжит хоть как-то существовать.

Омар уселся на землю среди людей, сидевших лицом к реке и Гатуну. Позади них виднелся ряд домов. Облака над головой разошлись, пропуская солнечный свет. Омар пробыл там достаточно долго, чтобы понять, в чем состоял их протест. Весь город вынуждали переехать. Это само по себе было достаточно ужасно, но Омара особенно угнетало осознание того, что он приложил руку к их мучениям. Все эти месяцы он работал на канале. Он копал грунт, который должны перевезти сюда для строительства огромной Гатунской плотины. Возможно, это и не был тот самый грунт, но уже одной вероятности того, что он мог быть причастен к их мучениям, было достаточно, чтобы он почувствовал свою ответственность. И это только усиливало его желание как-то помочь.

Валентина окинула взглядом людей, собравшихся вместе, и снова подумала о том, что сказал Хоакину репортер из «Ла Эстреллы»: что-то должно произойти, прежде чем об этом напишут. Ну, что-то, несомненно, происходило, разве нет? Однако здесь не было ни одного представителя какой-либо газеты.

– Bueno, – пробормотала Валентина. – Значит, мы сами напишем свою историю.

Хоакин с Ренатой повернулись к ней.

– Что? – спросила ее сестра.

Валентина теребила флаг, лежавший у нее на коленях. Сидеть вот так было идеей Хоакина, и, хотя сперва она казалась вполне логичной, теперь Валентина подумала, что они не могут просто сидеть сложа руки.

– Нам надо встать, – сказала Валентина.

– Я что-то упустил? – спросил Хоакин.

– Если они к нам не придут, значит, нам надо самим к ним пойти.

– О чем ты говоришь? – воскликнул Хоакин.

– Мы должны поехать поездом в город.

– Кто?

– Все мы. А там пройти маршем к Президентскому дворцу и выразить свой протест.

Хоакин с Ренатой посмотрели на нее как на помешанную.

– Доверьтесь мне, – сказала она.

Валентина встала. Справа от нее была Рената, а слева – Хоакин и еще порядка пятидесяти людей, и она крикнула им всем:

– ¡Oye![58]

Сальвадор, Ксиомара и Жозефина, стоявшие ближе всех, подняли головы, но дочь Изабель продолжала играть на флейте, и лошадь, привязанная к валуну, фыркала, и люди, конечно, болтали, так что большинство не могло ее услышать из-за всего этого гомона. Валентина сложила ладони рупором и снова закричала, и на этот раз больше людей подняли головы – Максимо помахал ей, как будто она просто здоровалась, – но только когда воздух прорезал свист, все, кто сидел, и прочие участники протеста внезапно прекратили свои занятия и подняли глаза.

Валентина повернулась на звук и увидела полицию.

– Черт, – услышала она Хоакина.

– Хорошо, – пробормотала Валентина и, все еще стоя, спокойно подняла свой флажок, сшитый вручную, и воздела его над головой.

Хоакин дернул ее за юбку.

– Хочешь, чтобы тебя арестовали?

– Я хочу, чтобы меня заметили, – сказала она.

На самом деле прибыл только один полицейский, и Валентина была разочарована, что на них не надвигалась маршем целая армия, – один-единственный полицейский, белый мужчина в форме цвета хаки и остроконечной шляпе, приближался к ним, дуя в свисток и подняв левую руку с растопыренными пальцами. Валентина не знала, откуда он взялся, но, даже если это был всего один человек, хоть кто-то, по крайней мере, обратил на них внимание.

Офицер прошел вдоль шеренги по самому берегу реки, осматривая собравшихся. Где-то на полпути он остановился и крикнул что-то, чего Валентина не разобрала.

Хоакин снова дернул ее за платье и прошипел:

– Я правда думаю, тебе лучше сесть.

– Нет.

Кроме Валентины, все, кто стоял, когда воздух прорезал свист, быстро опустились обратно на землю. Теперь все в шеренге ждали, что будет дальше. Несколько секунд единственным звуком, нарушавшим тишину, был шум реки. Затем Валентина крикнула:

– Мы тут!

Полисмен резко повернул голову и пристально посмотрел на нее.

– О боже, – прошептал Хоакин.

– Мы тут, и мы отсюда не уйдем! – закричала она.

Полицейский резко свистнул в свисток и, не сходя с места, что-то прокричал в ответ, только по-английски, и Валентина понятия не имела, что он сказал.

– Пожалуйста, – умолял ее Хоакин.

Но Валентина продолжала кричать, и полицейский что-то кричал в ответ, и Валентине пришло в голову, что точно так же, как она не могла понять его, он не мог понять ее. Они что-то кричали друг другу на языках, которых другой не понимал. Абсурдность происходящего заставила ее рассмеяться. Откуда ни возьмись, у нее вырвался смех, громкий и округлый, как луна.

– Чему ты смеешься? – спросил Хоакин, не вставая.

Смешного, конечно, было мало. Точнее, совсем ничего, но Валентина смеялась как заведенная, что, похоже, только разозлило полицейского, полагавшего, вне всяких сомнений, что она смеется над ним. Он несколько раз свистнул в свисток, пока Валентина безуспешно пыталась взять себя в руки, и направился к ней. Но чем ближе он подходил, продолжая выкрикивать что-то, чего она не могла понять, тем сильнее она смеялась. Ибо что еще оставалось делать перед лицом неминуемой гибели, кроме как бороться, плакать или смеяться? И первые два варианта она уже испробовала.

– Стойте! – выкрикнул Омар со своего места.

Однако полицейский, казалось, не слышал его. Он все так же двигался к женщине в поллере, которая, по неясной Омару причине, смеялась.

Омар быстро встал. Он чувствовал на себе взгляды людей с обеих сторон. Вдалеке, краем глаза, он заметил девушку, которая, присев на корточки, щелкала фотоаппаратом, ее светлые волосы на солнце казались почти белыми.

– Стойте! – снова прокричал Омар, стоя в полный рост.

Полицейский резко обернулся. Он положил руку на конец дубинки, висевшей у него на поясе.

Омар с трудом сглотнул.

– Пожалуйста, – сказал он по-английски. – Никто здесь не делает ничего плохого. Это их дом. Они пытаются спасти его, вот и все.

Полицейский остановился, и на секунду Омару показалось, что его можно урезонить. Но тут на другом конце шеренги женщина снова закричала по-испански:

– Мы тут!

И полицейский вытащил свою дубинку и снова направился к ней.

Полицейский, которого звали Томас Роуленд, забрел в тот день в Гатун вовсе не из-за сообщений о беспорядках, а в рабочем порядке, совершая свой обычный обход. Его работа прежде всего заключалась в том, чтобы быть на виду, и за несколько месяцев, проведенных на перешейке, все, что он делал, – это расхаживал в своей униформе, демонстрируя власть. Он обнаружил, что, даже когда он не чувствовал себя особенно властным, одна только форма заставляла людей приосаниться и вести себя хорошо. Он не привык, чтобы на него реагировали иначе, и уж точно не привык, чтобы над ним смеялись. Он сказал себе, что ему станет лучше, если он сможет заставить эту женщину хотя бы присесть. Однако когда Томас подошел ближе, люди, стоявшие по обе стороны от женщины, встали и тоже начали кричать. Затем, как будто кто-то подал сигнал, которого он не уловил, все до единого, кто еще сидели, внезапно вскочили на ноги, и Томас оказался лицом к лицу с толпой, скандирующей что-то, чего он не понимал.

– Мы тут! – закричал Омар вместе со всеми.

Их голоса звучали не совсем в унисон. К тому времени, когда начинали скандировать в одном конце шеренги и звук доносился до другого конца, первая часть шеренги снова начинала скандировать, и слова накладывались друг на друга, но они все равно продолжали. Полицейский, который сначала шел к ним, изменил курс и отступил. Он держал свою дубинку перед собой, как бы отгоняя их, и, хотя никто ничего не делал, кроме как стоял на месте и скандировал, полицейский продолжал медленно отступать.

«Он готов уйти», – с некоторым удивлением подумал Омар. То, что они делали, должно было сработать. Затем на илистом берегу реки полицейский поскользнулся и упал в бурлящую воду.

Все тут же умолкли. Люди застыли в замешательстве. Через долю секунды все ринулись к реке. Когда Омар добрался туда, вокруг царила такая неразбериха, что он не понимал, что происходит, пока не увидел полицейского в нескольких футах ниже по течению, он цеплялся за старый выступающий корень, чтобы его не унесло течением.

Хоакин подбежал к полицейскому, уперся ногами в грязь и протянул руку. Полицейский, вцепившийся в корень, только посмотрел на него снизу вверх. Хоакин вытянул руку еще дальше, пошевелив пальцами для убедительности.

– ¡Ven, hombre![59]

Затем он поскользнулся и опустился на одно колено, оказавшись в опасной близости от воды. Когда он пришел в себя, мужчина, приплывший в лодке, подскочил к полицейскому и протянул ему свой шест, веля хвататься. К тому времени все столпились на краю берега, выкрикивая указания друг другу. По другую сторону от Хоакина Валентина опустилась на колени и закричала полицейскому, чтобы он, ради бога, хватался за шест или за руку ее мужа! Когда наконец полицейский ухватился за шест, мужчина с лодки и еще трое людей стали тянуть его что было мочи. Хоакин наклонился, схватил полицейского за локоть и вытащил на берег.

Все смотрели, как полицейский, стоя на четвереньках, тяжело дышал. Он потерял в реке фуражку и промок до нитки, но в остальном выглядел нормально. Все ждали, что он скажет: поблагодарит их, арестует или сделает что-нибудь еще. Однако он просто вскочил на ноги и, не сказав ни слова, убежал.

На берегу реки люди хлопали друг друга по плечам, пожимали руки и обнимались. Сальвадор и Максимо поздравили лодочника с шестом. Человек с флагом стоял на валуне, где была привязана его лошадь, и размахивал флагом, выкрикивая:

– ¡Viva el Istmo![60]

И несколько человек прокричали в ответ:

– ¡Viva Gatún!

Хоакин, в шоке от случившегося, присел на корточки. Они что-то сделали, да? Строго говоря, они обратили в бегство всего одного человека, да, и оставалось неясным, сами ли они совершили этот подвиг, или то была заслуга матери-природы, но так или иначе это было неплохо для начала. Он повернулся к Валентине, которая стояла на коленях рядом с ним, и встретился с ней взглядом. Казалось, она, его красавица жена, точно знала, о чем он думает, потому что она улыбнулась ему. Хоакин рассмеялся и заключил ее в объятия, а затем, охваченный ликованием, встал и обнял заодно Ренату.

Валентина слушала, как все вокруг радовались. Они не достигли того, на что она надеялась. Высказывание имело значение только в том случае, если кто-то мог его услышать, и в будущем им еще предстояло найти способ заставить какого-нибудь правительственного чиновника выслушать их. Но пока, на сегодня, она будет довольствоваться сознанием того, что они сделали первый шаг. Она решила, что у них еще есть время, чтобы спасти город.

Молли в тот день сделала пять фотографий. Проявив, она сложила их в коричневый конверт и отнесла мистеру Атчисону в надежде, что он напечатает их в газете. Мистер Атчисон быстро просмотрел их и протянул ей обратно.

– Нам они не подходят, – сказал он. Когда Молли попробовала возражать, указывая, что это исключительный материал – никакая другая газета, насколько ей было известно, не писала о волнениях в Гатуне, – мистер Атчисон покачал головой. – Мы не освещаем местные беспорядки.

Он посоветовал ей вернуться на свое рабочее место и заняться своими прямыми обязанностями.

Ада стояла в империи на дощатой платформе вокзала с мешком в руках. Он был набит теми же вещами, с которыми она приехала почти месяц назад, только на этот раз, в отличие от предыдущего, помимо скромной суммы, что она смогла отложить для себя, и последней оставшейся кроны, она сэкономила достаточно, чтобы купить билет на большой корабль.

Кроме того, в кармане у нее лежало письмо, которое принес ей Майкл, почтальон. Она сидела, съежившись, в товарном вагоне, как вдруг услышала, как кто-то зовет ее по имени, но, поскольку она скрывалась, то сначала не ответила. Затем ее позвали снова, и наконец в дверном проеме показалось чье-то лицо. Майкл улыбнулся, увидев ее, и вытащил конверт из своей сумки.

– Я почти все утро разыскиваю вас. Я знаю, вы так долго ждали этого письма.

Ада в шоке уставилась на него.

– Это не мистер Освальд прислал тебя? – спросила она с тревогой в голосе.

– Мистер Освальд? Нет. Я не разговаривал с мистером Освальдом, мисс. Только с кухаркой. Когда я подошел к дому, она сказала мне, что вы ушли. Она чуть не захлопнула дверь у меня перед носом, но мне все же удалось спросить ее, куда вы ушли, и она пробормотала что-то о товарном вагоне в зарослях.

– Кухарка?

– Да, мисс. С мистером Освальдом я не говорил, клянусь.

«Ну еще бы», – подумала Ада. Она представила, с каким самодовольством Антуанетта говорит, что Ада ушла. Антуанетта никогда не любила ее, и Ада никак не могла – хоть убейся – взять в толк почему. Возможно, она бы решилась выяснить это, вернувшись в дом и прямо спросив Антуанетту, но подобные мысли улетучились при виде конверта, который протягивал ей Майкл. Ада медленно подползла к нему и взяла письмо. Узнав мамин почерк, она почувствовала слезы на глазах.

– Вы в порядке? – спросил Майкл, и Ада кивнула, хотя, по правде говоря, ответ зависел от того, что она прочтет в письме.

Спустя годы Майкл вернется в Вирджинию, откуда он был родом, и в местечке под названием Кантон-Хиллз откроет службу доставки посылок, которой будет руководить в течение сорока пяти лет, прежде чем передаст ее сыну. Это предприятие окажется достаточно успешным, чтобы Майкл приобрел дом и наполнил его всевозможными предметами на свой вкус, включая граммофон, ледник и набор медных подсвечников. Но в тот день он просто вручил Аде конверт, затем откашлялся и пустился в обратный путь, углубляясь в джунгли с почтовой сумкой на боку.

Теперь, стоя на платформе, Ада окинула взглядом рельсы. Вот уже сорок минут, положив мешок у ног, она ждала поезда, который отвезет ее в Колон. Она сунула руку в карман платья, вытащила письмо и перечитала.

Ада убрала письмо и так сжала пальцы, что ногти впились в ладони, до того счастливая, что, казалось, вот-вот лопнет. Все это время она боялась, очень боялась, что не заработает достаточно денег, что время уйдет и Миллисент не выживет. Но с Миллисент все было в порядке. На дом приходил врач. Аде было почти безразлично, что ее старания оказались напрасными. Пять фунтов, что она отправила, вероятно, еще даже не дошли до них. Но ей по большому счету это было неважно. Ей было важно только то, что Миллисент здорова.

Омар смотрел в окно под перестук колес и пыхтение поезда. После того как полицейский убежал, протест приобрел характер праздника – люди запускали петарды и пели, – и, хотя Омар был, как и все, в приподнятом настроении, у него вышел долгий день, и он наконец был готов отправиться домой.

Поезд делал обычные остановки, и Омар разглядывал все, что проплывало мимо, – города и телеграфные столбы, пальмы и холмы. Когда поезд приблизился к Империи, Омар почувствовал, как напрягся. Даже находясь в вагоне, он слышал звук бурения, чувствовал горький запах дыма. Работа не прекращалась. И не прекратится до тех пор, пока канал не свяжет два океана, а девятимильный участок Кулебрской выемки, где Омар провел последние шесть месяцев своей жизни, станет лишь частью большей выемки, которая перепашет Панаму. Конечно, он всегда это знал, но теперь стал воспринимать все иначе – не столько как обещание, сколько как боль – и понял, что больше туда не вернется.

Омар отвел взгляд. В окнах по другую сторону вагона он увидел мельком желто-коричневый проблеск. Или ему показалось? Он встал, вглядываясь в новых пассажиров, которые шли по проходу, но так и не смог разглядеть знакомые цвета. Они могли принадлежать только одному-единственному человеку. Раздался свисток поезда. Быстро, не раздумывая, Омар встал со своего места, протиснулся мимо всех, кто стоял в проходе, и сошел с поезда.

Ада не поняла, откуда он взялся. Она смотрела назад, на дом Освальдов, молясь, чтобы ни мистер Освальд, ни Антуанетта не нашли ее здесь, внизу, а когда обернулась, то увидела, что Омар направляется к ней через платформу. Его одежда была мятой и грязной, а когда он подошел ближе и снял шляпу, она заметила порез на его губе.

Она ахнула:

– Что с вами случилось?

Омар поднес руку ко рту, осторожно касаясь раны.

– Ничего, – сказал он.

– Тоже мне, ничего. Только не говорите, что ввязались в драку.

Она шутила, но он ответил:

– Что-то в этом роде.

Ада нахмурилась:

– Серьезно?

– Я в порядке, – заверил он.

Она снова всмотрелась в порез. Он был свежим, но скоро затянется. Надо бы приложить лед, чтобы снять воспаление. Она вздохнула.

– Ну, до свадьбы заживет.

Омар указал на ее мешок.

– Вы куда-то направляетесь?

Ада расцвела улыбкой.

– Да, я весточку получила. Сестра поправилась.

– Как здорово! – сказал Омар с искренней теплотой. Но затем нахмурился. – Значит, вы едете домой?

Она кивнула:

– Вечером корабль отходит.

– Вечером?

– Если я не опоздаю. Я тут жду поезд на Колон.

Вместе с ними на платформе стояли еще несколько человек, и Аде это показалось хорошим знаком – чем больше людей будет ждать, тем скорее, вероятно, придет поезд. С дальней стороны путей Ада услышала грохочущие звуки, доносившиеся от канала.

– Ну а вы как поживаете? – спросила она. – Только с работы едете?

– Нет, – сказал Омар. – Я из Гатуна ехал, с другого конца зоны.

– Что вы там делали?

– Американцы хотят переселить город. Хотят вместо него построить плотину на реке для канала.

– Вы помогаете строить плотину или?..

– Нет. Там был протест. Я протестовал с гатунскими.

Ада усмехнулась:

– Вы с панамцами протестовали?

– Да.

– Тогда понятно, откуда у вас это.

Омар снова тронул губу.

– Нет, это другое.

Она рассмеялась.

– Так вы ввязались сегодня в две драки?

Он застенчиво улыбнулся, и она только сильнее рассмеялась.

Не в первый раз Ада подумала, как же ей приятно с ним общаться. Дома она так полагалась на компанию мамы и сестры, чувствуя себя с ними в уютном коконе, что у нее просто не оставалось места для кого-то еще. Омар показал ей, как приятно иногда поболтать и посмеяться с кем-то новым. Большую часть времени он выглядел спокойным, но в глубине души у него что-то бурлило, и ей это было знакомо.

Ада снова глянула на рельсы. Ждать поезда наверняка оставалось недолго – она на это рассчитывала, – но теперь она поймала себя на том, что хочет побыть на платформе еще немножко.

Даже если бы сама донья Руис предсказала все случившееся с ним в тот день, Омар бы почти ничему не поверил. За считаные часы произошло столько всего, что у него голова шла кругом. И вот теперь Ада, стоявшая перед ним, покидала Панаму, возвращаясь домой.

Он видел, как она пристально смотрела на рельсы, с нетерпением ожидая поезда. Он, конечно, был рад за нее. Он знал, как она переживала. Он только хотел, чтобы ей не нужно было уезжать.

Омар легонько провел ногтем по соломенным волокнам своей шляпы. Он знал, что хотел сказать. Он хотел попросить ее остаться в Панаме подольше – хотя бы еще на один день. Она наверняка там много еще не видела. Он мог бы показать ей гекконов с перепончатыми лапами, которые карабкались по стенам его дома, и крабов, которые ползали по камням в бухте. Он мог бы сводить ее на рыбный рынок или в другие места в городе, которые она, скорее всего, не видела: Авенида-Сентраль, плазы, скверы, где за складными столиками сидят женщины, разложив лотерейные билеты, словно рыбью чешую, carnicerías, panaderías и farmacias[61], кафетерии и кафе, тэатро и Каса-дель-Кабильдо, а также набережную вдоль Лас-Боведас. Или он мог бы показать ей старый, настоящий город, Panamá La Vieja[62], погулять с ней среди замшелых руин и постоять на башне кафедрального собора без крыши, глядя на звезды. Он мог бы показать ей, как в Панаме можно увидеть восход солнца над Тихим океаном и заход над Атлантикой в один день. Он мог показать ей места, о которых только слышал, мог впервые увидеть их вместе с ней: старинные пушки в Портобело и разбивающиеся о берег волны в Педаси, высокогорья и низины, пышные зеленые горы Бокете и прекрасные темные джунгли Дарьена. Он мог показать ей мангровые болота с корнями, тысячелетиями прораставшими сквозь ил, туканов и сверкающих кетцалей на деревьях, обезьян-ревунов, стонущих каждое утро на рассвете, стеклянных лягушек, чье сердце и косточки просвечивают сквозь кожу, шелкопрядов и бабочек, светящихся на листьях. Он мог купить ей тарелку санкочо, эмпанады или вареного тамале. Они могли посидеть на улице и послушать тамборито в индигово-оранжевом свете сумерек. Ему было неважно, чем бы они занимались. Он просто хотел быть рядом с ней и по самой простой причине: всю свою жизнь он был одинок, но рядом с ней одиночество отступало.

Они оба вздрогнули, услышав свисток поезда. Ада подняла с платформы мешок.

– Кажется, это знак, что мне пора. – Ада широко улыбнулась.

– Ада, – начал Омар.

– Да?

В атмосфере возникла трещина, достаточная для того, чтобы он мог сказать то, что хотел. Но ее улыбка и чистое счастье, которое, как он знал, она испытывала при мысли о возвращении домой, заставили его проглотить свои слова. Вместо этого он произнес:

– Я хотел еще раз сказать вам спасибо. За тот день на улице.

Паровоз пыхтел все громче по мере приближения поезда. Омар заметил, что люди вокруг него подходят к краю платформы, выстраиваясь в очередь. Ада стояла перед ним в своем лоскутном платье. В глазах у нее играли блики.

– Что ж, и вам спасибо, – сказала она, – за то, что стали мне другом.

Поезд за спиной у них замедлил ход и остановился. С комом в горле Омар смотрел, как Ада поправляет мешок в руках.

– Мама и сестра ждут меня, – добавила она.

– Como uña y carne[63], – сказал с трудом Омар.

– Что это значит?

– Это значит, вы очень близки, как ноготь и плоть.

– Да, – кивнула Ада, и ее улыбка, когда она прошла мимо него и поднялась в вагон, расцвела еще ярче.

Омар стоял на платформе, наблюдая за удаляющимся поездом. Он медленно надел шляпу и попытался разобраться в том особом чувстве, которое охватило его. В груди у него была пустота из-за того, что он больше не увидит ее, и в то же время тихая радость оттого, что она назвала его другом.

Неделю спустя судно вошло в порт в заливе Карлайл. Ада сошла на пристань с такой широкой улыбкой, что у нее заболели щеки, проследовала через лужайку, мимо фонтана, палаты общин и сберегательного банка – все это казалось ей еще красивее, чем она помнила, – затем вверх по Хай-стрит, затем налево, на Мэгэзин-лейн. Почувствовав запах рыбного пирога, она задержалась ровно настолько, чтобы купить его у женщины на улице. После поездки она была так голодна, что не смогла удержаться. Она тут же уписала его – он оказался таким восхитительно хрустящим и соленым, что на глаза у нее навернулись слезы.

Дойдя до Эстер-лейн, Ада остановилась и посмотрела вдаль. Она глубоко вдохнула знакомый сладкий воздух. Затем, подхватив мешок, побежала. Мимо домов и огородиков, которые знала всю свою жизнь, мимо дома Уимплов, Пеннингтонов, Каллендеров с их пышным вишневым деревом, все дальше и дальше, пока не добежала до родного дома. Тогда она остановилась и уставилась на него. Каким чудесным казался ей теперь этот дом с решетчатыми ставнями и крыльцом. Но дело было не только в этом. Ада всегда считала, что мама, перестроив дом всего в трех милях от того места, где он когда-то стоял, осталась в пределах своего маленького мирка, но сейчас, глядя на него, Ада подумала, что, может быть, важно не то, насколько большой или маленький мамин мир, а то, что маме вообще удалось его сохранить. Это должно было быть нешуточным делом – обустроить личное пространство, защищая его и заботясь о тех, кого она любила.

Она запыхалась, взбежав по ступенькам крыльца, и взялась за ручку двери. Медленно открыв ее, она заглянула внутрь. Она увидела, как, услышав скрип двери, мама с Миллисент подняли головы. Они сидели вместе у очага и шили. Миллисент первой вскочила на ноги и подбежала, чтобы обнять Аду, да так крепко, что Ада подумала, что Миллисент никогда не отпустит ее. Из-за плеча Миллисент Ада увидела, как встала мама, смаргивая слезы. Она сказала:

– Слава богу, ты вернулась.

Она подошла к ним и обняла их обеих, и, когда они втроем стояли в доме, в свете очага, Ада поняла, что она именно там, где и хотела быть.

В Панама-Cити Омар сошел с поезда и зашагал по улицам все дальше и дальше, пока не вышел на длинную дорогу, которая вела к заливу. Небо было усеяно звездами, искорками света.

Он побрел по дороге мимо дома доньи Руис, мимо деревьев и папоротников. У самой бухты он подошел к своему дому и открыл дверь. Отец, сидевший за столом, поднял глаза.

При виде сына у Франсиско отвисла челюсть. Он так долго искал него. Должно быть, не один час. Целый день он бродил по стройке, увязая сандалиями в грязи, напрасный день, только обостривший его чувство безысходности, – и вот… Неважно, что возвращение Омара домой не стало сюрпризом, что он каждый раз входил в дверь в это время. Франсиско при виде сына, стоящего перед ним, еще больше уверился в том, что почувствовал незадолго до того, – что тайна и вера снова стали частью его жизни. После стольких поисков, возможно, он нашел все то, что считал давно потерянным.

Франсиско моргнул. Потом еще раз. И сказал:

– Привет.

Шесть лет спустя, в сентябре, горный хребет был наконец прорублен. У основания Кулебрской выемки экскаватор 222 и экскаватор 230, двигавшиеся навстречу друг другу с противоположных сторон, встретились в глубине. Путь был проложен.

В тот день Джон Освальд стоял на стене шлюза и смотрел, как из Колона приближается увешанный флагами буксир. Его окружали тысячи зевак, которые пришли посмотреть, как через шлюзы пройдет первое судно в истории. Несмотря на сообщения в газетах, никто из окружения Джона не говорил о растущей вероятности войны в Европе. Всех волновал исключительно канал. На канатной дороге посередине канала висел фотограф, ожидая, пока внизу пропыхтит суденышко. На небе не было ни облачка. Джон стоял и обдумывал отчет, который оставил на своем столе. Заболеваемость малярией в зоне канала снизилась, но ему не удалось ее искоренить. «Пока не удалось», – сказала бы Мэриан. Он оставался потому, что верил, что способен это сделать. Возможно, это еще случится. В конце концов, всего-то и нужно было, чтобы какой-нибудь ученый совершил прорывное открытие. Джон смотрел, как сквозь отверстия в днище первого шлюза поднимается вода, в которой бултыхались несколько лягушек. Вода поднималась долго. Но когда уровень воды в камере шлюза сровнялся с уровнем моря, двустворчатые стальные ворота – массивные, собранные, как слышал Джон, в Питсбурге – медленно раскрылись. Как только буксир вошел в камеру шлюза, ворота за ним закрылись. Вода стала прибывать, поднимая буксир до уровня следующей камеры. Затем передние ворота снова раскрылись, пропуская буксир, а задние закрылись, и стала прибывать вода, поднимая буксир. И снова повторилась эта процедура, образовав идеальный водный каскад, пока в третьей камере уровень воды не сровнялся с уровнем нового озера. Когда открылись последние ворота, пропустив суденышко, толпа разразилась ликованием. В отличие от Джона. Это было колоссальное достижение, настоящее чудо – видеть, что все получилось в точности так, как задумали инженеры. Но даже в самые светлые дни над Джоном нависали мрачные тучи, и самое большее, на что он был способен, – это сложить губы в улыбке, которой никто не увидел.

Тем временем, пока буксир преодолевал шлюзы, Люсиль заряжала ткань в ножную швейную машинку с чугунной педалью и дубовой крышкой, купленную частично на деньги, которые Ада заработала в Панаме. Если раньше на пошив одного платья у нее уходила неделя, то теперь машинка позволяла ей заканчивать изделие, а то и два, в течение дня, и эти вещи, по-прежнему сохранявшие ее смелый фирменный стиль, были так безупречно сшиты, так аккуратно отделаны, что от покупательниц не было отбоя. Миллисент сидела рядом, у очага, и вручную пришивала пуговицы, как учила ее Люсиль. Люсиль подняла глаза, чтобы оценить успехи дочери. Ада не проявляла интереса к шитью, с чем Люсиль уже смирилась. Ада всегда была и будет своенравной девушкой. Миллисент, однако, обладала сноровкой и становилась замечательной швеей. В тот день, пришивая пуговицы, она использовала декоративную строчку, которую даже Люсиль не додумалась бы добавить.

В тот же день на Свитхэм-роуд остановилась коляска доктора Леонарда Дженкинса, из которой вслед за ним вышла Ада. Она отряхнула пыль с платья и проследовала за доктором Дженкинсом в дом женщины, вызвавшей его из-за ужасных болей в животе. Она наблюдала, как доктор осторожно надавил на живот женщины через блузку. Проработав нескольких лет его ассистенткой, Ада сразу поняла, что он прощупывает. Когда женщина вскрикнула, Ада сказала:

– Аппендицит?

Доктор Дженкинс улыбнулся ей.

– Совершенно верно.

– Это воспаление или обтурация? – спросила Ада.

– Хороший вопрос. Как мы это установим?

– Есть ли лихорадка.

– И что же?

Ада шагнула к женщине и пощупала ей лоб.

– Да.

Позже, за ужином, Ада расскажет маме с сестрой, как она сумела поставить диагноз этой женщине. Об эпохальном событии, имевшем место в Панаме, никто из них в тот вечер не обмолвился, поскольку, хотя репортажи о нем публиковались в «Барбадосском адвокате», они его не читали.

В конце своей смены Клемент сел на поезд до Гатуна, где буксир, похожий на игрушку на бескрайней водной глади, скользил к выходу из последней камеры шлюза. Когда толпа разразилась восторженными криками, Клемент слегка потряс кулаком и присоединился к общему хору. Он испытывал чувство гордости. Дух захватывало видеть своими глазами, что канал действительно работает. У него возникло желание рассказать всем, что он был одним из строителей, но он удержался от этого. Когда восторги стихли, Клемент отошел от толпы. Он задумался, что ждет его теперь, когда проект близился к завершению. Его повысили до старшего стрелочника, но из-за всяческих травм и непредвиденных расходов он так и не смог сколотить состояние, на которое рассчитывал, и ему было неловко возвращаться на Ямайку, где все бы увидели это. Когда стемнело, Клемент пошел обратно к поезду, позвякивая монетами в кармане. Во всяком случае, у него было достаточно денег, чтобы угоститься праздничным ужином в кафе «Антуанетта». Это было скромное, но оживленное заведение, в котором всегда было полно людей с Ямайки, Антигуа и Барбадоса, таких же, как он, которые приехали в Панаму и остались там. Хозяйка готовила лучшие в городе калалу.

В мягких сумерках Франсиско плыл на лодке домой с рынка, где Хоакин заплатил ему за двадцать две хорошие рыбины, и причитал в своей манере на громкую новость.

– Значит, они своего добились? – сказал Хоакин. – Первая лодка прошла.

Он не стал упоминать название буксира, хотя и Франсиско, и Хоакин прекрасно знали, как он называется: «Гатун».

Через шесть месяцев после первого протеста весь город Гатун был перенесен на противоположный берег реки. Теперь Хоакина тревожили слухи о том, что город собираются перенести снова, на этот раз в область, полностью находящуюся за пределами зоны канала.

– Знаешь, – спросил он в тот день Франсиско, – для чего, по словам Валентины, они хотят использовать эту землю после того, как всех выгонят? Для выпаса скота. Скота, друг мой! Видать, коровы им милее, чем мы.

Франсиско, как обычно, терпеливо выслушал друга и попрощался с ним.

Теплый воздух окутывал Франциско, пока он сидел на веслах. В какой-то момент он уловил запах фиалок, доносившийся до него время от времени.

– Привет, Эсме, – сказал он. Плывя к дому, Франсиско рассказывал ей обо всем, что случилось с ним после их прошлого разговора. Утром, когда он встал с постели, у него стали дрожать колени. А вчера болело правое плечо. С Омаром все было в порядке, и он недавно упоминал о девушке из Санта-Аны. – Так что, глядишь, найдет себе пару.

Франсиско болтал без умолку, вдыхая аромат фиалок, потому что знал, что Эсме рядом. Она вернулась к нему в тот день в Выемке и с тех пор не отходила ни на шаг.

На дне лодки, рядом с катушкой и сетью Франсиско, лежали две трески, которые он приготовит вечером на ужин. Омар, бросив работу на канале, записался на курсы подготовки школьных учителей, накупил на заработанные деньги гору книг и корпел над ними дни и ночи напролет. Каждый вечер они ужинали вдвоем, и Омар рассказывал Франсиско о том, что усвоил, – что Земле около двух миллиардов двухсот миллионов лет, что бабочки определяют вкус лапками, что самые ранние стихи были вырезаны на глине, – обо всем, что он надеялся передать своим ученикам, а пока передавал Франсиско. Они разговаривали, спорили, расходились во мнениях и смеялись. Каждый день Франсиско предвкушал это время, когда он оставит весь мир за спиной и поплывет через залив к берегу, домой.

Я безмерно благодарна Саре Бирмингем, Хелен Ацма, Соне Чьюз, Мириам Паркер, Меган Динс, Ти Джей Кэлхуну, Нине Леопольд и всем сотрудникам Ecco за то, что они с самого начала поверили в эту книгу и в меня. Никаких слов не хватит, чтобы выразить благодарность моему неподражаемому агенту и подруге Джули Барер.

Исследования для этой книги заняли не один год, и я просмотрела слишком много источников, чтобы упоминать их здесь, но испытываю особую благодарность к людям, которые читали различные фрагменты и черновики моего романа: Мелве Лоу де Гудин, Велме Ньютон, Карен Блэкмор, Киркалди Майерс, Дионн Макклин, Тите Рамирес, Фрэнсис де Понтес Пиблз и Николь Каннингем. Спасибо Майку Эттингу и Марте Кеннеди, моим героям из научно-исследовательской библиотеки. Спасибо Янине Маффле за то, что всегда готова прийти на помощь в любую минуту. Спасибо Кэрис О’Нил, Джеку Нили, Беатрис Мерфи, Бриджит Каллас, Шо Хуэй Чингу, Роландо Кочезу Ларе и моим родителям за ответы на мои многочисленные вопросы. В частности, спасибо моему отцу за то, что он обзванивал людей от моего имени, знакомил с ними и между делом присылал мне миллионы ссылок на статьи, веб-сайты, карты и видео.

Моя бесконечная благодарность мужу и детям, которые поддерживают меня в трудную минуту. И как всегда, огромная благодарность всем моим родным, как близким, так и дальним.

Бриджтаун – столица Барбадоса. Здесь и далее прим. пер.

Хочешь? (исп.)

Оскар Грили Кленденнинг Хаммерстайн II (1895–1960) – американский писатель, сценарист, продюсер и поэт-песенник, автор либретто многих знаменитых мюзиклов.

Луис Генри Салливан (1856–1924) – американский архитектор, первопроходец рационализма в архитектуре XX века, отец американского модернизма.

Тариф Уилсона – Гормана (Тариф 1894 года) – также известен как Закон о снижении налогов и обеспечении доходов правительства.

Калалу – тушеное мясо с зеленью.

Всё! Хватит! (исп.)

Кукурузный пояс – обширный регион на Среднем Западе США, доминирующий в производстве кукурузы.

La Boca – рот, устье, жерло (исп.).

Белисарио Поррас (1856–1942) – колумбийский и панамский журналист и государственный деятель, трижды становившийся президентом Панамы: в 1912–1916, 1918–1920 и 1920–1924 годы.

Paisa – общее название жителей северо-западного региона Колумбии (исп.).

Sancocho – похлебка с мясом и овощами (исп.).

Patacones – дважды обжаренные ломтики зеленых бананов особого сорта «плантайн» (исп.).

Arroz con pollo – рис с курицей (исп.).

Ребенок (исп.).

Юноша (исп.).

Во имя Отца и Сына и Святого Духа (исп.).

Хорошо (исп.).

Достойно сожаления (фр.).

Monkey Hill – дословно «обезьяний холм» (англ.).

5 футов составляет 152 сантиметра.

Empanadas – латиноамериканские пирожки с мясом (исп.).

Сестра (исп.).

Тамале (исп. tamale) – горячая мексиканская закуска из рубленой острой свинины, индейки или курицы на просоленных кукурузных зернах, посыпанных кукурузной шелухой и сваренных на пару; рон-понче (исп. ron ponche) – ромовый пунш.

Само по себе (лат.).

Отделение (исп.).

Санта-Фе-де-Богота – столица Колумбии.

Да здравствует свободный перешеек! (исп.)

Привет! (исп.)

Слава богу (исп.).

Здесь: ясное дело (исп.).

Добро пожаловать (исп.).

The Great Smoky Mountains (англ.) – национальный парк, расположенный в центральной части одноименного хребта горной системы Аппалачи, природный объект Всемирного наследия ЮНЕСКО.

103 градуса по Фаренгейту составляет 39,44 градуса Цельсия.

Прошу прощения (фр.).

Добрый день (исп.).

Петушиное перо (исп.).

Вы говорите по-испански? (исп.)

Спасибо (исп.).

Джесси Тарбокс Билз (1870–1942) – американский фотограф, одна из первых фотожурналисток США.

Pollera – праздничный наряд женщин Латинской Америки (исп.).

Аки, или Блигия вкусная (лат. Blighia sapida), – плодовое дерево семейства сапиндовых. Является «национальным» фруктом Ямайки, хотя в большинстве стран мира считается ядовитым, поскольку неспелые плоды содержат в себе большое количество гипоглицина. Размеров плода – 7–10 сантиметров.

Добрый день, сеньора (исп.).

Иди с Богом (исп.).

Песн. 2:12 в Синод. пер.

Ис. 40:8 в Синод. пер.

1 Кор. 15:51 в Синод. пер.

1 Кор. 15:53 в Синод. пер.

По Фаренгейту.

Backra – обозначение белых людей у ямайцев.

Император (исп.).

Боже (исп.).

Он мой сын (исп.).

Я ищу своего сына (исп.).

Благословит тебя Бог (исп.).

Большое спасибо (исп.).

La Estrella – звезда (исп.).

Эй! (исп.)

Давай, парень! (исп.)

Да здравствует перешеек! (исп.)

Мясные лавки, пекарни и аптеки (исп.).

Старая Панама (исп.).

Как ноготь и плоть (исп.).