Родионовский институт благородных девиц, Казань, Казанская губерния, 1890 г.

————

Процессия учениц двигалась через двор к маленькой часовне на утреннюю молитву. Шли, как полагается, попарно. Впереди всех вышагивала классная дама — мадам Дюпон. По-русски она говорила с большим трудом, но, казалось, не придавала этому никакого значения и всегда командовала громко, чтобы её слышали все воспитанницы без исключения:

— Vite, vite, быстрее, s'il vous plaît! Головы haut, вверх, не сутулить! О, mon Dieu, что за désordre, порядок держать, mesdemoiselles!

Анна шла во втором ряду вместе с Анастасией Черкасовой — единственной девочкой из всего класса, кто относился к Анне с добротой и участием. И то с большой осторожностью, чтобы не попортить отношения с другими воспитанницами. Насте не хотелось потерять и без того зыбкую репутацию, с таким трудом отвоёванную в их маленьком обществе. Быть бесприданницей — сама по себе участь незавидная, а вдобавок дружить с такой же бесприданницей это уже, простите, mauvais ton*.

Анна Сергеевна Некрасова как раз и была бесприданницей. Дворянка без титула и будущего, отец её совсем разорился на убыточных акциях, потерял почти всё и с трудом оплачивал обучение дочери — бывает ли ещё хуже? Вряд ли. Но Анна старалась не роптать и не вешать нос, училась прилежно и каждое утро просила Боженьку дать здоровья папеньке, Сергею Степановичу Некрасову, дабы жил долгие лета и не отчаивался. Кроме него, у Аннушки почти никого и не осталось. Разве что родная тётка, отцова сестра, Юлия Степановна — вдовая и тоже давно бедствующая. Папенька заботился также и о ней — добрая душа.

Так что Анна старалась изо всех сил. И старания её не прошли даром. Особенно в части неприязни со стороны некоторых девиц. Взять хотя бы Варю Голицыну и Катерину Ростовцеву — уж им-то Анечка точно поперёк горла давно встала, точно рыбная кость. Ни минуты не проходило, чтобы обе богатые наследницы знатных родов не начинали шушукаться за спиной у Некрасовой.

Вот и сейчас, идя в самом конце процессии, благородные девицы зашептали о своём:

— Слыхала, как Сова вчера нашу Анечку восхваляла? В пример ставила, красовала и так, и эдак… — прошипела Варюша.

— Слыхала-слыхала. Все слыхали, — подтвердила Катенька. — Уж на что много чести бесприданнице. А всё за что, позвольте спросить? За стишки какие-то…

Совой ученицы прозвали Лидию Матвеевну Ковалёву — преподавательницу литературы. Вчера Аннушка решила выслужиться перед ней и представила на суд классу стихи самого Пушкина в переводе на немецкий. Лидия Матвеевна пришла в такой восторг, что до конца урока только и было слышно, что об Анне Сергеевне. Ну, сами посудите, кому такое понравится?

— Ничего-ничего, — фыркнула Варечка, — посмотрим, какими стишками она запоёт, когда проснётся с тараканом на лбу.

— С тараканом?.. — изумилась Катерина, в который раз поражаясь храбрости подруги. — Натуральным тараканом?..

— Натуральным, — ехидно подтвердила Голицына. — Я у сторожки видала одного. Изловим и…

— Кто там шептать?! — оборвала мадам Дюпон, оборачиваясь. Подруги резко притихли и опустили глаза долу. — C'est inadmissible! Молчать, я сказаль! На молитва идем, святой момент, aucun rire, никакого смеха! Marchons, идем, идем!

Анна глубоко вдохнула. Она догадывалась, о чём могла вестись речь — не первый год училась она в этом классе. До выпуска оставался последний год. Ещё немного, и она покинет стены института, а там уж и работу какую-нибудь найдёт, и папеньке помогать сможет, и всё у них наладится, обязательно. Она ведь так усердно молится, а Боженька всё слышит, Боженька её не оставит.

Процессия добралась до часовни, и наступил священный, почти интимный момент — каждая воспитанница погрузилась в свои мысли. Шестнадцать пар глаз синхронно закрылись, шестнадцать девичьих уст зашептали божье слово. Анна всей душой отдавалась действу. Она верила, чисто и искренне, что счастье её не за горами.

После молитвы воспитанницы отправились на завтрак. Кормили в Родионовском институте скромно, даже скудно — даже в трапезах ощущалась строгость, которой здесь придерживались во всём.

За общим столом воцарилось полное безмолвие. Даже Голицына и Ростовцева притихли, лишь изредка бросали косые опасные взгляды на Анну. Она старалась не обращать внимания. Её выдержке можно было бы позавидовать, хотя на деле она вызывала ещё больше раздражения. Варечка и Катенька прямо-таки мечтали однажды вывести Некрасову из себя — дабы показала она истинную свою личину, ведь не может бесприданница быть настолько благородной — у неё просто нет на то права, и особенно средств.

Когда завтрак уже подходил к концу, в трапезную неожиданно вошла Сова — та самая преподавательница литературы, Лидия Матвеевна. Она подошла к мадам Дюпон и что-то тихо шепнула на ухо. У той слегка вытянулось лицо. После чего классная дама объявила, спокойно и твёрдо:

— Mademoiselle Некрасова, s'il vous plaît, подойти ко мне. Sortez, пожалуйста, doucement, без шум. Nous parlerons en privé.

Все воспитанницы за столом переглянулись. Особенно навострили уши Голицына и Ростовцева. Что за срочность? Прямо во время еды куда-то идти? Что же натворила эта наглая выскочка? А если натворила, отчего мадам Дюпон так спокойна?

Анна глянула на свою единственную подругу. Настя постаралась убедительно, но не слишком заметно для остальных подбодрить:

— Иди-иди, Анечка. С богом.

С богом… Да, лишь на бога-то и оставалась вся надежда, когда Анна поднялась со своего места и направилась к мадам Дюпон. Сова почему-то приобняла девушку за плечи и увлекла за собой к выходу из столовой. Аня ещё не понимала, почему, но сердце её в тот момент уже упало в пятки.

——

* — «моветон» — проявление дурного тона, неприличное поведение.

Оказавшись по другую сторону двери, Анна с тревогой воззрилась на преподавательницу:

— Что случилось, Лидия Матвеевна?

— Анна Сергеевна, — начала та полушёпотом и тут же прервалась. Затем протянула девушке письмо со словами: — Прочти, Анечка.

Такое обращение не могло быть чем-то обычным, а значит, и ситуация обрисовывалась весьма щекотливой. Анна тотчас поняла, что послание её вряд ли обрадует. Тем не менее, приняла бумагу в свои руки и стала читать:

«Милая моя Аннушка,

С тяжким сердцем берусь я за перо, дабы поведать тебе о горестных событиях, постигших наш дом. Душа моя разрывается, но долг сестры и тётки побуждает меня открыть тебе правду, сколь бы печальной она ни была.

Твой батюшка, Сергей Степанович, пребывает в великой скорби и недуге. Здоровье его, подточенное заботами и невзгодами, ныне окончательно пало. Доктора не дают утешительных надежд, и он, бедный, слёг, не в силах подняться с одра болезни. Но сие не единственная беда, что обрушилась на нас. Дела наши, и без того расстроенные, пришли в совершенный упадок. Имение наше обременено долгами, и твой отец, несмотря на все старания, не в состоянии более нести бремя содержания твоего в Институте.

О, милая Анна, как больно мне писать сии строки! Ты, верно, понимаешь, сколь высоко ценил твой батюшка твоё воспитание, желая видеть тебя образованной девицей, достойной нашего имени. Но судьба, увы, неумолима, и ныне мы лишены возможности продолжать твоё обучение. Я умоляю тебя, дитя моё, не держать зла на отца твоего, ибо он страдает не только телом, но и душой, сознавая, что не может исполнить сей долг пред тобою.

Посему прошу тебя, голубушка, с покорностью принять сию весть. Я уведомила начальницу Института, дабы она дозволила тебе покинуть заведение в ближайшее время.

Пиши мне, милая, и да хранит тебя Господь в сей трудный час. Слезы мои падают на сие письмо, но я верю, что твоя сила духа и добродетель, воспитанные в Институте, помогут тебе перенести испытания.

Твоя любящая тётка, Юлия Степановна Некрасова»

Покуда Анна пробегала глазами строки, написанные дрожащей рукой тётки своей, позади из дверей столовой показались любопытные носы других воспитанниц. Первыми дисциплину, разумеется, нарушили Голицына и Ростовцева, а за ними по пятам поспешили остальные, влекомые интригой. Даже гнев мадам Дюпон не смог им помешать.

Девицы окружили Анну. Варюша выглянула из-за плеча поражённой недобрыми вестями девушки и быстро уловила суть сообщения. Ей хватило и пары фраз, чтобы понять, насколько близко долгожданное торжество справедливости.

— Что такое, Анна Сергеевна? — поинтересовалась Голицына с деланным сочувствием. — Неужто папенька твой совсем сдал?

— Не может быть! — притворно всплеснула руками Катерина, едва сдерживая ликование. — Стало быть, сударыня Некрасова боле не сможет продолжить с нами обучение?! Какая жалость!

Они обе чуть не покатились со смеху.

— Тише! — попыталась пристыдить их Сова. — Девушки, как вы себя ведёте? Побойтесь бога.

— Отчего ж нам его бояться? — возразила Варвара. — Боженька справедлив, и каждому даёт по заслугам, — она небрежно пожала плечами и сделала самое невинное лицо.

Меж тем Анечкино лицо всё больше бледнело, а в ушах у неё стоял монотонный шум. Она больше не может учиться… Ей придётся покинуть Институт… Она не закончит учёбу, не сможет найти приличную работу, не сможет помочь отцу… Ещё неизвестно, насколько плох её отец… Доктора не дают утешительных надежд? Как же так?.. Папенька был почти здоров, почти ни на что не жаловался, а тут…

— Кажется, вам, Анна Сергеевна, пора вещички собирать, — безжалостно подливала масла в огонь Катерина, хотя увещевала тоном вроде бы милым и сочувственным.

Но тут нужно было бы стать и глухим, и слепым, чтобы не различить в её интонациях истинной сути. Просто Анна в тот момент ничего не слышала и не различала перед собой. Она стояла у края длинной мраморной лестницы, а перед глазами её всё плыли и плыли прочтённые строчки. Смириться с судьбой в одночасье не получалось — слишком уж тяжкой была эта новость.

А вот для злопыхательниц настал самый лакомый момент расправы. Им показалось, что Анна недостаточно впечатлена известиями, и стоит её подтолкнуть к решительным действиям. Подтолкнуть — в прямом смысле.

— Давай мы тебя проводим в спальню, чтобы ты смогла поскорее собраться, — заботливо предложила Варя и схватила Некрасову под локоть.

— Да-да, мы поможем, — поддакивала подруге Катя, встав по другую сторону от их излюбленной жертвы.

— Ну же, не будем медлить, — давила Голицына.

И в этот момент что-то рухнуло в сознании Анны. Она так устала от бесконечного ёрничества, издёвок, глумления, так глубока оказалась её рана, на которую продолжали сыпать пуды соли, что психика её надломилась, а безупречное воспитание наконец дало сбой.

— Ах, оставьте меня! — вскрикнула Анна и выдрала свою руку из цепких пальцев подлой Голицыной. — Оставьте!

Анна дёрнулась и сделала шаг, отступая прочь. Она лишь хотела остаться сейчас одной, совсем одной, сжиться со своей бедой принять, осмыслить, в тишине и покое. Но в ту самую секунду, как нога её произвела движение, участь её уже была предрешена. Стопа так и не опустилась на твёрдую поверхность, а провалилась в пустоту. После чего тело по инерции наклонилось, и девушка полетела вниз — прямо к немилосердной веренице ступеней, каждая из которых таила смертельную опасность.

— Анна! Анна! Анна! — раздались крики, девичий визг.

А затем и топот ног, и душераздирающие всхлипы. Кое-кто из девушек лишился чувств, другие зарыдали. Настя прорвалась к лежащей на холодной мраморе подруге, схватила её за плечи, принялась трясти, крича сквозь слёзы:

— Анечка! Анюта! Анна!..

Но Анна ничего этого уже слышать не могла.

Казанское Суворовское военное училище, Казань, наши дни

————

— Анна Петровна! Анна Петровна! Подождите! — окликнул меня голос Миши Николаева.

Я обернулась и натянула улыбку. Не хотела, чтобы парень заметил, с каким ужасом я только что глядела на ступени этой проклятой лестницы.

Уж сколько на её счету поломанных носов и ушибов — вряд ли кто-то подсчитает. За двести лет существования этого здания наверняка скопился приличный список. А для меня в принципе любая лестница — особый вид боли, и тем более такая — отполированная тысячами ног до состояния катка.

Я, конечно, всё понимаю: историческое здание, живая легенда — нужно уважать и ценить. Раньше тут располагался родионовский Институт благородных девиц. Ещё моя прабабка здесь обучалась. Стало быть, у меня с этим местом особая, личная связь, можно сказать. И звали её тоже Анной — в её честь мне имя-то и выбрали, бабушка настояла — в память о матери, которую рано потеряла. Бабушка мне поведала, что как раз на этих ступенях её родительница чуть богу душу не отдала, еле спасли, а потом на всю жизнь хромой осталась, вот как.

И вообще, у той Анны жизнь сложилась незавидной и недолгой: после падения она потеряла не только здоровье, но и всё остальное. Жила в глубокой бедности, перебивалась грошовыми заработками, замуж так и не вышла, вот хотя бы ребёнка смогла родить. Однако материнство её быстро оборвалось: уже через три года Анна слегла с тифом и окончательно покинула этот свет, а моя бабушка осталась сиротой, не знавшей материнской любви.

История очень печальная, а для меня ещё и знаковая. Порой мне казалось, неудачи той неизвестной мне женщины каким-то образом повлияли на меня. Кто его знает, как это работает, но факт в том, что однажды меня пригласили работать преподавателем немецкого именно сюда — в Казанское Суворовское училище, а через какое-то время моя жизнь пошла под откос. Сначала упала с лестницы (нет, не с этой, с другой, в метро неудачно упала, поскользнувшись в толпе), сломала шейку бедра и стала хромать. С тех пор хожу с тростью, хотя мне всего пятьдесят, а суставы уже ни к чёрту.

А затем грянул новый гром — рухнула моя семейная жизнь. Оказалось, муж мой решил на старости лет уйти к молодой.

— Ну, Ань, ну, сама посуди: я ещё мужчина хоть куда, а ты вон — с костылём еле ходишь, — заявил мне Костя и поморщился.

И это после тридцати лет брака! Можете себе такое представить? То есть когда у него поясницу защемило пару лет назад, и он фактически лежачим был, я его выхаживала, обслуживала, пылинки сдувала, то была самой лучшей, самой любимой женой, Анечкой, солнышком, лапочкой. А когда сам оправился, и я в беду угодила, он тут же быстро нашёл мне замену. Чего со старой и дряхлой возиться? У него же вся жизнь впереди! А я… А я вот как-то справляюсь, одна, хромая и разведённая.

Зато меня ученики любят — этого уж не отнять. Тут мальчишки все, как на подбор, вежливые, статные, образованные, умные — суворовцы, одним словом. Жаль только мой собственный сын выбрал совсем другую профессию — стал работать с отцом, в его автомастерской, и после нашего развода с Костей, Кирилл тоже от меня отдалился.

— Мам, ты просто… слишком самостоятельная, понимаешь? — объяснил сын.

Но я так и не поняла, что значит «слишком самостоятельная»? Это в смысле как? Ну, как можно быть СЛИШКОМ самостоятельной?..

— Анна Петровна! — подбежал Миша с широченной улыбкой. — Давайте я вам помогу спуститься?

Я только нахмурилась:

— Спасибо, Миш. Я справлюсь.

— Да давайте, мне несложно…

— Ты лучше на занятия иди, — возразила я, — не то опоздаешь. И не забудь, что сочинения на немецком должны быть готовы к понедельнику.

Николаев засмеялся:

— А я думал, вы мне поблажку сделаете!

— Никаких поблажек, Миша.

— Анна Петровна, я же шучу, — почти обиделся парень.

— А я — нет, — назидательно заявила я и вновь мысленно прикинула, как бы мне так аккуратно спуститься — сегодня бедро как-то по-особенному шалило, опять стало ныть. — Иди-иди, Миш.

Николаев поглядел на меня уже без улыбки:

— Анна Петровна, я же как лучше хочу…

— Я тоже. Поэтому и говорю тебе: не валяй дурака, займись делом. А я сама справлюсь.

Он вздохнул и отвернулся. И вдруг, уже отходя, бросил напоследок:

— Слишком уж вы самостоятельная…

— Чего? — ещё сильнее нахмурилась я.

— Хорошего вам дня, Анна Петровна! — тут же исправился Миша и снова широко улыбнулся. — Спасибо за урок! Вы — лучшая!

Ага, конечно, лучшая… Такая лучшая, что никого рядом не осталось… Интересно, с лучшими всегда так происходит?..

Эх, ладно. Пора уже спуститься с этой чёртовой лестницы и доковылять до первого этажа, а оттуда отправиться домой, где меня, увы, никто не ждёт…

Деваться было некуда. Вопроса «идти или не идти» даже не стояло. Лифтов в историческом здании нет, а летать по воздуху не предусмотрено моей человеческой сутью. Так что решаться и раздумывать можно было сколько угодно, а сделать шаг навстречу скользкой неизвестности всё равно бы пришлось.

Сделав глубокий вдох, я опустила ногу на первую ступеньку, затем — ещё более медленно и осторожно — на вторую. Впереди меня поджидали ещё несколько десятков таких же микро-испытаний.

Ну, что, в конце концов, со мной сегодня такое? Я ведь проделывала это тысячу раз — и на здоровых ногах и уже с палкой. С чего вдруг сегодня такая паника?

Не знаю… Называйте, как хотите, а внутри у меня с самого утра билось какое-то нехорошее предчувствие. Может, атмосферное давление? Пятна на солнце? Ретроградный Меркурий?

По-хорошему, ни в какие такие вещи я никогда не верила. Я женщина современная, образованная, педагог со стажем. Специализируюсь на языках: французский и немецкий — моя особая любовь. На английском тоже прилично изъясняюсь, но не на преподавательском уровне. Можно сказать, я — полиглот и вдобавок преподаватель, который не ненавидит свою работу, даже спустя тридцать лет стажа.

Думаете, таких много? Возможно, я вас разочарую, но многие преподаватели, особенно те, кто идут работать с детьми, вскоре понимают, что не любят своё дело. Они терпят, ноют, бывает даже срываются на учеников, но чем дальше, тем хуже. И таких, увы, немало. Потому что без любви тут никак, правда.

Я же искренне люблю то, что делаю. В каком-то смысле именно работа не дала мне уйти в депрессию после развода. И тут всё было бы почти идеально, если бы не эта чёртова лестница. Ну, за что мне это, Господи?..

Я собралась с духом и двинулась дальше. Потихонечку-полегонечку, аккуратненько…

Внезапно раздался звонок мобильного. Я чертыхнулась, чуть не выронила свою трость и едва не потеряла равновесие.

Да что ж такое-то?!..

Одной рукой вытащила звенящий аппарат, а второй вцепилась в перилла покрепче. Трость сунула подмышку и поднесла экран к лицу, чтобы узнать, кому я понадобилась.

«Константин Панин» — значилось на определителе. Это, стало быть, мой бывший муж. Я его переименовала сразу после его заявления, что дальше нам не по пути. Хотелось, конечно, обозвать его совсем нелицеприятно в записной книге, но решила не осквернять хотя бы то хорошее, что когда-то было между нами.

— Алло?

— Привет, Ань. Как дела?

— Нормально, — сухо ответила я, не желая долго продолжать разговор. — Ты по делу или как?

— Да не то чтобы…

— Кость, если нет ничего срочного, ты не мог бы перезвонить? А то мне сейчас говорить не особо удобно…

— Я на минутку, — перебил бывший супруг и тотчас перешёл к делу: — Знаешь, мы тут с Леночкой свою квартиру обставляем…

«С Леночкой»… Леночка — это та самая молодуха, к которой свалил мой благоверный. Леночке, на моей памяти, лет двадцать. И что такой сопливой девчонке понадобилось от пятидесятилетнего мужика, для меня до сих пор загадка.

Впрочем, Константин ведь не с пустыми руками к ней ушёл. Наша семейная квартира после развода осталась мне. Но вот всё остальное — машина, дача и общие накопления в банке на счёте Панина — отошли ему. Можно было бы пободаться и через суд добиться чего-то ещё, но я не стала. Мудрее было сохранить нервы и время, я ведь в момент развода как раз в больнице лежала и ждала операцию на бедре. В общем, мы с Костей разошли полюбовно. Вроде бы…

— Решили снять новую, побольше, пока дожидаемся окончания ремонта в собственной, — продолжал Панин, а я слушала, хотя не совсем понимала, для чего мне вся эта информация. — Знаешь, молодой семье лучше иметь достаточно пространства. К тому же Леночка сказала, что хочет собственную комнату. Я решил, что это разумно…

— Кость, — перебила я, — это всё, конечно, очень интересно, но поясни, пожалуйста, причём тут я?

— А, ты? Ты абсолютно ни при чём, Ань, — заверил Костя бархатным голосом. — У нас всё замечательно, и у тебя, надеюсь, тоже.

— Очень рада за тебя. Так зачем ты звонишь?

— Хочу попросить тебя о маленьком одолжении.

— И что за одолжение? — я откровенно напряглась.

— Да пустяки, — отмахнулся Панин с легкомысленным смешком. — Хочу позаимствовать из нашей с тобой квартиры кое-что из мебели. Скажем, кресло, диван, стол и… холодильник.

От шока я не смогла произнести ни слова в ответ.

— Ань, ты тут?

— Я-то тут, — кое-как выдавила, — но ушам своим не верю, что ты хочешь забрать половину моего имущества. С какой стати, вообще?

— Ну, имущество это не твоё, Ань, давай будем честны. Имущество это я в основном покупал на свои деньги. Твоей зарплаты, дай бог, на коммуналку хватало. А я всегда приносил в дом намного больше.

— Да что ты говоришь? А то, что я фактически одна воспитывала ребёнка, и на мне всегда держалось всё хозяйство, ты не забыл? Это что, уже не считается?

— Аня, не нервничай, я ведь и так отписал тебе целую квартиру. Ты должна быть счастлива.

— Квартиру, которую ты сейчас пытаешься разворовать?! — тут у меня наконец прорезался голос, и я окончательно перестала мямлить.

— Не разворовать, а позаимствовать собственные же вещи! — Костя тоже повысил тон. — Сейчас я не хочу покупать всё новое! Это съёмная квартира, но в ней нет мебели. Её и так придётся обставлять до тех пор, пока не закончится ремонт в новостройке. Ещё минимум полгода придётся подождать. А как только переедем, я тебе всё верну. Как-нибудь перетерпишь, Аня!

— Так почему бы не перетерпеть тебе и твоей Леночке?!

— Потому что это моя мебель! Ты всё равно живёшь одна! Как-нибудь выживешь без дивана!

— А ты, значит, не выживешь? — у меня что-то оборвалось в душе, больно так и жестоко. И настолько обидно, что никакими словами не передать.

— Ань, ты и так слишком хорошо устроилась, — вдруг заявил Костя абсолютно чужим равнодушным голосом. И мне почему-то показалось, что это говорит не он — не совсем он. Это будто бы чужие слова, которые Костя повторил за другим человеком. — При нашем раскладе ты вообще могла остаться без всего. Но я поступил благородно — оставил тебе целую квартиру, хотя сам живу на съёмной. А у меня молодая семья, Аня. Тебе на пенсию через пару лет, уж как-нибудь перекантуешься. Но ставить палки в колёса другим — тупо и бесчеловечно. Если ты сама несчастна, не надо портить жизнь остальным.

— Что?.. — голос снова сел, а в грудной клетке сердце как-то странно дёрнулось, а потом замерло.

— Аня, — выдохнул Костя со смесью разочарования, презрения и раздражения, — я и так полжизни на тебя угробил. Дай мне хоть остальную часть жизни прожить нормально, без твоих вот этих психов.

Я молча помотала головой. Кажется, вообще перестала воспринимать, что именно и зачем говорит мужчина, с которым я тридцать лет делила общую постель, которому подарила сына и всю себя, которому всегда была верна — от первого дня до последнего.

— Короче, — жёстко заявил Панин, — я уже выехал к тебе, грузовая машина уже на месте. Ключи у меня есть. Загружу всё, что мне надо, и больше тебя трогать не буду. Просто хотел предупредить, чтобы ты не удивлялась.

— Костя, но… — почти шёпотом произнесла я, до конца не понимая, что же хочу сказать. Уже язык едва ворочался, а перед глазами начало темнеть.

— Всё, Ань. Пока, — раздалось в ответ из трубки, после чего звонок оборвался.

А я осталась стоять всё на той же лестнице, не чувствуя ног, и да и вообще больше ничего не чувствуя. Пальцы ослабели настолько, что мобильный вывалился из пальцев. Упал на мраморную поверхность. Кажется, был какой-то шум — то ли треск, то ли просто глухой удар — возможно, раскололся экран, не знаю.

В тот момент я ничего не знала. Совсем ничего. Стояла с открытыми глазами, но ничего не видела перед собой. Лишь тьму.

Снова послышался какой-то звук — похоже, трость вывались, а моё тело стало медленно оседать вниз. Я теряла сознание или вроде того, хотя прежде ни разу не падала в обмороки. Впрочем, происходящее было сложно осознать. В ушах стоял гул, сердце как-то сильно закололо — не больно, но жутко неприятно, и дышать стало как будто бы тяжелее.

— Анна Петровна?.. Анна Петровна!.. — меня кто-то звал, но кто, уже было неважно.

Ничего важного не осталось. Лишь темнота перед глазами и тело, которое я абсолютно не контролировала. Разум заволокло дымкой, боль в душе проросла в каждую клетку.

Как же так? Почему?..

В ту секунду эти вопросы застряли где-то на границе двух реальностей. А потом я закрыла глаза. И… что-то легонько толкнуло меня в спину — или так только показалось?..

Падения я не ощутила. Однако осознала чётко и наверняка — я падаю, падаю с этой проклятой лестницы.

Если вы спросите, что чувствует человек, покидая земную жизнь, то я бы ответила: «Ничего». Да, вот совсем ничего — ни страха, ни паники, ни горечи, ни обиды. Говорят, все прожитые дни мелькают перед глазами за секунду. Не знаю, то ли мне так не повезло, то ли наоборот — повезло, но у меня ничего не мелькало.

Однако я знала, что умерла. Просто знала и всё. И от такого знания мне было ни горячо, ни холодно.

Но когда в мою грудь неожиданно ворвался кислород, вот тут я всерьёз напряглась. И запаниковала.

— Анна Сергеевна! Анна Сергеевна!..

И горла вырвался судорожный стон. А вместе с ним оглушила боль — в бедре, в моём травмированном бедре. Я разом вспомнила не столько жизнь целиком, сколько те жуткие месяцы, когда фактически училась заново ходить. Врагу не пожелаешь такое пройти.

— Анна Сергеевна! Вы слышите меня?!..

Я-то, конечно, слышала, но не слушала. Потому что схватилась за ногу и вновь застонала.

— Не двигайтесь! Прошу вас, не двигайтесь! — умолял незнакомый женский голос. Кажется, эта же женщина взяла меня за плечи и попыталась снова уложить на спину.

То есть — я лежала на спине?..

— Прасковья, vite, vite, принеси воды, сейчас же! — донёсся голос уже другой женщины. Она говорила быстро, чуть «в нос» и, как бы это сказать, с каким-то акцентом. Навскидку — французским. — C'est urgent, нужно très rapidement! Pour mademoiselle Некрасова, о, mon Dieu, никакого retard! Беги, s'il vous plaît! Прасковья, vitе!

С трудом, с огромным, надо заметить, трудом, я подняла веки.

Хм, странно… Я ведь вроде умерла… Ну, что ж, значит, ошиблась.

— Анна Сергеевна, как вы себя чувствуете? — заглянула мне в лицо женщина, которая говорила на чистом русском.

Голос у неё был ласковым, тонким, а лицо, насколько получилось разглядеть, миловидным и каким-то чистым, благородным. Такие черты в современном мире встретишь нечасто — спокойные, утончённые, прямые. Так и хочется сказать — аристократические черты светской дамы.

— Паршиво… — выдохнула я, ещё не до конца не придя в себя.

Женщина слегка вздрогнула, умные серые глаза чуть расширились.

— Chère Лидия Матвеевна, mademoiselle Некрасова, hélas, pas en état, не в себе пока. Mon Dieu, она très bouleversée! Надо doucement, осторожно, oui? — снова прозвучал голос француженки.

Теперь я была уже полностью убеждена, что эта незнакомка так странно изъясняется, потому что её родной язык французский. Хорошо, что у меня не отшибло память, и смысл её ломаных реплик был более-менее понятен. Она говорила о некой мадмуазель Некрасовой. Интересно, здесь ещё кто-то есть?..

Я повернулась к француженке, пытаясь разглядеть её замыленным взором, а заодно увидеть и других участников этой странной сцены. Если зрение меня не подвело, то в комнате находились лишь мы втроём.

А, кстати, что это за комната?.. И почему присутствующие женщины так необычно одеты?..

— Анечка, — снова обратилась ко мне русская барышня, — прошу вас, не переживайте. Доктор скоро придёт.

— Доктор — это хорошо, — проронила я и осторожно прищурилась: — А вы кто?

В серых глазах тотчас заблестели слёзы. Француженка в углу ахнула и, кажется, подавила вскрик.

— Ничего не помнить… Mon Dieu!.. Ничего не помнить… Катастрофа… — забормотала она, прижимая руки к сердцу. — Mon Dieu!.. Aidez-nous, s'il vous plaît, помоги, помоги…

— Анечка, — позвала первая, отвлекая от стенающей иностранки, — посмотри на меня, молю.

Я вновь перевела взгляд на неё и несколько раз моргнула. Теперь это лицо показалось немного знакомым… Впрочем, неудивительно — она ведь даже знала, как меня зовут. Правда, «Анечкой» меня уже давненько не называли.

— Разве не признаёшь меня, душенька?

— Нет, — честно ответила я, даже немного стыдно стало. Не люблю огорчать хороших людей, хотя окружающее всё больше походило на какой-то театр абсурда.

Мало того, что две незнакомые женщины почему-то были наряжены в платья какой-то очень бородатой эпохи, так ещё и обстановка в комнате наконец стала более ясна, и я убедилась, что комната эта не похожа ни на одно из знакомых мне прежде.

Хотя… Погодите-ка… Вот эта лепнина на потолке…

— Кошмар!.. Скандаль!.. Катастрофа!.. — не унималась француженка, чуть ли не рыдая.

— Мадам Дюпон, прошу, потише, — взмолилась русская. — Всё будет хорошо. С божьей помощью… — она покосилась на меня и перешла на самый ласковый тон: — Анна Сергеевна, вы только не волнуйтесь…

— Да я и не волнуюсь, — сказала я и поморщилась от боли. — Вот только я не Сергеевна, а Петровна.

При этом заявлении француженка приглушённо взвизгнула. Приглушённо — потому что закрыла себе рот ладоням. Но я хотя бы уже знала, как её зовут — мадам Дюпон, да, так и есть — классическая французская фамилия.

— Катастрофа… — снова повторила она тихо по слогам.

— Анечка, — заговорила русская барышня, — ты не торопись. Папенька твой — Сергей Степанович. Стало быть, ты — Сергеевна, как есть. Мадам Дюпон, подтвердите, пожалуйста.

— Oui, oui! — усердно закивала головой француженка. — Так и есть, c'est exact! Je confirme, о, mon Dieu, совершенно верно!

Я поочерёдно смерила взглядом сначала одну дамочку, затем вторую. Они — сумасшедшие? Ну, если француженка ещё немного смахивала на женщину при нервном срыве, то русская держалась уверенно, хоть и была напугана.

— А меня зовут Лидия Матвеевна Ковалёва, — наконец представилась она и мягко улыбнулась.

— Очень приятно… — проронила я, ещё не понимая, как ко всему этому относиться. — То есть… Я, по-вашему, Анна Сергеевна?..

— Как есть! Как есть! — обрадовалась Лидия Матвеевна. — Анна Сергеевна, душенька наша!

Француженка и всхлипнула, и засмеялась одновременно. Точно чокнутая.

Я решила, что лучше иметь дело с Ковалёвой — она и говорит внятнее, и вообще вызывает больше доверия, хотя утверждает совершенно непонятные вещи.

— Анна Сергеевна… — повторила я задумчиво, следя за реакцией Лидии Матвеевны.

— Да! Да! Анечка! Анна Сергеевна! Вспомнили наконец? Анна Сергеевна Некрасова! Ну? Теперь-то всё в порядке?

Она уставилась на меня с надеждой. А я окончательно поняла, что ничего не в порядке. Потому что Анна Сергеевна Некрасова — это моя прабабушка. Моя. Прабабушка. Жившая аж конце девятнадцатого века…

Нет-нет-нет-нет…

Всё, конечно, хорошо, но такие выкрутасы мне не нравятся.

Ну, какая Анна Сергеевна? Откуда вообще кто-то мог вспомнить о моей прабабушке?

— Это розыгрыш, да? — спросила я у Ковалёвой, хотя ответ как бы лежал на поверхности — она уже всем видом показывала, что убеждена в своём амплуа на все сто.

— Что вы, Анна Сергеевна?.. — проблеяла она, натурально бледнея. Ну, гениальная же актриса! — Как можно?..

— Ро. зы… раш?.. — неумело повторила мадам Дюпон — ещё одна «окароносная». — Что то есть?..

— Да ладно вам, — махнула я рукой и снова скривилась — боль в ноге опять напомнила о себе. Как ни крути, а болело по-настоящему, без всяких шуток. — Это мальчишки ведь придумали, да? Суворовцы мои?

Я сама усмехнулась этой догадке — ну, как я сразу-то не поняла? Я же всё ещё в своём училище! И комнату эту помню! Да-да! У нас тут что-то вроде коморки организовано. Правда, обои другие… Как их так быстро успели переклеить? Да и весь хлам как-то шустро вынесли… Но комната та же — гарантирую!

— Су… су… во… роцы? — силилась произнести француженка. Акцент она, конечно, гениально изображала. А какое недоумение на лице?! Станиславский аплодировал бы стоя! — Су. воров?..

— Суворов, Суворов, — подтвердила я и тихо рассмеялась. Смеяться громко было опасно для моей травмированной ноги. — Так где камеры? Где ведущий шоу? — весело поинтересовалась у двух озадаченных дам.

Те переглянулись между собой. Мадам Дюпон опять всхлипнула, а потом запричитала уже на знакомой смеси русского и французского:

— Катастрофа, mon Dieu! Катастрофа!

Побелевшее лицо Ковалёвой я даже не берусь описать словами. Где ж такие таланты отыскались? Вот всегда знала, что моя родная Казань богата на потрясающих людей! Честное слово, никакая Москва в подмётки не годится.

— Катастрофа!.. — стенала мадам Дюпон, заламывая руки.

Лидия Матвеевна ринулась её успокаивать, а мне так весело стало. Только уж больно затянули розыгрыш. Когда кульминация?..

— Вот, барышня! Как просили! Водицы принесла! — влетела в двери пухлая розовощёкая женщина в платье и переднике явно не из двадцать первого века. Она застыла в дверях при виде моей широкой улыбки и зачем-то перекрестилась. — Слава боженьке, уберёг, уберёг…

— А сколько у вас человек в труппе? — поинтересовалась я.

У актрисы, изображавшей служанку, слегка отвисла челюсть.

— Л..лидия М. матвеевна… — заикаясь, обратилась она к Ковалёвой. — А что же это?..

— Всё хорошо, Прасковья. Всё хорошо, — уговаривала она.

— Нехарашо! — взорвалась мадам Дюпон. — Где харашо, mademoiselle Кавалёва?! Нет харашо!

— Да не кричите вы так, — попросила я и попыталась перелечь набок, не получилось. — У меня же голова сейчас лопнет. Ладно, поприкалывались и хватит.

Я решила, что надо бы этот прекрасный иммерсивный спектакль останавливать. Шутки шутками, а врачу мне и правда показаться будет не лишним. А ещё бы в дамскую комнату сходить. Я неловко переползла к краю кровати (всё-таки на кровати я лежала — и это успели притащить сюда, ну, дают…), стала спускать ноги на пол…

— Куда же вы, Анна Сергеевна?! — воскликнула Ковалёва и бросилась ко мне.

Да они все трое бросились — и француженка, и русская, и служанка с кувшином. Только мне стало совершенно не до них. Потому что моё внимание привлекли чулки, которые обтягивали мои ноги. Уже сами по себе чулочки были весьма затейливыми, но куда интереснее выглядело то, что они непосредственно обтягивали — ну, то есть мои нижние конечности.

Возможно, я ударилась головой... Но я что-то не слышала, что от удара головой размеры стоп резко уменьшается. А я, знаете ли, та самая женщина, которая привыкла твёрдо стоять на ногах благодаря сорок первому размеру.

Однако стопы, на которые я сейчас смотрела, и которыми (как ни странно) шевелила были размера не больше тридцать шестого — совсем миниатюрные по сравнению с моими «ластами».

Я так и замерла, уставившись на собственные ноги. Три обеспокоенные женщины сгрудились вокруг меня.

Картина маслом…

— Анна Сергеевна!.. — пыталась дозваться до меня Ковалёва.

— Mademoiselle Некрасова?.. — звучал с ней одновременно голос мадам Дюпон.

Лично расслышала лишь то, что говорила Прасковья:

— Анечка, душенька, что?.. Плохо, да?.. Водички?.. — она протянула мне кувшин.

Не глядя, я забрала предложенное из её рук и хлебнула водицы прямо из посудины. Трое дам резко замолчали.

А вот в моей голове начался настоящий хаос. Потому что не может быть такого, не может… Так не бывает…

С тем же кувшином в руках я неторопливо поднялась на ноги. Моя прабабушка была хромой. Недолго, но была. Она упала с лестницы — да-да, с той самой, откуда свалилась я после «душевной беседы» с моим бывшим мужем. Но ведь это же ничего не значит, правда?.. Просто совпадение. Просто ещё одно совпадение…

— Анна Сергеевна, вам бы прилечь да доктора дождаться… — уговаривала меня Лидия Матвеевна.

Однако я её не слушала и слушаться не собиралась. Хотя доктор сейчас был бы не лишним. Особенно, если он не только на человеческой анатомии специализируется, но и на человеческой психике. Ибо моя психика находилась в ещё более шатком состоянии, чем тело.

Итак, если это то, что я думаю (а я так на самом деле, конечно, не думаю), то у меня не получится ходить, потому что нога должна оказаться сломанной или как-то иначе сильно повреждённой.

Момент истины…

Я упёрлась в пол сначала носочками, затем поставила стопы полностью, медленно встала… Сделала шаг…

— Анна Сергеевна… — снова подала голос Ковалёва.

Я не ответила, а просто… пошла. Да, я шла. Не очень уверенно, чуть хромая, но шла. Ещё более непонятно… Ладно.

Тут мне пришла в голову другая идея:

— А здесь есть зеркало? — спросила у таращившихся на меня женщина.

Они втроём синхронно кивнули куда-то в угол. Глянув туда, я обнаружила шикарное старинное зеркало в пол в золочённой раме и двинулась к нему. Ковалёва, Дюпон и Прасковья гуськом последовали за мной.

Я шла и почти не дышала. Зеркало располагалось под таким углом, что, пока не приблизилась, я не могла увидеть своё отражение. А когда поравнялась с золочённой рамой, даже как-то страшно стало глядеть. Потому что я и знала, и одновременно не знала, что я сейчас там увижу. Однако желание докопаться до истины победило во мне.

Подняла взгляд. Тут же встретилась глазами со своим-не своим лицом. Захотелось закричать. Громко. В голос. Но вместо этого я подняла кувшин над головой и разом выплеснула на себя всю холодную воду.

Театральная пауза.

И, наверное, такие же театральные лица, замершие в гипертрофированном ужасе. Ну, это я только предполагаю, потому что на самом деле могу только догадываться, что происходило вокруг в тот момент. Ведь сама я пребывала в таком шоке, что ни в сказке сказать.

Кстати, о сказках. Только во всяких сказочных и фантастических сюжетах герои и героини могут переселяться в другие тела — на время или навсегда, зависит от фантазии автора. Я видела такие истории по телевизору и в некоторых книгах, хотя я не любитель подобного жанра.

История и языки — вот моя стихия. Вещи с одной стороны понятные, приземлённые и увлекательные, а с другой — глубокие, неоднозначные и живые. Я реалист и искренне интересовалась всегда тем, что можно объяснить, озвучить, потрогать, увидеть, ощутить.

Вот только вся штука в том, что в данный момент я ощущала настолько реальным и настоящим нечто, что никак не могло быть ни реальным, ни настоящим. Потому что так НЕ БЫВАЕТ. Но, вопреки логике, я слышала, видела, чувствовала, осязала настолько чётко происходящее, что не было никаких сомнений — это не сон.

А что тогда? Галлюцинация?..

Слава богу, галлюцинировать мне раньше не доводилось. Но я как-то читала, что порой такие явления действительно могут казаться очень и очень реальными. Одна проблема — в галлюцинациях, по моим сведениям, отсутствует прямая логика. То есть можно выйти за дверь, но обратно в ту же дверь возвратиться не получится.

А это, кстати, идея…

Дверь…

Всё ещё нетвёрдо стоя на ногах, я стала озираться. Вода капала с волос, бодрящий холодок морозил кожу. В глазах стояла лёгкая муть из-за головной боли, тем не менее, видела я всё чётко. И вскоре натолкнулась взглядом на то, что искала — дверь…

— Анна Сергеевна!.. — в который раз вскрикнула Ковалёва.

— Mademoiselle Некрасова! — завизжала француженка.

Прасковья тоже, кажется, завопила, но я уже неслась по направлению к выходу из этой комнаты, в которой творилось черти что, чему я никак не могла дать определения.

Бежать было неприятно, но терпимо. Во время своего недолгого побега я успела удостовериться, что бегаю весьма быстро, а тело моё (или не совсем моё) полно юной бурной энергии.

Нет, это точно галлюцинация…

— Постойте! Анечка!..

В ту же секунду я распахнула дверь с таким напором, что полотнище отлетело на петлях, но обо что-то ударилось.

— Ай! — раздался девичий голос.

Похоже, кто-то стоял под дверью и подслушивал, и это кому-то я зарядила в лоб.

— Аня! — взорвалась на меня какая-то девица. Уже не удивило, что она также наряжена в старомодное платье. Кажется, такие носили девушки-гимназистки в веке так девятнадцатом. — Ох, больно же! Совсем стыд потеряла?!

Я уставилась на эту девицу, но долго разглядывать не стала. Меня несло вперёд — к правде, которой я пока не понимала. Но тут мне дорогу преградила вторая девица, в точно таком же платье. Ну, точно гимназистки…

— Анна Сергеевна, вы нас едва не покалечили!.. — принялась она наступать.

А я без лишних слов просто оттолкнула её прочь.

— Да как вы смеете?!

Девица попыталась задержать меня. Тут и уже знакомая троица из комнаты подоспела. Все стали причитать да упрашивать меня на разные голоса и наречия.

— Похоже, наша Анечка совсем разум потеряла! — вспылила первая девица, по которой я дверью прошлась. — Что неудивительно! Давно пора эту истеричку изгнать из наших благородных рядов!

— Что ты сказала? — я резко остановилась в окружении галдящих женщин, которые резко стихли. — А ну, повтори.

Лицо у нахалки вытянулось, она уставилась на меня испуганно. А я недолго думая, замахнулась на неё пустым кувшином:

— Ты кого сумасшедшей назвала? Да я тебе сейчас!..

— Помогите! — завизжала она, а через секунду лишилась чувств. Ну, прям как в кино — эффектно и очень элегантно осела на пол.

Впрочем, мне было не до оценки её изящных способностей падать в обморок, потому что меня тут же схватили за руки мадам Дюпон и Ковалёва. Обе, конечно, кричали, француженка вдобавок всхлипывала. Прасковья стояла где-то в стороне и крестилась.

— Анна Сергеевна! Анна Сергеевна!.. Прошу, успокойтесь! — Лидия Матвеевна не теряла надежды достучаться до меня. — Миленькая, душенькая наша, умоляю! Прекратите же!..

Но пока у меня не отняли кувшин и не уволокли обратно в комнату, прекращать я не собиралась. И только очутившись обратно по другую сторону двери, окончательно убедилась — нет, не галлюцинация. Увы.

Прасковья хлопнула дверью и заперла на ключ. Две противные девицы остались снаружи, а меня опять уложили на кровать. Кстати, очень удобную кровать. А то, что девицы противные, мне, конечно, никто не говорил — я сама как-то так быстро определила, да ещё и так разозлилась на них, как будто достали они меня нещадно. Хотя я же их в первый раз в жизни видела.

Или не в первый?..

— Катастрофа… Катастрофа… — картавила француженка, воздевая руки к потолку, и я, честно сказать, была с ней абсолютно согласна.

Что ж это получается? Я — теперь не я, а некая Анна Сергеевна Некрасова, предположительно — собственная прабабушка, и на дворе не двадцать первый век, а девятнадцатый?

Да что за бред?!

— О, какой... désordre! Нужна гаварить мадам Барятинская, она решает, как быть, немедленно! — постановила мадам Дюпон, взирая на меня то ли с ужасом, то ли с жалостью.

Я тем временем оглядывала себя чуть более пристально. Да, в зеркале уже видела своё отражение, которое, напомню, оказалось не совсем моим. Конечно, утверждать, что в том зеркале я увидела собственную прабабушку, тоже было невозможно. У моей бабули хранилась её фотокарточка. Но можете себе представить, какого качества был снимок? Весь мутный, пожелтевший, помятый и наполовину выцветший от времени. Бабушка его очень берегла — ведь это всё, что осталось ей от собственной матери, но даже её стараний оказалось мало, чтобы сохранить такой артефакт. Оттого лицо молодой женщины на фото узнать было сложно.

Но вот что я запомнила, так это её одежду — очень интересную, красивую одежду, хотя одета там была Анна Сергеевна очень просто. У неё, наверное, и на фото едва денег хватило. И я сейчас была одета в очень похожем стиле. М-да… А ещё при взгляде на это фото особенно запоминались глаза — грустные, печальные, даже мученические глаза. Неудивительно, бедняжке пришлось в жизни нелегко.

Вообще, вся история моей семьи по женской линии весьма трагична. Как я уже упоминала, прабабушка моя умерла в нищете совсем молодой. Бабуля, её дочь, прожила долгую жизнь, прошла всю войну, но своего первого мужа как раз и потеряла на войне, а потом уже замуж не вышла. Зато появилась моя мама. Как вы понимаете, не от её погибшего мужа, а от другого мужчины, и в возрасте, когда женщине уже вроде бы уже не положено становиться матерью. Но случилось чудо — по-другому не объяснишь, и на шестом десятке лет у бабули родилась моя мама.

К сожалению, у моей матери также не сложилось с личной жизнью, и я — тоже поздний ребёнок, росший без отца. Бабушку я едва помню, а фотокарточка досталась мне по наследству. Некоторые поговаривали, что на нашей семье лежит какое-то родовое проклятье или вроде того. Как вы понимаете, в подобные вещи я никогда не верила и твёрдо решила, что своим примером нарушу череду несчастных женских судеб.

У меня почти получилось. Почти. Если не считать того, что на старости лет осталась вообще одна, хромая и никому не нужная. Мама и бабушка хоть на здоровье не жаловались, а вот мне в этой части не свезло, а затем ещё и не повезло с избранником, да и с сыном…

Неужели я была настолько плохой женой и матерью?.. Неужели допустила так много ошибок, что заслужила такой участи?..

Ну, почему, Господи, почему?..

И почему сейчас я очутилась неизвестно где, вдобавок непонятно в каком обличии? Как это всё объяснить? Для чего? Зачем?..

— Прасковья! Идти к мадам Барятинская! — скомандовала француженка.

— А кто такая мадам Барятинская? — спросила я у приунывшей Ковалёвой.

Она сидела со мной рядом на постели и гладила по руке. Я почти не реагировала. На меня навалился какой-то ступор, из которого нужно было побыстрее выходить. Потому что праздное ничего неделание никого до добра не доводит.

— Начальница Института, — спокойно пояснила Лидия Матвеевна. Похоже, она уже смирилась с тем, что я ничего не помню. Но ведь я же правда ничего не помнила о том, что у них тут творилось до… До чего, кстати?.. — Анечка, не волнуйтесь, — уговаривала Ковалёва. — Должно быть, падение ваше так сказалось… Но это ничего, поправимо.

Ага, значит, падение всё-таки состоялось. Прямо как рассказывала мне бабушка…

Вот интересно: я действительно угодила в эпоху своей далёкой предшественницы? И не просто в эпоху, а ещё и в её тело? Этому наверняка есть разумное объяснение, которое не торопилось появляться.

— Мадам Дюпон, — обратилась Лидия Матвеевна к взволнованной француженке, — может, было бы правильнее сначала дождаться доктора?

— Доктор?.. — наморщилась Дюпон и глянула на меня. — Да, доктор. Но мадам Барятинская…

— К ней мы обратимся позже, — аккуратно перебила Ковалёва. — Анечке сейчас требуется отдохнуть, — она повернулась ко мне: — Правда же?

— Да, пожалуй, — на всякий случай согласилась я.

Пока суть да дело, я всё пыталась примириться со своим новым положением. Версия с галлюцинацией провалилась, а логическое объяснение так и не нашлось. Однако совсем отбрасывать логику я не собиралась. Можно сказать, это моя главная привычка — всегда мыслить здраво, несмотря ни на что.

Кстати, Костя, мой бывший муж, когда-то очень ценил такое моё качество. Но, кажется, по истечении времени моё здравомыслие стало его только раздражать.

— Ань, ты пойми, в женщине должна быть загадка! А ты… ты такая…

— Какая? — искренне не понимала я, к чему он клонит.

— Предсказуемая, приземлённая, — дал тогда какое-то совершенно странное объяснение Костя. — А вот Леночка, она, понимаешь…

— Такая вся неземная и воздушная? — съязвила я.

Костя моего сарказма не понял:

— Именно! — заявил он с радостью. — Она как свет в окошке! Она даёт мне такое вдохновение!..

Дальше я прервала эту высокопарную тираду. Что он там собирался наплести про свою неземную Леночку, меня не интересовало. В своём присутствии я не желала слушать оды какой-то малолетке, которая магическим образом вдохновила мужика, разменявшего шестой десяток лет. И так понятно, в каком именно месте вспыхнуло его вдохновение и каким именно способом.

Поражает другое: как то, что когда-то ценилось, внезапно стало моим главным косяком?..

— Анна Сергеевна, доктор пожаловали, — отвлекла меня от размышлений Лидия Матвеевна.

Я рассеяно кивнула, и вскоре в комнату вошёл доктор. При этом я не упустила из виду то, две юные гадючки всё ещё паслись за дверью. И что они там торчат? Может, они наоборот — мои подружки, а я так бессовестно наругалась на них? В конце концов, непонятно, каким образом складывались тут отношения у меня (ну, то есть у Анны Сергеевны) с другими воспитанницами Института благородных девиц.

Но, по крайней мере, я уже поняла, где нахожусь. Я всё-таки интересовалась историей места, где проработала значительное время: раньше Казанское Суворовское училище являлось Родионовским Институтом благородных девиц. И хотя как так получилось, что меня закинула аж на два века назад я не понимала, но по логике так и выходило, что я как бы осталась на прежнем месте, но в другом времени и, соответственно, с другими людьми.

— Что ж, серьёзных повреждений я не обнаружил, — сообщил врач с окладистой бородкой, снимая забавное пенсне, державшееся на переносице.

— Ну, это только рентген показать может, — процедила я.

— Прошу прощения? — удивился он.

Я осторожно прокашлялась:

— А какой нынче год? — вежливо уточнила с деланой улыбкой.

Доктор с недоумением обернулся к Ковалёвой.

— Анна Сергеевна упала с лестницы, — пояснила она извиняющимся тоном. — К милости Божьей, жизни её ничто не угрожает, но, возможно… — Лидия Матвеевна замялась, не зная, как подобрать слова.

— Понимаю-понимаю, — быстро нашёлся доктор и снова обратился ко мне: — Нынче одна тысяча восемьсот девяностый год, Анна Сергеевна, — вежливо ответил он и улыбнулся.

— Значит, лет через пять узнаете*, — выдохнула я, закрывая глаза.

И всё равно это какой-то бред. Ну, как это всё вышло?! Я ведь не заходила в какую-нибудь машину времени, не ставила эксперименты с опасными веществами! Я вообще ничего страшного не делала! Я ПРОСТО УПАЛА С ЛЕСТНИЦЫ! И…

И умерла.

Да, я умерла — там, в своей прошлой жизни. И правильнее сказать «будущей»? Ведь я и так это поняла. Это вообще было единственным, что я поняла в тот момент.

А затем очнулась здесь…

Выходит, меня занесло в прошлое после смерти? И не просто в прошлое, а в прошлое моей прабабушки?.. И теперь я буду жить новую жизнь — мою-её жизнь?.. Заново?..

— Ничего, сударыня, ничего, — стал успокаивать меня доктор, наверное, заметив признаки ужасающего осознания на моём лице. — Вам лишь требуется отдых да хороший уход. Остальное выправится.

— Доктор, — я глянула на него с мольбой и надеждой, — а я теперь… останусь хромой? Навсегда?..

———

* — Анна имеет в виду дату появления рентгеновского аппарата в России. В январе 1896 года физик Александр Степанович Попов создал первый в России рентгеновский аппарат и сделал первую рентгенограмму в стране. А датой рождения лучевой диагностики считают 8 ноября 1895 года, когда немецкий учёный Вильгельм Рентген открыл Х-лучи.

Я ожидала чего угодно, но только не того, что доктор… рассмеётся.

— Ну-ну, сударыня, — сдержанно посмеиваясь, он по-отечески похлопал меня по ладони, — откуда же мысли такие? Мне доложили, что вы тут в некотором роде пытались совершить побег, — врач глянул на меня с добрым укором. — Ну-ка, давайте-ка пройдёмся вместе. Только спокойно, без спешки.

Врача я решила послушаться. Может, и не доверяла полностью медикам, но доктора всегда внушали мне уважение, пусть даже, по моим меркам, сейчас передо мной находился врач из далёкой эпохи — многого этот мужчина мог не знать из того, что известно его коллегам в двадцать первом веке. И всё же для своего времени он наверняка был человеком образованным — уже это вселяло надежду.

Во второй раз я поднялась с кровати под чутким руководством доктора.

— Вот так, Анна Сергеевна, без суеты. Чувствуете болезненность?

— Немного, — призналась я, ступая по полу уже без прежней прыти.

Да, нога побаливала, но не катастрофично. Я чуть прихрамывала, но вовсе не так, чтобы умирать от боли. Я хорошо помнила, какими были ощущения после перелома шейки бедра. Тогда я встать не могла.

Подозреваю, что и с моей прабабушкой случилась примерно та же травма. Просто в том времени её не смогли вылечить как следует — тогда ещё не существовало настолько сложных операций эндопротезирования. Вот и срослись у неё кости как попало, отчего и здоровье её окончательно подкосилось, и хромота осталась на всю жизнь.

Однако в нынешней реальности (которую я пока с трудом воспринимала реальной) фатального перелома не произошло.

Почему?..

Получается, это некая новая версия событий… И в этой версии, Анна Сергеевна также упала с лестницы, однако повреждения её оказались не столь значительными. Хотя… это как поглядеть. Ведь вместо Анны Сергеевной Некрасовой сейчас на её месте была я — Анна Петровна Лебедева.

А что же стало с настоящей Анной Сергеевной? Куда подевалась моя прабабушка, если я заняла её место?.. Вряд ли кто-то мог бы мне дать внятный ответ на этот вопрос. Для себя я нашла два варианта.

Первый — мы поменялись местами. И в этом случае, честно говоря, не завидую моей прабабушке. Ну, сами посудите: очнуться в прошлом — это ещё цветочки. Как-никак какая-то информация о прошлых эпохах у потомков имеется. И уж тем более — у меня, потому что я любила историю. Но совсем другое — перенестись в будущее. В будущее, о котором ничего неизвестно, совершенно ничего! Представьте, какой ужас будет ждать такого путешественника во времени. Если уж я до сих пор не могла отойти от шока, с моими-то довольно крепкими нервами, то что говорить о прабабушке, которая, очень вероятно, была девушкой кроткой и застенчивой. Я так рассуждаю, потому что уверена — была бы Анна Сергеевна пробивной девицей, нищета бы ей не грозила.

Второй вариант — моя прабабушка умерла. Я умерла в будущем и перенеслась в прошлое, а она умерла в своём прошлом, но уже никуда не перенеслась. Её душа упокоилась и ныне пребывала с Богом. Возможно, так даже лучше для неё. Мучения и тяготы прошлого ей стали уже нестрашны.

Зато они стали страшны для меня. Одно радовало — как минимум, хромоты я, кажется, избежала, а значит, новая версия событий может быть другой и во всём остальном. Стало быть, мне дарован шанс исправить несчастную судьбу. И не только моей прабабушки, но и её дочери, и её внучки, и… собственную?..

Оставалось непонятно, при такой перемене появлюсь ли я вообще на свет? Другой сценарий может предполагать других участников, верно же?

Но сейчас не это меня по-настоящему волновало. Меня волновало то, как выжить в новом для меня мире, в новых обстоятельствах, в новой, если так можно выразиться, «оболочке».

Однако я для себя пришла к главному выводу: я жива, а это уже немало. А покуда человек жив, ещё есть шанс многое изменить. И я приложу все усилия к тому, чтобы даже после такого жуткого падения, к счастью, не ставшего фатальным, Анна Сергеевна Некрасова смогла оправиться — не только физически, но и морально, и духовно, и… финансово.

О последнем мне как раз вовремя напомнила мадам Дюпон:

— Mademoiselle Некрасова, s'il vous plaît, пожаловать к мadame Барятинская. La situation financière de votre père nous oblige à prendre une décision urgente concernant votre séjour dans cet établissement. («Финансовое положение вашего отца вынуждает нас принять срочное решение в отношении вашего пребывания в этом учебном заведении»)

Я бросила взгляд на Лидию Матвеевну. Та с явной неохотой кивнула, подтверждая слова француженки.

Ну, что ж, я хотя бы убедилась, что почти твёрдо стою на ногах. А это уже немало. Теперь пришло время сделать первый действительно важный шаг в своей новой жизни.

К кабинету начальницы Института мы подошли втроём — я и мои две уже бессменные сопровождающие, которые глаз с меня не спускали. В принципе, правильно делали, я же не ориентировалась на местности, хотя внутреннее расположение помещений в этом здании знала наизусть. Комната руководителя учебного заведения располагалась всё в том же месте. В «моё» время училищем руководил мужчина, а во времена моей прабабушки (как же трудно говорить «сейчас»…) этот пост занимала женщина.

— А как, говорите, зовут мадам Барятинскую? — как бы про между прочим поинтересовалась я у Ковалёвой.

— Елизавета Фёдоровна, — ответила она с беспокойством во взгляде. А беспокоиться-то было о чём, мне-то уж точно. — Анна Сергеевна, Анечка…

— Да?..

Лидия Матвеевна задержала меня у входа, хотя француженка была настроена немедленно войти.

— Прошу вас, проявите… сдержанность, — вежливо попросила Ковалёва. — Вы ещё не оправились, и будет правильно, если… по большей части, буду говорить я.

— Ваша помощь мне точно понадобится, — согласилась я, прикидывая в уме всё, о чём успела мне поведать Лидия Матвеевна по дороге сюда.

А поведала она мне следующее: дела мои плохи, поскольку отец мой (ну, то есть на самом деле мой прапрадед) слёг по здоровью, и состояние его боле не предполагает обеспечение средств для моего дальнейшего обучения. Об этом с прискорбием сообщила в письме моя тётушка, после чего я (ну, то есть тогда ещё настоящая Анна Сергеевна) лишилась чувств и упала с лестницы. Так что сейчас мне предстояло узнать неминуемое — дату своего отчисления из Института благородных девиц, которая, по моим скромным подсчётам, уже наступила. Может, эпохи-то и разные, но финансовые проблемы влекут одинаковые последствия во все времена.

— Анна Сергеевна, — снова притормозила меня Ковалёва, когда я уже собиралась зайти к начальнице, — вы хоть что-нибудь помните?

— Смутно, — уклончиво ответила я, а она вздохнула.

— Что ж, возможно, получится рассчитывать на отсрочку…

— Не будем терять de temps, — вклинилась в наш разговор мадам Дюпон. — Идти. Сейчас.

Ковалёва послала мне многозначительный взгляд, значения которого я не поняла, после чего мы все втроём вошли в кабинет.

Мадам Барятинская восседала за большим дубовым столом в окружении многочисленных бумаг, как и положено начальнице. Лицо её показалось мне немного знакомым, впрочем, как и всё, что я наблюдала за последний час после своего пробуждения (или чудесного «воскресения»).

— Анна Сергеевна, — спокойно, но твёрдо начала она, — рада видеть вас в добром здравии. Мне сказали, вы нехорошо почувствовали себя после недавних известий.

«Это ещё мягко сказано…» — подумалось мне, но вслух сказала иное:

— Так и есть, Елизавета Фёдоровна.

Хотела продолжить, но тут вмешалась Лидия Матвеевна:

— К сожалению, случай вышел вопиющий и не без последствий, сударыня. Анна Сергеевна неважно чувствует себя, и будет правильным решением, если… она покинет нас через какое-то время.

— Насколько я вижу, — ответила Барятинская, — мадмуазель цела и невредима.

— Это не совсем так, — снова заговорила Ковалёва. — Анечка… перенесла тяжелейший удар…

— Пути Господни бичуют нас порой тяжелее хлыста. Тому мы и учим наших воспитанниц — быть стойкими под ударами судьбы. Не правда ли, мадам Дюпон?

— Oui, оui, — покорно закивала француженка. — Удар очень суровый. Очень. Mademoiselle Некрасова сложный положение. Мы ратовать за ней. Просить.

— О чём же вы намерены просить? — с каменным лицом поинтересовалась Елизавета Фёдоровна. — Дело, по-моему, ясное. Увы, предрешённое.

— Да, но обстоятельства… — опять вступила Лидия Матвеевна. — Обстоятельства исключительные.

— Поясните, Лидия Матвеевна.

— Анечка… Анна Сергеевна сирота. Вам ведь известно, что матушка её покинула нас слишком рано…

— У нас не сиротский приют, — отрезала начальница. — Мы принимаем все обстоятельства и стараемся быть великодушными по мере сил и возможностей. Однако силы и возможности наши не бесконечны.

— Vous avez raison, мadame Барятинская, совершенно прав. Но лестница... — вступилась мадам Дюпон.

— Лестница? — как будто бы ничего не поняла Елизавета Фёдоровна. — Какая лестница?

— Я упала с лестницы, — ответила я, потому что уже надоело стоять молча.

— Прискорбно слышать.

— Лестница упаль не просто! — выпалила француженка. — Я видеть!..

При этом Ковалёва сделала какой-то жест — как будто бы случайно зацепила пальцами ладонь мадам Дюпон. Сделала она это почти незаметно, но я всё равно заметила и поняла, что произошло это отнюдь не случайно. Это был какой-то знак. Француженка смерила Ковалёву возмущённым взглядом, но тут же закрыла рот.

— Так что с лестницей? — холодно осведомилась Барятинская.

— Несчастный случай, — быстро выпалила Лидия Матвеевна.

Взгляд начальницы прошёлся по мне:

— Анна Сергеевна, это был несчастный случай?

Я глянула сначала на Ковалёву, которая слегка кивнула, затем на мадам Дюпон, которая тут же опустила глаза в пол.

— Анна Сергеевна? — повторно обратилась ко мне начальница, уже с нажимом.

— Да, — только и выдохнула я.

— Значит, подтверждаете, что упали с лестницы в виду несчастных обстоятельств и вашего недоброго самочувствия?

Я почувствовала, как Лидия Матвеевна чуть сжала мою ладонь. И это тоже был знак.

Сделав вдох поглубже, я спокойно и уверенно произнесла:

— Да, подтверждаю.

— Хорошо, — осталась довольна мадам Барятинская. — Выходит, никаких обстоятельств задерживаться вам здесь не имеется. Я искренне сочувствую вашему отцу и вашим несчастным обстоятельствам. Однако перед вами и без того уже числится долг за прошлый учебный год. Я дала отсрочку по причине своего доброго сердца. Но нынче ситуация возымела окончательный удручающий поворот. Потому я вынуждена просить вас покинуть наши стены…

— Елизавета Фёдоровна! — взмолилась Ковалёва. — Анечке ведь остался последний год!..

Внезапно Барятинская ударила ладонью по столу. Мадам Дюпон и Лидия Матвеевна синхронно подпрыгнули. Я тоже немного испугалась, но не дрогнула.

— Мы не можем держать воспитанниц без оплаты, сударыня, — чуть повысила голос начальница. — Мы не в том положении, чтобы заниматься благотворительностью. И вам это известно не меньше моего.

— Да… Да, конечно, мадам, — пробормотала Ковалёва, опуская глаза.

— Анна Сергеевна, — глянула на меня начальница со всей строгостью, — даю вам три дня, дабы вы смогли уладить свои дела и отправиться в путь.

— А куда мне оправляться? — спросила я, понимая, что вряд ли получу ответ на этот вопрос.

— То уже ваша забота, — ожидаемо выдала Елизавета Фёдоровна. — И помните, Бог не даёт нам испытаний тяжелее, чем мы сможем принять. Крепитесь, сударыня. Господь вам в помощь.

На этом стало понятно, что разговор окончен, а дальнейшие доводы не возымеют никакого успеха. Начальница уже всё решила. И, кажется, ещё до того, как мы появились в её кабинете. В целом весь этот визит был чистой воды формальностью, только для того, чтобы уведомить меня об отчислении.

Могло ли быть иначе? Не знаю. Я же не в курсе всех действующих порядков.

В Суворовском училище обучение проходили исключительно за счёт государства, но сейчас я находилась в другом государстве, где властвовали иные законы. Учёба благородных девиц оплачивалась — либо из кармана родителей, опекунов или сторонних благодетелей. В редких случаях давались квоты, но что-то мне подсказывало, что Анне Сергеевне (то есть — мне) такую квоту было не выбить ни за какие коврижки. Начальница уже сказала своё слово, а она тут — царь и бог.

Полагаю, она была уже негативно настроена в моём отношении из висящего долга. Да, деньги решают многое. Иногда даже всё. Вот и мою нынешнюю судьбу они же решили. И куда мне теперь было податься?..

Был ещё один момент, который занимал мой ум: вроде бы случайная реплика мадам Дюпон не давала мне покоя — что-то тут было нечисто.

Чтобы выяснить истинный смысл её слов, я решила действовать напрямую. Как только мы покинули пределы кабинета начальницы, я обратилась к француженке:

— Мадам Дюпон, а что вы говорили о лестнице?

— Лестница? — делано изумилась она и вздёрнула нос. — Не знать.

— Мадам Дюпон…

— Анна Сергеевна, — вмешалась Ковалёва, — прошу вас, будьте благоразумны.

— Я вполне благоразумна. Просто хочу понять…

— Анечка, — Лидия Матвеевна резко оттащила меня прочь от мадам Дюпон, — умоляю, сейчас не время. Вы не в том положении, душенька.

— Да о чём вы? — я выдернула свой локоть с силой.

Видимо, молодая учительница никак не ожидала от меня подобного проявления резкости. Возможно, она даже решила, что я действительно тронулась умом, но чувство, что меня водят за нос, не покидало. А я терпеть ненавижу вот эти все интриги и фальшь, и сейчас интуитивно понимала — от меня что-то скрывают.

— Лидия Матвеевна, вы пользуетесь тем, что я потеряла память? — спросила с той же прямотой.

И это подействовало: Ковалёва отвела глаза, как делают все безыскусные лгуны. По всему было видно, что обман давался ей непросто. Но я даже предположить не могла, в чём может быть соль. Что-то случилось на той лестнице — что-то, что мадам Дюпон видела и о чём порывалась сообщить Елизавете Фёдоровне, но ей не дали. А не дала ей этого сделать именно Ковалёва — стало быть, Лидия Матвеевна тоже видела или, по крайней мере, была достаточно осведомлена об истинной картине событий.

— Анна Сергеевна, не будьте жестоки, — прошептала она с дрожью в голосе. — Я сделала для вас всё, что было в моих силах. Если желаете, я снова предприму попытку поговорить с Лидией Матвеевной…

— Нет, я хочу, чтобы вы просто сказали мне: что случилось на этой проклятой лестнице.

— Вам это вовсе ни к чему…

— Это уже мне решать, — отрезала я безжалостно.

В глазах учительницы заблестели слёзы. Она буквально сгорала от стыда, но я не отступила. Мне нужна была правда, хоть какая-то. Мало того, что я грохнулась с лестницы, получив известия о болезни и бедности единственного родителя, чуть не отдала богу душу (в каком-то смысле так и случилось) и была отчислена из Института, вдобавок находилась в чужом времени и в чужом теле, но к тому же меня ещё намеренно дурили. Это уже ни в какие ворота не лезло.

— Поверьте, так будет лучше для всех, — упрямилась Ковалёва, но я видела, что она уже сдаётся.

— Говорите, Лидия Матвеевна. Христом Богом молю, говорите, — потребовала я, надавив наверняка на самое болезненное.

Не то чтобы я в бога не верила, но знаете, как оно бывает: вроде бы живёшь себе обычной мирской жизнью, в церковь ходишь только на Пасху — яйца с куличами осветить. Но во всё остальном как-то не до этих всех религиозных дел.

А сейчас вот задумалась всерьёз: раз уж часть меня переселилась в иное время — не телесная, не материальная часть, то какая в таком случае?

Разум? Несомненно. Но не только он. Ещё что-то.

Душа? Да, наверное. Переселилась моя душа. Значит, душа всё-таки существует.

А раз существует душа, то существует и то, что душой этой, как бы это сказать… управляет. Первоисточник, если хотите. То есть бог. Получается, бог есть. И теперь я в него как-то действительно поверила. Ну, прям по-настоящему. Может, это не очень логично, но рассказываю, как есть.

Кроме того, я знала, какую роль религия играла для людей в XIX веке. Обращения подобного рода являлись и сильными, и действенными, и очень значимыми. А я, в конце концов, желала добиться своего.

— Говорите же, — настояла я снова.

И Лидия Матвеевна в итоге уступила:

— Ваше падение, Анечка, было не совсем случайным, — проговорила она сдавленно.

— То есть как? — я удивилась, но не так чтобы очень. — Меня толкнули?

— Нет-нет! — спохватилась Ковалёва. — Боже упаси! Никто не толкал вас! Просто…

— Что? Ну, что, Лидия Матвеевна?

Она вновь потупила взгляд:

— Дело в том, что Варюша и Катенька стояли рядом с вами. Они лишь хотели сопроводить вас до спальни. Возможно, вы неправильно истолковали их намерения. Девочки вовсе не желали беды. Но так уж вышло, что вы оступились, рассердившись на них…

Ах, вот оно что… Варюша и Катенька… Занятно получалось.

Я хотела было уточник, кто эти две прекрасные фройлены, которым не помешало бы надрать известное место, как вдруг наш разговор прерывали.

— Анечка! — выкрикнул кто-то. — Анечка! Вот ты где!

Ко мне подбежала девушка в платье гимназистки. Кажется, её я тоже видела среди тех, кто толпился у комнаты, где я очнулась. Или где-то ещё?..

— Анечка! Славься милостью твоей, Боже! Ты цела! — пропела она с вроде бы неподдельной радостью.

Нос у неё был слегка вздёрнутый, маленький, а вокруг него рассыпались маленькие веснушки. Их бы можно было назвать милыми, если бы не тот факт, что в текущем времени к пигментации на лице относились насторожено, если не сказать — враждебно.

— Анастасия Михайловна, — быстро обратилась к девушке Ковалёва, — позаботьтесь о нашей Анечке. Она… слегка путается в мыслях, но это в скорости пройдёт.

— Конечно, Лидия Матвеевна, не беспокойтесь, — послушно кивнула девица.

Ковалёва поспешила ретироваться. Я глянула ей вслед, качая головой, так и не узнав всех подробностей происшествия. Но так просто оставлять это я не собиралась.

— Анечка, милая, как твоё здравие? — забеспокоилась гимназистка. — Пойдём-пойдём в комнату. Остальные себе места не находят. Такой ужас, такой ужас… — она потянула меня к лестнице.

— Я-то нормально, — ответила я, оглядывая знакомо-незнакомые интерьеры. — Но бывало и лучше. А скажи мне… Тебя ведь Настя зовут, да?

Настя тотчас остановилась, как вкопанная, и уставилась на меня с уже ожидаемым ужасом.

— Я малость память потеряла, — поспешила объяснить ей. — Но доктор говорит, что скоро всё восстановиться. Ты просто пока помоги мне немного разобраться, хорошо?

— Конечно, конечно, Анечка, — закивала девушка, мы снова двинулись к лестнице. На сей раз значительно медленнее. — Анастасия Черкасова меня зовут.

— Значит, Настя. Замечательно. А Варя и Катя — это кто?

Она снова сбавила шаг, и я как можно более приветливо улыбнулась:

— У меня особые провалы в именах. И в лицах. Понимаешь?

Черкасова опять кивнула:

— Да-да, Анечка, понимаю. Понимаю. Учимся мы все вместе. Стало быть Варя — это Варвара Тимофеевна Голицына, а Катя — Екатерина Александровна Ростовцева Сейчас сама их увидишь.

— Мы в не в ладах с ними? — уточнила я.

Настя почему-то прыснула, а затем резко посерьёзнела и зашептала:

— У с кем с кем, а с ними двумя никто не в ладах. Негодницы страшные.

Тем временем мы поднялись по лестнице, и меня даже не передёрнуло — настолько я отвлеклась на разговор. Вскоре приблизились к одной из дверей.

— Как войдём, — продолжала шёпотом Настя, — их кровати сразу справа будут — у окошка, самые светлые себе места выбрали.

— А почему их все так боятся? — предположила я. — Кажется, даже учителей они в страхе держат.

— Как не бояться? У них же отцы — благодетели самой мадам Барятинской. Финансами способствуют. Уж на что велико благородство, а все перед ними кланяться обязаны. Вот и злобствуют себе на потеху.

Ну, конечно. Очень простое и логичное объяснение, которое витало прямо в воздухе. Две «мажорки», выражаясь современным языком, чувствуют себя безнаказанными, потому что их папочки за всё заплатят. М-да, времена другие, а нравы всё те же.

— Стало быть, по их вине я чуть шею не свернула, — процедила я. — Ну, держитесь у меня...

Настя глянула на меня с испугом, но ничего не сказала. Она открыла дверь, и мы шагнули в просторную комнату с высокими потолками, заставленную кроватями воспитанниц. Мой взгляд сразу метнулся к окнам, и уже не удивило, что там восседали те самые гадючки, с которыми я столкнулась ранее. При виде меня обе девицы заметно напряглись. Однако одна из них быстро пришла в себя и двинулась прямиком ко мне.

— Это Варя, — быстро шепнула Черкасова мне в ухо и тут же отстранилась.

А вот Голицына приблизилась ко мне вплотную, за ней уже подтянулась её подруга — Ростовцева. Не нужно быть медиумом, чтобы понять, кто в этой парочке подколодных главенствует.

— Не желаете ли принести свои извинения, Анна Сергеевна? — с явной демонстрацией доминирующего положения вопросила Варя.

Остальные гимназистки сгрудились вокруг нашей компании.

— Это за что же, позвольте узнать? — уточнила я.

— За нападение, Анечка, — прошипела вторая по значимости (но вряд ли — по опасности) змея. — Ты нанесла нам травму.

— Да что-то вы совсем не выглядите травмированными.

— Ты поступила непозволительно, — заявила Голицына. — И должна немедленно загладить свою вину.

— Девочки, — нахмурилась я, — а вы случайно ничего не попутали? Это по вашей милости я с лестницы упала.

Все присутствующие синхронно ахнули и приложили ладошки к губам. Все, кроме виновниц торжества и меня, разумеется.

— А вот это уже оскорбление высшего порядка, — вытянулась по струнке Варя. — За это ты ответишь по всей строгости. Чтобы оболгать меня вот так — прилюдно…

— Да-да! Прилюдно! — подхватила Ростовцева, оборачиваясь к остальным: — Кто-то поверит такой несусветице?

Гимназистки хором затрясли головами. Даже Настя, насколько я успела заметить, сделала тоже самое движение. Вот же коза…

— Видели, Анна Сергеевна? — ехидно спросила Голицына. — Никто тебе не верит. Так что жду извинений. Сейчас же.

Варвара впилась в меня хищными глазами, её подруга последовала тому же примеру. Очевидно, присутствие Голицыной явно вдохновляло Ростовцеву. А вот остальные находились в перманентном страхе перед этими двумя и только ждали, чем же закончится сцена. Помогать мне никто не собирался. Даже Настя, о которой я ненароком подумала, что вот уж она будет мне союзницей. Фиг там. Эта битва была только моей, и, увы, заведомо проигранной. По крайней мере — пока…

— Не слышу ваших извинений, Анна Сергеевна, — ещё раз напомнила Голицына.

Я сделала глубокий вдох и выдохнула:

— Прошу прощения, мадмуазель.

— Так-то лучше.

— И мне! — взвинтилась Ростовцева. — Меня ты тоже задела!

Вторая реплика далась немного проще:

— И вам, мадмуазель, приношу свои глубочайшие извинения, — я произнесла это спокойно, чётко и прямо, не отводя взгляда.

Однако теперь уже никто не мог сказать, что я не извинилась. Формально извинения были произнесены. Формально.

Ростовцева фыркнула и задрала нос. Голицына поджала губы, не зная, что ещё сказать. Видимо, она рассчитывала на более эпичную схватку.

— Наш конфликт исчерпан? — осведомилась я.

— Oui, оui, mademoiselle, — проскрежетала зубами Варя и тут же убралась обратно к своей койке.

Катя, как верный пёсик, поспешила за ней. А ко мне потянулась Настя и шепнула на ухо:

— Правильно, Анечка. Всё правильно. Нечего их злить.

— Да, — ответила я тихо. — Месть — это блюдо, которое подают холодным.

— Что ты?..

— Ничего, — прервала я и схватила её под руку, уводя дальше по проходу. — Которое место моё?

— Вот там, рядом с моим, — кивнула Черкасова в самый дальний и плохо освещённый угол.

Полагаю, тут имелась своя внутренняя иерархия — чем дальше от окон твоя койка, тем ниже ты по статусу. Угадайте, где находилась моя? Да, в самом конце вереницы кроватей, самая последняя. И это снова подтвердило худшие догадки — моё положение здесь весьма неблестящее.

Под руку с Черкасовой мы добрались до наших «аутсайдерских» лежанок, сели на мою кровать. Настя тотчас принялась расспрашивать:

— А что же тебе мадам Барятинская сказала?

— Ничего хорошего, — вздохнула я, ловя косые любопытные взгляды других учениц.

Им наверняка тоже хотелось пообщаться со мной — всё-таки такой случай увлекательный. Но, скорее всего, они побаивались гнева Голицыной и Ростовцевой, которые отныне делали вид, что меня тут не существует. Что ж, мне это было даже на руку — хоть немного выдохну.

— Но как же так?.. — забеспокоилась Настя. — Неужто не дадут тебе отсрочки?

— Мне уже давали отсрочку, — вынужденно констатировала я. — И терпеть меня тут за бесплатно больше не собираются.

— А как же быть, Анечка?

Я пожала плечами (кстати, одно из них немного прострелило — видимо, ушиблась, но это мелочи):

— Не знаю, но отсюда мне придётся уйти. Мне дали на сборы три дня.

Черкасова охнула и прикрыла губы рукой. Она глядела на меня не просто с жалостью, но так, будто я реально стояла на пороге смерти — с таким ужасом, что я аж немного поёжилась.

— И куда же ты подашься?

— Ну… — протянула я. — На работу устроюсь…

— Бог с тобой, Анечка, — махнула она рукой. — Какая же работа? Куда тебя возьмут?

— Например, в гувернантки, — прикинула я, чем бы могла заняться в этом времени и при имеющихся у меня возможностях.

Настя прыснула:

— Анечка, какие ж гувернантки тебе? Не возьмёт тебя никто.

— Да почему это? Образование у меня есть, и неплохое. Просто неоконченное.

— Вот именно, что неоконченное, — пыталась меня вернуть с небес на землю Настя. — Оно и с оконченным-то, говорят, непросто бывает.

— Говорят, что куры родят, Настя. А я работу отыщу, вот увидишь.

— Дай бог, конечно. Дай бог! Но не лучше ли тебе к отцу возвратиться? Болен же он у тебя…

— И разорён, — напомнила я. — А на любое лечение деньги нужны. Да и мне самой как-то выживать нужно.

— Да тебе ныне лишь одна дорога, — раздался поблизости чей-то голос.

Я обернулась и увидела вездесущую Голицыну с её ручной «собачонкой».

— Неужели? — я сделала вид, что удивлена и заинтригована. — Куда же?

— К падшим женщинам! — визгливо сообщила Катенька и захихикала, тут же густо покраснев.

Остальные девочки с удовольствием подхватили смешки. Правда, большинство смеялись как-то глупо и неестественно. Некоторые закрывали лица и отворачивались.

— Именно, — самодовольно подтвердила Варя. — К ним самым тебе стоило бы примкнуть. Если повезёт, может, и благодетеля себе какого найдёшь, Анечка.

Очень, ОЧЕНЬ хотелось выдать ответную колкость — уж тут бы я за словом в карман не полезла. Но тогда бы я нарвалась на ещё один скандал. А этой репликой, уверена, гадючки желали меня не просто разозлить, но смутить, унизить. Они ждали, что я зальюсь в горьких слезах.

Но, вопреки их ожиданиям, я лишь холодно улыбнулась:

— Обещаю подумать над вашим предложением, Варвара Тимофеевна. Может, даже у вашего отца найдутся соответствующие связи, чтобы мне поспособствовать? Может, даст мне рекомендательное письмо?

Ну, не сдержалась я, не сдержалась…

Раздалась новая порция смешков — уже неподдельных.

— Ваше хамство обернётся вам боком, Анечка, — блеснула глазами Голицына и резко развернулась на каблуках.

Я обернулась к побледневшей Насте — она глядела на меня со смесью дикого страха и восхищения:

— Анечка, зря ты так…

— Не зря, — отрезала я. — В конце концов, мне тут недолго осталось находиться.

— И то правда… — улыбнулась она слабо, а затем вдруг приободрилась: — Анечка, это ведь хорошая мысль…

— Какая? Податься к падшим женщинам? — усмехнулась я.

— Нет-нет! — торопливо закачала головой Настя. — Рекомендательные письма. Отчего бы тебе не попробовать испросить такое письмо у мадам Барятинской?

— Боюсь, это что-то из рода фантастики…

— Что-что?..

— Я говорю, — быстро поправилась я, — судя по состоявшемуся между нами разговору, мадам Барятинская не настроена давать мне никаких рекомендаций. Если только Ковалёва или мадам Дюпон…

— Да, пожалуй, — вздохнула Настя. — Жаль только, они простые учительницы. Вот если бы тебе получить рекомендацию самой начальницы…

— Да… — вздохнула я вместе с ней. — Если бы да кабы… Но, кроме Голицыной и Ростовцевой, она вряд ли кого-то будет слушать.

— Твоя правда, Анечка, — снова вздохнула моя собеседница.

И в этот момент у меня вспыхнула голове одна идея — безумная, но «овчинка» точно стоила выделки…

— Анечка, ну, что же ты?!.. — заныла шёпотом Настя, оборачиваясь ко мне с умоляющим взором.

— Тихо! — шикнула я. — Смотри в оба, чтобы никто не вошёл!

— Анечка, мне страшно!..

— Ещё пару минут! — бросила ей и принялась дальше обследовать койко-место Голицыной.

Я подловила момент, когда всех опустили с занятий прогуляться в саду, а сама под предлогом того, что мне нужно собрать свои вещи, отправилась в спальню. Черкасову пришлось сделать соучастницей. Я не сомневалась в том, что она струсит, потому заранее не предупредила её, чем именно займусь. Но, благодаря всё той же трусости, Настенька не посмела мне перечить.

Соглядатай из неё был крайне ненадёжный, поэтому действовать приходилось быстро. И это было особенно трудно с учётом того, что я не знала, что именно ищу.

Мне нужен был компромат. Любой. И желательно такой, чтобы моя оппонентка была разбита в пух и прах. А по опыту я знала, что у молодых парней и девушек очень вероятно найдётся что-нибудь непристойное. По меркам текущего времени, это могло быть что угодно: подозрительные записки и письма от мужчин, любые украшения и даже косметика — всё это в Институте благородных девиц было под запретом.

Не верилось, что Голицына и Ростовцева кристально чисты в этом смысле. Наверняка у одной из них имеются свои «грешки». И, дабы не тратить времени даром, начала я с тумбочки и кровати Голицыной — она в этой «банде» главарь, так что на неё и должен прийтись основной удар.

Минуты пролетали слишком быстро, но ничего не находилось.

— Анечка, скорей же!.. — нервировала меня Настя, не давая толком сосредоточиться.

— Хочешь поскорее — подскажи мне, где они могут прятать свои «сокровища».

— Да не знаю я! Не знаю! — умоляла меня Черкасова.

— Тогда хотя бы не мешай, — пробубнила я, заглядывая под матрас.

И тут пусто. Вот напасть. Не может быть такого, не может…

— Анечка, идут! — взвизгнула Черкасова.

Я опрометью кинулась прочь от кровати, чтобы успеть добежать до своей. Ненароком зацепила ножку койки. Как по закону подлости, ушибла мизинец и чуть не взвыла от боли, но, к счастью, удержалась.

И тут что-то грохнуло — упало на пол. Я глянула под кровать — там лежала книга. Очевидно, её каким-то образом прикрепили к днищу койки. Некогда было разбираться, как именно, зато я мгновенно поняла, что это именно то, что мне нужно.

«Опасные связи» Пьера Шодерло де Лакло — я сорвала настоящий джекпот. Это было гораздо круче любых заколочек, пудр и записок с пылкими признаниями, потому что перед мной лежал наистрашнейший компромат. «Запрещёнка», как сказали бы в моё-бывшее-будущее время.

Этот роман описывает манипуляции, интриги и аморальное поведение двух аристократов — маркизы де Мертей и виконта де Вальмона, которые используют любовь и соблазнение как инструменты власти. Они цинично разрушают жизни других персонажей, включая юную Сесиль де Воланж, которую Вальмон соблазняет. Найти такую книгу у воспитанницы Института благородных девиц в XIX веке — всё равно, что поставить крест на всём её дальнейшем будущем.

— Анечка!..

Недолго думая, я сунула книгу снова в кровать, но теперь уже — под матрас. Я едва успела добежать до своего места и схватиться за свой ещё пустой саквояж, когда в комнату вошли гимназистки. Первыми, разумеется, появились Варя и Катя. Они шумно смеялись, но, завидев меня тут же стихли. Я ощущала их взгляды спиной. В это время Настенька делала вид, что помогает мне собирать пожитки. Я поймала её ошалевший взгляд и быстро подмигнула.

— Анна Сергеевна, что же вы так долго тут собираете? — поинтересовалась Варя, приближаясь к нам по проходу. — После падения вы стали так нерасторопны.

— Да она всегда была неуклюжей, — подоспела с репликой Ростовцева.

Я медленно и невозмутимо повернулась к ним:

— Видите ли, предпочитаю всё тщательно проверить, чтобы покинуть стены любимого Института, ничего не забыв.

— Да у тебя вещичек-то небогато. И те даже нищим жертвовать совестно, — язвительно заключила Голицына.

— Богатство — не моя сильная сторона, вы правы, Варенька, — с той же холодностью призналась я. — Однако у меня есть умения другого толка. Нематериального.

— То, что ты к мадмуазель Ковалёвой подмаслила, чести тебе не делает, — прошипела Катя.

— Да и похвальбы мадам Дюпон тебе ничем не помогут в жизни, — согласилась вторая язва.

— А я и не об этом тоже, — равнодушно бросила я и отвернулась, чтобы продолжить своё занятие.

Другие девушки, конечно же, услышали наш разговор. Всем, в том числе моим врагиням, стало интересно, о чём же речь. На то и был расчёт. Всё-таки при столь однообразном бытии гимназисток любая мелочь казалась значимой. От скуки люди готовы вестись на что угодно.

— Что же такого умеешь? — тихо проблеяла Мари.

Она была скромной девочкой, и не будь она знатного рода, её бы давно зашугали. А будь в ней побольше наглости, могла бы занять лидирующее место Ростовцевой. Но тут, как говориться, с происхождением повезло, а характер подкачал.

Я снова повернулась ко всем присутствующим. Двенадцать пар глаз взирали на меня с неприкрытым любопытством. Гадюки, разумеется, делали вид, что им всё равно, но глаза их выдавали.

Спокойно выпрямившись, я с безразличным видом заявила:

— У меня есть дар. От прабабушки достался.

Девчонки ещё больше вытянулись в лицах. Настенька уставилась на меня с очередной порцией ужаса.

А я продолжила всё в том же духе:

— Раньше я думала, что всё это ерунда. Но после падения мне было видение, что дар мой настоящий. И что приведёт он меня к большому богатству.

— А… а… какой же дар? — снова осторожно спросила Мари.

— Я умею разговаривать с душами покойных.

— Лжёшь! — топнула ногой Голицына. — Не бывает такого!

— А как же мы на святках Пиковую Даму вызывали?.. — робко вставила Мари.

Варя обожгла её взглядом:

— То ради шутки было!

— Да мы ведь все видели образ, — возразила ей Лиза, ещё одна из девиц. — И я видела, и ты. Сама говорила.

Голицына явно смутилась. А я внутренне возликовала — я попала в нужную точку.

— И что же? — небрежно и в то же время заискивающе спросила Катя. — С любой душой поговорить можешь?

— Если они того сами захотят, — ответила я.

— Тогда докажи, — разозлилась Варя. — Не то гореть тебе в Аду за твою ложь.

— Легко докажу. Вот как ночь настанет, тогда и докажу вам.

— Mademoiselle, écoutez! Ночь — pour le sommeil, спать! Никаких разговоров, pas de bruit! Вы не devez pas вставать, marcher! Порядок — toujours, всегда! Благородные девицы — discipline! Bonne ночь, silence, s'il vous plaît! — объявила мадам Дюпон, строго оглядывая уже находящихся на своих спальных местах девиц.

— Oui, мадам Дюпон! — хором отозвались все присутствующие и послушно закрыли глаза.

После чего дверь спальню осторожно закрылась.

Не прошло и двух минут, как с той же синхронностью девчонки повыскакивали из-под одеял и на цыпочках поспешили ко мне. А я тем временем уже доставала из тумбочки все имеющиеся свечи.

— И не боязно тебе, Анечка? — шепнула мне на ухо Настя.

Её, бедолажку, всю аж трясло от страха и волнения. Я же сохраняла полнейшее хладнокровие.

— Бояться, Настюша, надо живых, а не мёртвых, — ответила я и присоединилась к уже образовавшемуся на полу кругу.

Черкасова вздохнула и уселась рядом со мной.

— Ой, девочки, это ведь, говорят, грех большой, — прошептала Елена, крестясь.

— Ничего и не грех, — ответила Катя и воровато оглядела остальных. — Ежели никому не говорить.

— А слышала, что доска какая-то особая надобна, — робко заметила Мари.

— И точно, — успела позлорадствовать Голицына. — Доски-то у тебя не видно.

— Это шарлатанам всяким доска нужна, — заявила я небрежно. — А у кого истинный дар, тому и атрибутов никаких не надо.

— А я вот с матушкой однажды была на таком сеансе, — поделилась Лиза, пока мы расставляли свечи. — Госпожа-медиум в таком припадке страшном забилась…

Все охнули и ещё сильнее напугались.

— Никаких припадков не случиться, — успокоила я. — Если всё делать правильно.

— И как же правильно? — поинтересовалась Варя всё в том же злорадном тоне.

— Для начала возьмёмся за руки и закроем глаза, — объявила я и взялась за ладонь Насти и Даши, сидевших ближе всего со мной. Остальные послушались и поступили так же. — А теперь все молчим. Я буду говорить.

— А чего ж это только тебе говорить? — вклинилась Катя. — Я тоже у духов вопросить что-нибудь хочу.

— Спросишь, — шикнула я. — А пока молчи.

Ростовцева заткнулась. А я меж тем стала произносить нараспев:

— Духи ушедших, слышите ли вы меня? Придите на мой голос. Духи ушедших, отзовитесь на мой зов…

Воцарилась гробовая тишина. Ладошка Насти уже вспотела и подрагивала. Да и вообще все, подозреваю, прилично занервничали. Я аккуратно приоткрыла один глаз — сидят, не двигаются.

— Духи ушедших, — снова пропела демоническим голосом, — мы призываем вас явиться…

— Что же, не идут? — разумеется, эта реплика принадлежала Голицыной.

— Тс-с-с! — зашипели на неё остальные, даже Катенька, а мне и стараться не пришлось.

— Духи ушедших! — почти завыла я. — Откройте нам свои тайны и пролейте свет на неизведанное!

Молчание. Только свечи тихо-тихо потрескивали в этом зловещем полумраке. Будь я хоть немного суеверной, тоже бы наверняка поддалась витавшей атмосфере.

— Слышу! — выдохнула я с силой.

Девчонки все, как одна, вздрогнули.

— Что?.. Что слышишь?.. — проблеяла Настенька дрожащим голоском.

— Голоса! — объявила я и широко распахнула глаза, верно убедившись все остальные тоже уже не удержались от того, чтобы посмотреть. Но я глядела в какую-то неопределённую точку в пространстве и почти не двигалась. — Голоса умерших! Они говорят со мной!

— А что говорят? Что?.. — молящим шёпотом спросила Катя.

— Говорят, меж нами есть самая скверная грешница. Такая, что они не в силах прийти сюда.

— Ну, как же? — усмехнулась Варя. — Знаем мы эту грешницу…

Но не успела она договорить, как я с безумным лицом ткнула в неё пальцем:

— Ты! — почти заорала ей в лицо.

Девчонки разом отшатнулись.

— Ты! — продолжила я. — Ты грех носишь великий!

— Й-я?.. — заикнулась от испуга Голицына.

— О, да! — провозгласила я, держа глаза настолько широко распахнутыми, что они аж заслезились. — Ты скрываешь непотребство! Что даже покойные тебя сторонятся!

Одновременно я заметила, как другие девчонки стали медленно-медленно отползать от Вари, словно она была заразной.

— Да помилуйте, какое же непотребство?.. — растерялась она. Но затем собралась: — Всё это ложь!..

Я не дала ей долго горланить и перебила:

— Требуется искупить твой грех! Немедля!

— Да в чём же мой грех? — видя, как остальные шарахаются от неё, и Варя фактически остаётся одна, она засуетилась. — Нечего тут напраслину на меня наводить! Раз не можешь сказать, в чём мой грех, то и нет никакого греха!

— Анечка, в чём же грех?.. — тихо спросила Мари.

— Не могу… — я замотала головой, будто и у меня случился «припадок медиума». — Не могу…

— Вот! И всё доказательство! — обрадовалась Голицына. — Выдумывает она всё!..

Девчонки в ужасе переводили взгляды с Вари на меня и обратно. Они явно не знали, кому верить, но вставать на защиту Голицыной что-то никто не торопился. И, кажется, дальше остальных отсела её закадычная подружуля.

— Нечего ей верить! Бредни несёт! — отчаянно оправдывалась Варя.

И тут я поняла, что настал мой звёздный час:

— Книга! — объявила, всё ещё находясь в «трансе». — Чёрная книга, что источает чёрную ауру!

— Какая книга?.. — упавшим голосом проблеяла Голицына, вмиг побледнев.

— Проклятая книга, — закончила я свой вердикт.

— Нету никакой книги… — прошептала Варя и, чуть помедлив, бросилась к своей кровати.

Однако она не успела. Ростовцева уже неслась впереди вместе с несколькими другими девочками. Кто-то оттолкнул Голицыну. Я не успела заметить, кто именно, но не удивлюсь, если это была всё та же Катя.

— Девочки, милые! Христом-Богом клянусь! Нет у меня ничего! — бросила им вслед распластавшаяся на полу Голицына.

Но её уже никто не слышал. Меньше чем через минуту, одна из гимназисток победно подняла над головой книгу, найти которую теперь оказалось проще простого.

— Девочки! Миленькие! Родненькие! — Варя завывала посреди комнаты, уже почти потеряв контроль над собой. Надменная маска слетела с неё, и теперь на неё жалко было смотреть.

Впрочем, никакой жалости я не испытывала. Уж скорее я испытывала гордость. За себя. Всё-таки не зря когда-то ходила в студенческий драмкружок. Вот и пригодились актёрские навыки.

— Не моё это! Не моё! — бесконечно оправдывалась Голицына.

— Да как же не твоё? — тут же переметнулась на другую сторону её завсегдатая подружуля Катя. — В твоей ведь кровати лежало!

Удивительно, как быстро люди меняют мнение, когда чуют угрозу. Ещё час назад эту парочку было не разлить водой, и вот — пожалуйста, Ростовцева уже на противоположной части баррикад.

— Подбросили мне! Подбросили! — умоляла Варя, безропотно озираясь по сторонам. Тут её взгляд остановился на мне. — Ты! Ты и подбросила! Подставить мне захотела!

— Да когда бы это я успела? — поинтересовалась я с равнодушным видом.

— Ты подбросила! — не унималась Голицына. — Ты же и указала! Значит, твоих рук дело!

— Мне духи сказали, — напомнила я. — Нет уж, Варвара Тимофеевна, книжка твоя.

— Не моя!

— А я… Я видела… — проблеяла Мари, и все разом устремили к ней взоры. — Видела, как ты, Варюша, ночью читала что-то…

— То другая книга была!

— А отчего же ночью? — подлила масла в огонь Катенька. — Чего ж скрывалась?

— Не скрывалась! Просто… — Голицына не договорила и залилась горькими слезами.

Никто даже не дёрнулся утешать её. Она рыдала в одиночестве, окружённая осуждающими взглядами. И это уже было само по себе являлось для неё страшным наказанием.

— Девочки, милые, — снова воззвала она, поняв, что слёзы ни на кого не подействовали, — вы ведь не скажете мадам Дюпон? Христом-Богом заклинаю!

— Ты и нас во грех загнать желаешь? — спросила я.

Девицы стали переглядываться. Понятно, что никому грех на душу брать не хотелось.

— Да какой же грех? Только смолчать требуется и всего-то… — проронила Голицына.

— Сокрытие греха — ещё больший грех, — постановила я.

— Змея ты! — воскликнула Варя, тыча в меня пальцем. — Змея настоящая! Дурное против меня замыслила! И врёшь ты всё! Никакого дара у тебя нет!

— Есть у Анечки дар, — робко проронила Настя и поглядела на остальных. — Есть. Я верю, что есть. Потому как переменилась она. Да разве вы сами не видите? Анечка наша совсем другая теперь. Стало быть, открылся ей дар…

На это некоторые гимназистки закивали, а Голицына опять пустилась в слёзы.

— Что же мне делать, девочки?.. Что же делать?..

И тут я решила немного сжалиться:

— Ну, грех ведь и отмолить можно…

— Я отмолю! — тотчас воспылала энтузиазмом Варюша. — Отмолю, клянусь! Поутру же Богоматери-заступнице свечи поставлю! На коленях прощения молить у неё стану!

— Свечи — это хорошо, — рассудила я. — И молитвы тоже. Только негодные деяния нужно отмаливать благими деяниями.

— Всем нищим у церкви завтра же подам по медяку! По три медяка!

— Варюша, — я подошла к ней и положила ладонь на плечо, — неимущим помогать надобно, и деньгами, и делами. И мне тоже помоги.

— Тебе? — она слегка отшатнулась, но я не дала ей далеко отойти.

— Мне, я ведь тоже нынче нуждаюсь. Как вы все знаете, из Института исключили меня. И на первое время мне нужна помощь. А чтобы помочь мне, нужна одна небольшая услуга. Ты, Варюша, можешь поспособствовать. Тогда, полагаю, никто спорить не станет, что грех твой уплачен. Тогда и мадам Дюпон не станет нужды сообщать, и мадам Барятинской тоже, — я выразительно глянула на всех присутствующих.

Как и было рассчитано, девочки согласились с моим предложением. «Стучать» на одноклассницу на самом деле никому не хотелось. Всем хотелось поскорее забыть об инциденте, но так, чтобы и на свою душу греха не брать.

— Что же требуется сделать? — окончательно сломалась Голицына. — Говори же. Сделаю, как скажешь.

Это ли не победа? Небольшая, но всё же значимая…

Спустя два дня я стояла у порога своего теперь уже бывшего Института благородных девиц с саквояжем в руках и рекомендательной бумагой за подписью самой мадам Барятинской в потайном кармашке моего багажа. Также в этом документе числились рекомендации Лидии Матвеевны Ковалёвой и мадам Эмили Дюпон. Но, конечно, лестные отзывы начальницы столь уважаемого заведения играли ключевую роль — с такими напутствиями я вполне могла рассчитывать на приличную должность, даже без диплома о законченном обучении.

Признаться, мне было нелегко покидать стены своей альма-матер. Фактически я тут никогда не училась, но в своей будущей-прошлой жизни провела много лет, преподавая совсем другим людям, которые к этому моменту даже ещё не родились. Странное чувство… Будто прощаешься с чем-то очень важным, значимым, даже родным. А ведь так и было.

— Анечка, в добрый путь, — улыбалась сквозь слёзы моя единственная подруга Настя. — Ты хоть изредка письмецо пришли…

— Да-да, Анечка, — подхватила Лидия Матвеевна, — непременно пиши — как устроилась, как поживаешь…

Они ещё много говорили наперебой. Мари, Лиза, Лена и другие гимназистки тоже вставляли словцо. Даже Катя была со мной мила. А Варя лишь буркнула на прощание: «Удачи», но что-то мне подсказывало, что никакой удачи она на самом деле мне не желает.

Ну, и ладно, без её пожеланий обойдусь. Всё, что мне было нужно от неё получить, я получила. А то, что она до сих пор чувствовала себя униженной, — её проблемы. В конце концов, она достаточно издевалась над Анной Сергеевной, и даже мне перепало немало после того, как я заняла её место. Так что, Голицына, пожинай плоды своей гордыни и жестокости.

Мадам Дюпон в это время стояла в стороне. Кажется, она боролась со слезами, но воспитание да и статус не позволяли ей подобные проявления чувств. Я подошла к ней сама.

— Mademoiselle Nekrasova, — проговорила классная дама, — que votre nouvelle vie soit des plus heureuses. Je vous le souhaite de tout cœur. Que Dieu vous guide. (Мадмуазель Некрасова, пусть ваша новая жизнь сложится наилучшим образом. Желаю вам этого от всего сердца. Да поможет вам бог — франц.)

— Je vous remercie sincèrement, Madame Dupont, — ответила я.

Она чуть помедлила, а затем всё-таки не удержалась и обняла меня. Мы застыли в прощальных объятиях, и у меня самой защипало в глазах от нахлынувших эмоций.

В конце концов, момент расставания настал.

— Au revoir, avec tout mon cœur! (До свидания, от всего сердца! — франц.) — крикнула я, уже отойдя от порога, где оставались преподаватели и гимназистки.

— Au revoir! Au revoir! — донеслось вслед.

Улыбнувшись в последний раз, я быстро зашагала прочь. Слёзы душили, но я не позволила им пролиться. Лишь смахнула единственную каплю, побежавшую по щеке. Наверное, ветром надуло…

Погода в этот день в Казани была почти безветренная. Стоял погожий сентябрьский день, приятный и тёплый. Я шла по Неёловской улице, затем повернула на Большую проломную и вышла аккурат к центру города. Несмотря на раннее утро, здесь царило оживление. То и дело в толпе сновали мальчишки-разносчики, громко выкрикивая набегу:

— Читайте Казанские губернские новости! Последние новости!..

Я остановила одно из таких зазывал, сунула ему в ладошку три копейки и получила собственный экземпляр свежих казанских новостей. Тут же развернула и нашла именно то, что искала — страницу с объявлениями о приёме на работу. Прекрасно, оставалось лишь найти подходящее.

Пройдя ещё немного по улице, я остановилась у кофейни «Мадам Леблан». Заведение выглядело прилично, но не слишком вычурно, чтобы не привлечь ко мне лишнего внимания. Конечно, в нынешней эпохе одинокой девушке не рекомендовалось посещать подобные места без сопровождения. Однако вряд ли бы меня кто-то выгнал, если вести себя тихо и не создавать лишнего ажиотажа. Мне был необходим лишь уютный уголок и чашка чая.

Внутри оказалось довольно уютно и мило. Пахло кофе и корицей, немногочисленные посетители были заняты своими беседами и не обратили на меня внимания. Я выбрала столик у окна, заказала чай за десять копеек и развернула газету на столе, принялась читать.

«Вдове действительного статского советника требуется компаньонка для совместного проживания и ведения переписки. Ожидается знание французского или немецкого языка, аккуратность и приятные манеры. Возраст от 30 лет, предпочтение вдовам или девицам с хорошей репутацией. Жалование 20 рублей в месяц, с проживанием в доме на полном обеспечении. Обращаться лично по адресу: Казань, ул. Петербургская, дом 9, с 2 до 4 часов пополудни.»

Заманчиво, но нет. Я рассчитывала на какое-нибудь более привлекательное место, так что продолжила чтение.

«В контору купца 1-й гильдии требуется девица для переписки деловых бумаг и ведения счетов. Требуется каллиграфический почерк, знание арифметики и основ бухгалтерии. Жалование 15 рублей в месяц, работа с 9 утра до 3 часов дня. Претенденткам являться с образцами почерка в контору по адресу: Казань, ул. Проломная, дом 18, с 1 по 7 октября.»

Прикинув в уме этот вариант, я всё же решила, что наверняка найду что-то поинтереснее.

«В модное ателье мадам Перни требуется опытная швея для пошива дамских платьев и корсетов. Знание французских фасонов и умение работать с выкройками обязательно. Жалование сдельное, от 10 до 20 рублей в месяц в зависимости от заказов. Проживание не предоставляется. Обращаться в ателье по адресу: Казань, ул. Грузинская, дом 3, с 11 утра до 1 часа дня.»

Тоже не то. Шить я никогда не умела, да и тяги к подобной деятельности за собой не наблюдала.

Дальше я быстро пробежала глазами ещё несколько объявлений, пока не наткнулась на самое последнее:

«В дворянскую семью графа Скавронского требуется гувернантка для воспитания девицы 10 лет. Обязательно знание французского языка и умение обучать музыке (фортепиано). Проживание и полное содержание предоставляются в имении Лебяжья Слобода, Лаишевский уезд, в 30 верстах от Казани, в живописной местности близ Волги. Претендентка должна быть православного вероисповедания, с рекомендациями. Обращаться с прошениями в канцелярию графа по адресу: г. Казань, ул. Большая Проломная, дом 12, с 10 до 12 часов утра.»

Бинго! Вот вакансия, которая прямо-таки была написана специально для меня! Судьба? Возможно. С некоторых пор я отчасти стала верить в судьбу, однако не забывала, что не всё в руках божьих. Как говорят в народе — на бога надейся, а сам не плошай. Оплошать мне совершенно не хотелось, потому, едва допив чай, я двинулась по указанному адресу. Идти было буквально пару домой, и время как раз было подходящим.

В канцелярии меня встретили не так чтобы очень приветливо, скорее формально. Пожилой секретарь выдал мне перо и бумагу, дабы я смогла написать ответ, который обещали незамедлительно передать графу.

Вот, что я написала:

«Многоуважаемый граф Скавронский!

Прочитав Ваше объявление в «Казанских губернских ведомостях», спешу предложить свои услуги в качестве гувернантки для Вашей дочери. Я, Анна Сергеевна Некрасова, воспитанница Казанского института благородных девиц, владею французским и немецким языками, игрой на фортепиано, а также основами литературы, истории и рукоделия. Обладаю скромным нравом и искренним желанием обучать и воспитывать детей. Готова явиться для личной беседы в удобное для Вас время. Прошу сообщить о дне и часе встречи.

С глубоким уважением,

Анна Некрасова.»

Рекомендательное письмо я пока не показывала и решила опустить тот момент, что Институт так и не закончила. Решила, что такие незначительные нюансы можно сообщить уже при личной встрече. Передав письмо секретарю, я спокойно удалилась. Оставалось лишь дождаться ответа, который, по заверению всё того же секретаря, не заставит себя долго ждать.

— Приходите завтра. В тот же час, — сказал он.

— Премного благодарю, — улыбнулась я и покинула канцелярию, уже предвкушая, как в скорости жизнь моя заиграет новыми красками.

Нужно ли рассказывать, как буквально считала минуты до счастливого часа? Почему-то никаких сомнений, что мне ответят положительно, у меня не имелось. Да и откуда бы им появиться? Я ведь прекрасно знала себя, свои возможности и уже начинала неплохо ориентироваться в окружающем пространстве.

Да, многое было непривычным. Да, порой снова ловила себя на мысли, что сплю или очутилась в какой-то замысловатой театральной постановке. Однако реальность быстро убеждала, что всё вокруг реальной. Иногда даже слишком.

Например, я успела вступить по невнимательности в кучу лошадиного навоза, меня едва не переехала повозка, когда я переходила дорогу, а из ближайшего угла на меня кинулась бездомная собака. Отогнать её не составило большого труда — стоило только взмахнуть саквояжем, и бедное животное перепугалось почище моего. Возможно, моя предшественница бы и струсила. Может, даже упала бы в обморок. Но теперь я твёрдо стояла на ногах в прямом смысле слова и была полна энтузиазма.

Не передам, насколько это прекрасно — просто ходить! Я всё ещё помнила, каково быть пятидесятилетней женщиной с тростью, которая каждый раз с ужасом смотрит на лестницы. Теперь же мне всё было ни по чём. Свобода! Ну, и ещё некоторая неопределённость, но это уже были мелочи, которые легко исправить. По крайней мере, мне так думалось.

До завтрашнего утра ещё нужно было где-то переночевать, и я выбрала самый нехитрый способ — найти меблированные комнаты, сдающиеся посуточно. Благо, в Казани с этим проблем не имелось.

Я постучала в первые же ворота с вывеской «Сдаются комнаты». На мой стук вскоре пришла хозяйка, пожилая женщина в чепце, которая тут же пересказала половину своей жизни, пока провожала меня до комнаты. Оказалось, она вдова, бездетная, и такой заработок позволяет ей кое-как сводить концы с концами. Плата была умеренной — пятьдесят копеек за ночь, и я с лёгким сердцем отсчитала нужную сумму из денег, выделенных мне мадам Барятинской на прощание. Разумеется, большими богатствами я не располагала, но была убеждена, что уже завтра не буду нуждаться ни в жилье, ни в пище, потому что всё это мне предоставят в имении графа Скавронского.

Интересно, как выглядит его имение? Что это за место — Лебяжья Слобода? Наверняка там потрясающие виды… А сам граф? Пожилой он или молод? А его жена графиня?.. Как же всё-таки увлекательно окунуться в быт настоящего, а не декоративного дворянского быта девятнадцатого века! Скоро я всё-всё увижу собственными глазами… Это ли не мечта? Кому ещё доводилось переселиться в другую эпоху и изучить в реальности, как жили люди? Фантастика…

Я размышляла об этом, лёжа на скрипучей, но чисто застеленной кровати в своей скромной съёмной комнатке. Тикали часы на старом комоде. Свет керосиновой лампы мягко освещал надвигающиеся вечерние сумерки. Завтра… Уже завтра я открою для себя ещё один новый мир.

Первое, о чём я пожалела, едва открыв глаза, — что не попросила свою хозяйку разбудить меня пораньше. При взгляде на часы тут же поняла, что опаздываю — время уже приближалось к полудню. Ну, как я умудрилась столько проспать?! Ведь ещё недавно училась в Институте, где каждое утро подымали ни свет ни заря.

Видимо, это и сказалось в итоге — мой организм решил выспаться аж за несколько лет недосыпа. А будильников, как вы понимаете, тут предусмотрено не было. Само по себе устройство с заводным механизмом и звонком уже давно изобрели. Вот только по карману оно было не всем, да и не все видели в нём смысл.

Так что собираться в канцелярию пришлось в кратчайшее время. Умылась холодной водой (напомню, что горячее водоснабжение тут, разумеется, отсутствовало), кое-как причесалась, сделала наспех причёску, заколов волосы шпильками, надела своё лучшее платье (благо, приготовила его заранее, да и нарядов у меня было всего два), после чего почти бегом полетела по знакомому адресу канцелярии.

Вот уж стыдобища… Опоздать в такой важный день! Ладно, разберёмся. Не конец света всё-таки.

— Доброе утро, сударь! — громко поздоровалась я влетая в двери. — Вы получили ответ от графа?

Секретарь поднял на меня вопросительный взгляд. Очевидно, мой всклокоченный видок ему не особенно понравился.

— Получил, сударыня, получил, — ответил он. — Алексей Дмитриевич даже прислали за вами экипаж…

— Прекрасно! — в нетерпении перебила я. — Готова ехать! Где он?

— Уже отбыл, — сообщил секретарь.

После чего сердце моё рухнуло в пятки.

— Как отбыл?..

— Так мы же договорились с вами, что пожалуете в одиннадцатом часу, как давеча. А ныне уже первый час. Не дождался вас извозчик.

— И давно он уехал?

— Да уж как минут десять назад…

Земля ушла из-под ног. В висках застучало, а перед глазами на долю секунды воцарилась непроглядная тьма. Но только на долю.

Я тотчас заставила себя собраться, а мозговые извилины зашевелились в ускоренном темпе. Кажется, я даже ощутила их движение в голове. И всё это — за какие-то мгновения, пока стояла в оцепенении перед недовольным секретарём.

— Какой экипаж прислал за мной граф?

— Простите?.. — переменился в лице мужчина.

— Как он выглядит, этот экипаж?

Он пожал плечами:

— Самый обычный, крытый, с вороной лошадью…

Я не стала дожидаться окончания рассказа и пулей вылетела обратно на Большую Проломную.

— Сударыня!.. — крикнул мне вслед секретарь.

А может, это и вовсе не он был, но мне стало абсолютно всё равно. Я кинулась к первому попавшемуся извозчику, который скучал на козлах в ожидании клиента.

— Видели здесь крытый экипаж с вороной лошадью? — почти выкрикнула я, обращаясь к кучеру и указывая на дверь канцелярии.

— Как не видать? Вот давеча отбыла. Стояла тут с часу, да может, больше. А место это моё, застолблённое…

— Живее за ней! — выпалила я, вскакивая внутрь кареты. — Живее! Живее!

Не успев опомниться, кучер вдарил поводьями. Лошадь сорвалась с места и помчала вниз по улице.

— Поднажмите, батенька! — подгоняла я. — Нужно догнать!

— Да уж разминулись мы давно. Не угонимся, — отвечал кучер, тем не менее прибавляя скорости.

— Надо постараться! Экипаж едет в Лебяжью Слободу! Знаете, где это?

— Знамо дело! Да туда ж вёрст двадцать поди…

— Тридцать, — поправила я. — Но, если догоним по пути, не придётся столько ехать. С уплатой не обижу!

— Пять рублей, — тут же принялся торговаться извозчик.

— Сначала догоните! Потому уж свои пять рублей получите!

Я приняла условия, потому что у меня в кармане как раз оставалось что-то около пяти рублей, не считая копеек. Тариф откровенно был грабительским, но я за ценой решила не стоять. На кону была работа, нужная мне позарез. Иногда в жизни приходится идти ва-банк. Сейчас как раз был такой случай — я сердцем чуяла, что не имею права упускать такую возможность. Графы с дочерями, полным обеспечением и тридцатью рублями жалования на дороге не валяются. А именно столько я собиралась запросить за свои услуги.

Кучер гнал на полную. Я то и дело озиралась по сторонам в надежде разглядеть нужную повозку. Другие экипажи попадались на пути, были и те, что подходили по приметам, однако мой извозчик их игнорировал — значит, не это были какие-то другие.

Вскоре мы уже оказались за чертой города, и дорога, мягко говоря, ухудшилась. Карету трясло, меня подбрасывало на седушке. Но всё это волновало меня в последнюю очередь. Радовало то, что в нужном направлении вела всего одна тропинка, стало быть, с догоняемым экипажем не разминёмся.

В конце концов моему извозчику пришлось чуть сбавить темп, но я надеялась, что экипаж графа точно никуда не топится, и мы сможем его нагнать. Вёрсты пролетали одна за другой, а на горизонте так никого и не появлялось. Я не теряла надежду и внимательно глядела вперёд, высунувшись из окна. Пару раз меня прилично так тряхнуло. Я ударилась головой о раму, шляпка моя слетела, и её тут же подхватил ветер. Потеря была неприятной, но я не придала ей значения. Передо мной стояла иная задача, и я обязана была её добиться.

Полагаю, мы находились уже где-то близ Лебяжьей Слободы, когда наконец-то прямо по курсу вырисовался силуэт того самого экипажа.

— Вон он! — рявкнула я.

— Вижу! Вижу! — отозвался кучер и поднажал на поводья.

— Ну, скорее же! Скорее!

— И так стараюсь, барыня!

Старания его не прошли даром. Через несколько минут мы нагнали повозку, почти уткнувшись ей в зад.

— Эй! — заорал кучер. — Эй! Постой!

— Остановитесь! — вместе с ним кричала я, размахивая руками.

Возница высунулся из-за повозки, чуть свернул вправо и в конечном счёте остановился.

Практически на ходу я выскочила на тропинку, подбежала к извозчику.

— Вы от графа Скавронского приезжали в канцелярию? — со сбившимся дыханием спросила у кучера.

— Я, сударыня… — растерялся он. — А вы?..

— Я — Анна Сергеевна Некрасова! Вы за мной приезжали!

— Да помилуйте, вы же не явились…

— А сейчас явилась! Погодите минутку!

Я снова вернулась к своему лихачу и вручила ему заслуженные пять рублей. Оставшись совершенно без средств, поспешила обратно в карету графа, залетела внутрь и уселась на просторный диван.

— Поехали! — скомандовала, вдыхая поглубже, чтобы успокоиться.

Кучер немного помедлил, но всё же тронул в путь. Экипаж неторопливо двинулся к имению, и лишь тогда я смогла немного выдохнуть. Итак, я успела. Почти. А «почти», как говорится, можно и опустить.

Оставшийся путь занял ещё около часа. Возможно, и больше в учётом того, что уже стало вечереть, когда мы свернули на живописную аллею, вдоль которой тянулись ряды старых лип. Осень уже раскрасила листья в яркие жёлтые краски, но кроны ещё не успели поредеть, оттого создавалось впечатление, что мы движемся по тоннелю, устланному чистым золотом. В предзакатном свете этот вид завораживал и невольно навевал ассоциации с порой, которой так восхищался Пушкин.

Как там было-то?..

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса…

Ну, красиво же, а? Глядя на такие виды, немудрено вдохновиться на стихи. Ничего удивительного, что даже спустя триста лет эти строчки будут помнить, цитировать и пересказывать друг другу.

Меж тем экипаж уже приближался к усадебным воротам. Вскоре моему взору открылось зрелище, которое я ждала с замираем сердца: большой двухэтажный особняк в классическом стиле с белыми колоннами и высокими деревянными окнами. При подъезде мне показалось, что занавеска на втором этаже слегка отодвинулась в сторону, а затем быстро вернулась на место. Очевидно, кто-то хотел краем глаза увидеть происходящее во дворе, но, кто именно это был, я не разглядела. Вокруг дома находились несколько одноэтажных флигелей. И всё это было окружено английским садом, который уходил далеко вглубь имения.

Извозчик остановил лошадь и подал мне руку, чтобы я вышла. Признаться, жест был непривычным, но приятным. Я всё ещё не привыкла к ношению длинных платьев, и сторонняя помощь была не лишней.

У входа меня встретил мужчина, невысокого роста, довольно пожилой, с редкими седыми волосами. Возможно, дворецкий или камердинер графа. При этом взгляд его оставался цепким и внимательным, из чего я сделала вывод, что вероятнее всего именно он доложит хозяевам о моём прибытии. Заметила я также некоторое недоумение в его выражении лица, но связать с чем-то эту эмоцию у меня не получилось. Я слишком была увлечена разглядыванием интерьеров.

Сначала я очутилась в просторном холле, выстланном тёмным паркетом, затем меня препроводили в гостиную по лестнице на второй этаж. Стены украшали портреты предков, и я с интересом всматривалась в благородные дворянские лица.

— Прошу сюда, сударыня, — позвал мой провожатый, когда я замялась у одной из картин.

— Да-да, конечно, — быстро отозвалась я и пошла к дверям.

В гостиной обстановка тоже оказалась под стать остальному убранству. Большая, уютная, обставленная мебелью из красного дерева. На полках шкафов я разглядела бесчисленное количество книг, а в центре почётное место занимал большой чёрный рояль.

Меня усадили на диван и оставили в одиночестве, заверив, что Его Сиятельство скоро пожалует. Пока дожидалась, времени зря не теряла и продолжила изучение. Моё внимание привлекла картина, висевшая над каминной полкой. Сам камин не был растоплен, но уже одно его наличие свидетельствовало о том, что в этом доме придерживались весьма современных, по меркам данной эпохи, взглядов на благоустройство. И всё-таки куда больше меня заинтересовало полотно.

По традиции, в таких местах размещались семейные портреты ныне проживающей в имении семьи. Но, что странно, на этой картине семья изображалась всего из двух человек. И ладно бы там находились супруги Скавронские — граф и графиня, однако передо мной находился портрет взрослого мужчины и юной девочки: мужчина был одет, как положено, в военную форму, а девочка — в белоснежное кружевное платье. Лица у них были удивительно серьёзные, даже строгие, абсолютно не похожие на те снимки, которые в моё будущее-прошлое время люди хранят в гостиной — откуда-нибудь с отдыха, пляжей, семейных празднеств, где все улыбаются и смеются.

И содержание портрета, и исходивший от него настрой немного настораживали. Я мысленно приготовилась к беседе, которая вряд ли будет расслабленной. И тут я не ошиблась.

Через некоторое время в гостиной появился граф Скавронский. Лицо его я моментально узнала — автору картины удалось довольно точно передать его черты. Однако одет он был иначе: в тёмно-синий строгий сюртук, контрастный жилет с простым узором и брюки прямого покроя. В качестве аксессуара граф выбрал узкий чёрный галстук, так называемый Four-in-Hand, что также было весьма необычно, так как этот элемент гардероба только-только входил в моду.

Но вот что разительно отличало «нарисованного Скавронского» от реального, так этого его взгляд — в нём не было ни капли надменности, но присутствовало нечто иное, чему я пока не решалась дать точного определения. Возможно, некоторая усталость или меланхоличность. Тем не менее, держался Скавронский прямо. В его осанке чувствовалась армейская выправка. Значит, портрет и тут не наврал — граф проходил военную службу.

Глаза у него были мягкие, серо-голубые, слегка вьющиеся русые локоны аккуратно уложены. Ростом он оказался необычайно высок, настолько, что, когда я встала с дивана и граф подошёл, чтобы поприветствовать меня, пришлось задрать голову, чтобы сохранить контакт глазами.

— Граф Алексей Дмитриевич Скавронский, — представился он спокойным деловым тоном.

Голос показался мне мелодичным, приятным, с лёгкой хрипотцой. Так разговаривают люди, привыкшие излагать факты коротко и по делу.

— Анна Пет… Сергеевна, — быстро поправилась и добавила с улыбкой: — Некрасова.

Скавронский окинул меня внимательным быстрым взглядом, от которого вряд ли укрылась хоть одна деталь. Я заметила, что на долю секунды граф задержался глазами на моих волосах, и только тогда вспомнила, что пожаловала в имение без шляпки. Но хуже того — моя причёска явно пострадала от встречного ветра, когда я ехала в повозке, высматривая догоняемый экипаж в открытое окно. И теперь мои светлые волосы прилично (а точнее — неприлично) растрепались.

— Ну, что ж, Анна Сергеевна, — проговорил граф, присаживаясь в кресло напротив, — с удовольствием проведу с вами беседу.

— Премного благодарю, — я снова опустилась на диван. — А ваша супруга не будет присутствовать? — уточнила на всякий случай.

— Графиня в данный момент отсутствует, — невозмутимо ответил граф. — Все вопросы, касающиеся воспитания Мари, решаю я.

— Как вам будет угодно, — я натянула ещё одну улыбку и почувствовала себя немного неловко под прицелом этого прямого почти немигающего взгляда.

Граф оставался совершенно спокоен, однако в его глазах присутствовало что-то металлическое. То, что я прежде приняла за меланхолию и усталость при первом впечатление, теперь представлялось иначе — передо мной сидел вовсе не скучающий от праздной жизни дворянин, это был мужчина с непростой историей, который научился филигранно управлять своими эмоциями.

— Итак, Анна Сергеевна, — начал Скавронский, — исходя из вашего послания, я отметил, что вы закончили Родионовский Институт благородных девиц.

— Всё так, — кивнула я. — Но есть небольшой нюанс. Закончить обучение у меня не получилось в виду семейных обстоятельств.

— Вот как? — граф едва заметно приподнял брови. — Могу ли я осведомиться о причинах подобной ситуации.

— Дело в том, что… — я попыталась подобрать правильные слова. — Финансовое состояние моего родителя пришло в упадок. Как вам, должно быть, известно, обучение должно быть оплачено. Однако с этим возникли определённые сложности, — я тихонько откашлялась.

Граф не спускал с меня взгляда, который то и дело снова цеплялся за мои волосы. Я как бы незаметно поправила одну прядь, зачесав за ухо.

— Тем не менее, я имею положительные рекомендации от начальницы Института — Елизаветы Фёдоровной Барятинской. Там так же находятся подписи двух моих преподавательниц — мадам Эмили Дюпон и Лидии Матвеевны Ковалёвой. Прошу ознакомиться, — я протянула Алексею Дмитриевичу бумагу.

Он взял её, аккуратно развернул и быстро пробежался глазами. Я даже не поняла, насколько внимательно Скавронский изучил письмо, которое почти сразу вернул мне обратно.

— Выходит, вы недоучились последний год? — поинтересовался он, значит, некоторые детали всё-таки успел рассмотреть.

— Так и есть, — подтвердила я. — Мне пришлось покинуть стены Института. Потому и нуждаюсь в работе.

— А есть ли у вас уверенность, что справитесь с подобной работой? Насколько я понимаю, вы не обладаете соответствующим опытом?

— Опыта у меня нет, — пришлось согласиться. Не могла же я сказать ему, что мой преподавательский стаж насчитывает уже три десятка лет — при текущих обстоятельствах такое заявление прозвучало бы, как минимум, странно. — Однако я чувствую в себе силы для преподавания, а также обладаю соответствующими знаниями, да и с детьми у меня ладить получается довольно хорошо.

— У вас есть младшие братья и сёстры?

— Насколько я знаю, нет.

— Насколько вы… знаете? — слегка изумился Алексей Дмитриевич, и брови его вновь приподнялись.

— Ну, я имею в виду… — захихикала я, маскируя смятение. — Я имею в виду, что родных братьев и сестёр у меня нет. Но есть… двоюродные, троюродные… В общем, дальние родственники, с которыми мне доводилось общаться, — я широко улыбнулась, как будто бы ничего особенного не случилось.

Однако граф к моей улыбке остался холоден, зато внешний вид моих волос явно не давал ему покоя. Я машинально зачесала за ухо другую прядь.

— Видите ли, — поспешила я прервать возникшую паузу, — я не люблю головные уборы.

— Неужели?

— Да-да, — убедительно закивала я. — И, насколько я знаю, в Европе уже отходит мода на шляпки. Дамам вовсе не обязательно покрывать голову в общественных местах. Эта традиция уже отжила своё.

Откровенно говоря, я рассчитывала на то, что Скавронский придерживается прогрессивных взглядов. По крайней мере, к такому выводу я пришла, пока изучала его дом.

— Современный мир быстро меняется, — продолжала я петь. — Нужно идти в ногу со временем. А вы как считаете?

Алексей Дмитриевич ответил не сразу. Он как будто бы ждал, скажу ли я что-нибудь ещё. Возможно, ему могло показаться, что я слишком болтлива. Но я надеялась, что напротив — успела его очаровать. И всё же такая версия, похоже, была маловероятной.

— Что ж, — проговорил Скавронский, — безусловно, времена наши непростые, и общество претерпевает определённые изменения.

— Совершенно верно! — горячо согласилась я. — И в обучении я также стремлюсь придерживаться во всём самых современных подходов!

— Я хотел бы дать Мари традиционное воспитание, — оборвал Алексей Дмитриевич. — К тому меня обязывают определённые обстоятельства.

— Вы правы! — ещё раз с готовностью согласилась я. — Новые тенденции ценны. От части. Кое-что оказывается полезно, однако классический взгляд на дворянское воспитание невозможно отрицать. Методики, проверенные годами, самые надёжные.

— Именно так, — отозвался граф.

Он хотел сказать ещё что-то, но в этот момент в комнату влетела девочка. Её я тоже узнала. Безусловно, это была дочь Алексея Дмитриевича — круглолицая, белокурая, голубоглазая и очень эмоциональная, в чём я успела убедиться, как только она переступила порог.

— Папа́! — воскликнула она с характерным ударением на последний слог. — Когда мы поедем кататься на лошадях? Я хочу кататься на лошадях!

— Мари, в данный момент я беседую с Анной Сергеевной, — Скавронский взглядом указал на меня. — Пожалуйста, познакомься с сударыней.

— Не желаю знакомиться ни с какой сударыней! — заявила девочка. — Я желаю кататься на лошадях!

— Мари, — строго осёк её отец, — s'il te plaît, прояви уважение. Вполне вероятно, что Анна Сергеевна станет твоей новой гувернанткой.

— Не станет, — бросила Мари, даже не удостоив меня взглядом. — Она сбежит так же, как сбежали все остальные.

Из откровенного заявления девочки я сделала два вывода. Первое: она не горит желанием заполучить меня в качестве своей гувернантки. Интересно, насколько это фатально для меня?.. И второе: у меня явно были предшественницы. Что в свою очередь было ещё более любознательным — сколько же их тут побывало?..

— Прошу, сядь, Мари, — спокойно, но твёрдо попросил Скавронский, как будто бы пропустив реплику дочери мимо ушей. — Полагаю, Анне Сергеевне ещё есть, что рассказать. А тебе будет полезно послушать.

Мари, не скрывая раздражения, уселась в другое кресло и надула губы. Итак, моя потенциальная воспитанница обладает непростым характером. А кто говорил, что будет просто?..

— Прошу извинить мою дочь, Анна Сергеевна, — снова обратился ко мне граф.

— Ничего страшного, — с мягкой улыбкой отозвалась я. — Катание на лошадях куда увлекательнее светских бесед.

— Вы думаете? — Алексей Дмитриевич чуть склонил голову.

— В десять лет — наверняка, — выкрутилась я.

На что он понимающе кивнул и задал следующий вопрос:

— Если я всё правильно помню, вы владеете двумя иностранными языками?

— Французским и немецким, — с неподдельной радостью сообщила я.

— Вы не будете против, если мы перейдём на французский?

— Comme il vous plaira, Comte (Как вам будет угодно, граф — франц.).

— Parfait (Превосходно — франц.).

Дальше разговор повёлся на французском языке, которым Скавронский владел на довольно высоком уровне. В основном он спрашивал о предметах, которые я изучала в Институте. Вряд ли ему были интересны мои ответы по содержанию (наверняка он всё это и так знал), его скорее интересовало то, как я изъясняюсь на другом языке. Вскоре он как бы незаметно перешёл на немецкий, очевидно, пытаясь меня подловить на запинке. Однако я не запнулась ни разу и вровень с ним перешла на этот язык.

Трудно было сказать, насколько Алексей Дмитриевич удовлетворён моими познаниями. Но лично я нисколько не сомневалась, что выгляжу блестяще. Тут надо заметить, что все три языка за три века претерпели некоторые изменения. Это неизбежно, так как любой язык — это живая структура, которая постоянно трансформируется и преобразовывается. И всё же я была уверена в своих силах.

А вот в отличие от отца, эмоции Мари легко считывались: она откровенно скучала во время разговора. «Считала ворон» в окне, разглядывала рюши на своём платье, болтала ногами. В общем, всеми средствами демонстрировала, что не волнуют ни мои занятия в церковном хоре, ни вышивка, ни география, ни история. А глядела она меня так, что хотелось поёжится. Однако Мари и представить не могла, что не на ту напала — меня «волчьим взглядом» не проймёшь. Я много лет управлялась с оравой мальчишек, которые совсем не всегда вели себя воспитанно. Так что её игра в гляделки меня не тронула.

— Очень хорошо, — подытожил Алексей Дмитриевич первую часть нашего собеседования. Анна Сергеевна, могу ли я вас просить сыграть нам что-нибудь на ваш вкус? — он указал на рояль. — Мы с Мари с удовольствием послушаем.

— Разумеется, — согласилась я, хотя внутри всё похолодело.

Да, Анну Сергеевну обучали игре на музыкальных инструментах, в том числе на пианино. Но вот Анну Петровну, то есть меня, таким вещам НЕ обучали. Как и многие дети, я когда-то пробовала себя в музыкальной стезе, но и я, и мои родители быстро поняли, что великим музыкантом мне не стать. Да вообще никаким не стать, если уж на то пошло.

И зачем я заикнулась о таких умениях?.. Наверное, потому что рассчитывала, что проверять меня в этом смысле не будут. Засада, конечно…

На нетвёрдых ногах подошла к инструменту. Старалась я держаться уверенно, но внутри никакой уверенностью и не пахло. Аккуратно разместилась на деревянном табурете. Граф терпеливо ждал, непрестанно следя за мной. Мари тем временем блуждала взглядом по комнате в ожидании, когда ж это всё закончится. И если я сейчас сплохую, что весь вероятно, закончится это всё быстро.

На всякий случай коротко помолилась. Вряд ли бы это помогло, но и вряд ли навредила. Занесла пальцы над клавишами и…

Обернулась к Скавронскому:

— Что вы предпочитаете?

— На ваше усмотрение, — с нажимом повторил граф.

— Да-да, — я натянула улыбку и возвратилась глазами к роялю.

Ну, и что мне делать?..

— Если вас не затруднит, — сказал вдруг Алексей Дмитриевич, — исполните, пожалуйста «Grande valse brillante».

— Непременно, — с той же натянутой улыбкой согласилась я и, кажется, покрылась холодной испариной.

«Grande valse brillante»? Серьёзно?! Да я в душе не представляла, что это такое!

Господи, помоги мне…

Сделала глубокий вдох, уставилась невидящим взглядом на чёрно-белую дорожку клавиш.

— Какие-то затруднения? — мягко поинтересовался Скавронский.

— Нет-нет, — откровенно солгала я.

— В таком случае мы все внимание.

Тут что-то грохнуло на пол. Я обернулась, действительно испугавшись. Оказалось, маленькая графиня уронила со столика какую-то статуэтку. Предмет, естественно, разбился. Алексей Дмитриевич смерил дочь строгим взглядом, на что Мари лишь невинно похлопала глазами.

— Прошу прощения, папа, — изрекла она без капли сожаления.

— Приступайте, Анна Сергеевна, — велел граф, игнорируя весьма нахальную улыбку Мари.

Я кивнула и постаралась сосредоточиться. На что я надеялась? На чудо! На что тут ещё можно было рассчитывать?

Притронулась пальцами к клавишам. Руки вдруг стали какие-то не мои. Я вообще не поняла, что случилось, когда ладони резво побежали по клавиатуре, извлекая звук за звуком, аккорд за аккордом, которые складывались в стройную виртуозную мелодию. Я… играла! Даже не понимая, как и что делаю, я играла вальс!

Это было совершенно непередаваемо. Мелодия пела и кружила в гостиной. В тот момент я абсолютно ничего не помнила, не соображала, находясь в каком-то музыкальном трансе. Может, примерно так чувствуют себя музыканты на концертах. Они ведь не думают о каждой ноте, которую им предстоит сыграть. Всё происходит автоматически. И для меня всегда было загадкой, каким образом люди умудряются достигнуть такого мастерства. Но вот я сама воплощаю подобное чудо! Чудо!..

— Хватит! — внезапно разорвал мелодию детский окрик. — Ненавижу Шопена! Ненавижу его гадкие вальсы! Ненавижу!.. — выпалила Мари на одном дыхании.

Мне показалось, у малышки вот-вот хлынут слёзы из глаз, но причины к такой реакции я не нашла. Не дожидаясь, когда отец снова приструнит её, девочка вылетела прочь из гостиной и грохнуло дверью.

Мы с графом синхронно вздрогнули и застыли на месте. Никто ничего не говорил. Мои руки так и зависли над роялем, будто их заморозили. Чуть придя в себя, я положила их на колени. Покосилась на Скавронского.

Его выражение лица почти не изменилось. Однако я понимала, что он наверняка чувствует себя неловко после выходки дочери.

— Простите… — выдохнула я, когда пауза явно затянулась. — Я сделала что-то не то?

Алексей Дмитриевич повернулся ко мне и спокойно, по-военному отрапортовал:

— Ничего подобного, сударыня. Вашей вины здесь нет. Как видите, моя дочь в полной мере нуждается в соответствующем обучении.

— Я постараюсь быть ей полезной, насколько это в моих силах, — улыбнулась я.

Однако граф почему-то отвёл взгляд:

— Боюсь, Анна Сергеевна, вы не совсем подходите для данной занятости.

— То есть как?.. — душа моя рухнула в пятки.

— Прошу понять меня правильно, — тем же деловым невозмутимым тоном продолжил Скавронский, — я ищу для Мари наставницу, которая сможет… совладать с ней.

— Дайте мне время, и я вам докажу…

— Анна Сергеевна, — он снова посмотрел мне прямо в глаза, — я вижу, что девушка вы достаточно образованная. Но куда больше вашего образования меня интересует то, как вы находите общий язык с Мари. Соглашусь, это непросто. Должно быть, вы уже поняли, что до вашего появления уже было предпринято несколько попыток. Все они не увенчались успехом. Мари отказалась принимать всех, кто пробовался на эту должность. Увы, все прошлые гувернантки терпели неудачу. Их эмоциональное состояние быстро давало трещину. Мой долг — предотвратить подобные происшествия ещё до их наступления.

— То есть я, по вашему мнению, не справлюсь?

— Именно так, — спокойно, но твёрдо заявил граф.

— Как же вы пришли к такому выводу?

— Позвольте быть с вами откровенным, Анна Сергеевна, — произнёс Алексей Дмитриевич, вставая со своего места и делая шаг по комнате.

— Буду премного благодарна, — ответила я, заставляя себя держать спину ровно, чтобы не показать, насколько меня подкосили его заявления.

Скавронский прошёлся от одного края гостиной до другого, затем повернулся ко мне. Я всё ещё сидела за роялем, и сердце моё в тот момент ускоряло свой ритм. Я не собиралась так просто отступать и откровенно не понимала, каким образом Алексей Дмитриевич пришёл к такому умозаключению.

— Анна Сергеевна, — заговорил он негромко, — вы очень молоды… — и тут граф умолк.

Я подождала, но продолжения не последовало.

— И это вся причина? — возмутилась я такой нелепице.

— Дело не в возрасте как таковом, — ответил Скавронский, не глядя мне в глаза. — Я понимаю это немного иначе.

— Как же? — настаивала я.

Наконец, его взгляд встретился с моим:

— Василий доложил мне, что вы не явились на встречу, — неожиданно заявил он.

— Василий?..

— Мой конюх. Тот, что привёз вас сюда.

До меня понемногу начало доходить:

— Так всё дело в том, что я запоздала на встречу? — это уже злило. — Но приехала я сюда в вашем экипаже, так?

— Да, верно, — согласился граф.

— То, что у меня не получилось отъехать от конторы в присланной вами повозке, можно опустить.

— Были и другие… нюансы, — осторожно заметил Алексей Дмитриевич. — Не поймите меня превратно, Анна Сергеевна. Но я щепетилен в вопросах воспитания Мари…

«Оно и видно», — так и хотелось мне съязвить, но я сдержалась.

— Моя дочь требует… особого подхода, — продолжил он объяснения. — У меня есть определённые сомнения в том, что у вас хватит терпения и компетенции стать для неё постоянной наставницей. Это ни в коем случае не оскорбление, Анна Сергеевна. Мои замечания носят сугубо личностный характер. Уверен, в другом доме, с другой воспитанницей у вас всё сложится куда лучше и проще.

— Нет, погодите, — перебила я и решительно подошла к графу. — Дайте мне хотя бы попробовать. Вы ведь ничем не рискуете. Скажем, неделя или две испытательного срока…

— Анна Сергеевна, — прервал меня Скавронский, не дав договорить. — Я понимаю, что вы потратили время и силы, чтобы приехать на встречу. И также вижу, как вы усердно старались. Однако решение моё таково, и я не вижу причин его менять. За сим прошу меня извинить, я должен заняться другими делами. Но, поскольку время позднее, предлагаю вам остаться в имении до утра, а завтра Василий отвезёт вас обратно в город и доставит по любому адресу. Если вы согласны, я распоряжусь подавать ужин. Благодарю за уделённое время.

Граф взял мою руку и оставил невесомый поцелуй на ладони. После чего поклонился и вышел из гостиной, оставив меня в полном смятении.

Да это же просто ни в какие ворота не лезет!!!

Мне хотелось одного — взорваться! В прямом и переносном смысле! И очень желательно, чтобы взрывной волной сбило всю спесь и с графа, и с его несносной дочурки!

А как, я, простите, должна была себя проявить, по его мнению?! Может, мне стоило сразу явиться с ремнём руках?! Потому что у меня просто нет других идей, как совладать этой маленькой хамкой!

Нет, конечно, я не приверженец насильственных методов воспитания. Я вообще никогда не считала, что детей можно бить. Но в данном случае ОЧЕНЬ хотелось сделать исключение. И Алексею Дмитриевичу не помешало бы всыпать по первое число!..

Но, разумеется, во мне просто говорили эмоции. Досада, разочарование, рухнувшие надежды… Всё это кипело и бурлило внутри, что градус напряжения быстро приблизился к критической отметке.

И всё же я сдержалась. Бурная истерика вряд ли бы сыграла мне на руку, так что я сделала глубокий вдох и смирилась со своей участью. Почти смирилась.

В конце концов, даже «железные решения» иногда вполне могут отмениться, а легко сдаваться я не привыкла. Оставалось дождаться ужина. Возможно, после еды Его Высочество подобреет — всяк может статься…

Ужин был подан спустя час, во время которого я окончательно взяла себя в руки и вернула холодный рассудок. Что-то в этом доме было не так… И я вознамерилась хотя бы попытаться узнать, в чём же тут дело.

Скавронский появился за столом вместе с дочерью. Девочка в основном молчала, будто не замечая моего присутствия. Алексей Дмитриевич вёл неторопливую и ничего незначащую беседу.

— Как вы находите стерлядь, Анна Сергеевна? — поинтересовался граф, имея в виду поданное блюдо.

— Благодарю. Она восхитительна, — ответила я, ничуть не лукавя. — Полагаю, это из местных промыслов?

— Совершенно верно. Близ нашей усадьбы самое благоприятное течение для этой рыбы. Я всегда хлопочу о свежем улове. Говорят, рыбий жир крайне полезен, в особенности для детей, — граф любовно глянул на дочь, которую, кажется, не тронуло внимание отца.

— Рыба полезна и детям, и взрослым, — заметила я. — В ней содержится витамин D, а также Омега-3 и другие насыщенные кислоты…

Скавронский вдруг перестал есть и уставился на меня с явным непониманием. Я резко смолкла и поняла, что сболтнула лишнего.

— Как вы сказали?..

Я аккуратно откашлялась:

— В таких вещах я мало разбираюсь, — начала в своё оправдание, — но как-то читала об этом в одной… статье. Уже не вспомню, где именно. Кажется, это были научные изыскания какого-то учёного… Вроде бы французского.

— Вот как? — в замешательстве пробормотал граф. — Очень любопытно. Я не так давно был во Франции, но не слышал ничего подобного.

— Вполне вероятно, эти открытия не получили широкой огласки. Знаете ли, широкую общественность редко интересуют разные скучные вещи…

— А я напротив — не считаю учёный труд скучным, — возразил граф. — Может, вы ещё что-то полезное упомните? Какие-то болезни, в излечении которых способствуют… — он попытался вспомнить, но не получилось. — Те ингредиенты, которые вы назвали.

— Что ж, — призадумалась я, подбирая слова с особой тщательностью, — насколько мне удалось запомнить, в той статье говорилось об улучшении… общего самочувствия и, кажется, о помощи в проблемах с памятью.

— Занимательно, — кивнул граф.

— Может, поговорим о другом, папа? — встряла в разговор Мари.

— О чём бы ты хотела поговорить, моя дорогая? — благодушно ответил Скавронский.

— Да о чём угодно! О том, что мы так и не поехали кататься на лошадях! — почти выкрикнула девочка.

Граф не переменился в лице. Очевидно, он давно привык к её импульсивным выходкам.

— Завтра непременно наверстаем. Сегодня же в нашем доме гостья, которую мы должны уважить.

— Ну, что вы, — мягко ввернула я. — Вовсе не хочу вас стеснять. Мне жаль, что ваши планы нарушились из-за моего визита.

Я улыбнулась девочке, но та лишь надула губы и отвернулась. А я решила воспользоваться заминкой и перевести разговор в другое русло:

— У вас в усадьбе очень уютно.

— Благодарю вас, Анна Сергеевна, — слегка улыбнулся Скавронский.

— Полагаю, ваша супруга прилагает немало усилий к созданию соответствующей обстановки.

На миг мне показалось, что Алексей Дмитриевич занервничал. Мари тут же уткнулась в тарелку, но есть однако перестала.

— Несомненно, в этом есть её заслуга, — пробормотал граф как-то сдавлено.

— А сейчас графиня в отъезде, насколько я поняла? — не стала я отступать.

— Совершенно верно, — тем же странноватым тоном ответил Скавронский.

— Я больше не голодна, — резко заявила Мари, не дав мне озвучить ещё один вопрос. — Я иду в свою комнату.

Не дожидаясь разрешения отца, девочка выскочила из-за стола. Вскоре вновь грохнула дверь — полагаю, грохали они в этом доме регулярно. Как только ещё с петель не поотваливались?..

— Я сказала что-то не то?.. — уточнила я в повисшей тишине.

Алексей Дмитриевич глянул на меня так, будто только что вспомнил о моём присутствии. Затем он произнёс, медленно и тихо:

— Некоторые вопросы, Анна Сергеевна, в этом доме следует обходить стороной.

— Простите, я не знала…

— Понимаю, — он сделал глубокий вдох. — Вы ни в чём не повинны, а моей дочери следует научиться вести себя в обществе при любых раскладах.

— Думаю, вы делаете всё, чтобы так и случилось.

— Да, но… — он снова тихо вздохнул. — Моих усилий явно не хватает. Признаться, порой это доводит до отчаяния, когда нет понимания, что следует предпринять.

— Возможно, нужна некоторая строгость? — предположила я.

— Поверьте, я перепробовал множество разных методов, — признался Скавронский. — Думаю, Мари в первую очередь нуждается в наставнице, которая… — он оборвал сам себя. И, как мне показалось, закончил фразу не так, как планировал изначально: — Которая сможет войти в доверие моей дочери. Но ума не приложу, какими качествами должна обладать такая женщина, — граф внимательно оглядел меня, словно изучая заново. Наконец, сказал: — Анна Сергеевна, время уже позднее. Я не смею вас более утомлять. Отдыхайте и располагайтесь в своей комнате. Надеюсь, этот день не оставит в вас дурного следа.

— Ничуть, — ответила я, глядя ему в глаза.

Скавронский поколебался ещё минуту, после чего решился проститься:

— Доброй ночи, Анна Сергеевна.

— Доброй ночи, Алексей Дмитриевич.

— Сюда, сударыня, заходьте, — пригласила меня жестом в открытую дверь Марфа Васильевна.

Она служила у графа ключницей, и, судя по тому усердию и сноровке, которую она проявляла, передвигаясь по имению, этот пост она занимала не один десяток лет. Навскидку я была ей около шестидесяти. Очень вероятно, что самого Скавронского она знавала ещё с пелёнок. Вообще, Марфа Васильевна производила впечатление крайне ответственной и скрупулёзной женщины, на которой держалась немалая часть хозяйства.

Насколько я успела понять, прислуги в Лебяжьей Слободе было немного. Потому Марфа Васильевна следила за порядком кругом с тщательностью лаборанта, работающего с ядерным топливом. Она ни секунды не медлила, когда Алексей Дмириевич велел провести меня в покои — всё уже было подготовлено к моему появлению.

Зайдя в комнату, я огляделась и лишний раз опечалилась, что предстоит мне здесь пробыть и не дольше одной ночи. Комната была изумительной, и я бы с радостью разместилась тут на более долгий срок, но — увы…

— Благодарю вас, Марфа Васильевна, — кивнула я, проходя внутрь. — Лучшего ночлега не придумать.

Ключница как-то странно хмыкнула:

— Располагайтесь, сударыня. Чего понадобится — только кликните. Я пока до Машеньки схожу. Небось опять не спит, бедняжка.

— Бедняжка? — вырвалось у меня со смешком. — Не похоже, что Его Высочество бедствует.

Марфа Васильевна смерила меня укоризненным взором. Держу пари, ей мои слова не понравились.

— Тяжко расти без материнской любви, — пробормотала женщина. — Никакому ребёнку такой доли не пожелаешь. Доброй ночи, сударыня.

— Погодите, — остановила я её, поняв, что Марфа Васильевна может оказаться весьма полезным источником информации. — Как же так — без материнской любви? У Мари ведь есть мать…

Ключница пожевала губы и ответила сдавленно:

— Есть у неё мать. Есть. Да иной раз подумается, что лучше б и не было.

— О чём вы?

— Не надобно о том говорить, сударыня, — быстро пошла на попятную Марфа Васильевна. — Вам-то чего за забота?

— Я хочу помочь Мари.

— Да чем тут поможешь?.. — она горестно покачала головой. — Алексей Дмитриевич уже с ног сбились. Никак помощи не найдёт. А мужчина он хороший. И Машенька хорошая. Только несчастливая. А когда человеку несчастливо, то всё в дурном свете видит. Но так ведь нельзя.

— Я с вами согласна, — искренне поддержала я её. — Что же случилось с графиней?

— А ничего с ней не случилося, — проговорила женщина с явным презрением. — Одним бог дал голову, чтобы мысли думать хорошие. А другим — чтобы кудри завивать.

— Граф сказал, что супруга его в отъезде, — аккуратно подтолкнула я разговор в нужном направлении.

— А как же, — вновь усмехнулась ключница. — В отъезде, как есть.

— Далеко ли она уехала?

— До Парижу, — не раздумывая, ответила Марфа Васильевна. — Да вы в толк не берите, сударыня, — она махнула рукой.

— И давно она в Париже? — не оступилась я, видя, что женщина вроде бы не прочь поболтать. Возможно, опасается чего-то или просто не хочет быть навязчивой, но вся эта история так и зудит у неё на языке.

— Давненько, — отозвалась она с неохотой и вздохнула. Но не ушла.

Я поняла, что обязана додавить.

— В самом деле? Насколько же давно?

— Да уж пятый год пошёл, — наконец призналась она, опустив глаза в пол.

А меня в тот момент обдало холодом. Пять лет? Пять лет Мария не видела собственную маму? Да какое же сердце надо иметь, чтобы оставить родную дочь?!

— Отчего ж она не возвратится?

— А не знаю я, — раздражённо пробормотала Марфа Васильевна и встала вплотную ко мне. Она понизила голос до шёпота и заговорила быстро-быстро: — И никто не знает. А граф-то сам не свой. Третий раз в этот самый Париж катается. Уж Машенька его так ждала, а он опять вот один возвернулся. Одному боги известно, чем там Ольге Михайловне намазано! На здоровье всё жаловалась, а потом р-раз — и поминай её как звали! Что только Алексей Дмитриевич не выдумывал, места себе не находил. Тенью тут шатался, да и с Машенькой… Она ведь… непростая.

— Непростая, — согласилась я, но уже без всякого сарказма. — Неужели никому так и не удалось найти с ней общий язык?

— Да какой там? — бросила ключница. — Тут что ни девицы, так кажный день слёзы. Но Машенька-то не со зла! Не со зла она! А они — бежать, дуры.

— Значит, других гувернанток граф не увольнял?

— То-то и оно, — закивала женщина. — Сами, сами бежали, сверкая пятками. И вы вот… тоже, — она глянула на меня с неприкрытым осуждением. — А ежели хотите знать, Алексей Дмитриевич как увидел вас, так и побелел.

— Простите?.. — не поняла я и нахмурилась. Хотелось объясниться, что лично я никуда не бегу. Но внезапная бледность графа заинтересовала куда больше. — Что вы имеете в виду?

— А то и имею, — спокойно и твёрдо заявила Марфа Васильевна. — Глянул на вас и разом померк. Да чужая душа — потёмки, сударыня. Я-то уж Христу-богу молилась, как вы остались тута вот. А что ж выходит? Опять Машенька без присмотру. Ей уж год-другой да в замуж пора идти. А у Алексея Дмитриевича сердце-то болит, болит шибко. Дочка у него одна, а какое несчастье… — она протяжно вздохнула.

А я вспомнила один момент по приезду, когда кто-то подгладывал из дома за занавеской. Видимо, это был Скавронский, а не Мари или кто-то из слуг. Увидев меня, он сразу сделал какие-то выводы. То есть решение обо мне, вероятно, было принято ещё до нашей встречи. Но — что он мог себе надумать?..

— Да вы не берите в толк, сударыня, — снова повторила ключница с очередным вздохом. — Оно, может, и к лучшему. Машенька-то всё мать ждёт, а гувернанток на дух не переносит. Она уж и на отца серчает. И за что ему такая доля?..

Женщина постояла ещё немного, а затем ещё раз пожелала доброй ночи и ушла. Возможно, получилось бы у неё выведать ещё что-то. Но я решила, что в самом деле не стоит бередить эту рану. Если Алексей Дмитриевич по каким-то своим разумениям решил, что я не вписываюсь в их дом, то поделать с этим мало что можно. Конечно, было крайне любопытно узнать об этих причинах, однако в этом доме всё давно и сильно запутано.

Мне стало жаль Мари. Теперь её поведение имело объяснение. Марфа Васильевна правильно заметила, что каждому ребёнку в первую очередь нужна мама, а не гувернантка. А Мари не повезло.

Я подошла к окну и отодвинула занавеску. Вид открывался на темнеющий в свете луны сад. Он уходил далеко-далеко, и выложенные светлым камнем тропинки выглядели сейчас как причудливая карта. Ночь была ясной, безветренной и тёплой. Звёзды усыпали небосклон бесчисленными яркими точками. Я долго вглядывалась в полумрак, обдумывая услышанное, и вдруг различила фигуру на одной из аллей. Немного приглядевшись, поняла, что принадлежать эта фигура может лишь одному человеку в доме — Скавронскому.

Недолго поразмыслив, я всё же решила, что терять мне нечего, и поспешила на улицу. Старалась двигаться бесшумно и незаметно. Быстро сообразила, куда стоит свернуть, чтобы уже через пару минут выйти из-за поворота и сделать круглые глаза:

— Ох, Алексей Дмитриевич! Это вы! — я изобразила лёгкий испуг. — Вот уж никак не ожидала вас тут застать в такой час…

— Признаться, я тоже не думал, что вы здесь, сударыня, — ответил Скавронский несколько смущённо. — Простите, если напугал вас. Мне казалось, вы уже отошли ко сну.

— Не стоит извинений, сущие пустяки, — улыбнулась я. — Видите ли, сегодняшний день в некотором смысле взволновал меня, оттого сон и не идёт.

— Мне печально слышать, что вам не спится. Полагаю, в том есть и моя вина.

— Да бросьте, — я улыбнулась ещё шире. — Я была рада совершить столь необычное путешествие. После нескольких лет в Институте приятно прокатиться в ваши живописные края. Уже одно это стоит всех хлопот. К тому же знакомство с вами и вашей дочерью мне также было приятным.

Граф поглядел на меня с сомнением:

— В самом деле?

— Разумеется. Вы же не думаете, что я лукавлю?

Алексей Дмитриевич тихо откашлялся. Видно было, что откровенно врать он не привык.

— Что вы, мне осталось от вас исключительно положительное впечатление.

— И это взаимно, — пропела я. — И раз уж мы так внезапно столкнулись здесь в тёплую, но бессонную ночь, может, пройдёмся вместе?

— Почту за честь, — отозвался граф, пристально глядя мне в глаза.

Он выставил локоть, чтобы я могла идти с ним под руку, чем я и не преминула воспользоваться. Мы зашагали по дорожке. Насчёт тёплой ночи я не соврала: погода стояла чудесная. Возможно, сегодня была одна из последних уютных ночей перед приближающимися холодами. Поначалу мы шли молча. Я видела, что Скавронский о чём-то напряжённо размышляет. О этом и решила его спросить.

— Что занимает ваши мысли, Алексей Дмитриевич?

— Насущные дела, — коротко ответил он. — Не хочу отягощать ваши думы своими заботами.

— Вы вовсе не доставите мне никаких неудобств, если поделитесь тем, что вас тяготит.

Граф глянул на меня сверху-вниз. Из-за разницы в росте этот взгляд показался немного надменным, но я уже поняла, что дело тут в другом. Скавронский привык быть скрытным, ни с кем не обсуждать свои проблемы, держать всё в себе.

— Для чего вам это, сударыня? — поинтересовался он, но без злобы.

И я ответила с максимальной приветливостью:

— Возможно, для того чтобы дать вам дельный совет. А может, и просто выслушать. Облегчить душу бывает полезным, это освобождает от тяжести.

— Для того есть священники.

— Я не прошу вас исповедаться мне, — сказала я. — Но ваша судьба мне небезразлична.

Граф остановился и повернулся ко мне лицом к лицу. Он снова изучал меня тем же пристальным взором, как при первой встрече в гостиной. Я не могла прочесть этот взгляд — он не выражал никаких эмоций напрямую, но в то же время не оставлял сомнений, что Скавронский изучает меня неотрывно.

— Отчего так? — спросил он.

— Считайте простым человеческим участием, — объяснила я. — Вам приходится непросто, и не говорите, что это не так. Я чувствую это и привыкла доверять своему внутреннему голосу.

— И это вся причина?

— А вам недостаточно? — я тоже впилась в него взглядом. — Некоторые вещи не требуют дополнительных пояснений. Один факт их наличия уже является исчерпывающим. Вы так не считаете?

— Пожалуй, — ответил граф. И мне показалось, что удалось сдвинуть его с мёртвой точки. Мы вновь неторопливо двинулись по дорожке. Некоторое время Скавронский молчал, но потом заговорил: — Вы правы, Анна Сергеевна, в данный момент я проживаю непростой для меня период. Но прошу, не спрашивайте, в чём он состоит. Существует то, что я не могу озвучить никому.

— Разумеется. Я понимаю, — с готовностью кивнула я. — Этого и не требуется, если нет желания.

— Дело не в желании, а в сообразности.

— И это я тоже могу понять. Полагаю, теперь вы находитесь в раздумьях о следующей кандидатуре на должность гувернантки для Марии.

Алексей Дмитриевич покачал головой:

— Боюсь, в этом смысле я близок тому, чтобы сдаться.

— Как же так? Вы ведь не хотите сказать, что оставите дочь без образования?

Он снова сделал то же движение головой:

— Думаю, будет правильно отправить Мари на обучение вне дома.

— В Институт благородных девиц? — догадалась я.

— Возможно, — согласно кивнул граф. — Раньше я был резко против такого решения, но сейчас иного выхода не вижу.

— Как воспитанница подобного заведения, могу заверить, что Мари там придётся нелегко, — сказала я и быстро добавила: — Не сочтите мои слова грубостью, граф. Я вовсе не хочу сказать, что Мари неспособна к обучению. Однако я знаю, как именно проходит педагогический процесс в подобных заведениях. И у меня есть некоторые опасения… — тут я запнулась, не сумев подобрать тактичных слов.

— Опасения, что Мари неспособна выдержать твёрдую дисциплину и строгий распорядок? — закончил за меня Скавронский.

Мне пришлось признать согласие:

— Боюсь, что так, граф. Мне кажется, Мария привыкла к чуть иному… подходу.

— Моя дочь почти не знает ограничений, — снова уточнил граф. — Она всегда жила в доме, где появилась на свет. Мари не знавала иной жизни. И любые перемены вызывают в ней протест. Вы правильно предвидите, что Мари взбунтуется против такого решения. Я не желаю причинять ей боль, но не вижу способа донести иначе то, что считаю совершенно очевидным: Мари до́лжно обучаться не только наукам, но и моральной стойкости. Это не вопрос этики, это вопрос её будущего как такового.

— И здесь я с вами полностью согласна, Алексей Дмитриевич.

Он снова остановился и глянул на меня:

— Что бы вы сделали на моём месте, Анна Сергеевна?

Я ждала этого вопроса, но отвечать не торопилась. Выдержала достаточную паузу, чтобы дать понять графу, насколько взвешены мои слова:

— Для начала я бы дала выбор самой Мари. Она ещё мала, однако мнение своё имеет и вправе решать некоторые вещи. И следует ей выбирать из того, что озвучите вы.

— Что же мне ей озвучить?

— Ровно то, что сказали мне: что существует два варианта её будущего — учёба в строгой дисциплине, вдали от дома или же домашнее обучение под присмотром гувернантки.

— Увы, второй вариант мы уже пробовали, — ожидаемо сказал граф.

— Что ж, значит, это будет последняя попытка, если Мари выберет обучаться дома.

— Но у меня ведь даже нет подходящей кандидатуры…

— Она перед вами, — заявила я твёрдо.

Беспристрастное лицо графа чуть переменилось, но я не поняла его эмоций, к тому же он почти сразу отвернулся.

— Не просите меня, Анна Сергеевна.

— Но почему? — не отступала я. — Неужели я показалась вам настолько ужасной кандидаткой?

Он сделал неопределённое движение головой, словно отрицая мои слова, а затем произнёс:

— Давайте просто не станем это больше обсуждать.

— Но я не понимаю…

— Вам и не нужно, Анна Сергеевна, — перебил Скавронский.

— Вы не желаете сообщить мне истинную причину?

— Считайте, что так.

— Это похоже на каприз, — сказала я, уже начиная злиться.

— Пусть будет по-вашему, — спокойно ответил Алексей Дмитриевич. — Возможно, у нас с Мари есть и такие сходства.

Я почему-то улыбнулась:

— Вы вовсе не кажетесь мне капризным, сударь.

Он не ответил и опять увёл глаза, а затем сказал:

— В любом случае мне было приятно провести с вами время в столь нежданный час. Благодарю вас за беседу, Анна Сергеевна.

— Благодарю взаимно.

— Позвольте, я провожу вас до комнаты.

— Буду премного благодарна.

По правде говоря, я действительно боялась, что мне не уснуть в эту ночь. Но, как выяснилось, боялась напрасно. Не успела моя голова коснуться подушки, как уже напал сом, и я проспала крепко-крепко до самого утра.

А когда открыла глаза и увидела над собой потолок, раскрашенный бликами теней и солнечного света, тут же ощутила грусть: мне не хотелось уезжать из имения. Как минимум, я не успела его подробно изучить, а как максимум — не понимала, что же мне делать дальше. У меня же полностью закончились все средства к существованию.

Можно было бы объяснить Скавронскому ситуацию и попросить возместить накладные расходы. Думаю, он бы не отказал. Но мне мешала гордость и понимание того, что сама же сглупила, поставив всё на один кон. Ну, почему я была настолько уверена, что меня примут в первом же месте? Наверное, потому что мне этого очень хотелось. А сейчас я оказалась в глупейшем положении: без денег, без работы, без понятия, как мне жить дальше.

На крайний случай, можно было бы попросить кучера отвезти меня не в Казань, а в Лаишево, откуда пароходом за пятьдесят копеек можно добраться до Чистополя, где проживал Сергей Степанович Некрасов, то есть мой отец, вместе со своей сестрой, которая и прислала мне письмо со скорбными вестями. Но для меня это бы означало полную капитуляцию, и мне такой расклад претил.

Так и не решив, что же делать, я поднялась с постели и решила, что хотя бы последние часы в Лебяжьей Слободе проведу с пользой. Может, ещё раз прогуляюсь по английскому саду или просто немного изучу дом, от которого была в восторге. Оделась, уложила причёску и спустилась в гостиную, где намеревалась снова рассмотреть картины и портреты.

Однако при входе вдруг остановилась. Потому что поняла, что в гостиной кто-то есть — оттуда доносились звуки рояля. Не стройная единая мелодия, а именно отдельные звуки, не сложенные в аккорды. Попросту говоря, кто-то наугад нажимал пальцами клавиши. Причём делал это несмело и воровато.

Я осторожно заглянула внутрь и здорово удивилась, увидев Мари. Она стояла рядом с инструментом и, не глядя на партитуру, тыкала то в чёрную полоску, то в белую. Она не умела играть — это было очевидно. Но меня удивило то, что она в принципе заинтересовалась подобным занятием и делала это без всякого пренебрежения, а с любопытством.

Мне не хотелось её пугать и внезапно появляться за спиной, словно привидение, потому я негромко кашлянула. Девочка резко обернулась и тотчас отдёрнула руку, будто от раскалённой сковороды.

— Доброе утро, Мари, — поздоровалась я.

Она вытянулась по струнке и спрятала обе руки за спину. Если бы не видела, что в руках у неё ничего нет, то наверняка бы подумала, что девочка что-то прячет.

— Вероятно, я помешала твоему занятию?

— Я ничего не делала, — чуть ли не выкрикнула Мари.

Я лишь улыбнулась ей и подошла ближе:

— Если хочешь, могу научить тебя какой-нибудь мелодии.

— Не хочу, — ожидаемо заявила она.

— Знаешь, есть очень простые, но эффектные композиции, которые можно освоить очень быстро.

— Так не бывает.

— Ну, почему же нет? — я покачала головой. — Давай я сыграю тебе один вальс…

— Ненавижу вальсы! — перебила Мари.

Однако я не сдалась и не отреагировала на её провокацию.

— Это особенный вальс. Совсем не такой, какие писал Шопен. Это «Собачий вальс».

— Собачий? — переспросила девочка, нахмурившись. — Таких вальсов нет.

— А вот и есть. И его можно сыграть всего один пальцем. Показать?

Она поколебалась ещё немного, но затем утвердительно кивнула. Я села на табурет и стала поочерёдно нажимать нужную комбинацию, создавая неприхотливую мелодию. Мари внимательно следила за моими руками, как будто боялась, что я её надурю. Но никакого обмана не было: я действительно смогла от начала и до конца исполнить мелодию при помощи всего одного указательного пальца.

— Это не похоже на вальс, — заключила Мари, когда я закончила играть.

— Вот видишь, я же говорила, что вальс необычный и очень весёлый. Хочешь попробовать?

Она снова заколебалась. Я видела, что ей, как говорится, и хочется и колется. Однако в конце концов любопытство победило. Мари согласилась. Я усадила её на своё место и принялась объяснять, как положить руки, с какой силой и какой продолжительностью касаться клавиш. Она повторяла довольно старательно. И уже через пару минут выучила первые несколько движений, что привело её в восторг.

Мари очень старалась не показать, какие эмоции её обуревают, но по светящимся глазам я видела, что обучение её действительно увлекло. А уж когда в гостиную вошёл Скавронский, Мари и вовсе не смогла сдержаться.

— Папа! Я умею играть вальс! — немедля похвасталась она отцу.

Граф встретился со мной глазами. Думаю, не ошибусь, если скажу, что заметила в его взгляде искреннюю благодарность.

— Папа! Послушай! — требовала Мари и по десятому кругу повторила изученный кусочек мелодии.

— Великолепно, — похвалил Алексей Дмитриевич. — У тебя очень хорошо получается.

— Это ещё не всё! Там есть продолжение! Но я ещё не успела выучить, — Мари покосилась на меня.

— Думаю, ты быстро всё освоишь, если мы ещё немного позанимаемся… Это недолго.

Девочка повернулась к отцу, потом вновь уставилась на меня:

— Если недолго, то я всё выучу.

— Обязательно выучишь, — пообещала я.

— Что ж, — проговорил Скавронский, — если Анна Сергеевна не против задержаться на некоторое время…

— Я не против, — быстро ответила я.

— Это очень кстати. Василий сказал, что возникли некоторые трудности с экипажем…

— А после мы поедем кататься на лошадях! — перебила Мари. — Да, папа? Мы поедем кататься на лошадях?

— Непременно, — граф поглядел на меня ещё пристальней. — Анна Сергеевна, надеюсь, мы не слишком обременим вас своей компанией.

— Ну, что вы, — отмахнулась я. — Мне приятно, что могу оказаться вам полезной. И как только починят повозку, больше не стану вас утомлять своим присутствием.

— Вы не…

— Что там дальше?! — встряла Мари, снова поворачиваясь к роялю, она перебила отца и дёрнула меня за рукав. — Как надо играть?

Мы обменялись с графом сдержанными понимающими улыбками.

— Не буду вам мешать, — сказал он и вышел из гостиной.

А я продолжила свой урок.

После совместного завтрака у меня в душе вновь заискрилась маленькая надежда. Я старалась не разжигать её слишком сильно, но… Я уже говорила, что по жизни — неисправимый оптимист? Это качество заставило меня снова воспрять духом и отринуть мысль, что всё потеряно. Я же видела, как Мари буквально светится от счастья, не переставая хвалиться своими музыкальными достижениями. Да и взгляд у графа будто бы немного потеплел.

Тем не менее, после трапезы Скавронский попрощался со мной и пожелал приятного пути. Мари не терпелось наконец-то отправиться на конную прогулку — об этом она тоже не забыла, и как только иссяк фонтан восхищения по поводу «Собачьего вальса», она тут же завела прежнюю шарманку. Я со своей стороны также пожелала семейству хорошей прогулки, после чего граф с дочерью ушли переодеваться надлежащим образом для верховой езды, а я должна была дождаться Василия, который обещал подогнать экипаж.

Однако дождаться его я не стала, а решила сама пройтись до конюшни, заодно подышать свежим воздухом. Для прогулок сейчас было самое подходящее время: погода стояла безветренная, солнечная, тёплая. Я неспешно добралась до хозяйственных построек. Найти среди них конюшню оказалось проще простого. Я заглянула туда и нашла там Василия — с ним я уже была немного знакома, это ведь он доставил меня в имение. И он же меня «заложил», рассказав Алексею Дмитриевичу, что я путешествовала с ним не от порога канцелярии графа.

Нет, я вовсе не замыслила злопамятство. Меня скорее интересовало то, почему экипаж ещё не подан. Пришла, так сказать, на разведку.

— Вы, Василий, как вижу, ещё работаете? — осторожно осведомилась я, застав конюха аккурат под каретой — он что-то чинил.

Увидев меня, он смутился:

— Да пустяки, сударыня. Я всё мигом исправлю. Покамест обождите, — затараторил он в ответ.

— А что случилось? Что неисправно?

— Да рессора, так её разэтак. Ума не приложу, как же угораздило? Приладил же крепко! А она — в отказ! Но ничего, заменю вот… Самую малость времени уйдёт. Вот только подевалась она куда-то… — Василий огляделся и сердито хлопнул себя по бёдрам. — Напасть какая-то… Да вы, сударыне не тревожьтесь…

— А я и не тревожусь, — проговорила я и тоже осмотрелась украдкой.

Как выглядят рессоры для карет, я, конечно же, знала. Видела в музеях, да и наблюдательности мне было не занимать. Эта деталь представляла собой две изогнутые и соединённые по краям пластины, которые образовывали форму наподобие глаза. Под воздействием неровностей такая конструкция сжималась и разжималась, беря на себя часть нагрузки, чтобы экипаж меньше трясло. Это было простейшее, но крайне эффективное изделие, без которого путешествие в карете превращалось в сущий ад (да даже с ними поездки в экипажах XIX века не отличались превосходным комфортом). Так что беспокойство Василия легко объяснялось.

А мой глаз-алмаз быстро вычислил нужную деталь среди разбросанного по конюшне хлама: запасная рессора лежала у стены, её скрывала тень от большой деревянной бочки поблизости.

— Можно ли мне немного понаблюдать за вашей рабой? — обворожительно улыбнулась я конюху.

Василий растерялся:

— Барышня, не женское ведь это дело…

— Мне просто любопытно. Вы не против, если я посмотрю, что тут у вас?

Он пожал плечами, явно, озадаченный:

— Смотрите, чего уж… Да интересного тут мало.

— Благодарю вас. Не стану вас отвлекать. Просто посмотрю.

Конюх снова пожал плечами и полез обратно к колесу. Моё присутствие его смущало, и Василий постарался ещё усерднее сосредоточиться на своём занятии. А я неторопливо прошлась у него за спиной. Дошла до бочки. Как бы невзначай провела носком туфли по деревянным доскам, задрала голову, бесцельно разглядывая потолок. Потом сдвинулась чуть в сторону и совершенно незаметно толкнула каблуком рессору, которая свалилась аккурат между стеной и бочкой. В таком положении её было практически невозможно найти.

— Анна Сергеевна?..

Я обернулась на голос и увидела графа. Он уже был одет в костюм для верховой езды, который ещё больше подчеркнул его статную высокую фигуру. В наше время Скавронскому бы точно предложили попробовать себя в качестве подиумной модели.

— Да, граф? — с улыбкой я устремилась навстречу.

— Я думал, вы уже отбыли. Но затем понял, что карета ещё здесь…

— Случилась поломка, — объяснила я. — Василий уже занимается устранением проблемы.

— Да, но… На мой взгляд, процесс затянулся.

— Алексей Дмитрич, не серчайте, делаю я, делаю, — стал оправдываться конюх, заметив недовольство графа.

— Уверена, Василий прикладывает всё своё мастерство, — заступилась я.

— Так ведь так, — закивал Василий. — Оно ж, бывает, небыстро. Иной раз полдня провозишься…

— И сколько по времени это займёт? — уточнил Скавронский спокойно и строго.

— Да думается мне… — конюх почесал затылок. — Может, с час… Может, другой…

— Два часа?

— Граф, — вклинилась я, — не беспокойтесь о том. Я дождусь столько, сколько потребуется.

— Но мне бы не хотелось, чтобы вы скучали, Анна Сергеевна.

— Поверьте, я не соскучусь и найду, чем себя занять. Вы вовсе не обязаны непрестанно меня развлекать.

Алексей Дмитриевич заглянул мне в глаза, и я постаралась вложить в свою следующую реплику ещё больше силы:

— Поезжайте на прогулку с Мари. Она ведь так ждала. Не топите девочку.

— Конечно, — кивнул Скавронский. — Я непременно выполню своё обещание. Однако, прежде чем мы уедем, я хотел бы спросить вас, Анна Сергеевна, как вы сами относитесь к конным прогулкам?

— Я? — тут я слегка приподняла брови. — Замечательно отношусь.

— Я имею в виду, хорошо ли вы держитесь в седле?

Стоило немалых усилий, чтобы сохранить беззаботную улыбку на лице.

— Разумеется. Я довольно уверенно держусь на лошади.

— Что ж, прекрасно, — граф сдержанно улыбнулся. — В таком случае не составите ли вы нам компанию в этой поездке? Возможно, к нашему возвращению карета уже будет исправна. Что скажете, Анна Сергеевна?

А что я могла сказать? Разумеется, согласилась. Потому что другого варианта просто не видела, хоть и понимала, что держусь в седле, мягко говоря, не очень. Верховая езда никогда не входила в спектр моих интересов, да и у прежней Анны Сергеевны опыт в этом деле, насколько мне удалось понять, был незначительным.

Довольно быстро стало очевидно, что в этой части мои умения не блещут. Взобраться в седло я кое-как забралась. Это было жутко неудобно. Сидеть приходилось боком, длинное платье страшно мешало, я едва удерживала свое тело в этом положении и выглядела наверняка жалко.

— Анна Сергеевна, вы уверены в своих силах? — вежливо осведомился Алексей Дмитриевич.

— Совершенно уверена, — нагло соврала я и растянула улыбку, ещё более лживую, чем мои слова.

— Кажется, вы не любите кататься на лошадях, — заметила со смешком Мари.

Граф повернулся к дочери.

Мы все втроём восседали на своих скакунах. Мне досталась невысокая пегая лошадка, белая в коричневых пятнах. Она была очень спокойной, в отличие от меня, и явно не блистала какими титаническими габаритами. Но даже при таких условиях мне казалось, что я сижу на вершине небоскрёба.

У маленькой графини была белоснежная кобылка, у графа — напротив вороной жеребец. Мы могли бы выглядеть все вместе романтично и элегантно, если бы не одно «но» в моём лице.

— Мари, тебе следует вести себя сдержанней, — строго наказал Скавронский. — Мы поедем шагом.

Он не кричал, но в его тоне была такая сила, что даже несносная Мари прикусила язык. Впрочем, её капитуляция продлилась недолго.

— Не хочу я ехать шагом. Это скучно, — возмутилась девочка. — Вы езжайте, как хотите. А я…

— Мари, — оборвал Алексей Дмитриевич, — мы едем шагом. Все вместе.

Девочка фыркнула и отвернулась, задрав нос. Она всё-таки послушалась отца, и мы двинулись неспешно, чему я искренне порадовалась. Грохнуться с такой высоты не предвещало ничего хорошего, а если это вдобавок произойдёт на скорости, я вообще костей не соберу, и лестницы мне покажутся детскими забавными горками.

— Надеюсь, вы сумеете насладиться красотами нашего края, — сказал Алексей Дмитриевич после того, как мы прошагали в черепашьем темпе, дай бог, полверсты.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, — тихо ответила я. — Но полагаю, Мари останется недовольна прогулкой.

— В любой другой день мы можем наверстать, — спокойно отозвался граф. — Она питает большую слабость к лошадям и желает выезжать верхом хоть каждый день.

— Однако ей нравится более динамичная манера езды.

Скавронский сдержанно улыбнулся:

— Мари тяжело даётся терпеливость и однообразие. Ей быстро наскучивает что-то, что не захватывает дух. В этом её основная проблема.

— Вам лучше знать, — вежливо согласилась я, но про себя подумала, что в моё бывшее-будущее время Мари бы точно приписали диагноз СДВГ.

— Но я полагаю, — продолжал граф, — что в умеренности есть своя ценность. Её не сразу можно понять и прочувствовать, но в ней таится особая прелесть. К примеру, виды, которые способны узреть сейчас, — он повёл рукой, указывая на живописные окрестности, тронутые золотом осени, — хороши лишь тогда, когда зришь их медленно, вдумчиво.

— Вы поэт, — улыбнулась я.

— Ну, что вы, Анна Сергеевна, — кажется, мне удалось смутить графа, — к стихам у меня совершенно нет таланта.

— Вы на себя наговариваете, — сказала я, ничуть не лукавя. — Поэзия — это ведь не только умение подбирать удачные рифмы к словам, но в первую очередь — умение замечать красоту.

Он посмотрел на меня долгим взором. И почему-то у меня в тот момент перехватило дыхание. Граф намеревался сказать ещё что-то, но тут нас отвлёк звонкий голос Мари:

— Надоело так ехать! Я поеду дальше одна! А вы волочитесь дальше!

— Мари!.. — крикнул Скавронский и привстал в седле.

Но девочка даже не обернулась. Она резво пришпорила своего коня и стремительно понеслась вдаль.

— Мари, вернись!..

Она не слышала и только больше набирала скорость.

Граф тотчас пустился за ней вдогонку. А что мне оставалось делать? Всё, что угодно, только не оставаться в стороне. Не могла я просто стоять на месте и дожидаться, когда Скавронский управится со своей дочерью. Да, я не отвечала за неё, но интуиция подсказывала, что именно сейчас я должна быть рядом.

Потому послала команду лошади, и моя, казалось бы, флегматичная кобылка мигом превратилась в вихрь. Я даже испугаться толком не успела. Адреналин ударил в голову, я вцепилась в поводья и была сосредоточены лишь на том, чтобы не упустить из виду графа и Мари.

Погоня продолжалась недолго. Впереди высился густой лес, и девочке пришлось сбавить темп, однако она продолжала трепать нервы отцу и отказывалась останавливаться.

— Мари, мы немедленно возвращаемся домой, — уже жёстче приказал Алексей Дмитриевич.

— Не хочу! — капризничала маленькая засранка, продолжая скакать, хотя граф то и дело преграждал ей путь. — Не поеду! Не поеду! — выла она, всё больше повышая голос.

— Мари, за непослушание ты будешь наказана!

— Мама потому и уехала от тебя! Потому что ты всегда всё запрещаешь! — выпалила она.

— Мари, немедленно замолчи!

— Не замолчу! Не замолчу!.. — и вдруг она оборвалась, как-то странно выпучила глаза и опасно накренилась.

— Мари?.. — испугался Скавронский.

— Мари… — выдохнула я и поняла, что обязана срочно спуститься с лошади.

Не знаю, каким чудом не разорвала платье и не споткнулась. Риск такого исхода был весьма велик. Однако я не запнулась ни на секунду и соскочила наземь даже без посторонней помощи.

— Мари, что с тобой?! — пока Скавронский недоумевал, я уже бежала к девочке.

Чутьё твердило, что с ней точно не всё в порядке. Я не успела буквально пару метров, когда девочка окончательно потеряла равновесие и рухнула под копыта лошади.

— Мари!!!

Я схватила её за руки. Всё тело её содрогалось и тряслось безумными конвульсиями. Я уже видела такое однажды и знала, что делать.

— Мари, милая!.. — Алексей Дмитриевич был рядом через пару секунд.

Я смогла самостоятельно оттащить девочку подальше от коня и пыталась перевернуть набок. Она не давалась и беспрестанно дёргалась, словно её изнутри прошибали разряды тока. Глаза страшно закатились. На губах выступила пена.

— Надо что-то вложить ей в рот… — граф потянулся пальцами.

— Не смейте, — приказала я. — Это может лишь навредить. Или вам, или Мари.

— Но, позвольте…

— Всё будет нормально, — мне наконец удалось переложить девочку так, чтобы она не задохнулась.

— Её надо держать.

— Нет, не надо, — перебила я. И мой тон заставил его замолчать. — Это должно пройти само, естественным образом. Мари, мы рядом. Не бойся, мы рядом, — зашептала я, осторожно поглаживая девочку по голове.

Она вряд ли слышала, но должна была уловить на уровне ощущений, что находится в безопасности.

Приступ продолжался около минуты или чуть больше. А затем стих, и Мари перестала дёргаться. Первым делом она бессмысленно уставилась на меня. Я бережно стёрла остатки слюны с её лица, потом сняла с себя пальто и укутала её. Граф всё это время просто наблюдал за моими действиями, а затем, очнувшись, стянул свой камзол и набросил мне на плечи. Я поблагодарила его кивком, оставаясь сосредоточенной на девочке.

Она была напугана и растеряна. Долгое время не могла ничего произнести, а потом расплакалась. Я обняла её, и Мари прильнула ко мне так тихо и доверчиво, что у меня сжалось сердце.

Домой мы вернулись пешком. Часть пути Скавронский нёс дочку на руках, пока она не сказала, что может идти сама. За оставшимися в отдалении лошадьми послали Василия, граф и Мари отправились в спальню. Я же, усталая и перепачканная, вернулась в покои, с которыми уже должна была проститься. Марфа Васильевна предложила накрыть для меня стол, но я отказалась. Есть не хотелось абсолютно. Я и сама перепугалась до одури.

За окном уже темнело, когда в мою дверь тихо постучали. Мне подумалось, что это снова ключница зовёт меня к ужину, однако на пороге вырос Скавронский.

— Анна Сергеевна, — начал он чуть сдавленным голосом, — могу ли я просить вас о разговоре? Понимаю, час поздний, и вы устали…

— Нет-нет, Алексей Дмитриевич, входите.

Он кивнул и вошёл, аккуратно притворив за собой дверь. Сделал пару шагов по комнате. Я предложила ему сесть в кресла, сама заняла другое, рядом.

— Первым делом мне хотелось бы выразить вам свою глубочайшую благодарность вам за ваш доблестный поступок, — сказал граф после некоторого молчания. — Вы поступили не просто благородно, но, не побоюсь этого слова, в высшей степени профессионально.

— Я сделала всё, что могла. Это было моим долгом.

— Нет, не было, — возразил Скавронский. — На вас не лежала ответственность за Мари, однако вы не остались в стороне и действовали намного слаженней моего. И за это я не перестану благодарить вас по гроб жизни.

— Мне хватит и простого «спасибо».

— Спасибо вам, Анна Сергеевна, — со всей искренностью поблагодарил граф. — Однако в народе говаривают, что «спасибо» на хлеб не намажешь. Потому теперь я считаю своим долгом расплатиться с вами за вашу доброту. Я пожалую вам сто пятьдесят рублей.

— Это весьма щедрый подарок.

— Если вы желаете больше, только назовите сумму. Сегодня вы спасли не только жизнь Мари, но и мою жизнь. Поскольку моя жизнь неразрывно связана с жизнью дочери. Кроме Мари, — он потупился, — у меня никого нет.

Граф смолк. Я тоже молчала, взвешивая правильный ответ.

Его предложение и впрямь было щедрым. Сто пятьдесят рублей — такой суммой я могла расплатиться за оставшийся год обучения. Возможно, этим Скавронский и руководствовался, когда размышлял, сколько сообразно предложить. И это совершенно точно бы помогло в решении моих проблем. Я могла просто согласиться и спокойно отбыть из Лебяжьей Слободы, больше не думая о сложностях текущего положения.

Однако то каким тоном произнёс Алексей Дмитриевич слова о важности в его жизни дочери, заставило моё сердце сжаться. Уверена, данное откровение нелегко далось графу. Сейчас он совершил маленький подвиг, приоткрывшись мне. А никогда не умела даже в чисто деловых отношениях забывать о том, что передо мной живой человек.

Кое-что мне уже было известно о личных перипетиях в семье Скавронских, но я сделала вид, что абсолютно ничего не знаю.

— Но позвольте, Алексей Дмитриевич, — проговорила я с искренним сочувствием, — как же это так — «никого нет»? А как же ваша супруга?

При упоминании о графине Скавронский заметно напрягся. Сегодня ему не удавалось полностью держать маску непоколебимости — сказалось потрясение из-за дочери.

— Анна Сергеевна, — граф встал и снова сделал пару шагов по комнате, — вероятно, вы заметили текущее отсутствие графини в поместье. Понимаю ваше замешательство, но позвольте кое-что прояснить.

— Разумеется. Я вас слушаю.

— В некотором роде данное обстоятельство связано со здоровьем Мари. Дело в том, что приступы у неё случались с самого детства. И только по взрослении стали происходить всё реже. Увы, не прошли совсем. Несомненно, это сильно огорчало её мать. Она… скажем так, находила собственные, только ей понятные методы справиться с этой болью. И однажды Ольга Михайловна объявила, что уезжает во Францию, дабы найти лекарство от хвори.

Он замолчал. Я ждала продолжения рассказа, но и сама уже поняла, чем всё дело кончилось. Графиня, что называется, «свалила в горизонт». Отличный способ справиться с проблемой.

— Насколько мне известно, — наконец, решился вновь заговорить Скавронский, — от этой хвори нет особых средств. Даже во Франции.

Я понимающе кивнула. В этой эпохе эффективные препараты ещё не были изобретены. Мари сильно не повезло в этом смысле.

— Мы перепробовали разные способы, — продолжал Алексей Дмитриевич. — Увы, пользы от них было немного. Возможно, к тому же выводу пришла и моя жена. И домой она больше не возвращалась, — я видела, с какой болью было произнесено это признание, и понимала, что граф держится буквально на пределе самообладания. — Впрочем, я сделал собственные выводы насчёт эффективности разного рода лечений. Эту болезнь называют «падучая», — он посмотрел мне в глаза, — вы уже видели подобное, полагаю.

Я снова кивнула, подтверждая его догадку:

— Мне доводилось видеть такие приступы и заинтересовалась тем, какие меры предпринять в случае их возникновения. Ни в коем случае нельзя сковывать движения человека — это может лишь ухудшить ситуацию. И также нельзя ничего класть в рот, потому что может привести к травме.

Скавронский ещё немного помолчал, а затем произнёс:

— Сегодня я видел, насколько эффективна такая тактика. Не скрою, что пробовалось применять разные смирительные средства, но я наблюдал за состоянием Мари и видел, что это только учащает её приступы. Единственный эффективный способ открылся мне в том, чтобы дать больше свободы дочери, соблюдать покой, без нервных потрясений и жёсткости. Возможно, вам кажется, что я её таким образом избаловал. И это так. Однако данный момент стал лишь следствием, необходимым злом в борьбе за её спокойствие. Я даже разрешил ей учиться верховой езде, что категорически запрещено. Но в последний год приступов не было. Единственное, что встало настоящей проблемой, — это её обучение. Мари с трудом усваивает новый материал, и тут, наверное, без строгости не обойтись. Я уже стал надеяться, что Мари полностью оправилась. И даже принял для себя решение, что надо попробовать отправить её учиться в пансион. Но, увы, сегодня болезнь вернулась.

Он вздохнул, покачал головой в унисон своим мыслям, которые оставил при себе, но из того, что граф озвучил, я и сама успела сделать собственные выводы. Мари попросту нельзя оставаться без присмотра. В Институте благородных девиц она может стать изгоем из-за своей болезни, а ещё будет очень непросто объяснить педагогам и одноклассницам, как вести себя в такой ситуации. Да и вообще — примут ли девочку на обучение с этим диагнозом?

Любое волнение, как сегодня, когда Мари начала пререкаться с отцом, может вызвать у неё новый приступ. А новая обстановка, новые люди и не всегда нежное (а подчас и откровенно грубое) обращение учителей станут для неё настоящим адом.

— Алексей Дмитриевич, — я подошла к Скавронскому и осторожно тронула его за плечо, обращая на себя внимание, — вы прекрасный заботливый отец.

— Хотелось бы верить вашим словам.

— Верьте им, — мягко улыбнулась я. — Более того — вы благородный и ответственный человек с высокими моральными идеалами. Это большая редкость.

— Я искренне тронут вашей похвальбой, Анна Сергеевна, — он смущённо улыбнулся в ответ, — но вам мои горести в любом случае ни к чему. Я лишь обрисовал вам ситуацию, чтобы вы не питали никаких иллюзий и понимали мои мотивы. Я вовсе не стараюсь сбить цену и по-прежнему готов отблагодарить вас по совести и по достатку.

— И я ценю ваше предложение и вашу откровенности. Ваш подарок смог бы сослужить мне хорошую службу.

— Надеюсь, что так.

— Однако… — осторожно продолжила я, выверяя каждое слово. — Я не возьму ваши деньги.

Скавронский нахмурился:

— Почему?

— Потому как не считаю себя вправе это сделать.

— Но от подарков отказываться нельзя. Тем более, что подарок ваш заслуженный, — настаивал он, всё больше хмурясь.

— Если вы так горячо желаете сделать мне подарок, то я бы хотела попросить вас об ином.

Граф задумался, затем ответил:

— Разумеется, просите. Я постараюсь сделать всё, что будет в моих силах.

— Это совершенно посильно для вас, Алексей Дмитриевич, — заверила я. — Моя просьба может вам не понравиться. Но я прошу выслушать меня до конца.

— Хорошо, Анна Сергеевна. Говорите.

Я набрала побольше воздуха в лёгкие и всё-таки решилась:

— Я прошу вас дать мне шанс стать гувернанткой для Мари. На тех условиях, что вы прописали ранее в объявлении, и с жалованием в тридцать рублей в месяц. Для вас это посильная сумма, полагаю.

Скавронский мотнул головой, как будто бы ничего не понимая:

— Но, Анна Сергеевна, разве вы сами ещё не поняли, как обстоят дела и в чём состоит главная трудность?

— Мне более чем ясно, с чем предстоит иметь дело, — твёрдо и прямо заявила я.

— И вы самолично просите обременить вас заботами, которые доставят вам немало проблем? — он глянул на меня, словно на сумасшедшую. Видимо, в глазах графа я совершала настоящее самоубийство.

— В жизни никому ещё не удалось полностью избежать проблем, — философски рассудила я.

— Вы совершенно правы. Однако в нынешней ситуации они уже очевидны.

— Потому не станут неприятным сюрпризом. Лучше иметь дело с тем, что знакомо и понятно, чем с неопределённостью и неизвестностью. Кроме того, хлопоты мои будут оплачены.

Я улыбнулась, а вот на лице Скавронского совсем погасла улыбка.

— Анна Сергеевна, — сказал он чуть сдавленно, — при первом же взгляде на вас я понял, что девушка вы весьма необычная и решительная. Ваша смелость не может не восхищать. Но понимаете ли, что те же деньги вы сможете заработать с другой воспитанницей? Я же предлагаю вам поправить своё финансовое положение прямо сейчас, а вы отказываетесь.

— Именно так. И прошу жалование в тридцать рублей. Потому что лёгкие деньги могут так же легко улететь на ветер. Деньги, заработанные трудом, ценятся выше.

Недоумение графа сменилось на нерешительную улыбку:

— Не могу разгадать вас, Анна Сергеевна. Но ваш порыв меня восхищает.

— Мой порыв полностью экономически обоснован, — заметила я. — Тридцать рублей — заработок чуть выше обычного в этой должности. И через пять месяцев вы выплатите мне те самые обещанные сто пятьдесят рублей. И дальше продолжите платить столько же. Я окажусь в плюсе.

Алексей Дмитриевич улыбнулся чуть шире:

— В случае, если обучение заладится. А по опыту своему не стану скрывать от вас, что прежние гувернантки не выдерживали и пары месяцев.

— Вот и проверим, насколько мне по зубам сладить с Мари. Разве вам самому не любопытно?

Он немного помолчал и ответил:

— Мне крайне любопытно, Анна Сергеевна. И я принимаю ваши условия. Будет по-вашему. Но от себя добавлю, что в случае неудачи вы всё равно получите оговоренную мной сумму.

— Вы настойчивы.

— Как и вы.

Мы улыбнулись друг другу. На этом наш договор можно было считать подписанным с каждой стороны. Оставался лишь один небольшой нюанс — как отреагирует на такое решение моя ученица.

Следующим же утром за завтраком было решено объявить Маше о том, что я остаюсь в имении. Честно сказать, я боялась этого момента и во время трапезы то и дело бросала взгляды на графа. Он тоже посматривал на меня украдкой. Мы были словно заговорщики, которые хранят тайну, обнародование которой может привести к взрыву.

Сама я не решалась поднять этот вопрос и дожидалась, когда заговорит Скавронский. Он вёл себя, как всегда, сдержанно, но от меня не ускользнула некоторая перемена в его поведении. Между нами будто исчезла некая преграда, если не полностью, то хотя бы истончилась. Я ощутила в глубине души не только сочувствие к графу, но, возможно, и некоторую симпатию.

Безусловно, он был красивым и статным мужчиной. Однако его внешние качества являлись бы лишь декоративным фасадом, если бы не были подкреплены его человеческими качествами. А я уже поняла, что Алексей Дмитриевич — благородный человек не только своим происхождением.

Вполне вероятно, его решение о том, что я не смогу стать наставницей для Мари, было продиктовано не строгостью и не капризами, как казалось раньше. Скавронский… не хотел доставлять мне неудобств. Как бы парадоксально ни звучало, но он прекрасно понимал, что его дочь — непростая ученица. Значило ли это, что у графа ко мне проявилась таким образом симпатия?.. Не знаю, но со своей стороны могу сказать, что в его обществе я чувствовала себя прекрасно.

Неожиданно для всех первой об учёбе завела разговор сама Мари:

— А мы сегодня будем учить «Собачий вальс»? — поинтересовалась она ещё до того, как Скавронский решился рассказать ей о принятом решении.

— Конечно, — улыбнулась я и глянула на Алексея Дмитриевича. Он постарался скрыть удивление, но не сумел скрыть радость, вспыхнувшую в его глазах. — Как только закончим завтрак, пойдём в гостиную и продолжим.

— А вы много таких вальсов знаете? — снова удивила девочка вопросом.

— Другие посложнее. Но, как только освоишь этот, я обязательно покажу тебе ещё что-нибудь. И ты сама выберешь понравившийся.

Мари кивнула с серьёзным видом. Однако я видела, что на её губах теплится улыбка. Это была победа — маленькая и совсем неокончательная, но в масштабах Марии Скавронской — огромная.

В итоге даже не потребовалось никаких громких официальных заявлений. Я просто осталась в имении до обеда. Почти всё время мы с Мари посвятили изучению несложной композиции, а затем она с гордостью продемонстрировала отцу полученные навыки.

— Тебе бы хотелось, чтобы Анна Сергеевна и дальше давала тебе уроки? — спросил Скавронский самым обыденным тоном, хотя и понимал, что от одного упоминания об обязанности учиться Мари бросает в дрожь.

Девочка посмотрела на меня и также запросто кивнула:

— Да.

На том вопрос был решён окончательно.

Казанская губерния, Лаишевский уезд, пос. Лебяжья Слобода, ноябрь 1890 г.

———

От кого: А. С. Некрасова

Кому: Ю. С. Некрасова

Куда: Казанская губерния, Чистопольский уезд, с. Старошешминск

«Дражайшая тётушка Юлия Степановна!

Пишу Вам сие письмо из Лебяжьей Слободы, что в Лаишевском уезде Казанской губернии, где я ныне обретаюсь в качестве гувернантки в имении графа Алексея Дмитриевича Скавронского. Надеюсь, что строки сии застанут Вас и дорогого батюшку в добром здравии и бодрости духа, несмотря на все наши семейные невзгоды. Сердце моё сжимается при мысли о том, сколь тяжко Вам приходится ухаживать за папенькой в его нынешнем состоянии, и я молюсь, чтобы Господь даровал ему сил и облегчения. Прошу, напишите мне подробно: каково его самочувствие? Не усугубились ли его недомогания от осенних холодов? И как Вы сами, милая тётушка? Не слишком ли обременительны для Вас домашние заботы в Старошешминске? Если потребуется какая помощь, знайте, что я готова сделать всё возможное, хоть и нахожусь ныне вдали.

После того, как я покинула Родионовский институт благородных девиц (ах, как жаль, что неуплата за обучение вынудила меня к сему шагу!), я не вернулась тотчас домой, дабы не прибавлять Вам и батюшке лишних тягот. Вместо того, благодаря Провидению и моим скромным познаниям, приобретённым в институте, я нашла место гувернантки у графа Скавронского. Имение его весьма уютно и живописно расположено близ Волги, с парком в английском стиле, прудом и липовыми аллеями, где так приятно прогуливаться в ясные дни. Граф — человек благородный и добрый, отставной офицер, посвятивший себя воспитанию дочери и управлению поместьем. Его дочь, Мария Алексеевна, десяти лет от роду, — дитя живое и любознательное, хотя и с некоторыми капризами, кои свойственны её возрасту. Я обучаю её французскому, немецкому, музыке (она особенно увлечена простыми мелодиями на фортепиано), литературе и рукоделию, а также стараюсь привить хорошие манеры. Работа моя нелегка, но приятна, и жалованье в тридцать рублей в месяц позволит мне со временем скопить сумму, дабы помочь нашей семье. Здесь я имею тёплую комнату, добрую еду и уважение домочадцев, так что не беспокойтесь обо мне — я в полной безопасности и довольстве.

Милая тётушка, я часто вспоминаю наши вечера в Старошешминске, когда Вы рассказывали о былых временах, и это придаёт мне сил. Прошу, передайте батюшке мой низкий поклон и скажите, что дочь его думает о нём ежеминутно и надеется на скорую встречу. Если Господь позволит, я постараюсь прислать немного денег с ближайшей почтой. Пишите мне, не таите ничего — Ваши вести будут для меня отрадой.

Целую Ваши руки и остаюсь Вашей преданной племянницей,

Анна Сергеевна Некрасова

Лебяжья Слобода, 15 ноября 1890 года»

Перечитав оба письма, я запечатала их по конвертам. Капнула несколько капель воска от свечи и придавила маленькой печатью. После чего передала для отправки в город вместе со всей корреспонденцией Ивану Петровичу, нашему управляющему, что встретил меня в первый день моего прибытия в Лебяжью Слободу.

С тех пор прошло уже без малого два месяца — срок, который, по мнению Скавронского, являлся почти фантастическим. И всё же мне удалось задержаться здесь, и отбывать я пока что не собиралась. Мои учебные заботы продолжались день ото дня. И ни один из этих дней не был абсолютно беззаботным. В каждом находилось что-то, что испытывало мои нервы на прочность.

— Мари, подъём! — по утрам я заходила к своей воспитаннице в комнату и раздвигала занавески, впуская в помещение слабый солнечный свет.

У меня вовсе не было цели будить её в шесть утра и собирать в потёмках на занятия, как поступали с нами в Институте. Однако я не позволяла ей залёживаться до полудня. Мари нужен был режим с достаточным количеством сна, но не избыточным. Девочке с такими особенностями, как у Мари, необходим весьма строгий баланс между работой и отдыхом, однако перебарщивать и с тем, и с другим неправильно. Я вырабатывала ей оптимальный график, который, разумеется, тут же столкнулся с сопротивлением.

— Не хочу-у-у!.. — канючила Мари и забиралась под одеяло, откуда мне приходилось её доставать практически силком.

И так каждый день.

— Опять эта квашенная капуста… Не хочу-у-у… — а так примерно проходили наши завтраки, обеды и ужины.

Да, я тщательно следила за питанием своей подопечной, поскольку ей были необходимы полезные микроэлементы и витамины, которые невозможно получить из французских пирожных, что раньше подавались буквально к каждой трапезе. Я ограничила дозу простых углеводов. Нужно ли говорить, какой встретила отпор со стороны Мари?

Да она буквально шантажировала меня! Объявляла голодовку, но быстро сдавалась, ибо голод — не тётка. Ещё она топала ногами, била посуду, сбегала посреди занятия и поднимала жуткий вой.

Однако у меня имелись свои методы, как завлечь её к тем или иным занятиям. Как любой ребёнок в возрасте Мари, она была любопытной и быстро увлекалась тем, чем увлечены взрослые. Если она понимала, что взрослые делают что-то, потому что так «надо», у неё тоже не проявлялся интерес. Но, если видела, что кто-то чем-то по-настоящему горит, Мари одолевало любопытство.

Например, однажды она застала меня за тем, как я дроблю на маленькие осколки бутылочное стекло.

— А что вы делаете? — острожно спросила девочка, как всегда, с деланым безразличием.

Но я-то знала, что ни один ребёнок не устоит против того, чтобы понаблюдать за таинственными, непонятными вещами.

— Я готовлю блестящую пудру для ёлочных украшений на Рождество.

— Рождество ещё далеко, — заметила Мари.

— Чуть больше месяца. Как раз будет время приготовить подарки. Ты, кстати, уже приготовила подарки для отца?

Мари отрицательно мотнула головой.

— Как? — возмутилась я. — Уже ноябрь на дворе, а ты ещё не думала о подарках?

Мне быстро удалось её смутить. И вскоре Мари уже вовсю помогала мне со стекольной крошкой, а затем начались наши занятия папье-маше. Изделия требовали усидчивости и терпения: мы вырезали основу из плотной бумаги, а затем обклеивали её более тонкими слоями для придания объёма, после чего сушили, раскрашивали красками и напоследок украшали стеклянным крошевом. Получались настоящие маленькие произведения искусства. А для Мари так и вовсе это было подобно волшебству — создать нечто красивое собственными руками, да ещё и просидеть за этим действом несколько часов!

Даже то, что ей нравилось, всё равно вызывало трудности с сосредоточением. Приходилось постоянно следить, чтобы Мари случайно не переключилась на происходящее за окном или не уставилась в камин, разглядывая пламя. Требовать от неё что-то было бесполезно, но зато срабатывала система договорённостей: она понимала, что такое некоторые обязательства. Скажем, если мы условились читать до двух часов, она старалась выдержать означенное время, но ни минутой больше. Потом она начинала буквально сходить с ума и бесконечно ёрзать, а затем и вовсе могла устроить скандал.

В общем, я довольно мягко описала подруге Насте и тётке Юлии своё житье-бытье в усадьбе. Да и не нужно им было всего узнавать. Я справлялась, а это главное. А ещё главнее, что я нисколько не покривила душой, когда говорила, что мне тут очень нравится. Это было чистейшей правдой. Несмотря на все трудности, склоки и погибшие нервные клетки, я искренне полюбила Мари, а она начала искренне проникаться ко мне.

Вдобавок радовало, что приступы больше не происходи. Один раз, когда Мари сильно разволновалась, она вдруг начала задыхаться, и я сразу попросила её дышать вместе со мной на счёт, взяла её за руки и не отпускала, пока она боролась с накатывающей бурей. И в итоге получилось нормализовать состояние.

Поскольку у неё не было квалифицированного диагноза, мне трудно было судить — это эпилепсия или панические атаки. Возможно, и то, и другое разной степени остроты. Граф Скавронский определённо понял основную загвоздку — Мари нельзя перегружать нервную систему. Сама она ещё не умела успокаивать себя, хотя ей нужно было учиться саморегуляции. Просто никто с ней подобными вещами не занимался.

К сожалению, совсем избавиться от данной проблемы не представлялось возможным. Даже в том, более развитом времени, где я жила раньше, люди с подобными диагнозами навсегда оставались в зоне риска, даже если болезнь удавалось купировать. А я в принципе не была специалистом, просто делала всё, что могла, чему научилась за свою тридцатилетнюю педагогическую практику. Дети ведь мне самые разные попадались, у многих встречались те или иные проблемы со здоровьем. Так что мне приходилось изучать не только предметы, которые я преподавала по программе, но многое другое, что не относилась напрямую к моему роду профессиональной деятельности.

Самое важное, что эффект от моих занятий был. Это видел также Алексей Дмитриевич. Он не всегда понимал, что и почему я делаю (я и сама порой не понимала до конца), просто отмечал результаты Мари и старался способствовать в тех моментах, о которых я его просила. Хотя старалась не тревожить его слишком часто. У графа имелись и свои дела.

Минимум раз в неделю он куда-то надолго уезжал. Обычно с утра и возвращался под вечер. Иной раз сильно уставший и без настроения. Скавронский ничего не рассказывал об этих поездках, а я не решалась спросить напрямую.

Но в один день всё-таки не утерпела.

Мы с Мари вечером повторяли неправильные немецкие глаголы. Этот язык ей давался намного хуже французского, особенно в произношении, которое буквально сводило с ума мою подопечную. Она так и норовила произносить звук «р» на французский манер, а я её бесконечно поправляла. Про неправильные глаголы в немецком вообще лучше промолчу. Мари согласилась их повторить лишь на условии её любимые пирожные непременно подадут к ужину. Я решила, что готова пойти на такие уступки ради гранита науки.

С улицы донеслись звуки подъехавшего экипажа. Конечно, я знала, кто прибыл, но всё равно не удержалась от того, чтобы глянуть в окно. Мари тотчас очутилась рядом.

— Папа опять сегодня будет грустный, — заключила девочка, увидев выходящего из кареты графа.

— Думаю, он просто устал за весь день, — попыталась я найти какое-нибудь объяснение.

Мари посмотрела на меня тем недетским взором, который как бы говорил, что неё имеется своё мнение на данный счёт, и я поступаю глупо, стремясь её переубедить.

Вскоре Алексей Дмитриевич заглянул в нашу комнату с целью поздороваться. Он всегда так делал, соблюдая этикет. Он вовсе не намеревался мешать нашим занятиям. Но почему-то в этот вечер его чуть осунувшийся вид особенно встревожил меня.

Граф пожелал нам доброго вечера, осведомился всё ли у нас хорошо и тут же исчез по другую сторону двери.

— Мари, повтори ещё раз самостоятельно глаголы sehen и schreiben. И так, чтобы я тебя слышала. Я выйду на минуточку.

Она скривила губы, но возражать не стала. Видимо, ценность пирожных за последние дни резко возросла для неё.

Я поспешила за графом и нагнала его уже в коридоре.

— Алексей Дмитриевич…

Он повернулся:

— Да, Анна Сергеевна? Что-то случилось?

— Нет-нет, — быстро пояснила я. — Мне просто показалось, вы чем-то сильно обеспокоены. Решила узнать, не могу ли я вам чем-то помочь.

— А разве вы не заняты сейчас с Мари?

— Нам осталось заниматься полчаса. Но, быть может, стоит закончить чуть раньше…

— Что вы, Анна Сергеевна. Занимайтесь спокойно. Ваше беспокойство на мой счёт совершенно напрасно, — заверил Скавронский и вымучил усталую улыбку.

— Разве? — усомнилась я. — Хотите сказать, что мне показалось?

— Я хочу сказать… — он прервался и откашлялся. — Я хочу сказать, что вы прекрасно сегодня выглядите. Вам очень идут эти серьги.

Я инстинктивно коснулась мочек ушей. Эти серьги мне прислала моя тётушка Юлия Степановна. Они принадлежали моей матери — одно из немногих сокровищ, что оставались в семье Некрасовых. Тётушка сочла, что раз уж я теперь нахожусь не в Институте, то мне позволено носить украшения, и семейная реликвия будет кстати.

— Благодарю вас, граф. Мне крайне лестны ваши слова…

— Это вовсе не лесть, Анна Сергеевна, — перебил Алексей Дмитриевич. — Но прошу меня извинить, я действительно немного утомился с дороги и хотел бы немного отдохнуть.

— Разумеется, Алексей Дмитриевич. Отдыхайте.

Он ушёл, а я вернулась к Мари. Но, естественно, на том я не успокоилась. Дело было отнюдь не в праздном любопытстве. Меня действительно волновало состояние графа. Мне мерещилось, будто он что-то тщательно скрывает, из-за чего в мою голову лезли самые страшные догадки. Я не могла просто так отпустить ситуацию.

Тем же вечером, после занятий с Мари, я ещё до ужина решила прогуляться по имению и как бы ненароком заглянуть в конюшню. Василий Егорович был на месте и распрягал лошадей. Его не удивило моё появление — я уже не раз наведывалась сюда, да и вообще старалась поддерживать добрые контакты со всей прислугой, тем более, что здесь работало не так уж много людей. И большинство их них знали друг друга годами. Только я была новенькой и хотела поскорее влиться в коллектив.

Замечу, что коллектив принимал меня с долей настороженности, но невраждебно. И предположу, что большинство придерживались того же мнения обо мне, что и Скавронский изначально, — что я не задержусь здесь надолго. Однако день ото дня скепсис истончался, и я уже чувствовала себя всюду в имении, как у себя дома.

— Добрый вечер, Василий Егорович. Вы что-то опять сегодня поздновато прибыли, — завела я приветливую беседу. — Граф, кажется, совсем из сил выбился.

— Ох, сударыня, ваша правда, — махнул рукой конюх. — За весь день-то все умаялись, поди.

— А что же его так обременило?

Василий пожевал губу и отвернулся:

— Неведомо мне. Да и дело-то всё барское.

— И всё же, — не отставала я. — Вы ведь частенько с Алексеем Дмитриевичем отбываете по делам.

— Знамо дело. Он на то ж и граф, чтобы хлопоты всякие разбирать.

— А какие хлопоты у него сейчас?

Конюх недоверчиво покосился в мою сторону и снова пожевал губы.

— Не по чину мне, барышня, о таких вещах судить.

— Я и не прошу судить. Просто беспокоюсь. Может, моя какая помощь нужна. Вы ведь тоже, сдаётся мне, чем-то расстроены.

— Моё дело маленькое, — проворчал он. — Привезти, увезти. Еду, куда скажуть. Да ещё вот повозку справить. Рессора эта проклятая опять дала маху, чтоб ей пусто было…

Тут у меня возникла одна идея, и я осторожно передвинулась в сторону старой бочки, которая стояла тут, кажется, не первый год. А затем незаметно пригнулась за спиной у Василия, пока он отстёгивал упряжь. Мне удалось быстро подцепить рукой валявшийся там с незапамятных времён предмет.

— Василий Егорович, глядите, — я продемонстрировала ему рессору, которую когда-то также незаметно припрятала за бочкой. — Может, сгодится вам?

— Мать честная! — изумился конюх и схватился за голову. — А я-то думал, посеял я её! Всё тут перерыл, а не нашёл! Дай вам бог здоровичка, сударыня, — на радостях он схватил рессору и, кажется, тут же вознамерился заняться ремонтом.

Однако я так и не получила нужные мне ответы.

— Так куда, говорите, граф частенько наведывается в последнее время? — снова ввернула я.

Василий Егорович вздохнул, а потом сдался:

— Да к попу он всё катается.

— Простите… К попу? В смысле — к священнику?

Конюх махнул рукой:

— К нему, к нему, барышня.

— Но, помилуйте, какие же грехи на нём, чтобы так часто посещать церковь?

— А то мне неведомо. Только после встречаний этих Алексей Дмитриевич сами не свои, места себе не находит. Такие вот дела, сударыня.

Я поняла, что больше Василию и правда вряд ли что-то известно. И, увы, объяснения его ничего не объясняли, а только больше запутали и напугали. Вдобавок я ещё раз убедилась, что спрашивать Скавронского в лоб смысла не имеет. Так что дурные предчувствия мои только усилились.

Западал снег. Сначала редкий и неуверенный, а затем всё более густой. Вскоре он покрыл собой все деревья, крыши и дорожки в усадьбе. Лебяжья Слобода обрела белоснежное сияние, будто всё кругом облюбовали лебеди. Установился приятный, но ещё не слишком крепкий морозец. Конные прогулки стали происходить реже, зато появились другие забавы.

Я научила Мари лепить снежную бабу. Девочка так обрадовалась такому навыку, что мы налепили целое семейство из трёх фигур — самый большой и высокий папа-снеговик, фигура поменьше — мама, и последняя, самая маленькая — их снежная дочка.

Мы как раз примеряли морковки и картофелины, чтобы сделать носы и глазки нашим изваяниям, как внезапно появился граф.

— Что это тут у вас? — удивился он, разглядывая новые, но, увы, недолговечные садовые скульптуры из снега.

— Папа! — подбежала к нему Мари. Она держала веточки, которые должны были стать руками для снеговиков. — Смотри! Я сама слепила!

— Прямо-таки сама? — улыбнулся Алексей Дмитриевич.

— Анна Сергеевна мне немного помогала, — призналась девочка.

— Совсем чуть-чуть, — добавила я и встретилась глазами с графом. Щёки мои тут же залил румянец. Должно быть, от холода.

— Анна Сергеевна, вы мастерица, — сказал Скавронский.

Я подошла и вручила ему морковку:

— Ваше Сиятельство, не желаете ли внести свой вклад в общее дело?

— Почту за честь, сударыня.

Наши руки ненадолго соприкоснулись. Но я почти сразу оборвала этот контакт, понимая, что у меня просто ледяные пальцы. В то время как ладони графа пылали теплом.

— Вы, должно быть, замёрзли, Анна Сергеевна. Вот, наденьте, — он вдруг протянул мне меховые варежки.

— Благодарю за заботу, — кажется, румянец на щеках снова усилился, но я постаралась не показывать своего смущения.

Да и с чего бы мне вдруг было смущаться? Алексей Дмитриевич всегда проявлял заботу обо всех. Ничего особенного в его жесте не было.

— Берегите ваши прекрасные руки, — добавил он.

Тут Мари дёрнула его за рукав:

— Папа! Нужно скорее сделать нос снеговику!

— Конечно, милая, — согласился он.

Подошёл к самому большому снежному чуду и воткнул морковь в центр верхнего шара. Я добавила картофельные глаза, а Мари установила на положенные места веточки.

— Ну, и как же его зовут? — поинтересовался Скавронский, обращаясь к дочери.

— Алексей Дмитриевич! — моментально выдала она.

Я расхохоталась, хотя, возможно, это было не очень-то вежливо, и тотчас постаралась приглушить свой порыв. Но, заметив, что граф тоже смеётся, мне стало совсем легко и весело.

— Ну, что ж, — рассудил он. — Наблюдаю определённое сходство с оригиналом.

— О, да! — подтвердила я. — Особенно в профиль!

Мы вновь прыснули смехом.

— А это — Мари! — заявила вдруг маленькая графиня, указывая на самую маленькую фигурку.

— Надо же, — улыбнулся Алексей Дмитриевич. — А я-то смотрю и думаю, кого же она мне напоминает.

— А это, — девочка показала на среднего снеговика, — это мама!

Скавронский перестал смеяться. Мне тоже стало неловко. Мари огляделась нас поочерёдно, не понимая такой реакции.

— Прекрасная семья, — сдавленно подытожил граф.

— А давайте играть в снежки! — предложила я, чтобы поскорее стереть неприятную паузу. — Алексей Дмитриевич, не откажете?

— Помилуйте, Анна Сергеевна, я не играл в снежки уже лет десять.

— Никогда не поздно вспомнить, — улыбнулась я.

— Папа! Ну, давай! — потребовала Мари. — Я хочу поиграть в снежки!

— Слышите, граф? Устами младенца глаголет истина.

Наши взгляды снова приковались друг к другу. Не знаю, что происходило со мной в тот чудесный морозный день, но казалось, словно на какие-то мгновения время останавливается, а сердце при этом начинает биться чаще. Я не понимала своих чувств. Точнее — не желала понимать.

Как я могла так бессовестно и наивно полагаться на них? У меня попросту не было права отдаваться на волю безрассудству и слепо идти за тем, о чём томилось моё сердце.

К несчастью, над чувствами мы не властны. Если эмоции порой нам и удаётся сдерживать, в чём давно и охотно преуспел Скавронский, то чувствами так поступить не получится. Они рождаются в нас, не спрашивая разрешения. И всё же я боролась с ними. Так было нужно. В первую очередь — для меня самой.

— Ну, что ж, в таком случае я буду оборонять левый фланг, а вы, Анна Сергеевна, вместе с Мари займёте правый, — наконец решил граф.

— Нет! — возразила Мари. — Я одна справлюсь! А вы идите обороняйтесь вместе!

— И ты не боишься? — удивилась я. — У нас ведь тактическое преимущество.

— Ни капли! — гордо заявила она.

— Анна Сергеевна, что вы там говорили про истину? — улыбнулся мне граф. — Готовы ли вы сразиться на моей стороне?

— Без всяких сомнений, — ответила я, ни на грамм не покривив душой.

Мы отправились на означенные позиции, и Мари, разумеется, не стала дожидаться нашей атаки, а напала первой.

— Так нечестно! — в шутку возмутилась я, когда мне в плечо прилетел первый снежок.

— Анна Сергеевна, я вас прикрою! — доблестно заявил Скавронский и тут же запустил снежком в Мари.

Думаю, он специально бросал мимо. Я тоже не старалась попасть. А вот Мари билась, что называется, не на жизнь, а на смерть. Завязалась перестрелка, во время которой снежные комья летали туда и обратно без остановки. Я раскраснелась уже от физических усилий. У Алексея Дмитриевича тоже загорелись щёки. От его обычной бледности не осталось и следа.

Я впервые видела графа настолько живым и беззаботным. Он словно вмиг превратился в юного мальчишку — даже внешне помолодел на добрый десяток лет. И я не смогла не отметить, что стал ещё привлекательнее.

Скавронский на пару секунд замешкался, снова перехватив мой взгляд. И ему тотчас прилетело снегом в висок. Мари захохотала. Я тоже не сдержала смех.

— Ну, берегись! — изобразил ярость граф и сгрёб побольше снега в ладони.

Я видела его точно в замедленной съёмке — как он грациозно двигается, как ловко и уверено его пальцы превращают белую массу в метательное орудие, как сверкают его голубые глаза, отражая снежный блеск.

— Получай! — Алесей Дмитриевич запустил свой огромный снежок в сторону Мари.

Девочка без труда увернулась от атаки — её не зацепило, но она вдруг упала и не поднялась сразу.

— Мари! — крикнула я.

Она не отзывалась.

— Мари, что с тобой?! — выдохнул граф.

Ответа не последовало.

Не сговариваясь, мы оба бросились к девочке, подбежали одновременно. Она лежала на снегу, и сердце моё в тот момент упало в пятки.

— Мари! — я схватила её за ворот шубки. — Мари, ты слышишь меня?!

— Мари… — граф тоже склонился над дочкой.

Мы хотели её приподнять, но вдруг… Мари открыла глаза. И… рассмеялась.

— Я вас одурачила! — заливалась она. — Испугались, да? Испугались?

— Господи, Мари… — я покачала головой и попыталась улыбнуться, но получилось с трудом.

— Я победила! — продолжала веселиться маленькая негодница. — Вы бросили свои позиции! Значит, проиграли!

— Конечно, ты победила, Мари, — согласился граф. — Но больше так не шути, пожалуйста.

Мы переглянулись, и я заметила, что он всё-таки улыбается. Тогда улыбка расцвела и на моём лице.

Мерно потрескивал камин, распространяя приятное тепло в гостиной. Часы давно передвинули стрелки десятое деление, а мы с Алексеем Дмитриевичем не торопились расходиться. Мари уже спала, да и нам пора было отправиться по своим спальням, но я не проявляла признаков сонливости, да и не хотелось мне сейчас ложиться в постель. Компания графа была куда приятнее. Он тоже ничем не выказывал недовольства или усталости. Напротив — мы оба пребывали в ощущении какого-то спокойного мирного счастья.

Скавронский обновил мой бокал и поставил рядом на стол. Я поблагодарила кивком и украдкой улыбнулась своим мыслям. Рубиновый подогретый напиток приятно туманил голову и расслаблял. Не хотелось, чтобы этот вечер когда-нибудь заканчивался.

За окном тихо падал снег. Тикали часы на каминной полке. Аромат поленьев гармонично сочетался с атмосферой дома. Мы неторопливо разыгрывали шахматную партию. В шахматы я играла неважно в сравнении с графом, но, казалось, и он не стремиться поскорее меня обыграть. Нам скорее нравился сам процесс — иногда мы так проводили совместные вечера, это стало чем-то вроде традиции.

— Вы отметили, что уже минуло два месяца с тех пор, как вы в Лебяжьей Слободе? — вдруг спросил граф.

— Разумеется. Даже чуть больше. Ваши прогнозы не оправдались, — с улыбкой заметила я.

— Этот тот редкий случай, когда мне в радость оказаться неправым, Анна Сергеевна.

Мы соприкоснулись бокалами и улыбнулись друг другу. В этот день Скавронский на удивление много улыбался. Я поймала себя на мысли, что ему очень идёт улыбка. Но тут же опустила глаза, делая вид, что обдумываю свой ход.

— Как продвигаются занятия фортепьяно? — снова задал вопрос Алексей Дмитриевич.

— Прекрасно. Она уже почти без запинки играет «Тихую ночь».

— Удивительно… — задумчиво проговорил Скавронский.

Я нахмурилась:

— Неужели вы и впрямь сомневались в её способностях? Уверяю, Мари весьма сообразительная девочка. Ей не хватало лишь привычки. А такие вещи не вырабатываются мгновенно.

— Нет-нет, Анна Сергеевна, вы меня неправильно поняли, — граф покачал головой. — В умственном развитии Мари я никогда не сомневался. Ей многое по силам при сопутствующем интересе. Меня поражает, что она всё же решилась сесть за рояль.

— Мне кажется, ей всегда этого хотелось. Просто она боялась.

— Дело не в её страхах, — вздохнул Алесей Дмитриевич и отчего-то помрачнел.

— А в чём же?

Он глянул на меня, очевидно, взвешивая в уме какое-то решение.

— Думаю, вам всё же стоит знать, — наконец решился он. — Дело в том, что этот инструмент некогда принадлежал матери Марии, моей супруге.

При упоминании графини я слегка поёжилась, но быстро взяла себя в руки.

Граф продолжил:

— Она любила музицировать. И вальсы в её исполнении часто звучали в этом доме, покуда Ольга Михайловна ещё была тут. Это одно из немногих воспоминаний о матери, которое осталось Мари. Она запомнила домашние концерты.

— И с тех пор ненавидит вальсы… — закончила я его мысль.

Алексей Дмитриевич спокойно кивнул.

— Однако я искренне рад, что вам удалось найти подход в этом предмете. Полагаю, музыка благосклонно отражается на самочувствии моей дочери.

— Вне всяких сомнений, Алексей Дмитриевич, — подтвердила я с готовностью. — Вот увидите, пройдёт ещё немного времени, и Мари станет воспринимать этот инструмент как собственный. Она уже гораздо проще запоминает материал и учится бегло читать по нотам. А «Тихая ночь» в её исполнении станет украшением для Рождественского вечера. Вы ведь пригласили гостей?

Скавронский замялся с ответом.

— Вы действительно считаете, что это здравая мысль? Мари ещё никогда не была представлена в обществе.

— Ей скоро одиннадцать, — возразила я. — Она уже достаточно взрослая, чтобы делать свои первые шаги в свете. Вы же не собираетесь её прятать от людей до старости?

— Ни в коем случае, — серьёзно ответил граф. — Мари заслуживает познать жизнь во всех смыслах. Я не желаю превращать дочь в затворницу и старую деву. Однако её возраст ещё совсем мал.

— Достаточен, чтобы учиться общению с разными людьми, — снова начала я гнуть свою линию. — Как вы смотрите на то, чтобы устроить благотворительный вечер для детей её возраста?

— Благотворительный? — не понял граф.

— Да, конечно, — я сама поразилась, почему мне раньше не пришло это в голову. — Мы можем пригласить детей из знатных семейств, чтобы Мари завела новые знакомства, а во время торжества собрать средства, скажем, в пользу сиротского приюта.

— Это богоугодное дело, — согласился Скавронский.

— Мари выступит на вечере, — продолжала я описывать свою идею. — Другие дети также смогут похвастаться своими талантами. Так Мари будет проще привыкнуть к необычной обстановке. К тому же мы объясним, как много значат такие вечера для детей, которым повезло в жизни меньше.

Алексей Дмитриевич задумался, а потом сказал:

— Мы так и поступим с вами, Анна Сергеевна, — он слегка коснулся моей ладони, почти невесомо, но от этого прикосновения у меня по всему телу разбежались мурашки. — Спасибо вам за столь неординарные мысли.

— Не стоит меня благодарить, Ваше Сиятельство, — улыбнулась я смущённо. — Если старания мои не проходят даром, значит, не зря я живу эту жизнь. И чтобы вам не было в тягость, я готова взять на себя все заботы о вечере. Я знаю, в последнее время вы часто заняты.

— Не без того, — потупился Скавронский.

Он замолчал, похоже, не собираясь дальше развивать эту тему. Однако я сочла, что сейчас самый момент завести разговор о том, что меня давно тревожило.

— Не сочтите за грубость, Алексей Дмитриевич, — начала я с предельной осторожностью. — Понимаю, что, быть может, лезу не в своё дело…

— Вы хотите о чём-то спросить? — догадался граф.

— Именно так. Я заметила, что вы стали всё чаще отлучаться из имения.

— Теперь мне нет нужды самому приглядывать за Мари. Вы прекрасно справляетесь.

— Понимаю, но хотелось бы узнать, что занимает ваш ум?

— Многие вещи, Анна Сергеевна, — он отвернулся и уставился в камин.

— И всё же? Я вижу, что думы ваши тяжелы. И из поездок своих вы возвращаетесь опечаленным.

— Возможно, — уклончиво согласился Скавронский. — Потому как не всегда жизнь идёт так, как нами задумано.

— Значит, не откроетесь? — расстроилась я, хоть и пыталась скрыть свои чувства.

Алексей Дмитриевич повернулся снова ко мне:

— Анна Сергеевна, достаточно того, что вы и так ежедневного заняты своими заботами. К чему вам ещё мои?

— Может, я сумела бы чем-то поспособствовать вам? — робко предположила я.

Он слабо улыбнулся:

— Не трудитесь взять на себя больше, чем сможете вынести.

Я кивнула:

— Пожалуй, вы правы.

Он вздохнул и поднялся из кресла. Я поняла, что на этот наш идеальный вечер подошёл к концу. И очень вероятно, что я сама умудрилась рассеять непринуждённую атмосферу.

— Завтра я снова буду в отъезде, — сообщил Скавронский.

— Ваше право, — вынуждена была примириться я. — Полагаю, снова на весь день?

— Думаю, что так, — подтвердил он. — И, пожалуй, у меня будет к вам одно поручение, Анна Сергеевна.

— Всё, что угодно и что в моих силах.

— Если вас не затруднит, не могли бы вы... — Алесей Дмитриевич сделал паузу, и я побоялась, что он сейчас передумает доверять мне. Однако он договорил: — Не могли бы вы сопровождать меня в поездке?

Мягко говоря, я сильно удивилась.

— Сопровождать вас? А как же Мари?

— Она поедет с нами.

Тут я совсем растерялась.

— Раз так, то не вижу никаких препятствий.

— То есть вы согласны? — зачем-то уточнил граф.

— Почему нет? Но… куда же мы отправимся?

Он как-то загадочно улыбнулся:

— Позвольте оставить вас пока в неизвестности.

— Я заинтригована.

Скавронский убрал улыбку и снова стал серьёзен:

— Значит, на том и порешим. Доброй ночи, Анна Сергеевна.

— Доброй ночи, Алексей Дмитриевич.

Следующим утром мы втроём отправились в загадочное путешествие. В ночь перед этим я еле уснула. Странное волнение одолело меня и не желало отпускать в сон. У меня не было ни единого предположения, что сие может вообще означать. Моя воспитанница также пребывала в полном неведении, но её такая ситуация только забавляла. А вот мне почему-то было совсем невесело.

— Может, немного приоткроете завесу тайны, Алексей Дмитриевич? — не выдержав внутреннего напряжения, задала я вопрос по дороге.

Мы уже проехали вёрст двадцать, но пока что нигде не останавливались. Единственное, о чём я могла судить достаточно достоверно, — движемся мы не в сторону Казани.

— Мне бы хотелось кое о чём посоветоваться с вами, Анна Сергеевна, — ответил Скавронский.

— Вы по-прежнему говорите загадками.

— Просто доверьтесь мне. И скоро сами всё увидите.

— Глядите! — воскликнула вдруг Мари. — Какая птица!

Мы с графом уставились в окно, и действительно разглядели птицу, парящую над водой.

— Это сапсан, — сходу определил Алексей Дмитриевич. — Нечастный гость в наших краях.

— Полагаю, это добрый знак, — предположила я.

— Очень надеюсь на это, — так же загадочно подытожил граф.

Дорога длилась ещё где-то с полчаса, пока карета наконец не остановилась. Первым экипаж покинул Скавронский. Он помог выбраться сначала Мари, а затем и мне. Подавая руку, он затем не отпустил мою и дальше повёл за собой по едва видневшейся среди сугробов тропинки. Мари неслась впереди и первая определила цель нашего визита.

— Какой красивый дом! — обрадовалась она и побежала скорее разглядывать строение, высившиеся впереди.

Граф провожал меня неторопливо, оставляя возможность разглядеть все детали. Дом ещё не был полностью достроен, но уже угадывалась прекрасная архитектура русского деревянного зодчества. Однако прослеживались и современные, по меркам текущего времени, архитектурные веяния. Я не слишком хорошо разбиралась в тонкостях этого направления, но сказали бы, что замысел сочетал в себе почти несочетаемое — народный стиль и минималистичный модерн с его нарочитой простотой и асимметрией.

— Папа, это наш дом?! — спросила Мари, когда мы все наконец приблизились к крыльцу.

Девочка взбежала на просторную веранду и принялась носиться от одного края в другой.

— В определённом смысле, Мари, — ответил Скавронский и жестом пригласил меня проследовать внутрь.

Мы вошли в дверь. Граф стал показывать комнаты первого и второго этажа. Уже была построена удобная лестница с резными балясинами, уходящая вверх по спирали. Маленькой графине, видимо, сразу понравился этот элемент интерьера, и она раз десять поднялась и спустила по конструкции, пока мы с графом неспешно изучали пространство.

Некоторые стены были ещё только намечены. На втором этаже не хватало окон, оттого в доме сохранялась прохлада.

— Наверху четыре спальни, — попутно объяснял граф. — Самая большая находится с восточной стороны. Летом там не будет жарко, а зимой будет больше проникать естественного света.

— Очень продуманно, — констатировала я.

Скавронский достал несколько свёртков и развернул их на строительном столе. Это оказались чертежи, по которым велось строительство. Я дополнительно убедилась, что к постройке отнеслись со всей тщательностью, стараясь предусмотреть каждую мелочь и наиболее эффективно использовать всю площадь дома.

— Так должен выглядеть фасад по завершении, — объяснил Алексей Дмитриевич.

Я пригляделась к рисунку. Ничего подобного я раньше не встречала среди дворянских домой. В каком-то смысле Скавронский опередил своё время и выбрал весьма оригинальный дизайн.

— Потрясающе, — искренне восхитилась я. — Вы сами придумали такую структуру?

— Отчасти, — признался граф. — Меня очень вдохновило место. Отсюда открываются непревзойдённые виды. Позвольте продемонстрировать.

Он выставил локоть, приглашая пройти с ним дальше. Мари осталась в доме, она никак не могла наиграться с лестницей. А Скавронский тем временем проследовал на большую лоджию, которая располагалась по всю ширину главной спальни.

Мы оказались на воздухе, и моим глазам предстал действительно великолепный вид. Лоджия выходила на берег Волги, и даже сейчас, под снежными покровами, это выглядело поистине величественно.

— Вид потрясающий, — согласилась я, глядя вдаль, где в зимнем небе кружили чайки.

— Вам нравится? — задал вопрос Алексей Дмитриевич, хотя ответ уже был дан.

— Конечно. Очень нравится.

— А вам бы хотелось здесь жить?

Я повернулась к нему, не понимая, зачем о таком спрашивать.

— Увы, я не могу даже мечтать о подобном, — констатировала я.

— Я не спрашивал о ваших возможностях, Анна Сергеевна, — посуровел Скавронский. — Меня интересуют ваши предпочтения.

Я совсем растерялась. В моём понимании, было как-то нечестно интересоваться тем, что не по силам человеку. Мало ли, что и кому нравится. Для большинства людей фантазии и реальность едва ли совместимы.

— Как я уже отметила, дом великолепен. И полагаю, любой бы согласился с этим утверждением.

— Но я спрашиваю у вас.

Я улыбнулась, пытаясь скрыть некоторую грусть и лёгкое раздражение.

— Мой ответ вам известен, Алексей Дмитриевич. Вы потрудились на славу. Уверена, что окончательный вид поместья придётся по вкусу новому владельцу. Однако вы так и не объяснились, для кого же этот дом. Судя по всему, не для вас?

— Нет, не для меня, — подтвердил граф.

— Значит, для Мари, — сообразила я. — Как видите, она уже в восторге и не может налюбоваться. Вы хотите сделать дочери сюрприз?

— Хочу, — кивнул Скавронский, оставаясь предельно серьёзным. — Однако сюрприз этот не для Мари.

Сердце моё пропустило удар. Кажется, я начала догадываться, к чему клонит граф, и эта версия мне понравилась меньше всего. В голове поочерёдно укладывались в единую картину наблюдения последнего времени, но сознание моё отказывалось воспринимать такую действительность.

— Не для Мари… — повторила я. — Кто же здесь будет жить? — я очень постаралась сохранить тон лёгким и беззаботным.

— Мне бы хотелось, Анна Сергеевна, — проговорил граф, — чтобы в этом доме жили вы.

— Я?.. — брови мои поползли вверх. — Простите, но… Как это понимать?

Сердце вновь забилось и сразу перешло на ускоренный ритм.

— Я подумал, — сказал Алексей Дмитриевич, — вам будет необходим некоторый отдых от ваших учебных забот…

Я закрыла глаза, чтобы остановить подступившие слёзы.

— Хотите сказать, что вас не устраивает моё присутствие в доме? Если вам угодно, я могу переехать во флигель. Мне не нужно особых удобств. Справлюсь и в более скромном обиталище.

— Нет, я не прошу вас переезжать, Анна Сергеевна.

— Тогда о чём вы просите? — я резко повернулась к графу и уставилась на него почти враждебно.

— Простите, коль чем-то расстроил вас…

— Прошу вас, Алесей Дмитриевич, говорите прямо, — настояла я, готовясь к самому худшему.

— Полагаю, я чересчур поспешил, — пробормотал граф, сконфуженный. — Нужно было отложить все объяснения до весны.

— А что же будет весной?

— К весне должны закончиться строительные работы.

Я усмехнулась:

— Неужели вы ссылаете меня? Тогда почему сюда? Я вполне могу отправиться в отчий дом…

— Анна Сергеевна, — прервал меня Скавронский, — я вовсе не желаю вашего отъезда.

— В таком случае я совсем ничего не понимаю, — я уже не в шутку сердилась, пребывая в разрозненных предположениях, ни одно из которых не являлось для меня чем-то положительным.

— Ваше смятение вполне оправдано, — заключил граф. — Однако есть и другие вопросы, которые, по моим расчётам, должны быть решены по весне.

— Какие же? — я больше не намеревалась ходить вокруг да около и буквально требовала у Скавронского внятного ответа.

— Хорошо, Анна Сергеевна, — сдался он, — я откроюсь вам.

— Прекрасно. Я вся внимание.

Он перевёл дух и заговорил спокойно и негромко, по всей видимости, не желая, чтобы его слова услышала Мари:

— К весне я планирую получить окончательное решение духовной косистории о расторжении моего брака с графиней.

Я поглубже вдохнула. Да, у меня крутилась и такая мысль.

— Стало быть, к весне вам понадобится новая невеста, — составила я логическую цепочку. — Вы намерены снова жениться.

— Всё верно, Анна Сергеевна, — сдержано ответил граф. — Однако искать невесту мне нет нужды.

— Даже так… — я потупила взгляд. Сердце зашлось истерично, но у меня почти получилось не выказать своего волнения. — У вас уже есть подходящая кандидатура. Что ж, это многое объясняет. Мои искренние поздравления, Ваше Сиятельство.

— Поздравления в данный момент преждевременны. Невеста ещё не дала своего согласия.

— Уверяю, вы зря беспокоитесь, — с ноткой разочарования произнесла я. — В вашем положении вряд ли встанет вопрос о заключении брака, даже с учётом предыдущего опыта. Вы молоды, состоятельны и… — хотела сказать «красивы», но сдержалась. — И надёжны в качестве супруга.

— Тем не менее, я не могу совсем исключать отказа, — рассудил граф. — Моя репутация в обществе далеко не идеальна. Кроме того, на моём попечении дочь, с которой непросто ужиться.

— Пустяки, Алексей Дмитриевич. Я помолюсь за вас и вашу будущую супругу о вашем общем семейном благополучии, — кажется, я впервые слукавила настолько очевидно и грубо.

Господи, ну, как я могла оказаться такой дурой?.. Знала же, что всё к тому и идёт.

По первой воображала самые страшные картины: если граф так часто наведывается к священнику, то может он болен?..

От этой мысли мне становилось дурно. Я гнала от себя её, как только могла. Стала присматриваться к нему и отметила, что выглядит он подавленно, но отнюдь не больным. Тогда что он делает в церкви каждую неделю?

Возможно, замаливает грехи? Может, Скавронский сильно проигрался в карты и оказался в долгах? Однако пристрастия к азартным играм за ним не было замечено, а остальные его дела, по моим наблюдениям, пребывали в полном порядке и процветали.

Какая ещё может быть причина?..

И тут до меня дошло: его семейная жизнь с Ольгой Михайловной Скавронской давно не заладилась. Настолько, что о её присутствии в доме напоминал разве что рояль, некогда принадлежавший графине. Остальные следы супруги Алексей Дмитриевич тщательно удалил с глаз долой. Из чего я сделала вывод, что граф больше не питает иллюзий и не планирует возвращать жену. Но и оставаться в таком щекотливом положении ему претило. Значит, рано или поздно пожелает развестись. А в текущей эпохе процедура эта предполагала многочисленные трудности и решалась лишь с помощью духовенства, которое должно было развенчать супругов, что само по себе противоречило религиозным канонам.

Тем не менее, Скавронский зарекомендовал себя как мужчина настойчивый и скрупулёзный. Каждую неделю он обивал церковные пороги, очевидно, уговаривая священника. Несомненно, при такой настырности рано или поздно он должен был получить желаемое. И, конечно, оставаться холостяком ему не подходило по статусу. Графу непременно нужна была жена.

Фантазировала ли я о том, что увижу себя в этой роли? Каюсь, фантазировала. И ненавидела себя за собственные фантазии. Худшей кандидатурой, чем я, могла стать разве что какая-нибудь крестьянка. Да я почти ею и являлась. Да, род Некрасовых некогда процветал в умеренных масштабах, но, как известно, ныне моё семейство пребывало на грани нищеты. Я стала гувернанткой, чем точно не улучшила своего светского положения. И рассчитывать на то, что Скавронский позариться на меня, было откровенно глупо.

Да, порой мне казалось, что Дмитрий Алексеевич положительно настроен ко мне. Но он ко всем относился с сердечной теплотой. А наши вечерние посиделки за шахматами являлись лишь развлечением, но не более того. У него совершенно точно имелась на примете достойная женщина из знатного рода, которая могла составить выгодную партию и стать надёжной спутницей жизни. Не исключено, что кандидаток было несколько, потому граф так подолгу отлучался.

А я… От меня он сейчас хотел вежливо избавиться. Вряд ли уволить, но поселить на расстоянии от его имения, дабы не мозолить глаза молодой супруге. Здравый шаг. И очень благородный. А ещё очень обидный.

— Анна Сергеевна, — окликнул Скавронский, — вы чем-то опечалены?

Но я настолько погрузилась я тягостные мысли, отреагировала не сразу.

— Алексей Дмитриевич, напротив, я счастлива за вас. Вы заслуживаете всех благ в жизни.

Он покачал головой:

— Я понимаю, как всё это звучит…

«Ужасающе…» — пронеслось у меня в голове.

— Чудесно, — снова соврала я. — Вашей избраннице следует сгорать от счастья.

— Но, Анна Сергеевна, — граф вдруг подошёл вплотную, хотя мне сейчас хотелось держаться от него на максимальном расстоянии. Желательно вообще исчезнуть подальше на какое-то время. — Анна Сергеевна, моя избранница — вы…

Мой взгляд остановился на одной точке, а тело совершенно окаменело. Я не верила собственным ушам. Да и как а такое поверить?.. Может, у меня слуховые галлюцинации начались?..

С огромным трудом всё же смогла повернуться к Алексею Дмитриевичу и увидела, что он смотрит прямо на меня. Голубые глаза его выражали беспокойство. Возможно, даже страх.

— Простите…

— Это я должен извиниться перед вами, Анна Сергеевна, — с внезапной резкостью перебил Скавронский. — Несомненно, я поторопился. Поскольку не могу сделать вам предложения, не могу поступить, как должно в подобных случаях. А вы заслуживаете наилучшего обращения. Заслуживаете всех соответствующих почестей. Как и этого дома, который должен был стать вашим свадебным подарком. Так что признание моё преждевременно. Но вместе с тем чувствую, что слишком медлил. Я давно должен был открыться вам, объясниться с вами. Но не мог. Ваше благородство, ваше чистота, пленили меня с первой секунды. Вы проявили себя как женщина неординарного ума и терпеливости. И как я мог претендовать на столь чистую душу?

Он смотрел мне в глаза и говорил, говорил, говорил, а я всё меньше понимала, что он говорит, ЗАЧЕМ он всё это говорит…

— Каюсь пред вами, с той минуты как увидел вас впервые из окна своего кабинета, во мне проснулось небывалое притяжение к вам. И я боролся с этим чувством.

— Почему?.. — недоумевала я.

— А разве ж можно было иначе? — грустно улыбнулся Алексей Дмитриевич. — Ваше очарование захватило меня. Но посудите сами — я немолод…

— Чушь! — выпалила я, не выдержав, и схватила его за плечи притянув к себе. — Всё чушь!

— Возможно… — осторожно проронил граф. — Однако мои чувства искренни и бескорыстны. А ваше появление осветило мою жизнь. И я ничего так страстно не желаю, как быть с вами, Анна Сергеевна.

— И это взаимно, — выдохнула я, понимая, что едва сдерживаю слёзы и до сих пор не верю, что всё это происходит на самом деле.

— Правда?..

— Чистая правда.

— И вы…

— Замолчите, наконец, — я больше не желала ничего слушать. Вместо тысячи слов хватило бы всего одного поцелуя.

И я поцеловала Скавронского с тем безумным пылом, с каким не целовала никогда и никого. Он притянул меня к себе, сжал в объятьях. И всё остальное потеряло своё значение. Я растворилась в этом миге…

— Папа!.. — раздался голос Мари.

Через секунду она уже выпрыгнула на лоджию. Мы успели отпрянуть друг от друга, однако маленькая графиня, кажется, всё равно что-то заподозрила. Мари поглядела на нас с озорным недоверием.

— Да, моя дорогая, — удивительно быстро собрался Алексей Дмитриевич и улыбнулся дочери.

— Вы что-то обсуждали? — с хитрым блеском в глазах поинтересовалась Мари.

— Только то, что этот дом отныне принадлежит Анне Сергеевне.

У девочки округлились глаза. Она уставилась на меня вопросительно.

— Ну, здесь будет приятно отдыхать летом, — я не придумала ничего более путного.

— А мне можно будет иногда сюда приезжать? — тут же попросила Мари.

— Разумеется. Если будешь усердно учиться и хорошо себя вести.

— Я хорошо себя веду! — возмутилась девочка.

— Конечно, Мари. С этим никто не спорит, — граф подхватил дочку и, прижимая её к себе одной рукой, выставил мне другую. — Вы не против осмотреть ещё раз первый этаж, Анна Сергеевна? Может, у вас появятся особые пожелания?

— С огромным удовольствием, Ваше Сиятельство, — я взяла его под руку, и мы направились к винтовой лестнице.

Я даже не шла, а скорее порхала, не чувствуя твёрдой поверхности под собой. Душа моя рвалась ввысь, а сердце стучало учащённо, принимая новую реальность, в которую до сих пор не верилось.

Неужели так бывает?..

Прошла неделя с того незабываемого дня в строящемся доме на берегу Волги, и за это время Лебяжья Слобода преобразилась в преддверии Рождества. Снег щедро укрыл землю, а в усадьбе царила суета приготовлений к балу, который должен был стать первым настоящим светским событием для Мари. Девочка репетировала свою пьесу на рояле — всего одно произведение, «Тихую ночь», но для неё это было равносильно дебюту в императорском театре. Она почти не знала общества, росла в уединении, и теперь волновалась так, что порой путала ноты, а я успокаивала её, уверяя, что все гости будут в восторге от её таланта.

Мы с Алексеем Дмитриевичем, разумеется, ничего не говорили Мари о наших планах. Это было бы преждевременно — развод ещё не оформлен, и мы ждали весны, когда истекут ровно пять лет отсутствия графини, что, по словам священника, даст основания признать брак недействительным. Вечерние наши посиделки стали дольше и теплее: мы играли в шахматы, пили терпкие горячие напитки у камина, и порой наши взгляды задерживались друг на друге дольше обычного.

В один из таких вечеров, когда Мари уже спала, мы обсудили, как лучше преподнести ей новость.

— Мари воспримет всё правильно, — уверенно сказал граф, вороша угли в камине. — Она почти забыла мать. Ольга Михайловна уехала, когда малышка была совсем крошкой, и с тех пор они не виделись. Я сознательно убрал из дома всё, что могло напоминать о ней — портреты, вещи, даже те безделушки, что она любила. А в последнее время Мари и вовсе не спрашивает о ней.

— Особенно после вашей поездки в Париж? — мягко спросила я, зная, что это был тяжёлый момент для него.

Алексей Дмитриевич кивнул, и в глазах его мелькнула тень печали.

— Да, Анна Сергеевна. Тогда я ещё питал надежды на благоразумие Ольги Михайловны. Верил, что она одумается, и отправился в Париж. Повидался с ней всего раз, но беседа ничего не дала. Она наотрез отказалась возвращаться, ссылаясь на ухудшившееся здоровье. После этого я твёрдо решил расстаться с ней окончательно. Священник долго не давал согласия, но наш последний разговор принёс плоды. Весной всё решится, и тогда мы расскажем Мари. К тому моменту она окончательно привяжется к вам — да она уже и сейчас души в вас не чает.

Я улыбнулась, вспоминая, как изменилась девочка. Мари усердно старалась помогать мне во всём: меньше капризничала, хотя порой и хмурилась по старой привычке, но теперь это проходило быстро. Она стала послушнее, чаще улыбалась и даже сама предлагала помощь в домашних делах.

В тот день мы с Мари украшали дом к балу. Гостиная сияла свечами и гирляндами из еловых веток, а в воздухе витал аромат хвои и корицы. Я дала Мари задание: развесить бумажные снежинки на люстре, чтобы они искрились в свете ламп.

— Мари, милая, постарайся повесить их ровно, чтобы всё выглядело красиво, — наказала я. — А я пока проверю, готовы ли приглашения для гостей.

Девочка кивнула с важным видом и взобралась на стул, а я вышла в коридор. Не успела я пройти и нескольких шагов, как из-за угла появился Алексей Дмитриевич. Он оглянулся, убедившись, что мы одни, и, подхватив меня за талию, украдкой поцеловал в щёку. Лицо у моё вспыхнуло румянцем — приятно, но всё же это было рискованно.

— Алексей Дмитриевич, помилуйте, обождите хотя бы до вечера, — прошептала я, отстраняясь с улыбкой, но не слишком решительно. — А то Марфа Васильевна увидит и подумает невесть что.

Граф усмехнулся, не отпуская моей руки.

— Каждый день жду наших вечеров с особым трепетом, Анна Сергеевна. Они стали для меня отрадой. Но разве можно устоять, когда вы так близко?

Мы рассмеялись тихо, как заговорщики, и он, наконец, отпустил меня.

— А как дела с приготовлениями к балу? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Всё идёт своим чередом, — ответил он. — Это будет замечательное, домашнее и в то же время важное событие. Приедут знатные господа с детьми из богатых семей — Мари заведёт новые знакомства, что пойдёт ей на пользу. А на шуточном аукционе детских поделок мы выручим деньги для приюта в честь Рождества. Это богоугодное дело, и я рад, что вы это предложили.

— Я тоже надеюсь на лучшее, — кивнула я. — Мари волнуется, но это пойдёт ей во благо.

Граф поцеловал мою руку на прощание и ушёл по своим делам, а я вернулась в гостиную проверить, как справилась Мари. Девочка стояла у рояля, любуясь своей работой: снежинки висели ровно, переливаясь в лучах зимнего солнца.

— Ну, как, Анна Сергеевна? — спросила она с гордостью. — Получилось?

— Прекрасно, милая! — похвалила я, обнимая её. — Ты настоящая помощница. А теперь давай порепетируем твою пьесу. Представь, что гости уже здесь, и ты играешь для них.

Мари села за рояль, и мы начали шутить: я изображала строгого критика, а она — великую пианистку.

— Браво! — воскликнула я после нескольких нот. — Ещё один такой концерт, и тебя пригласят в Петербург!

Девочка хихикала, и мы так увлеклись, что не услышали шагов в коридоре.

Внезапно дверь гостиной отворилась, и вошла женщина — высокая, в дорогом дорожном платье, с вуалью, откинутой на шляпу. Лицо её было бледным, с резкими чертами, а глаза — холодными, как зимний лёд. Ни я, ни Мари её не узнали; она стояла, оглядывая комнату с нетерпеливым видом.

— Простите, сударыня, кто вы такая и что здесь делаете? — вежливо спросила я, вставая и подходя ближе. — Если вы гостья, то, боюсь, бал назначен на завтра.

Женщина не ответила сразу, лишь окинула нас надменным взглядом.

В этот миг в гостиную вошла Марфа Васильевна с подносом чая. Увидев незнакомку, ключница замерла, глаза её расширились от ужаса и изумления. Поднос выскользнул из рук и с грохотом упал на пол, разлетаясь осколками.

Женщина повернулась к нам, и губы её искривились в презрительной улыбке.

— Не понимаю, почему я ещё должна что-то объяснять в собственном доме!

Я забыла, как дышать. Ноги вмиг стали ватными, а твёрдый пол вдруг превратился в какую-то аморфную субстанцию. Кажется, меня даже слегка повело, но кое-как всё же устояла. Хотя бы ради Мари. Я и не заметила, как девочка прижалась ко мне всем телом, а мои руки инстинктивно обняли её. Мы вдвоём так и застыли напротив незнакомки, которая продолжала на нас глядеть чуть ли не враждебно.

Немая неподвижная сцена длилась не менее минуты. Первой пошевелилась Марфа Васильевна — она принялась креститься.

— Свят-свят… — проронила ключница.

— В чём дело? — возмутилась женщина. — Ты, Марфуша, совсем из ума успела выжить? — обратилась она к служанке, даже не скрывая презрения в голосе. Марфа Васильевна не нашлась с ответом, только тяжело сглотнула и опять перестала двигаться. Женщина вновь уставилась на нас с Мари: — Mon ange, que fais-tu plantée là? Viens embrasser ta précieuse maman! («Ангел мой, что же ты стоишь? Иди и поцелуй свою драгоценную мамочку!» — франц.)

Мари поколебалась ещё какое-то время. Я чувствовала, как она вся дрожит, и боялась, что такой сильный эмоциональный всплеск может вызвать у неё очередной приступ. Хотелось просто взять её в охапку и поскорее унести отсюда, прочь неприятной, пугающей особы.

Но тут Мари вдруг прошептала нерешительно:

— Maman?.. — она пошевелилась, а потом неожиданно выскользнула из моих объятий и бросилась вперёд: — Maman!

Через секунду Мари оказалась уже в других объятьях. Она едва не плакала и бесконечно повторяла:

— Maman… Maman…

— Ну, конечно, это я, дорогая, — говорила женщина вроде бы приветливым тоном, однако в манере её чувствовалась будто бы холодность. Возможно, оттого что обращалась она к дочери исключительно на французском и не называла её по имени.

Впрочем, мне могло всё это лишь показаться. Я совсем не знала эту даму, хотя и догадалась, кто она. Просто мой мозг всё ещё отказывался верить в подобное. И хоть стояла неподвижно, не выражая никаких эмоций, внутри у меня творилась буря.

— Ну, довольно, дорогая. Ты совсем изомнёшь мне платье, — графиня отстранила от себя Мари и защебетала: — Давай я лучше покажу, что привезла тебе. У меня для тебя много подарков.

— Прошу прощения… — не выдержала я. — У Мари сейчас по расписанию урок…

Ольга Михайловна выпрямилась, глянула на меня жёстким непримиримым взглядом:

— Вы кто такая, чтобы командовать моей дочерью?

— Я… я… — я так растерялась. Мой мир рушился, всё, что я успела построить здесь, в мгновение ока оказалось на грани краха. Я хотела быть для Мари не просто наставницей в учёбе, я хотела сама однажды назвать её своей дочерью… — Я гувернантка.

— То есть — прислуга, — холодно заключила графиня. — Вот и знайте своё место. Если я говорю, что мы с дочерью идём смотреть подарки, значит, так тому и быть.

— Ольга?.. — в гостиной появился Скавронский. Его прихода никто не заметил. И неудивительно, что сейчас он пребывал в не меньшем шоке, что и все здесь пару минут назад.

— О, мон шер, — графиня вновь натянула сладостную улыбку. — Как приятно, что ты встречаешь любимую супругу при полном параде, — заметила она, осмотрев наряд графа.

— Я даже не знал о твоём приезде.

— Ну, разумеется, — Ольга Михайловна прошла мимо дочери и приблизилась к Алексею Дмитриевичу, фривольно закинула ему руку на плечо и потянулась за поцелуем. — Именно поэтому ты не встретил меня с поезда и не прислал экипаж. Но я тебя прощаю.

Она привстала на цыпочки, чтобы дотянуться до графа, однако он отстранил её и сам шагнул назад.

— Что ты тут делаешь, Ольга?

— Как «что»? — удивлённо приподняла брови графиня. — Я приехала к себе домой. И рада, что в моё временное отсутствие здесь почти ничего не изменилось. Даже мой любимый рояль уцелел.

— Маман, я теперь умею играть на рояле! — нетерпеливо похвасталась Мари. — Анна Сергеевна меня научила! Хочешь, я сыграю тебе?!

— Ну, конечно, дорогая, — снова изобразила приветливую улыбку Ольга Михайловна. — Как-нибудь потом обязательно покажешь мне, какие ноты успела выучить.

— Я выучила целую пьесу!

— Да-да, — графиня похлопала девочку по голове. — Не сомневаюсь, что ты у меня умница. Вся в меня. А сейчас идём смотреть подарки. Ты хочешь увидеть, что я тебе привезла?

Мари послушно закивала, и мать потянула её прочь из гостиной. А я так и осталась стоять на месте, пока ко мне не подошёл Скавронский.

— Анна Сергеевна… — начал он.

Но я не дала ему продолжить:

— Всё в порядке, Алексей Дмитриевич.

— Я не знал… — упорствовал граф.

Однако сейчас я была не в силах слушать какие-либо оправдания.

— Я всё прекрасно понимаю. Вам не за чем что-либо объяснять мне.

— Анна…

— Я пойду прослежу, чтобы с Мари не случились какие-нибудь неприятности, — с этими словами я, не взглянув на Скавронского, вышла из гостиной вслед за графиней.

В висках стучал пульс, сердце болезненно сжималось. К горлу подступала паника, но я взяла себя в руки. Что бы ни случилось, моя задача — защитить Мари. Невзирая на всю её дерзость и строптивость, эта девочка была хрупким и впечатлительным созданием, и она доверилась мне всей душой. Пусть даже сейчас всё её внимание переключилось на блудную мать. Это не отменяло того, что Мари всё равно нуждается в присмотре и заботе.

Я нашла Ольгу Михайловну и маленькую графиню в будуаре, куда редко кто-либо заходил. Думаю, как раз оттого, что данное помещение являлось территорией супруги Скавронского, и в её отсутствие, с которым уже все давно смирились, никто не хотел дополнительно вспоминать о том, что некогда здесь обитала пропащая хозяйка.

— Вот, гляди, дорогая! По последней парижской моде! — Ольга Михайловна продемонстрировала дочери платье насыщенно-малинового цвета. От него аж в глазах защипало. — Тебе нравится?

— Да, мама… — ответила Мари, разглядывая наряд с изумлением.

— Стоит немедленно примерить, — решила Скавронская. — Пусть твоя служанка тебе поможет, а я подожду.

— Боюсь, это платье не в пору Мари, — сказала я. — Оно слишком маленького размера.

— Чушь! — выпалила графиня. — Тебе слова не давали! Исполняй, что говорят!

— Но, мама… — осторожно произнесла девочка. — Анна Сергеевна права. Я уже выросла из такой длины.

Ольга Михайловна посверкала глазами, затем отобрала у девочки только что врученный подарок и критически оглядела:

— Возможно, стоит немного расшить, — заключила она и тут же швырнула платье мне. — Это не проблема. Отдайте Марфуше, и чтобы к завтра платье перешили по размеру.

— До завтра у нас ещё немало хлопот, в том числе у Марфы Васильевны, — тактично заметила я.

— И что же будет завтра?

— У нас бал! — выпалила Мари. — Рождественский бал! Я буду выступать за роялем!

— Ну, тогда тем более, — подчеркнула графиня. — Завтра на балу и предстанешь в этом платье. Конечно, вы обязаны были меня предупредить о таком событии. Но, к счастью, я и сама обладаю прекрасной интуицией.

— Вы не предупреждали о своём визите, — вставила я.

— Я не обязана предупреждать, когда возвращаюсь в собственный дом, — огрызнулась Скавронская. — И, если вы ещё раз откроете рот без моего разрешения, будете немедленно уволены.

— При всём уважении, Ольга Михайловна, боюсь, это не в вашей юрисдикции. Меня нанимал на работу Алексей Дмитриевич. Ему и решать.

— Да как вы смеете?! — графиня резко поднялась.

— Мама! — схватила её за руку Мари. — Ты сказала, что у тебя много подарков для меня!

— Потом, Мари.

— Я хочу сейчас посмотреть! Пожалуйста, покажи!

— Ну, хорошо, — всё-таки смягчилась Скавронская и села обратно на кушетку. — Ради тебя, мой ангел, что угодно. Вот, погляди, — она вытащила из дорожной сумки какую-то коробку. — Это музыкальная шкатулка. Она играет «Ноктюрн о любви» Шопена. Давай послушаем.

Графиня подняла крышку, из-под которой показалась миниатюрная фигурка балерины. Зазвучала мелодия, а балерина стала медленно вращаться. Мари смотрела на подарок с какой-то грустью.

— Помнишь, как я тебе играла эту композицию на рояле? — спросила Скавронская.

— Помню, — сдавленно отозвалась девочка и подняла на мать глаза: — А ты ещё мне сыграешь?

— Ну, конечно, дорогая. Непременно сыграю. Завтра же выступим вместе. Это ведь семейный бал. Мать и дочь обязаны стать украшением такого вечера.

Мари кивнула. Ольга Михайловна притянула её к себе и прошептала:

— Ах, мой ангел, как же я соскучилась по тебе. Нам так о многом надо поговорить, столько наверстать… Но мы непременно всё успеем. Правда?

— Правда, мама.

После этих слов я больше не смогла находиться в будуаре и покинула это место, не оглянувшись.

Уже пробил десятый час вечера, когда в дверь моей комнаты постучали. Я никого не ждала и намеревалась хотя бы сейчас отдаться на волю бурлившим весь день чувствам.

Лишь чудом мне удалось продержаться несколько часов. Я отвлекалась на приготовления, старалась выбросить из головы всё лишнее и не обращать внимание на то, что в доме отныне появился новый жилец. Законный жилец. Выгнать которого не в силах даже хозяин этого места, не то что я — обычная прислуга…

Не скрою, хлёсткие слова графини больно ударили по мне. Впервые за несколько месяцев в этом доме я едва не разрыдалась. Это было грубо, унизительно и… правдиво.

Да, я — прислуга. Гувернантка. И в данный момент у меня в этом доме фактически не имелось никаких прав. Но всё же я надеялась. Я верила. Лелеяла свою мечту, которая, казалось, вот-вот сбудется. Счастье было уже близко, осязаемо и обозримо.

Но всё полетело под откос. Всё обратилось прахом. Ведь единственным аргументом для духовной консистории для одобрения развода являлось долгое отсутствие Ольги Михайловны. А теперь она была здесь. Материализовалась, как кошмар наяву. Явилась и начисто снесла всё то хрупкое равновесие, которое каждый в Лебяжьей Слободе выстраивал буквально по кусочкам.

Сейчас, оставшись наедине со своим горем, я была уже близка к отчаянию и даже подумала проигнорировать стук, сделав вид, что уснула. Однако незваный гость постучал снова.

— Анна Сергеевна, — позвал до боли знакомый голос по ту сторону двери.

— Алексей Дмитриевич, — констатировала я, открывая вход, но не торопясь впускать Скавронского в свою спальню, — что вы здесь делаете? Вам сюда нельзя…

— Мне хотелось поговорить с вами. Могу я войти?

Как бы мне не хотелось оттолкнуть его, прогнать и моментально вычеркнуть из сердца, я всё же сдалась и отступила в сторону. Граф вошёл медленными чеканными шагами. Я затворила за ним дверь, предварительно глянув в коридор — очень не хотелось именно сегодня давать поводы для сплетен, пусть у меня и сложились добрые отношения со всей прислугой, да и никто из обслуживающего персонала усадьбы не возликовал при появлении Ольги Михайловны. Всё равно именно она являлась тут законной хозяйкой, я же, по сути, жила на договорных, устных правах.

— Анна Сергеевна, — начал Скавронский, — в первую очередь мне бы хотелось выразить свои искренние сожаления из-за случившегося. Я не мог такого предвидеть.

— Это мне уже известно, Ваше Сиятельство, — по возможности холодно отозвалась я. — И вас нет причин виниться передо мной.

— То есть как это «нет»? — граф решительно шагнул ко мне, хотел взять за руку, но я не далась и отошла на расстояние, сохранив меж нами дистанцию. — Анна Сергеевна, вы и я условились о… о наших отношениях…

— Наши условности больше не имею силы, Алексей Дмитриевич, — преодолев удушающую тяжесть в горле, проговорила я. — Вам и самому это прекрасно известно. Увы, всё кончено.

— Ничего не кончено, — упрямо возразил Скавронский. — Я своё слово держу. Вы — моя невеста, и я намерен жениться на вас…

— Я не могу быть вашей невестой при действительной жене. Уж тем более, когда ваша супруга настолько близко, буквально через стену. Не удивлюсь, если завтра же она узнает об этом разговоре…

— Не будьте так жестоки, — оборвал граф. — Мне понятна ваша обида и смятение, но это не конец борьбы.

— Вы считаете, я должна бороться? — горькая усмешка пробежала по моим губам.

Ну, вот, приехали, теперь я в роли молодой любовницы, которая должна отбить мужика у законной жены? Нет уж, дудки. Мой собственный муж в прошлой жизни бросил меня ради молодухи и наверняка тоже аргументировал это тем, что я почти не появляюсь в его жизни. Конечно, я не уезжала в Париж на пять лет, но и женой-наседкой меня трудно было назвать. И, может, глупо сравнивать мой прошлый развалившийся брак с будущим несостоявшимся — всё-таки Панин и Скавронский разительно отличались между собой, но в чём-то ситуации были схожи. Вот только я оказалась на другой стороне баррикад, и меня это нисколько не забавляло.

Наоборот — я чувствовала себя подавленной, обманутой собственными иллюзиями и… наивной дурой. Потому что влюбилась. Наверное, даже сильнее, чем в прошлой жизни любила Костю. Раньше мне казалось, что сильнее уже невозможно, но ошиблась. Но в этот раз полюбила мужчину не просто благороднее и статуснее своего прошлого избранника, а вдобавок несвободного, что не делало мне чести.

Так что драться за мужика я не собиралась. Нет. Какая угодно борьба была мне по зубам, но только в амурном плане. Никогда не хотелось мне быть любовницей-разлучницей, и сейчас эту роль я бы на себя не взяла.

— Я считаю, — сказал вдруг Скавронский, перебив мои мысли, — что бороться необходимо мне, а не вам, Анна Сергеевна, — заявил он твёрдо и уверенно. — Моя вина, что поставил вас в столь щекотливое положение, и себе я этого никогда не прощу. Но в моих силах завершить то, что начал. И я не отступлюсь. Ни от своего решения о разводе, ни от вас. Я приложу все усилия, чтобы данная ситуация разрешилась скорейшим образом. Но до этого момента прошу вас, Анна Сергеевна, лишь о снисхождении и терпении.

Я помолчала, собираясь с мыслями и духом, а затем спросила:

— У вас ко мне всё, Ваше Сиятельство?

— Всё, — подтвердил Скавронский. — Доброй вам ночи, сударыня.

— Доброй ночи, граф.

Он постоял ещё с мгновение. Но я осталась непреклонна и не двинулась с места. После чего Алексей Дмириевич покинул мою спальню, закрыв за собой дверь.

Эта ночь была отнюдь недоброй и вообще ужасающей. Я почти не сомкнула глаз, которые выплакала досуха, пока не закончились силы, а вместе с ними и слёзы, чтобы продолжить рыдания. Только под утро кое-как заставила взять себя в руки. Личные трагедии не должны помешать важному событию в жизни Мари. Я нужна была маленькой графине, пускай даже её родная мать внезапно одумалась и возвратилась в семейное гнездо, Ольга Михайловна понятия не имела, как обращаться с собственной дочерью.

В чём я дополнительно убедилась, спустившись утром в гостиную. Мари я не нашла в её спальне, зато застала тут — после матери, которая уже сидела на диване с бокалом в руках. Что-то мне подсказывало, что бокал этот был уже не первым.

— Марфуша! Ещё бутылочку! — скомандовала графиня.

— Маман, сыграй мне на рояле, — просила тем временем Мари, глядя на родительницу, словно на божество.

— Чуть позже, дорогая. Марфуша! — снова громко позвала она. — Где эта неотёсанная старуха?

Через секунду в двери мимо меня влетела Марфа Васильевна. Очевидно, она бежала из погреба, который находился в дальней части имения, и очень торопилась, потому у пожилой женщины сбилось дыхание. Ключница тут же наполнила опустевший бокал графине и собиралась уйти.

— Подай мне закусок, — приказала Ольга Михайловна. — Икры. И побыстрее.

— Конечно, Ольга Михайловна, — откликнулась служанка и снова побежала исполнять веленное.

— Надо бы её уволить, — заключила графиня, как только Марфа Васильевна скрылась из виду. — Старые и нерасторопные мне тут ни к чему.

— Позвольте заметить, — сказала я предельно спокойным голосом, — что Марфа Васильевна служит в имении графа верой и правдой вот уже два десятка лет.

— Мне совершенно безразлично, кто и сколько служит, — возразила Ольга Михайловна. — Я смотрю лишь на факты. И, кстати, вот этот портрет надо бы заменить, — она вскинула бокалом в сторону картины над камином, где были изображены Скавронский вместе с дочерью. — Ужасная работа. Абсолютно дилетантская. У моего мужа отвратительный вкус на живопись.

При этих словах Скавронский не заставил себя долго ждать. Я заметила, что он уже в дорожном наряде, хотя семья ещё даже не завтракала. Впрочем, кое-кому это не мешало уже вовсю лакать вторую бутылку.

— О, мон шери! — обрадовалась графиня. — А я как раз говорила о том, что нам срочно нужен новый семейный портрет! Будь добр, немедленно закажи живописца! У меня есть одно великолепное платье, которое весьма подойдёт к цвету твоих глаз!

Алексей Дмитриевич смерил супругу холодным, ничего не выражающим взглядом. Он даже не поздоровался с ней, но графиня, похоже, и не заметила этого — она уже увлеклась наполнением следующего бокала.

— Вы куда-то уезжаете, Алексей Дмитриевич? — поинтересовалась я, не сумев скрыть беспокойства в голосе.

— Мне нужно отличиться по делам.

— Но как же бал? Скоро пожалуют гости…

— Обещаю вернуться, как можно скорее, — ответил Скавронский и добавил: — Свои обещания я исполняю.

Я отвернулась и только быстро кивнула, а затем направилась к Мари:

— Давай повторим пьесу, покуда Марфа Васильевна накроет завтрак?

Девочка посмотрела на меня, но почти тут же спрятала лицо в рукав матери.

— Что ты к ней пристала? — вмешалась графиня. — Я в состоянии сама научить дочь обращаться с нашим фамильным инструментом. Если тебе нечем заняться, поди и сама накрой завтрак.

Меня словно плетью ударили, но я сохранила достоинство и ответила ровно:

— С удовольствием помогу Марфе Васильевне. Однако хотелось бы провести хотя бы одну репетицию с Мари до её выступления…

— Тебе же сказали, что я возьму это на себя. Иди, — графиня махнула рукой, отсылая меня прочь.

Стараясь сохранить спину ровной, я двинулась на выход. Скавронский всё ещё стоял в дверях и мне пришлось вновь очутиться с ним рядом. Признаться, боялась посмотреть ему в глаза в тот момент — боялась увидеть его взгляд. Что бы там ни было — сочувствие или неодобрение — всё едино бы ранило меня. Потому я прошествовала мимо, не удостоив Скавронского взором. Он вышел вслед за мной, но так и не заговорил.

Алексей Дмитриевич уехал, я же отправилась в кухню. Само по себе для меня это не было чем-то новым или обидным, потому что уже не раз помогала нашему повару Степану Михайловичу что-то готовить, а Марфе Васильевне — подавать на стол. В имении было немного прислуги, и я часто старалась быть полезной в каких-то мелочах. Но то, каким тоном меня отослали, снова вышибло почву из-под ног.

И всё же раскисать я не намеревалась. Сегодня был важный день. И моим долгом оставалось организовать всё с честью и в самом лучшем виде.

Гости должны были прибыть к шести часам. Ещё оставалось немного времени, чтобы закончить последние штрихи, главным из которых для меня были сборы Мари. Я отвела её в комнату, куда Марфа Васильевна уже доставила исправленное платье. Для этого торжества у маленькой графини был заготовлен совершенно иной наряд — нежно-кремовый, аккуратного сдержанного фасона и длины, которая бы не мешала игре на рояле. Однако платье, привезённое Ольгой Михайловной, являло собой полную противоположность.

Я не стала настаивать, какое именно облачение стоит надеть Мари, а предпочла дать ей выбор — пусть сама решает, что для неё лучше.

— Я пойду в платье, пожаренном мамой, — твёрдо заявила девочка.

— Конечно, — согласилась я и помогла ей переодеться.

Через несколько минут Мари предстала в новом образе. Она оглядела свой наряд со смесью восторга и сомнений:

— Вам нравится, Анна Сергеевна? — задав этот вопрос, малышка посмотрела на меня умоляюще.

Я с трудом сглотнула. Платье, на мой вкус, было просто отвратительным. Длинное, до самого пола, пышное, что едва возможно повернуться, с корсетом, который впился в и без того тоненькую фигурку, оно вобрало в себя всё то, чего никак не пожелаешь ребёнку. А самым чудовищным был цвет наряда — настолько вульгарный, безвкусный, кричащий, что мне захотелось плакать.

— Тебе очень идёт, Мари, — через силу ответила я.

— Mon Dieu! Quelle splendeur ineffable! («Бог мой! Какая невероятная красота!» — франц.) — раздалось позади.

Я оглянулась. Скавронская стояла в дверях, как бы изящно придерживаясь за косяк, чтобы не упасть. Со времени её недолго пребывания в поместье погреб уже успел прилично опустеть.

— Моя прекрасная дочь! — торжественно взвыла графиня. — Тебе обеспечено всё внимание общества!

Тут уж трудно было поспорить. Вне всяких сомнений, не заметить Мари в этом кошмарном платье было просто невозможно.

— Идём скорее, — Ольга Михайловна схватила девочку за руку. — Ты ведь уже умеешь танцевать? Я преподам тебе урок танцев!

— Прошу прощения, — вмешалась я, — было бы лучше повторить репертуар для выступления за роялем…

— Я лучше знаю, что нужно моей дочери! — огрызнулась графиня.

Она утащила Мари прочь. Та оглянулась на меня в дверях, и я выдавила из себя ободряющую улыбку. Меж тем сердце моё колотилось где-то под горлом: я видела, насколько неуютно и неуверенно чувствует себя девочка. Конечно, она очень старалась угодить матери — её можно было понять, но вместе с тем сама Мари терялась в этом сплошном фейерверке эмоций.

А может, мне просто хотелось так думать? Может, на самом деле всё было в полном порядке, и Мари ощущала настоящее счастье?..

Ведь она улыбалась, когда бросала обожающие взгляды на мать, она стремилась к тому, чтобы очутиться рядом с ней, завладеть её вниманием и расположением. Она тянулась изо всех сил к своей, казалось бы, утерянной мечте о маме…

Я не имела права лишать девочку этой долгожданной награды, этой близости, о которой она грезила. Родная мать, какой бы ни была, в глазах ребёнка — почти божество. И как бы мне ни хотелось стать для Мари той, кого она однажды сможет назвать мамой, способствовать её разлучению с Ольгой Михайловной, я не могла. Это было бы жестоко, бесчеловечно, подло.

Оставалось только принять, как данность, что ситуация изменилась, теперь что-то может пойти не по плану, не так, как я хочу, но, возможно, так, как будет лучше для Мари? Ведь это ей решать, какую жизнь прожить — как с платьем…

Я вздохнула и пошла в гостиную, надеясь застать графиню с дочерью за роялем. Однако, проходя мимо будуара, поняла, что до рояля они так и не дошли.

— Allons! Tournez! Plus vite! Plus vite! — командовала Скавронская, кружа Мари в танцевальном па. — Ne faites pas attendre votre cavalier! («Вот так! Поворот! Живее! Живее! Не заставляй кавалера ждать!» — франц.)

Мари сделала оборот, споткнулась о длинный подол платья. Я машинально бросилась к ней, но Ольга Михайловна умудрилась всё-таки подоспеть и подхватить девочку. А я так и не вошла в будуар, застыв перед открытой дверью.

— Какая ты неуклюжая, — отчитала малышку Ольга Михайловна. — Сразу видно, что отец так ничему тебя и не научил. Разумеется, ему ведь есть дело только до себя!

— Маман, я попробую ещё раз, — взмолилась Мари.

Графиня смягчилась и кивнула:

— Хорошо. Но в этот раз будь внимательнее. И-и, р-раз!..

Я отошла входа в будуар и двинулась дальше. В груди клокотало, а голова начинала раскалываться. По дороге машинально бросила взгляд на часы — уже половина пятого. Пора и самой привести себя в порядок.

Впрочем, у меня сборы много времени не отнимали. Ещё осталось около часа, когда я вошла в залу, куда с минуту на минуту уже могли прибыть гости. Ни Мари, ни Ольги Михайловны не было. Только слуги суетились, готовя столы с угощениями. Да и Скавронский ещё не появился…

Я чувствовала себя совершенно одинокой. Наверное, впервые за свою жизнь в этом теле ощутила такую слабость, беспомощность и… ненужность. Последнее особенно убивало, ведь приносить пользу, быть активной и деятельной — всегда было моей главной опорой и стимулом. А сейчас я словно бы очутилась на краю…

— Добрый вечер, Анна Сергеевна.

Я подняла глаза и увидела Алексея Дмитриевича.

Боже! Какой же он всё-таки красивый!..

И оттого ещё сильнее закололо сердце. Я не имела права любить этого мужчину, но любила всей душой. И ведь заранее знала, что он несвободен, а теперь теряла его всё сильнее с каждой секундой, даже не успев толком обрести.

— Добрый вечер, Ваше Сиятельство, — поприветствовала я, вежливо склонив голову.

— Гости ещё не пожаловали?

— Пока нет. Но, думаю, уже скоро приедут первые приглашённые.

— Прекрасно. Значит, я не опоздал. Как раз успею переодеться, — он заглянул мне в глаза долгим и всепроникающим взором, и я не выдержала этого взгляда — отвела глаза. — Простите, что вынужден был отлучиться.

— Ничего страшного, — слукавила я. — Идите спокойно облачайтесь к торжеству, я встречу гостей.

— А… Ольга Михайловна и Мари?..

— Они в будуаре. Учат танцы.

— Танцы… — пробормотал граф.

Затем быстро поклонился и ушёл к себе. А я осталась дожидаться знатных дам и господ с их чадами, которые, возможно, ещё не знали, что в семействе Скавронских снова нарисовалась блудная графиня.

Дом быстро заполнялся прибывающими людьми. Алексей Дмитриевич созвал всё окружение из ближайших имений, а некоторые прибывали и издалека, в том числе из Казани. Бал особенно отличала не только рождественская атмосфера, но и то, что гости приезжали целыми семья, вместе с детьми всех возрастов. Так что сегодня Лебяжья Слобода впервые за долгое время принимала настолько большое количество маленьких и взрослых гостей, что скоро в бальном зале стало буквально яблоку негде упасть.

Все очень ждали концерта и, конечно, шуточного аукциона детских поделок. Мы с Мари для такого случая подготовили ёлочные украшения из папье-маше — фигурки ангелов, звёздочки, ёлочки, белочки. Другие дети привезли свои творения. Все эти драгоценности я разложила на отдельных столах, на которых можно было полюбоваться ими, как экспонатами в музее.

— Это просто чудо! — едва не прослезилась княгиня Куракина, пожаловавшая на благотворительный вечер с детьми и внуками. Она разглядывала творчество маленьких умельцев и так растрогалась, что чуть в самом деле не заплакала. — Я обязательно куплю всё-всё! Ведь эти деньги пойдут для бедных сироток?

— Конечно, Анастасия Демидовна, — ответила я. — Все средства непременно будут переданы приюту. Но оставьте немного сувениров и другим гостям. Они ведь тоже хотят поучаствовать в богоугодном деле.

— Да-да, вы правы, Анна Сергеевна, правы, — вздохнула она. — Но как тут удержаться? Такая изумительная затея! Не думала, что Алексей Дмитриевич такой затейник. По правде сказать, — она чуть склонилась ко мне, — он последние годы совсем обратился затворником. Так его жаль с его этой негодной графиней. И как мог жениться на Трубецкой? Всем известно, что в их роду одни пьяницы да разгильдяи! Должно быть, и к лучшему, что Ольга Михайловна укатила в Париж — туда ей и дорога…

Я покраснела при этих словах, но ответит ничего не успела, а княгиня вдруг сама осеклась и замолчала. Она уставилась куда-то в противоположный угол зала. Несложно догадаться, кого она там увидела.

При появлении Скавронской в компании дочери вообще весь зал затих. Иные дамы тихо охнули. Мужчины стали откашливаться. Даже музыканты, похоже, забыли свои ноты, поддавшись общему параличу.

— Bonsoir à tous, nobles dames et messieurs! Soyez les bienvenus à notre bal familial et philanthropique donné en l'honneur de la sainte Nativité du Christ! («Всем добрый вечер, дамы и господа! Приветствую вас на нашем семейном благотворительном бале в честь святого Рождества!) — громко и даже слегка развязно возвестила она, придерживая Мари за плечи, или, скорее, сама держась за девочку, как за опору.

Никто не ответил графине. Никто не проронил ни слова. Все просто стояли и глазели на Ольгу Михайловну с изумлением, граничащим с ужасом.

— А где же музыка?! — возмутилась Скавронская с улыбкой. — Музыканты, играйте! Вам весь не за тишину деньги платят!

Она проследовала дальше в зал, казалось, абсолютно не замечая обращённых к ней обескураженных взглядов. Ольга Михайловна пребывала на своей волне и спокойно вышагивала среди гостей, приветствуя каждого по очереди. Разумеется, тут уж ей стали отвечать и выражать всяческие комплименты, которые графиня принимала как данность.

Мари следовала за ней неотлучно, тоже старалась улыбаться и отпускать реверансы, но в её движениях, мимике присутствовала ужасная скованность. Я и раньше боялась, что девочка может испугаться большого количества людей. Но сейчас к тому же ощущала, что её зажатость продиктована не только робостью перед незнакомыми господами, но и, возможно, неудобным нарядом. А ещё той реакцией гостей на появление графини, что вряд ли укрылось от глаз малышки.

Мари была ещё маленькой, но отнюдь не глупой и не слепой. Она наверняка видела, что мать её производит особый эффект на присутствующих, и это тоже выбивало у неё почву из-под ног. Я бы и рада была прийти к ней на помощь, как-то поддержать, но понимала, что едва ли сумею что-то сделать, покуда Мари в цепких руках Скавронской.

— А давно ли прибыла графиня? — вывел меня из затянувшего ступора голос княгини Куракиной.

Я не стала лгать:

— Ольга Михайловна пожаловали только вчера.

— Вчера? — переспросила Анастасия Демидовна. — Стало быть, граф зазвал её к празднеству?

— Такие подробности мне неизвестны…

— Да бросьте, — перебила княгиня. — Сколько вы уже на службе у Алексея Дмитриевича?

— Несколько месяцев. С начала осени.

— С осени, — подчеркнула она, хмыкнув. — Тогда вы должны знать, что граф ратует о разводе.

— Вам известно?!.. — удивилась я и округлила глаза.

— Да помилуйте, Анна Сергеевна, все уж давно о том шепчутся, — зашептала мне в ухо княгиня. — Бог свидетель, я первая молилась о положительном разрешении такого дела. Вот только что ж это получается, Алексей Дмитриевич передумал?

— Полагаю, возможно, и сама графиня одумалась… — тактично ответила я.

— Горбатого могила исправит, — процедила Куракина. — А впрочем, идёмте ж смотреть концерт. Первым будет выступать мой внук Александр. Он поёт как ангел!

— С огромным удовольствием послушаю.

Княгиня потянула меня к рядам стульев. Почти с самого начала вечера она буквально не отпускала меня от себя, и сели мы с ней тоже рядом. Краем глаза я заметила, что граф тоже уже появился среди гостей. Он общался с какими-то господами, и на секунду наши взгляды встретились, но я не позволила этому контакту продлиться долго. Тем более, что все уже готовились к большому детскому представлению.

По программе, которую я расписывала заранее, первым действительно выступал Александр Куракин, за ним ещё несколько детей из того же семейства. Куракины были одними из самых значимых семей губернии, потому их отпрыскам стоило выделить особое положение. Дальше шли детки из других фамилий, а выступление Мари должно было стать финальным — венчающей звездой этого вечера.

Однако перед ней пришлось вписать ещё одно имя, не значившееся ранее — «сюрприз» для гостей. Но я не была уверена, что сюрприз этот станет приятным.

Пока один за другим выступали детки, я очень старалась отвлечься на их искренние живые эмоции — подбодрить взглядом, аплодисментами в нужный момент, улыбкой или понимающим кивком. Каждый из них старался, как мог, выкладывался на полную. Но всё же никак не могла выкинуть из мыслей и сердца всего одну девочку, которая только готовилась к первому в своей жизни выступлению.

Я представляла себе, как буду держать её за руку, обнимать украдкой и тихо шептать, что у неё всё непременно получится. Но, увы, этого не случилось. В этот рождественский чудный вечер мы находились порознь — близко, но нестерпимо далеко друг от друга.

Ольга Михайловна и Мари сидели в первом ряду. Скавронский сидел сзади, можно сказать, на галёрке. С его-то ростом это не помешало бы ему наблюдать за представлением, но, полагаю, и небезосновательно, что многие отметили — граф и графиня не заняли соседних стульев, как поступили другие пары. Однако Скавронская едва ли что-то замечала. Она всё так же держала в одной руке бокал, который, казалось, навечно прилип к её пальцам и никогда не пустел, в другой — редикюль. Чрезмерно громко восклицала после каждого финала, чтобы затем как бы невзначай скривиться и что-то шепнуть на ухо дочери.

Мари на эти реплики молча кивала. Мне было хорошо видно их обеих, поскольку я сидела чуть сбоку вместе с княгиней Куракиной. И потому я не могла не заметить, как тревога волнами набегает на лицо девочки, с каждым завершившим выступление всё больше — её час приближался. Она волновалась и мяла в ладошках край платья. Графиня несколько раз хлопнула её по руке, чтобы перестала, и на этом вся её поддержка заканчивалась.

Я переживала за Мари, как за себя. Нет, даже ещё больше — как за собственного ребёнка. У меня никогда не было дочери, и я даже не представляла себе, какое это сокровище — воспитывать девочку, растить, ухаживать, лелеять. Пусть непослушную и строптивую, пусть своенравную и вспыльчивую, но такую родную и… любимую.

— Браво! Браво! — возопила Ольга Михайловна, когда закончила свой номер Лиза Собольская — она показывала фокусы, простые и бесхитростные, и почти все из них не удались, но девочке было всего двенадцать, она очень старалась. — Charmant! Absolument charmant! («Очаровательно! Просто очаровательно!» — франц.)

Лиза присела в неумелом реверансе и отправилась в зал. Я с содроганием сердца поняла, что час, который я мечтала бы отсрочить до скончания времён, всё-таки настал.

— А теперь, дамы и господа! — возвестила Скавронская. — Позвольте побаловать вас высоким искусством!

Не выпуская бокала из рук, она двинулась к сцене, где находился рояль, за которым уже выступали некоторые другие детки. В те минуты я мысленно прокручивала наши уроки с Мари и понимала, что она, при всей своей неопытности, может дать им фору, если покажет себя в полную силу. У Мари был талант к музыке, несомненно. Она плохо читала ноты, но прекрасно воспринимала на слух. Её манера игры была не академической, а идущей от сердца.

Может, и впрямь ей передалось это от матери?..

— «Рождественский ноктюрн»! — объявила графиня, усаживаясь за клавиши. Бокал она поставила на пюпитр и развернулась к инструменту. — Шопен в моё исполнении звучит непередаваемо! — добавила Ольга Михайловна и взмахнула кистями с изящностью хмельной бабочки.

Она дождалась, когда зал обдаст её аплодисментами, которые последовали не сразу после оглашения композиции. Только спустя несколько секунд ошалевшие от «сюрприза» гости очнулись и зааплодировали.

— Так-то лучше, — осталась довольна графиня и вновь сделала тот же жест руками.

Все стихли. Ни шёпота, ни звука.

Ольга Михайловна глядела на рояль, как на старого приятеля, но не притрагивалась к клавиатуре. И вдруг она словно передумала и сделала глоток из бокала, и снова отставила его на пюпитр.

— Нужно сосредоточиться и смочить горло, — пошутила она, объяснив свои действия.

Гости слабо заулыбались.

Скавронская ещё раз замахнулась над чёрно-белым полотном и, наконец, опустила пальцы на клавиши. Прозвучал первый аккорд.

Не скажу, что я большой знаток Шопена, но этот аккорд почему-то не был, как мне показалось, похож на Ноктюрн ми-бемоль мажор № 2. Затем следующий аккорд, и ещё один… Я вдруг поняла, что графиня… промахивается мимо клавиш. Она отчаянно пыталась вспомнить комбинации, но нот перед ней не было, а память, кажется, подводила её.

Зрители начали переглядываться. Я кожей ощутила нарастающее нервное напряжение. Ольга Михайловна продолжала практически насиловать инструмент, но то, что она выдавала публике, слабо походило на музыку.

— Чёрт! — внезапно выпалила она и ударила по роялю с такой силой, что все присутствующие подскочили с испугу. — Что за варварство?! Инструмент расстроен! Это никуда не годится!

Я увидела, как с губ Мари слетело единственное жалобное:

— Маман!..

Но Скавронская не слышала дочери, она пришла в такое неистовство, что резко встала с табурета, схватила бокал, но не удержала в пальцах, и хрусталь разбился на тысячи осколков, упав на пол.

Графиня ахнула. Несколько дам в зале отвернулись, видимо, сочтя зрелище неприличным. Оно и правда было совсем неприличным.

— Почему меня не предупредили, что с моим инструментом обращались так гнусно? — выдохнула Ольга Михайловна, немного придя в себя. Она направилась обратно к своему месту с гордым видом и вновь уселась подле дочери. Все молчали. Графиня, не дождавшись ни от кого инициативы, гаркнула: — Мы продолжаем концерт или нет?! Приведите сюда настройщика! Моей дочери ещё выступать! И принесите мне, в конце концов, ещё шапанского!

— Боже праведный… — пробормотала княгиня Куракина. — Возмутительно… Просто возмутительно…

Она негодовала из-за поведения графини, но почему-то в тот момент стыдно было мне. А уж как чувствовали себя Мари и Алексей Дмитриевич, я вообще боялась представить. Зная графа, скорее всего, он уже тысячу раз мысленно провалился сквозь землю. И всё же как-то нашёл в себе моральные силы подойти к жене.

Скавронский разговаривал с Ольгой Михайловной тихо, я не могла слышать его слов, но ручаюсь, он даже сейчас сохранял достоинство и тактичность. Однако Ольга Михайловна вновь взбесилась и попыталась что-то возразить супругу. Я поняла, что должна немедленно вмешаться.

— Прошу прощения. Мне надо подойти к моей воспитаннице, — извинилась перед княжной и быстро направилась к чете Скавронских.

— Ольга, прошу тебя… — услышала я голос Алексея Дмитриевича, он настойчиво упрашивал графиню, но она и слушать не собиралась.

— Оставь меня в покое, не позорься перед дочерью!

— Папа! — перебила их обоих малышка. — Мне сейчас выступать! Я хочу, чтобы вы оба послушали.

— Разумеется, дорогая, я никуда не уйду, — развязно заявила Ольга Михайловна. — О! Наконец-то, мой эликсир счастья!

Ей как раз поднесли шампанское. Граф попробовал воспрепятствовать:

— Ольга, тебе достаточно…

— Я сама решу, когда мне достаточно!

— Алексей Дмитриевич, — окликнула я, подходя, — не будет ли угодно вам пока объявить гостям начало аукциона, пока настраивают рояль? А уж после выступит Мари… — я пыталась хоть как-то спасти положение, понимая, что, неровен час, и графиня снова что-нибудь выкинет. Может, хоть спать отправится, пока будут идти торги, а там уж Мари сыграет без неё…

— Пожалуй, вы правы, Анна Сергеевна, — согласился граф.

— Никаких аукционов! — взревела Скавронская. — Сейчас выступает моя дочь! Мари! Ты готова?

— Конечно, маман, — послушно кивнула девочка.

Я боялась глядеть на гостей, которые теперь только и делали, что шептались друг с другом.

— Так иди и играй! — потребовала графиня. — Тишина! Моя блистательная дочь выступит!.. Что ты там собиралась играть? — она глянула на Мари стеклянными глазами.

— «Тихую ночь»…

— «Тихую ночь»! — заорала Ольга Михайловна. — Иди, Мари! Твой звёздный час!

Малышка обернулась ко мне. Я снова вымучила из себя улыбку и тихо ответила на её немой вопрос:

— Всё получится. Я пойду с тобой.

— Моя дочь не нуждается в няньках! — с этими словами Скавронская оттолкнула меня прочь.

От неожиданности я едва не упала, меня подхватил Алексей Дмитриевич. По залу прошёлся гул голосов. Но я смотрела только на графиню, в глазах которой сверкали ядовитые искры — она даже не скрывала того, как ненавидит меня.

Мари тотчас подбежала ко мне и тоже взяла за руку. На её лице теперь читалось ещё больше беспокойства.

— Анна Сергеевна, вы в порядке? — спросил граф и добавил едва слышно: — Простите меня…

— Всё хорошо, — солгала я, мучимая жестоким вихрем чувств от беспомощности до убийственной ярости. И то же самое я читала во взгляде Алексея Дмитриевича. Сейчас мы оба оказались совершенно бессильны.

— Анна Сергеевна… — хотела мне что-то сказать Мари, но мать отдёрнула её от меня.

— Дорогая, иди к роялю, — сказала она дочери, затем графиня отчеканила уже мне: — А ты держись от неё подальше.

— Ольга, ты переходишь все границы, — проскрежетал зубами Скавронский.

Она просто отвернулась. А Мари внезапно заявила:

— Я иду. Я хочу сыграть пьесу.

— Конечно, милая, — ответила я. — Ничего не бойся.

Она слабо кивнула и пошла к сцене. Мы переглянулись с графом. Я видела, как ему неловко, как грызёт его совесть. Те же чувства терзали и меня. Нам обоим было непередаваемо стыдно в тот момент. Однако мы обязаны были сохранять хоть какое-то достоинство ради маленькой девочки, которая меньше всего заслужила всего этого кошмара.

— Я присяду на первом ряду, — решила я и направилась к последнему не занятому стулу, с самого края.

Алексей Дмитриевич глядел мне вслед, и я кожей ощущала его взгляд, но не обернулась. А когда разместилась на своём месте, увидела, что он сел на месте, где раньше сидела Мари, рядом с графиней. Но он не смотрел на жену и не притрагивался к ней. Его взор по-прежнему был устремлён ко мне. Оттого ещё сильнее захотелось исчезнуть, испариться, просто перестать существовать в тот момент. Но лишь из уважения и любви к Мари я не имела права даже фантазировать о таком. Я нужна была ей, прямо сейчас, сию секунду.

Когда она опустилась на табурет перед роялем, первым делом посмотрела не в ноты и не на мать. А на меня. И я вновь мысленно пожелала ей удачи, заверила, что всё у неё получится.

Как только прозвучала первая нота, зал окончательно стих. Мари сбилась на вступлении, но быстро подхватила, и мелодия полилась стройная, нежная, чарующая…

В какой-то миг я заслушалась, как, наверное, и все присутствующие. «Тихая ночь» звучала не безупречно, но чувственно и нежно — как и должна звучать в сердце ребёнка, в глубине чистой души.

— Молодец… — одними губами произнесла я, беззвучно, но уверенная, что слова мои долетели до Мари невидимыми флюидами. А затем ощутила, как к ресницам моим подступили слёзы — слёзы огромной радости…

Где-то на периферии слуха я услышала, как другие детки стали подпевать слова этой рождественской песенки:

— Тихая ночь, дивная ночь!

Светлый луч над Вифлеемом горит,

Светом любви озаряя весь мир.

Сын Божий в мир нисходит к нам,

Радость вечная с Ним,

Радость вечная с Ним!

И в тот миг пожалела, что отказалась от идеи исполнить композицию по аккомпанемент Мари. Можно было бы сделать с кем-то дует. Например, с тем же Сашей Куракиным — он и в самом деле пел, как ангел…

— И это «Тихая ночь»?! — внезапно, прямо посреди песни завопила Ольга Михайловна. — Кто тебя так бездарно учил, Мари?!

Она вскочила со своего места. Алексей Дмитриевич схватил её за руку, но было уже поздно. Музыка прервалась. Мари в ужасе застыла перед роялем, а невменяемая графиня продолжала голосить:

— Вот что бывает, когда приводишь в гувернантки бездарных девок! Ты опозорила мою дочь, негодяйка!

— Ольга, замолчи! — перебил её Скавронский и попытался оттащить.

В зале тотчас поднялся шум:

— В конце концов, что тут происходит?!..

— Это уже просто невыносимо!..

— Ольга Михайловна, уймитесь!..

Но Ольга Михайловна и не собиралась униматься. Она визжала, брыкалась, истерила. Я не берусь описать всё, что она вытворяла — на это было просто невозможно смотреть без омерзения.

И вдруг всё резко прекратилось. Я услышала какой-то резкий звук — что-то упало. Инстинктивно повернулась к сцене, и тогда уже всё остальное вмиг потеряло своё значение. Мари лежала на полу и билась в конвульсиях.

Я бросилась к ней. У неё шла пена изо рта. Глаза закатились, руки и ноги дёргались неконтролируемо. Она вроде бы силилась сделать вдох, но не могла из-за тугого корсета.

— Мари!.. — граф оставил жену и побежал к нам.

Я уже была рядом с девочкой. Пыталась помочь ей — хоть как-то облегчить её страдания. Развязывала шнуровку на платье.

— Мари?.. — кажется, это был голос Ольги Михайловны, но я на неё больше не смотрела, да и никто уже не обращал на неё внимания.

Все взгляды были устремлены на несчастную девочку, которую ещё долго продолжало колотить в ужасном припадке. Некоторые дамы потеряли сознание от такой картины, другие стали выводить из зала детей. Мужчины о чём-то спорили и пыталась так же принять участие в этой ситуации, найти какое-то решение.

Но Мари сейчас любые средства были абсолютно бесполезны. Ей нужно было лишь одно — покой и принятие. Я шептала ей тихие слова, аккуратно придерживала её за плечи и не отпускала ни на секунду, пока приступ наконец не стих.

— Анна… Сергеевна… — тихо-тихо, едва слышно выдохнула малышка первые слова, как только смогла говорить.

Не знаю, как мне удалось сдержать слёзы. Это было практически невозможно. Я готова была разрыдаться в голос. И в слезах моих сгустилась не только горькая обида, но и какое-то облегчение, даже отчасти радость… Слышать своё имя из этих невинных детских уст означало так многое: что моя маленькая девочка жива, что она в сознании, что узнаёт меня и нуждается во мне, а всё плохое уже позади…

— Я здесь, милая, — шептала я, обнимая её. — Всё хорошо, я рядом…

— Пустите меня! — раздался визг Ольги Михайловны. — Пустите меня к дочери!..

Она рвалась к нам, на сцену, где всё ещё лежала Мари, но Алексей Дмитриевич удерживал графиню. В какой-то момент она всё же прорвалась и очутилась рядом.

— Её надо немедля связать! — заявила первым делом Скавронская. — Я слышала от французских докторов, что надо связать! Это для её же блага!..

«Тебя бы связать…» — чуть не выпалила я, но заставила себя молчать. А на «гуманное» предложение графини, к счастью, никто не отреагировал.

— Мари? — наконец позвала Ольга Михайловна.

Мне страшно и противно было смотреть на неё — графиня едва держалась на ногах, а весь её вид свидетельствовал о том, что ей давно не место на светском мероприятии.

— Мари! — позвала она уже настойчивее.

Мари вздрогнула, но затем ещё глубже зарылась в мои объятья лицом, так и не взглянув на мать. Девочка плакала и не хотела, чтобы кто-то видел её слёзы.

— Мари?.. — растерялась графиня.

— Идём, Ольга, — строго сказал Алексей Дмитриевич, и это уже был приказ, а не просьба.

— Но моя дочь…

— Идём.

К нам подбежала Марфа Васильевна, и я не увидела, куда отправились супруги Скавронские, да и за гостями уже не наблюдала. Всё моё внимание было обращено к несчастному ангелу, которому досталось так много боли в такой нарядный и волшебный вечер. Он должен был принести ей чудо оваций, признания и любви, а принёс лишь жестокий удар. Никому такого не пожелаешь.

Вместе с ключницей мы отнесли Мари в её спальню. Раздели, умыли, расчесали волосы. Мари ещё долго не могла успокоиться, поминутно принималась плакать. Я снова и снова успокаивала её. И когда мы остались одни, я села рядом с ней на постели и стала рассказывать сказки, чтобы немного отвлечь. Мари слушала рассеяно. Вскоре она прервала меня вопросом:

— Я плохо сыграла, да?

— Нет, милая, что ты, — стала я горячо заверять. — Ты сыграла великолепно.

— Маме не понравилось…

Что на это было ответить? Как объяснить ребёнку, что её матери давно не нравится ничего, кроме пузырящейся жидкости в бокале, которая, похоже, теперь булькала у Ольги Михайловны вместо мозгов.

Никогда не могла я этого понять. И в отношении мужчин, и особенно — в отношении женщин. А сейчас не понимала вдвойне. Неужели какая-то гадость может настолько затмить человеческий разум, что даже родная мать забудет собственное дитя? Немыслимо…

— Твоя мама, — начала я осторожно, — просто была не в настроении. Она… расстроилась, что её выступление не удалось. Потому всё ей стало видеться в дурном свете…

Это всё, что я сумела придумать, что дополнительно не ранить бедную девочку. Я не хотела ещё больше очернять образ её родительницы, Мари и сама всё прекрасно видела, слышала, чувствовала. Пусть не умом, но сердцем, ощущала, какие тучи висят над головой Ольги Михайловны. Но и оправдывать нерадивую мать я не собралась. Вот только прямо сказать даже взрослому подчас непросто.

— Мама меня не любит… — проронила Мари.

— Что?.. — перепугалась я. — Любит, конечно, любит… — ну, вот, я уже оправдывала эту гадкую женщину, но делала я это лишь ради Мари — чтобы ей не было настолько больно. Однако ей всё равно было больно нестерпимо.

— Не любит… Не любит… — повторяла малышка, плача.

Я снова попыталась её скорее успокоить. Но этот приступ слёз продлился ещё дольше, потому что исходил из самой глубины её души, из самой кровоточащей раны на сердце.

Алексей Дмитриевич появился, когда Мари уже сморил сон. После рыданий она уснула мгновенно, вымотанная и обессиленная. Граф осторожно постучался, затем приоткрыл дверь. Я жестом показала ему, что лучше не входить. Он кивнул и исчез. А я аккуратно понялась с постели, поправила одеяло, чтобы девочке было теплее и уютнее, после чего гуськом пробралась к выходу.

Как и думала, Алексей Дмитриевич не ушёл, а дожидался меня.

— Как она? — спросил он.

— Уже лучше, — ответила я сдержанно и добавила: — Полагаю, аукцион так и не состоялся?

Граф тяжело вздохнул:

— Боюсь, всё вышло из-под контроля ещё задолго до начала концерта. И в том моя вина, Анна Сергеевна.

— Прошу вас, не говорите глупостей, — осекла я его. — Мы оба знаем, на ком лежит ответственность за весь этот ужас. И ни вы, ни я, ни Мари не должны виниться за случившееся.

Я больше не могла расшаркиваться в реверансах и сказала ровно то, что думала. За такую реплику другой граф на месте Скавронского наверняка бы оскорбился. Но Алексей Дмитриевич относился к особенным людям. Он взглянул на меня скорее с благодарностью.

— Я не знаю, как всё исправить, Анна, — прошептал граф. Он мягко притронулся к моей ладони своими пальцами. Я бы и хотела убрать руку, но не смогла. — Я должен тысячу раз молить вас о прощении. И вас, и Мари. Вы обе не заслужили подобного. Я лишь могу пообещать, что найду выход.

Я промолчала. Скавронский немного сжал пальцы, и одновременно в моей душе всколыхнулась боль, гнев, разочарование и… нежность. Всё разом и едино, словно неотделимое друг от друга сейчас.

— Алексей Дмитриевич, — всё-таки нашла я в себе силы заговорить, — прошу вас только об одном…

— Что угодно, Анна Сергеевна, — пообещал граф.

— Защитите Мари, — я посмотрела ему в глаза. — Любой ценой.

— Клянусь вам, — ответил Скавронский.

Мне так захотелось обнять его, прижаться к его груди, почувствовать его тело, уверенность, силу. Но сейчас мы были не в том положении, не в тех обстоятельствах. Как бы ни противилась душа, пришлось всё же разнять наши руки и пожелать друг другу спокойной ночи.

После того скандального вечера минуло несколько дней. Графиня почти не показывалась из своей спальни, ссылаясь на недомогание. Она даже к ужину не выходила. И хотя я не видела её перед глазами, не могла перестать думать о том, что эта женщина находится в одном со мной доме, под одной крышей, в пределах досягаемости. Она словно превратилась в привидение, о котором все знают, на которого случайно могут наткнуться в любой момент, особенно — когда меньше всего ждёшь, но все стараются о том помалкивать и не обсуждать друг с другом.

Напряжение сгустилось над каждым обитателем Лебяжьей Слободы. Его ощущала не только я. Разговоры стали тише, короче и формальнее. Слух непрерывно отслеживал окружающее пространство, а зрение то и дело пыталось вычислить, где затаилась Ольга Михайловна.

Всем приходилось непросто. Но, думаю, не ошибусь, если скажу, что хуже всего переносила эту обстановку Мари. Я постаралась снизить её учебную нагрузку и больше посвятить времени тому, что ей нравилось — музыке, поделкам из папье-маше. Увы, девочка постоянно находилась в рассеянном состоянии. Она вовсе не дерзила, а напротив — выглядела удручённой. Я даже стала скучать по её строптивому нраву. Мари будто подменили. Я боялась, что теперь её приступы могут участиться, но пока бог миловал.

В один из дней я предложила ей устроить полный отдых и просто повеселиться. Мари глянула на меня так, словно я несла какую-то несуразицу.

— И что мы будем делать? — спросила она.

Я знала, что лучше всего ей делалось на конных прогулках. Но сейчас слишком беспокоилась за здоровье девочки — любое потрясение могло обратиться тяжёлыми последствиями, а уж с лошадьми совсем шутки плохи. Так что на её просьбы покататься верхом я пока отвечала уклончиво, что ещ слишком морозно, лучше в другой день.

— Давай поиграем? — придумала я.

— Во что? — Мари не выказала никакой заинтересованности.

— В салки.

— Не хочу, — она отвернулась.

Да, пожалуй, для салок настрой тоже не подходил.

— Тогда, может, в прятки? — не сдалась я.

Маленькая графиня всё-таки посмотрела в мою сторону:

— А как это?

— Очень просто! — принялась я объяснять. — Я закрою глаза и буду громко считать до десяти. А ты за это время спрячешься где-нибудь.

— Где?

— Где захочешь. В любом месте, какое придумаешь. Только хорошо спрячься, чтобы я тебя не нашла.

— А зачем это? — снова без особо энтузиазма вопросила она.

— Затем, чтобы победить. Если я тебя найду — я победила. А если не найду, а ты за время, пока я буду искать успеешь добежать, скажем… — я огляделась, глянула на рояль, но быстро отринула эту идею. — Скажем, до камина. Тогда победила ты. И в награду получишь к обеду три французских пирожных!

— Всего три? — Мари надула губы.

— Ну… Мы ведь можем сыграть и несколько раз… — многозначительно протянула я.

Малышка быстро поняла намёк, и глаза её наконец заблестели.

— Хорошо! Значит, играем в прятки! Закрывайте глаза! И не подсматривайте!

Я тут же накрыла лицо ладонями и стала отсчитывать:

— Один… Два… Три…

Послышался топот детских ног. Мари ещё не поняла, что действовать стоит тихо, потому я прекрасно уловила в каком направлении она двинулась. А когда открыла глаза, то и вовсе тотчас увидела, что она стоит у стены, в нескольких шагах от камина. Она укрылась за углом, но кусочек платья торчал наружу.

Я не сдержала смеха:

— Мари, я тебя вижу!

— Не видите! — тут же крикнула она, чем окончательно себя выдала.

И я ещё громче рассмеялась:

— Милая, прятаться надо очень скрытно. Иначе я сразу тебя найду. Выходи!

Она помялась немного, а потом появилась из-за угла с обиженным видом.

— Значит, пирожных не будет? — вздохнула Мари.

— Давай-как лучше попробуем ещё разок. Только в этот раз прячься получше.

— Хорошо! — возликовала маленькая графиня и уже бросилась к своему новому укрытию.

А я снова покатилась со смеху:

— Мари, я ведь ещё даже глаза не закрыла и не начала отсчёт!

— Что тут происходит? — раздался уже немного подзабытый голос.

Я повернулась к Ольге Михайловне и подивилась тому, насколько паршиво она выглядит. Раньше как-то не замечала, что её злоупотребления уже оставили на ней след, а теперь, после нескольких дней затворничества, она совсем осунулась. Страшно представить, что же будет под Новый Год…

— Играем в прятки, госпожа Скавронская, — сухо, но вежливо ответила я.

— Полагаю, это предел твоих педагогических способностей? — съязвила графиня.

Я знала, что грубить ни в кое случае нельзя. Но, клянусь богом, в тот момент мне хотелось этого больше всего на свете.

— Идём, Ольга, — внезапно прервал наш разговор Алексей Дмитриевич.

Я только сейчас заметила, что оба они одеты в дорожные наряды. Граф натягивал перчатки, и я в который раз невольно залюбовалась его руками.

— Вы куда-то уезжаете? — осведомилась я, отчего-то ощутив грусть, что Скавронский покидает имение.

— Ненадолго, — он подошёл к дочери, обнял и поцеловал Мари на прощание. Графиня так и осталась стоять в стороне. Кажется, её до сих пор немного «штормило». Наконец Алексей Дмитриевич выпрямился и сообщил: — Будем к обеду.

— К обеду подадут французские пирожные! — похвасталась Мари. — Если я выиграю в прятки. Анна Сергеевна пообещала.

Он улыбнулся сдержанно:

— Ну, что ж, тогда постарайся к моему возвращению выиграть не все пирожные. Я ведь их тоже люблю.

Скавронские ушли, а мы с Мари продолжили игру.

Во втором раунде ей также не удалось как следует спрятаться. Но уже начиная с третьего девочка поняла логику этой бесхитростной игры. И мне пришлось здорово поднапрячься, чтобы её отыскать. И, конечно, Мари осталась недовольна результатом — пирожных-то очень хотелось. Так что мы сыграли ещё, а потом ещё.

Где-то на пятом или даже седьмом подходе она умудрилась скрыться довольно далеко. Прежде пряталась в соседних помещениях, но не дальше. А теперь, видимо, осмелела и сообразила, что в имении предостаточно места для таких забав.

— Мари! Мари-и-и!.. — звала я, обходя комнату за комнатой.

Прошла минута, другая, третья… Уже, наверное, с четверть часа я бродила по дому, но никак не могла отыскать проказницу. Кажется, всё обсмотрела вдоль и поперёк.

— Мари, ты где? — хотела я схитрить.

Но моя маленькая воспитанница не поддалась на провокацию. Она даже звука не издавала, чтобы не выдать себя.

— Мари?.. Ау!..

Я обошла весь второй этаж, спустилась на первый, затем снова вернулась на второй. Пришлось подняться на третий. Исследовала пространство со всей тщательностью, но пыталась не упустить момент, когда Мари ринется в гостиную, к камину — ведь только так победа засчитывалась.

— Мари, я скоро совсем сдамся! — объявила я, но и это было тоже провокацией.

Но когда малышка и на эту уловку не поддалась, я забеспокоилась. Хотя постаралась сохранить спокойствие.

Где же она может быть?..

Одна нехорошая мысль стрельнула в голове, но я отринула её, как невозможную. Нет, Мари точно в доме…

— Мари, ты здесь? — я открыла дверь будуара.

Пусто.

Что я ещё не смотрела? Вроде бы всюду прошлась, везде побывала.

И вдруг поняла! Единственное место, куда я не заходила, — кабинет Скавронского. Но разве Мари могла пойти туда? Как?.. А с другой стороны — почему нет? Алексей Дмитриевич кабинет свой держал открытым, расположение у него было довольно близко к гостиной. Туда девочка вполне могла добраться.

— Мари! — крикнула я, входя в кабинет. — Я знаю, ты здесь.

Тишина.

— Мари… — протянула я немного растеряно, и сердце застучало в грудной клетке чуть быстрее, чем нужно.

Но тут на глаза мне попался уже знакомый кусочек платья — он торчал аккурат между двух полотнищ тяжёлых портьер из тёмного-зелёного дамаса. Платьишко у Мари было голубы, и на фоне насыщенной изумрудной зелени был заметен идеально.

Теперь-то уж душа моя успокоилась, и я выдохнула. Тихонько подошла, стараясь сделать это неслышно. Хотелось немного «отомстить» Мари за то, что пришлось её так долго искать, а потом похвалить за смекалку и всё-таки наградить пирожными. Я уже подкралась и собиралась распахнуть шторы, как дверь кабинета неожиданно открылась.

Первым рефлексом оказалось юркнуть самой за толстую ткань. Потому что застукай нас тут Марфа Васильевна мы с Мари обе были бы отчитаны по полной программе. Так что лучше было остаться незамеченными, а потом уж потихоньку покинуть наше укрытие.

Мари, конечно, вздрогнула с испугу, а потом едва не взвизгнула от восторга. Но я тотчас приложила палец к губам, безмолвно приказывая молчать. Она накрыла себе лицо ладошка и уставилась на меня блестящими от озорства глазёнками. Всё-таки затея с прятками очень уж пришлась ей по душе.

Но я не успела порадоваться, а игривое настроение моё вмиг улетучилось, когда в кабинете заслышался визгливый голос:

— Это возмутительно! Я такого не потерплю!

Мы с Мари уставились друг на друга с ошарашенными лицами. Я не знала, что делать, а малышка — и подавно. Что нам оставалось? Мы не могли раскрыть своё присутствие, иначе бы скандала было не избежать, а ныне и так, кажется, назревать серьёзный скандал.

— Закрой дверь, Ольга, — отчеканил Алексей Дмитриевич ледяным тоном. Я даже не узнала поначалу его голос — настолько это было не похоже на всегда спокойного и тактичного графа. Послышался хлопок двери. Скавронский продолжил: — Ты сделаешь так, как я велю. У тебя нет выбора.

— Ты не смеешь мне приказывать! — снова завопила графиня. — Алексей, что на тебя нашло?! Ты разве сам не просил меня вернуться?!

— Просил, — глухо отозвался граф.

— Так вот же я! Приехала! А ты устраиваешь комедию с этим священником! Да чтобы я самолично отреклась от священной клятвы?! Да ни за что! Никогда! Слышишь, Алексей?! Никогда! Ты поступаешь гнусно! Гнусно! А я ведь люблю тебя! Люблю отчаянно и запредельно! За что мне такие муки?.. — она стала всхлипывать, и некоторые время мы с Мари слушали лишь эти громкие, надрывные всхлипы.

Граф молчал. Я чуть отодвинула занавеску, чтобы разглядеть, где они находятся. Конечно, я очень рисковала, но мне хотелось удостовериться, что… Что Алексей Дмитриевич сейчас не утешает жену?.. Да, пожалуй. Именно это я хотела знать — как он реагирует, как себя ведёт. Принял он её правила игры? Поддался на её уловки? И… испытывает ли к ней чувства, которые, по идее, должен испытывать муж к своей избраннице…

Скавронский сидел за столом. Неподвижно. Я видела его прямую спину, сложенные в замок руки на столе. Графиня стояла напротив, накрыв лицо руками и жалобно всхлипывала. Граф терпеливо ждал.

— Ты закончила, Ольга? — вопросил он через пару минут. — А теперь выслушай меня. И не перебивай.

Графиня отозвала ладони от глаз, и я тотчас отпустила край занавески, чтобы Ольга Михайловна меня не заметила.

— Я давал тебе шанс покаяться, — проговорил Алексей Дмитриевич. — Сегодня ты могла завершить наш нелепый брак с наименьшими потерями для себя.

— Что? — не выдержала Скавронская. — Какими потерями? Я — твоя жена! Я не хочу тебя терять!

— Я сказал, не перебивай, — осёк её граф. — Теперь ты потеряешь не только меня, но и Мари.

— Ты бредишь?! — снова сорвалась Ольга Михайловна. — Ты задумал отнять у меня дочь?! Что с тобой, Алексей! Я тебя не узнаю!

— Зато я узнаю тебя, — холодно резюмировал Скавронский. — Ты осталась прежней, даже ещё хуже прежнего. А ведь я ждал много лет, пока излечишь свой недуг.

— Но я стараюсь! — взмолилась она.

Послышалось шелестение платья, кажется, графиня подлетела к мужу. Но тут раздался резкий стук — граф ударил ладонью по столу. Все звуки разом затихли.

— Довольно, — обрубил Алексей Дмитриевич. — Мне надоел твой театр. Ты переигрываешь, Ольга. Я вижу тебя насквозь. Может, и не хотел бы видеть, но принимаю как необходимое зло.

— Алексей, я не понимаю, — едва слышно проговорила Скавронская. — Откуда в тебе столько жестокости? Я молилась за вас с Мари каждый день. И каждый день не находила себе покоя. Моя душа рвалась к вам, но я не могла возвратиться. Здоровье не позволяло. Ты ведь знаешь, как я слаба здоровьем. Быть может, и недуг Мари отчасти — моя вина. И я корю себя, корю безмерно… Но, бог свидетель, без вас мне было плохо. А сейчас я тут, приехала, как ты просил, ты умолял меня, Алексей. И я бросила всё, не думала о себе, хотя здоровье моё так и не восстановилось до конца. Прилетела в родной дом… И что я слышу? Ты отрекаешься от меня? От родной жены, сочетавшейся с тобой священным браком пред ликами святых?.. Как ты можешь всё разрушить?

— Не я всё разрушил, — ответил граф ровно, без эмоций и надрыва. — А ты, Ольга. Ты единственная, кто повинен в нашем разрыве.

— Нет никакого разрыва! — вновь вскричала она. — Я не допущу! Не допущу!

— Всё уже решено. Закон на моей стороне…

— Чушь! Никакой закон не указ закону божьему!

Послышался смешок — и я снова не узнала графа. Даже я содрогнулась от этого звука, хотя направлен он был не ко мне.

— Прекрати жонглировать святыми обетами. Нет у тебя ничего святого, Ольга.

— Ты причиняешь мне боль… — зашептала графиня едва слышно. — Отчего ты так жесток?..

— Не тебе рассуждать о жестокости. Я уже обо всём договорился и получил распоряжение священной консистории. Ты могла упростить нам обоим жизнь…

— И отказаться от замужества?! Ты в своём уме?! — взвизгнула графиня. — Под страхом смерти я не пойду на этой! Я не подвергну позору свою семью!

— Отец Феофан одобрил моё решение…

— Отец Феофан засвидетельствовал наш нерушимый союз! — опять перебила она. — Он крестил Мари! Он не позволит осиротеть невинной душе при живой матери!

— Мари не сирота. У неё есть я. Кроме того, мать — не та, что родила. А та, что дала любовь и заботу.

— Что?.. — выронила графиня. — Значит, все слухи правда? Так, Алексей? Ты спутался со своей служанкой? Как ты мог?! В нашем семейном доме!..

Мне захотелось заткнуть уши Мари. Да и вообще, лучше всего было унести её отсюда как можно скорее. Но я застыла без движения. Малышка тоже замерла. Она всё слышала. И я боюсь представить, как это разрывало ей сердце, и что она теперь думает обо мне…

— Мы больше не семья, Ольга, — ответил Скавронский безжалостно. И уже давно. Наш брак — чистая формальность.

— А вот и нет, — зашипела Ольга Михайловна. — Ещё ничего не кончено. Отец Феофан встанет на мою сторону. Ты забыл, чем он обязан моему отцу? Так вот, дорогой, все ваши договорённости — пустой звук, — она едко усмехнулась. — Ты можешь блудить сколько твоей душе угодно, но я чиста пред образами.

— Чиста, говоришь? — Алексей Дмитриевич нисколько не дрогнул. Что-то скрипнуло — похоже, он выдвинул ящик стола. — А на это ты что скажешь, Ольга?

Я не могла видеть, что граф показывает жене. Но, судя по всему, демонстрация произвела на Ольгу Михайловну неизгладимое впечатление. В кабинете воцарилось молчание на несколько бесконечных секунд, словно всё живое разом умерло.

— Откуда?.. — всё-таки выдохнула графиня потрясённо.

— Неважно, откуда, — сухо ответил Скавронский. — Важно, что теперь я знаю правду.

— Это всё поганая старуха-ключница, да?! Это она!.. Я изведу эту поганую дрянь!

— Ольга, прекрати! — впервые за весь этот разговор Алексей Дмитриевич повысил голос. — В твоих бедах виновата ты и только ты!

— Но она рылась в моих вещах! Она не имела права!..

— Я! Я имел право знать! — крикнул граф. Но договорил уже тише: — Я обязан был знать, что ты, оказывается, снова вышла замуж.

На последних словах его голос опустился, сник. А у меня сердце дрогнуло и пропустило удар. Я даже не успела толком осознать, что услышала секунду назад. Это было слишком… слишком… нереально.

— Алексей, — заблеяла Ольга Михайловна, — Алексей, это была ошибка… Я… Мне… Мне нет оправдания…

— Вот именно, что нет. И прощения тебе тоже нет.

— Но я всё объясню, Алексей, — принялась она горячо умолять. — Просто выслушай. Этот брак… Этот брак совершенно ничего не значит. Это совсем не то, что соединяет нас с тобой. Клянусь! Клянусь, я не ведала, что делаю! Меня бес попутал!

— Вот тут я тебе верю, Ольга, — задумчиво проговорил Скавронский.

— Правда?.. — в голосе графини забрезжила надежда.

— Правда. Верю, что попутал тебя бес. И он же давно в тебя вселился.

— Алексей…

— Ольга, это конец, — не дал он ей снова заговорить. — Ты ничем не откупишься. Ни связями твоего отца, ни жалобами, ни угрозами. Ты сама себя загнала в угол. Не я. А ты. Ты поставила себя в безысходное положение.

— Алексей, но эта бумага ничего не значит… Она не имеет силы здесь… Брак заключён во Франции…

— Ольга, — в который раз оборвал жену Алесей Дмитриевич, — если бы мог, я бы ни за что не подверг тебя ещё большему позору, чем ты покрыла себя сама. Но ты вынуждаешь меня. Именно поэтому сегодня я принял решение отправиться с тобой к Отцу Феофану. Я дал тебе возможность обличить свои грехи не публично. Но ты рассудила иначе.

Ольга Михайловна заплакала. И снова кабинет погрузился в долгое молчание. Я вновь отодвинула занавеску: Скавронский находился на прежнем месте, а графиня отошла от его стола и теперь рыдала на кушетке в углу. Почему-то мне стало её жаль в тот момент — наверное, потому что именно этим слезами я поверила. Они были искренними. Искренними слезами человека, который собственными руками разрушил свою жизнь.

— Должно быть, ты желаешь знать, кто этот человек? — тихо пробормотала Ольга Михайловна и не стала дожидаться реакции. — Он никто… Мы познакомились волей случая… Я… Я совсем потеряла голову от любви. Не думала о последствиях…

— Как на тебя это похоже, — заметил граф без тени злобы, скорее удручённо.

— Мы были недолго вместе, — продолжала Скавронская. — Вскоре он скрылся. Оставил меня ни с чем. Моя душевная мука стала просто не выносимой. Потому я не могла вернуться. Боялась показаться тебе на глаза, не знала, что мне делать. Твои просьбы только сильнее убивали меня. Мне было совестно, мне было стыдно… Перед тобой, перед Мари.

— Зачем же ты всё-таки вернулась? — спросил Алесей Дмитриевич с горечью.

— Потому что хотела всё наладить, хотела… хотела исправиться… Алексей, заклинаю всей душой, не губи нашу семью. Молю тебя…

Граф после недолгого раздумья ответил:

— Я долго жил иллюзиями, Ольга. Долго не хотел верить в твоё предательство. Отрицал слухи и кривотолки. И даже вчера, когда увидел собственными глазами эту бумагу, отказывался признать, что ты способна на такую подлость.

— Я исправлюсь! Клянусь, исправлюсь!..

— Поздно, — перебил Алексей Дмитриевич. — И без того уже давно принял решение. Ты лишь упростила мне задачу. Теперь у меня на руках все доказательства твоей неверности. Мы разведёмся. Нравится тебе это или нет, но расставание наше неминуемо. Осталось последнее — договориться, обнародовать этот документ или всё же укрыть, дабы не уничтожить последние крупицы твоего достоинства. Уж такого позора твоя семья точно не перенесёт.

— И ты оставишь меня ни с чем? — возмутилась графиня. — Вот так запросто? Лишишь всего? Ты прекрасно знаешь, что моя семья разорена. Как мне жить, Алексей? Идти просить милостыню?

— Я не оставлю тебя совсем без средств, — ответил граф. — Ты станешь получать по сто рублей ежемесячно. На довольную жизнь хватит.

— Сто рублей?! — внезапно заревела Ольга Михайловна. — Ты издеваешься?! Сто рублей?! Как у тебя язык повернулся?! Ты небось гувернантке своей больше платишь!!!

— Замолчи! — вновь повысил голос Скавронский. У меня упало сердце. А графиня наверняка едва не лишилась чувств. — Это моё последнее слово! Либо так, либо позор несмываемый до конца твоей жизни! И без того я слишком долго терпел твои выходки!

Ольга Михайловна, должно быть, пребывала в шоке. Она ещё долго не проронила ни единого слова. А потом тихо спросила:

— Сто рублей ежемесячно?..

— Да, — подтвердил Алексей Дмитриевич. — И ни копейкой больше. Кроме того, ты откажешься от встреч с Мари. Навсегда. Без исключений.

Графиня смолкла. Скавронский ждал её ответа. И я тоже ждала. И Мари, полагаю, также напряжённо вслушивалась в происходящее. Я аккуратно придерживала её за плечи и чувствовала, как девочку пробивает дрожью. Бедное дитя…

Ответ Ольги Михайловны наконец прозвучал и оказал ещё более шокирующее впечатление, чем можно было предположить.

— Сто пятьдесят, — выдохнула она спокойно и твёрдо. — Сто пятьдесят рублей ежемесячно. И я признаю наш развод и больше не появлюсь на глаза ни тебе, ни Мари.

Я не могла поверить в услышанное. Просто не могла. Отказывалась. Это невозможно. Так не бывает, не бывает… Ну, как, как, объясните на милость, родная мать способна вот просто вышвырнуть из своей жизни собственное дитя? И не просто вышвырнуть, а фактически продать…

Пусть не за бесценок — сто пятьдесят рублей были приличными деньгами, которые получал не каждый высокопоставленный офицер даже по выслуге лет, хотя и не те деньги, на которые можно бесконечно кутить, ни в чём себе не отказывая. Сразу было видно, что калькуляция у Ольги Михайловны сработала на отлично: она не стала называть запредельных сумм, зная, что Скавронский откажет, но обижать себя не хотела. Она озвучила ровно ту цифру, которая была вполне по силам графу.

И всё равно не укладывалось в голове — как она посмела? Как язык у неё повернулся? Я бы не удивилась, если бы графиня принялась ползать на коленях перед Алексеем Дмитриевичем, лить слёзы, умолять, божиться, унизилась бы так, что, возможно, он бы и смягчился. Всё-таки граф отличался особыми моральными качествами, он был гуманистом и глубоко верующим во Христа человеком именно той верой, которая наделяет настоящего христианина добротой и состраданием к ближнему. Несомненно, он был мягок к жене, многое ей простил, многое спустил на тормозах, но даже у терпения таких благородных людей, как Скавронский, имелся свой предел.

Графиня, может, поступила по-своему мудро. Однако мудрость эта граничила с жестокостью, холодным расчётом и откровенным бессердечием по отношению к собственной дочери.

Моя милая, бедная Мари!.. Сердце в моей груди разрывалось от жалости, боли, гнева и обиды за неё! Она и так прошла через ад нелюбви, уже была подвергнута страданиям от действий матери, а сейчас… сейчас её попросту раздавили и уничтожили. И это снова сделала её непутёвая мать.

Я не знала, как помочь, какой выход найти, как правильно поступить. Давно нужно было прервать беседу, объяснить ситуацию, увести девочку подальше от ссорящихся родителей. Почему я не поступила так?.. Потому что и в самых жестоких мыслях не предполагала, чем обернётся этот разговор. А ещё потому, что сама хотела знать, что происходит между Скавронскими. И последняя причина мало меня оправдывала. Совесть уже выла во мне белугой, а я оказалась абсолютно бессильной. Только молилась, чтобы граф и графиня поскорее покинули кабинет, тогда я потихоньку отведу Мари в её комнату, как-нибудь объясню, приласкаю её и пообещаю всё что угодно, лишь бы облегчить её страдания.

— Значит, решено, Ольга, — резюмировал граф и поднялся из-за стола. — На этом наш разговор окончен. Ты можешь уже собирать свои вещи. Я хочу, чтобы до вечера ты исчезла из этого дома.

— Сначала я хочу получить аванс, — без тени печали заявила графиня. — Мне нужны гарантии.

— Да как ты можешь?! — раздалось будто бы со всех сторон. Звонкий отчаянный голос прорезал тишину кабинета и пробрал до костей. Я даже не сразу поняла, что это кричит Мари. — Как ты можешь так со мной поступить?!

Я не успела её задержать. Девочка бросилась вперёд, вылетела из-за занавесок и за мгновение ока очутилась перед отцовским столом, прямо напротив матери. Скавронская глядела на дочь с открытым ртом. Глаза у графини расширились до предела.

А девочка меж тем продолжала кричать прямо ей в лицо:

— Ты негодяйка! Ты гнусная женщина! Правду о тебе говорят! Правду, что ты недостойная и… падшая!

— Мари… — выдохнула поражённая графиня.

— Мари! — граф бросился к дочери. На его лице отразился шок и неприкрытый испуг. Он мельком заметил меня, когда я также выскочила из своего укрытия. — Мари, как ты оказалась здесь?! Анна Сергеевна?!..

— Алексей Дмитриевич, простите, я всё объясню!

Мы выпаливали слова, перебивая друг друга. Но Мари ничего не слышала, ни на кого не обращала внимания. Она безжалостно приколачивала словами женщину, растерянно глядящую на неё. Графиня пребывала в ужасе, но, полагаю, не ошибусь, если скажу, что в этом ужасе не было главного — чувства вины.

— Ты злая! Жестокая! Бездушная! — вопила Мари отчаянно.

— Мари, как ты разговариваешь с матерью?! — взревела Ольга Михайловна.

— Ты мне больше не мать!!! — оглушительно закричала девочка и бросилась вон из кабинета.

— Мари! Мари! Мари!.. — мы окликали её один за другим.

Я понимала, что звать бесполезно, нужно немедля догнать несчастного покалеченного ангела, иначе быть беде. Я понеслась к двери, за которой секунду назад скрылась Мари, но меня перехватила за рукав платья графиня.

— Я требую объяснений! — зарычала Скавронская. — Ты, потаскуха, решила натравить на меня дочь?!

— Вы только что самолично продали собственную дочь!

— Ольга, уймись! — к нам подлетел граф и попытался оттащить от меня свою пока ещё жену. — Немедленно убирайся отсюда!

Однако Ольга Михайловна так просто не сдалась. Он буквально вонзилась когтями мне в запястье, чуть не порвала ткань. Я билась изо всех сил, но хотела только одного — отделать от грязных лап графини и скорее догнать Мари.

— Прикажи лучше убраться отсюда своей потаскухе! — закричала Скавронская. — Ты разве не видишь, что это она настроила и тебя, и Мари против меня?!

— Да пустите же! — я брыкалась и пыталась её отвадить, но в графиню реально словно бес вселился — он будто боролась за собственную жизнь, а на деле просто не выпускала меня из своих когтей. — Ольга Михайловна, успокойтесь! Мне надо найти Мари! Сейчас же!

— Мари — моя дочь! Ты ей не мать! Ты наговорила бедной девочке низостей обо мне!

— Довольно того, как вы сами себя унизили в её глазах!

— Что ты сказала?!

В следующую секунду хватка графини ненадолго ослабла, но лишь для того, чтобы нанести мне сокрушительный удар — Скавронская отвесила мне такую пощёчину, что у меня звёзды замерцали перед глазами.

— Дрянь! — выругалась она попутно.

— Ольга! — взревел Алексей Дмитриевич и, не жалея сил отшвырнул жену прочь.

Она не удержалась на ногах, упала на пол и тотчас завыла, скорее от обиды, нежели от боли. Скавронский не глянул в её сторону, подбежал ко мне, схватил за плечи.

— Анна Сергеевна, как вы? Простите меня, простите ради бога, Анна…

— Всё… в порядке, — пробормотала я, ещё не до конца придя в себя и ощущая во рту солоноватый привкус крови — кажется, графиня разбила мне губу.

— Анна, заклинаю вас, простите, — шептал граф.

— Надо… найти Мари… — выдохнула я слабым голосом. — Немедленно надо найти Мари.

— Да, да, вы правы. Идёмте же.

Граф взял меня под руку, и мы направились на выход из кабинета. Я в последний раз глянула на графиню — она лежала, как и прежде, скрючившись на полу и билась в безутешных рыданиях. Больше я не испытывала к ней жалости. Эта женщина, несомненно, больна — больна и душой, и телом. Бесполезно как-либо объясняться с ней. У неё своя, только ей подвластная логика, и я не уверена, что хотела бы её понимать.

Вместе со Скавронским мы вышли в коридор, стали прочёсывать комнату за комнатой. При каждой неудачной попытке мы всё ускоряли шаг, начинали всё больше торопиться.

— Мари! — звал Алексей Дмитриевич. — Мари, где ты?!

— Мари, милая! — кричала я, снова и снова безуспешно бродя от одного помещения к другому. — Мари, пожалуйста, покажись!

Она не отзывалась. Вскоре к нашим поискам присоединились Марфа Васильевна, Иван Петрович и Степан Михайлович. Все, кто находился сейчас в доме, за исключением графини, суетились и обыскивали всё, что только можно обыскать.

Прошёл уже час, но Мари так и не нашлась.

— Мари! Мари! — раздавалось отовсюду.

Я уже сбилась с ног, сорвала голос до хрипоты, но не прекращала поиски. Однако время шло, а результата не было. В груди сгущалось вязкое отчаяние.

— Да где же она?.. — я едва сдерживала панические слёзы.

— В доме её нет, — заключил Алексей Дмитриевич.

— Я кругом пробежался, — доложил наш повар, Степан Михайлович.

— Пресвятая Богоматерь, куда ж ей было податься?! — причитала Марфа Васильевна.

— Может, прячется где-то?.. — предположил Иван Петрович.

Прячется…

Господи, Мари, сейчас не время для пряток!

В самом деле, что она могла учудить? Я знала, что порой моя воспитанница могла выкинуть какой-нибудь финт, но в последнее время она вела себя прилежно, очень старалась и не устраивала скандалов попусту.

Нет, сейчас она не напоказ бунтовала. Она действительно желала скрыться, по-настоящему. Раствориться, стать невидимкой. И я понимала её чувства — и взрослому было бы трудно снести такой удар, а уж десятилетней девочке…

Боже, подскажи мне! Дай знак!

Никогда прежде я не готова была настолько уверовать, как сейчас! Сейчас я способна была поверить во что угодно! Лишь бы только найти мою девочку!

Мою?.. Да, мою. Мою родную. Не по крови, но по сердцу, по душе. Пусть я никогда не стану Мари матерью, всё, что мне нужно, это знать, что с ней всё хорошо, что она в порядке, что ей ничего не грозит. А сейчас ей грозило буквально всё, что угодно. Кто знает, как отреагирует хрупкая психика Мари на предательство матери? Что, если прямо сейчас её где-то бьёт жестокий приступ, а она даже не в состоянии позвать на помощь? Что, если приступ будет стоить ей жизни?..

Я запретила себе думать о подобном, запретила страдать, паниковать и отчаиваться.

В этот момент почувствовала, как что-то тёплое коснулось моей руки.

— Анна, — произнёс Алексей Дмитриевич, взволнованный не меньше моего, — вы лучше всех знаете, как могла поступить Мари. Давайте подумаем вместе — куда она могла убежать?..

Я покачала головой. Увы, экстрасенсорными способностями я не обладала. Хотя сейчас не отказалась бы от дара телепатии или предвидения.

— Нужно прочесать сад, — решил граф.

Я кивнула. Все двинулись на новое место поисков, и это снова отняло немало сил и времени. Уже темнело, солнце опускалось за горизонт. Дни были ещё слишком короткими, и к пяти часам устанавливалась кромешная тьма. А меж тем поиски ни к чему не приводили.

И вдруг меня осенило…

— Конюшня… — пробормотала, как во сне, пробираясь через кусты.

Мой голос услышал Алексей Дмитриевич. Он посмотрел на меня вопросительно, и я повторила уже твёрже:

— Конюшня.

— Господи, — обронил Скавронский и кинулся в сторону пристроек рядом с домом.

Я помчалась вместе с ним. Степан Михайлович и Иван Петрович побежали следом. И как только мы ворвались в конюшню, подтвердились наши худшие опасения.

Конюх Василий Петрович преспокойно спал в углу. Скорее всего, он просто устал за весь день и решил отдохнуть, пока никому не требуется никуда ехать. Я подлетела к нему первой и стала трясти.

— Василий! Василий, проснитесь же!

— Василий! — присоединился ко мне граф. — Василий, чёрт бы тебя подрал! Вставай!

— Что?.. Что такое? — конюх сонно заморгал, ничего толком не понимая.

— Где кобыла Марии Алексеевны? — потребовал ответа Скавронский.

— Да как это где? — Василий Петрович потёр глаза рукавом тулупа. — Вон она, туточки.

Он ткнул пальцем в стойло. Но палец его прямёхонько указал в пустоту.

— Вы видели, как Мари забирала лошадь? — спросила я.

Конюх завертел головой:

— Да как же забирала? Ничего не видел… Как же это? Тут же она была, кобылка-то…

Скавронский распрямился и устало прикрыл глаза на несколько секунд.

— Я должен был догадаться, — проговорил он тихо.

— И я должна была, — повинилась я в свою очередь. — Мы просто были слишком сбиты с толку.

— Да что ж делается-то? — бормотал всё ещё сонный Василий. — На минуту только глаза закрыл… Богом клянусь, на одну минуту!

Разумеется, проспал Василий гораздо больше. Однако винить его было бесполезно и поздно. Да и мы с Алексеем Дмитриевичем откровенно оплошали, когда сразу не нагрянули сюда.

Ну, конечно… Мари первым делом побежала к своим любимым лошадям, по которым так соскучилась. Он взяла свою наезженную кобылку и умчала подальше от этого дома…

Но как далеко она могла уехать?.. За полтора или даже два часа, что мы искали её в доме и поблизости, она могла уже преодолеть приличное расстояние. Мари была прекрасной наездницей, если бы не одно «но» — сейчас её состояние было очень нестабильным. Никто и никогда не мог предсказать, когда может начаться приступ. А даже если приступа не случится, вокруг темнота, густой лес, ни единого фонаря поблизости. Вдруг она уже умчала далеко? Как её искать? Где?..

Полагаю, Скавронский думал о том же в данный момент. Все о том думали, но никто не понимал, что делать.

Наконец, граф собрался с мыслями и заявил:

— Мы попробуем найти какие-то следы. Двинемся по всей прилегающей территории. Не думаю, что Мари где-то далеко. Точнее — надеюсь на это.

Я осторожно нашла его ладонь и сжала. Это всё, что я могла сейчас сделать, чтобы как-то поддержать. Скавронский заметил мой жест и мягко сжал пальцы. На его губах застыло какое-то слово, фраза. Возможно, он снова хотел пообещать, что всё будет хорошо. Но, к сожалению, сейчас никто не мог гарантировать подобного.

Очень скоро к поискам присоединились люди из ближайшей деревни. Мы с Алексеем Дмитриевичем руководили процессом, разделив имеющиеся силы примерно пополам. Мы передвигались верхом для скорости, а крестьяне шли пешком. Сначала охватили небольшую территорию по периметру имения, затем пришлось расширить ареал. Но чем дольше мы искали, тем, казалось, скорее утекает время. Опускалась ночь, а вместе с ней крепчал мороз. Появилась ещё одна угроза — холод.

Мари сбежала в лёгком домашнем платьице, которое не убережёт от стужи и снега. А между тем начало заметать, и следы лошади тоже быстро затерялись. Поначалу мы ещё знали какое-то направление, но затем потеряли и эту нить.

Жители деревни с факелами бродили по лесу и кликали Мари. Я велела своей группе держаться на расстоянии видимости ближайшего человека. И поскольку видимость была минимальной, все шли продольной цепочкой практически вплотную, а значит, шли медленно и охватывали не очень большое пространство.

К полуночи силы стали сдавать. Люди мёрзли, лошади уставали. Снег всё валил и валил хлопьями. Я бы залюбовалась на искрящиеся снежинки, на звёздное небо, на белые полотна снега кругом, если бы могла сейчас думать о красоте. Но думала лишь об одном — где Мари? Успеем ли мы её найти до того, как?..

На этом мысль обрывалась. Я сама обрывала её. Даже в страшных фантазиях не желала думать, что в эту чудесную ночь, накануне Нового Года, произойдёт нечто ужасное, непоправимое, жестокое.

— Мы должны верить, — выдохнул граф, подъехав ко мне на лошади. — Нельзя поддаваться слабостям.

— Будь уверены, Алексей Дмитриевич, я не сдамся, пока не разыщу её, — ответила я. — Но другое дело — крестьяне. Их силы на исходе.

Скавронский кивнул:

— Нужно отпустить людей хотя бы до утра, — констатировал он. — Иначе кто-то из них может не пережить эту ночь.

Он умолчал о том, что эту ночь может не пережить его собственная дочь, наша маленькая Мари. Алексей Дмитриевич, как и я, осознанно отодвигал эту мысль прочь.

— Меня не покидает чувство, — призналась я, — что мы ищем совершенно не там…

Граф нахмурился:

— Что вы имеете в виду?

— Не знаю… Просто… чувствую.

Я в самом деле не могла объяснить своих чувств не только Скавронскому, но и себе самой. Они не поддавались логике, в них не было цельного зерна, как и не было главного — ответа на вопрос, где же всё-таки искать.

— Если ваше сердце что-то подсказывает вам, Анна Сергеевна, поделитесь со мной, — попросил Алексей Дмитриевич.

Я изо всех сил постаралась сосредоточиться — прислушаться к тому, что билось в моей груди, слабому нервному предчувствию, не имеющему определения. Не могу сказать, что когда-то сильно доверяла тому, что зовётся интуицией, но некоторые моменты припомнить могу: как когда-то, в прошлой жизни, мой сын, Кирилл, тогда бывший ещё подростком — примерно одного с Мари возраста, пошёл гулять во двор с мальчишками, а мне в какой-то момент почудилось, как он кричит, и я выбежала его искать. Позже выяснилось, что он действительно кричал, только слышать этого я никак не могла — всё произошло в соседнем дворе, где строили новый дом. Строители вырыли котлован, а мальчишки забрались туда поиграть, хотя им строго-настрого было запрещено. Кирюха свалился с насыпи, и металлический прут поранил ему ногу. Он закричал, а остальные сорванцы просто разбежались, бросили его, испугавшись последствий.

Я до сих пор не знала, как могла услышать, что мой сын меня зовёт. Физически это было невозможно. Но я услышала.

И сейчас… Сейчас я тоже слышала Мари. Не ушами, не слухом, а где-то в глубине своего сознания. Слышала, как она плачет, чувствовала, как ей плохо. Мари жива. Она где-то забилась в испуге и не знает, что делать. Она подавлена, растеряна… Она хочет спрятаться там, где ничто не напомнит о её матери-предательнице…

— Анна Сергеевна?.. — позвал Скавронский.

Я повернулась к нему и произнесла, как в гипнозе:

— Она… в доме.

— В доме? — ничего не понял Алексей Дмитриевич. — Но мы ведь уже всё осмотрели и не по одному разу…

— Нет-нет, — перебила я его. — Не в этом доме, не в Лебяжьей Слободе. Она… она поехала в другой дом.

— В какой? — растерялся граф.

И вдруг его лицо озарилось пониманием:

— Анна, едем! — выкрикнул Скавронский и тотчас бросился вскачь.

Я поспешила за ним. Мои навыки верховой езды оставляли желать лучшего, но сейчас я больше ничего не боялась, потому что не думала о себе. Мы мчались сквозь ночь, не имея никакого веского основания — только догадки, неясные предчувствия. Но у нас всё равно больше не было ничего. Моё предположение, а точнее — ощущение, было единственным, за что ещё можно было уцепиться.

Недостроенный дом располагался в десяти верстах пути. Недалеко, если никуда не спешить, но слишком далеко, когда на счету каждая секунда, а нервы уже на пределы.

Не помню, как мы добрались. Не помню, как соскочили с коней. Не помню, как ворвались в пустой дом и стали кричать:

— Мари! Мари, ты здесь?! Мари!!!

Сознание вернулось ко мне лишь в тот момент, когда наверху, на втором этаже скрипнула половица, а затем раздался тоненький голосок:

— Папа?.. Анна Сергеевна?..

— Мари!

— Мари!

Мы кинулись опрометью по лестнице наверх, чуть ли не сталкивая друг друга, пытаясь добраться до девочки как можно скорее. Перепрыгивали через ступеньки, летели так, словно она могла сию же секунду раствориться в воздухе и снова пропасть без следа. Но Мари уже была рядом. Она ждала нас, она неслышно звала на помощь. И мы обняли её с Алексеем Дмитриевичем разом, как только очутились рядом.

Запахнули в объятья, принялись тараторить без умолку:

— Мари! Мари, ты жива!..

— Господи, детка, слава богу! Слава богу!..

Она доверчиво вжалась в нас, заплакала. Скавронский ухватил её ледяные ручонки, стал греть собственным дыханием. Я сорвала с себя шаль, укутала им наспех бедняжку. Мари вся дрожала, тряслась, её всё ещё колотило от страха и холода.

— Милая моя, обожди минутку! Сейчас согреешься! Сейчас… — приговаривала я.

Граф снял своё пальто и накинул на дочь поверх шали. Мы пытались её как-нибудь согреть, но уже безмерно радовались хотя бы тому факту, что Мари жива.

— Ты не ранена? Ничего не приключилось с тобой дурного? — спрашивала я, видя, что Мари уже потихоньку отогревается.

— Нет, я не ранилась… — обронила девочка и снова заплакала.

— Мари, ну, что же ты? — сокрушался Алексей Дмитриевич. — Почему так далеко убежала? Мы искали тебя…

— Я… я не знаю… — только и ответила она, не переставая плакать.

— Всё уже позади, моя хорошая, — утешала я. — Сейчас поедем домой, ляжешь в свою кроватку…

— Не хочу! — Мари вдруг вырвалась из моих рук. — Не поеду домой! Не поеду!

— Мари, — заговорил граф, — ты больше не увидишь… эту женщину. Больше никогда не услышишь о ней, клянусь!

— Не хочу! Не хочу! — билась в истерике малышка. — Она там! Она меня бросила!

— Мари, но мы с тобой, — упрашивала я. — Мы тебя никогда не бросим!

— Не хочу! Не поеду! — она уже стала задыхаться.

Я понимала, что опять близиться момент, когда Мари может хватить удар. Хорошо, что ещё не случилось приступа, но нужно было её скорее успокоить.

— Мари, но мы ведь не можем остаться здесь, — пытался вразумить её Скавронский.

— А я останусь! Лучше уж тут, чем с ней!

— Мы не отдадим тебя ей, — уговаривала я.

Но Мари и слушать ничего не желала:

— Я ей и не нужна! Никому не нужна! Никому!

— Это неправда, Мари. Ты нужна нам, мне нужна…

— Никому! Никому я не нужна!

— Мари, — графу удалось остановить её беспорядочное кружение, он сковал Мари объятьями, достаточно сильными, чтобы она не вырвалась. А всё кричала и кричала, и кричала. — Мари, послушай, графиня повела себя ужасно, но больше она не причинит тебе зла…

— Я просто хотела, чтобы у меня была мама! — завыла несчастная девочка. — Просто чтобы была мама! Моя мама!

— Но у тебя есть я. И Анна Сергеевна.

— Я хочу, чтобы у меня была мама! — закричала она, что есть сил.

— Мари, мы сделаем всё, чтобы ты была счастлива…

— Вы скоро поженитесь и забудете про меня! Вы тоже меня бросите!!!

Я подскочила к ним, понимая, что даже силой Алексей Дмитриевич не удержит девочку. Потому снова обвила её, не давая сбежать.

— Мари, послушай меня, — попросила я сердечно. Она всё вертела головой и не желала останавливаться, но я продолжала: — Прошу, послушай, милая. Пожалуйста, взгляни на меня, Мари. Взгляни…

Мари немного остыла и глянула на меня исподлобья, и я снова заговорила:

— Да, мы с твоим папой хотим сочетаться браком, это правда. Но, что бы ни случилось, я всегда буду заботиться о тебе. Всегда буду тебя любить. Ты всегда будешь моей дорогой Мари, ради которой я сделаю что угодно. Мари, я не могу стать тебе родной матерью, но я постараюсь дать тебе всё, что должна давать родная мама. Пожалуйста, поверь мне, милая, — я поцеловала её замёрзшую ладошку.

Она ничего не ответила. Просто сникла. Потом свалилась ко мне на плечо и снова разрыдалась.

Какое-то время слёзы её не желали просохнуть, но затем у Мари, кажется, не осталось сил даже на то, чтобы плакать. Мы снова укутали её потуже во всё, что нашлось из одежды. Граф взял дочку на руки и понёс вниз.

Обратно в имение мы вернулись лишь глубокой ночью. Уже не торопились, потому что на руках с ребёнком верховая езда представлялась особо опасной. Однако на подступах к Лебяжьей Слободе мы синхронно остановили лошадей.

— Анна, вы чувствуете?.. — спросил граф, не уточняя своих слов.

Но я поняла, что он имеет в виду.

— Да… — протянула я и принюхалась к морозному воздуху. — Пахнет гарью.

Мы переглянулись. Мари уже спала. К счастью, не проснулась и не увидела нашу тревогу. А тревога наша ещё больше усилилась по мере приближения к дому.

Ещё издалека мы разглядели огненное зарево и столб дыма. Потом заслышались и крики людей. Страшная догадка разлилась по венам. Мы чуть ускорили темп, хотя чутьё подсказывало, что уже поздно и торопиться больше некуда.

Где-то у ворот нас перехватил Василий. Даже без его объяснений было понятно, что горит усадьба.

— Беда, барин! — взвыл конюх. — Беда! Беда бедовая!

— Что случилось? — граф старался не кричать, но лицо его уже побледнело до цвета снега, и на этом лице ярко отражались всполохи огня.

— Беда… — повторил Василий. — Аукнуться не успели! Прибежали-то сразу! Все понабегли! Да только… — он обернулся к дому, пожираемому пламенем. — Опоздали мы совсем опоздали… Графиня совсем обезумела…

— Графиня? — спросила я. — Что она сделала?

— Так она-то и подожгла дом! — воскликнул конюх. — Марфа Васильевна своими ж глазами видала! Швыхнула поленьице из камину прям в завеси! А оно как вспыхнет!

— Что с Марфой Васильевной? — быстро спросил Скавронский.

Меня поразило, как он прежде всего забеспокоился о своей старой ключнице.

— Жива! — доложил Василий. — Жива! А вот Ольга Михайловна…

Он поджал губы, и из глаз его потекли слёзы. Конюх не осмелился сказать графу прямо, что жены его, Ольги Михайловной Скавронской, больше нет среди живых.

Княжеская усадьба Куракиных, Казанская губерния, 14 апреля, 1891 г.

————

— Александр, будь добр, веди себя приличествующе в обществе юной графини! — отчитала внука княгиня Куракина.

Саша надул губы, а через минуту уже снова втянулся в игру.

Сегодня в усадьбе Куракиных праздновали Пасху. Пригласили всех детей из окрестных имений, а также родственников и друзей Куракиных. Анастасия Демидовна слыла женщиной щедрой и жалостливой, так что никто не удивился, когда она, едва заслышав о несчастье Скавронского, немедля пригласила его к себе.

Мы переехали прямо под Новый Год — я, Мари, Марфа Васильевна, Василий Петрович, Степан Михайлович, Иван Петрович и, конечно, сам граф. Но, соблюдая приличия, Анастасия Демидовна распорядилась отменить все большие шумные мероприятия.

— Поймите меня правильно, — поясняла она, — я делаю это отнюдь не в память об Ольге Михайловне, но ради Мари и Алексея Дмитриевича. Они заслуживают мира и покоя. О живых заботиться мудрее.

— Я понимаю, Анастасия Демидовна, — соглашалась я. — Поверьте, и Его Светлость, и Мари, и лично я безмерно благодарны вам за ваше гостеприимство.

— Только умоляю вас, дорогая, — строго заявила княгиня, — не стоит меня разыгрывать и утаивать очевидное. Я-то уж сразу поняла, в каких отношениях вы состоите с Алексеем Дмитриевичем.

— Боюсь, вы могли понять превратно…

— Нет-нет, лично я против ничего не имею. Полагаю, вы оба понимаете, на что идёте. Да и положение Скавронского многое окупит. У нас тут не Петербург, хотя пересудов вам не избежать. Но будьте покойны — я на вашей стороне.

— Ещё раз премного благодарю вас, Ваше Сиятельство.

— Полно, дитя. Надеюсь, мы с вами друг друга поняли.

Я понимала, о чём говорит княгиня и думала об этом неоднократно, в течение всех тех месяцев, что мы занимали всё восточное крыло её имения, которое нам так щедро выделили.

Разумеется, о том, чтобы проживать в одной комнате с графом, не могло быть и речи. Официально я по-прежнему оставалась гувернанткой его дочери, Марии Алексеевны Скавронской. Но по факту уже многие замечали, что граф не убивается горем по безвременно погибшей жене. Алексей Дмитриевич носил траур и намеревался носить его ещё до июня — когда истечёт отведённый срок. И, конечно, первое время он был подавлен. Вместе Ольгой Михайловной погибло практически всё его имение. Однако вскоре он воспрял духом и вплотную занялся расширением уже имеющегося строительного проекта — приволжской усадьбы.

Поступить таким образом предложила я. Алексей Дмитриевич сначала возразил, что дом этот мой, и он не станет отбирать подарок.

— Но, если ваше предложение всё ещё в силе, — заметила я, — почему бы нам всем не поселиться в нём?

— Бог с вами, Анна! Разумеется, в силе! Как вы могли подумать иное? Но ведь там совсем немного места.

— Строительство ещё идёт. Можно внести корректировки.

Скавронский ещё некоторое время спорил со мной, но я была непоколебима, и в конце концов он счёл достаточным довод, что это место очень нравится Мари — она хотела бы там жить. Так что проект пришлось расширить и доработать, а значит, жить у Куракиных нам предстояло ещё в лучшем случае полгода.

Впрочем, ни княгиня, ни её многочисленное семейство не выказывали возражений. Я же в свою очередь поначалу очень переживала за Мари — как она адаптируется в новом месте, с новыми людьми, после стольких потрясений. Малышка потеряла мать. Трижды. Сначала Ольга Михайловна бросила дочь и укатила в Париж, затем, много лет спустя вернулась и почти сразу предала самым жестоким образом. А после отправилась на тот свет. Как это пережить десятилетней девочке? Как научиться снова доверять людям и общаться открыто?

Оказалось, общество внуков княгини пошло ей только на пользу. Поначалу Мари стеснялась, тушевалась, а то и вовсе пускалась в слёзы из-за любого пустяка. Все относились с пониманием и старались помочь каждый на свой лад. Однако уже через несколько недель пребывания у Куракиных стали происходить изменения: Мари подружилась с Соней, средней из троих детей. Соне было двенадцать, и она мнила себя кем-то вроде старшей сестры и наставницы для Мари. Маленькая княжна была деловитой и решительной. В сравнении с ней даже непростой характер Мари казался воистину ангельским.

А спустя ещё некоторое время ей стал оказывать активные знаки внимания младшенький Сашка — тот самый, что пел когда-то на Рождественском вечере в Лебяжьей Слободе. Он был годом младше сестры и годом старше моей воспитанницы — в общем, пребывал в том возрасте, когда знаки внимания не всегда однозначны.

Вот и сейчас он пытался добиться её расположения весьма оригинальным способом. Дети играли в «каталки»: скатывали расписанные яйца по жёлобу. Назовём это условно «пасхальным боулингом на русский мотив». Так вот Сашка только и метил, что в яйца Мари, старался выбить их все подчистую, отчего Мари расстраивалась и жаловалась.

— Ты схитрил! — ругалась моя маленькая прелестница. — У тебя яйцо воском залитое!

— А вот ничего и не схитрил! У меня правильное яйцо! Настоящее! — твердил Сашка, показывая язык.

Мари, недолго думая, показала язык в ответ. Случилась очередная перебранка, которую тут же принялась унимать Соня.

— Сашка, покажи своё яйцо! — приказала княжна.

— Не покажу!

— Не покажешь?!

— Не покажу! Вы просто играть не умеете! Вот и завидуете!

— А если я сейчас у тебя его отберу!

— София! — вмешалась княгиня Куракина. — Прошу немного сбавить громкость. Александр, а тебя прошу немедленно продемонстрировать своё яйцо.

Сашка тотчас спрятал свой артефакт за спину.

— Немедленно, — приказала Анастасия Демидовна.

Повесив нос, мальчик поплёлся к бабушке и протянул ей предмет раздора. Княгиня взяла яйцо и с силой стукнула им о стол.

— Я так и знала! — вскипела Мари. — Там воск!

— И правда, воск, — заключила Куракина, приглядываясь к содержимому под скорлупой. — Ну, что ж, Александр Михайлович, придётся тебе сегодня обойтись без конфет.

Тут же поднялся возмущённый вой:

— Ну, бабушка! Так нельзя!

— Нельзя обманывать, Александр, — поучительно объясняла княгиня. — А ты пошёл нечестным путём.

— Так тебе и надо! — злопыхала Мари.

— А ты ябеда! — сокрушался нечастный Сашка, едва не плача.

— Не ябеда!

— Ябеда!

И хотя мне было его жаль (остаться без конфет на Пасху — кошмарное наказание!), я чуть не прыснула от смеха, наблюдая за этой картиной. Сашка пыжился изо всех сил, но Анастасия Демидовна оставалась непреступна.

— Я всё сказала, Александр.

— Будешь знать, — поддержала бабушку Соня. — И впредь не станешь так делать.

— Я больше не стану! Не стану!

— А вот и станешь! — топала ногами Мари. — Ты всегда жульничаешь!

— Когда я жульничал?!

— Вот только что!

Я погрозила своей воспитаннице пальцем, но не так чтобы строго:

— Милая, не стоит так жестоко обвинять Александра. Если он схитрил один раз, это не значит, что он всегда нечестен.

— Но сейчас он обманул!

— Сейчас — да, и мы раскрыли его ложь. Теперь Александру стыдно. Ведь так?

— Так, — хлюпнул носом мальчик.

— А что надо сказать, когда тебе стыдно? — осведомилась княгиня Куракина.

Сашка помолчал с суровым непримиримым видом, но затем выдавил:

— Приношу свои извинения.

— Не верю я твоим извинениям! — не уступала Мари.

— Сегодня святой праздник, — напомнила я. — Наш Спаситель воскрес. Неужели ты забыла, чему Христос нас учил?

Мари покраснела и надулась.

— Христос учил не обманывать! — нашлась с ответом Софья.

— А ещё учил прощать ближнего, если тот искренне раскаивается. Александр, ты раскаиваешься?

Сашка подумал-подумал и нерешительно кивнул.

— Не вижу искренности, — заметила Анастасия Демидовна.

— Искренне раскаиваюсь! — заверил маленький княжич.

— И всё равно я тебя не прощаю! — упиралась Мари с враждебным видом.

— Ну, и не надо мне твоего прощения! — взбеленился Сашка. — Подумаешь! Я вот вырасту и женюсь на самой-самой красивой девочке! И она не будет злая, как ты!

— А вот и не злая я!

— Дети, — осекла обоих крикунов Куракина. — Ещё одна перебранка, и все останутся без конфет.

— Не-е-ет! — хором завыли все трое.

Я прыснула в ладонь, прекрасно зная, что Анастасия Демидовна только с виду строгая и непреступная, но на самом деле она никогда не исполнит подобной жестокости.

— Так что же? Мария Алексеевна, Софья Михайловна, прощаете вы Александра? — дала он им последний шанс.

Девочки скрепя сердце согласились на христианское прощение, а княгиня смягчилась до того, что даровала конфеты всем. И через пять минут спорщики уже забыли о чём спорили.

В этом момент в комнату вошёл граф. Он был в мужской компании и появился только сейчас. Ещё от дверей Скавронский бросил на меня взгляд, и я смутилась, хотя во взгляде этом не было ничего компрометирующего, но мне казалось, что буквально все видят и понимают, как нам трудно скрывать свои чувства, находясь так близко и так нестерпимо далеко друг от друга. Порой казалось, это расстояние никогда не будет преодолено, никогда не наступит тот день, когда мы сможем принадлежать друг другу без оглядки.

А что, если он и не наступит?

Княгиня Куракина, да и сам Скавронский, прекрасно понимали, что союз уважаемого графа и дворянки без титула из обедневшего рода — мезальянс. И как только имение Скавронского постигло несчастье, Алексей Дмитриевич как никогда ощутил на себе, что значит поддержка твоего общества. Не только Куракина, но и другие знатные господа желали помочь овдовевшему графу. Скавронский принимал сочувствующих первое время почти каждый день, и каждый из визитёров не оставался равнодушен, так как Скавронские и Трубецкие, чью фамилию носила покойная Ольга Михайловна, были людьми достаточно известными и уважаемыми, даже невзирая на неоднозначные поступки графини.

А как будут обстоять дела, когда Алексей Дмитриевич объявит о своём намерении жениться на мне? Очень вероятно, многие могут отвернуться. Сможет ли пережить это граф, особенно сейчас, когда в этом доме его постоянно окружало исключительно великосветское общество?..

— Что тут был за шум? — спросил граф, подходя к нашему уголку.

Дети уже занялись другой пасхальной игрой, но на сей раз Мари сама выбирала для Сашки подходящее, по её мнению, яйцо. Они снова спорили, потому Сашка был не согласен с выбором, но пока не собирались устраивать побоище.

— Ничего фатального, — заверила я. — Просто иногда даже безгрешные дети не лишены греха обмана.

— Вот как? И кто же обманул? Надеюсь, не моя дочь отличилась?

— Нет-нет! — отмахнулась княгиня. — Это опять наш Александр решил проторить дорогу к сердцу дамы не самым честным путём, — она засмеялась. — Как говорится, на войне и в любви все средства хороши.

— В любви? — уточнил Скавронский.

Куракина только снисходительно улыбнулась:

— Алексей Дмитриевич, сразу видно, что вы мужчина неискушённый в сердечных делах. Зато у вас прекрасное доброе сердце, это главное.

— Всё может быть, Анастасия Демидовна. Но не думаю, что в столь юном возрасте может вестись речь о подобных чувствах.

— О, я вас уверяю! Мы ещё породнимся! — беззаботно захохотала она.

— Почту за честь и высшую награду. Однако я и так уже получил от вас так много благодеяний, что уже ваш должник по гроб жизни, — скромно ответил граф.

— Полно вам, Алексей Дмитриевич. Вы мне совершенно ничего не должны. Но нам с вами должно думать о подрастающем поколении. Впрочем… — она сделала паузу и мельком глянула на меня. — У вас самого наступает вторая молодость. И коль скоро будет нужен дельный совет, помните, что я всегда на них щедра.

— Премного благодарю вас, княгиня, — Алексей Дмитриевич коротко поклонился, после чего добавил: — Могу ли я ненадолго отвлечь Анну Сергеевну от вашего общества? Мне хотелось бы переговорить с ней.

— Забирайте, но с возвратом! — позволила Куракина.

Граф поцеловал ей руку, а затем подал мне ладонь. Я поднялась из кресла и пошла за ним.

— Что-то случилось? — первым делом спросила я, как только мы вышли из дома.

Граф предложил прогуляться на воздухе. Стояла приятная погода ранней весны. Снег сошёл ещё не полностью, однако кое-где уже начала пробиваться первая зелень. Влажный воздух был напоён ароматами капелей и сырой почвы. Вовсю пели птицы, солнце ещё стояло высоко. Мы шли по тропинке, уходя вглубь сада, ещё более роскошного, чем в Лебяжьей Слободе.

Но сейчас мне было не до любования красотой. Что-то внутри меня подсказывало, что думы графа тяжелы, а его сообщение может быть неприятно для меня.

— Сегодня я имел беседу с князем Куракиным. Он спросил меня достаточно прямо. И я счёл своим долгом ответить ему в столь же прямо ключе.

— Спросил прямо о чём? — ещё больше забеспокоилась я.

Граф остановился, и я тоже. Он повернулся ко мне, взял мои руки в свои ладони и сказал спокойно:

— О нас, Анна. О наших отношениях.

Я прикусила губу:

— Неужели мы где-то допустили ошибку?

— Не думаю, но такие вещи долго не таятся в секрете. Рано или поздно, это должно было стать явью.

— И что же сказал Михаил Евгеньевич? — спросила я, страшась услышать ответ.

Скавронский заговорил после долгой паузы:

— Куракины полностью на нашей стороне.

— А… остальные?

— А остальные, — сказал граф, — в большинстве своём прислушаются к их мнению.

— И… что это значит?

Он снова надолго замолчал, а затем произнёс:

— Это значит, Анна Сергеевна, что вы — моя невеста. И больше мы не станем прятаться. Мы сочетаемся законным браком сразу, как только дозволят церковные каноны. То есть этой же осенью.

— Осенью?.. — у меня сердце колотилось, как бешенное, а в горле внезапно пересохло.

— Да. Если только…

— Что?

Скавронский посмотрел мне прямо в глаза:

— Если только ваше согласие всё ещё имеет силу, если вы не передумали, не решили по-другому…

— Замолчите же, — почти приказала я, а затем обвила графа за шею и притянула к себе. Наши губы встретились на несколько секунд. Я выдохнула в нетерпении: — Больше никогда даже не предполагайте подобного.

И снова заковала любимые уста поцелуем.

Алексей Дмитриевич отстранился следующим и беспокойно спросил:

— Значит, вы станете моей женой?

— Да прекратите же спрашивать, — чуть ли не возмутилась я. — Конечно, стану.

— Я так счастлив, Анна Сергеевна, — проговорил он и снова поцеловал, горячо-горячо.

Обратно в дом мы вернулись, когда всё семейство Куракиных вновь собралось в гостиной в полном составе. Скавронский вошёл вместе со мной, держа меня за руку. Куракины глянули на нас, и всё стало понятно без особых объяснений. Тем не менее, Алексей Дмитриевич решил сделать официальное заявление за ужином.

— Основные строительные работы нового дома, полагаю, будут завершены к середине лета.

— Уже так скоро? — удивилась Юлия Матвеевна, жена Михаила Евгеньевича.

— Я сделал всё необходимое, чтобы не затягивать данный процесс. Мне больше не хотелось бы вас стеснять, — сказал Скавронский.

— Вы нас нисколько не стесняете, Алексей Дмитриевич, — улыбнулся князь Куракин. — Однако по-прежнему удивлён, что вы стали отстраиваться на другом месте.

— Новое место — знаменье новой жизни, — ответил граф и снова при всех взял меня за руку. — Я собираюсь не только заново обустроиться, но и начать новую главу своей судьбы. Вместе с Анной Сергеевной.

За столом на пару секунд воцарилось молчание. Мари оторвалась от тарелки и глянула на отца вопросительно.

— Я рада, что вы наконец это озвучили, — прервала молчание Анастасия Демидовна. — Что ж, всё, что могу сказать по сему поводу, — будьте счастливы.

— Папа… — обронила Мари. — Мы… уезжаем?

— Месяца через два или три, дорогая.

— Но… — Мари тут покосилась на Сашку, и я вдруг осознала, с чем на самом деле связано её беспокойство. Она волновалась вовсе не о том, о чём я подумала изначально. А прозорливость княгини в который раз получила подтверждение.

— Не переживай, милая, — улыбнулась ей через стол Анастасия Демидовна, — я вместе с внуками буду часто навещать вас. Если, конечно, твой отец не против.

— Мой дом — ваш дом, — ответил граф. — Мы будем жить в том самом доме, который тебе так понравился.

Мари посмотрела на отца, затем на меня, а после снова на графа:

— И Анна Сергеевна… вы?..

— Мы сочетаемся браком, — объяснил Скавронский.

Мари молчала. И все, кажется, только и ждали её ответа. По крайней мере, я его очень ждала и до сих пор не знала, как девочка отреагирует на событие. Конечно, она знала, что так будет, но после той ночи, когда она сбежала, мы с ней больше не заговаривали о дальнейших перспективах, да и вообще старались поменьше поднимать сложные вопросы.

Может, было бы лучше, если мы с Алексеем Дмитриевичем поговорили с ней наедине, с глазу на глаз, но Скавронскому хотелось поставить решающую точку — полностью официальную и неоспоримую. Его положение обязывало действовать осмотрительно, но в то же время в решительный момент делать уверенный рывок без права на отступление. Полагаю, граф счёл, что сейчас именно такой момент.

— Я… — проронила Мари осторожно. — Я очень рада за вас, папа, — сказала она.

Потом встала из-за стола, подошла к отцу и обняла его, затем меня. Я заметила, как Юлия Матвеевна украдкой утирает слезу, а Анастасия Демидовна только улыбается, мягко и покровительственно.

Новое приволжское имение Скавронских, Казанская губерния, 25 декабря, 1891 г.

————

— Мари, ты точно уверена? — мягко спросила я, проводя рукой по уложенным в аккуратную причёску волосам маленькой графини.

Причёска была уже на взрослый манер, да и платье для Рождественского вечера Мари выбрала «взрослого» фасона — никаких излишних рюшей, никаких наивных расцветок. Она захотела надеть синее одеяние — в тон моему и подходящее к её глазам.

Осенью Мари исполнилось одиннадцать, и осенью же мы с графом Скавронским обвенчались. Церемония была весьма скромной, без многодневных гуляний — только венчание и ужин, на котором, разумеется, присутствовали Куракины. А ещё Оболонские, Гедиминовы, Ермоловы и несколько менее знатных семей.

Пять приглашений на свадьбу получили вежливый, но однозначный отказ, но, к счастью, никто из отказавшихся не относился к самой верхушке дворянства Казанской губернии. И Скавронский полагал, что вскоре они смягчаться, как только узнают, что многие другие поддержали решение графа. Так и случилось.

Сегодня же вечером явились все, кому были разосланы приглашения. По приезде я получила и запоздалые поздравления с замужеством, и извинения за неявку по уважительной причине. Больше никто открыто не противостоял графу Скавронскому и не смел дурно отзываться о его семье. Особенно с учётом того, что граф отныне стал постоянно появляться в свете вместе с дочерью и, конечно, мой, его законной супругой — Анной Сергеевной… Скавронской.

У меня до сих пор не укладывалось в голове, как перевернулась вся история человека — моей прабабушки, а точнее, уже моя собственная история, ведь я попала в её тело и прожила совершенно иную жизнь. Что же это значило? Если та несчастная судьба, что постигла на моей памяти Анну Сергеевну Некрасову, отныне переписана наново, то что же должно случиться со той мной, из будущего? Появлюсь ли я вообще на свет? Будет ли у меня та же семья? Я проживу ещё одну, уже третью жизнь?..

Скорее всего, нет. Каким-то образом я поменяла ход событий, стёрла часть времён, переместилась в прошлое, а значит, изменила будущее. Всё, что случится потом, будет иным, как «эффект бабочки» — один взмах крыла меняет все события и последствия. И что там будет после, мне вряд ли уже дано узнать.

Но я знала главное: здесь и сейчас я точно на своём месте, живу именно ту жизнь, которую горячо люблю и рядом с теми, кого горячо люблю, и любовь наша взаимна. Она настоящая, чистая, огромная, пусть и непростая. Кто вообще сказал, что всё должно быть легко? Нет, ничья жизнь не проживается беспечно, у всех свои трудности — мне ли не знать? Я ведь прожила сразу две. И вторая, эта моя жизнь, нынешняя, была и сложнее, и волнительнее, и… прекраснее. Потому что тут я получила всё, о чём и мечтать не могла.

— Да, уверена, — заявила Мари. В её голосе чувствовалось волнение, но настроена она была решительно.

— Хорошо. Если ты готова, тогда идём…

— Нет, — оборвала Мари. — Я сама.

Она не дала взять её за руку. Мне на миг показалось, что это дурной знак, что Мари будто бы меня отвергает. А ведь нам и так было непросто в прошедшее время.

Ровно год назад, в такой же тихий снежный рождественский вечер, её родная мать устроила настоящий кошмар. Только безупречная репутация графа, его влияние и уважение к нему помогли избежать полное отторжение от светского общества. Ну, и покровительство княгини Куракиной тоже, конечно, сыграло свою роль. А буквально спустя пару дней случился новый скандал. Да что там скандал? Настоящая катастрофа — жестокое обличение Ольги Михайловной, затем пожар и её гибель.

Я знаю, Мари до сих пор проживала ту потерю, час за часом, день ото дня. Вряд ли когда-нибудь она сможет полностью освободиться от болезненных воспоминаний, но некоторое время назад мне показалось, что самая острая стадия прошла. Общение с детьми Куракиных, наша с Алексеем Дмитриевичем забота, новые позитивные впечатления исцелили её. Пусть не до конца, но хотя бы самая чёрная полоса минула. Мари сама заговорила о том, чтобы устроить в новом доме Рождественский вечер, и более того — вызвалась на нём выступить за роялем.

А сейчас она вдруг не пошла вместе со мной на сцену, хотя я так хотела сопровождать её неотлучно. Слишком уж много дурных ассоциаций мог вызвать в ней этот шаг. Однако Мари сочла нужным поступить иначе.

Увидев моё замешательство, она вдруг тихо добавила:

— Я справлюсь, Анна Сергеевна.

— Нисколько не сомневаюсь, милая, — ответила я и улыбнулась ей.

А у самой в груди всё сжалось.

Анна Сергеевна… Да, Мари по-прежнему звала меня только так и никак иначе. Я не заставляла её переучиваться, ни разу не просила о том, чтобы моя падчерица звала меня мамой. Мне самой не хотелось считать Мари падчерицей, я считала её своей дочерью. В глубине души. Но моя дочь пока не стремилась признать меня своей матерью. И я очень сомневалась, что когда-нибудь обнаружу в ней такое стремление.

Просто старалась не зацикливаться на этом. Пусть так. Уже за счастье, что Мари не учинила скандал из-за свадьбы. Известие она приняла спокойно и даже благосклонно, на церемонии вела себя подобающе, без малейшего намёка на возражения. И дальше в нашем новом доме тоже в основном царил лад и покой. Мне было этого достаточно. Вполне. И всё же душа желала большего…

Мари улыбнулась мне в ответ и твёрдым шагом пошла к роялю. Скавронский приобрёл новый инструмент, белоснежный, сверкающий. Уже сам по себе этот рояль являл собой произведение искусства, притягивающее взгляды. А уж когда Мари уселась за клавиши, зал и вовсе утих. Многие из тех, кто присутствовал сегодня, присутствовали и год назад, в прежнем имении графа. Но даже те, кто не был, все без исключения знали об инциденте во время концерта — такие вести разлетаются быстро даже без цифровых технологий. Так что все затаили дыхание.

Сашка, точнее — Александр Куракин, с важным и беспристрастным видом занял место подле рояля и опёрся на инструмент одной рукой, подражая известным оперным певцам. В этот момент он выглядел почти взрослым. Да и моя девочка тоже как-то заметно выросла всего за год. Сейчас я не узнавала в этой Мари ту, с которой познакомилась не так уж давно. Она вытянулась ростом и окрепла характером. А сейчас так и вовсе вела себя как настоящая светская барышня.

Мари коснулась клавиш, взяла первый аккорд. Я инстинктивно прижала ладонь к груди, вторую мою сжимал Алексей Дмитриевич. Мы сидели рядом на первой ряду. Даже не разговаривая, мы словно общались на другом, на внетелесном уровне, и я «слышала», как он молится за Мари, за всех нас.

— Тихая ночь, дивная ночь! — затянул Сашка высоким пронзительным голосом, точно ангел. — Светлый луч над Вифлеемом горит, светом любви озаряя весь мир…

Я слушала каждую ноту и внутренне восхищалась. Мастерство Мари в игре на рояле превзошло даже самые смелые ожидания. Она была музыкантом, что называется, «от бога». Несомненно, талант к музицированию был дарован ей свыше, как Сашке Куракину — ангельский голос.

— Сын Божий в мир нисходит к нам. Радость вечная с Ним. Радость вечная с Ним!..

Я ощутила, как ладонь Алексея Дмитриевича сжала мои пальцы чуть сильнее, и повернулась к нему. Мы обменялись взглядами, которые сказали за нас всё — мы оба гордились нашей девочкой, оба были непередаваемо счастливы в тот момент.

Внезапно губы графа едва заметно шевельнулись, и я прочла по ним беззвучное: «Спасибо». Я едва не расплакалась. Сердце забилось часто-часто.

Господи, неужели всё это происходит со мной? Неужели всё это — моё?..

Я обернулась через плечо и окинула взором сидящих гостей. Все они смотрели на сцену, не отрываясь. Мой взор остановился на княгине Куракиной — она тоже зачарованно следила за выступлением. Затем на секунду задержался на лице моего батюшки — Сергее Степановиче Некрасове. Ему стало заметно лучше в последнее время, и он всё-таки сумел выбраться в гости. Потом встретилась глазами с тётушкой — Юлией Степановной. Именно после её письма, казалось, рухнула моя жизнь, причём рухнула в прямом смысле слова. Но там, где заканчивается что-то одно, непременно начинается другое. Продолжение этой истории оказалось более счастливым, чем кто-либо мог себе представить. Тётушка улыбнулась и украдкой перекрестила меня.

— Тихая ночь, дивная ночь!.. — раздавалось со сцены.

Мелодия лилась и обволакивала наши сердца, наши души. Это было воистину волшебное мгновение чистой любви.

Как только Мари закончила играть, зал взорвался аплодисментами. Пришлось ненадолго разнять наши руки с Алексеем Дмитриевичем, но только для того, чтобы воздать должное нашим маленьким восхитительным дарованием.

Внезапно, когда аплодисменты ещё не стихли, Скавронский наклонился ко мне и прошептал:

— Я люблю тебя, Анна.

— Я люблю тебя, Алексей, — прошептала в ответ.

— Ты сделала меня счастливым.

Я качнула головой:

— Это ты делаешь счастливой меня и Мари. Каждый день.

— И я готов продолжать столько, сколько у меня хватит сил.

— Надеюсь, у тебя хватит сил на ещё одного человека? — вдруг вырвалось у меня, хотя я не хотела сообщать графу об этом именно так.

Он понял не сразу мою реплику, его лицо застыло в нерешительной улыбке. Тут подбежала Мари, и нам пришлось прервать разговор.

— У меня получилось! — воскликнула малышка. — У меня получилось, мама!

После собственных слов она замерла и смутилась. Глаза забегали, словно Мари произнесла бранное слово. Но на самом деле она произнесла лучшее слово на свете!

— У тебя получилось, доченька, — ответила я и всё-таки не смогла сдержать слёз. Одна слезинка покатилась по щеке. Я крепко-крепко обняла Мари: — Ты была восхитительна, моя родная.

— Мама… — шепнула она мне в шею.

Тут нас неожиданно отвлёк хор людских голосов:

— Браво! Бис! Бис! — зрители просили повторить номер.

Я глянула Мари — она была растерянной и тоже боролась со слезами, словно все силы уже покинули её.

— Сыграешь ещё разок, милая? — спросила я.

Мари кивнула и произнесла:

— Только вместе с тобой.

— Конечно… — я просто не поверила своим ушам, но взяла её за руку, и мы вместе пошли к роялю.

Сели рядом. Прежде чем начать играть, я повернулась к графу, и по глазам его поняла, что он уже осознал новость. На его ресницах застыли так и невыплаканные слёзы счастья.

В четыре руки мы с Мари принялись играть. Снова полилась та же мелодия, только ещё богаче и насыщеннее. Сашка запел:

— Тихая ночь, дивная ночь!..

Через секунду уже весь зал подхватил:

— Светлый луч над Вифлеемом горит, светом любви озаряя весь мир…