Выхожу из такси, поправляя одной рукой голубое коктейльное платье на бёдрах, а второй крепко держу пакетик с коробкой домашнего тортика. Сама сегодня испекла, решила мужу на работу взять, порадовать. Он сладкое любит.

Чуть пошатываясь на непривычно высоких для меня каблуках, иду в сторону бизнес-центра. Белоснежные волосы развивает ветер. Они разлетаются и неприятно прилипают к губам, накрашенным блеском. Сегодня я совсем не в своём образе. Для меня привычней строгая юбка карандаш, рубашка, пиджак и аккуратные туфельки на небольшом каблуке. Именно в таком виде я ежедневно выхожу на работу в школу.

Но сегодня муж настоял, чтобы я надела именно этот наряд на неформальную встречу с его бизнес-партнёрами. Я, конечно, сопротивлялась, но если для Тёмы так важно, чтобы его жена выглядела эффектно, то я могу поступиться своими принципами.

Подхожу к главному входу и бросаю беглый взгляд на часы. Шесть вечера.

— Чёрт, а где Тёма? Договорились же ровно в шесть, — шиплю, и из кармана сумки достаю мобильный.

На нём два пропущенных от мамы. Сердце сразу падает в пятки. Неужели опять что-то случилось?!

Но прежде, чем набрать ей, открываю переписку с мужем, чтобы маякнуть ему, что я уже на месте. Пролистываю наш чат и недовольно цокаю.

— Вот же, — сжимаю от злости телефон и морщу носик.

Оказывается, мы договаривались на семь. Я весь день как белка в колесе крутилась, дополнительные уроки французского с моими учениками, уборка дома, готовка, потом ещё этот дурацкий наряд. Как итог в голове всё перемешалось.

Но это не самое страшное, что может случиться, посижу в кабинете Тёмы часик. Подожду пока он закончит. Поправляю лямку сумки на плече и, набрав маме по телефону, захожу внутрь бизнес-центра.

— Алло, доченька, привет, — голос мамы как всегда немного уставший, вымотанный.

— Мамуль, ты звонила? — обеспокоено спрашиваю. — Прости в такси была, не слышала. Что-то случилось?

— Нет, ничего страшного, — слышу в голосе улыбку. — Хотела спросить, как у тебя дела? Как твои непоседы?

— Все хорошо, мам, — отвечаю маме ипараллельно киваю сотрудникам компании моего мужа. — Сегодня вообще молодцы, новые слова учили.

— Рада слышать, — мама замолкает на секунду, а затем вздыхает. — А я вот внуков всё жду. Неизвестно, сколько мне с моим-то диагнозом осталось...

Сжимаю трубку так, что костяшки пальцев белеют.

— Мам, пожалуйста, не говори так. Врач сказал, прогноз хороший. И Тёма... Тёма пока не готов к детям.

Но мама, словно не слыша, продолжает:

— Сегодня была у врача. Назначили еще курс капельниц... А пенсия моя, ты знаешь...

— Не волнуйся, — поспешно перебиваю я. — Тёма поможет, как всегда. Он уже нашел в столице хорошую клинику. Если всё сложится, на следующей неделе поедем на обследование. Да и с капельницей он поможет.

— Какого ты золотого человека нашла, дочка. Такого доброго, заботливого... — мама расплывается в благодарностях.

Маме Тёма понравился с первого взгляда, едва я их познакомила год назад. Её покорила сама картина: двадцатитрехлетний юноша, уверенно управляющий собственной IT-компанией. В её глазах он был воплощением идеала: перспективный, успешный, с обаятельной улыбкой и старомодными галантными манерами. Он окружил меня таким плотным коконом заботы, что уже через месяц, в ресторане на берегу залива, моё «да» сорвалось с языка само собой.

Свадьбу он не захотел — назвал пышное торжество «пафосом для дураков». Я не спорила; важен был он, а не ритуал. Поэтому мы ограничились красивой росписью, на которой присутствовали лишь мы двое и моя мама. Его отец, владелец нескольких компаний за границей, так и не приехал — и за весь год я ни разу его не видела. История с матерью Тёмы оставалась загадкой, смутным пятном в прошлом. Всё, что я знала — что его с детства воспитывал один отец.

— Да, мамуль, мне повезло, — подтверждаю, расплываясь в улыбке. — У нас, кстати, через три недели годовщина свадьбы. Помнишь?

— Ох, девочка моя, уже целый год прошёл, — вздыхает мама. — Как же быстро летит время.

Подхожу к приёмной мужа и тихонько заглядываю. Секретаря на месте нет, приёмная пустая.

— Мам, я сейчас к мужу пришла. Давай я тебе позже перезвоню. Хорошо?

— Конечно, — отвечает мама. — Передавай привет зятю.

Отключаю звонок и кладу телефон в сумочку. Прохожу в приёмную. Дверь в кабинет мужа приоткрыта. Оттуда доносятся приглушённые голоса. Подхожу ближе. Хочу дёрнуть за ручку, но замираю.

— Неужели у тебя получилось одурачить эту девчонку? — по голосу узнаю лучшего друга мужа, Никиту.

— А я тебе говорил, что спорить со мной себе дороже, — нагло ухмыляется муж. — Так что через три недели прошу привезти новенькую бэху ко мне в гараж.

— Годовщина уже через три недели? — удивляется Никита.

— Ага, — аж причмокивает Артём.

— А потом, что с девчонкой будешь делать?

— Та хер его знает, — слышу, как муж ставит стакан, скорее всего с виски, на стеклянный столик. — Можешь себе забрать, если нравится.

— Не, братишка, такие пресные и невинные не в моём вкусе, — смеётся Никита.

— Думаешь я с кайфом этот год прожил? — смеётся муж. — Да, мне домой тошно было возвращаться каждый день.

— Неужели всё так плохо?

— Спектакль неумелого актёра, — фыркает Артём. — Знаешь, как тяжело было возвращаться каждый день к этой «идиллии» после настоящего секса со Светкой-секретаршей прямо здесь, на столе? Каждый раз рисковал, что спалит.

— Она у тебя дурочка влюблённая, — хмыкает Никита. — Простила бы. Я видел какими глазами она на тебя смотрит.

— Ещё бы в постели что-то умела, а не только глазками хлопать.

После этих слов торт из моих рук просто выпадает и с треском разбивается об пол. В кабинете мужа слышатся шаги.

Я не двигаюсь. Не могу пошевелиться. Ноги будто приросли к полу, залитому кремом и бисквитом.

Дверь распахивается, и на пороге появляется Артем.

— Ева? Что это? — его голос фальшиво-спокоен.

Я медленно поднимаю на него глаза. В моем взгляде — не слезы, а лед.

— Это твой торт, Артем, — говорю я совершенно бесстрастно, и со всей силы отвешиваю муженьку смачную пощёчину.

Развернувшись на каблуках и, взмахнув волосами, иду в сторону выхода.

— Стой, — муж грубо хватает меня за предплечье. — Остановись, Ева!

— Не трогай меня, — рычу и выдёргиваю руку из его крепкого хвата.

Я почти бегу к выходу, каблуки предательски подворачиваются. Он настигает меня за пару шагов до двери, резко хватает за плечо и с силой разворачивает к себе. Его руки сжимают мою талию, притягивая так близко, что наши лбы почти соприкасаются.

— То, что ты слышала это всё блеф, — шепчет и носом проводит по моей щеке. — Я люблю только тебя, девочка моя.

Он нагло опускает ладонь с талии мне на ягодицы и по-хозяйски сжимает.

— Я это делал ради нас с тобой, — шепчет мне на ухо, прикусывая мочку. — Я вру Никите, чтобы выиграть машину.

Недовольно хмыкаю и со всей силы отталкиваю мужа в сторону.

— Отойди от меня, — рычу, чувствуя, как по щеке катится горькая слеза. — Я не верю тебе!

— Перестань, придумывать глупости, Ева, — пальцем вытирает слезу. — Хватит меня позорить.

И в этот миг всё обрушивается на меня лавиной. Не только его слова — циничные, похабные. А всё. Год жизни. Год лжи. Я доверяла ему. Он был моим первым мужчиной. Я закрывала глаза на многое в наших отношениях, в том числе и на то, что я ни разу не испытала с ним настоящий оргазм. Приходилось доводить себя до пика пальчиками, пока муж мылся в душе. Стыдно было жутко. А он, выходит, просто ко мне равнодушен был. Настоящих баб у него полно.

Сволочь!

От этих мыслей аж тошнит.

— Не трогай меня, — выдыхаю. Голос срывается. — Все. Конец.

Отталкиваю его и бегу по коридору. Каблуки подламываются, но я не падаю.

— Ева! Стой! — орет он сзади. — Я же знаю, что ты приползёшь ко мне на коленях потом.

— Не подходи ко мне! — ору, влетаю в лифт и долблю по кнопке. — Я тебя ненавижу!

Двери закрываются. Он остается снаружи. А я в пустой железной коробке, и меня наконец-то разрывает рыданиями.

Шмыгаю носом и достаю из сумки салфетку, протирая влажные от слёз щёки. Макияж весь поплыл, выгляжу, наверное, просто чудовищно.

Выхожу на улицу, все еще пошатываясь на этих дурацких шпильках. Встречный ветер бьет в лицо — прохладный, резкий. Я закрываю глаза и подставляю ему свое красное, заплаканное лицо. Ветер смывает всю эту дрянь, всю ложь. Дышу глубоко, глотаю этот холодный воздух. В голове потихоньку проясняется. Слезы еще не высохли, но внутри уже не бушует ураган, а просто воет тоска.

Не помню, как доезжаю до нашего дома. Поднимаюсь на второй этаж. Достаю из шкафа чемодан, раскрываю его и кидаю вещи из шкафа. Замираю, сжимая кофточку, и оседаю на диван.

Мне сейчас некуда идти… У мамы больное сердце, если я приду в таком виде, её может хватить удар от шока. Я сама на нервах и не смогу ей в моменте ничем помочь. Подруг у меня в этом городе так не появилось. Можно переночевать в гостинице пару дней, а потом что-то придумать, но это сильно ударит по моему бюджету.

Босиком прохожусь по раскиданному белью, вытираю мокрый нос и спускаюсь на кухню, выпить стакан воды.

Всё сегодня верх дном…

Делаю глоток прохладной воды и прикрываю глаза. На мгновение мне кажется, что на втором этаже хлопнула дверь и послышались шлепки босых ног. Я вздрогнула и обернулась. Звук прекратился.

— Уже галлюцинации начались от стресса, — выдыхаю, вцепившись ладонями в столешницу.

Из мыслей меня вырывает телефонный звонок. Прикусив нижнюю губу, поднимаю трубку.

— Да, слушаю, — говорю устало.

— Ева Александровна? — слышу серьёзный мужской голос.

— Всё верно.

— Меня зовут Анатолий Николаевич, я лечащий врач вашей мамы, — сердце пропускает удар, по спине бегут мурашки.

— Что-то случилось?

— Ева Александровна, у нас плохие новости. Результаты ЭКГ и анализ на тропонин показывают, что состояние Нины Георгиевны ухудшилось. Ее нестабильная стенокардия прогрессирует. Риск инфаркта в текущем состоянии очень высок.

— Но как?! Она же вроде чувствовала себя лучше...

— К сожалению, это коварная болезнь. Назначенной терапии уже недостаточно. Нужна срочная коронарография — это исследование сосудов сердца. Если обнаружатся критичные сужения, возможно, понадобится стентирование. Я настоятельно рекомендую сделать это как можно скорее.

— Хорошо... что нужно делать?

— В частной клинике «Кардио» у меня есть возможность записать вас на послезавтра.

— Записывайте, — выдыхаю, крепко сжав мобильный в руке.

— Хорошо, — подтверждает врач. — Послезавтра на шесть вечера. Полный прайс вам вышлет администратор сообщением.

— Спасибо, — отключаю звонок и опускаю голову вниз.

Сообщение с ценами на услуги приходит мгновенно. Я пролистываю и устало тру переносицу. Сейчас у меня нет таких денег на счету… Можно попросить в бухгалтерии на работе, чтобы выплатили мне аванс раньше на пару недель. Объяснить ситуацию. Но даже этого хватит только на обследование, а если понадобится стентирование? Без мужа мне никак не оплатить лечение мамы.

Снова слышу сзади себя шаги и резко разворачиваюсь, открыв рот.

Со второго этажа спускается мужчина. Он замирает на полпути, и кажется, так же поражен моим присутствием, как и я — его. На нём чёрные брюки и белоснежная рубашка, с расстегнутыми двумя верхними пуговицами. Ткань обтягивает мощный торс, намечая каждый мускул на груди и плечах. Рукава закатаны до локтей, обнажая сильные, прожиленные предплечья, загорелые и покрытые легкой сетью вен.

Но главное — его лицо. Резкие, словно высеченные из гранита черты, твердый подбородок, коротко стриженные темные волосы с проседью на висках. И взгляд. Темный, тяжелый, пронизывающий. Он изучает меня, мои заплаканные глаза, растрепанные волосы, мое дурацкое голубое платье.

Неужели это…

Задыхаюсь. Сердце колотится где-то в горле. Передо мной стоит... Мой свёкор?! Тот самый, которого я видела только на фотографиях.

Он спускается с лестницы и подходит ко мне. Нас разделяет один лишь стол.

Он не похож на Тёму. Совсем. Он намного выше, волосы чёрные, как смоль и взгляд такой... пронизывающий. Чувствую себя полной дурой в этом дурацком платье, с размазанной тушью и растрепанными волосами.

Хотя какая к чёрту разница. Мне больше не нужно на него производит впечатление примерной невестки.

— Ева, — произносит он мое имя. Голос низкий, спокойный. Властный. — Похоже, у тебя был тяжелый день.

Я могу только кивнуть, сжимая в потных ладонях телефон.

— Я... я просто за вещами, — бормочу. — Сейчас соберусь и уеду.

— Куда? — спрашивает он просто. Один единственный вопрос, от которого у меня перехватывает дыхание.

— В... в гостиницу.

Он медленно качает головой, и его взгляд скользит по моему лицу, по дрожащим рукам.

— В гостиницу в таком состоянии? Не лучшая идея. Поедешь ко мне. В загородный дом. Успокоишься, придешь в себя.

Меня будто током бьет.

— К вам? Нет, что вы... я не могу... это как-то неправильно.

— Неправильно — ночевать одной в номере, когда ты вся трясёшься, — парирует он, и в его голосе слышится легкая насмешка. — А у меня большой дом, и я давно хотел познакомиться с женой сына. Хотя, судя по всему, знакомство вышло так себе.

Он делает шаг вперед.

— Почему вы... здесь, Всеволод Аркадьевич? — спрашиваю я, пытаясь отвлечься и перевести дух.

— Прилетел сегодня из Швейцарии. По делам, на месяц. В моем доме сейчас клининг, вот и заехал сюда помыться и переодеться. Это, между прочим, тоже мой дом. Я его Артему отдал, когда он женился. Думал, семейное гнездышко будет. А этот дебил... — он резко обрывает, и по его лицу пробегает тень презрения. —...всё проебал, как всегда. Собирайся. Я даю тебе десять минут.

— Хорошо, — выдыхаю я.

«Что я делаю? — стучит в висках навязчивая мысль. — Еду к свёкру, которого вижу впервые? Это безумие. Но когда я смотрю на его спокойное, высеченное из гранита лицо, на эти широкие плечи, за которые, кажется, можно спрятаться от всего мира, мой внутренний ураган понемногу стихает. Он — как скала в шторм. А я сейчас — тонущий корабль. Мысли о пустой гостиничной комнате, о своих дрожащих руках и о сумме в смс от врача вызывают новую волну паники.

Нет мне сейчас однозначно нельзя оставаться одной, это просто сведёт меня с ума.

— Вот и умница, — он кивает и, поправив золотые запонки на рубашке, разворачивается к входной двери.

Я пулей взлетаю на второй этаж, срываю с вешалок какие-то джинсы, футболки, свитер и белье, сую все это в чемодан. Руки дрожат, не могу нормально молнию застегнуть. В голове каша. Полный бардак. Внутри тремор, сердце колотится, коленки дрожат…

Спускаюсь вниз, волоча чемодан. Я все еще в этом идиотском голубом платье и на каблуках. Не до переодевания.

Свёкор молча забирает чемодан из моих рук и жестом показывает на дверь. На улице стоит огромный черный внедорожник. Он открывает передо мной пассажирскую дверь.

— Садись в машину, Ева.

Когда я протягиваю руку, чтобы ухватиться за поручень, его ладонь накрывает мою. Крепко, уверенно сжимает, и от этого неожиданного прикосновения у меня перехватывает дыхание. Я замираю, словно кролик перед удавом. Его пальцы шершавые, теплые, и это тепло пронзает меня до самых костей.

Он не отпускает мою руку секунду, две, и за это время я успеваю поймать его взгляд. Он черный, тяжелый, пронизывающий насквозь. Мне кажется, он видит всё: и следы слез на моих щеках, и дрожь в пальцах, и ту пустоту, что разлилась внутри после предательства Артема. От этого взгляда по спине бегут мурашки, а в животе трепещут бабочки.

И сквозь это смятение я ловлю его аромат — тонкий, дорогой шлейф парфюма, в котором угадываются ноты кожи, древесины и чёрного перца. От этого сочетания его силы, тепла и этого запаха внутри у меня всё сжимается в тугой, трепещущий комок. Стыдно, неловко, но и... чертовски притягательно.

Едем в полнейшей тишине. Я смотрю в окно, пытаясь не реветь. В горле стоит ком. Так обидно, так больно, что хочется выть. Чувствую, как по щеке снова ползет предательская слеза, и резко смахиваю ее.

И тут я снова ловлю на себе его взгляд. Он смотрит на меня. Не постоянно, но часто. Тяжелый, изучающий. От этого взгляда по спине бегут мурашки.

Внезапно его правая рука срывается с руля и ложится поверх моей, сжимающей сумочку. Я вздрагиваю и инстинктивно пытаюсь дернуть руку. Но его ладонь придерживает мою. Большая, теплая. Шершавые подушечки пальцев начинают медленно, почти нежно гладить мою кожу. Вверх-вниз. И... черт возьми, это приятно.

— Не переживай, — говорит он тихо, не глядя на дорогу. — Всё наладится.

Я ничего не отвечаю. Не могу. Просто сижу и смотрю, как его сильная рука покрывает мою маленькую, дрожащую.

Наконец, мы сворачиваем за высокий забор и останавливаемся перед огромным домом. Я резко открываю дверь, почти выпадая наружу из этого огромного внедорожника.

Шатаясь на неудобных туфлях, обхожу машину.

— Я достану чемодан, — говорю я и тянусь к багажнику.

Каблук подворачивается на гравийной дорожке. Я с глухим стуком падаю на колени, ладонями в мелкие камушки. Платье заляпано пылью.

— Вот черт! — шиплю я, пытаясь подняться.

— Сильная и независимая? — его голос звучит низко и чуть насмешливо. Он берёт меня под локоть и помогает встать.

Его пальцы обжигают кожу. Я отряхиваюсь, поднимаю голову... и мир сужается до точки. До нас двоих. Мы так близко, что я вижу золотистые искорки в его карих глазах, чувствую его ровное, теплое дыхание на своих губах. Внутри все сжимается в тугой, горячий комок. Я должна отодвинуться, но ноги не слушаются.

Вижу каждую морщинку у его глаз, каждую серебристую ниточку в темных волосах.

Внутри всё сжимается.

— Пойдём, — он легонько подталкивает меня, приобняв за талию. — На улице холодно, а ты и так вся издергалась.

— Твоя комната, — бросает свёкор, ставя мой чемодан в просторной спальне. — Раздевайся и заходи в соседнюю дверь, я пока наберу ванну.

От этих двух слов по моему телу пробежал разряд. Я замерла, чувствуя, как горячая волна стыда заливает щёки.

— Что сделать? — прошептала я, надеясь, что ослышалась.

Всеволод медленно повернулся ко мне. Его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, скользнул по моему лицу, шее, груди, будто срывая с меня дурацкое голубое платье.

— Что непонятного я сказал? — поднимает бровь и снова насмешливо приподнимает уголки губ. — Ты упала и испачкалась, плюс ванна хорошо расслабляет.

Боже, кажется, я сама себе что-то нафантазировала, и сама же вляпалась в это.

Пока он скрывается в соседней комнате, я стою посреди незнакомой спальни, как истукан. Слышу, как с шумом бежит вода. Сердце опять колотится, как сумасшедшее. Что вообще происходит? Я в доме у свёкра, он набирает мне ванну, муж меня предал и унизил, ещё и это платье дурацкое! Поскорей бы от него избавиться.

Слышу его шаги. Он возвращается в дверной проем, опирается о косяк и скрещивает руки на груди. Смотрит на меня тем самым пронизывающим взглядом.

— Что у тебя случилось, Ева? Почему ты решила уехать от Артёма? — спрашивает он.

— Это уже не имеет никакого значения, — опускаю глаза в пол.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Пространство между нами исчезло. Чувствую тепло, исходящее от него, вдыхаю его терпкий аромат, от которого кружится голова.

— Врёшь, — его палец провёл по моей щеке, смахивая непрошеную слезу. Грубая кожа вызывала мурашки. — Говори. Или мне заставить тебя?

Делаю глубокий вдох, затем выдох. И потом всё вываливаю наружу. Про то, как приехала раньше и услышала разговор мужа с Никитой. Про пари на новую машину. Про то, что наш брак — фикция, а я — разменная монета. Голос срывается, когда дохожу до мамы. До её болезни, до денег, которых у меня нет... Слёзы, которые я пыталась сдержать всё это время, наконец прорываются наружу. Я всхлипываю, пытаюсь вытереть лицо, но они текут и текут.

И тут он подходит ко мне впритык. Медленно. Не говорит ни слова. Просто обнимает меня. Нежно, но в то же время так крепко, что у меня снова перехватывает дыхание. Я утыкаюсь лицом в его грудь, в мягкую ткань рубашки, чувствую его тепло и тот самый парфюм. И от этого объятия во мне что-то обрывается. Я плачу ещё сильнее, цепляясь за него, как утопающий за соломинку.

Он не торопит меня, просто держит, пока рыдания не стихают.

— Тебе нужно расслабиться, отвлечься от всего этого, — его руки медленно поднимаются и дёргают бегунок на молнии платья.

— Нет... я сама... — пытаюсь я запротестовать, хватая его за запястье.

— Не сопротивляйся, Ева. Ты сама хочешь этого, — хрипло, еле слышно произносит он.

Его пальцы медленно, не спеша, опускают молнию. Платье с шелестом сползает с моих плеч и падает на пол к моим ногам. Я стою перед ним в одном только лифчике и трусиках, чувствуя, как по коже бегут мурашки. От стыда... От того, как он на меня смотрит.

Затем он расстегивает лифчик. Одним движением. Грудь мягко выкатывается наружу.

Он приседает на корточки, его пальцы зацепляются за резинку моих трусиков. Он медленно стягивает их вниз, и его шершавые подушечки скользят по моей коже на бёдрах. Дыхание снова перехватывает.

Его тёмный взгляд пожирает меня, дюйм за дюймом, задерживаясь на груди, на изгибе талии, между дрожащих бёдер.

— Прекрасна, — хрипло произнёс он.

Прежде чем я успеваю что-то понять или сказать, он легко подхватывает меня на руки. Я вскрикиваю от неожиданности, инстинктивно обвивая его шею руками.

Он заносит меня в ванную комнату. Вода в ванной набрана почти до краёв, вся в пушистой белой пене. Он аккуратно опускает меня в тёплую воду.

— Лежи, — его голос бархатный, умиротворяющий. — Отдыхай.

Потом выходит, притворив дверь, оставив меня наедине со своими мыслями.

Я лежу в воде, прикрыв глаза. Тёплая вода смывает с меня всю усталость, всю грязь и все унижения, что скопились внутри. Мысли носятся вихрем: Артём, мама, деньги... и он. Всеволод Аркадьевич. Его властные руки, его насмешливый взгляд, его неожиданная нежность. Что ему от меня нужно?

Я лежу, может быть, минут двадцать, может, час. Время теряет смысл. Усталость наваливается такая, что кажется, я никогда не смогу отсюда выбраться. Я пытаюсь подняться, но руки и ноги не слушаются, они как ватные.

Из полузабытья меня выдёргивает стук в дверь.

— Ты жива там? — слышу его голос.

— Я... я не могу встать, — бормочу я в ответ, раздражаясь из-за собственной слабости.

Не говоря ни слова, он заходит в ванную. На нём лишь серые спортивные штаны, идеально сидящие на ягодицах. Смуглый, рельефный торс обнажён. Он наклоняется, сливает воду, а потом протягивает руку и помогает мне подняться.

Заворачивает меня в огромное, мягкое, тёплое полотенце, словно ребёнка, и снова поднимает на руки. На этот раз я даже не вздрагиваю, просто прижимаюсь к его груди. Он несёт меня обратно в спальню и укладывает на огромную кровать.

— Сейчас я принесу тебе ужин, — он крепко сжимает мою ладонь и проводит большим пальцем по нежной коже. Мы встречаемся взглядами, по телу словно разряд тока пустили, внутри всё замирает.

Но этот чувственный момент обрывает звонок моего мобильного. Устало перевожу взгляд на телефон, лежащий на тумбочке. Звонок от мужа…

Глаза сами собой поднимаются на Всеволода. Он не убирает руку. Его взгляд тяжёлый, спокойный, выжидающий.

— Тебе не обязательно отвечать, — говорит он тихо. — Ты никому ничего не должна.

Но что-то внутри меня, какая-то глупая, выдрессированная годами привычка, заставляет мои дрожащие пальцы потянуться к телефону. В голове сразу пробегает мысль, что муж способен начать давить на меня через маму. И только страх за неё подталкивает меня взять трубку.

— А... алло? — стараюсь говорить уверенно, но понимаю, что внутри всё трясётся.

— Где ты?! — рёв Тёмы оглушает меня. Я инстинктивно отдергиваю телефон. — Я тебя по всему городу ищу! Возвращайся, блять, немедленно домой, или твоей мамаше больше не нужны лекарства?

Прикусываю нижнюю губу до крови и сильнее сжимаю трубку телефона от злости, от волны агрессии, что рвётся наружу.

Не могу вымолвить ни слова. Просто слушаю этот поток грязи и ненависти. Краем глаза вижу, как сжимаются кулаки Всеволода. Он всё слышит.

В мгновение его терпение лопается. Одним плавным, но неотвратимым движением он забирает телефон из моей ослабевшей руки и подносит к уху.

— Артём, — его голос низкий, без единой нотки эмоции. — Твоё время для разговоров с Евой вышло.

Он не ждёт ответа. Просто кладет палец на экран, отключая вызов, и ставит телефон на беззвучный режим. В комнате снова повисает оглушительная тишина.

Свёкор внимательно смотрит на меня, просто сверлит тёмным взглядом.

— Молодец, — хрипло говорит он. — Ты посмотрела своему страху в глаза. В последний раз.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, смахивая слезу. Прикосновение обжигает.

— Теперь ты под моей защитой. Поняла?

Киваю, проглатывая горький корм, что застрял в горле.

— Я принесу тебе ужин.

— Нет, — выдыхаю я. — Я... я не хочу есть здесь, как умирающая. Я спущусь вниз.

Всеволод смотрит на меня с лёгким удивлением, которое тут же сменяется одобрительной искоркой в глазах. Он медленно кивает.

— Как скажешь.

Он выходит из комнаты, и я остаюсь одна. Эмоции накатывают новой волной. Денёк вышел очень напряжённым. Давно я не испытывала столько стресса за раз. От этих мыслей становится физически тошно.

На руке, где меня касался свёкор до сих пор бегают мурашки и от этого чувства внутри будто пожар разгорается. От него исходит какая-то дикая, животная энергия. Его руки... большие, сильные, с шершавыми подушечками пальцев. Мне так хочется утонуть в них, забыть обо всём, просто чувствовать их на своей коже.

Стряхиваю с себя эти дурацкие мысли и подхожу к чемодану. Достаю простое чёрное нижнее белье и длинную серую футболку, которую обычно использую как ночнушку. Переодеваюсь. Краем глаза цепляюсь за своё отражение в тёмном окне — бледное лицо, огромные, печальные глаза…

Спускаюсь по лестнице, ощущая как в нос проникает приятный аромат домашней еды. Живот начинает призывно урчать, напоминая, что я не ела ничего с самого утра.

Внизу, в огромной гостиной с панорамными окнами, накрыт стол. Всеволод деловито раскладывает по тарелкам спагетти болоньезе. Аромат просто с ума сводит.

— Садись, — говорит он, отодвигая для меня стул.

Присаживаюсь, положив на колени салфетку. Он ставит передо мной тарелку, затем наливает в мой бокал воду с лимоном. Он садится следом и пододвигает к себе свою тарелку. Первые пять минут мы едим в абсолютной тишине, нарушаемой лишь стуком вилки о тарелку и лёгким причмокиванием.

Как только последняя крошка исчезает с тарелки мужчины, он поднимает на меня взгляд и откладывает вилку в сторону.

— Я всегда знал, что мой сын вырос подонком, — начинают он, а я чуть ли не давлюсь от его слов. Кашляю и отпиваю из бокала воду. — Воспитанием занимались няни, мне было не до него. В молодости я был глуп. Его мать была певицей в клубе, куда я часто ходил. Красивая, яркая, пустая. Она родила, но я забрал ребёнка. Она много пила, постоянно вляпывалась в мутные истории с местными ублюдками. Я не мог оставить своего сына с ней. Артём характером в неё пошёл — такой же ветреный, безответственный.

Он делает глоток воды.

— Я дал ему всё. Часть компании, дом, деньги. Но наделённый властью болван — это опасно.

Медленно перевариваю услышанное. Значит мои догадки были верны, я и раньше подозревала, что мой муж ничего не добился сам. Но он говорил об обратном. Ещё с первого дня нашей встречи утверждал, что папа его бросил одного и ему бедному пришлось выкручиваться, прогрызая зубами путь в этот мир.

— Ты теперь под моей защитой. Можешь оставаться здесь столько, сколько нужно. С матерью я помогу. Деньги выделю, найду лучшего врача, — от его слов мурашки по спине.

Слёзы снова наворачиваются на глаза, но теперь — от благодарности.

— Спасибо, — шепчу я.

Я доедаю. Он встаёт, подходит к большому шкафу и достаёт оттуда бутылку вина.

— С моей винодельни в Тоскане, — говорит он, показывая этикетку. — Попробуешь? У него насыщенный вкус, нотки вишни и чёрного перца.

— Да, — соглашаюсь я. Почему бы и нет? Мой мир уже перевернулся с ног на голову.

Он наливает вино в большой бокал и протягивает мне. Я делаю глоток. На вкус оно... тёплое, бархатистое, с глубоким, чуть терпким послевкусием. Согревает изнутри.

— Нравится? — спрашивает он, наблюдая за мной.

— Очень.

— Тогда, может, спустимся? Покажу тебе кое-что.

— Что?

— Бильярд. Умеешь играть?

— Нет, — качаю голову.

— Научу, — его губы трогает лёгкая улыбка.

Мы спускаемся по винтовой лестнице, в просторный кабинет, находящийся на цокольном этаже. Одну стену занимают стеллажи с вином, другую — книжные шкафы. В центре — зелёное сукно бильярдного стола, освещённое лампой, которая отбрасывает мягкий, интимный свет. Полумрак и запах кожи, дерева и старой бумаги.

Всеволод ставит свой бокал на барную стойку и подходит к столу.

— Основные правила просты, — говорит он, взяв кий в руки. — Нужно забить свои шары в лузы. Вот так.

Он делает несколько точных, элегантных ударов. Шары со стуком раскатываются по сукну, и один за другим исчезают в лузах. Он двигается легко, мощно, его спина напряжена, мышцы сексуально перекатываются.

Не могу отвести глаз. Эта картина завораживает.

— Теперь твоя очередь, — он протягивает мне кий.

Я неуверенно подхожу. Он становится сзади меня.

— Вот так, — его голос звучит прямо у моего уха. Он наклоняется, его грудь почти прижимается к моей спине. Его большая, тёплая рука ложится поверх моей, поправляя хватку. — Пальцы здесь. Корпус прямо. Смотри на шар.

Я вся замираю. Его дыхание обжигает мою шею. Я чувствую каждую мышцу его тела, его тепло, его запах. Внутри всё сжимается и плавится одновременно.

— Теперь удар, — шепчет он.

Я делаю неуверенный толчок. Шар прокатывается и врезается в борт.

— Неплохо для первого раза, — он отпускает мою руку, но не отходит. Его ладонь скользит вниз, с моей руки на талию, и остаётся там, горячая и тяжёлая.

Он отходит к стойке, отпивает глоток вина, наблюдает, как я пытаюсь повторить удар. Его взгляд тяжёлый, оценивающий, заставляющий кровь бежать быстрее.

— Умница, — говорит он, когда у меня наконец-то получается закатить шар в лузу.

— Кажется это несложно, — я разворачиваюсь к нему лицом.

— Кем ты работаешь? — задаёт он вопрос, вальяжно облокотившись о барную стойку.

— Я учитель французского в школе, — отвечаю, и делаю глоток вина из бокала. Внутри всё опять трясётся, но только уже не из-за страха или обиды на мужа, а из-за этого взгляда, что пожирает меня.

— Учительница значит? — он делает глоток вина и ставит бокал на стойку. — Мне как раз нужен в компанию, которая работает на французский рынок, переводчик. Зарплата в несколько раз выше, чем у учительницы в школе, да и условия сама понимаешь.

— Вы предлагаете мне уволиться и переехать?

— Ты всё верно поняла, — кивает и приподнимает уголки губ в улыбке.

— Я не смогу оставить маму одну, — пожимаю плечами.

— Это не проблема, — говорит твёрдо. — Ну что, вернёмся к игре, — он кивает в сторону бильярдного стола.

Киваю и разворачиваюсь, склонившись над столом. Краем глаза замечаю, как свёкор подходит ко мне ближе. Я думаю, он снова будет поправлять мою руку. Но его ладонь проникает под мою футболку.

Шершавая и обжигающе тёплая рука, ложится мне на голую кожу ягодицы. Я замираю, не в силах пошевелиться, не в силах выдохнуть. Он мягко, почти невесомо сжимает её, и его пальцы опускаются чуть ниже, скользя к самым сокровенным, трепетным складочкам между ног.

Сердце стучит где-то в горле. В ушах шумит кровь. Я закрываю глаза, тону в этом прикосновении, в этом головокружительном, запретном ощущении. Он не делает резких движений. Он просто держит свою ладонь там, заявляя о своём праве, сжигая ткань моих трусиков и всю мою волю одним этим касанием.

Вся комната, весь мир сузились до этого пятна жара на моей коже и до его тяжёлого дыхания у меня за спиной.

Я не могу пошевелиться, не могу дышать. Каждый нерв в моем теле застыл в ожидании, а между ног пульсирует горячая, влажная волна стыда и возбуждения.

Он медленно, почти невесомо, проводит указательным пальцем по самой щели, прямо поверх трусиков. От этого прикосновения во мне все сжимается и тут же распускается горячим цветком. Я глухо вздыхаю, и мои пальцы бессильно разжимаются, выпуская кий. Он с глухим стуком падает на стол.

Всеволод поглаживает меня сквозь трусики, параллельно всё сильнее прижимаясь ко мне сзади, так что копчиком, я ощущаю упругий бугорок у него в штанах. Он проводит носом по моей шее, бесстыдно вдыхая аромат духов и геля для душа.

— Ты пахнешь страхом… и медом, — его низкий, хриплый голос прямо у моего уха заставляет меня вздрогнуть. — Пахнешь грехом. Я готов им захлебнуться.

Его губы прикасаются к моей шее, не поцелуй, а просто прикосновение, обжигающее кожу.

Его пальцы между моих ног отодвигают тонкую полоску кружевных трусиков в сторону. Я замираю, когда его шершавые подушечки касаются голой кожи. Он не спешит. Его большой палец упирается в мою промежность, а остальные пальцы скользят между моих ног, раздвигая сомкнутые, дрожащие половые губы. Чувствую, как киска начинает истекать соками. И оттого как легко его пальцы скользят по нежной плоти, у меня перехватывает дыхание. Он размазывает влагу, медленно, изучающе, проводя туда-сюда по всей длине моей щели, от самого низа до чувствительного бугорка наверху, который пульсирует от каждого прикосновения.

Я не могу сдержать тихий, прерывистый стон. Моя голова сама собой откидывается назад и находит его твердое плечо. Я упираюсь макушкой в него, глаза закрыты, и все мое существо сосредоточено там, внизу, где его пальцы творят со мной что-то невыносимо постыдное и блаженное. Я не сопротивляюсь. Мое тело, преданное и обманутое, жаждет этого внимания, этой ласки.

— Ты невероятно красивая, — шепчет мне в самое ухо, и его горячее дыхание заставляет мурашки бежать по спине. — Писечка вся влажная, пульсирует от каждого моего прикосновения.

Он прикусывает мочку моего уха, сначала нежно, а потом с легкой, возбуждающей болью. Я взвизгиваю и непроизвольно сильнее прижимаюсь к его руке.

— Что… что вы делаете? — вырывается у меня сдавленный, хриплый шепот. — Зачем?

— Я показываю тебе, чего ты на самом деле достойна, девочка моя, — его голос звучит властно и в то же время нежно. — Ты заслуживаешь нежности. Ты заслуживаешь, чтобы к тебе прикасались вот так.

И в этот момент его средний палец, скользкий от моей влаги, находит узкое, трепетное отверстие и медленно, неумолимо входит в меня.

Я издаю резкий, задыхающийся звук. Он замирает на пару секунд, а затем начинает медленно двигаться внутри, задевая эрогенную точку на входе. Тихий, хлюпающий звук моей собственной возбужденной плоти, сводит с ума. Я чувствую, как внутри все сжимается вокруг его пальца, цепляется за него, и сладкие, горячие волны удовольствия начинают расходиться по низу живота.

Он достаёт из меня палец, и быстрым, резким движением разворачивает меня к себе лицом.

Его руки берут меня за талию, и он притягивает меня так близко, что я чувствую каждую мышцу его торса через тонкую ткань футболки.

Мы стоим, дышим друг другом, лоб в лоб. Его темные глаза смотрят прямо в мои, видят всю мою растерянность, весь стыд и дикое, неконтролируемое возбуждение.

— Ты невероятно страстная девочка, — говорит он, и его губы почти касаются моих. — Вся твоя правильность, вся эта скромность — просто обертка. А внутри — огонь.

Он опускается на колени передо мной и, приподняв футболку, берется за резинку моих трусиков, медленно, не отрывая от меня взгляда, стягивая их вниз по моим ногам. Они падают на пол. И я остаюсь абсолютно голенькой, там, внизу.

— Прекрасна, — хрипло повторяет он, и его язык облизывает губы.

Он кладет свои сильные, теплые ладони на мои бедра и мягко, но настойчиво разводит их в стороны. Потом наклоняется вперед. Его губы горячие, влажные, прикасаются к внутренней стороне моего бедра. Он целует медленно, мучительно долго, продвигаясь все выше и выше, к самому источнику жара и влаги. Я машинально сжимаю ноги от возбуждения, чувствуя, как между ними буквально потоп. Но он тут же раздвигает их обратно.

Склонившись, языком он проходится по моим складочкам. Его губы прижимаются к моему клитору, а потом язык, широкий, плоский и невероятно горячий, проходит снизу вверх, раздвигая губы, собирая мою влагу.

Я громко, бессвязно всхлипываю и хватаюсь руками за край бильярдного стола.

Его язык не останавливается. Он находит ритм — быстрые, точные движения кончиком по самому чувствительному бугорку, заставляя меня выгибаться и стонать все громче. Одновременно его рука проникает под мою футболку. Его ладонь, грубая и тяжелая, сжимает мою грудь, больно, по-хозяйски, заставляя сосок затвердеть в тугую, болезненную точку. Боль смешивается с наслаждением, и от этого коктейля в голове мутнеет.

Его нос утопает в моих мелких волосках, его язык проникает все глубже, лаская и стимулируя каждую складочку, каждую нервную окончание. Он пьет меня, как дорогое вино, и я чувствую, как внутри меня нарастает невыносимое, сладкое давление. Волны удовольствия становятся все сильнее, все ближе друг к другу.

Два его пальца, все еще скользкие, легко входят в меня, заполняя меня, находя внутри ту самую точку, от которой все мое тело вздрагивает и бьется в конвульсиях.

Это слишком. Мое тело разрывается на части. Дикий, неумолимый оргазм вырывается из меня с оглушительным, сдавленным криком. Я дергаюсь, бьюсь о стол, мои ноги подкашиваются. Но он крепко удерживает меня за бёдра.

Его лицо все еще прижато к моей киске, его пальцы все еще внутри, продлевая спазмы, выжимая из меня последние капли этого ослепительного, постыдного блаженства…

Облокотившись о бильярдный стол, стою прерывисто дыша. Ноги дрожат. Внутри ураган. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди от удовольствия и от… осознания, что до первого настоящего оргазма в моей жизни меня довёл мой свёкор. Мужчина, с которым я только сегодня познакомилась.

Чувствую, как Всеволод медленно поднимается с колен, его тень накрывает меня целиком.

Он не говорит ни слова. Его руки, сильные и властные, скользят под мою спину и под колени. Он подхватывает меня и усаживает на самый край стола. Ощущение, будто я выпила ни бокал, а литр вина. Опираюсь руками о стол позади себя и крепко удерживаюсь, чтобы не упасть.

Серая футболка бесстыдно задралась до самого верха бёдер, обнажая всю мою нижнюю часть.

Смотрю на свёкра затуманенным, еще не отошедшим от блаженства взглядом. И мое сердце вдруг замирает, а потом срывается в бешеную скачку. Его пальцы тянутся к шнурку на его собственных серых спортивных штанах.

«Нет... — проносится в моей голове паническая мысль. — Он не может... Я думала... я думала все закончится только этим... только ласками...»

Но он уже спускает штаны вместе с боксерами одним резким движением. И передо мной предстает он. Его член. Огромный, мощный, находящийся в состоянии полной, напряженной эрекции. Он кажется мне просто чудовищным, таким толстым и длинным, что у меня перехватывает дыхание от одного вида. Кожа на нем темная, натянутая, весь ствол увит толстыми, пульсирующими венами. Он проводит по нему ладонью, от основания к кончику, и я вижу, как обнажается розовая, блестящая от влаги головка, крупная и угрожающая.

Я не могу отвести глаз. Мой рот приоткрывается в немом шоке.

— Он... он такой большой, — вырывается у меня сдавленный, испуганный шепот.

Всеволод издает низкий, похожий на рычание звук, в котором слышится и торжество, и нетерпение.

— Уверен, ты сможешь его принять, моя маленькая, — шепчет он.

Мужчина подходит ближе. Его руки ложатся на мои колени, с силой раздвигая их еще шире. Я беспомощно повинуюсь, чувствуя, как обнажаюсь перед ним еще больше, становясь абсолютно уязвимой. Он направляет свой член ко мне. Горячий, как раскаленное железо, он скользит не внутрь, а снаружи. Он проводит им по моим все еще влажным, чувствительным после оргазма половы губкам, вверх и вниз, дразня и лаская. Шершавая кожа его ствола трется о мой напряженный клитор, и я вздрагиваю, издавая короткий, прерывистый стон.

Пятки упираются в край стола, я закидываю голову назад, и мои волосы рассыпаются по зеленому сукну. Глаза закрываются. Я не в силах смотреть. Я только чувствую. Чувствую этот горячий, пульсирующий бархат у самого входа в меня. Чувствую, как все мое тело сжимается в ожидании, одновременно страшась и желая этого проникновения.

— Всеволод... — бормочу я.

Он не отвечает. Вместо этого его руки срывают с меня футболку одним резким движением. Прохладный воздух касается моей горячей кожи. Затем его пальцы щелкают по застежке моего лифчика. Он сбрасывает и его. И вот я сижу перед ним полностью обнаженная, дрожащая, прижатая к краю стола его телом.

Его взгляд, тяжелый и голодный, скользит по моей груди. Он наклоняется, и его губы смыкаются на одном соске, а большая, шершавая ладонь сжимает другую грудь. Он не нежен. Он сжимает ее сильно, почти до боли, по-хозяйски, заявляя свои права. Я всхлипываю, и от этого смешения боли и наслаждения в глазах темнеет.

И в этот момент, пока я полностью захвачена ощущениями в груди, он находит вход. Головка его члена упирается в мою растянутую влажностью и предыдущей лаской плоть.

— Расслабься, — рычит он прямо в мою грудь.

Но я не могу. У меня не получается. Я вся напряжена, как струна. Он делает первый, решительный толчок.

Боль. Острая, разрывающая боль. Я вскрикиваю, и мои пальцы впиваются в сукно стола. Он огромный. Он заполняет меня всю, упирается куда-то в самое нутро, распирает изнутри. Слезы выступают на глазах.

— Больно... — плачу я, пытаясь отодвинуться. — Пожалуйста, аккуратней...

Но он уже вошел во вкус. Его терпение лопнуло. Он не слушает. Его руки хватают меня за бедра, притягивая еще ближе, лишая меня всякой возможности отступления. И начинает двигаться. Сначала медленно, но с каждым толчком все глубже, все увереннее. Боль смешивается с непривычным, странным чувством наполненности. И понемногу, по мере того как мое тело приспосабливается к его размерам, боль начинает отступать.

Его мощные бедра бьются о мои, его живот шершавой кожей трется о мою лобковую кость. Звук наших тел — влажный, причмокивающий, постыдный и невероятно возбуждающий. Я перестаю кричать от боли и начинаю стонать. Сначала тихо, несмело, а потом все громче и импульсивней.

Он ускоряется. Его темп становится неумолимым, яростным. Он будто хочет проникнуть в самую мою суть, завладеть ею полностью. Одна его рука по-прежнему сжимает мою грудь, другая цепляется за мое бедро, помогая ему задавать этот дикий, животный ритм.

И со мной происходит что-то необъяснимое. Там, внизу, где сначала была только боль, начинает разгораться огонь. Сладкие, горячие волны удовольствия, которые я почувствовала от его языка, возвращаются, но теперь они в десятки раз сильнее. Они исходят из самой глубины, из того места, куда он упирается своим членом. Мое тело, предательски начинает отвечать ему, двигаться навстречу, желать этих грубых, глубоких толчков.

— Да... — вырывается у меня внезапный стон.

Всеволод рычит в ответ, ощущая, как я отдаюсь. Его движения становятся еще более стремительными, почти бешеными. Он наклоняется, его губы прикусывают мою шею, и это последняя капля.

Внутри меня все сжимается, а потом взрывается. Второй оргазм, гораздо более мощный и всепоглощающий, чем первый, сносит мне голову. Я кричу, мое тело бьется в конвульсиях, не в силах выдержать этого шквала ощущений. Я чувствую, как он напрягается внутри меня, его толчки становятся хаотичными, и он с громким, хриплым стоном изливается мне на живот горячим потоком.

Он замирает на несколько секунд, весь вес его тела давит на меня.

Он отступает на шаг, его грудь тяжело вздымается. Он смотрит на меня, на мое разгоряченное, покрытое испариной тело, на мои закрытые глаза и полуоткрытые в немом блаженстве губы. Затем его рука обхватывает его все еще твердый член, и он проводит несколько резких движений, выплескивая оставшееся семя на мой лобок. Густая, теплая жидкость растекается по моей коже, и я вздрагиваю от этого финального, влажного прикосновения.

Я не могу пошевелиться. Не могу открыть глаза. Я просто лежу на столе, вся залитая им, с его запахом в ноздрях и с диким, сладким опустошением внутри. Год брака, и я ни разу не испытала ничего подобного. Никогда. А этот мужчина, мой свёкор, за один вечер подарил мне два оргазма, показав мне ту самую пропасть страсти, о существовании которой я даже не подозревала.

Веки тяжелые, тело ноет приятной, глубокой усталостью. Я слышу, как Всеволод тяжело дышит, опершись руками о стол по бокам от меня. Склонившись, он подхватывает меня за талию, приподнимает и прижимает к себе. Моё обнаженное, хрупкое тело прижато к его груди, к его мощному, разгоряченному телу, с которого еще капают мелкие капельки пота. От этого контраста — его невероятной силы и моей полной беспомощности — у меня перехватывает дыхание.

Он не отпускает меня, а просто держит, позволяя мне почувствовать его тепло и биение сердца. Тёплой, большой ладонью он ласково поглаживает мои растрёпанные белоснежные волосы, нашёптывая на ушко нежности.

— Какая же ты красивая, — его голос низкий, бархатный, без следов недавней хрипоты. — И какая же ты сильная девочка.

Я не могу произнести ни слова. Просто утыкаюсь лицом в его шею, вдыхая его запах — смесь дорогого парфюма, пота и секса. Этот здоровенный, брутальный мужчина, который только что брал меня с такой яростью, сейчас превратился в самого ласкового и доброго кота. И это противоречие сводит меня с ума еще сильнее.

— Пойдём в джакузи, — говорит он тихо. — Выпьем вина, поговорим.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд уже не такой тёмный и хищный, он нежный, ласковый, добрый.

— Ева, прости, если я был слишком настойчив. Слишком быстр. — Он проводит пальцем по моей щеке. — Я просто не мог сдержаться. Увидеть тебя такую... И знать, что этот недоумок...

Я прерываю его, неожиданно для себя улыбаясь. Мои губы дрожат, но внутри разливается странное, теплое спокойствие.

— Я понимаю, — шепчу я. — Все в порядке. Я... я сама не сопротивлялась.

Он отвечает улыбкой, и в его глазах зажигаются золотистые искорки. Он берет меня за руку. И мы, абсолютно голые, как Адам и Ева, выходим из бильярдной и идем по коридору в его приватную спа-зону.

Я не могу поверить в происходящее. Свёкор. Отец моего мужа. И мы с ним… Боже, сейчас даже подумать об этом стыдно. Но при этом каждая клеточка моего тела кричит, что ему нравится то, что происходит. Что ему хорошо. Что он хочет этого снова и снова.

Спа-зона огромна. В центре — джакузи, в котором уже плещется вода, подсвеченная мягким голубым светом. Всеволод помогает мне залезть в теплую, бурлящую воду. Я погружаюсь с наслаждением, чувствуя, как напряжение понемногу уходит из мышц.

— Устраивайся, — говорит он, наливая в большой бокал вино из стоящей рядом бутылки. — Я сейчас.

Он выходит и через пару минут возвращается с деревянной доской, на которой искусно разложены нарезанные фрукты, сыр и орехи. Ставит ее на край джакузи и залазит в воду, сев рядом со мной. Его бедро касается моего под водой. Он протягивает мне бокал.

— За нас, — говорит он просто.

— За нас, — тихо повторяю я, и мы чокаемся. Вино согревает, его вкус кажется еще насыщенней и глубже.

Несколько минут мы молча пьем вино, слушаем, как бурлит вода, и смотрим друг на друга. Атмосфера волшебная, нереальная.

— Мое предложение о работе все еще в силе, — начинает он, прервав молчание. — Подумай о нем серьезно. Твоей маме будет лучше на юге Франции. Там прекрасные кардиоклиники и мягкий климат. Я все организую.

Я вздыхаю, отставляя бокал.

— Всеволод, это все так быстро... Я не могу вот так взять и бросить школу. У меня ученики, ответственность...

— Я не настаиваю, — мягко говорит он. — Но предлагаю компромисс. Через пару недель я улетаю туда по делам. Поехали со мной. Всего на неделю. Посмотришь на место, на клинику для мамы, насладишься морем. Как отпуск.

Я качаю головой, чувствуя, как внутри снова закипает протест.

— Это неправильно. Это как-то...

— Ева, милая, мы только что переспали на бильярдном столе. Думаю, мы уже миновали все стадии «правильно» и «неправильно». Это случилось. Это естественно, — его бархатный и тёплый смех оглушает меня. — Мой сын полный идиот, и я хочу забрать тебя себе.

— Но я не понимаю! — вырывается у меня. — Зачем я тебе? Я всего лишь... жена твоего непутевого сына. Его разменная монета. Получается, я просто перешла из его рук в твои? Я что, игрушка для вас обоих?

Я резко встаю, и вода с шумом устремляется с моего тела. Мне вдруг становится душно и тесно. Я выхожу из джакузи, хватаю с шезлонга большое банное полотенце и кутаюсь в него.

— Я не вещь, чтобы меня «забирали себе»! — говорю я, дрожа от обиды и гордости. — Я человек! И решать, что мне делать, я буду сама! Спасибо вам за все. За ужин, за... заботу. Я останусь до утра, а потом уеду.

До этого сияющее лицо мужчины омрачается, глаза снова темнеют, брови хмурятся.

— Ева, останься.

— Нет.

Я разворачиваюсь и почти бегу из спа-зоны, по коридору, в свою комнату. Сердце колотится где-то в горле.

Сев на свою кровать, понимаю, что на эмоциях я сказала лишнее. Глупая, глупая истеричка! Он был добр и ласков, а я... я набросилась на него, как фурия.

Захожу в ванную, включаю душ и забираюсь под почти обжигающе горячие струи. Вода смешивается со слезами, которые я наконец-то разрешаю себе пролить.

Он открылся мне, а я его оттолкнула. И самое ужасное, что я понимаю — я хочу его ласки. Хочу, чтобы его большие руки снова касались меня. Хочу слышать его низкий голос. Я боюсь этой мысли, но она заполняет меня целиком.

И тут дверь в душевую кабинку открывается.

На пороге стоит Всеволод.

— Я соскучился, — говорит он просто, его темный взгляд пронзает меня сквозь стеклянную дверь и струи воды.

Мое сердце замирает, а потом срывается в бешеный галоп. Я не могу солгать. Ни ему, ни себе.

— Я тоже, — выдыхаю я, и мой шепот едва слышен под шумом воды.

Этого достаточно. Он заходит в кабинку, и пространство мгновенно становится крошечным. Он откидывает мокрые волосы с лица и делает шаг ко мне. Его руки находят мои плечи под струями воды, а потом скользят вниз, к талии, притягивая меня к себе. Наши тела встречаются, мокрые, горячие, жаждущие.

Он наклоняется, и его губы находят мои.

Этот поцелуй не яростный, не животный, а медленный, глубокий, бесконечно нежный и в то же время полный такой страсти, что у меня подкашиваются ноги. Я отвечаю ему, обвивая его шею руками, вцепившись в мокрые волосы на его затылке.

Он прижимает меня к прохладной кафельной стене, и капли воды из душа падают на нас, как теплый летний дождь. Его ладонь скользит между моих ног, заставляя меня стонать прямо ему в рот, когда его шершавые пальцы находят мой клитор, все еще чувствительный и жаждущий новой ласки.

Нам так невероятно хорошо, что все мои сомнения и страхи растворяются в этом поцелуе, в его прикосновениях, в горячей воде и в его любящем, властном присутствии.

Сознание возвращается ко мне медленно, нехотя, будто выныриваешь из глубокой, густой воды. Первое, что я чувствую — это не запах кофе или звуки за окном, а своё собственное тело. Оно... другое. Каждая мышца приятно ноет, налитая тяжестью и странной, томной расслабленностью. Память тела — она куда честнее памяти разума. И сейчас она настойчиво напоминает мне о вчерашнем вечере. О его руках — больших, шершавых, властных. О его губах, обжигающих мою кожу. О его низком, хриплом голосе, который звучал прямо у уха... О том, как он заполнял меня всю, без остатка, на бильярдном столе, в джакузи, в душе...

Боже правый.

Я сгораю от стыда, зарываюсь лицом в шелковистую наволочку, пытаясь спрятаться от самой себя. Но сквозь этот стыд, как сквозь толщу земли, пробивается упрямый, горячий росток. Росток чего-то сладкого, запретного, того, о чем нельзя думать, но от чего невозможно отказаться. Моё тело, преданное и обманутое за весь год замужества, сегодня проснулось...

«Хватит!» — отчитываю я себя мысленно и, сделав глубокий вдох, переворачиваюсь на спину.

Робко, почти несмело, протягиваю руку на его сторону огромной кровати. Простыня под ладонью — прохладная, идеально гладкая. Пустота. Открываю глаза и приподнимаюсь на локтях. Да, я одна в этой роскошной, просторной постели, в которой можно потеряться.

Именно в этот момент солнечный луч, пробивающийся сквозь щель в тяжелых шторах, падает на прикроватную тумбочку. И я замираю, не веря своим глазам.

Букет алых, почти бархатных роз. Огромный, роскошный. Он идеальный, каждый бутон — как произведение искусства. А аромат… Боже, я готова в нём утонуть. Рядом, прислонённый к хрустальной вазе лежит небольшой, плотный конверт из кремовой бумаги.

Сердце совершает в груди немыслимый кульбит — замирает, а потом срывается в бешеную, оглушительную скачку. Кровь приливает к щекам. Осторожно, будто боясь разбудить кого-то или спугнуть это хрупкое чудо, я беру конверт. Пальцы чуть дрожат. Внутри — один лист. И на нем — несколько строк, выведенных уверенным, размашистым, мужским почерком.

«Ева,

Срочно вызвали в город на переговоры. Не хотел будить — ты так сладко спала, было жаль разрушать эту картину.

Не скучай. Вернусь к вечеру. Распорядился, чтобы тебе подали завтрак, когда проснешься.

Всё будет хорошо. Помни — ты под моей защитой.

Твой Всеволод»

Я перечитываю эти строки. Раз. Два. Три. Впитываю каждое слово, каждый изгиб букв. «Твой Всеволод». Не «Всеволод Аркадьевич». Не «свёкор». А «Твой Всеволод». От этих двух слов по всему моему телу разливается волна такого интенсивного, такого греющего тепла, что я невольно прижимаю записку к груди.

Эта хрупкая, почти воздушная радость длится ровно до того момента, пока на столике не заливается трелью мой телефон. Я вздрагиваю. На экране — «Мама».

Улыбка сама по себе слетает с моего лица, уступая место тяжелому, холодному предчувствию.

— Мам, доброе утро… — стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжимается в комок.

— Доброе утро?! — её голос — не крик, а что-то худшее. Сплошная, дрожащая, надрывная истерика. — Ева! Что ты натворила?! Что ты сделала?! Артём только что звонил! Ревущий, несчастный, говорит, вы расстались! Навсегда! Как так могло случиться?! Что ты натворила?!

У меня в глазах темнеет. В ушах начинает звенеть. Эта тварь, этот подонок, он специально позвонил ей первый. Чтобы выставить себя жертвой. Чтобы посеять в ней панику.

— Мам, успокойся, пожалуйста, я тебя умоляю, — говорю я как можно спокойней, хотя сама чувствую, как начинаю трястись. — Дыши глубоко. Всё не так, как он говорит.

— Он такой хороший мальчик! — она рыдает в трубку, и каждый её всхлип отзывается в моем сердце острой болью. — Он всё для нас делал! Заботился! А ты… А сейчас… сейчас он говорит, что отменил запись в клинику! Из-за вашего расставания! Я так надеялась, доченька! Я уже настроилась… А теперь… У меня… у меня с этих новостей в груди всё сжалось, как тисками, дышать тяжело, голова кружится…

Ледяная волна чистого, животного страха накатывает на меня, смывая всё остальное. Нет. Нет, нет, нет! Только не это. Только не мама.

— Мамуль, — перебиваю я её, и мой голос звучит резко, почти по-командирски. — Слушай меня внимательно. Всё будет хорошо. Ты слышишь меня? Всё будет хорошо. Запись в клинику не отменена.

— Как не отменена? — всхлипывает она, и в её голосе сквозит слабая, испуганная надежда. — Он же сказал…

— Он выдумывает. Я записала тебя на обследование в среду, ровно в шесть к нашему врачу. Я сама всё оплачу.

Наступает короткая пауза.

— Как оплатишь? — её голос становится тише, растеряннее. — У тебя же таких денег нет… Ты же говорила…

И тут в голове проносится, яркой и соблазнительной, мысль о Всеволоде. Его спокойное, уверенное лицо. Его слова: «С матерью я помогу. Деньги выделю, найду лучшего врача». Но как, какими словами объяснить это маме? «Здравствуй, мама, я только что переспала со своим свёкром, отцом моего мужа, которого видела первый раз в жизни, и теперь он оплачивает твое лечение». Она не просто не поймет. Она не переживет такого удара. Её сердце не выдержит этого шока.

— Я… я копила, — лгу я, и мне до тошноты противен звук моего собственного голоса. Эта ложь обжигает мне губы. — Тайком откладывала с каждой зарплаты. Долгое время. Всё уже решено и оплачено. Твое обследование в среду, ты всё услышала правильно.

— Правда? — ее голос звучит чуть спокойней.

— Абсолютная правда. Я сейчас приеду, хорошо? Ложись, открой балкон, подыши свежим воздухом. И прими, пожалуйста, свои капли. Обязательно. Я уже выезжаю.

Вешаю трубку, и меня будто подменяют. Весь этот романтический, томный флер от роз и нежной записки мгновенно испаряется, словно его и не было. Остается только холодная, концентрированная, целиком захватывающая меня ярость. Ярость, которая придает мне сил.

Я пролистываю контакты и с силой нажимаю на имя «Артём». Он берет трубку почти сразу, будто только и ждал моего звонка, сидя с телефоном в руке.

— Ну что, зайка, передумала? Готова вернуться к своему законному супругу? — слышу его наглый, самодовольный, слащавый голос. Меня от него прямо-таки физически тошнит.

— Зачем ты позвонил моей маме? — шиплю я, сжимая телефон в руке так, что кажется, вот-вот треснет стекло. Мой голос низкий, злой, он даже мне самой кажется чужим. — Зачем ты впутал ее в это? Ты знаешь, в каком она состоянии! Ты хочешь, чтобы она оказалась в больнице с инфарктом? Ты сознательно подверг риску ее жизнь, мразь!

Он смеется. Этот противный, циничный смех, который теперь будет преследовать меня в кошмарах.

— Успокойся, дорогая. Всё можно исправить. Побудь примерной, послушной женушкой еще три недельки, до нашей «годовщины». Я тогда позвоню твоей мамаше, скажу, что это была мелкая, бытовая ссора, мы всё выяснили и живем душа в душу. Сыграешь свою роль как надо — и я тебя отпущу на все четыре стороны и даже полностью оплачу лечение в новой клинике для твоей маман. Поняла, дурочка?

Во рту пересыхает. Кажется, я могу его убить. Прямо сейчас, голыми руками.

— Ты просто подонок, — выдыхаю я. Больше слов нет. Они бесполезны против такой откровенной, неприкрытой подлости.

— А ты просто дура, которая не знает, где её место, — парирует он и бросает трубку.

Я стою посреди этой роскошной, чужой спальни, вся дрожа, как в лихорадке, от бессильной злости. Слезы подступают к горлу, но я их яростно сглатываю.

Надеяться на Всеволода? Сейчас, в этот момент, это кажется глупой, наивной детской фантазией. Я его почти не знаю. Мы провели вместе одну ночь. Горячую, страстную, незабываемую, но всего одну ночь. Может, я для него просто забавная игрушка на один раз? Забавная невестка, с которой можно просто переспать назло неудачливому сыну? Кто его знает, что творится в голове у этого мощного, властного мужчины. Нет, нужно действовать самой. Надеяться можно только на себя.

Быстро, на автомате, набираю номер бухгалтерии в школе, пока одеваюсь. Сбрасываю с себя следы вчерашнего «плена» — надеваю свои старые, потертые, но удобные джинсы, простой серый лонгслив, нахожу на дне чемодана белые кеды. Чувствую себя собой. Не той куклой в дурацком голубом платье, не ночной грешницей в шелках, а собой. Евой Александровной, учительницей французского.

— Алло, Марья Ивановна, здравствуйте, это Ева Александровна, — говорю я, зажимая телефон плечом и сгребая в сумку, кошелек и ключи.

— Ева Александровна, доброе утро! Что случилось?

— У меня к вам огромная, просто огромная просьба… — начинаю я, и голос чуть срывается. — Не могли бы вы выплатить мне аванс пораньше? Хотя бы часть. Прямо сегодня. У мамы… у мамы чрезвычайная ситуация, срочно нужно оплатить лечение. Очень-очень срочно.

На том конце провода — неловкое, тягостное молчание. Я представляю себе доброе, вечно озабоченное лицо Марьи Ивановны.

— Ева Александровна, милая, вы же сами знаете, у нас сейчас все средства, до копеечки, заморожены в строительстве нового спортзала. Фонд опустошен. Сами мы ничего решить не можем. Если директор лично разрешит… выдать вам из резерва… то, может быть… Но он сегодня только после обеда будет, на педсовете.

Отчаяние, тяжелое и липкое, как смола, сжимает мне горло. Перекрывает кислород.

— Поняла, — глухо говорю я. — Спасибо, что выслушали. Я… я попробую к нему обратиться.

Значит, план такой. Сначала — к маме. Успокоить, уговорить, несмотря на всю эту истерику, которую устроил Артём, лечь в клинику на обследование. Потом — прямиком в школу, караулить директора после педсовета. Упасть ему в ноги, если понадобится.

Выхожу из комнаты, пробегаю по пустому, тихому второму этажу. Внизу, в холле, меня ждет немолодая, строгая женщина в безупречной униформе.

— Ева Александровна, Всеволод Аркадьевич распорядился подать вам завтрак. В столовой или на террасе?

— Спасибо, я, к сожалению, не могу, — отвечаю я, стараясь улыбнуться. — Срочные дела.

Вызываю такси через приложение и выхожу на улицу. Свежий утренний воздух бодрит, но не проясняет мысли. Пока еду, смотрю в окно на мелькающие особняки и ухоженные газоны, но не вижу ничего. В голове — каша из обрывков фраз, образов, страхов. Мама, бледная, плачущая. Артём, с его наглой ухмылкой. Цифры в смс от врача. И он… Всеволод. Его записка, которую я судорожно засунула в карман джинсов, кажется то обжигающе горячей, то ледяной. «Ты под моей защитой». Красивые слова. Но где эта защита сейчас, когда мой манипулятивный муж терроризирует мою больную мать?

Таксист останавливается у знакомого пятиэтажного дома, панельного, серого. Мой старый мир. Расплачиваюсь, выхожу. И тут же моё сердце, которое и так колотилось как сумасшедшее, замирает, а потом проваливается куда-то глубоко, прямо в асфальт под ногами.

Возле самого подъезда, нахально заняв два парковочных места, стоит ярко-желтый, спортивный автомобиль. Машина моего мужа.

Он здесь. Он приехал к ней лично. Чтобы добить. Чтобы сыграть свою гнусную роль до конца.

Стою у подъезда, как вкопанная, и не могу заставить себя сделать шаг. Эта ярко-желтая машина давит на глаза, на мозг, на всё внутри. Что он ей сейчас говорит? Какие сладкие яды льет в её уши, в её больное, уставшее сердце? Руки трясутся, в горле стоит ком, и я уже почти-почти готова разреветься от бессилия и страха.

И тут телефон снова оживает у меня в ладони. Я вздрагиваю так, будто меня током ударило. На экране — «Всеволод». Сердце делает кувырок, застревая где-то между надеждой и новой паникой. Беру трубку.

— Алло? — мой голос срывается на шепот.

— Ева. — Его низкий, спокойный голос действует как удар таблетки валерьянки. — Экономка сказала, ты не стала завтракать и уехала. Что случилось? Всё в порядке?

— Нет, всё не в порядке, — быстро, почти тараторя, выдыхаю я. — Артём… он позвонил моей маме. С утра. Наговорил ей бог знает чего, она в истерике, в слезах. Я не могла просто сидеть и ждать. У неё сердце, она может… может не выдержать такого стресса! А теперь я подъехала к её дому, а он… его машина тут. Он уже здесь, наверное, приехал её добить, лично!

Голос срывается, и я чувствую, как предательские слезы подступают к глазам. Сжимаю телефон так, что пальцы белеют.

— Ева, дыши, — его голос стальной. — Слушай меня внимательно. Я уехал на пару часов на ту самую встречу, ради которой сюда летел. Но я успел кое-что сделать. Я договорился с лучшим врачом-кардиологом в частной клинике на Сиреневом бульваре.

Я замираю. Клиника на Сиреневом… Это одно из самых дорогих и престижных медицинских учреждений в городе. Место, куда обычным людям просто не попасть.

— Всеволод, ты что… Там же запись на месяцы вперед, и цены там космические!

— Главный врач — мой бывший одноклассник, — парирует он, и в его голосе слышится легкая улыбка. — Я уже записал тебя и твою маму. На завтра. Полное обследование, с госпитализацией на три дня. Хотел тебе сказать при встрече.

У меня отвисает челюсть. Он за одни сутки сделал то, что было для меня недостижимо.

— Сейчас я позвоню сыну, — продолжает он, и его голос снова становится твердым, властным. — А ты поднимись к маме, успокой её. И сбрось мне адрес смской. Я буду у вас в течение получаса.

— Нет! — почти кричу я. — Не нужно приезжать. Для мамы будет шок, если она узнает, что я… что мы… Господи, она же с ума сойдет!

— Ева, — он произносит мое имя с таким терпением, будто объясняет что-то упрямому ребенку. — Я предстану перед ней как отец Артёма. Как человек, который хочет помочь и навести порядок в глупой ссоре своей семьи. И только. Не фантазируй лишнего и доверься мне.

В его тоне такая непоколебимая уверенность, что мои протесты тают, как снег на солнце. Он говорит так, будто может управлять реальностью. И, похоже, так оно и есть.

— Хорошо, — сдаюсь я. — Я… я сброшу адрес.

— Умница. Держись. Скоро буду.

Он кладет трубку. Я еще минут пять стою на улице, пытаясь привести в порядок дыхание и дрожащие руки. Вытираю ладонью набежавшие слезы, делаю глубокий вдох. Нужно быть сильной. Хотя бы сейчас.

Наконец, решаюсь зайти в подъезд. Поднимаюсь на первый этаж, и до меня доносятся приглушенные голоса из маминой квартиры. Замираю, прислушиваюсь.

— …надеюсь на вас, Нина Георгиевна, — это голос Артёма, сладкий, вкрадчивый, фальшивый до тошноты.

— Хорошо, Артёмчик, спасибо, что заехал, — слышен усталый, но уже более спокойный голос мамы. — Приходи еще. Я с ней обязательно поговорю.

Дверь захлопывается. Слышны тяжелые, недовольные шаги по лестничной клетке. И матерное бормотание, которое обрывается, когда он замечает меня на площадке.

Мы стоим друг напротив друга, как два кота перед дракой. Его лицо искажено злой гримасой.

— А, вот и блудная жена нашлась, — шипит он.

Прежде чем я успеваю что-то сказать или среагировать, он делает резкий рывок, хватает меня за плечи и с силой вжимает в холодную бетонную стену. Воздух с шумом вырывается из легких.

— Слушай сюда, стерва, — его лицо так близко, что я чувствую запах дорогого одеколона и дешевой злобы. — Тебе сегодня повезло. Очень повезло. Мой дорогой папочка почему-то удостоил меня звонком и велел немедленно приехать в офис.

— Как ты мог, Артём? — вырывается у меня, и мой голос звучит хрипло от ярости и нехватки воздуха. — Как ты можешь шантажировать меня больной женщиной? Ты — ничтожество, Артём! Ничтожество и подонок!

Он злобно усмехается, его пальцы впиваются мне в плечи почти до боли.

— А от тебя мне нужно всего ничего, дура. Побудь послушной и примерной женой еще три недели. Приходи сегодня на встречу с моими друзьями, улыбайся, лезь ко мне на шею. Сыграй свою роль. А там… посмотрим.

— Ни за что! Я не вернусь к тебе! Ни на три недели, ни на три дня!

— Странно, — его глаза сужаются, он изучает мое лицо с мерзким любопытством. — Странно, что вчера папа взял у тебя трубку. И странно, что сегодня он так вовремя позвонил мне. Нажаловалась ему, сучка? Или… — он фальшиво-сочувственно цокает языком. — Или ты теперь на него надеешься?

Я недовольно хмыкаю, отворачиваясь.

— О, я угадал! — он издает торжествующий звук. — Ну, дурочка, дурочка… Такие, как ты, моему отцу нужны на пару ночей, не более. Понравилась ты ему своей наивностью и растерянностью? Поздравляю. Только потом он раздавит тебя, как мошку. Ты ему не нужна. Понимаешь?

Он говорит эти слова с такой ядовитой убежденностью, что у меня по спине бегут мурашки.

— Если ты вчера ему там отсосала за деньги на лечение своей мамаши, — продолжает он, и его слова бьют, как ножом, — то знай, он с тебя потребует еще больше. Ты лечение своей мамки будешь отрабатывать своей дырой полжизни. А потом он найдет новую, молоденькую, и вышвырнет тебя из своего дома потасканную, без гроша в кармане. Не ты первая, не ты последняя.

Каждое его слово — это яд. Но самое страшное, что где-то в глубине души я сама этого боюсь.

— Я с тобой хоть и был нечестен, — его голос на секунду становится почти искренним, — но у тебя было всё. Дом, новые шмотки, поездки, деньги. И после развода я бы тебя ни с чем не оставил, я не сволочь. Но ты, сука, сама выбрала другой путь. Путь подстилки. Шлюхи.

Этого я уже не могу вынести. Я с силой отталкиваю его от себя, и он, не ожидая такого, отскакивает на шаг.

— Убирайся к чёрту! — рычу, сотрясаясь от ярости. — Убирайся и не смей больше подходить к моей маме!

Он смотрит на меня с нескрываемым презрением, поправляет рубашку.

— Как знаешь. Ты сама себя вгоняешь в могилу. Помни мои слова.

Разворачивается и спускается вниз, к своему пафосному автомобилю. Я стою, прислонившись к стене, и пытаюсь отдышаться. В ушах звенит, в глазах темно.

Собрав все остатки сил, я поднимаюсь к маминой квартире и открываю дверь своим ключом.

Мама сидит в кресле, бледная, с красными, заплаканными глазами. Увидев меня, она вздрагивает.

— Ну, наконец-то! — её голос дрожит от обиды и упрека. — Где ты пропадала? Артём тут был… Он такой расстроенный, бедный мальчик. Говорит, ты сама на него набросилась, оскорбляла, а он тебе весь год только и делал, что…

— Мам, хватит! — обрываю я её, и мой голос звучит резче, чем я хотела. Я не могу больше это слушать. — Хватит защищать его! Он — подонок! Он тебя обманывает! Он меня обманывал весь год!

— Что? Что ты несешь?

— Он женился на мне из-за спора. — выкрикиваю я, и слова вырываются наружу лавиной. — Слышишь? Он поспорил со своим другом Никитой, что одурачит меня! Ставка была — новая машина! Наша свадьба, наш брак — всё это был спектакль! А я для него — разменная монета, дурочка, которую он теперь хочет просто выбросить!

Мама смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Сначала в них непонимание, потом — ужас. Её лицо медленно теряет последние краски, становится землистым.

— Нет… — шепчет она. — Не может быть… Он же такой… хороший…

— Он не хороший! Он — лжец и манипулятор! И он сознательно сегодня тебе позвонил, чтобы довести тебя, чтобы через тебя давить на меня!

От этих слов, от всей этой чудовищной правды, что обрушилась на неё, мама закатывает глаза. Она издает тихий, хриплый звук, её рука с шумом хватается за грудь, за сердце.

— Ой… — вырывается у неё слабый стон. — Доча… сердце…

Её ноги подкашиваются, и она медленно, как подкошенная, начинает сползать по стене на пол.

— МАМА! — мой крик разрывает тишину квартиры. Я бросаюсь к ней, подхватываю, чувствуя, как её тело становится ватным и безжизненным. — Мама! Дыши! Дыши, пожалуйста!

Все происходит как в страшном, затянувшемся кошмаре, где я не участник, а лишь беспомощный зритель. Кричу, зову на помощь, голос сиплый, чужой. Пальцы трясутся так, что я с третьей попытки могу набрать номер скорой. Диспетчер говорит спокойные, выученные фразы, а я в это время пытаюсь подхватить маму, которая вся обмякла, стала невыносимо тяжелой. Её лицо серое, губы синеватые. Дышу ей в рот, как когда-то учили на курсах, но кажется, что воздух не проходит, застревает где-то в груди.

— Мама, мамочка, пожалуйста, держись, пожалуйста... — шепчу я, а сама чувствую, как по щекам текут слезы, соленые и бесконечные.

Скорая приезжает на удивление быстро. Двое парней в синей форме, спокойные, сосредоточенные, заходят в квартиру с сумками и каталкой. Я отползаю в сторону, даю им место, обхватываю себя руками, пытаясь остановить дрожь. Они щупают пульс, меряют давление, ставят капельницу. Слышу обрывки фраз: «давление падает...», «ЭКГ показывает...», «подозрение на обширный инфаркт».

От этих слов мир сужается до маленькой, черной точки. Инфаркт. Нет, только не это.

Мы выходим на улицу. Холод обдувает заплаканные глаза.

— В какую? — слышу я свой голос, слабый, испуганный.

— В ближайшую, в десятую, — бросает один из врачей, помогая накрыть маму одеялом.

В этот момент слышу резкий, властный звук тормозов. На дорогу, прямо за скорой, встает огромный черный внедорожник. Из него, не обращая внимания на правила, выходит Всеволод. Он выглядит как буря, собранная в человеческом облике. Деловой костюм, но галстук расстегнут, взгляд острый, серьёзный. Он в два шага оказывается рядом.

— Что случилось? — его вопрос ко мне, но взгляд уже на врача.

— Инфаркт, подозрение на обширный, — автоматически повторяю я, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Всеволод поворачивается к фельдшеру, который руководит процессом.

— Везите в «Кардио-Центр» на Сиреневом бульваре. Сейчас.

Фельдшер, молодой парень, хмурится.

— Мужчина, я не могу. У нас маршрут прописан. Десятая больница ближе, и...

— В «Кардио-Центр», — Всеволод не повышает голос, но его тихий, стальной тон перекрывает все остальные звуки. Он делает быстрый, незаметный для посторонних жест, и пачка крупных купюр оказывается в руке у фельдшера. — Делайте, что я говорю.

Глаза у парня округляются. Он смотрит на деньги, потом на Всеволода, на его лицо, не терпящее возражений, и кивает.

— Хорошо... в «Кардио-Центр». Погружаем.

Я смотрю на эту сцену, не веря своим глазам.

— Ева, — его рука ложится мне на плечо, твердо, уверенно. — Всё будет хорошо. Садись в машину. Поедем за ними.

Я не могу говорить, не могу думать. Я просто киваю, как заводная кукла, и позволяю ему подвести меня к внедорожнику. Он открывает дверь, я падаю на пассажирское сиденье. Ремень безопасности кажется мне бессмысленной формальностью, когда внутри всё разрывается на части.

Он заводит машину, и мы плавно трогаемся, следуя за мигающими огнями скорой. В салоне тихо, пахнет кожей и его парфюмом. Я смотрю в окно на мелькающие огни, но не вижу ничего. Внутри одна лишь ледяная пустота и дикий, неконтролируемый тремор. Я сжимаю кулаки, пытаюсь унять дрожь, но безуспешно.

Вдруг его правая рука срывается с руля и накрывает мою, сжатую в холодный кулак. Большая, теплая, шершавая ладонь. Он не просто кладет её сверху, а обхватывает мою руку полностью, сжимает.

— Дыши, девочка моя, — говорит он тихо, не глядя на меня. — Всё под контролем. Я обещаю.

От его прикосновения, от этих слов по мне проходит волна тепла. Я разжимаю кулак и переплетаю свои пальцы с его. Крепко-крепко, как когда-то в детстве держалась за мамину руку.

Он не убирает руку. Так мы и едем, молча, его ладонь — мой единственный якорь в этом хаосе.

Он набирает номер на телефоне.

— Антон, это Всеволод. Нужна твоя помощь, срочно. Женщина, инфаркт, везем к тебе. Через пятнадцать будем. Нужна лучшая палата, дежурная бригада кардиологов. Да, всё верно. Спасибо.

Он говорит коротко, по-деловому, но я слышу ответ из динамика — спокойный, уверенный голос: «Конечно, Сева, всё будет в лучшем виде. Встречаем».

Когда мы подъезжаем к «Кардио-Центру», меня охватывает новый шок. Это не больница, это скорее похоже на роскошный отель. Стеклянные двери, огромный холл с хрустальной люстрой, приятная музыка и полное отсутствие больничного запаха.

У входа уже ждет бригада врачей и медсестер с современной каталкой. Скорая как раз подъезжает. Процессия — врачи, каталка с мамой — быстро и слаженно скрывается за раздвижными дверями.

К нам подходит улыбчивая медсестра в безупречно белой форме.

— Всеволод Аркадьевич, прошу вас в зал ожидания. Документы мы оформим позже, главное — стабилизировать состояние пациента.

Мы проходим за ней. Я чувствую себя Золушкой во дворце. Мягкие ковры, дорогая мебель, на стенах — картины. Никаких кричащих детей, очередей или уставших лиц.

— Здесь обслуживают высшие чины, крупных бизнесменов и... ну, тех, кто предпочитает не афишировать свои проблемы со здоровьем, — тихо говорит Всеволод, отвечая на мой немой вопрос. — Лучшее оборудование, лучшие специалисты. Твоя мама в надежных руках.

Мы садимся в мягкие кожаные кресла. Время тянется невыносимо медленно. Я то вскакиваю, то снова сажусь, грызу ногти, смотрю на часы. Всеволод сидит спокойно, его присутствие — единственное, что не дает мне слететь с катушек.

Наконец, появляется врач — тот самый Антон, немолодой, с умными, добрыми глазами и сединой на висках.

— Сева, — кивает он Всеволоду, затем поворачивается ко мне. — Ева Александровна? Состояние вашей мамы удалось стабилизировать. Острый коронарный синдром, да, но до обширного инфаркта, слава Богу, не дошло. Жизни ничего не угрожает.

Из меня вырывается такой глубокий, такой облегченный вздох, что кажется, я выдохнула всю душу. Ноги наконец-то подкашиваются, и я оседаю в кресло.

— Спасибо... Огромное вам спасибо...

— Мы оставляем её здесь на неделю. Будем наблюдать, проводить терапию, сделаем коронарографию. Потом посмотрим по динамике. Не волнуйтесь, всё будет хорошо.

Он улыбается, пожимает руку Всеволоду и уходит.

В зале снова остаемся только мы. Тишина. И в этой тишине на меня накатывает всё сразу — страх, стыд, благодарность. Я поворачиваюсь к Всеволоду, и слова вырываются сами, рывками, сквозь подступающие слезы.

— Всеволод... я... я не знаю, что бы я без тебя делала. Я такая дура, такая истеричка... Я не справилась, я чуть не... — голос срывается.

Он встает, подходит ко мне и берет моё лицо в свои ладони. Его большие, теплые пальцы осторожно вытирают слезы с моих щек.

— Тихо, тихо, девочка моя. Ты не дура. Ты сильная. Ты пережила ад, и ты держалась. Всё хорошо.

Он наклоняется, и его губы касаются моих. Это не поцелуй страсти, как вчера. Это что-то другое. Нежное, ласковое, бесконечно бережное прикосновение. Он как будто пьет мои слезы, успокаивает, прощает. Я закрываю глаза и растворяюсь в этом ощущении, в его силе, в его заботе.

Потом он отрывается, берет меня за руку.

— Пойдем.

— Куда?

— У меня есть личная палата здесь.

Он ведет меня по-тихому, пустынному коридору, открывает дверь в одну из палат. Это снова не палата, а скорее номер люкс в хорошем отеле — большая кровать, мягкий диван, своя душевая.

Он заходит внутрь, поворачивается ко мне и закрывает дверь на ключ.

В его глазах появляется тот самый, знакомый огонь. Голодный, жадный.

— Я скучал по тебе, — говорит он просто, подходя ко мне.

Он обнимает меня, и на этот раз его поцелуй уже другой. Глубокий, властный, полный той самой страсти, что сводила меня с ума прошлой ночью. Я отвечаю ему, впиваясь пальцами в его плечи, забывая обо всем — о больнице, о маме, о стрессе. Есть только он. Его запах. Его прикосновения.

Мои руки сами тянутся к его рубашке. Я дрожащими пальцами расстегиваю пуговицы одну за другой, сдираю с него эту дорогую ткань, обнажая его мощный, загорелый, накаченный торс. Он помогает мне, потом его руки находят край моего лонгслива. Он медленно, соблазнительно, стягивает его через голову, и я остаюсь в одном лифчике.

Затем его пальцы щелкают пряжкой на его ремне. Я, не отрываясь от его поцелуя, расстёгиваю молнию на брюках. Тяжелая ткань падает на пол. Он делает то же самое с моими джинсами, стаскивая их вместе с трусиками вниз по моим ногам. Приподнимает меня и укладывает на широкую, прохладную простыню.

Он нависает надо мной и его губы не отпускают моих. Он целует меня так, словно хочет запечатать внутри всю боль, весь страх. Его ладони скользят по моему телу — по бокам, по животу, ласково, почтительно, но с ноткой собственности, которая заставляет меня сгорать.

— Ты так прекрасна, — шепчет он, его губы опускаются ниже. Он целует мой живот, мой пупок, заставляя меня вздрагивать от каждого прикосновения его губ и шершавого языка.

А потом он опускается еще ниже. Его руки мягко раздвигают мои ноги. Его дыхание горячим веером обжигает самую нежную, самую трепетную часть меня. И затем... затем его язык проводит по всей длине моей киски, медленно, наслаждаясь, от самого низа до чувствительного бугорка наверху.

Я вскрикиваю и закидываю голову назад, впиваясь пальцами в простыни. Это слишком. Слишком интимно, слишком по-хозяйски, слишком блаженно. Он не торопится. Он ласкает меня языком, то широкими, плоскими движениями, то быстрыми, точечными касаниями кончика. Он находит ритм, который заставляет мое тело выгибаться и стонать, забыв о стыде, о месте, о времени.

Волны удовольствия накатывают одна за другой, становясь все сильнее, все неотступнее. Я чувствую, как внутри всё закручивается в тугой, горячий клубок, готовый вот-вот разорваться.

— Всеволод... я сейчас... — лепечу я, не в силах вынести этого сладкого напряжения.

Он поднимается надо мной, его глаза горят в полумраке комнаты. Он направляет свой член, огромный и твердый, к моему влажному, готовому для него входу.

— Моя девочка, — хрипло говорит он и медленно, дав мне привыкнуть входит в меня.

Он заполняет меня всю, до самых краев. Та самая, непривычная вначале боль от его размеров быстро сменяется чувством невероятной наполненности, единения. Он начинает двигаться, и это уже не яростные толчки прошлой ночи, а глубокие, размеренные, невероятно чувственные движения. Каждым из них он будто говорит: «ты в безопасности», «ты моя», «всё хорошо».

Я обнимаю его за спину, впиваюсь ногами в его бедра, отвечая ему, двигаясь навстречу. Мир сужается до скрипа кровати, до нашего прерывистого дыхания, до влажного звука наших тел. Я тону в нем, в его силе, в его страсти, в этой странной, запретной нежности.

Ощущение нарастает, становится всеобъемлющим. Я чувствую, как он ускоряется, его дыхание срывается. Его пальцы впиваются в мои бедра.

— Ева... — рычит он.

Моё имя на его губах становится спусковым крючком. Взрыв. Я кричу, зажмурившись, чувствуя, как всё внутри сжимается и затем разряжается ослепительной, оглушительной волной удовольствия. Через мгновение я чувствую, как он напрягается и изливается в меня, горячим потоком, с глухим, удовлетворенным стоном.

Он замирает на мне, его вес давит, но это приятная тяжесть. Мы лежим, пытаясь отдышаться, сплетенные воедино. В ушах звенит, по телу бегут мелкие судороги.

Он медленно выходит из меня и переворачивается на бок, не отпуская, прижимая к себе. Его рука лежит на моей груди, ладонь чувствует бешеный стук моего сердца.

Никто не говорит ни слова. В палате тихо, лишь слышно наше дыхание.

За стенами этой комнаты — больница, больная мама, сломанная жизнь. Но здесь, в его объятиях, на этой кровати, есть только странное, хрупкое, невероятное затишье. И я понимаю, что цепляюсь за него, как за единственную надежду. И мне страшно от этой мысли. Но отпустить — еще страшнее.

Спустя неделю

Проходит неделя. Целая неделя в новом ритме, в новой жизни. Стою у доски в кабинете французского, прощайся со своим любим 6 «Б» на выходные.

— Alors, pour aujourd'hui, c'est tout! — объявляю я, хлопая в ладоши. — N'oubliez pas vos devoirs! Bon week-end!

Итак, на сегодня всё! Не забывайте про домашнее задание! Хороших выходных!

Класс с шумом и гомоном срывается с мест. Кто-то бежит к двери, кто-то копается в рюкзаке.

— Ева Александровна, вы сегодня такая красивая. Просто светитесь, — кричит мне через весь класс рыжий Антошка и искренне по-детски улыбается.

— Спасибо, — улыбаюсь я в ответ.

— До свидания! — машет мне рукой и выскальзывает в коридор.

Вот и последний ученик скрылся за дверью, оставив меня в наступившей тишине. Я поворачиваюсь к окну. Тёплый солнечный луч падает на мой учительский стол, заливая светом стопки непроверенных тетрадей. Я подхожу, опускаюсь на стул, протягиваю руку и подставляю ладонь под это почти осязаемое золото. Глаза сами прикрываются. Тишина. Покой. За эту неделю я почти забыла, каково это — просто сидеть, чувствовать солнечное тепло на коже и не чувствовать тяжелого камня тревоги на душе. Только легкая усталость после уроков и приятное ожидание встречи с...

Вдох. Выдох.

И тут дверь в кабинет с легким скрипом открывается.

Открываю глаза... и замираю. На пороге стоит Всеволод. В дорогом темно-сером костюме, без галстука, рубашка расстегнута на две пуговицы, обнажая загорелую кожу шеи. В его сильных руках — огромный, пышный букет белых роз. Безупречных, как первый снег.

— Сева? — вырывается у меня удивленный шепот. Я подскакиваю на ногах, столкнув со стола пару тетрадок. Сердце забавно и радостно застучало в груди. — Что ты здесь делаешь? Я думала мы встретимся у больницы.

Он медленно проходит через весь класс, его твердые шаги глухо отдаются по старому паркету. Его взгляд — тот самый, тяжелый, пронизывающий, — скользит по мне, по солнечному пятну на столе, по плакату со спряжениями неправильных глаголов. На его губах играет та самая, чуть насмешливая, невероятно сексуальная улыбка.

— Забираю свою девочку с работы, — говорит он просто, останавливаясь прямо передо мной. Он протягивает букет. — Белые. В знак новой жизни. Начала.

Я беру розы, тону в их свежем, прохладном аромате, и поднимаю на него сияющие глаза.

— Спасибо, — шепчу я. — Они невероятны.

Он не отвечает. Вместо этого его руки обнимают меня за талию, притягивая так близко, что лепестки роз приминаются, между нами, испуская еще более густой, пьянящий запах. Его губы находят мои. Это не стремительный, жадный поцелуй, каким он бывает ночью. Он нежный, долгий, сладкий. Я отвечаю ему, забыв о всем на свете, о школе, о непроверенных тетрадках, о прошлом. Есть только он, его твердые губы, его шершавые ладони на моей спине и головокружительный запах белых роз.

— Готова поехать за мамой? — спрашивает он, проводя большим пальцем по моей щеке.

— Да, — киваю я, еще не до конца придя в себя после его сладкого поцелуя.

Крепко прижимаю к себе букет, подхватываю сумочку и выхожу с Севой из кабинета, крепко сжимая его руку. Мы идем по школьному коридору, и его присутствие кажется таким... нереальным здесь, в моем старом, привычном мире. Этот мощный, дикий зверь в логове строгих правил, скучных линеек и детского смеха. Он приоткрывает передо мной дверь своего внедорожника, я заскакиваю внутрь, и знакомый запах кожи и его парфюма обволакивает меня, как безопасное одеяло, отделяя от всех тревог.

Он садится за руль, заводит двигатель и трогается. Я пристегиваюсь и откидываюсь на подголовник, глядя в окно на мелькающие мимо школы дома. Мысли сами собой уносятся на неделю назад.

Неделя. Всего семь дней. А кажется, что прожита целая жизнь.

Мама в больнице... Под полным контролем лучших врачей. Её состояние улучшалось с каждым днем. Всеволод не просто нашел клинику — он купил для неё покой и здоровье.

А потом был переезд. Он привез меня в дом, наш с Артемом, в тот самый день, после перевода мамы из реанимации в обычную палату. Я боялась, что Артем будет там, устроит сцену. Но дома было пусто. Призрачно пусто. Ни его дурацких кроссовок у двери, ни запаха его одеколона. Мы просто собрали все мои вещи, немногочисленные книги, старые фотографии с мамой. Закинули чемоданы и сумки в багажник и уехали.

Мне показалось странным, что в доме не было никаких следов моего бывшего мужа. Никаких следов нашего брака. Как будто его и не было.

И он сам... Артем. Исчез. Не звонил, не писал. Ни одной угрозы, ни одного хамского сообщения. Тишина. Но вчера пришло официальное уведомление на Госуслугах. Он подал на развод. Без объяснений, без претензий. Я, не раздумывая, нажала кнопку «Согласна». Через месяц нам нужно будет явиться в ЗАГС для официально расторжения брака.

Я прекрасно понимала, кто стоял за этой его внезапной покладистостью. Всеволод. Он просто надавил. Причем так, что его ветреный сынок не посмел даже пискнуть.

Жалко ли мне его? Ловлю себя на этом вопросе, глядя на убегающие за окном деревья. Нет. Честно? Нет. Год вместе... Это ведь такой маленький срок. Год лжи, год притворства. Я сейчас, оглядываясь назад, даже не могу понять, любила ли я его вообще, или мне просто так хотелось верить в эту сказку, что я закрывала глаза на все тревожные звоночки. Нет, он не тот человек, по которому стоит горевать. Он предал. Унизил. И выбросил, как ненужную вещь. А потом просто струсил и сбежал, когда появилась реальная сила.

— О чем задумалась, девочка моя? — его низкий голос вырывает меня из размышлений.

Я поворачиваюсь к нему, встречаю его быстрый, оценивающий взгляд.

— Ни о чем важном, — улыбаюсь я.

Он накрывает своей ладонью мою руку, лежащую на коленях. И этого простого прикосновения достаточно, чтобы все темные мысли развеялись.

Мы подъезжаем к клинике. Та же роскошь, тот же безупречный сервис. Нас сразу проводят в кабинет к лечащему врачу мамы, тому самому Антону.

— Нина Георгиевна — образцовая пациентка, — говорит он, сияя. — Состояние стабилизировано полностью. Коронарография показала сужения, но не критические. Провели стентирование. Все прошло идеально. При должной лекарственной поддержке и соблюдении рекомендаций — прогноз самый благоприятный. Обещаем долгую и полноценную жизнь.

У меня снова перехватывает дыхание от облегчения. Слезы наворачиваются на глаза.

— Спасибо вам, — говорю я, и голос дрожит. — Огромное спасибо.

— Да, Антон, буду тебе обязан, — кивает Всеволод, пожимая руку врачу.

Выходим в холл, и через пару минут из лифта выходит... моя мама. Но это не та бледная, испуганная женщина, которая неделю назад сползла на пол в своей квартире. Она идет уверенной походкой, волосы уложены, на щеках румянец, в глазах — огонек, которого я не видела у нее годами.

— Мамуль! — бросаюсь к ней, обнимаю так, что аж захватывает дух. Пахнет от нее парфюмом и... жизнью. Просто жизнью.

— Доченька, — она смеется, гладя меня по спине. — Ну что ты, как маленькая. Всё хорошо. Представляешь, какие здесь врачи? Говорят, я теперь, при моих-то годах, до ста доживу, как минимум.

Она сияет. И вдруг ее взгляд падает на Всеволода, который стоит чуть поодаль, наблюдая за нашей сценой с той самой, немного загадочной улыбкой.

— А это... — мама замолкает, рассматривая его с нескрываемым любопытством. — Дочка, а это кто?

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, смущенно запинаясь. Но Всеволод опережает меня. Он делает два шага вперед, берет мамину руку с такой изысканной галантностью, будто она королева, и подносит ее к своим губам.

— Всеволод Аркадьевич, — говорит он, глядя ей прямо в глаза. — Будущий муж вашей дочери. Очень приятно, Нина Георгиевна.

Вокруг нас будто бы падает вакуум. Мама замирает с широко раскрытыми глазами, ее рука все еще лежит в его руке.

— Муж?! — выдыхает она, бледнея. — Ева! Ты что, с ума сошла? Ты же только от одного... а этот... Ты хоть подумала? Не пугай меня так, дочка!

— Мама, всё в порядке, — начинаю я, но Всеволод мягко, но властно перебивает.

— Нина Георгиевна, разрешите на минутку? — он жестом приглашает ее отойти в сторону.

Он бросает на меня взгляд, полный такой непоколебимой уверенности, что все мои тревоги растворяются. «Доверься мне», — словно говорят его глаза.

Я киваю и остаюсь стоять, наблюдая, как он уводит мою маму к огромному панорамному окну. Он что-то говорит ей, тихо, спокойно. Я не слышу слов, но вижу, как меняется выражение ее лица. Сначала она хмурится, скрещивает руки на груди, слушая его. Потом что-то переспрашивает. Потом... потом она вдруг смеется. Негромко, но искренне. И кивает. И вот они уже обнимаются, как старые друзья, и мама что-то оживленно ему рассказывает, размахивая руками.

Они возвращаются ко мне. Мама подходит вплотную, обнимает меня и шепчет на ухо так, чтобы только я слышала:

— Дочка, да ты молодец! Хорошего мужчину нашла. — Она отстраняется, смотрит на меня сияющими глазами и добавляет еще тише: — И внуков поскорее, а? Я теперь, с моим-то новым сердцем, за троих нянчить смогу!

Я хочу провалиться сквозь землю от стыда и счастья одновременно, чувствуя, как заливаются краской щеки.

Всеволод, тем временем, куда-то исчез и возвращается с еще одним букетом. На этот раз — из алых, пламенных роз. Он с легким поклоном вручает его маме.

— Нина Георгиевна, позвольте и вас поздравить с возвращением к жизни.

Мама берет розы, прижимает их к груди, и кажется, вот-вот расплачется от счастья.

Мы выходим из клиники, садимся в машину. Мама на заднем сиденье, без умолку болтает, рассказывая о врачах, о больнице.

Я откидываюсь на подголовник, смотрю в окно на вечерний город, залитый огнями. В сердце — непривычный, хрупкий, но такой желанный покой.

И тут его рука снова находит мою. Крепко сжимает. Тепло от его ладони растекается по всему телу, согревая изнутри.

Я поворачиваюсь к нему, встречаю его взгляд. В его темных глазах отражаются огни города и... мое собственное отражение. Маленькое, но четкое.

И я понимаю. По-настоящему понимаю. Всё. Всё плохое позади. Моя жизнь... она определенно, бесповоротно и по-настоящему налаживается.

Год спустя.

Солнце. Его тёплые лучи разливаются по всей комнате, играют бликами на белоснежных стенах и на моих волосах. Сижу на мягком диване, укутавшись в столь же белоснежный халатик, и кормлю нашу маленькую Софию. За большими панорамными окнами плещется лазурное море, а легкий тюль на ветру вздымается, словно парус. Воздух напоен соленым бризом и сладким ароматом олеандра.

— Вот так, моя хорошая, кушай, расти большая и сильная, — нашёптываю я дочке, глядя, как ее щёчки напряженно двигаются.

— А здесь, кто у нас проснулся, — голос моей мамы, бодрый и радостный, доносится со стороны люльки.

Поворачиваю голову и не могу сдержать улыбки. Мама, загорелая и помолодевшая лет на десять, бережно достает из кружевной люльки нашего Марка и, убаюкивая, подходит ко мне.

— Когда я просила у тебя внуков, я, конечно, надеялась на одного, — смеется она, и в ее глазах искрится безудержное счастье. — Но, чтобы сразу двое... Доченька, ты всегда знала, как меня удивить!

Я бережно передаю ей уже наевшуюся и начинающую засыпать Софию, а сама принимаю из ее рук Марка. Он тут же с жадностью припадает к груди. Мама садится рядом, качая на руках Софу, и мы молча сидим в этой идеальной тишине, нарушаемой лишь плеском волн и тихим посапыванием детей.

Мысли сами уплывают в прошлое. Год... Целый год. Он пролетел как один миг, насыщенный и яркий. Уже через месяц после выписки мамы из клиники я окончательно развелась с Артёмом. Та встреча в ЗАГСе была странной. Он был молчалив, бледен и избегал моего взгляда. Просто подписал бумаги, кивнул на прощание и ушел. Что стало с его жизнью, где он сейчас — не знаю. И, честно, не хочу знать. Эта глава была закрыта навсегда.

А потом был отпуск. Сева увез меня на юг Франции. Те самые места, о которых я когда-то только мечтала. Неаполитанские заливы, лавандовые поля Прованса, узкие улочки старых городов. И бесконечные ночи... Страстные, жаркие, наполненные таким накалом страсти, что голова шла кругом. Именно там, на берегу моря, под шум прибоя и крики чаек, он опустился на одно колено, достал кольцо с изумрудом, окруженным бриллиантами, и спросил, стану ли я его женой. Мое «да» потонуло в его поцелуе.

Вернувшись домой, я узнала, что наш отпуск прошел не зря. Тест показал две полоски. Через три месяца мы с мамой, собрав не так уж много вещей, окончательно переехали сюда, на Лазурный Берег. Свадьбу сыграли здесь же, в маленькой часовне с видом на море. А еще через несколько месяцев на свет появились наши двойняшки — Марк и София.

Аккуратно кладу сыночка обратно в люльку, следом — дочку. Они, сытые и довольные, сладко сопят, прижавшись друг к другу. Мама с умилением поправляет на них одеяльце.

И ту в комнату входит муж. В легких льняных штанах и белой рубашке, расстегнутой настолько, что виден его мощный, загорелый торс. От него веет морским ветром и солнцем.

— Здравствуй, дорогая тёща, — целует он маму в щеку, затем наклоняется над кроваткой, касается губами лобиков спящих детей. Его палец с нежностью проводит по крошечной ручке Софии. — Накушались и спят.

Потом его взгляд падает на меня. Темные глаза загораются тем самым, знакомым только нам двоим огнем.

— Моя королева, ты сегодня просто невероятно красива, — его голос низкий, бархатный, от которого по коже бегут мурашки. Он подходит, обнимает меня за талию, прижимает к себе. — Нина Георгиевна, можно я у вас ненадолго украду вашу дочь?

Мама только улыбается, делая вид, что вся поглощена детьми.

— Конечно, Сева, идите. Я за ними присмотрю.

Он берет меня за руку и ведет из комнаты, вниз по лестнице, в нашу вторую, более уединенную спальню. Дверь закрывается с тихим щелчком, и он поворачивает ключ в замке. Мир снова сужается до нас двоих.

Он прижимает меня к двери, и его губы находят мои. Этот поцелуй — не просто прикосновение. Это обещание, страсть, благодарность и безумная, неутолимая жажда, которая не ослабела за весь этот год.

— Прошел целый год, Ева, — шепчет он, прерывая поцелуй. — А у меня до сих пор дикий стояк от одного твоего запаха, от одного прикосновения.

Я смеюсь, запрокидывая голову, позволяя его губам исследовать чувствительную кожу на шее.

— Это же надо, такой брутальный мужчина, а ведёшь себя как влюблённый мальчишка.

— Для тебя — всегда, — рычит он в ответ.

Его руки развязывают поясок моего халата. Ткань мягко соскальзывает с плеч на пол. Он замирает, глядя на мою грудь, полную молока. Его взгляд полон такого благоговения и желания, что у меня перехватывает дыхание.

— Невероятно, — хрипло произносит он и наклоняется, чтобы прикоснуться губами к налитой, чувствительной груди. Теплый рот обхватывает сосок, и по телу разливается сладкая, почти болезненная волна удовольствия, смешанная с материнским инстинктом. Я стону, впиваясь пальцами в его густые волосы.

Его ладонь скользит вниз, по моему животу, который выносил и подарил ему двоих детей, и опускается между ног. Пальцы, шершавые и такие знакомые, находят влажную, горячую плоть.

— Вся моя, — шепчет он, и его палец легко входит в меня.

Он подхватывает меня на руки — я чувствую его силу, от которой до сих пор кружится голова, — и несет к кровати. Он сбрасывает с себя рубашку, штаны, и его тело, сильное, мускулистое, загорелое, прижимается к моему.

Его член, огромный и твердый, упирается в моё лоно. Он входит в меня не спеша, дав привыкнуть к каждому сантиметру, заполняя до самых краев. Этот момент единения — всегда как первый раз. Глубокий, полный, всепоглощающий.

Он начинает двигаться. Медленно, чувственно, с той нежностью, которую я когда-то и представить не могла в этом властном мужчине.

Я обвиваю его ногами, отвечаю ему, встречая его толчки. Тону в его взгляде, в котором читаю ту же безумную страсть, что бушует во мне.

Темп ускоряется. Его дыхание срывается, его мышцы напрягаются. Я чувствую, как нарастает знакомое, сладкое давление внизу живота. Он чувствует это, его пальцы впиваются в мои бедра, и он погружается в меня еще глубже, еще яростнее.

— Ева, — мое имя на его губах звучит как заклинание.

И я срываюсь. С криком, который он ловит своим ртом, в объятиях волны блаженства, что смывает все мысли, оставляя лишь ослепительное, чистое чувство. Через мгновение он с громким стоном изливается в меня, и его тело на мгновение обмякает на мне, тяжелое и родное.

Мы лежим, сплетенные, пытаясь отдышаться. Его рука лежит на моей груди, ладонь чувствует бешеный стук моего сердца, которое постепенно успокаивается.

Он откатывается на бок, но не отпускает, прижимая к себе.

За стенами этой комнаты плещется море, наверху, под присмотром моей мамы, спят наши дети. А в моей душе — та самая, хрупкая и такая прочная, как гранит, гармония. Я нашла своё место. Свою любовь. Свою жизнь. И я бесконечно счастлива.