Элис Кова

Проклятая Драконом

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтези†•°*"˜ http://Wfbooks.ru

Название: Проклятая Драконом / Dragon Cursed

Автор: Элис Кова / Elise Kova

Серии: Dragon Cursed #1/ Проклятая Драконом #1

Перевод: nasya29

Редактор: nasya29

Глава 1

Сапоги бьют по булыжникам в переулке — этот звук режет мне слух, точно кинжал, скользящий по точильному камню. Я вжимаюсь плечом в угол здания и всматриваюсь в узкий проход, ведущий к нише, где я замерла, затаив дыхание. Это может быть один из двух людей, и я просто надеюсь, что это —

В поле зрения попадает край плаща цвета драконьей крови. Я втискиваюсь обратно в тени, молясь, чтобы он меня не заметил.

Драконьим пламенем выжженные бездны. Я знала, что он следит.

Я напрягаю слух; шаги затихают. Но затем они возвращаются — теперь медленнее, увереннее. Хруст гравия в тесном проходе между зданиями заставляет меня судорожно втянуть воздух. Бежать некуда.

Прижавшись к стене как можно плотнее, я зажмуриваюсь и заставляю мышцы окоченеть, но шаги звучат всё ближе. И когда я чувствую, как на лицо ложится прохладная полоса тени, я понимаю:

Мне конец. Абсолютный, бесповоротный конец.

Открыв глаза, я ожидаю увидеть возвышающуюся фигуру Лукана. Вместо этого я встречаюсь с парой знакомых изумрудных глаз на веснушчатом лице; губы растянуты в широчайшей усмешке.

— Сюрприз, — шепчет Сайфа.

— Ох, слава Валору, — я дергаю её на себя, утягивая в тень как раз в тот момент, когда в переулке снова раздаются чужие шаги.

Мы молчим, пока он не уходит.

— Прости, что опоздала. Думаю, ты понимаешь почему, — шепчет Сайфа.

— Потому что ищейка, которую викарий спустил на меня, обнюхивала твои лодыжки? — сухо роняю я. — Он тебя видел?

— Пфф, — фыркает она. — Он недостаточно хорош, чтобы увидеть меня, если я того не хочу.

Однако я замечаю, что Сайфа не опускает капюшон. Он такого же песочно-серого цвета, как и камень, из которого выстроен весь Вингуард. Как и я, она одета так, чтобы сливаться с окружением. Её взгляд скользит к тяжелой деревянной двери за моим левым плечом. — Изола, это то, о чем я думаю?

— Ага, — теперь моя очередь ухмыляться. — Я нашла его.

Путь внутрь. Или, если точнее, путь наверх.

— Как тебе это удается? — она шокирована, но в полном восторге. Я вижу это по тому, как она переминается с ноги на ногу, едва сдерживаясь, чтобы не запрыгать, как в детстве, когда я соглашалась сыграть в её любимую игру: «Рыцарь Милосердия и дракон».

Драконом всегда была я.

— Я торчу под Главной часовней Милосердия чаще, чем где-либо еще, — говорю я. — В библиотеке полно древних карт Вингуарда.

А на этих картах отмечено, где находятся все старые сторожевые башни — те самые, что давным-давно были соединены раствором в массивную Стену, которая теперь опоясывает город.

— Но те, кто не прошел Золочение, не имеют доступа в библиотеку, — рефлекторно вставляет она. И тут же бледнеет, встретившись со мной взглядом. Я провожу рукой перед своими золотыми радужками — единственной парой во всем Вингуарде. Сайфа скрещивает руки на груди, отворачивается и бормочет: — Справедливо. И всё же я не думала, что викарий пустит тебя в библиотеку, раз ты еще не полноправный гражданин.

— Он и не пускает. По крайней мере, одну. Но я всё равно это делаю.

Словно в подтверждение своих слов, я толкаю дверь, в которую нам тоже категорически запрещено входить.

Дерево древнее, источенное насекомыми и веками непогоды. Оно расходится по швам у тяжелых железных решеток, служащих каркасом, и осыпается с гулким лязгом, который кажется более зловещим, чем колокола на Стене.

Мы обе замираем.

Грудь сдавливает, сердце пропускает удар.

Сайфа медленно отклоняется назад, поглядывая через затененный проем между зданиями обратно в переулок.

— Видно его? — шепчу я.

Она качает головой. Не говоря больше ни слова, мы быстро заходим внутрь, охваченные одной и той же мыслью: «Давай не будем торчать на месте преступления».

Здесь крошечная комната — по сути, площадка у подножия винтовой лестницы. Воздух затхлый и густой от времени. Но волоски у меня на висках шевелятся от малейшего дуновения. Раз дверь открыта, значит, здесь есть сквозняк. А это значит, что где-то наверху есть выход.

Сайфа хлопает меня по плечу и протягивает фонарь.

Я подавляю желание подразнить её тем, что она стащила фонарь отца — собственность Рыцаря Милосердия, — и прижимаю большой палец к нижнему углу, где из-под пластины выходят две линии. Эфиросвет течет от моих стоп, вверх по телу и в подушечки пальцев. Фонарь вспыхивает, и слабое золотистое сияние озаряет древнюю лестницу, которую быстро заглатывает тьма наверху.

Сайфа проталкивается мимо меня, беря на себя лидерство, как и всегда. Совсем как Рыцарь Милосердия.

Как только она оказывается на два шага впереди, я вытираю ладонь о бедро и перестаю подавлять дрожь. Она прошивает меня волной жаркой тошноты, которая исчезает так же быстро, как и появилась. Становится хуже. Стиснув зубы, я трясу головой и начинаю подъем, пока она не заметила, что я отстаю. Но я не могу удержаться и не потереть шрам на груди — там, где кажется, будто сердце пытается пробиться сквозь кости и кожу.

— И как тебе удалось откосить от тренировки сегодня? Я-то думала, викарий заставит тебя прогонять все упражнения еще по разу перед Трибуналом, — говорит Сайфа, когда мы поднимаемся примерно на этаж и становится ясно, что за нами не пошли. — Только не говори, что ты снова пыталась договориться с Луканом?

— Конечно нет. Пусть идет и сосет драконий коготь.

Тот урок я усвоила сполна. От одной мысли о том дне мои руки сжимаются в кулаки. Но я заставляю себя расслабиться. Теперь это не имеет значения. По крайней мере, я так себе вру. — Я сказала, что больна.

— И викарий Дариус в это поверил?

— Очевидно, не до конца, раз послал за мной Лукана. Но Каллон на работе. Как и Мари. А отец, я уверена, всё еще заперт в своей мастерской.

Он сидит там уже несколько недель. — Так что дома некому меня заложить.

— И как твой отец относится к тому, что ты уезжаешь завтра?

— Нормально, — я жму плечом. — Выглядел немного взвинченным, когда я упомянула, что пойду к маме сегодня вечером.

— Не могу представить мастера-артифактора, создателя драконобойного оружия, человека, который знает, как направлять Эфиросвет, Кассина Таза «немного взвинченным».

— Мой отец был бы польщен тем, что ты так внимательно следишь за его регалиями.

Я не уверена, упоминание Эфиросвета заставило мой шрам зудеть… или упоминание драконобойного оружия. Будет ли одно из них вскоре направлено на меня?

Я перевожу тему, прежде чем Сайфа заметит мои мрачные мысли. Или спросит о маме. — А твои родители как?

— Мама в порядке, в целом. Хотя я убеждена, что она пытается меня откормить. Каждую ночь мне перепадает лишняя порция. — Сайфа замирает на площадке, переводя дух и заглядывая в очередной темный проход. Не спрашивая моего мнения, она продолжает путь наверх. — Папа совсем раскис, одни слезы.

Смех отвлекает меня от зуда. — Мариус Селест? Человек, на чьем счету пять подтвержденных убийств из арбалета? Плакса?

— О, а кто это тут ведет учет регалий? — Сайфа ухмыляется через плечо. Я закатываю глаза. — Да ты же знаешь, папа внутри совсем мягкий. Он страшен для драконов, а не для людей.

«И для проклятых драконом», — я вовремя прикусываю язык. Но любой Рыцарь Милосердия убьет проклятого драконом на месте. Неужели это будет он? Я смотрю в спину Сайфе; желудок скручивает, горло перехватывает так, что я едва могу дышать. Вопрос, который не давал мне спать по ночам последние недели, возвращается. Обычно он тает с рассветом, но сегодня мне не удается его изгнать. Не тогда, когда времени почти не осталось.

Неужели это будешь ты, Сайфа? Неужели ты меня убьешь?

— Стой. — Сайфа вытягивает руку и передает фонарь мне. — Слушай.

Сверху доносится мягкий свистящий звук. — Слишком прерывисто для драконьих крыльев, — шепчу я.

— Если бы это был дракон, забили бы колокола. Гаси свет.

Я гашу.

Стертые каменные ступени впереди очерчены холодным светом. Слабым, но бесспорным. В почти полной темноте я едва вижу азартный взгляд Сайфы. Но я знаю, что он там, потому что отвечаю ей тем же.

Она начинает перескакивать через ступеньку, я следую за ней. Сердце колотится. Я надеюсь — так надеюсь, — что это именно то, о чем я думаю. Я смогу забрать то, что мне нужно, а потом пойду к маме. Сегодня та самая ночь, когда я задам вопрос, который хотела задать месяцами, но боялась озвучить. Годами боялась даже позволить себе об этом подумать. А потом —

— Коготь и клык, Изола! — выкрикивает Сайфа как раз в тот момент, когда я огибаю поворот. Резкий свет почти ослепляет меня после нашего подъема во тьме.

Я резко торможу; рука Сайфы, словно железная балка, удерживает меня, не давая сорваться с карниза и рухнуть вниз по отвесной стене навстречу смерти. Ветер бьет в лицо, принося гнилостную, но сладковатую остроту Скверны, которая медленно губит наш мир.

Я нашла то, за чем пришла.

Глава 2

Что-то крупное — судя по размеру и глубине выбоины, я бы поставила на жёлтого дракона — вырвало из стены целый кусок. Каменная площадка у наших ног засыпана обломками, которые веером разлетаются от обрушившейся над нами лестницы. Но всё, на чём я могу сосредоточиться, — это пролом.

Всё выглядит так, будто один из свитков Крида упал с полки и развернулся передо мной, и кропотливые рисунки вдруг обрели живые цвета.

Слева от меня горы Найтгейл высятся на фоне серого неба, которое уже начинает темнеть с приходом ночи; они кажутся огромными как никогда. Я вижу их целиком — вплоть до предгорий у подножия, — хотя раньше мне доводилось созерцать лишь их заснеженные шпили, вгрызающиеся в небо над Стеной, точно зубья пилы. Между ними и далеким лесом из обугленных скелетообразных деревьев тянется бесплодная земля; из красного марева, окутывающего их остовы, поднимаются испарения.

— Это то, о чём я думаю? — голос Сайфы дрожит от ужаса.

— Скверна. — Раньше я никогда не видела её в действии. Она жила лишь в маминых историях да в предостережениях Крида.

— Нет. — Сайфа отворачивается, закрывая нос и рот ладонью. — Нам нельзя здесь находиться. Нужно уходить.

— Рыцари Милосердия ходят по бастионам прямо над нами. Если бы на таком расстоянии было опасно, весь Вингуард был бы уже мертв, — говорю я ей в спину, не отрывая взгляда от рваного пролома в стене. У меня перехватывает дыхание, когда я осознаю, сколько здесь пыли Скверны.

Это лучше, чем я могла надеяться.

— Рыцари Милосердия прошли через Трибунал. Они знают, что они не драконопроклятые. Для этого Стена и существует, Изола, — чтобы не пускать это внутрь. Мы не должны этим дышать.

Я почти, почти говорю ей, что всё, что вложил в её голову Крид, — в лучшем случае заблуждение. В худшем — ложь. Крид твердит, что драконы — порождения Эфиротени, «неправильной» половины Эфира, смертоносной его части. Что они рождаются из Скверны. И что быть проклятым — значит быть восприимчивым к Эфиротени до такой степени, что ты сам превращаешься в одну из этих злобных бездумных тварей.

Вот только… сказать ей, что Крид лжёт, — это государственная измена. Поэтому я держу язык за зубами, хотя мне и становится не по себе от того, как сильно напугана моя подруга.

Сайфа, из нас двоих бояться здесь должна я.

— Почему бы тебе не посмотреть, можно ли подняться выше? — предлагаю я.

— Изола, нам пора спускаться.

Мне нужно, чтобы она не смотрела на меня ещё совсем чуть-чуть. Моя рука в кармане, я сжимаю мамину баночку для образцов. Я слегка надавливаю. — Это наш последний шанс сделать это.

— Всего на три недели, а потом мы станем Рыцарями Милосердия, будем ходить по бастионам со своим Золочением и ничего не бояться, — говорит она, оглядываясь через плечо.

— Это если мы попадём в Милосердие.

— Ну да, как будто нас могут не взять, — фыркает Сайфа.

— Пожалуйста. Мы могли бы побить наш рекорд высоты, если пройдем ещё немного. Давай просто проверим, есть ли другой путь, — умоляю я.

— Ладно, ладно. Но если я превращусь в дракона из-за того, что надышалась Эфиротенью, я съем тебя первой, — ворчит Сайфа и направляется к одной из крупных глыб.

Я использую свой шанс.

Поднеся маленькую баночку к узкому каменному выступу, я сметаю в неё целую горсть пыли. «Чтобы победить её, мы должны сначала её понять», — слышу я в голове голос мамы с ноткой гордости. Она будет в восторге. Это больше, чем мне когда-либо удавалось добыть. Возможно, этого хватит, чтобы она наконец нашла лекарство от проклятия.

Глупая надежда, я знаю. Даже если этой пыли Скверны — именно того, чего ей не хватало для завершения исследований — окажется достаточно, она ни за что не создаст лекарство до конца ночи. Но когда я затыкаю склянку пробкой и смотрю на неё в течение короткого мгновения, мне становится легче, чем было все последние недели.

На секунду я почти забываю о крошечных жуках, снующих под моей кожей, и о гуле в затылке, который грозит перерасти в боль, способную заставить меня захотеть расколоть собственный череп надвое.

— Ты собираешься мне помогать или так и будешь стоять? — ворчит Сайфа, отрываясь от осмотра. Я пихаю банку в карман и оборачиваюсь, стараясь не выглядеть виноватой. Она хмурится. — Что там у тебя?

Что сказать? Что сказать? Я тяжело сглатываю и заставляю себя выглядеть спокойной, лихорадочно подыскивая ответ, который она примет. Прикасаться к чему-либо с внешней стороны Стены — преступление, которому нет оправданий.

— Я…

Меня прерывает внезапный набат. Десятки колоколов. Все разом. Звук настолько мощный, что сама Стена вибрирует от каждого яростного удара.

Атака драконов.

Глава 3

Череда грязных ругательств слетает с языка Сайфы быстрее, чем Рыцарь Милосердия успевает выпустить болт из арбалета.

Огромная тень проносится над проломом, затмевая солнце. Воздух становится настолько холодным, что я невольно задаюсь вопросом: а не синий ли это дракон? Затем, с единственным предупреждением в виде рева, дракон приземляется на Стену прямо над нами.

Я теряю равновесие, беспорядочно маша руками.

— Изола! — кричит Сайфа и бросается ко мне, в то время как Стена вокруг нас трещит и стонет, грозя обрушиться под тяжестью зверя. Её рука смыкается на моей.

Я зависаю под неестественным углом, наполовину вывалившись из Стены; мир на секунду замедляется, и я успеваю заметить массивный изумрудный хвост, качающийся над нами. За его движениями тянется зеленая дымка, источающая слабый приторный запах, который совершенно не похож на ту остроту Скверны, что недавно осела у меня на языке.

На мгновение я вижу над собой не дракона, а виселицу в полный рост. Желудок скручивает, крик застревает в легких. Но я моргаю, и видение исчезает. Дымка зеленого дракона вызывает галлюцинации худшего толка.

С силой, о которой я могла бы только мечтать в свой лучший день, Сайфа наваливается всем весом и втягивает меня обратно внутрь. Мы жестко приземляемся, но ни одна из нас не шевелится. Мы не издаем ни звука, кроме шума от падения наших тел. Обе затаили дыхание, выжидая. Гадая, конец ли это. Неужели мы погибнем под драконьей задницей на обломках Стены?

Никогда бы не подумала, но быть убитой кем-то из соотечественников за то, что я драконопроклятая, кажется предпочтительным вариантом. Кто бы мог вообразить, что я найду способ уйти из жизни еще хуже? Но такова жизнь в Вингуарде… Каждый день — это изучение нового способа выжить. Если повезет.

— Огонь! — выкрикивает где-то вдалеке Рыцарь Милосердия.

Я вздрагиваю: Эфиросвет бьет по моим чувствам, когда десятки магически усиленных арбалетов стреляют разом.

Дракон ревет, раздается свистящий звук, и Стена над нами и вокруг нас содрогается, стонет и грозит рассыпаться. На нас обрушивается гнилостный порыв воздуха. Снова рев, на этот раз дальше, чем прежде. Должно быть, он взлетел.

Мы с Сайфой переглядываемся, обе понимая всё одновременно.

— Убираемся отсюда, пока мы не стали частью Стены навечно. — Сайфа вскакивает на ноги, передавая мне фонарь.

Я быстро зажигаю его и отдаю обратно. — Иди.

Мы мчимся вниз по лестнице с невозможной скоростью. Это больше похоже на контролируемое падение, чем на бег; удивительно, как мы добрались до низа, не переломав костей и не вписавшись лицом в ступени.

Легкая водяная пыль касается моих щек, когда мы выходим в узкую нишу между зданиями и Стеной. Ну конечно, идет дождь. Неудивительно, что дракон напал. Землеведы этого не предсказали. С каждым днем, пока мир продолжает гнить, они становятся всё более ненадежными.

Стоило нам выйти наружу, как над Вингуардом эхом раскатился рев дракона. Вслед за резким звоном тетивы массивной баллисты высоко на Стене раздается свист снаряда в воздухе.

Мы с Сайфой одновременно втягиваем воздух.

Она делает это в предвкушении того, что произойдет дальше.

Я делаю это потому, что Эфиросвет, высвобожденный баллистой, ударяет по мне, как взрывная волна. Коже мгновенно становится слишком горячо. Слишком тесно. Я прижимаюсь ладонью к стене, ища опоры.

Дракон торжествующе ревет. Мимо.

— Проклятье, да убейте вы уже это чудовище! — рычит Сайфа. Это почти скрывает легкую дрожь её губ, выдающую страх.

Словно в ответ, раздается густой, влажный шлепающий звук, за которым немедленно следует хор криков, перекрывающий колокола. Зеленые драконы не дышат огнем. Они выплевывают кислоту, которая плавит глиняную черепицу на крышах, точно кубик соли под дождем.

У бедных душ не было ни шанса. Меня пробирает озноб, и не только от мелкого дождя, который наконец начинает пропитывать мою одежду. Столько смертей.

«Это твоя вина, самозванка», — шепчет противный голос внутри меня. — «Если бы ты действительно была Возрождённой Валорой, ты бы уже убила Древнего дракона и спасла их».

— Давай взглянем поближе. — Сайфа хватает меня за руку, таща к проходу между зданиями.

— Взглянем поближе на что?

— На дракона, разумеется. — Эфиротень — едва ли не единственное, чего боится Сайфа. И я подозреваю, что даже это не заставит её медлить, когда она пройдет через Трибунал и узнает, что не проклята.

— Сайфа, нам не стоит мешаться под ногами у Рыцарей Милосердия.

— Мы не будем мешаться. Я хочу видеть, что они делают. Может, это поможет нам в Трибунале.

— Нас не заставят сражаться с драконами в Трибунале, — бормочу я. Но она меня не слышит: она уже пробирается боком между зданиями.

Я оглядываюсь на нишу, ведущую к той забытой башне, затерянной в камне и растворе Стены. Нам следовало переждать атаку там. О чем я думала, когда выходила?

И всё же, как бы мне ни хотелось отступить и переждать, я иду за Сайфой. У меня не нашлось бы слов, чтобы объяснить ей свой отказ. И я не вынесла бы её разочарования, если бы попыталась.

Мы выходим в переулок, когда рокот возвещает о том, что дракон снова приземлился на не столь уж далекую крышу. Наземная часть Вингуарда чем-то похожа на чашу — центр находится в самой низкой точке, — поэтому здесь, у Стены, мы видим почти весь Верхний город. Мое сердце останавливается и падает в желудок, где его мгновенно растворяет кислота.

— Изола, разве это не там, где твоя… — начинает Сайфа.

— Мама, — заканчиваю я; мои глаза расширены так сильно, что их щиплет от дымки драконьего смога, расползающегося по городу.

Дракон уселся прямо рядом с маминой квартирой. Отсюда я вижу её крышу… с которой стекает тошнотворная зеленая кислота.

Глава 4

Я дергаюсь вперед.

Сайфа обхватывает меня руками, едва не оглушая криком прямо в ухо: — Тебе нельзя!

Она думает, что я собираюсь бежать к дракону. Подруга слишком в меня верит. Она и понятия не имеет, что у меня просто подогнулись колени. Что я так сильно вжимаюсь в её руки только потому, что едва могу стоять прямо.

Голова идет кругом, мир вот-вот перевернется вверх дном, а желудок вывернет наизнанку.

— Слышишь? — Сайфа указывает на Шпиль Милосердия. Это зловещее, шипастое строение с сотнями огневых точек для баллист и арбалетов. Но доносящееся оттуда отдаленное щелканье и скрежет — нечто такое, чего Вингуард раньше никогда не слышал. — Просто жди. Сейчас они выстрелят.

Мы обе наблюдаем. В глазах Сайфы всё еще горит азарт ожидания. Каким-то образом она умудряется игнорировать все риски — даже опасность для её родителей и старшей сестры там, на Стене. Всё, что она видит, — это финальный удар. То, ради чего стоит приносить любые жертвы:

Одним драконом меньше. Одним существом меньше, что разносит Эфиротень и поглощает Эфиросвет нашего Источника.

Дракон поворачивает голову в мою сторону, его изумрудные глаза светятся в угасающем свете. На миг мне кажется, что среди всего города он находит именно меня.

В мгновение ока я уже не стою в кольце рук Сайфы. Я на крыше, шесть лет назад. На меня смотрит не зеленый дракон, а медный, и я понятия не имею, галлюцинация ли это от дымки, плывущей по городу, или один из любимых кошмаров, которыми мой разум любит пытать меня.

Пламя — жарче, чем я когда-либо чувствовала. Настолько жаркое, что камень вокруг меня начинает плавиться. Трупы. Разрушение. Смерть. Удивительно, что мои глаза еще не выкипели в глазницах, когда из густого дыма показывается его массивная морда.

Зверь ползет вперед. Глаза в глаза. Он протягивает когтистую лапу прямо к моей груди, словно хочет поиграть с едой, прежде чем…

Грохот, настолько громкий, что он сотрясает древние фундаменты Вингуарда, возвращает меня в настоящее. Луч света, способный соперничать с солнцем, вырывается из Шпиля Милосердия, пронзает город и бьет точно в дракона. Снаряд проходит между крыльев на спине и выходит через грудь, мгновенно убивая монстра.

Сайфа радостно кричит вместе с остальным Вингуардом и выпускает меня. Забытая на секунду, я оседаю на стену за спиной, тяжело дыша — волна за волной Эфиросвет ударяет по мне. Мир внезапно становится слишком ярким. Каждый цвет ослепляет. Клянусь, капли дождя на моей коже превращаются в пар, пока я сгораю изнутри.

Лучшая подруга поворачивается ко мне, и резкий, первобытный ужас пронзает меня: я почти жду, что она закричит и скажет, что мои зрачки превратились в вертикальные щелки.

Но она этого не делает. — Потрясающе, правда? Я не верила папе, когда он рассказывал, но, черт возьми…

Она не замечает. Она не видит, что со мной происходит. Никогда не видела. Наверное, потому что не хочет. Она не может признаться в этом самой себе — это единственное объяснение, которое я смогла придумать.

Я впиваюсь взглядом в точку на Шпиле Милосердия, откуда был произведен выстрел. Пушка — так называл её отец. Его величайшее творение.

Отличная работа, отец. Считай, у тебя получилось, — думаю я, отстраняясь от стены. — Она поглотила уйму Эфиросвета, — бормочу я.

— Оно того стоило, чтобы убить тварь.

— Я пойду проверю, как мама.

Возбуждение и восторг на лице Сайфы сменяются суровой тревогой. — Тебе нельзя.

— Сайфа…

— Ты же знаешь, никому, кроме Рыцарей Милосердия, нельзя находиться рядом с тушей дракона.

Да, именно этого я и боюсь. — Я должна знать, в порядке ли она, Сайфа.

— Её дом всё еще стоит.

— Это ничего не значит, и ты сама это знаешь, — парирую я.

Сайфа вздыхает и запускает пальцы в свои рыжие волосы по плечи. — Ладно, иди. Я найду отца и направлю его к тебе. Он поможет с поисками.

— Спасибо. — Я делаю шаг назад.

— Берегись кислоты, — поспешно добавляет Сайфа. И как раз перед тем, как я собираюсь развернуться, роняет: — Увидимся завтра утром.

Время замирает, словно отдавая дань уважения тяжелому смыслу её прощания. Завтра утром — Созыв. Начало Трибунала. Мой возможный последний день в живых.

— До завтра, — шепчу я с кивком и пускаюсь в бег.

Когда Вингуард не смог расти вширь, он начал расти вверх. Когда строить выше двух этажей стало слишком рискованно — драконы любят садиться на самые высокие здания, — он начал расти внутрь. Улицы похожи на лабиринт, в некоторых местах едва хватает ширины для одного человека. Они петляют, превращаясь в туннели там, где дома строились вокруг и над ними, и переходят в короткие мостики, перекинутые между крышами.

К счастью для меня, во время атаки дракона все прячутся внутри, так что я могу мчаться на полной скорости, не боясь ни на кого наткнуться. Именно поэтому почти оскорбительно, насколько это несправедливо: из всего города людей появляется именно он.

Лукан выходит на дорогу в конце улицы. Я резко торможу. Его роба курата цвета драконьей крови кажется почти черной, промокшая под дождем.

Зачем ты их носишь? Ты ведь даже не настоящий курат, — хочется съязвить мне. Ему восемнадцать, как и мне, и он тоже идет на Трибунал. Он не может стать полноценным куратом Крида, пока не пройдет Золочение. Я уверена, что роба — дело рук викария, это как ошейник на собаке. Сигнал для всех, ясно дающий понять, кому он принадлежит. Уж я-то знаю лучше других, как сильно викарий Дариус любит наряжать своих питомцев.

Лукан опускает подбородок, его лицо хмурится еще сильнее. — Я так и знал, что ты где-то рыщешь.

Глава 5

— Чтобы узнать того, кто рыщет, нужно самому быть таким же, — язвлю я в ответ.

Стоило лучше подумать над фразой. Не лучший мой экспромт. Но у меня правда нет времени обмениваться с ним колкостями.

Лукан делает шаг вперед. Между его густыми бровями пролегла глубокая складка. Его темно-русые волосы от дождя стали коричневыми, хотя в последних отблесках сумерек в них всё еще вспыхивают золотистые искорки.

— Что ты здесь делаешь, Изола?

«Иду проверить, дышит ли еще моя мать», — едва не срывается у меня с языка. Почти. Но я вовремя вспоминаю, чем это обернулось для меня в прошлый раз.

Крид ненавидит маму. Викарий практически прямо заявил, что убьет её собственноручно, если я хоть на шаг отступлю от правил. А Лукан — не более чем продолжение своего отца.

— Я выходила за лекарством, когда напал дракон. Возвращаюсь домой.

Лгать так легко, когда тебе плевать на того, кому лжешь.

— Твой дом в противоположной стороне.

Он стоит достаточно близко, чтобы я могла видеть его глаза. Если честно, у них раздражающе красивый ореховый оттенок. Ладно, если быть совсем честной, он весь чертовски привлекателен, учитывая, что он — отродье самого злого человека, которого я знаю.

— О, неужели? — я притворяюсь растерянной, используя это как предлог, чтобы оглядеться, и одновременно отступаю назад. — Странно, должно быть, я сбилась с пути.

— Я могу проводить тебя до дома.

«Я лучше с серебряным драконом прогуляюсь, чем с тобой». — Какое щедрое предложение, но в этом нет необходимости.

— Я настаиваю.

— Правда, я в порядке. Спасибо за заботу. Увидимся завтра.

Эти последние три слова ощущаются пеплом на языке, пока я ныряю в боковой переулок. Лукан что-то кричит мне вслед. Я слышу, как его шаги колотят по булыжникам. Но у меня есть солидная фора, а после многолетних тренировок у викария я точно знаю, как будет мыслить его сын.

Я срываю плащ и вешаю его на разболтавшуюся ставню, после чего бросаюсь в противоположном направлении. Это может сбить его с толку всего на секунду. Но мне этого достаточно.

Даже если он наверняка догадывается, куда я направляюсь… От этой мысли я бегу еще быстрее, сердце с каждым ударом бьется о клетку из рубцовой ткани между ребер.

На перекрестке я перевожу дух. Налево — мамина квартира. Направо — место, где упал дракон.

Один шаг влево. Пауза. — Проклятье.

Я поворачиваю направо и снова бегу.

Я знаю, где она будет, потому что мама, при всей своей гениальности, начисто лишена здравого смысла. Она так же безрассудна, как Сайфа, но если Сайфа — это «правильный» вид безрассудства (желание убивать драконов и ходить по Стене раньше срока), то мама — «неправильный». Тот самый, из-за которого она ставит под сомнение догматы Крида, проводит незаконные исследования, за которые её вышвырнули из гильдии, или…

Пытается разжать челюсти зеленого дракона, чтобы вытащить клык.

— Мам! — мой голос тонет в усиливающемся дожде. Я подбегаю ближе. — Мам!

— Поразительно, просто поразительно… — бормочет она.

— Мама!

Она вздрагивает, и челюсти дракона захлопываются. Она переводит взгляд на меня — один глаз черный, другой золотой. — О, привет, Изола.

— Не надо мне тут «о, привет» и улыбаться так, будто мы сейчас сядем ужинать. — Я указываю на тушу дракона. Единственная причина, по которой мои колени еще не превратились в желе и я не застыла в шоке, — это зияющая дыра в его груди. Мой отец, может, и немногословен, но его изобретения говорят очень громко. — Что ты делаешь?

— Исследую. — Она хлопает по своей сумке.

— Драконьим пламенем выжженные бездны, мам, кража частей дракона — одно из самых тяжких преступлений в Вингуарде.

Я знаю, что говорить это бесполезно. Она прожила здесь всю жизнь, прошла через Трибунал, работала в гильдии Землеведов и живет под властью Крида. Мама знает каждый закон, и иногда мне кажется, что она воспринимает их как список того, что нужно нарушить следующим.

— Как я узнаю, если не посмотрю? — Она качает головой и снова поворачивается к трупу. — Мне редко выпадает шанс найти настолько свежую тушу. Обычно «красные плащи» уже кружат поблизости.

— И они обязательно появятся здесь с секунды на секунду. — Я хватаю её за локоть, в голове всплывает образ Лукана. Он тоже близко. — Нам нужно уходить.

— Хорошо. — Она вздыхает так, будто это я веду себя совершенно неразумно. — Еще кое-что.

— Никаких «еще-кое-что». Сейчас.

Я тяну её за руку; все мои тщательно выверенные планы на эту ночь рассыпаются в прах. Надежда угасает на глазах. Даже если я знала, что меня не спасти, я надеялась, что смогу сделать хоть что-то — какой бы короткой ни оказалась моя жизнь, — чтобы действительно помочь Вингуарду. А не оставаться фальшивым маяком надежды, чтобы потом погибнуть от кинжала Рыцаря Милосердия.

— Мне нужно проверить, что под чешуей. — Она проводит по чешуйкам в обратном направлении, словно гладит кошку против шерсти. — Никаких следов пыли Скверны… Знаешь, что это значит? Дракон не производит Скверну, а значит, они воистину существа…

— Расскажешь мне всё у себя в квартире.

На этот раз я тяну её достаточно сильно, чтобы она сделала шаг прочь от дракона. — Нам нужно уйти, потому что у меня…

Свет фонарей Рыцарей Милосердия отражается на мокрых улицах, очерчивая угольно-черную лужу драконьей крови, разлившуюся вокруг сапог мамы. Даже если мы побежим, нас найдут. Драконья кровь въедается хуже чернил. На сапогах мамы останется след — проклятый багровый след навсегда.

— Смирно!

Я замираю.

— Именем Крида, вы…

Знакомый силуэт выходит вперед, подсвеченный фонарями. Крошечные молнии пляшут вокруг серебряных наплечников, выделяя волосы знакомого рыжего оттенка. Я помню ночь, когда отец вырезал сигилы на внутренней стороне этих пластин.

— Ох, Валора ради… Изола?

— Привет, Мариус, — приветствую я отца Сайфы со слабой улыбкой.

Отличная работа, Сайфа. Твой отец и правда сумел найти маму.

Его взгляд падает на сапоги мамы. На то, как близко мы стоим. Он вздыхает так тяжело, как вздохнул бы мой собственный отец, а затем произносит:

— Закон есть закон. Арестовать их.

Глава 6

Мы с мамой сидим по разные стороны унылой камеры в одной из малых башен, разбросанных по Вингуарду. Она не часть Стены; здесь несут службу те Рыцари Милосердия, что не прошли испытания для охраны бастионов, и оказывают помощь в центре города, когда приземляется дракон — как сегодня вечером. А ещё это место для содержания пленников, пока их не осудит Крид за нарушение законов Вингуарда — тоже как сегодня вечером.

Я ерзаю. Кандалы, впивающиеся в запястья, причиняют дискомфорт, но табурет — вот что сейчас является сущим наказанием. Каменный пол и тот был бы мягче.

Единственное, что бесит меня ещё сильнее, сидит прямо напротив… Как только эта мысль проносится в голове, я смотрю в угол комнаты, ругая себя. Жизнь мамы была несладкой. И она хочет как лучше, я знаю.

Я тяжело вздыхаю. По крайней мере, никто не обнаружил баночку с пылью Скверны в моем кармане. Мариус «избавил Возрождённую Валору от унизительного обыска». Хоть что-то пошло не наперекосяк после случая на Стене.

— Прости, — бормочет мама.

— Всё нормально. — На самом деле нет. — Я знаю, почему ты это сделала.

— Это так тяжело, Изола — быть в шаге от прорыва и при этом знать, что у тебя кончается время. — Она наклоняет голову и прислоняется затылком к стене, глядя в потолок. — Надеюсь, ты никогда не почувствуешь ничего подобного.

— Я знаю, каково это — когда время на исходе, — шепчу я.

Судьба была жестока, заставив дракона напасть на меня в двенадцать лет. Достаточно рано, чтобы навсегда изменить мою жизнь. И достаточно поздно, чтобы я помнила, какой была жизнь до того, как мои глаза стали золотыми, а Крид провозгласил меня Возрождённой Валорой — легендарной Истребительницей драконов, которой суждено убить Древнего дракона и восстановить баланс в мире.

На бумаге это звучит очень поэтично. В историях всегда так — будто они пытаются компенсировать то, насколько грязным, уродливым и сложным является реальный мир.

— О чём ты? — Мама всё внимание обращает на меня. Она услышала, сколько горечи было в моих словах.

— Я… — Я годами чувствую себя проклятой. Проклята ли я? Я не могу спросить её сейчас. Возрождённую Валору и её мать ведут на допрос? Будь я одним из Рыцарей Милосердия, стоящих на страже по ту сторону двери, я бы приклеилась к ней ухом. — Трибунал завтра.

У резных статуй рыцарей, украшающих шпили Главной часовни Милосердия, больше движения, чем у мамы при упоминании Трибунала. — Не надо…

— Не волнуйся. Я не дрогну, — поспешно и громко перебиваю я её, впиваясь в неё взглядом и кивая в сторону двери.

Она спохватывается, и в её глазах вспыхивает искра ярости, которая превращается в настоящий пожар, когда дверь внезапно распахивается, являя викария Дариуса.

Как раз вовремя.

Викарий не идет — он властно плывёт. В два длинных шага его жилистая, возвышающаяся над всеми фигура оказывается между нами; он смотрит сверху вниз со своего острого, как кинжал, носа — на меня с осуждением, на маму с неприкрытым отвращением. Его тщательно подстриженные усы дергаются в хмурой гримасе, когда его глаза — один голубой, другой золочёный — оглядывают меня с разочарованием.

Как и ожидалось, следом заходит Лукан и прислоняется к углу слева от двери, подальше от меня. Могу поспорить, сразу после того, как я его обвела, он пошёл к викарию. Вероятно, они были уже на полпути сюда, когда Рыцари Милосердия нашли их, чтобы сообщить о нашей поимке.

Я не должна удивляться, но всё же удивляюсь, когда входит ещё один человек: отец. Он всё ещё в своей робе цвета драконьей крови — облачении старшего курата Крида. Интересно, в какой официальной роли он выступал во время нападения дракона, потому что круги под его глазами темнее обычного. В его темно-коричневых волосах прибавилось седины. Он часто по нескольку дней напролёт засиживается в лаборатории до глубокой ночи. Но сейчас это что-то другое… больше, чем просто физическое истощение, будто что-то давит ему на душу.

— Не желаете ли объясниться? — спрашивает викарий нас обеих, как только дверь закрывается. Но его внимание сосредоточено исключительно на мне.

— Я просто…

— Она присматривала за мной, — поспешно говорю я. Любое оправдание, которое придумает мама, не будет таким убедительным, как моё. Я бросаю взгляд в её сторону, пытаясь одними глазами сказать: «Позволь мне защитить тебя». Возможно, я и не настоящая Возрождённая Валора, но пока викарий так думает, я буду использовать это как щит для тех, кого люблю. И я точно знаю, что викарий хочет услышать. — Когда дракон приземлился, я почувствовала зов — почти как прилив Эфиросвета, — и мне пришлось броситься в атаку.

Глаза викария загораются. Никто другой бы этого не заметил. Но мне это напоминает то, как дракон смотрит на свою добычу. С жадной жестокостью. — И что же этот прилив Эфиросвета теперь?

— Он угас, когда дракон погиб и угроза миновала. — Не звучат ли мои слова слишком уж заученно? Я прокручивала их в голове с тех пор, как Мариус пригнал нас сюда.

Он прищелкивает языком. — Жаль. Но у тебя будет время в Трибунале, а после — в Милосердии, чтобы отточить свои навыки нашей великой возрождённой истребительницы. Уверен, скоро они к тебе вернутся.

Он говорит так, будто не пытался выжать силу из моих костей каждый божий день в течение шести лет во время наших зачастую жестоких тренировок.

Я протягиваю руки, когда он приближается с тяжелым ключом в руке. Когда кандалы открываются, я спрашиваю: — Моя мама?

На секунду возникает заминка, и мне кажется, что он сейчас откажет. В Вингуарде нарушителей закона долго не держат. Если их признают виновными, их приговаривают к работам в каменоломнях Андеркраста — добывать камень для ремонта Стены. Или казнят.

И я знаю, что именно викарий выбрал бы для неё.

Но в итоге он поворачивается к ней и тоже отпирает её кандалы.

— В будущем ваша забота будет излишней. Наша спасительница обладает достаточными навыками, чтобы обеспечить свою безопасность. Или же Крид и наши Рыцари Милосердия защитят её. Можете спать спокойно, — говорит он ей зловеще тихим голосом.

Но на самом деле он имеет в виду: «Держись, черт возьми, подальше от любимого символа Крида, еретичка; ты жива только потому, что убийство матери Возрождённой Валоры выглядело бы скверно».

Мои руки на долю секунды сжимаются в кулаки. Но как только это происходит, я чувствую на себе чей-то взгляд. Мой взор встречается с взглядом Лукана. Он ничего не упустил.

«И об этом тоже настучишь?» — спрашиваю я его взглядом.

Если Лукан и понял вопрос, он не отвечает.

Я направляюсь к двери, бросая взгляд на отца, когда прохожу мимо. Его усталое выражение лица не меняется. Он не делает ни шага навстречу для объятия. Но его глаза полны тревоги и сострадания… по крайней мере, ко мне. Маме он не выказывает ничего.

С возрастом это стало легче принимать, но я всё ещё с трудом понимаю, как он мог любить маму двадцать лет, а потом стать для неё чужим. Я знаю, какой у неё непростой характер. Но он ведь тоже это знал, когда делал ей предложение и дарил кольцо ручной работы с выгравированным сигилом, значение которого мама до сих пор хранит в тайне.

Дождь утих, когда мы вышли из башни на небольшую площадь. Луна в небе точно коготь; её слабый свет поблескивает на мокром, тёмном городе. Уже так поздно, что уличные фонари погашены, а ставни затворены, чтобы не привлекать драконов.

Не то чтобы это помогало… Драконы нападают, когда им вздумается. И с каждым годом всё чаще.

— Я попрощаюсь с мамой, — объявляю я отцу и Лукану; в моих словах сквозит вызов. Возможно, это потому, что викарий остался в башне поговорить с Рыцарями Милосердия. Уверена, он угрожает им, чтобы они не вздумали распускать слухи о драгоценной Возрождённой Валоре Крида. Одна мысль об этом добавляет моему голосу резкости. — Я быстро.

Никто из них не останавливает меня, когда я пересекаю площадь и иду туда, где на углу улицы, ведущей к её дому, ждёт мама.

— Прости, — снова говорит она. — Я правда планировала накормить тебя хорошим ужином перед Созывом.

— Я знаю. — Я опускаю руку в карман, сжимая баночку и вставая так, чтобы отец и Лукан не видели, что я делаю. Схватив её за запястье другой рукой, я вкладываю баночку ей в ладонь и смыкаю её пальцы. Её глаза расширяются, губы слегка приоткрываются. От одного вида этой склянки у меня по спине пробегает холодок — я вспоминаю то извивающееся, давящее чувство, когда Эфиротень и Эфиросвет сжимались вокруг меня. — Но ночь не прошла зря. Я достала это для тебя.

Мама мельком оглядывается на отца и Лукана, после чего быстро прячет баночку в карман. — Изола…

— Я знаю, что именно ради этого ты бросилась к дракону. Ну, это была одна из причин. — Я слабо улыбаюсь. — Слушай, для меня, может, уже и поздно, но, пожалуйста, закончи своё исследование, мам. Попытайся выяснить, что такое это проклятие на самом деле и как его остановить.

— Поздно для тебя? — тихо повторяет она, хмурясь. Она прикладывает ладонь к моей щеке. — О чём ты, девочка моя?

— Мам, я… я больше не ребёнок. — В горле стоит ком, и дело не в магии в воздухе. И не в Скверне. — Большинству людей не нужны настойки, чтобы их тело чувствовало себя нормально.

Её рука лежит на кармане, где спрятана баночка. Но я знаю, что мы обе сейчас думаем о другом стеклянном сосуде — маленьком флаконе с таинственной жидкостью, которую только она может приготовить для меня. Средство от ломоты, дрожи и липкого пота. Что-то, что делает мой разум и сердце немного спокойнее. Что позволяет мне находиться рядом с сигилами и при этом не хотеть содрать с себя кожу.

— И я понимаю: то, что я чувствую, вовсе не потому, что я Возрождённая Валора. Будь я ею, я бы уже давно могла направлять Эфиросвет без всяких сигилов. — Я смотрю на свои пальцы ног и заставляю себя не плакать. Я пролила над этим достаточно слез по ночам, и легче никогда не становилось. Я вскидываю подбородок и выдавливаю улыбку, хотя счастье — это последнее, что я сейчас чувствую. — А значит, я проклята. Так ведь?

Её лицо искажается от боли. Морщинки ложатся в уголках рта, между бровей, вокруг глаз. — Изола…

— Всё хорошо, — быстро говорю я; желание утешить её побеждает мой собственный ужас. Хотя мы обе знаем: если я проклята, это означает смерть. Скорую смерть. — Я поняла это уже давно. Ты готовишь настойки, чтобы заглушить симптомы. Может, я была настолько восприимчива к проклятию — что бы оно из себя ни представляло, — что оно проявилось рано. Мои глаза стали золотыми, но зрачки просто не превратились в щелки? Может, твои настойки и правда сдерживали остальную трансформацию.

— Но когда меня запрут в монастыре на время Трибунала, я больше не буду их получать. Так что, скорее всего, я изменюсь там. Но я всё равно хотела добыть для тебя сегодня всё, что смогу. Пусть для меня любое твоё лекарство запоздает… но есть целые поколения детей, которым ты нужна, так что, пожалуйста, не бросай исследования. Я… я хотела бы помочь больше, сделать больше для тебя и для всего Вингуарда.

Без предупреждения она притягивает меня к себе, прижимая так крепко, словно делает это в последний раз. Словно это прощание. Я смотрю на луну-коготь, которая расплывается от слёз, что я так отчаянно пытаюсь сдержать.

— Я достану тебе ещё настойку. Я не позволю им убить тебя, — шепчет она, и её слова звучат твёрдо и остро, как кинжал Милосердия.

— Но… — Я не успеваю сказать, что монастырь запирают на три недели Трибунала и тем, кто внутри, нельзя передать никакой помощи.

— Верь, Изола.

— Ты не из тех, кто цитирует Крид, — выдавливаю я с натянутым смешком.

— Верь не в них. В себя. Ты гораздо сильнее, чем сама думаешь. Но там они будут делать с тобой вещи… ужасные вещи, которые нельзя прощать, и они будут говорить тебе, что это нормально. Не дай им победить.

— Изола. — Суровый тон викария, точно топор, разрубает нашу близость.

Я ненавижу себя за то, что инстинктивно отстраняюсь при звуке его голоса. Мама печально улыбается. Я была не единственной, кто боролся со слезами, и от этого только хуже.

— Изола, — эхом отзывается отец, гораздо мягче. — Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днем.

Я всё ещё смотрю на маму. Она едва заметно кивает. Я не хочу говорить. Кажется, если я промолчу, время остановится. Завтра никогда не наступит. Я застряну здесь навсегда, зато буду жива.

— Я люблю тебя сильнее Эфиросвета, — наконец шепчу я первую половину нашего прощания.

— А я люблю тебя сильнее всего Эфира в мире, — заканчивает мама и уходит в темноту улиц Вингуарда.

Только когда я иду обратно через площадь, я осознаю, что она так и не ответила на мой вопрос — не подтвердила, что я проклята. Наверное, было бы слишком жестоко ждать этого от неё. Какая мать сможет с готовностью признать перед своим ребёнком, что тот превратится в монстра… что он умрёт?

— …и оно будет готово завтра? — до меня доносятся слова викария, обращенные к отцу. Лукан стоит поодаль. Видимо, ему приказали не подходить.

— Будет, — отвечает отец.

Они замолкают, когда я приближаюсь. Очевидно, что речь о Трибунале, поэтому я не спрашиваю. Они всё равно не скажут. Одно я знаю точно: что бы ни мастерил мой отец, это не сулит ничего хорошего тем из нас, кого вот-вот запрут на три недели.

Пока мы идём домой, отец всё так же беспристрастен. К счастью, викарий и Лукан идут своей дорогой. Если в Трибунале и есть хоть один плюс, так это то, что он помогает мне избежать нотаций.

— Спокойной ночи, — шепчу я отцу, когда мы переступаем порог дома. Все остальные уже спят. Но я знаю: как бы мне ни нужно было набраться сил, сон ко мне не придет.

Как только взойдет солнце, настанет время Созыва, и начнется Трибунал.

Глава 7

У Трибунала есть своя форма. Простые тёмно-серые шерстяные штаны — прочные и подходящие практически для чего угодно. Свободная белая рубаха из мягкой крапивной ткани с длинными рукавами, которые я закатываю до локтей. Ворот глубокий, но не слишком. И кожаный колет поверх — с чудесным высоким воротником. Мне не придётся выставлять напоказ верхнюю часть своего шрама.

Я любуюсь собой. Новая одежда в Вингуарде обычно полагается только на дни рождения или другие важные события. Ресурсов не хватает, мы не тот народ, что привык сорить добром. Как Возрождённой Валоре, мне везёт баловать себя нарядами чаще остальных, но эти вещи отличаются от тех, во что меня одевает викарий. Хотя Трибунал курирует Крид (а значит, и викарий), эта одежда не призвана выделять меня из толпы, так что я знаю: это не выбор викария Дариуса. Эти вещи кажутся моими… пусть они и остаются формой.

Если уж мне суждено уйти, то я хотя бы не умру разряженной, как его кукла, — горько думаю я. Я бы предпочла уйти голой, будь это единственным вариантом. Но так гораздо лучше.

В мыслях всплывает Лукан, промокший до нитки в своей тяжелой робе курата. У него тоже будет пара недель отдыха от указов викария. Будто для него это имеет значение. Я ругаю себя за то, что вообще позволила ему промелькнуть в моих мыслях. Уверена, Лукан обожает носить форму Крида, учитывая, как сильно он наслаждается властью викария, которой наделён по праву преемственности.

В дверь стучат.

— Изола? — это Мари, моя мачеха. Я благодарна, что не отец. Я до сих пор не знаю, что сказать ему после вчерашнего.

— Войди.

Она приоткрывает дверь, но не заходит. Мари в моей жизни всего три года, и потому она крайне осторожна с моими границами. Из-за этого она нравится мне ещё больше, хотя она и так вполне приятный человек.

— Ты хорошо выглядишь. — Она выдавливает улыбку. Я вижу это, потому что морщинки в уголках её глаз не собираются. Она за меня боится.

— Выгляжу как любой другой суппликант. — Я так предполагаю. Я никогда не видела открытия Трибунала. Только полноправным гражданам Вингуарда позволено присутствовать в День Созыва.

— Разве это плохо? — В этом вопросе кроется подтекст. Мари, может, и не видит меня насквозь, но замечает достаточно. На самом деле она спрашивает: «Разве ты не пыталась слиться с толпой каждый божий день после того нападения?»

— Просто так оно и есть. — Я жму плечами, стараясь не наговорить лишнего. Любое слово сверх этого будет граничить с изменой, и хотя Мари нельзя назвать фанатичкой, она предана Криду.

— Хочешь, я заколю тебе волосы?

— Я собиралась оставить их распущенными. — Викарий предпочитает, чтобы мои дикие иссиня-чёрные кудри были усмирены, поэтому при любой возможности я ношу их вольно. К тому же… это напоминает мне о маме.

— Знаешь, мне кажется, распущенные волосы тебе идут больше всего. — Улыбка Мари становится искренней. — И это даст нам чуть больше времени за завтраком.

Я иду за ней, но на пороге комнаты мои ноги словно прирастают к месту. Я запоминаю свою комнату в последний раз — то, как пылинки пляшут в солнечном свете. Прохладный запах камня. Тяжелую шкуру на кровати, которую отец подарил мне на день рождения два года назад. Может, Сайфа сможет забрать её себе, когда меня не станет… Мне хочется попросить об этом Мари, но это значило бы признать, что я верю в своё проклятие. С тем же успехом я могла бы сказать: «Убейте меня прямо сейчас. Милосердия».

Горло перехватывает от воспоминаний; я выдыхаю их с тяжелым вздохом и прощаюсь со своим домом.

— Доброе утро! — звонко приветствует Каллон, сын Мари, стоя у плиты, когда мы заходим в тесную кухню. Его курчавые волосы чуть более теплого коричневого оттенка, чем у Мари, хотя её шевелюра уже начала серебриться, контрастируя с тёмно-коричневой кожей, несмотря на то что она едва достигла среднего возраста. — Тосты и шампиньоны. Что-нибудь сытное, прежде чем тебя заставят три недели выживать на баланде Трибунала.

Не успеваю я удивленно вскинуть брови, как Мари шикает на него: — Никаких подробностей.

Граждане приносят клятву хранить в тайне всё, через что они прошли в Трибунале. Говорят, это нужно для того, чтобы никто не смог скрыть проклятие, заранее зная суть испытаний, но я думаю, Криду просто нравится держать людей в невежестве и бессилии.

— Сказать, что еда там отвратная — вряд ли это подсказка, которая даст ей преимущество, — он закатывает глаза.

Когда я сажусь, он накладывает мне на тарелку порцию, достойную двоих. Мой сводный брат — уже три года как подмастерье у одного из лучших каменщиков города. Но клянусь, ему следовало быть поваром.

Я заставляю себя есть, хотя из-за нервов еда кажется безвкусной.

— Трибунал — это не так уж страшно, — подбадривает Каллон между укусами своего завтрака. — Они напускают жути, но на самом деле проклятых драконом находят крайне редко. Испытания выжмут из тебя все соки, но это ещё и шанс показать себя перед гильдиями и найти хороших наставников, так что постарайся получить удовольствие.

— Каллон, — снова одергивает его Мари.

— Мам, сказать ей, что всё будет хорошо — это не читерство. Всё остальное она и так знает.

Мари вздыхает и поправляет выбившиеся пряди волос. Она приверженец буквы закона — отчасти поэтому, как мне кажется, отец в неё и влюбился. Он в этом плане такой же педант.

Кстати о нём… В комнату широким шагом входит отец. Он бросает на меня короткий взгляд и просто говорит: — Пора идти.

— Прямо сейчас? — я заталкиваю в рот ещё один кусок политого маслом тоста. Каллон сегодня достал хлопьевидную соль — без сомнения, только ради меня, — и каждый кусочек восхитительно хрустит, словно лопающиеся тонкие льдинки, так что я не оставляю ни крошки.

— Ты даже не притронулся к завтраку, — удрученно говорит Каллон отцу.

— Будут и другие завтраки. Сегодня особенный день, и нам нельзя опаздывать. — Он поднимает меня со стула и выпроваживает за дверь прежде, чем я успеваю придумать возражение или предлог, чтобы потянуть время. Инстинкт велит мне схватить сумку, но не сегодня. Мне не позволено иметь при себе ничего, кроме одежды, что на мне надета.

— Встретимся там, — говорит Мари. Отец бросает на неё благодарный взгляд и усаживает меня в одну из жутких карет Крида. Они излишне вычурные и совершенно ненужные в Вингуарде. Дорог, достаточно широких для них, почти не осталось — пространство отдали под жилье, — так что пешком до любого места можно добраться гораздо быстрее. Ещё одна вещь, которая кричит: «Смотрите, как я отличаюсь от вас!» Терпеть это не могу.

— Нервничаешь? — спрашивает отец, когда мы устраиваемся внутри душного, обитого бархатом салона.

— Если честно, немного. — Я ерзаю. Это та же самая карета, что возит меня на тренировки к викарию, но сегодня мне кажется, будто я сижу на иголках.

Вспышка Эфиросвета, и колеса под нами начинают вращаться — карета трогается. Какая растрата силы, которая оберегает Вингуард.

Отец говорит с гордостью: — Ты справишься блестяще. Ты — Возрождённая Валора. Это начало твоего истинного предназначения. Вчерашний вечер был знаком.

— А что если… — мне не дают закончить. Отец останавливает меня, подняв руку. Он знает, что я хочу сказать. А что если я не тот герой, за которого вы все меня принимаете?

— Мы это уже обсуждали. — Отец качает头. — Ты всегда готова спросить: «а что если нет?». Но что если ты действительно Возрождённая Валора, Изола? Почему бы тебе не попробовать поверить в то, что это правда, вместо того чтобы бороться с этим?

Тебе бы это очень понравилось, не так ли? — я прикусываю язык. Вместо этого я спрашиваю: — Тебе не кажется подозрительным, что как только люди начали терять веру в Крид, у них внезапно появился легендарный воин и вся та легитимность, которую он приносит?

— Твои глаза, — говорит он, намереваясь заставить меня замолчать одним этим фактом. Его единственный золотой глаз сияет, но я смотрю в другой. До нападения мои глаза были такими же, как его уцелевший карий.

— После нападения я была одна, — мои слова звучат горько и резко. — С ними. Без сознания. Викарий мог сам изменить мне глаза и никому не сказать. — Крид, и конкретно викарий, курирует Золочение.

Отец отстраняется, явно потрясенный тем, что я вообще такое предположила. — Дарование связи с Источником через Золочение происходит только после Трибунала — когда получена уверенность в отсутствии проклятия.

— Викарий Дариус сам устанавливает правила.

— Золочение делает золотым только один глаз.

— Викарий держит в секрете слишком много информации. — То, что видела я — лишь верхушка айсберга. — Кто знает, на что он способен и о чём нам не договаривает?

— Когда ты стала такой озлобленной? — отец хмурится. — Это твоя мать…

Я не желаю этого слушать. Ненавижу, когда отец ведет себя так, будто викарий — это истина в последней инстанции, хотя этот человек только и делал, что отбирал у меня всё. — Если я и озлоблена, то, может, потому, что ты убедил совет разлучить меня с ней, когда мне было всего двенадцать.

После их развода я не могла видеть её, когда хотела, вплоть до этого года, пока мне не исполнилось восемнадцать. Я сжимаю колени через ткань колета. Нащупываю остатки той тупой боли, которую могут унять только её настойки. Настойки, которые я не получила.

Драконьим пламенем выжженные бездны, надеюсь, у неё есть при себе флакон на Созыве. Иначе я не знаю, как переживу следующие три недели.

Глаза отца становятся холодными и отстраненными. Большинство людей не отличили бы это выражение от его обычной стоической маски. Но я — могу. — Твоя мать — благослови её Валора — опасна для самой себя. Знаю, ты не хочешь мне верить, когда я это говорю…

— Тогда и не говори, — я снова его прерываю. Наши взгляды встречаются, замирают, и я выдыхаю. — Просто… не надо.

На этот раз он повинуется. Наступает тишина, тяжелая, но хрупкая, как свинцовое стекло в старых окнах Главной часовни Милосердия. Кажется, разбить её так же опасно. Только скрип кареты осмеливается нарушить молчание — дерево стонет, точно кости под нагрузкой, словно даже колеса чувствуют, куда они меня везут. Мой шрам зудит, резко и внезапно — фантомное напоминание о когтях и пламени.

С каждым поворотом колес зуд становится всё сильнее, словно напоминая мне о том, что я стала ещё на шаг ближе к своей смерти.

Глава 8

Я разглядываю город через маленькое окно кареты. Вдалеке виднеется Шпиль Милосердия — обитель Рыцарей Милосердия. Это самое высокое здание в городе, выше даже башен, венчающих Стену. Оно напоминает меч, вырастающий из земной коры и пронзающий небеса острием. Каждое окно здесь — огневая точка. Из свежепостроенных турелей — камень которых чуть светлее древнего темно-серого основания — высовываются пушки, придавая всему строению шипастый вид.

У подножия Шпиля стоит здание, которое открывается для простых смертных лишь раз в году: монастырь.

Карета останавливается, и гул Эфиросвета, окружавший нас во время движения, рассеивается. Собралась толпа. Трибунал — это обряд посвящения, источник гордости и опасения одновременно. Хотя тяжелое чувство под ложечкой подсказывает мне: весь этот ажиотаж вызван не только открытием залов.

Мои страхи подтверждаются в тот миг, когда я выхожу из кареты. Викарий Дариус уже ждет. Его липкие пальцы тисками смыкаются на моей ладони, пока он «помогает» мне спуститься. Слышится шепот и даже жидкие аплодисменты; взгляды окружающих прикованы ко мне, их единственные золотые глаза поблескивают в толпе, точно мерцающее море среди естественных цветов. Викарий поднимает мою руку, словно я совершила великий подвиг самим фактом своего существования.

Аплодисменты усиливаются.

Это просто невыносимо. Никогда не думала, что буду так страстно желать начала Трибунала. Я выдавливаю натянутую улыбку. «Долг, — напоминаю я себе и расправляю плечи. — Это твой долг».

По крайней мере, пока дракон внутри тебя не заявит свои права.

Следом выходит отец, и меня провожают в конец очереди суппликантов, собравшихся для прохождения Трибунала. Кажется, в этот раз нас около тридцати. Дети — редкость в городе, осажденном драконами и Скверной. Слава Валору, они не стали устраивать шоу, ведя меня в самое начало очереди.

— Удачи. — Викарий отпускает мою руку, позволяя отцу в последний раз крепко меня обнять. За его плечом я вижу Мари и Каллона. Я не заметила, как они подошли. Должно быть, вышли вскоре за нами и срезали путь пешком. Викарий добавляет: — Хотя она тебе и не понадобится.

— Спасибо, — шепчу я, когда отец выпускает меня из объятий, и пытаюсь изобразить храбрую улыбку. Она плохо держится на лице.

— Жаль, что я не могу отправить тебя туда в чем-то более теплом. — Мари сжимает обе мои ладони. Я отвечаю ей тем же — слабой, но благодарной улыбкой. — Зима наступит раньше, чем мы успеем оглянуться.

Сомневаюсь, что они выдадут нам что-то потеплее. К счастью, Трибунал почти всегда заканчивается до первого снега.

— Всё будет хорошо. — Каллон делает шаг вперед, раскрывает объятия и прижимает меня к себе так сильно, что я издаю сдавленный хрип. Это на него не похоже, но я понимаю причину, когда сводный брат шепчет мне на ухо: — Красная лестница, черный дракон…

Он замолкает, слегка поворачивая голову. Женщина, которую я не узнаю, проходит мимо нас, направляясь к другому суппликанту. Он ждет, пока они скроются, и продолжает:

— …щит для еды. Безопасное убежище — за стойкой с арбалетами. Окно мастерской на четвертом этаже тоже подходит, чтобы спрятаться. Карниз там шире, чем кажется.

Слова звучат так поспешно, что почти сливаются в одно. Когда он отстраняется, на его лице играет широкая улыбка — будто он и не говорил ничего вовсе.

Я ошеломлена. Он рискнул, рассказав мне что-то о Трибунале. Прошли годы с тех пор, как он сам через него проходил, всё могло измениться… И всё же этот жест согревает мне сердце, даря надежду: если я не проклята, возможно, я справлюсь. Шансов мало, но я не была бы рожденной в Вингуарде, если бы не умела надеяться.

Я улыбаюсь, как будто ничего не произошло, и говорю: — Я тоже буду скучать.

Он понимающе кивает.

Я оборачиваюсь, ожидая увидеть там маму. Но рядом с Каллоном пустует место — почти нарочито пустует. Я лихорадочно оглядываюсь, ища её в толпе. Не может быть, чтобы её здесь не было… Она бы такое не пропустила. Только не после вчерашнего. Горло перехватывает. Она обещала принести настойку. Я была уверена, что она придет. Меня сейчас запрут на три недели. Сейчас или никогда.

Пока я ищу её, мой взгляд натыкается на викария. Он всё еще крутится рядом. Его золотой глаз сияет, точно свет Источника глубоко под Верхним городом. На его лице написано ожидание, и меня словно отрывает от семьи, хотя он не шевельнул и мускулом. И снова я играю свою роль. Я сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть, когда он берет мое лицо в ладони. Подавляю тошноту, которая подкатывает каждый раз, когда он ко мне прикасается.

Я опускаюсь перед ним на колени, потому что знаю — так положено. Потому что этого от меня требуют, этому меня учили. И потому что я не дура. Вингуард уже видит во мне великую возрождённую истребительницу. А теперь они видят, как я склоняюсь перед ним.

— Да благословит Эфиросвет нашу охотницу! — возглашает он неестественно громким голосом, от которого я вздрагиваю. — Сделай её сильной. Пусть благословение Валора направляет и укрепляет её на пути в горнило Трибунала. Пусть её успехи приведут её в ряды Рыцарей Милосердия. Ибо когда она выйдет из этого пламени и завершит обучение, она явится как сам Валор, готовый заявить права на свое наследие. Благословение. Благословение. Благословение.

— Благословение Валора, — хором отзывается большинство собравшихся.

Викарий помогает мне подняться, ведя к началу очереди. Именно туда, где я не хотела быть. Такое чувство, будто он читает мои мысли и нарочно делает то, что мне ненавистнее всего.

По пути я нахожу взглядом Сайфу; её вид говорит красноречивее любых слов. Она может поддерживать меня как Возрождённую Валору, но она не одобряет позерство викария, зная, как мне неуютно. И она видела синяки, которые он оставлял после тренировок. Я не могу ничего ей сказать сейчас — меня бросают во главе шествия суппликантов.

Лукан стоит прямо за моей спиной, и я изо всех сил стараюсь игнорировать его присутствие. Но я чувствую его взгляд на своем затылке, пока его отец поднимается на каменную кафедру, пристроенную справа от массивных дверей монастыря. Никогда не думала, что буду с нетерпением ждать речи викария, но альтернатива — слушать дыхание этого парня…

— Добро пожаловать, суппликанты, в Трибунал этого года. — Он обводит толпу жестом, и те, на ком нет серой формы, отступают от группы восемнадцатилетних. — Вступая в эти три недели, вы посвятите себя учению, тренировкам и молитве. Здесь, в благословенном монастыре, где обычно обитают кураты Крида, вы углубите свою веру и связь с бьющимся сердцем Вингуарда — Источником. Вы выйдете отсюда полноправными гражданами. Вы пройдете Золочение и благодаря связи с Источником сможете использовать сигилы.

— Трибунал — это горнило Вингуарда. Здесь не спрятаться; здесь находят проклятых и им оказывают Милосердие. Несмотря на все меры предосторожности, в Вингуарде никому не гарантирована жизнь, даже здесь. И попытки изгнать проклятие могут привести к печальным последствиям. Но это риск, на который мы должны пойти, чтобы наш дом оставался в безопасности грядущие века.

На мгновение воцаряется мрачное молчание. Жизнь в Вингуарде драгоценна и редка. Потеря гражданина по любой причине — трагедия, даже если в случае с проклятыми драконом она неизбежна.

Я пытаюсь незаметно вытереть вспотевшие ладони о штаны. Всё. Назад пути нет… Дракон или охотница на драконов — я вот-вот узнаю, кем мне суждено стать.

— Теперь же предайте себя испытанию, дабы открылось — среди охотников вы… или среди добычи.

Викарий поднимает руки, и массивные двери открываются со стоном и шипением Эфиросвета, пробегающего по скрытым сигилам.

Я воспринимаю это как сигнал и начинаю маршировать; дыхание становится прерывистым. Мое колотящееся сердце грозит разорвать все слои рубцовой ткани, что удерживают его на месте. Пора. Сейчас я узнаю, спасительница я или величайший позор — пойму наконец, почему тот дракон замер, когда мог убить меня. Неужели он сделал это от ужаса перед Валором… или потому что я — одна из них?

Не успеваю я переступить порог монастыря, как оказываюсь лицом к лицу с драконом.

Глава 9

Пасть зверя слегка приоткрыта. Я судорожно вдыхаю, голова идет кругом. Но его взгляд не жжет меня, и жаркое дыхание не бьет в лицо. Его глаза — два стеклянных куска обсидиана.

Это всего лишь статуя. Я цепенею перед искусно сработанным металлом. Драконьим пламенем выжженные бездны, как я собираюсь выжить в Трибунале, дойти до Стены и двинуться дальше, если я застываю в ужасе при виде простого муляжа? Даже если это одно из самых пугающих воплощений дракона, что я когда-либо видела. Судя по бледному оттенку, это Древний дракон.

Теплая ладонь скользит в мою руку, я встречаюсь взглядом с Сайфой. Я и так была благодарна за то, что она пройдет через это вместе со мной. Сейчас — больше, чем когда-либо. Другие суппликанты уже вошли, и она меня догнала. Мой взгляд мельком отмечает спину Лукана — теперь он впереди. Честно говоря, я удивлена, что он до сих пор не маячит у меня за плечом.

— Твои волосы выглядят отлично. — Она перебрасывает прядь мне через плечо.

— Спасибо, — шепчу я. Она знает, что значит, когда я их распускаю. — Я правда рада тебя видеть.

— А где мне еще быть? — Она с ухмылкой отпускает мою руку. — От такого не отказываются. К тому же я ни за что не пропустила бы триумфальный выход Возрождённой Валоры.

Я закатываю глаза. — Уверена, у тебя был собственный выход.

— Отец не смог прийти. — Она качает головой и пожимает плечами. — Он патрулирует Стену. Безопасность Вингуарда прежде всего. Сама знаешь, как это бывает.

— Знаю. — Это напоминает мне об отсутствии мамы. Сердце уже пытается выпрыгнуть из груди. Мне ни за что не продержаться без её настойки.

— Готова спорить, ты видела его недавно — чаще, чем я. — Она косится на меня. — Возрождённая Валора, бегущая на битву с драконом, а? Я почти уверена, что он был мертв еще до того, как я тебя отпустила.

Глухой стон закрывающихся за нами дверей прерывает нас; подает голос викарий, избавляя меня от необходимости придумывать оправдание: — Отныне вы официально являетесь суппликантами Трибунала.

Я осматриваю огромный зал, в который мы вошли. Вдоль стен вокруг единственной статуи дракона в центре висят шесть гобеленов. На каждом в мельчайших деталях вышит дракон в натуральную величину; работа настолько тонкая, что у меня пальцы ломит при мысли о том, скольких трудов она стоила. Викарий Дариус стоит на узком металлическом балконе почти под самой крышей, куда ведет винтовая лестница.

— В течение трех недель инквизиторы будут наблюдать за вами, изучать и испытывать вас так, как сочтут нужным, дабы убедиться, что вы не прокляты и не превратитесь в одну из тварей, что опустошают наши земли и нападают на наш город. — Викарий указывает на людей, выстроившихся вдоль стен.

Все они выглядят молодо — не более чем на три-четыре года старше нас. На них жесткая кожа ржаво-коричневого цвета — явно упрощенный вариант лат, которые носят Рыцари Милосердия на Стене, — и короткие плащи с капюшонами, скрывающими половину лица. Их плащи выкрашены в черный, а не в цвет драконьей крови, который носят рыцари и кураты.

Серебряные кинжалы на бедрах, каждый с навершием в виде дракона, говорят правду об их владельцах. Эти лезвия смазаны ядом настолько смертоносным, что он мог бы убить дракона — не то чтобы он смог пробить чешую. Но они предназначены не для драконов. Они предназначены для людей.

Эти люди вокруг нас могут быть в другой одежде, они могут быть молоды, но это обученные убийцы; это Рыцари Милосердия, и каждый из них готов даровать это самое милосердие, стоит чьим-то зрачкам превратиться в щелки. Потому что милосердная смерть лучше, чем превращение в одну из тварей.

— В дополнение к испытаниям, которые представят вам инквизиторы, будет три великих теста. Они приблизят вас к пониманию истины Вингуарда — к праву узнать наши секреты, стать полноправными гражданами и приносить пользу обществу, — объясняет он. Подозреваю, именно отсюда и берется «три» в названии Трибунала. — Те, кто дойдет до конца, не выказав признаков проклятия, предстанут перед Источником и пройдут Золочение.

Суппликанты нетерпеливо переминаются с ноги на ногу.

— Во время Трибунала за вами могут наблюдать и другие — главы гильдий, кураты и, конечно, Рыцари Милосердия. Они могут приходить, чтобы читать лекции. Или же вы можете даже не догадываться об их присутствии. Знайте: даже если вы их не видите, они вполне могут следить за вами.

Остальные суппликанты продолжают восторженно смотреть на викария, но в их глазах зажегся новый блеск. Искра, вспыхнувшая от того, что мы и так знаем: эти наблюдатели — мастера гильдий, ищущие таланты. Но еще больше их будоражит упоминание Рыцарей Милосердия, которые будут присматриваться к ним. В Рыцари Милосердия нельзя подать прошение. Туда только приглашают.

— Всё это нужно для того, чтобы живущие в наших стенах были свободны от проклятия, вносили значимый вклад в жизнь общества и были верны только делу Вингуарда. — Викарий выпрямляется, нависая над нами. Его слова звучат резче, зловещее. — Помните: самый смертоносный дракон — тот, что сидит внутри.

Моя кожа кажется слишком тесной, натянутой на жилы и кости, которые внезапно стали размером с драконьи. Я вытираю ладони о штаны и оглядываюсь на других суппликантов. На их лицах сияют улыбки. Каково это — быть одним из них?..

— Будьте готовы к тому, что вас будут проверять на пределе возможностей, дабы убедиться, что вы не прокляты. — Викарий наконец подходит к завершению, его голос гремит под сводами. — И если вы заметите признаки проклятия у другого, вы обязаны заявить об этом, иначе это будет сочтено изменой, и вы оба поплатитесь жизнями. Ни одно дитя Вингуарда не укроет дракона или его союзника. Да благословит Валор вашу жизнь, и да будет милосердие быстрым в час вашей смерти.

Я сглатываю ком в горле, пока викарий спускается по винтовой лестнице; стук его каблуков зловещим эхом разносится по кавернозному залу. Никто не двигается — явно не зная, что делать дальше. Его уход позволяет моему взгляду блуждать по атриуму, задерживаясь на каждом из шести гобеленов.

Мастер-ткач запечатлел каждого с пугающим сходством — каждый замер перед атакой в своей уникальной манере.

Вот зеленый дракон, застилающий воздух ядовитой дымкой, с его пасти капает кислота. Этот образ слишком свеж в моей памяти, чтобы он мне нравился.

Пурпурный дракон, чья чешуя лишь на тон светлее полуночи, с черными глазами и ревом, который, как говорят, сводит с ума.

Ловкий, редкий серебряный дракон, чья чешуя могла бы сойти за кованые латы, усиленные сигилами артифакторов, а когти — за закаленную сталь.

Синий дракон с вытканным льдом вокруг могучих когтей. Я почти воочию вижу грозовые тучи, которые вырываются при каждом взмахе его крыльев.

Самый крупный в группе — желтый дракон. Чудовище, чьи размеры сами по себе делают его грозным, но его щитовые и исцеляющие ауры делают его почти неуязвимым. То, чего ему не хватает в атакующей магии, он компенсирует грубой силой и защитными способностями.

И самый маленький, но самый страшный. Самый гадкий дракон: медный. Медная тварь — это воплощенная ярость и огонь. На этом последнем мой взгляд задерживается дольше всего. Сердце трепещет, шрам зудит, коже внезапно становится жарко. Я пытаюсь отогнать воспоминание, когда подруга заговаривает.

— Дико думать, что кто-то из нас может стать одним из них, — шепчет Сайфа.

— Это маловероятно. В Трибунале уже сто лет не находили проклятых. — Эти слова — заученный сценарий. Я повторяла их себе тысячи раз, пытаясь уснуть по ночам.

Я заставляю себя отвести взгляд от медного дракона, пока меня снова не поглотило воспоминание о существе, напавшем на меня в тот день…

Дым настолько густой, что затмил солнце. Бег сквозь тьму и пламя, тлеющий пепел забивает нос и рот. Тела, усеивающие землю. Каждый путь вперед прегражден обломками и огнем, остался только один путь — самый худший: наверх.

Невыносимый жар от восходящего порыва ветра… И эти два неестественных глаза, смотрящих на меня в ответ. Приоткрытая пасть, пылающая пламенем, готовым поглотить меня.

Пока он не передумал…

— Всё еще болит? — спрашивает Сайфа.

Я поспешно убираю руку от груди. — Сегодня просто зудит.

Проклятая привычка. Я не могу показывать здесь слабость. Все они смотрят на меня, ожидая, что я буду Валором. И каждый инквизитор ищет повод, чтобы заподозрить проклятие.

— Это не…

— Нет, это не помешает, — я заканчиваю вопрос за неё, стараясь звучать увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

— Хорошо! Пойдем посмотрим наши комнаты?

— Давай. — Большинство суппликантов всё равно направляются туда.

Над аркой, ведущей к лестнице, висит резная каменная табличка: «Жилой корпус».

Я поднимаюсь по ступеням последней, так как остальные обошли меня, пока я стояла как вкопанная перед центральной статуей. У этой оплошности сейчас есть свой плюс: мне видны спины всех остальных суппликантов. К тому же, если кто-то спросит, я всегда могу выставить свою заминку как намеренную паузу.

Кажется, многих я узнаю, но уверенности нет. Зато от одного человека я не могу отвести глаз. До сих пор не верится, что Лукан пошел вперед меня. Я ни на секунду ему не доверяю.

Словно почувствовав мой взгляд, Лукан оборачивается. Его ореховые глаза встречаются с моими. Я задерживаю взгляд ровно настолько, чтобы дать понять: я не отступлю, но не слишком долго, чтобы это не выглядело странно. Он отворачивается, и я облегченно выдыхаю.

Я хватаю Сайфу за локоть. Лестница слишком узкая, чтобы идти бок о бок, поэтому мы неловко делим ступеньки, и я шепчу ей на ухо: — Наконец-то ты его видишь. Сына викария.

Лукан редко покидает Главную часовню Милосердия, так что, несмотря на то что Сайфа хорошо знает его по моим рассказам, ей еще не выпадало сомнительного удовольствия встретиться с ним лично. — Вон тот, с русо-блондинистыми волосами, снизу они потемнее.

Сайфа прослеживает за моим взглядом и находит Лукана. — Тот, чьи широкие плечи прямо сейчас выигрывают бой со швами на рубашке?

Я закатываю глаза, делая вид, что не заметила этого. — Да, именно он.

Она издает звук, похожий на брезгливое восхищение. — Ты забыла упомянуть, какой он красавчик.

— Я говорила. — Один раз. До того, как его преданность викарию окончательно отбила у меня желание считать его привлекательным.

— Может, ты и признала это вскользь. Но ты недостаточно акцентировала внимание на силе этой челюсти.

— Сайфа. Фу.

Она драматично вздыхает: — Ты же знаешь, я бессильна перед растрепанными волосами и грустными глазами.

— Верю, что ты это переборешь, — сухо роняю я.

Суппликанты расходятся по разным уровням. Нас ждут длинные коридоры с рядами дверей. Мы с Сайфой продолжаем подниматься выше и выше. Кажется, лестница бесконечна — большинство зданий в Вингуарде не выше двух этажей. Только Главная часовня, Шпиль Милосердия и монастырь тянутся к небу.

Обычно в монастыре живут кураты Крида, особенно те, кто молод и не имеет собственного жилья, но на три недели Трибунала его полностью освободили. Комнат здесь гораздо больше, чем суппликантов, так что мы можем выбирать… и я хочу быть как можно дальше от всех остальных — особенно от Лукана. Поэтому, завидев, что он сворачивает в коридор второго этажа, я поспешно устремляюсь на третий, а затем на четвертый.

Мы единственные, кто решил забраться так высоко. Для большинства жителей Вингуарда инстинктивно хочется держаться ближе к земле, и для меня тоже. Я борюсь с этой испуганной частью себя и поступаю так, как поступил бы Рыцарь Милосердия, охотник на драконов… как поступил бы Валор. Мы проверяем шесть дверей в этом коридоре — одна из них в самом конце оказывается ванной, — чтобы убедиться, что мы одни. Затем я вытягиваю нас обратно в коридор и жду, глядя на изгиб винтовой лестницы.

— Что такое? — Сайфе хватает ума говорить тихо.

Я не отвечаю. Поднимаю руку, прислушиваясь. Шаги приближаются. Ненавижу, когда оказываюсь права в самом худшем смысле.

Лукан показывается на лестнице, и наши глаза снова встречаются. На этот раз он останавливается, не отводя взгляда. По мне пробегает холодок. Он просто… стоит и смотрит. Словно ждет, что я что-то сделаю. Что-то скажу.

Я делаю шаг вперед и открываю рот, чтобы заговорить, но тишину прорезает чей-то панический выкрик этажом ниже.

— Все двери заперты?! — восклицает кто-то.

Начинается переполох. Всё больше замешательства. Похожие возгласы доносятся от других суппликантов.

Я оглядываюсь на Сайфу — её глаза расширены так же сильно, как, должно быть, и мои. Мы все помним слова викария, то, что нам твердили всю жизнь: у Трибунала одна цель — выжать проклятие наружу. Любыми необходимыми средствами.

И, нравится мне это или нет, все мои худшие страхи вот-вот достигнут апогея.

Медный короб на стене дребезжит от треска Эфиросвета; раздается голос невидимого оратора. Слова громом разносятся по коридорам.

— Ключи от комнат спрятаны по всему монастырю. Ознакомьтесь со своим новым домом. Но сделайте это до того, как день истечёт. Как и во всем Вингуарде, в Трибунале безопасность по ночам не гарантирована.

Я смотрю на Лукана. Затем на Сайфу. И снова на него. Он разворачивается и бросается вниз по лестнице.

— Каковы шансы, что ключей хватит на всех? — спрашиваю я Сайфу; из моего голоса уходят все эмоции.

— Ничтожны, — говорит она то, что подозреваю и я.

— А то, что они собираются делать с нами ночью?

— Будет ужасно, — снова соглашается она с моими мыслями.

— Ты готова? — я расправляю плечи и делаю вдох.

Сайфа хрустит костяшками пальцев и встряхивает короткими волосами. — Да. А ты?

Хотя мне кажется, что меня сейчас вырвет. Хотя это кошмар, от которого не убежать. Хотя я годами тренировалась ради этого и всё равно чувствую себя совершенно не готовой… Мой голос не дрожит, когда я отвечаю: — Больше. Чем. Когда-либо.

Глава 10

Нам нужен всего один ключ. Мы с Сайфой можем жить в одной комнате — убеждаю я себя, пока мы несёмся вниз по винтовой лестнице. Главное — не остаться снаружи на ночь. Что бы инквизиторы ни приготовили для этих несчастных душ, ничего хорошего ждать не стоит — я чувствую это костным мозгом и не собираюсь оказаться на их месте.

Когда тела проклятых драконом созревают достаточно, чтобы удерживать в себе дисбаланс Эфиротени, вызывающий трансформацию, это может случиться в любой момент. Но сильное физическое или эмоциональное потрясение — боль, страх, опасность — общепризнанные триггеры. Зная это, я могу только представить, какие ситуации они подстроили, чтобы спровоцировать перемены.

Похоже, остальные суппликанты оценивают обстановку так же. Они летят вниз по лестнице, эхо доносит до нас крики и тяжелое сопение. Мы с Сайфой на самом верху, на четвёртом этаже, так что надежды опередить кого-то в общих залах нет… если только мы не прибегнем к более грубой физической силе.

Неужели мы именно это и должны делать? Калечить друг друга ради преимущества? Станут ли инквизиторы нас останавливать? Понятия не имею. Впервые до меня доходит, что это значит на самом деле… Здесь может произойти всё что угодно. Эта мысль застревает в мозгу, будто пришпиленная кинжалом Милосердия, отравляя кровь страхом.

Внезапно то, что нам не рассказывают о внутреннем устройстве Трибунала, начинает казаться не попыткой помешать проклятым избежать разоблачения… а ещё одним способом поиграть с нашими нервами. И прикрыть свои задницы. В ушах эхом звучат мамины слова: «Там они будут делать с тобой вещи… ужасные вещи, которые нельзя прощать, и они будут говорить тебе, что это нормально».

— Сюда. — Я принимаю мгновенное решение и утягиваю Сайфу в коридор третьего этажа.

— Здесь? Почему?

— Мы и так последние. Нам их не догнать. Пусть они разойдутся, может, найдут пару ключей, а мы пока посмотрим, есть ли какая-то закономерность в том, где их прячут. К тому же, никто не говорил, что ключ не может быть спрятан прямо на виду, здесь, в одном из коридоров, — объясняю я, оглядывая длинный ряд дверей в поисках ключа, уже вставленного в замок.

— Иногда самое верное решение — самое очевидное, — тут же соглашается Сайфа. — Я вернусь на четвертый этаж и проверю там.

— После этого я проверю первый. — План действий уже бодрит сильнее, чем бездумная гонка в хаосе.

— А я возьму второй.

— Потом разделимся, чтобы обыскать остальное здание.

Она замирает у входа на лестничную клетку. — Нам ведь нужен всего один, да? Мне нравится, что мы пришли к одному выводу без лишних слов.

— Да, но давай соберем столько, сколько сможем найти. Потом они пригодятся для обмена. Наверное, это слишком оптимистично — думать, что мы найдем больше двух, но если получится… Я намерена использовать любое преимущество, которое смогу здесь добыть.

— У гениев мысли сходятся. — Она ухмыляется; нет сомнений, она думала о том же самом. Я уже знаю: из Сайфы выйдет исключительный Рыцарь Милосердия. — Викарий или твой отец случайно не учили тебя каким-нибудь сигилам типа «найди-то-что-мне-нужно»?

Я фыркаю. — Ты же знаешь, отец ни за что не пойдет против правил Крида. А правила гласят: только полноправные граждане могут видеть сигил — и даже тогда большинство используемых знаков скрыто. Их полные начертания хранятся под охраной в архивах Милосердия.

— Ты проводила кучу времени в его мастерской. Я не знала, подглядывала ты или нет. — Она прислоняется к каменной арке с ухмылкой, которая говорит: будь она на моем месте, точно бы подсмотрела.

— Ты не представляешь, как это было искусно.

Она улавливает в моих словах нотку горькой тоски. — И почему же не сделала этого?

— Викарий сказал: либо я буду направлять Эфиросвет без сигилов, либо вообще никак.

Она понижает голос, делая шаг ко мне, чтобы никто больше не услышал: — Ты ненавидишь викария. И ты зажгла фонарь моего отца.

Я вздыхаю. — Знаю. Наверное, это глупо, но я не сделала этого только потому, что отец просил меня не лезть.

— Не думаю, что любовь и уважение к семье — это глупо. — Она улыбается. — Встретимся на четвертом к закату?

— Договорились. Стоило мне произнести это, как она исчезла.

Я продолжаю поиски всерьез. Проверяю каждую замочную скважину, провожу рукой по верху каждой дверной притолоки. К моему разочарованию, здесь нет никаких спрятанных ключей… Как нет их и на первом этаже.

Проклятье. А я-то думала, что поступила чертовски умно.

Снова выйдя в центральный атриум, я вижу суппликанта, который залез на спину Древнего дракона. Он шарит под чешуей, пытаясь проверить, не шатается ли какой-нибудь из шипов, идущих вдоль хребта. Другая засунула руку в пасть дракона по самое плечо. Я подавляю дрожь и направляюсь к одной из многочисленных дверей, обрамляющих круглый центральный зал. Если в статуе дракона и спрятаны ключи, пусть другие их забирают. Я бы предпочла не упасть в обморок в первые же часы Трибунала.

Я оказываюсь в самом сердце двухэтажной библиотеки, заставленной стеллажами со свитками и — что еще большая редкость — книгами. У меня нет времени оценить это великолепие, потому что я вхожу прямиком в центр драки.

Кровь брызгает на ковер, почти сливаясь с его темно-серым ворсом. Один из суппликантов валится на землю. Сапог с силой опускается на его запястье, и пальцы разжимаются.

Кто-то другой наклоняется, чтобы выхватить ключ из раскрытой ладони; в движениях этой девушки сквозит знакомое изящество. Несмотря на потасовку, ни один волосок не выбился из её кос, в которые уложены нежные светло-каштановые волны. Моя губа почти непроизвольно кривится в отвращении.

Ну конечно, кто еще мог ввязаться в драку в первый же день.

— Тебе стоит научиться знать свое место перед теми, кто выше тебя, — цедит Синдел.

Прежде чем я успеваю что-либо предпринять, суппликант на полу перекатывается, хватает Синдел за лодыжку и впивается зубами. Она вскрикивает — скорее от неожиданности, чем от боли.

Тот, что на полу, хватает Синдел за другой сапог и сильно дергает. Она падает, и черноволосый суппликант оказывается сверху.

— Отдай. Его. Назад!

Синдел из богатой семьи со связями. Деньги и власть покупают в Вингуарде одну вещь: обучение. А это означает облегчение прохождения Трибунала и более высокую вероятность стать Рыцарем Милосердия — или, по крайней мере, привлечь внимание первоклассной гильдии или мастера. Она почти так же искусна, как и я. Синдел переносит вес, делает выпад коленом и перекатывается. Её противник прижат к полу.

— Я увидела его первой, — заявляет Синдел.

— А я первая его взяла! — другой суппликант пытается молотить Синдел по бедрам.

Я осматриваю комнату. Поблизости, у края одного из стеллажей, стоит инквизитор. Другой прислонился к перилам мезонина второго этажа.

Ни один не шевелится.

Это Рыцари Милосердия в другой форме, — напоминаю я себе. Пусть они молоды, каждый из них — обученный убийца. Насилие их не волнует, оно для них естественно. Всё, для чего они здесь — это убедиться, что никто из нас не проклят, и даровать милосердие, если это подтвердится. Они, вероятно, позволят нам делать друг с другом всё что угодно, если это поможет удостовериться, что никто из нас однажды спонтанно не превратится в бездумную машину для убийства посреди рынка. В общем-то, справедливо, если рассуждать так… И всё же мамины слова с каждой секундой обретают новую ясность.

— Прекратите. — Я делаю шаг вперед. Дуэт меня игнорирует. — Прекратите!

Я перехватываю кулак Синдел прежде, чем она успевает нанести удар. В мою сторону летит другой замах. Я легко уклоняюсь, сохраняя равновесие. Нехотя признаю: в тех бесконечных тренировках, которыми изводил меня викарий, был какой-то смысл.

Глаза Синдел встречаются с моими. В них вспыхивает узнавание, затем — ненависть. — Ты.

«Взаимно», — хочется сказать мне. Но вместо этого: — Довольно.

Холодная маска скрывает вспышку искренних чувств на её лице. Синдел никогда не позволяет слабости задержаться дольше секунды. Её запястье дрожит в моем захвате, ключ зажат в кулаке. — Чего тебе надо?

Другой суппликант смотрит то на Синдел, то на меня сквозь густые ресницы; его кожа имеет светло-коричневый оттенок. Быстро оценив обстановку, черноволосый парень пользуется моментом, чтобы подняться на ноги; он вытирает нос тыльной стороной ладони, размазывая струйку крови.

— Это того не стоит, — говорю я.

— Никогда не думала, что Возрождённая Валора станет трусить перед дракой. — Синдел смеривает меня взглядом с ног до головы.

— Побереги насилие для наших настоящих врагов — драконов. Мы добьемся большего, если будем помогать друг другу. Как рыцари на Стене.

При упоминании рыцарей её губы кривятся. Должно быть, она в ярости от того, что я выставляю её в дурном свете. Впрочем, не стоило давать мне такой повод.

Я накрываю её кулак своей рукой, чувствуя, как её тело дрожит от гнева. — Брось это.

Я с самого начала видела, что у Синдел нет никаких прав на этот ключ. Она всегда корчит недовольную мину, когда оказывается неправа.

— Я не собираюсь отдавать его тебе только потому, что ты — Возрождённая Валора. — Она понижает голос, будто боится, что кто-то услышит, как она проявляет ко мне нечто меньшее, чем полное почтение. Это её вечная пытка — она разрывается между ненавистью ко мне и верностью Криду, который велит ей почитать меня как вернувшуюся спасительницу.

Я не наслаждаюсь этой динамикой, но использую её в своих целях. — Я не оставлю его себе. Я верну его тому, кто его нашел.

На секунду мне кажется, что она сейчас ударит меня. Вместо этого она разжимает пальцы, и я забираю ключ. Я бросаю его жертве Синдел; парень ловит свой спасательный круг на лету и тут же дает деру, бросив через плечо короткое «спасибо». Я его не виню. Получил что нужно и исчез, пока не добавили синяков.

— Как благородно. — По тому, как Синдел это произносит, ясно: это не комплимент. — Какая роскошь — быть идеалисткой.

— Роскошь? — По мне, так это скорее удушающая ответственность.

— Не всем нам гарантировано место в Рыцарях Милосердия.

Я фыркаю. — Если бы. — Теперь моя очередь понизить голос до шепота и вторгнуться в её личное пространство. — Ты правда думаешь, что викарий позволит мне просто надеть плащ цвета драконьей крови и прогуливаться по Стене? Позволит хоть кому-то усомниться в силе спасительницы? Мне придется драться за свое место так же, как и тебе. Если я хочу жить после этого Трибунала, я докажу, что я так же хороша — нет, что я лучше всех здесь присутствующих.

Последнюю часть я произношу громче, для всеобщего сведения.

— Хорошо. С нетерпением жду возможности увидеть, как я смотрюсь на фоне великой Возрождённой Валоры. — Синдел отступает.

— Знаешь, я серьезно — мы получим гораздо больше, если будем работать сообща, а не грызться.

Говорить это ей — пустая трата времени. Она, кажется, всегда питала ко мне неприязнь. Еще до того, как я стала Возрождённой Валорой, когда мы были просто двумя девчонками, живущими в паре кварталов друг от друга. Её отец — еще один старший курат, и, похоже, он недолюбливает моего отца так же сильно, как она меня.

Синдел медленно качает головой и проверяет, не выбились ли шпильки из прически. Я давно заметила, что она укладывает волосы в том же стиле, которого требует от меня викарий: косы, заколотые вокруг пучка. — Мощь заслуживается в конфликтах и жертвах. Я буду молиться, чтобы у тебя хватило воли стать той, в ком нуждается Вингуард, Изола.

— Ценю твои молитвы. — Хотя я среднего роста, а Синдел чуть выше, я стараюсь излучать энергию человека, смотрящего на нее сверху вниз. — Но со мной благословение самого Валора. Побереги дыхание для тех, кому оно нужно.

— Какая уверенность. Будем надеяться, она не беспочвенна после всего, что наш дорогой викарий в тебя вложил. — Её взгляд перемещается мне за плечо и чуть выше.

Сначала я думаю, что это какая-то уловка, чтобы отвлечь меня, и не шевелюсь. Но когда она продолжает сверлить взглядом что-то позади меня, я всё же слегка поворачиваюсь. Там, опершись предплечьями о перила галереи, стоит Лукан.

Я подавляю стон. Ну конечно, он следит за мной. Слишком наивно было надеяться, что он отстанет только потому, что не остановился рядом со мной у статуи.

Но тут я понимаю, что смотрит он вовсе не на меня. Лукан сверлит взглядом Синдел — так Рыцарь Милосердия смотрел бы на раненого дракона в горах Найтгейл. В его взгляде читается жажда убийства. И, судя по тому, как неловко Синдел переминается с ноги на ногу, она тоже это видит.

— Это так несправедливо, — бормочет она себе под нос. — Мало того что ты — Валор, так у тебя еще и он есть.

Я резко поворачиваюсь к ней, челюсть отвисает от шока. Синдел даже не смотрит на меня. Она заворожена Луканом. Нет… она будто смотрит сквозь него. На то, что он олицетворяет: власть, статус, связь с Кридом. Я почти воочию вижу фантазию, которую она строит в голове: Лукан — викарий, а она — его преданная жена, духовная мать Вингуарда.

С брезгливым звуком Синдел качает头 и уходит прежде, чем я успеваю возразить. — Бендж! — зовет она, и парень, который мог бы сойти за кузена Лукана, выбегает из-за стеллажей. У Бенджа волосы чуть темнее, но тоже со светлыми прядями. Правда, глаза у него светло-карие, а не ореховые. То, что она в нем видит, настолько очевидно, что меня едва не тошнит. — Найди мне другой ключ, — командует Синдел, и он убегает.

Проводив её взглядом, я снова смотрю на балкон. Лукан исчез. Во имя Валора, что это было? Обычно Лукан испепеляет взглядом меня. Почему же он выглядел так, будто готов пристрелить Синдел на месте?

Я покидаю библиотеку так быстро, как только могу, на каждом повороте проверяя, не следит ли он за мной.

Задняя часть зала соединяется с башней пыльных артифакторных мастерских; я брожу по ним, пока не оказываюсь в оранжерее — там жарко и влажно. Странно видеть в Вингуарде комнату с таким количеством стекла: потолок и одна стена сделаны из толстых прозрачных панелей, чтобы пропускать свет к растениям. Лукан заходит как раз в тот момент, когда я собираюсь уходить, и я принципиально ничего ему не говорю. Мне нечего сказать.

Обед объявляют очередным громоподобным возгласом из медных коробов. Я быстро заскакиваю в трапезную, чтобы схватить лепешку, но не задерживаюсь. Использую время, пока остальные отдыхают, чтобы обыскать каждый набор инструментов в мастерских, затем возвращаюсь назад, чтобы перерыть садовую каморку и клумбы в оранжерее.

Я охочусь за ключом так, будто от этого зависит моя жизнь. Потому что так оно и есть.

В процессе я изучаю общую планировку монастыря. Здание четырехэтажное, хотя это я знала и так. Оно древнее — не такое старое, как Стена, но возраст виден по заплатам из свежего кирпича. Похоже, как и Стена, монастырь был собран из нескольких соединенных башен. Здесь есть переходы, ведущие в никуда (заложенные в ходе перестроек) или прегражденные запертыми дверями, извилистые внутренние коридоры и новые пристройки, втиснутые туда, где нашлось место. Есть лестницы, упирающиеся в пыльные кладовые, забитые бессмысленным хламом: огромными бочками, в которых мог бы поместиться человек, рядами пустых оружейных стоек или ящиками, заколоченными и скрепленными болтами — вероятно, там ритуальные принадлежности, в которые нам лучше не соваться. Здесь больше молелен, чем я могу сосчитать, на стенах каждой — крошечные символы пяти столпов Крида. Я быстро обыскиваю их все, но ничего не нахожу.

Зал капитула и библиотека — в одной из соединенных башен, залы для физических тренировок и боевые арены — в другой, затем жилой корпус, сады, мастерские артифакторики и восстановления и мириады других комнат, чье первоначальное назначение затерялось в веках. Пару раз я сбиваюсь с пути, но постепенно начинаю ориентироваться по памяти.

И всё же, несмотря на все поиски, я не нахожу ни единого ключа. Зато несколько раз замечаю Лукана и тут же сворачиваю в противоположную сторону. Он следит за мной, без сомнения, по приказу викария, но я отказываюсь доставлять ему удовольствие и делать вид, что он существует. Я упорно его игнорирую, пока он наконец не сдается, уходя обратно к центральному атриуму. Я обыскиваю всё сверху донизу. Возвращаюсь. Проверяю каждый закоулок.

Когда небо окрашивается в оранжевый, я всё еще с пустыми руками. Я оглядываюсь через плечо, наполовину ожидая снова увидеть пса викария, притаившегося в тенях, но я одна, и это… раздражает? Что злит меня еще сильнее.

Не то чтобы я хотела, чтобы он прошел это испытание за меня… Но было бы ложью сказать, что сейчас я бы не оценила помощь.

Признавая поражение, я глубоко вздыхаю и направляюсь к лестнице жилого корпуса. Каждый шаг к четвертому этажу кажется частью похоронной процессии. Если Сайфе не удалось найти ключ… этой ночью мы обе будем во власти инквизиторов. И, судя по тому, как сильно натянута моя кожа, я не уверена, что переживу это.

Глава 11

Сайфа ждет меня на четвертом этаже, триумфально вскинув руку с ключом. — Нашла!

Я обнимаю её так неистово, что это больше похоже на борцовский прием. — Ты моя спасительница.

— Мне еще и разрешили выбрать комнату. Обменяла тот ключ, что нашла, на ключ от комнаты по моему выбору — и выбрала ту, что здесь, наверху.

Я отстраняюсь, сияя от радости. — Ты гений.

— Я так понимаю, ты ничего не нашла? — Она хлопает меня по спине.

— Нет. — Я выпускаю её с тяжелым вздохом. — И где он был?

— Я заметила, что все ключи, которые находили люди, были внутри или рядом с чем-то, связанным с драконами, — говорит она.

А я стою здесь, слишком напуганная, чтобы даже смотреть на статую, не говоря уже о том, чтобы засунуть руку ей в пасть и там шарить. Я никогда не признавалась подруге, что драконы заставляют меня цепенеть. Часть меня всегда боялась того, что она подумает.

Поэтому вместо того, чтобы упоминать об этом сейчас, я просто говорю: — Рада, что ты заметила. Я вообще видела только одного человека с ключом.

Не успевают слова слететь с моих губ, как медный короб на стене оживает с шипением Эфиросвета. — Всем суппликантам с ключами явиться в жилой корпус. В одной комнате разрешено находиться только одному суппликанту. Те, у кого нет ключа, могут продолжать поиски своего убежища до глубокой ночи.

Наши взгляды встречаются, глаза Сайфы расширяются от чувства вины. — Изола, я…

— Не бери в голову. Ты нашла ключ сама. Ты заслужила спокойный сон. Я справлюсь. Слова оставляют во рту гадкий привкус, прогорклый от осознания того, насколько они лживы.

— Да, ты справишься. — Сайфа кивает и отступает на пару шагов, затем открывает вторую дверь от лестницы. Мы обмениваемся последним взглядом, прежде чем дверь за ней закрывается.

Когда замок на её двери щелкает, уверенная улыбка, которой я её одаривала, сползает с моего лица. Я снова вспоминаю, насколько я беззащитна. Я смотрю в окно в дальнем конце коридора. Город исчезает в быстро гаснущем свете. Сердце содрогается. У меня перехватывает дыхание, и пульс на мгновение замирает.

Я могла бы переждать ночь, забившись в какое-нибудь укрепленное место, или продолжить поиски ключа. Я знаю, как поступил бы Рыцарь Милосердия.

Я снова спускаюсь по лестнице в центральный атриум и замираю на полушаге. Все выходы к лестничным клеткам и коридорам закрыты. Я проверяю ближайшую дверь, дергаю ручку. Не поддается. Пробую следующую. Заперто. Каждая из них отказывается открываться.

От мысли, что я заперта в этом зале, мой взгляд невольно тянется к статуе и гобеленам. С наступлением ночи каждый дракон кажется всё более реальным, их глаза сияют, словно они могут ожить в любую секунду. Отдельные стежки мерцают в гаснущем свете, будто они вот-вот спрыгнут с ткани.

Осмелившись подойти к синему дракону, я изучаю нити, идеально изображающие крупные осколки льда, срывающиеся с когтей монстра. Может, они заперли этот зал, чтобы заставить меня искать здесь. Я пытаюсь приучить себя к мысли о том, что нужно подойти к драконам ближе, чем позволяет мое тело. Но чем ближе я подхожу, тем сильнее покалывает кожу, а в горле становится жарко. Я массирую шею. Она вздулась сильнее обычного? Она жарче, чем всегда?

Звук чьих-то шагов заставляет меня обернуться к жилому корпусу. Мои глаза встречаются с глазами Лукана, и сердце бьется чаще, когда я вспоминаю слова Синдел: «Мало того что ты — Валор, так у тебя еще и он есть».

«Какая гадость», — думаю я в ответ.

Нет, мое сердце колотится так потому, что я рада не оставаться одной в комнате, полной изображений драконов — даже если «не одной» означает быть рядом с ним. Оно точно не бьется чаще от того, что я наедине с парнем, и это, возможно, первый раз в моей жизни, когда такое случилось.

Решив не показывать своего волнения, я скрещиваю руки на груди, копируя его позу в той камере с мамой прошлой ночью. Интересно, он заметил?

— Ты тоже не достала ключ? — спрашивает он. Его голос тихий и мягкий, созданный для монастырских коридоров и изучения молитв. Но под этим почти нежным гулом скрывается жесткая грань. Именно ей я и не доверяю. Той грубой части его натуры, которую скрывает этот безупречный фасад святоши. Но я знаю, что она там — он не был бы сыном викария без неё.

— Нет, я просто подумала, что было бы забавно устроить себе дополнительное испытание и остаться снаружи в первую же ночь. Я иду к следующему гобелену, когда он приближается, стараясь сохранять дистанцию, но ни на секунду не поворачиваясь к нему спиной.

— Ты действительно мне не доверяешь, верно? Лукан никогда не говорил со мной так прямо, и это пугает, даже если его наблюдение верно.

— Я тебя не знаю. Осторожно. Правдиво. Лучше, чем слишком честный ответ: «Я бы скорее доверилась медному дракону, что он меня не съест, чем тебе».

— Ты провела со мной годы. Он делает шаг ближе, и моя грудь сжимается сильнее по мере его приближения. Я слежу за малейшим движением его плеч. За тем, как подпрыгивают его волосы. Может, мои тренировки и правда приносят плоды. Он не сможет напасть на меня врасплох, когда я так остро осознаю каждое его движение.

— Годы рядом с тобой, — уточняю я. — Это разные вещи.

— Возможно, ты и провела годы рядом со мной, глядя сквозь меня, как на очередного подхалима викария. Но я всегда видел тебя. То, как он это произносит, заставляет мое сердце снова пуститься вскачь. Его ореховые глаза кажутся такими огромными, будто в них видна вся моя душа.

— О чем ты? Я стараюсь, чтобы голова и голос оставались ровными, и направляюсь к центральной статуе, чтобы увеличить дистанцию. Он следует за мной, бросив последний взгляд на гобелен. Он выглядит почти… настороженным? Я не смею и думать, что его тоже нервирует вид драконов.

— Я видел, что ты никогда не молишься, но просишь куратов о благословении, чтобы иметь возможность уйти в свои мысли. Как ты смотришь на Стену, будто что-то ищешь — нет, тоскуешь по чему-то. Как ты чешешься каждый раз, когда кто-то рисует сигил артифактора, — говорит он, и я благодарна за гаснущий свет. Он скрывает жар на моих щеках от осознания того, что за мной так пристально наблюдали.

Он продолжает: — Как ты поправляешь воротник рубашки, когда он не смотрит — вероятно, по той же причине, по которой ты носишь волосы распущенными, хотя это скорее подставит тебя в драке: потому что это бесит викария Дариуса. Его взгляд опускается на мою грудь. Только тогда я понимаю, что вжимаю ладонь в свой шрам. Он пульсирует, словно рубцовые швы на моей плоти вот-вот разойдутся и что-то вырвется наружу. Если он видел всё это, то что еще Лукан может обо мне знать? Что еще из того, что я так отчаянно пытаюсь скрыть… И какое право он имеет это знать? — И, конечно же, как ты потираешь шрам в присутствии Эфиросвета.

— Какой внимательный. Я польщена. Я не могу даже изобразить искренность, отворачиваясь. Это… жутко.

— И я готов поспорить, что даже сейчас тебе так страшно рядом с этими гобеленами, что твое сердце почти выпрыгивает из груди. Настолько страшно, что я удивлен, как оно вообще до сих пор не остановилось.

Я замираю, настороженно оглядываясь на него. Он знает слишком много. Вот почему он знал, что именно сказать, чтобы заставить меня довериться ему в тот день. Обманул меня, заставив поверить, что он кто-то другой.

Лукан приближается медленными, размеренными шагами. Он почти вторгается в мое личное пространство, но останавливается в шаге от меня. Воздух в комнате внезапно становится слишком разреженным, шнуровка моего колета — слишком тугой, и мне хочется, чтобы он был одновременно и ближе, и на другом конце зала. В его взгляде появилось что-то совершенно чуждое. Что-то, чему я не смогла бы дать название, даже если бы попыталась… а какая-то часть меня действительно хочет попытаться.

— Почему ты раньше не делился этими наблюдениями? Вопрос острый, как наконечник арбалетного болта, и следующий слетает с моего языка так же быстро. — Берег их для вечерних бесед с викарием?

На это он лишь фыркает.

— Нет? — Я наклоняюсь вперед, пытаясь вернуть себе преимущество в этом разговоре. Но то, что я сама сокращаю дистанцию, только заставляет меня острее осознать, насколько он горячий — он теплее, чем камни очага, в котором весь день полыхало пламя. Настолько теплый, что мои щеки определенно вспыхнули, и я ненавижу то, что он наверняка истолкует это по-своему. — Ты же всегда так стремишься бежать к нему.

— Твоя ненависть ко мне — она вся из-за того дня?

Тот день. «Безусловно, ты, двуличный лжец». — Она из-за того, что ты только и делаешь, что исполняешь его волю, — огрызаюсь я слишком поспешно. Затем добавляю: — Но то, что ты сделал в тот день, не помогло.

— Изола…

— Один выходной. Один. Это всё, чего я хотела, Лукан! Ты заставил меня поверить, что я могу тебе доверять. «Заставил меня думать, что я тебе нравлюсь». У меня было очень мало друзей с тех пор, как я стала Возрождённой Валорой. Немногие хотят искренне проводить время со «спасительницей Вингуарда» — большинство из них невыносимые подлизы, пытающиеся подобраться ко мне поближе, чтобы как-то улучшить свое положение. Я думала, он поймет, каково это — застрять в тени викария. Но я не собираюсь говорить ему ничего из этого. Вместо этого я делаю глубокий вдох и понижаю голос, чтобы инквизиторы, затаившиеся в тенях, нас не услышали. — Один день в день рождения моей матери, чтобы побыть с ней.

Я качаю головой и отворачиваюсь, уходя. Я буду наматывать круги по этому залу всю ночь, если это потребуется, лишь бы держаться от него подальше.

Его шаги следуют за мной, ну конечно же. — Я говорил тебе, что не советую этого делать.

— Но ты позволил мне уйти. Что, очевидно, было очень похоже на согласие. — Я не смотрю на него. — Если ты всё равно собирался бежать к викарию, зачем вообще было меня отпускать?

— Я не мог отказать тебе, не пойдя против учений. Он смеется. Это привлекает мое внимание. Звук растерянный, пропитанный недоверием. — Ты правда думала, что я могу? И что я, восемнадцатилетний послушник Крида, смогу прикрыть Возрождённую Валору, когда она внезапно исчезла — самого охраняемого человека во всем Вингуарде — и все просто поверят мне на слово? Ты еще более наивна, чем я думал.

Слова бьют меня наотмашь. От негодования у меня всё пылает — от груди до кончиков ушей, но я не могу понять, на кого я злюсь больше: на него или на саму себя. — Прошу прощения?

— Я всего лишь шестеренка в автоматоне викария, Изола. — Он звучит… устало. — Скрежещу по его приказу. Потакаю его прихотям и исполняю желания.

Шестеренка? — Но ты же сын викария.

— И ты сама видела, какой «привилегированной» жизнью я из-за этого живу, — саркастично бросает он.

Если подумать, он всегда носит один из немногих одинаковых нарядов, в отличие от викария, который регулярно меняет свои регалии. Но я списывала это на дисциплину Крида — на желание демонстрировать поведение, которого орден ждет от граждан Вингуарда. Впрочем, я никогда не видела, чтобы он ел что-то особенное. И даже рядом с викарием они казались… Лукан больше походил на пса, ждущего команды хозяина, чем на сына.

— Что он сделал с тобой, Изола, за то, что ты ушла в тот день? — Лукан снова останавливается передо мной, глядя сверху вниз. Почему он, черт возьми, такой высокий? У меня даже не получается важничать так, чтобы смотреть на него свысока, а я далеко не коротышка по любым меркам.

— Я получила жалкие полчаса с мамой, а взамен он превратил мои тренировки в ад на шесть недель.

— А как, по-твоему, он наказал меня?

Это заставляет меня замолчать. Мне мгновенно становится холодно. Я совсем об этом не думала. Не видела в нем ничего, кроме… шестеренки.

Я уже собираюсь ответить, когда свет в зале гаснет разом, как и во всем Вингуарде через час после заката. Лукан исчезает у меня на глазах; мы погружаемся в почти полную темноту, но я чувствую жар, исходящий от него короткими волнами, которые разбиваются о холод моих недавних осознаний.

— Ты в порядке? — выдыхает он.

Он что, подошел ближе в темноте? По звуку кажется, что он всего в нескольких дюймах от меня. — Я в порядке, — лгу я. Мне совсем не по себе от этого массивного силуэта, нависшего в темноте. Скульптура дракона кажется еще более реальной теперь, когда воображение дорисовывает детали… — Почему ты спрашиваешь?

— Твое дыхание изменилось. Кончики его пальцев касаются моей щеки, и я вскрикиваю. Это вышло случайно — я знаю, он, скорее всего, искал на ощупь статую или мое плечо. Он убирает пальцы так же быстро, как коснулся. — Изола?

Его тепло. Звук его дыхания. Знание, что он прямо здесь, хотя я его не вижу. Всё это так отвлекает… Настолько, что я едва не пропускаю движение справа: короткую вспышку света перед тем, как мы оба ныряем в разные стороны, а огненный шар прорезает воздух и взрывается в какой-то получешуйке от места, где я только что стояла.

Глава 12

Я уклоняюсь от атаки, перекатываясь по инерции ещё пару раз на случай, если пламя зацепило одежду. По полу, где мы только что стояли с Луканом, тянется светящийся след. Крошечные язычки пламени пляшут на плитке, давая ровно столько света, чтобы разглядеть зловещие тени возвышающейся над нами статуи дракона. Я глубоко вдыхаю; ноздри наполняет неестественный, металлический запах, похожий на озон. Следом сверху доносится мягкое ритмичное щелканье.

— Двигайся! — я вскакиваю на ноги, перепрыгивая через линию огня. Я больше ничего не могу сделать для Лукана, не подвергнув себя ещё большей опасности. Ему придется справляться самому.

Очередной огненный шар освещает тьму, пока я торможу перед гобеленом с синим драконом; грудь ходит ходуном. Движение справа и череда проклятий подсказывают, что Лукан внял моему предупреждению, хоть и в последний момент.

— Что за… — Лукан осекается от шока.

Теперь в комнате с нами не одна статуя дракона. Пламя служит отличным маяком в почти идеальной темноте. Блики играют на медном боку второго металлического ящера. Гобелен с медным драконом свернулся, и зверь гордо стоит посреди зала, словно только что покинул свое гнездо.

— Это автоматон. Не настоящий, — часто дыша, шепчу я. Сердце в ребрах скачет дико и беспорядочно. Пусть я знаю, что он не живой, мое тело уверено в обратном — включая шрам, который зудит невыносимо.

Очередная вспышка пламени от медного дракона наконец освещает лицо Лукана достаточно, чтобы я увидела его раздраженный взгляд. — Очевидно, что не настоящий.

— Ну, я… — я не успеваю закончить. Холод проникает сквозь кожу моего колета, и я понимаю: нас поджидал не только медный дракон. Моё дыхание превращается в иней.

Похоже, он замечает ледяную дымку, сочащуюся из-под синего гобелена рядом с нами, одновременно со мной.

Но если Лукан бросается прочь, то я замираю на месте, зажмурившись и тяжело дыша.

— Изола? — кричит он.

Я не могу ответить. Двигайся, — приказываю я своим мышцам, пока лязг шестерен и скрежет металла заполняют уши. Двигайся! Они не настоящие.

— Изола!

Гобелен сворачивается, точно занавес в худшем спектакле, который я только могла вообразить. Массивная статуя синего дракона с рокотом выезжает сбоку от меня; всё, что я могу — это пялиться на неё широко открытыми, полными ужаса глазами. Всё тело сковано.

— Я всерьез думал, что ты на что-то способна!

Злость, судя по всему, и оказалась тем стимулом, который мне был нужен.

Я отталкиваюсь от автоматона прежде, чем изморозь успевает добраться до моих плеч. Лукан уже добежал до серебряного дракона, материализовавшегося из-за своего гобелена. Я следую за ним. Не потому, что хочу объединиться, а потому, что его идея верна. Серебряный дракон может быть кровожадным, но он не плюется огнем или кислотой и не замораживает землю под собой. Пока мы остаемся в слепой зоне у его крупа, его чешуя должна защитить нас от остальных трех… по крайней мере, пока рядом не появится зеленый дракон.

— Спасибо, что наконец-то последовала за мной, — сухо роняет он.

— Заткнись, — огрызаюсь я, задыхаясь от бега.

— Хотелось бы, чтобы ты проявляла такую же свирепость к драконам. Тоже мне, герой.

Они с Синдел здесь отлично поладят. Может, она всё-таки заберет его себе. Не то чтобы это было моим делом.

— Не ты ли говорил, что я «сильнее, чем кто-либо может представить»? Или это было только для того, чтобы я поверила, будто тебе можно доверять? — я резко поворачиваюсь к нему, сверкая глазами и повторяя его слова с того дня нашей единственной тренировки один на один. С того дня, когда он был за главного, а я думала, что смогу убедить его отпустить меня.

Он отвечает мне таким же вызывающим, напряженным взглядом. Мы оба тяжело дышим. Моё тело горит от стыда, смущения, гнева и того раздражающего чувства, которое он во мне пробуждает.

— Я хочу в это верить, но ты доказываешь обратное.

Он просто мастерски умеет задевать меня за живое.

Я не та, за кого они меня принимают. Я искренне верю, что выжила в той атаке, потому что я какая-то странная проклятая драконом — та, у кого это проявилось рано и необычно, — а вовсе не потому, что я Возрождённая Валора.

Без предупреждения он хватает меня за бицепсы, и от этого прикосновения меня прошибает разрядом. Это похоже на азарт, когда мы с Сайфой впервые наперегонки забирались на одну из башен Стены. На первый порыв ветра из внешнего мира, ударивший мне в лицо. Я резко вдыхаю и на секунду почти чувствую вкус того колючего зимнего воздуха, что спускается с гор Найтгейл.

— Так докажи, что я прав, Изола. Как нам остановить эти штуки? — бросает он вызов.

Я уже собираюсь спросить, с каких это драконьим пламенем выжженных бездн он решил, что я знаю, но вовремя прикусываю язык. А ведь, может, и правда знаю… Это автоматоны, а мой отец — лучший артифактор во всем Вингуарде. Если кто и знает, как смешивать металл и магию, так это он. Значит, это похоже на один из тех проектов, что он показывал мне годами в своей мастерской. Это загадка, которую я могу разгадать, а не просто пережить. Мои мысли снова разлетаются, когда поток пламени проносится над синим и серебряным драко… нет… автоматонами, взрываясь на стене позади нас.

— Как он нас вычисляет? — ворчит Лукан.

— Сигил, чувствующий Эфиросвет. Если гадать, его настроили распознавать других драконов как «своих», а всё остальное, использующее Эфиросвет — как угрозу. Даже если мы не направляем Эфиросвет активно, он всё равно течет сквозь нас и вокруг нас. Он во всём.

Я излагаю теорию Эфиросвета, которой меня учила мама, и одновременно пытаюсь сообразить, как отец мог собрать этих тварей. Пусть он не давал мне видеть сами сигилы, это не значит, что он не объяснял теорию.

Честно говоря, может, это он их и построил. Вообще-то… Не об этом ли викарий спрашивал его вчера вечером?

— Ох, слава наследию Валора. В свете немногих угасающих искр от последнего взрыва почти невозможно разглядеть Лукана, но я слышу слабую надежду в его голосе, когда он спрашивает: — Так ты знаешь, как их остановить?

Я прижимаюсь спиной к колесному подиуму, на котором покоится серебряный зверь — всё еще, хвала богам, неподвижный, — и закрываю глаза, заставляя себя представить мастерскую отца. Он объясняет, как огонь вспыхивает вдоль линии редкой слизи, собранной Рыцарями Милосердия в болотах за Стеной. Мой взор следит за движениями отца: он показывает мне шестерни, промасленные пружины и нити, соединяющие сигилы артифактора, позволяя Эфиросвету проходить сквозь машину и вдыхать в неё жизнь. Он задает мне вопросы о том, как, по-моему, это работает, предлагая самой искать решения — он обожал давать мне маленькие задачки, когда я была девчонкой.

— Объекты не могут активно поглощать Эфиросвет, даже если он течет сквозь них, ведь они лишены сознания. Значит, должен быть основной сигил, черпающий энергию из Источника, чтобы питать остальные знаки, заставляющие их двигаться и атаковать. Думай об этом как о сердце. Если мы сможем разрушить этот стержневой сигил, то всё остальное должно…

Наконец, наступает момент, которого я так боялась.

Серебряная тварь оживает в один замах. Её когти прорезают тусклый свет. Я падаю, вжимаясь в пол, стараясь стать как можно меньше, когда внезапно мои кости кажутся на три размера больше, чем нужно.

Всё, что я вижу — смерть, пришедшая за мной годы назад. Дракон на крыше и его дымящаяся пасть. Когти, что разорвут меня в клочья. Его лапа, пронзающая мою грудь.

Крик срывается с моих губ, когда коготь становится реальным. Серебряный дракон пронзает мне спину, насквозь через кожаный колет и рубашку до самой плоти, прочерчивая борозду между лопатками. Тело вопит от боли; я чувствую, как теплая кровь заливает бока.

И всё равно я не могу пошевелиться. Я застыла. Сердце спотыкается и захлебывается, а суставы ноют так, будто каждый окунули в кислоту.

Жужжание механизма заполняет уши. Я съеживаюсь. Очередной свистящий удар рассекает воздух, на этот раз низко; следом раздается оглушительный грохот, от которого трескается мраморный пол. Должно быть, это был хвост.

Но он промахнулся.

Меня подхватывают и оттаскивают от того места, где я забилась в комок; меня тащат через ползала, мимо центральной статуи, которая — слава Валору — всё ещё неподвижна. На головокружительный миг мне кажется, что Сайфа пришла на помощь. Но это не она.

Лукан прижимает меня к дальней стене, закрывая своим телом. Я вскрикиваю от того, что кажется взрывом в моей раненой спине. Затем он дергает меня за воротник вправо. Мы валимся с ног, и очередной залп пламени бьет туда, где мы только что были. Тлеющие остатки озаряют его ярость.

— Возьми себя в руки, Изола! Мы не выберемся отсюда без тебя. Он трясет меня, и я борюсь с искрами перед глазами, пока моя распоротая спина кричит от протеста. Это хуже всех побоев викария на тренировках, но почему-то я не плачу. — Где этот «сердечный» сигил?

— Где-то в центре. Мои слова звучат слабо, застревая между поверхностными, натужными вдохами. Рана на спине посылает ударные волны боли по всему телу.

— Отлично, нам просто вежливо спросить их, где у них входной люк, или как?..

— Ты всегда такой очаровашка? То, что я огрызаюсь на него, чудесным образом притупляет боль.

— Ты находишь это очаровательным? Тебе стоит проводить со мной больше времени, когда мы не на волоске от смерти. — Он выдает широкую улыбку, на которую я демонстративно отвечаю рвотным позывом.

— Мне нужен свет. Если я собираюсь залезть в потроха этих тварей, мне нужно видеть, что я делаю. — Я быстро распускаю шнуровку своего колета.

— Как-то слишком быстро для первого свидания, — в его голосе слышна игра, но говорит он крайне неуверенно.

— Размечтался. — Я отступаю от него и кричу, сжимая колет в кулаке: — Эй, медный кусок драконьего дерьма! Сюда!

Вдалеке вспыхивает точка, и голова медного дракона поворачивается. Мир словно замедляется, когда очередной огненный шар летит в нашу сторону. Я машу колетом прямо сквозь него. Пламя перекидывается на ткань, та начинает тлеть.

— Почему огонь не сжигает колет — и тебя? — спрашивает Лукан.

— Горючая болотная слизь. Пламя держится на ней, а слизь служит своего рода прослойкой для ткани. — Я сильно упрощаю. Огонь не будет гореть вечно… даже долго не продержится, но это лучше, чем ничего. Я смотрю на статуи драконов новыми глазами. Не настоящие, — напоминаю я себе и бросаюсь вперед, уклоняясь от атак так же, как уклонялась от молотов куратов, когда викарий заставлял их бить меня под чтение молитв.

Я огибаю постамент серебряного дракона. Коготь проносится над головой, и я пригибаюсь. Всё внутри велит мне замереть. Свернуться калачиком и спрятаться. Вместо этого я борюсь с инстинктом и ищу —

Точку входа.

В основании есть шов, выступающий выше остальных. Боковая панель. Бросив колет, я впиваюсь пальцами в щель, ища зацепку, игнорируя боль от того, как ногти трещат и выворачиваются.

Очередной замах рассекает воздух. На этот раз я едва уворачиваюсь. Тварь метила прямо мне в голову. Им и правда плевать, если мы сдохнем здесь, верно? Ужасающая мысль пронзает меня: сколько «проклятых» смертей в истории Трибунала на самом деле были убийствами? От этого осознания всё место внезапно начинает казаться не полигоном для испытаний, а мавзолеем.

— Сюда! — кричит Лукан дракону, размахивая руками. Тот крутится на подставке, хлеща хвостом. Лукан уворачивается с поразительной грацией. Он куда более ловок и умел, чем я ожидала от парня, которого учили блюсти Крид, а не даровать милосердие.

Разве что викарий специально готовил его в Рыцари Милосердия, чтобы он мог приглядывать за мной и там…

Об этом я побеспокоюсь позже. Сейчас я вскрою эту панель, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни. Я впиваюсь пальцами в металл и налегаю всем телом. С криком я вырываю лист металла и забираюсь внутрь.

Так и есть: лабиринт из шестерен и шкивов. Подбрюшье дракона мерцает в слабом свете моего тлеющего колета, точно оно кишит серебряными и медными жуками. Гул настолько сильный, что он почти рокочет в груди. Как мне найти хоть что-то в этом хаосе?

«Его можно почувствовать…» — слышу я слова мамы. — «Эфир, баланс Эфиросвета и Эфиротени, как задумано природой, течет в каждом из нас. В самом мире. Это жизнь и смерть, созидание и разрушение — истинная сила кроется посередине. В равновесии. Чтобы ощутить магию, нужно лишь потянуться к ней всем своим существом».

Я делаю медленный вдох и пытаюсь очистить чувства. Это трудно, когда я всё еще слышу взрывы пламени, треск растущего льда и бесконечное жужжание машин. Я отсекаю тяжелый запах собственной крови. Всё тело начинает зудеть, мышцы дергаются, сердце пропускает удары. Сквозь дрожащие вздохи и нахмуренные брови я сохраняю концентрацию, даже когда кажется, что единственным облегчением было бы содрать с себя кожу, начиная со шрама. Я захожу дальше, чем когда-либо прежде, потому что я либо превращусь в проклятую драконом, либо сдохну здесь.

И затем, словно я перешагнула порог изнеможения, всё затихает, и я чувствую её — искру силы, о которой она говорила. Знакомое ощущение, глубоко внутри. Четче, чем когда-либо.

Блеск привлекает мой взгляд. Там.

Глаза цепляются за небольшую точку в стороне. Крошечная панель, на которой начертан простой узор — квадрат с кругом внутри и единственной вертикальной линией. Мои глаза расширяются, дыхание перехватывает.

Сигил артифактора, законченный, не скрытый. Запретное знание прямо передо мной. Время словно замедляется, мысли ускоряются. В голове формируются сотни созвездий, десятки разрозненных точек соединяются. Будто отец дал мне все части головоломки — мне нужно было только увидеть общую картину.

Этот сигил не вырезан и не выбит на металле, а нарисован чем-то похожим на мел. Клянусь, я узнаю почерк отца. Как будто он хотел, чтобы это случилось — чтобы я его нашла.

Эта мысль делает меня смелее, отважнее. Я чувствую себя не такой одинокой, потому что в каком-то смысле он и мама здесь, со мной. Приглядывают за мной. Я слежу за движениями шестерен и шкивов вокруг сигила, любой из которых может оттяпать мне пальцы.

Раз… два — три.

С кряхтением я делаю выпад. Моя ладонь размазывает рисунок. В ту же секунду, как линии стираются, всё замирает. Должно быть, именно этот сигил забирал Эфиросвет в машину.

Я валюсь с ног, перекатываясь на спину с болезненным стоном, и смотрю на замершие шестерни, переводя дух. И тут я вижу еще один крошечный сигил. Квадрат с меньшим квадратом внутри, и крест «X», соединяющий центр малого квадрата с углами большого.

Протянув руку, я касаюсь его кончиками пальцев. Я была права… это метка отца. Если первый сигил был основным забором энергии, то этот был…

Я прослеживаю контуры, и мои глаза расширяются. Что-то во мне встает на свои места с той же точностью, что и шестерни вокруг.

— Изола? — кричит Лукан, в его голосе паника. Новые вспышки пламени возвращают меня в реальность. Рев дракона — усиленный медным коробом — обдает меня холодом.

Я выбираюсь наружу. Глаза Лукана мгновенно находят мои.

— Ты мне доверяешь? — спрашиваю я.

— Что это за вопрос?

— «Нет» я не услышала. — Я завожу руку назад и провожу пальцами по пояснице. Используя собственную кровь, я копирую на тыльной стороне левой ладони второй сигил, что видела внутри автоматона. Глаза Лукана расширяются. Большинство людей не чувствуют Эфиросвет настолько, чтобы активировать сигилы до Золочения. Но я не большинство людей — спасибо тому, что случилось со мной в двенадцать лет и убило того дракона, — и мои золотые глаза тому доказательство. — Почему бы нам не выяснить вместе, на что способна эта штука?

Глава 13

Я отвожу руку в сторону на случай, если воссозданный мной сигил артифактора вызовет вспышку пламени или льда. Именно поэтому Крид не хочет, чтобы обычные люди баловались с сигилами. Одна неверная линия — и либо ничего не сработает, либо Эфиросвет рванет с ужасающими последствиями.

Но я на удивление уверена в своих силах, хоть никогда раньше этого не делала — спасибо всем тем часам, что я провела с отцом. Впервые в жизни кажется, что у меня что-то просто получается, и это ощущение опьяняет.

Я втягиваю Эфиросвет вместе со вдохом — так, как делала годами, тренируясь с викарием, — и на этот раз я чувствую, что всей этой мощи есть куда течь. Кожа на моем кулаке стягивается, это чувство разливается вниз по руке и даже отзывается покалыванием в груди. В гаснущем свете наших костров на руке проступает тонкий сияющий слой.

Медный дракон повернулся в мою сторону как раз в тот момент, когда я вытягивала Эфиросвет. Я едва не пропускаю этот прилив силы. Лукан что-то кричит, но он слишком далеко.

Используя всё, что я узнала о проведении Эфиросвета сквозь сигилы от отца и на тренировках с викарием, я вскидываю кулак, напружинив тело. Эфиросвет теплый, как солнце, встающее после долгой ночи. Через меня течет больше силы, чем когда-либо прежде — куда больше, чем нужно, чтобы открыть замок или зажечь маленький фонарик Сайфы.

Когда в мою сторону летит огненный шар, я очень надеюсь, что этот сигил делает именно то, что я думаю. Это будет либо очень глупый конец моей жизни… либо самое гениальное, что я когда-либо совершала.

Огненный шар раскалывается надвое о мои костяшки, рассыпаясь лентами пламени. Вокруг кулака светятся крошечные угольки, прежде чем окончательно погаснуть. Тонкая пелена на моей плоти исчезает вместе с рассеявшимся Эфиросветом.

Подумать только, именно этого викарий хочет от меня, но без сигила. То, на что был способен Валор. Невозможно даже представить, какой бы я была сильной, если бы действительно могла это делать.

У меня вырывается шокированный смешок. Сработало. Это сработало. Я угадала, что в серебряного дракона — самого защищенного из всех — встроили сигил брони, и я оказалась права.

Медный дракон щелкает; он готовит новый залп. Я бросаюсь вперед и свободной рукой хватаю Лукана, который вскрикивает от неожиданности. Мы мчимся к двери, ближайшей к оранжерее.

Будет больно. Отпустив Лукана, я снова взываю к Эфиросвету, но на этот раз переношу поток магии в ногу. Я задерживаю дыхание и делаю шаг назад, пока медный дракон начинает аккумулировать собственный Эфиросвет. Затем я вскидываю ногу и бью изо всех сил прямо в дверную ручку. Даже если нога стала стальной, всё остальное тело — нет. Суставы вопят. Из раны на спине продолжает сочиться кровь, так что у меня кружится голова. Дверь поддается, но не ломается.

— Изола…

Игнорируя то, что собирается сказать Лукан, я пружиню и бью снова. Затем в третий раз. На четвертый дверная рама разлетается в щепки, и я остаюсь стоять, тяжело дыша и оседая.

Лукан подхватывает меня прежде, чем я валюсь с ног, и затаскивает по ту сторону двери, когда прямо там, где только что были наши головы, взрывается огненный шар. Опять. Я не знаю, сколько еще таких «почти» я смогу выдержать.

Он ругается под нос, и я полностью разделяю его чувства. Моё тело в руинах. Пот и кровь пропитали одежду так, что с неё течет. По телу начинает пробегать дрожь, сменяясь неестественным холодом, как только Эфиросвет исчезает вместе с моей концентрацией.

— Идем. — Лукан крепко держит меня, начиная тащить вверх по лестнице.

— Куда ты меня тащишь?

— В оранжерею, — бурчит он, будто прочитав мои мысли. Я превратилась в живой балласт, ковыляя по коридору рядом с ним. Если бы не он, я бы точно рухнула.

— Зачем нам туда? — я кошусь в его сторону. Сквозь окна падает достаточно лунного света, чтобы я могла лучше его рассмотреть.

— Ты едва на ногах стоишь.

— Я в порядке.

Без предупреждения он отпускает меня, и я мгновенно качаюсь. Я бы рухнула на пол, если бы противоположная стена не была так близко. Едва успеваю выставить руку, чтобы опереться.

Наши взгляды встречаются. Лукан скрещивает руки на груди. — Конечно. Само воплощение фразы «всё путем».

Я хмурюсь на его сарказм. — Тебе не обязательно мне помогать. Мы квиты.

— Квиты? О чем ты вообще?

— Ты помог мне там, в зале. Я спасла тебя в ответ. Теперь мы можем разойтись в разные стороны.

— Мы заперты здесь на следующие три недели. Никаких «разных сторон» быть не может. — Он звучит не более довольным, чем я. — Мне вот интересно, почему ты помогла мне выбраться, когда могла просто оставить. Расскажешь по дороге.

Лукан обхватывает меня за талию, осторожно обходя рану, и берет за другую руку для дополнительной поддержки.

Я знала, что этот человек мускулист. Рубашки плохо это скрывают. Но чувствовать его рядом… Он — сама первобытная мощь, и какая-то часть меня, о существовании которой я и не подозревала, хочет просто растаять в его объятиях. Поддаться чувству безопасности, которое он предлагает, даже если я знаю, что у него есть скрытые мотивы.

— Я не люблю быть кому-то обязанной. — Ситуация с викарием дала мне это понять предельно ясно. Он держит мою жизнь на крючке, и я ничего не могу с этим поделать. Я ненавижу это чувство долга и вечное ожидание момента, когда придется платить. Ненавижу это отсутствие контроля. — Так что больше не помогай мне.

— Твое упрямство тебя погубит.

— Мое упорство помогло нам выжить.

Он фыркает. — После того как я вывел тебя из кататонического ужаса.

Какой же он грубиян. Но я не собираюсь говорить этого вслух. Я слишком хороший стратег для этого — так я себе вру. Даже если он сын викария, до сих пор он был полезен… как бы мне ни тошно было это признавать.

Я высматриваю опасности, когда мы выходим в душную оранжерею, и, к счастью, не нахожу ни одной.

— Сюда. — Он ведет меня к сараю, пристроенному к задней стене оранжереи. — Внутрь.

Слава богу, не заперто. Мы оба быстро осматриваем интерьер, но комнатушка достаточно мала, чтобы в ней не было сюрпризов. Он озвучивает мои мысли: — Удобно обороняться.

Я киваю.

— А теперь сиди здесь. Я соберу то, что мне нужно.

— А именно? — я позволяю ему усадить меня на скамью. Мир начинает немного кружиться — то ли от потери крови, то ли от истощения… то ли от всего сразу.

— Кое-что, чтобы подлатать твою спину.

— Ты теперь еще и лекарь? — я слегка прищуриваюсь.

— Разве это было бы так плохо? — Лукан пожимает плечами и направляется к рядам растений.

Мне следовало внимательнее присматриваться к нему за те шесть лет, что я торчала рядом. Я пытаюсь сесть поровнее и вскрикиваю от нескольких резких уколов боли. Он возвращается с двумя видами листьев в кулаках. Его колено задевает мое, когда он садится, и я отстраняюсь от прикосновения. Он, кажется, даже не заметил, что это произошло.

— Мне уже лучше, — говорю я, не только потому, что сомневаюсь в его намерениях насчет этих веточек и листьев, но и потому, что близость к нему вызывает дискомфорт.

— Ага, конечно, — бросает он максимально пренебрежительно, начиная растирать растения в пустом горшке. Я внимательно слежу за тем, что он добавляет, когда и сколько воды нужно, чтобы получилась густая паста. Если здесь есть целебные растения, мне нужно научиться ими пользоваться. Он на мгновение замирает, глядя на меня; я поправляю спину, морщась от боли. — Но на «лучше» ты совсем не выглядишь, — говорит он.

— Внешность бывает обманчива.

— Актриса из тебя никудышная.

Я фыркаю. Знал бы он, какой приличной актрисой я могу быть. Я заставила весь Вингуард поверить, что я — Возрождённая Валора, благословленная своим положением и преданная Криду. Послушная дочурка старшего курата Кассина Таза, идущая по пути, о котором он всегда мечтал, но которого так и не смог достичь — прямиком в Шпиль Милосердия.

И это при том, что я почти уверена: из всех присутствующих именно я — та, кто проклят.

— Повернись. — У Лукана на двух пальцах комок растительной кашицы. Я никогда не осознавала, какие у него большие руки, пока не появился повод сосредоточиться на них.

— Ты ждешь, что я повернусь к тебе спиной и позволю втереть это в мою рану?

Пауза. Он вскидывает брови. — Хочешь сделать это сама? Или предпочитаешь сидеть здесь, пока кровь течет, а спина болит?

Как же он бесит, когда прав. С ворчанием я отбрасываю желание вести себя по-детски и поворачиваюсь. Прикосновение Лукана к моей спине странное — его пальцы мозолистые и теплые. Когда он отодвигает в сторону разорванный край моего верха, я вздрагиваю. Мне почти легче сосредоточиться на боли, чем думать о том, что он меня касается. Когда он такой нежный, я почти забываю о причинах, по которым должна относиться к нему с подозрением. Почти.

Так просто я ему не сдамся, клянусь себе. Это в его духе: сначала проявить доброту, а потом вонзить нож в спину. Я сейчас уязвима, и вполне естественно хотеть опереться — и физически, и эмоционально — на того, кто тебе помогает. Возьми от него всё, что нужно сейчас, Изола, вытяни любую информацию, какую сможешь, а разбираться в своих чувствах к нему будешь позже.

Сначала я чувствую острую боль, когда он втирает кашицу в рану, но самодельное снадобье начинает действовать мгновенно — боль притупляется и немеет. Мои плечи расслабляются, и с губ невольно срывается тихий вздох.

— Мне правда не нужна твоя помощь. И она мне не в радость, — шепчу я.

— Может, она тебе и не в радость, но я бы поспорил, что она тебе необходима.

Я оглядываюсь через плечо и изучаю его лицо. Квадратная челюсть, волевой нос, ореховые глаза — скорее каре-золотистые, чем зеленые. Все черты идеально сочетаются друг с другом, и я искренне ненавижу себя за то, что это замечаю. Потому что он прав… я всё еще не знаю, доверяю ли ему. Он либо верный наследник викария — и в таком случае он станет мне помогать, — либо фанатичный, ревнивый подхалим вроде Синдел, который с радостью подсыплет мне яду, лишь бы доказать, что я никакая не Валора.

— Где ты этому научился? — спрашиваю я.

— Единственный плюс пребывания в Криде — это доступ к библиотеке. Там полно информации, а у меня было много времени для чтения.

И много того, чего они не хотят нам рассказывать, — думаю я, но не уверена, мои это слова или мамины.

— Но ты ведь и сама это знаешь, не так ли? — говорит он.

— Понятия не имею, о чем ты, — отвечаю я, вспоминая все карты Стены, которые я изучала.

— Они запирают дверь сигилом. Видимо, им и в голову не пришло, что девчонка с золочёными глазами сможет её открыть.

Он знает, что я пробиралась в библиотеку. И мне верить, что он никому не сказал? Нет… С чего бы ему молчать? Это ловушка. Должна быть ловушка.

— Ты была… впечатляющей там, в зале, — произносит он. Без сомнения, меняет тему, чтобы я не начала копать слишком глубоко.

— Собираешься доложить викарию, что я использовала сигил? — Это идет вразрез не только с его установками во время моих тренировок — викарий всегда настаивал, что если я и буду направлять Эфиросвет, то только без сигилов, — но и с правилами Вингуарда. Я еще не полноправный гражданин. Я не прошла Трибунал. Я вообще не должна знать, как выглядит законченный сигил.

— Если бы они не хотели, чтобы мы ими пользовались, они бы их здесь не оставляли.

Не уверена, что дело в этом, но теория мне слишком нравится, чтобы спорить.

— Я всегда подозревал, что в тебе есть искра, которую ты не решалась показать при викарии. — Опять этот его низкий, вкрадчивый голос. Тот самый, который обычно приберегают для молитв. Тот самый, которым он хвалил меня и заставлял верить, что я могу ему доверять… Кто ты на самом деле, Лукан?

— Ты тоже другой, — осторожно отвечаю я. Он никогда не говорил мне столько слов за один раз. Никогда не был таким прямолинейным. Я вижу отблески той доброты, что он проявлял раньше, но на сей раз — во всех деталях.

— Полагаю, у нас обоих были части души, которые мы оберегали от него. — Его признание поражает меня. Это похоже на предложение мира. Или на приглашение.

Я пытаюсь взглянуть на него краем глаза. Вижу только нахмуренные брови, пока он старательно обрабатывает мою спину.

— Странно видеть кого-то в рядах куратов еще до Золочения… до того, как подтвердится, что он не проклят. Для сына викария сделали исключение? — Мои слова — всё равно что попытка проверить пальцем воду в ванне, не слишком ли горячая. Сайфа предполагает, что Лукана с юных лет растили моим надзирателем — возможно, пора выяснить, правда ли это.

Он зачерпывает еще немного пасты и возобновляет лечение; моя рана теперь блаженно онемела.

— Странно, что ты знаешь меня столько лет и ни разу не поинтересовалась моим прошлым.

Он прав. С тех пор как я начала обучение в двенадцать, он присутствовал почти на каждой тренировке и каждом уроке истории. Молчаливый, на заднем плане, покорно исполняющий волю викария.

— Ты просто был рядом. Я тебя видела. Но я тебя не знаю. — Понятно, почему он всегда маячил где-то поблизости, чаще всего с бесстрастным лицом, иногда хмурясь, но никогда не вступая в разговор, так что я отказываюсь принимать его обвинение. Первый раз мы по-настоящему заговорили всего несколько месяцев назад, когда его одного назначили меня тренировать. Я пыталась убедить его отпустить меня к маме на день рождения, а он тут же заложил меня викарию. Я отодвигаюсь подальше и вызывающе вскидываю подбородок. — И когда мы официально познакомились, ты сказал, что веришь в меня, позволил мне уйти, а потом взял и подставил.

Тот самый жгучий гнев, что и несколько месяцев назад, вскипает в горле — горячий, с острыми краями, будто предательство случилось только что. Я отворачиваюсь и уставляюсь на пустые цветочные горшки, беспорядочно сваленные в углу.

Он вытирает остатки мази о штанину резкими, дергаными движениями.

— Извини, не у всех есть привилегия носить броню с именем Валора, позволяющую бунтовать против викария Дариуса, когда вздумается. — Его руки замирают, он тихо фыркает. Кажется, он пытается сдержаться, чтобы не наговорить лишнего, так что я позволяю тишине повиснуть в воздухе, как приглашению. Он его принимает. — Он называет меня сыном, но на самом деле я просто еще один подопечный Крида. Осиротел после нападения дракона.

— Что? — У меня вырывается вздох. — Ты приемный?

— Викарий так милосерден, что приютил меня, не находишь? — Если бы взгляды могли направлять Эфиросвет, от одного его взора сейчас вспыхнуло бы несколько растений.

— Но… ты всё равно его сын, верно? — спрашиваю я тише, мягче. Концы с концами не сходятся.

Семья — это те, кого ты выбираешь сам, а не те, с кем связан кровью; это знает каждый в Вингуарде. Мы город, где люди теряют близких с болезненной регулярностью. То, что он приемный, не должно означать, что его любят меньше… Но поведение Лукана заставляет меня опасаться, что так оно и есть. С другой стороны, мысль о том, что викарий может любить кого-то, кроме себя, кажется мне столь же дикой, как Рыцарь Милосердия в Андеркрасте.

— На бумаге, — он жмет плечами, затем добавляет тише, но с той же злостью: — До тех пор, пока я ему полезен. — Лукан запускает пальцы в волосы, издавая брезгливый звук. — Если честно, я сам его об этом попросил.

— Ты попросил его? Стать его сыном?

— Просто принять меня в Крид. Вся эта затея с усыновлением была его идеей.

— Сколько тебе было, когда ты попросил принять тебя в Крид? — Это серьезное решение. Крид берет сирот, но если это было всё, что он знал…

— Двенадцать.

— Совсем ребенок. — Мой взгляд смягчается. В двенадцать я узнала, что мне суждено стать Возрождённой Валорой. — Слишком рано…

— Я всегда знал, чего хочу. — Его голос тих, но в нем чувствуется тяжесть вещей, которые я не совсем понимаю.

— И никто за тобой не пришел? — Очевидно, что нет, раз он остался в Криде. Молодец, Изола, блестящий вопрос. Он смотрит на меня так, будто думает о том же самом, и я бормочу: — Извини.

— Единственное, что я помнил, когда пришел в себя после нападения, — это мое имя… и то только имя. Всё остальное было как в тумане. — Он замолкает, его движения и слова становятся тяжелыми. — Так что я не мог отправиться на поиски семьи.

И тогда он попросил принять его в Крид, потому что у него ничего больше не было. А викарий взял и сделал его своим сыном… Жизнь готова поставить на то, что викарий просто увидел в этом возможность. Отчаянный и внушаемый юноша, который по случайности оказался ровесником его Возрождённой Валоры. Кто-то, кого викарий мог вылепить по своему образу и подобию, чтобы тот последовал за мной туда, куда самому викарию вход заказан: в Трибунал.

— Мне жаль. — И я говорю это искренне. Столько людей в Вингуарде втайне винят меня в том, что я не справляюсь со своей ролью, что до сих пор не убила Древнего дракона. Будто каждая смерть, случившаяся с тех пор, как меня назвали Возрождённой Валорой, — на моей совести. Словно я сама не несу этот груз вины.

— Твои «жаль» ничего не исправят. — Значит, он из таких… Из тех людей, что сбрасывают с плеч груз всего мира, будто это пустяк, потому что «ничего нельзя поделать», даже когда этот груз медленно растирает их в пыль.

— Я знаю.

— Но мне тоже жаль, — его тон совершенно изменился: слова звучат чуть легче и даются проще.

— Да?

— Если бы всё было иначе, я бы помог тебе провести тот день с матерью. Я всем обязан викарию. Я не могу идти против него, Изола. Он распоряжается моей жизнью так же, как и твоей.

«Может, даже больше», — думаю я, глядя сквозь растения куда-то в пустоту. Я не ждала от него доброты и не просила о ней… да и не хотела, если на то пошло. Что тут скажешь? Мы все мечтаем, чтобы всё было иначе. Преуменьшение века.

Прежде чем я успеваю найти ответ, из двери, через которую мы вошли, появляются тени. Трое инквизиторов целенаправленно шагают к нам. Я медленно меняю позу, мышцы напрягаются на случай, если придется бежать.

Из-за тени от капюшона я не вижу глаз женщины, идущей впереди, но чувствую её взгляд, мечущийся между нами.

— Кто из вас держал огонь и не обжегся?

Я уже собираюсь ответить, когда Лукан произносит:

— Она.

У меня внутри всё обрывается, я вскидываю на него глаза. Лукан даже не смотрит в мою сторону. После того как он помог мне, подлатал, после того как мы обнажили друг перед другом души — он просто берет и сдает меня? Мне хочется накричать на него, но гнев несомненно обернется против меня. Срываться с катушек — это как раз в духе проклятых драконом.

Логически я понимаю: он должен был это сделать. Но трудно сохранять логику, когда при первой же возможности тебя с готовностью приносят в жертву. Снова. И неважно, что я и сама собиралась взять ответственность на себя. Он должен был в этом удостовериться. Вот и всё наше зарождающееся товарищество.

— Изола Таз, следуй за нами, — приказывает женщина во главе группы таким тоном, который ясно дает понять: меня ведут не к лекарю.

— Почему?

— После того, что ты показала сегодня, у нас есть основания полагать, что ты можешь быть проклята.

Всё моё тело леденеет, челюсть отвисает. Удивительно, что я ещё способна выжать из себя слова:

— Моя рука была в колете. Пламя было от…

— Если не пойдёшь добровольно, это лишь добавит обвинений против тебя. — Женщина говорит настолько буднично, что это причиняет почти физическую боль.

— Я… — Возражения или дальнейшие попытки объясниться только ухудшат ситуацию. Сейчас я могу сделать лишь одно — пойти с ними. Я встаю и лгу: — Мне нечего скрывать. Идемте.

Инквизитор кивает, разворачивается и направляется к двери. Я следую за ней, двое других пристраиваются сразу за моей спиной. У них нет ни лиц, ни имен. Просто призраки, конвоирующие меня обратно в темноту коридора.

Лукан ничего не говорит, когда меня уводят. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы оглянуться на него, пока холодные тени поглощают меня. Я понятия не имею, куда они меня ведут. Или что они со мной сделают.

Я потираю центр груди — все мои прежние страхи возвращаются. Почему в тот день дракон меня не убил? Наверное, не потому, что я какой-то там «человек из пророчества». Скорее всего, дракон узнал во мне свою.

Мой худший кошмар становится явью.

Глава 14

Желудок подкатывает к горлу, пока инквизитор ведёт меня вверх по лестнице. Я плотно сжимаю губы, чтобы не проронить ни слова. Они не ответят ни на один мой вопрос, и я сомневаюсь, что моё любопытство поднимет меня в их глазах.

Будь храброй, как Рыцарь Милосердия, — твержу я себе. — Будь храброй, как Валор. Помогает мало. Я изо всех сил стараюсь не дрожать, то сжимая, то разжимая кулаки, контролируя дыхание, чтобы унять бешеное сердцебиение.

В лучшем случае, мой перепуганный вид лишит меня шанса попасть в Милосердие. В худшем — заставит выглядеть ещё подозрительнее.

Единственный способ спасти положение — излучать силу, которой у меня, если честно, почти не осталось. Тело взбунтовалось после того, как я пропустила через себя столько Эфиросвета. Спина всё ещё болит нестерпимо, даже несмотря на самодельное снадобье Лукана.

Страшно представить, каково бы мне было без него…

— Выходи. — Инквизитор открывает дверь на верхнюю площадку.

Ветер бьёт в лицо ещё до того, как я успеваю выйти наружу. Я тяжело сглатываю, взгляд сразу приковывает небо. Сегодня облачно… а значит, находиться на улице ещё опаснее. Луна светит, но её света не хватает, чтобы с уверенностью отличить движение облаков от летящего дракона. Вдали небо пронзают зазубренные пики гор Найтгейл — идеальный плацдарм для дракона, решившего спикировать в атаку.

Крыша пуста, если не считать десяти пар кандалов.

Меня подводят к одному из наборов железных оков; я всё так же сжимаю кулаки, пока они защёлкиваются на моих щиколотках. Эти цепи мало чем помогут, если мой худший кошмар сбудется и я окажусь проклятой. Они нужны, чтобы я не сбежала, а не чтобы помешать трансформации.

Мой взгляд скользит к Шпилю Милосердия, чей внушительный силуэт выделяется на фоне ночи. Один из инквизиторов зажигает фонарь, и в далёком окне башни в ответ вспыхивает другой. Свет ламп бликует на стволе пушки, когда та разворачивается в мою сторону. Я сглатываю ком, подступивший к горлу.

Они знают, что я здесь.

Интересно, сколько Рыцарей Милосердия сейчас замерло на своих позициях? Понимают ли они, что наводят пушку на «Возрождённую Валору»? Мог ли мой отец вообразить, что его величайшее оружие направят на его собственную дочь? Я больше не могу сдерживать дрожь в руках, поэтому сжимаю кулаки так, что кожа белеет.

Женщина, которая вела меня сюда, встаёт переди мной, заставляя поднять на неё взгляд. Только сейчас я замечаю тонкий шрам, который пересекает её челюсть и уходит вниз по шее. Под накинутым капюшоном невозможно понять, как далеко он тянется по лицу. Я не вижу её глаз, но чувствую их… их осуждение. Острое недовольство. Она кажется старше остальных инквизиторов, она здесь главная.

— Я задам тебе несколько вопросов. Всё, что от тебя требуется — полная и абсолютная честность. — Она говорит почти ласково. Этот звук — как духи поверх крови: невозможно полностью скрыть зловещую ноту. — Ты понимаешь?

— Да.

Мысленно я в маминой домашней лаборатории, я с Сайфой ясной ночью на крыше — мы проверяем свою храбрость, — я с отцом на рынке. Я где угодно, только не здесь и не сейчас. Мысли о местах, где я была счастлива, не дают моему голосу сорваться.

— Ты проклята?

Неужели кто-то честно ответит «да»? — Нет.

Движением, обещающим насилие, она достаёт обтянутую кожей дубинку и приставляет её к моему подбородку, словно прикидывая расстояние. — У тебя есть основания подозревать, что ты проклята?

— Нет. — Наглая ложь. Я подозреваю это годами. Даже произнося это слово, я борюсь с дрожью, от которой кожа покрывается мурашками.

— Тебе когда-нибудь снились сны о превращении в дракона?

— Нет, — лгу я. Мне снилось, как мои ногти удлиняются, а зрачки превращаются в щелки. Кошмары о крошечном драконе, который прокладывает себе путь вверх по моему горлу и выползает из моего кричащего рта.

— Ты сочувствовала драконам?

— Нет. — Полуправда. Мне было жаль их так, как жаль любое животное, которое забивают на убой. И, если мама права, потому что их убийство приносит больше вреда, чем пользы.

Она проводит дубинкой по моей щеке. Я почти вижу, как за её глазами идёт подсчёт — верит ли она мне? Кажется ли ей, что она видит ложь в моих словах?

— Помни: здесь, наверху, ты принадлежишь мне, — шепчет она с угрозой. Кожа дубинки скрипит, когда она сжимает её крепче. На секунду мне кажется, что она наконец ударит, но она сдерживается. — Мы заберём тебя, когда взойдёт солнце.

Она уходит, и остальные покорно следуют за ней.

Звук закрывшейся двери кажется оглушительным на внезапно затихшей крыше. Вокруг только ветер и открытое небо, и я чувствую себя такой ужасно маленькой. Я смотрю на луну-коготь, а затем мой взгляд снова падает на пушку. Она всё так же нацелена прямо на меня. Я сдаюсь и позволяю дрожи сотрясать всё моё тело — с такого расстояния они этого не увидят. Даже зубы стучат — от холода или от страха, я уже сама не знаю.

Я — корм для любого дракона, который меня заметит. Я снова смотрю на пушку и гадаю: может, я на самом деле приманка? Потому что приковать кого-то к крыше, чтобы заставить поддаться проклятию, кажется мягким методом по сравнению с залом, полным смертоносных автоматонов.

Я смотрю на бледную луну и, моргая, опускаюсь на гравийную крышу. Жду. Жду, когда драконы придут за мной — либо чтобы разведать обстановку рядом со своей… либо чтобы убить врага.

Тонкие облака плывут по узкому серпу луны, заставляя её извиваться — совсем как магическая дрожь, которую я чувствую под кожей. Я сжимаю руки в кулаки. Костяшки кажутся негнущимися, кончики пальцев ноют. Это из-за того, что я вырвала ту панель? Или из-за того, что когти давят изнутри?

Почему ты не убил меня в тот день? — я задаю дракону из моих воспоминаний безмолвный вопрос, который преследует каждый удар моего израненного сердца с тех самых пор. — Почему пощадил? И что это был за свет прямо перед тем, как ты улетел?

Мрачные мысли переключаются на Лукана. Так ли легко ему было выдать меня, как это выглядело со стороны? Или это действительно был ещё один раз, когда, сложись обстоятельства иначе, он поступил бы по-другому? Тот затравленный взгляд в его ореховых глазах, когда он спрашивал, знаю ли я, что с ним сделали после того, как он сдал меня в прошлый раз, выжжен в моей памяти.

Сирота, приюченный могущественным человеком. Мальчик без права выбора и без вариантов. Что ещё он мог сделать в тот день, когда я пыталась прогулять тренировку, или сегодня ночью?

Его добрые слова и жесты — это настоящий он? Где маска, а где человек?

Я трясу головой. Сейчас всё это не имеет значения, а я не спала всю ночь. Я закрываю глаза и позволяю плечам опуститься, поддаваясь изнеможению. Если я всё ещё буду здесь, когда они снова придут за мной, я разберусь, что делать с Луканом. Но сейчас я просто хочу спать.

Я обхватываю руками согнутые ноги, кладу голову на колени и делаю всё возможное, чтобы игнорировать острые уколы гравия под собой, боль в спине и всепоглощающий страх, нависший надо мной.

Перед тем как провалиться в сон, я успеваю лишь понадеяться: если я не проснусь, то пусть это случится потому, что меня съест дракон. Что угодно, только бы не превратиться в одного из них.

Глава 15

Я приоткрываю веки, когда дверь, ведущая внутрь башни, снова со скрежетом отворяется. Каким-то чудом я не мертва. Или, что еще хуже, не стала драконом.

Может, я всё-таки не проклята… Эта мысль бодрит не хуже прохладного бриза, спускающегося с уже заснеженных пиков гор Найтгейл. Не уверена, от неё или от ветра по моей спине пробегает холодок. Но впервые он не кажется зловещим. Прошлой ночью меня довели до предела, которого я никогда прежде не знала, — и вот она я.

Небо неуклонно светлеет, подернутое дымкой рассвета. Женщина, которая вчера отдавала приказы, вернулась со своими прихвостнями. Они выходят на крышу и обступают меня, глядя на меня как на какой-то неудавшийся эксперимент.

— Зафиксируйте: Изола Таз провела ночь на открытом воздухе, нападению драконов не подверглась, признаков трансформации не выказала. — В её голосе отчетливо слышно разочарование. Я стискиваю зубы. Она хотела, чтобы я оказалась проклятой.

Поразительно, как в Вингуарде меня могут одновременно так сильно любить и так сильно ненавидеть. Инквизиторы отпирают мои кандалы и отступают, пока я с трудом пытаюсь подняться. Рана на спине кажется распухшей и покрытой коркой из той пасты, что нанес Лукан. На боку отпечатался гравий — след от ночи, проведенной на камнях. Помощи мне не предлагают. Даже это — своего рода тест.

Никто не останавливает меня, когда я направляюсь к двери и, пошатываясь, спускаюсь по лестнице, опираясь на стену. Я жду, что кто-нибудь упомянет о том, как я нашла и использовала сигил, ведь вчера они сосредоточились только на том, что я трогала огненную слизь, но никто не говорит ни слова. Поэтому я не задерживаюсь. Шаг за шагом… Не знаю, как мне удается добраться до жилого корпуса, но я это делаю.

Двери открываются, суппликанты выходят встречать новый день. Большинство не обращают на меня внимания, но один замечает. Тот самый черноволосый андрогинный подросток, что вчера дрался с Синдел за ключ. Он открывает рот, словно хочет окликнуть меня, но тут же закрывает его, когда в коридор выходит другой суппликант. Будто не хочет привлекать лишнего внимания к моему состоянию. Я отвечаю ему коротким благодарным кивком и из последних сил дотаскиваюсь до комнаты Сайфы как раз в тот момент, когда она выходит наружу.

— Изола! — восклицает она, бросаясь ко мне.

При виде неё мои колени подкашиваются, и она подхватывает меня. Я морщусь, и она перехватывает меня поудобнее, заметив рану. — Что случилось?

— Ты поверишь мне, если я скажу, что сразилась с драконом? — Драконы-автоматоны снова были скрыты за своими гобеленами. Инквизиторы наверняка уже обнаружили, что я вывела из строя серебряного.

— Вечно тебе достается всё самое веселое. — Сайфа почти на себе заносит меня в свою каморку.

Обстановка здесь простейшая: койка, крошечный столик и табурет. Стол пуст. Ни комода, ни платяного шкафа — для них просто нет места. Полагаю, в этом есть смысл. Куратам, живущим в монастыре, не нужно много пространства, а Крид обеспечивает их всем необходимым. На этом фоне выделяется небольшой сундучок в ногах её кровати.

— Что там? — мой голос дрожит от усталости, которую я наконец-то могу себе позволить показать.

— Пока ничего, я проверяла. Надеялась, что какой-нибудь добрый курат сжалился и оставил нам что-нибудь полезное. — Она помогает мне сесть на пол, а не на кровать. Я её не виню. Сама бы не хотела, чтобы мне всё заляпали кровью.

— Жаль, что они не стали нарушать закон, чтобы помочь нам. — Я морщусь, усаживаясь поудобнее.

— Подозреваю, их оставили потому, что в какой-то момент нас заставят самих собирать припасы или копить всё, что найдем. Так что с тобой стряслось?

Я прислоняюсь к стене и пересказываю события ночи. Она внимательно слушает всё: про Лукана, механических драконов, использование сигилов, оранжерею и крышу.

Она издает тихий звук, нечто среднее между задумчивостью и брезгливостью, а затем встает, подходит к окну и распахивает ставни, чтобы глотнуть свежего воздуха.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Тебе это не понравится.

— Подозреваю. Выкладывай.

Секунда колебания, виноватый взгляд, а затем: — Я думаю, нам стоит остаться снаружи сегодня ночью.

— Что?!

— Если то, что ты сказала, правда, на тех драконах есть и другие сигилы — полезные. Мы должны найти их все. Это даст нам огромное преимущество, потому что, в отличие от всех остальных, ты можешь ими пользоваться. В её словах есть смысл, но…

— Я не в том состоянии, чтобы тягаться с новыми автоматонами. Я едва выбралась из того зала со своим позвоночником внутри спины. И, если быть честной, я бы никогда не справилась без помощи Лукана. — Ты хочешь пройти через это снова?

— Знаю, знаю. — Сайфа вздыхает и запускает руку в свои короткие рыжие волосы. — Если бы у нас было время, Изола, ты же знаешь, я бы только и делала, что носила тебе суп и свежие бинты и пересказывала все рыночные сплетни, какие только нашла бы, пока тебе не стало лучше. Но у нас здесь нет такой роскоши.

Я отворачиваюсь. Она права, конечно. Но я просто хочу теплую постель и нормальный сон. Не то чтобы у меня была комната для этого.

— К тому же, если серебряный дракон дал тебе сигил брони — как у серебряных драконов, — то, возможно, у остальных есть похожие. Ты могла бы добыть сигил желтого и…

Я резко поворачиваюсь к ней и заканчиваю фразу: — Исцелить себя как следует.

Сайфа опускается на колени и заглядывает мне в глаза. — Сделаем так. Я пойду в мастерские, найду бинты или что-то, что можно использовать вместо них. Заодно раздобуду еду. И пока буду этим заниматься, присмотрю для тебя ключ, на всякий случай. А ты пока отдыхай, потом я тебя перевяжу. Будет не так хорошо, как у настоящего восстановителя, но я сделаю что смогу. К закату, если ты всё еще будешь сомневаться, а ключ мы найдем, решим окончательно. Но с ключом или без, я думаю, нам стоит рискнуть.

Как бы поступил Рыцарь Милосердия? Не отступил бы.

— Ты права. Мы должны, — говорю я с большей уверенностью, чем чувствую на самом деле. Если прошлая ночь была лишь началом, дальше в Трибунале будет только хуже. Нам понадобится любое преимущество. И, может быть, раз уж я выжила до сих пор, я действительно справлюсь.

Но несмотря на вынужденный оптимизм, я не могу отделаться от чувства, что этот план — ужасная, просто кошмарная ошибка.

Глава 16

Мы с Сайфой стоим на последней ступени лестницы жилого корпуса. На Трибунал опустилась ночь.

Я провела в её комнате весь день, но до сих пор чувствую себя так, будто скатилась по лестнице… дважды. Повязки, наспех сделанные из полосок марли, которую она нашла в мастерских, туго стягивают мой торс под рубашкой. Я почти попросила Сайфу найти Лукана, чтобы он обновил ту мазь, но уж лучше я буду терпеть боль, чем пойду к нему за помощью.

Как и ожидалось, снаружи никого. Никто больше не рискнет на подобную безрассудную выходку.

Наверное, поэтому Сайфе это и нравится.

Она никогда не признается, ведь я пострадала, но я знаю: в глубине души она немного ревнует, что всё «веселье» прошлой ночью досталось мне. Что у меня уже был шанс проявить себя как кандидата в Рыцари Милосердия, а у неё — нет. Именно это рвение сделает её отличным рыцарем.

Пока мы спускались, я высматривала Лукана, но его нигде нет. Интересно, потратил ли он остаток ночи — или весь день — на поиски ключа? То, чем должна была заниматься я… и занималась бы, если бы не оказалась прикованной к крыше, а потом не пыталась восстановить силы так быстро, как только возможно.

— Готова? — спрашивает Сайфа.

Нет. Но на исцеление уйдут дни, а у нас их нет. Мой единственный шанс — сигил, который сделает всё за меня. — Готова.

С этими словами мы обе бросаемся вперед. Я направляюсь прямо к желтому гобелену и отшвыриваю его в сторону, открывая дракона-автоматона. Надеюсь, Сайфа права, и у этой реплики желтого дракона есть сигил, который поможет мне подлататься. С ним и с доспешным сигилом серебряного дракона я стану почти непобедимой. Собрать остальные будет проще простого.

Сайфа бежит в противоположную сторону, к гобелену с медным драконом. Она замирает перед ним, выжидая, когда полотно свернется.

Я ищу панель на пьедестале желтого дракона, когда до меня доходит.

Что-то не так.

Ни один из них не двигается. Я втискиваюсь в узкую нишу, где спрятан дракон. Он уже должен был выкатиться.

— Изола, сколько это обычно занимает? — окликает Сайфа.

Я не отвечаю. Срываю дверцу панели и заползаю внутрь. Там почти полная темнота; я пытаюсь ориентироваться на ощупь. Мои движения становятся лихорадочными, пальцы скользят по замершим пружинам и шестерням. Я тянусь к центру, туда, где должен быть сигил.

Света хватает лишь на то, чтобы увидеть: его там нет.

Инквизиторы их обезвредили? Нет, они ни за что не стали бы делать это место менее опасным. Если только не захотели, чтобы мы нашли другие. Но если бы дело было в этом, полагаю, я бы уже познала их гнев за то, что нашла и использовала первый.

Я изучаю остатки мела там, где был сигил. Всего несколько обрывков линий — ничего, что я могла бы уверенно соединить. Его стерли ладонью. Я узнаю этот отпечаток. По спине пробегает холодок.

Это сделал Лукан. Пока я отвлекалась на то, какие у него огромные руки, он плел интриги. Я тихо ругаюсь сквозь зубы.

— Их нет, — объявляю я, выбираясь из-под механического дракона. — Все сигилы исчезли.

— Что? — Сайфа быстро подходит ко мне. — Как это — исчезли? Инквизиторы их отключили? — Она оглядывает зал. В узкие окна под самым потолком пробивается лишь жалкая полоска лунного света.

— Ты правда думаешь, что они решили облегчить нам жизнь? — сухо спрашиваю я.

— Тогда как?

— Бьюсь об заклад, Лукан видел, что я сделала. И вчера ночью, после того как меня уволокли, он стер их, чтобы я не получила больше преимуществ. — Мои кулаки дрожат от едва сдерживаемой ярости.

— Учитывая, как тяжело было достать тот, первый… не уверена, что он смог бы.

— Уверяю тебя, он на это вполне способен, — отвечаю я, вспоминая, как легко он уворачивался от атак дракона.

— Сказано тоном человека, который очень внимательно следил за его движениями, — подкалывает Сайфа.

— Только чтобы знать, с кем мы имеем дело. — Мой голос звучит куда более оправдывающимся, чем мне хотелось бы.

Сайфа осматривает комнату, пряча ухмылку. — Ну, что бы там ни случилось… кажется, сейчас здесь безопасно.

Очевидно, ночь — время инквизиторов. Именно тогда они будут давить на нас любыми способами, которые их развлекут. И вот мы здесь — как на ладони. У меня нет иллюзий, что они пощадят меня, если наткнутся, даже после вчерашней проверки. Трибунал — это не одно испытание. Это процесс выжимания из нас всех соков, пока мы не сломаемся. Говорят, это единственный способ гарантировать безопасность города, но я всё ещё чувствую жезл инквизитора под своим подбородком. То, как очевидно ей хотелось меня ударить. Не могу избавиться от мысли, что ей нравилось смотреть на мои страдания…

— Давай проверим остальных автоматонов, на всякий случай? — предлагает Сайфа. — А потом, если нет…

— Если нет, ты идешь обратно в комнату, — твердо говорю я. Я не хочу, чтобы моя подруга прошла через то же, что я прошлой ночью.

— Я не оставлю тебя здесь одну. Снова. — Сайфа скрещивает руки на груди. — И чем дольше ты будешь со мной спорить, тем больше времени потеряешь.

— Ладно. — Я перехожу к следующему дракону.

Одного за другим мы проверяем оставшихся. Сайфа помогает мне снимать панели. Но я и без осмотра знаю: сигилов нет. Автоматоны не пытаются оторвать нам головы.

— По крайней мере, мы есть друг у друга, — говорит Сайфа в попытке сохранить оптимизм. Я ценю это в ней. — Пошли в оранжерею. Тот сарай, где ты пряталась вчера, кажется надежным местом.

Я соглашаюсь, и мы направляемся к боковой двери, в которую я проскользнула прошлой ночью, выучив сигил. На лестнице тихо.

— Будь настороже, — шепчу я.

— Не надо повторять дважды. — Её голос звучит уверенно, несмотря на то, что она, к моему раздражению, безоружна.

Этажом выше мы упираемся в тупик. Я замираю, моргая — глаза никак не могут сфокусироваться на том, что передо мной. Я не помню этого со вчерашнего вечера, когда искала ключ. Когда глаза привыкают, я замечаю дверь того же оттенка, что и камень вокруг. Я трясу головой и толкаю дверь. Перед нами — длинный темный коридор.

— Мы правильно идем? — Сайфа озвучивает мои мысли. Голос у неё такой же нерешительный.

— Я думала, да… — Я качаю годовой. — Давай вернемся. Мы, должно быть, не туда свернули.

— В темноте всё выглядит иначе. — Она подбадривает меня улыбкой, но та не озаряет её лицо, как обычно. Она тоже сомневается.

Мы разворачиваемся, чтобы пройти назад своим путем, но успеваем сделать лишь несколько шагов, прежде чем моё сердце начинает запинаться, а походка становится неверной. Кажется, плоский пол коридора теперь идет под уклон… легкий наклон, которого раньше не было. Я пытаюсь игнорировать подступающее чувство ужаса, убеждая себя, что ошибаюсь. Но нет. Я знаю это наверняка.

Сайфа облегченно вздыхает, когда в поле зрения появляется дверь, в которую мы вошли, но я всё ещё борюсь за ровное дыхание, пытаясь унять страх и надеясь, что меняющийся наклон мне просто померещился. Вернувшись на лестничную клетку, мы спускаемся всё ниже и ниже. Надежда живет недолго. Сердцебиение снова ускоряется.

— Разве центральный атриум был так глубоко? — голос Сайфы напряжен.

— Нет… Что-то не так.

Мы прибавляем шаг. Стены лестничного колодца начинают расплываться, линии искажаются. Они словно колеблются — будто монастырь это живое, дышащее существо, а нас затягивает в самое его нутро.

Краем глаза я улавливаю вспышку света. Оборачиваюсь — ничего. Воздух стал ледяным, холод ползет по позвоночнику, заставляя бороться с дрожью и стуком зубов.

— Где… мы? — Сайфа прижимается ко мне, и я сразу чувствую благодарность за её тепло и близость.

— Не знаю.

Лестница выводит в огромный зал. Но это точно не центральный атриум. Воздух здесь тяжелый, пахнет торфом, сырой землей и… чем-то еще. Чем-то резким. До тошноты. Странно знакомый аромат, но как бы я ни старалась, не могу вспомнить, что это…

— Надо идти назад. — Сайфа пятится и исчезает из виду. Словно тени ожили и поглотили её в один присест.

— Сайфа? — шепчу я. Нет ответа. — Сайфа! — уже громче. Тьма проглатывает её имя, не возвращая даже эха. Я шаркаю сквозь чернильную пустоту туда, где она исчезла; дыхание и тело бьет дрожь. — Сайфа! — кричу я.

В ответ — лишь тишина и чувство опасности, нависшее надо мной, словно хищник.

Что-то привлекает мой взгляд. Я резко разворачиваюсь. Вдалеке парит синее пламя, заливая земляной пол потусторонним сиянием. Если я его вижу, может, и Сайфа увидит. Я бегу к нему.

Синий огонь отлетает прочь ровно в тот момент, когда я готова ступить в его свет. Я резко сворачиваю, пытаясь не отстать. Он дразнит меня в бесконечном пространстве, где нет ничего, кроме призрачного тумана и земли под ногами. Всё это время я зову Сайфу.

По-прежнему ни ответа.

Сгусток пламени метнулся вправо; я поворачиваю и замираю: порыв теплого воздуха приносит с собой низкий рык. Оцепенело застыв, я замечаю у своей ноги кинжально-острый коготь размером с мою конечность. Милосердие, я чуть не споткнулась о…

Грудь сдавливает тисками, когда мой взгляд ползет вверх — к мощной, чудовищной лапе, затем к широкой чешуйчатой груди. Вверх по шее, изгибающейся с ужасающей грацией, к морде, слепленной из каждого кошмара, который я когда-либо пыталась подавить.

Позади раскрываются крылья — огромные, беззвучные. Ужас сковывает меня; они заслоняют тьму чем-то ещё более темным. Я не могу пошевелиться.

А потом я вижу его глаза. Обсидиановые омуты, рассеченные сиреневыми щелями зрачков — холодные, немигающие, прикованные ко мне.

Звук, вырвавшийся из моего горла — не крик. Это всхлип. Маленький. Сломленный.

И слишком человеческий.

Глава 17

Я вскрикиваю: что-то на полной скорости врезается в меня справа, с глухим стуком роняет на землю и выбивает воздух из легких. Хвост дракона? С глухим стоном я перекатываюсь и вскакиваю на ноги, разведя руки в стороны, готовая защищаться от когтя и клыка и всего остального, что задумала тварь.

Но я делаю шаг назад и обо что-то спотыкаюсь.

— Изола, — хрипит Сайфа, и я едва не плачу, слыша её голос прямо здесь, у моих ног. Я тянусь вниз, и её пальцы находят мои, сжимая их почти до боли. — П-прости, что влетела в тебя, — шепчет она. Это была моя подруга, а не дракон.

Сайфа отпускает мою руку, и я оборачиваюсь вокруг своей оси, в любую секунду ожидая смерти для нас обеих. Но ничего нет. Никаких горящих фиолетовых глаз. Никакого шипения. Никакого дракона. Ничего. Мы одни.

— Ты видела его? — шепчу я.

— Я много чего видела. — Её голос тонкий и дрожащий. Она потрясена не меньше моего. — Я не знаю, что это за место, к драконьим пламенем выжженным безднам, но я хочу уйти. Сейчас же.

Как она могла его не видеть? Монстр был прямо здесь. Я сканирую пустоту. Света не хватает даже на то, чтобы разглядеть Сайфу у моих ног. Это пробуждает во мне что-то первобытное; волоски на загривке встают дыбом. Закрыв глаза, я полагаюсь на другие чувства: напрягаю слух и пытаюсь уловить вибрации пола.

Ни звуков, ни вибраций, но одно особое чувство всё же вспыхивает. Когда я была маленькой, мама называла меня талантливой в обращении с Эфиром. Отец даже говорил, что у меня чутье будущего артифактора. Но после нападения всё изменилось. Их восторг сменился тревогой. Моё тело перестало казаться безопасным — оно стало похоже на опасный предмет, в котором я по воле случая обитаю.

Может… мне стоит перестать этого бояться. Может, мои худшие страхи — правда, и я чувствую не Эфиросвет, а Эфиротень. Может, моя прежняя надежда была напрасной, и эти чувства — лишь очередное доказательство того, что я проклята.

Но если проклятие поможет моей подруге, я его использую.

Я делаю глубокий вдох и фокусируюсь так, как учила мама — точно так же, как прошлой ночью под автоматоном, позволяя разуму и телу расслабиться и принять. В моем сознании вырисовываются точки плотной энергии на каждой из стен; я чувствую натянутые между ними невидимые потоки Эфиросвета, образующие паутину. Паутину, в которой мы запутались.

Я знаю, что это. Я читала об этом в одном из отцовских журналов много лет назад — там не было набросков сигилов, но было полно теорий о них. Возможно, он сам и создал эту сеть и сигилы. А потом этот запах…

— Это не по-настоящему, — шепчу я.

— Что?

— Всё это не по-настоящему. — Я помогаю Сайфе подняться. — Что бы оно тебе ни показывало, просто держись за меня и иди.

Медленно я веду её туда, где в моем представлении находится одна из энергетических точек на стене. Но не успеваем мы дойти, как она вскрикивает и вырывается; её шаги гулко стучат по камню в темноте — она бежит так, словно спасает свою жизнь.

Инстинкт велит мне броситься за подругой. Но по-настоящему ей поможет только уничтожение этой ловушки.

— Это неправда, Сайфа! — кричу я ей вслед, но продолжаю идти к намеченной точке. Я снимаю сапог и использую его, чтобы дотянуться и стереть рисунок на камне там, где чувствую энергию. Надеюсь, этот сигил, как и другие, начерчен мелом, а не чем-то более стойким.

Мой риск оправдывается. Магия мерцает, трещит и гаснет, разрывая сеть, связывавшую её с другими сигилами и ужасными видениями, которые она вызывала. Я прислоняюсь к стене, переводя дух. Чувство сигила на противоположной стороне тоже затухает, затем гаснет еще один, и еще. Я не могу сдержать усмешки. Контуры сигилов — как карточный домик: они все зависят друг от друга. Вытащи один, и остальные рухнут.

— Всё кончено, Сайфа! — кричу я в темноту. Отсутствие света не было иллюзией. — Это было не по-настоящему. — Я слышу её на другом конце зала; она судорожно хватает ртом воздух. Мои чувства снова принадлежат мне. — Теперь безопасно, обещаю.

— Откуда ты так уверена, что всё это было не по-настоящему? — Её голос слегка дрожит, дыхание никак не успокоится. Интересно, какие иллюзии явились ей?

— Вонь. — Мне следовало догадаться сразу. Я чувствовала этот аромат совсем недавно. — Дай себе секунду. Подыши, — советую я, так как не думаю, что нам грозит реальная опасность теперь, когда сигилы артифактора отключены. Сайфа слушается. — Ты знаешь этот запах. — Он стал слабым теперь, когда сигилы перестали распространять его по комнате, но всё еще держится в воздухе.

Она вдыхает снова — резче, быстрее. — Зелёный дракон. — Должно быть, она чувствовала этот запах от формы отца, когда тот вернулся домой в ту ночь, пока нас с мамой допрашивали.

Их кислота может проесть что угодно, даже сталь — на этом обычно все и зацикливаются. Но вдыхание их паров вызывает жуткие галлюцинации.

— В этой комнате только магия и механика, — говорю я, чтобы успокоить нас обеих. — Бьюсь об заклад, они использовали яд того зелёного дракона, который напал на днях, чтобы зарядить сигилы. — Я поднимаюсь и натягиваю сапог, очень радуясь, что не коснулась этой дряни голыми руками. Затем я шаркаю на звук её голоса.

— Значит ли это, что сигилы питались Эфиротенью? — шепчет она, потрясенная.

Вопрос логичный, учитывая, что Крид называет драконов воплощением Эфиротени. Но… — Думаю, сигилы просто превращали кислоту в пар. Не думаю, что они на самом деле черпали силу из Эфиротени.

— Но мы вдыхали это, — шепчет она совсем рядом. — Мы вдыхали пары зелёного дракона — в них ведь должна быть Эфиротень, верно?

— Не знаю, — признаюсь я.

— Как может быть иначе? Это часть тех монстров. — Теперь в её словах слышен яд.

— Возможно, в этом и был смысл. — Дойдя до неё, я хватаю её за руку и держу мгновение, поддерживая нас обеих. Мои следующие слова звучат торжественно и мрачно, как похоронный рог. — Проклятие возникает из-за накопления Эфиротени.

— Так они сознательно подвергают нас её воздействию? — Слова звучат тихо, едва громче вздоха. Единственная вещь в мире, которая до смерти пугает Сайфу.

— Не знаю, — повторяю я. Мне хочется успокоить её, пересказать мамины теории — о том, что драконы на самом деле не порождения Эфиротени, — но я знаю свою подругу: всё, что она услышит, будет государственной изменой против Крида, который направляет нас. — Я не знаю, какова логика инквизиторов или что они выкинут дальше. Знаю только, что ничего хорошего ждать не стоит.

— Мне всё это не нравится. — Я буквально слышу хмурую гримасу в её голосе.

— Мне тоже. Так что давай убираться отсюда, пока можем. — Я веду нас вдоль внешней стены. Одна ладонь скользит по гладкому камню, другая крепко сжимает руку Сайфы. Мы обходим комнату, зная, что рано или поздно должны найти выход. По крайней мере, мы обе дышим нормально, и моё сердце больше не пытается взорваться.

Вертикальная щель в камне шириной не больше моего мизинца заставляет меня остановиться. Я отпускаю руку Сайфы и налегаю на камень рядом со стыком. С некоторым усилием он поддается. Лунный свет кажется почти ослепительным после кромешной тьмы зала. Мы выходим, одновременно вздыхая с облегчением, и я поспешно закрываю за нами дверь. Она почти бесшовно сливается с кирпичом и строительным раствором стены. Тайный выход.

Мои руки сжимаются в кулаки. Инквизиторы готовы были оставить нас блуждать в той комнате всю ночь, запутавшимися в сети из концентрированного драконьего яда, обезумевшими от страха. Говорят, Созывы созданы, чтобы проверить наши пределы. Но теперь я еще больше уверена: их цель — сломать нас.

Я не могу сдержать дрожь, пробегающую по телу при мысли о том, что ждет нас дальше.

Глава 18

— Никогда не думала, что буду так рада… — Сайфа оглядывается и кривится, — …оказаться в очередном темном коридоре.

— По крайней мере, здесь есть свеча. — Я указываю на бра в узком проходе.

— Вершина роскоши. — Сайфа картинно изображает обморок, и я подавляю смешок, который кажется здесь совершенно неуместным, но таким желанным.

Я прислоняюсь к стене и жадно хватаю ртом воздух, полностью выдыхаю и повторяю снова. Скорее всего, в этом узком лазе нет ловушек, раз уж они не планировали, что мы его найдем, но мои мысли сейчас далеко не об этом.

— Ты была великолепна там, внутри. — Она прислоняется к стене рядом со мной, тоже переводя дыхание. Когда я в ответ лишь сверлю взглядом пол, она меняет позу, наклоняя голову, чтобы поймать мой взгляд. — Что не так?

— Я оцепенела. — Я не могу сдержать прилив разочарования и беспомощности, который сопровождает эти слова. Хочется кричать. — Дважды.

— Изола…

— Вчера ночью это тоже случилось.

Подруга отстраняется от стены, встает прямо передо мной, хватает за плечи и слегка встряхивает. — Ты справилась. Ты та, кто вывела нас оттуда. Точно так же, как вчера помогла Лукану. Верно?

Чувство собственной никчемности висит над моим затылком, точно топор. — Тогда я тоже оцепенела. Ему пришлось мне помогать. И если бы не ты в этот раз, кто знает, сколько бы я еще торчала там, уставившись на иллюзию дракона на ватных ногах.

— Эй, эй. Ты отключила те сигилы. Я их даже не видела. Прекрати эту чепуху. Ты — та самая Изола, которая вломилась в библиотеку Крида, чтобы найти в Стене древние башни и забраться на них ради проверки своей храбрости. Которая противостоит викарию при любой возможности. Которая — Возрождённая Валора.

Она не понимает — потому что я никогда не доверяла свой секрет никому, даже лучшей подруге. Но если нас обеих запрут в испытаниях, подобных последнему, где ей придется на меня рассчитывать… она заслуживает позорной правды.

— Которая даже взглянуть на дракона не может, чтобы всё тело не сковало, не говоря уже о том, чтобы сражаться с ним. — Я наконец встречаю её взгляд. Сайфа приоткрывает рот. И меня уже заранее раздавливает её разочарование.

— Позавчера мне пришлось тебя удерживать, чтобы ты не бросилась на дракона, — шепчет она. Истина, о которой она хотела спросить еще в наш первый день, снова всплывает в её памяти.

— Нет, не пришлось. — Вкус отвращения и ненависти к себе горче, чем слабый запах драконьей кислоты, всё еще цепляющийся за мою одежду. Селесты — единственная семья, которая была добра ко мне, а я им лгала. — Ты меня не удерживала. Я застыла от ужаса. Ты знаешь, что я сбежала после того, как дракон сдох; я бежала не потому, что почувствовала зов Эфиросвета и жажду убийства. Я бежала из-за мамы, и мне было чертовски страшно всё это время, хотя он был мертв. Я не герой… Прости, что не сказала тебе.

Мои плечи поникают.

Когда подруга просто смотрит на меня, я спешу объяснить: — Каждый раз, когда я застываю… я думаю, что справлюсь, что в следующий раз всё будет нормально. Но каждый раз, когда я вижу одного из них, я снова становлюсь той напуганной девчонкой на крыше. Каждый раз, когда я вижу этих монстров, я чувствую коготь того, что пытался меня убить — как он пробивает кожу и грудину, тянется к моему сердцу, словно хочет поиграть с ним перед тем, как прикончить.

Пока я говорю, шрам начинает ныть. Он беспокоил меня с тех пор, как мы вошли в монастырь, но сейчас дискомфорт и зуд переросли в пульсирующую боль, настолько невыносимую, что я не могу перестать его растирать.

Выражение лица Сайфы смягчается. Её ладони скользят вниз по моим рукам, пальцы переплетаются с моими. — И всё же ты его убила. В тот день, даже когда ты была маленькой и до смерти напуганной, ты убила дракона. Та девчонка, без подготовки, без пафосных сигилов и арбалетов.

— Но я даже не знаю, как я это сделала, — шепчу я. Я даже не знаю, какую силу использовала.

— Это неважно. Ты сделала это. Ты. И твои глаза — тому доказательство. — Она отстраняется. Я в шоке от того, что она не убегает и не орет на меня. — Почему ты не говорила мне всё это раньше?

— Я… я не хотела тебя разочаровывать, — признаюсь я.

Она бледнеет. — Пожалуй, это самая оскорбительная вещь, которую ты мне когда-либо говорила.

— Что? — Я прокручиваю слова в голове, пытаясь понять, почему.

— Ты думаешь, наша дружба настолько слабая? — Она ухмыляется. В её глазах возвращается озорной огонек. Его не подточить даже комнате, полной паров зеленого дракона. — Я не брошу тебя, Изола. Ты блестящая. И ты моя лучшая подруга.

— Даже если я трусиха?

— Ты — один из самых смелых людей, которых я знаю. — В её голосе нет ни тени сомнения. — Храбрость — это не когда ты легко щелкаешь задачки. Это когда ты идешь навстречу тому, что тебя пугает, и делаешь это вопреки всему.

У меня щиплет в глазах, и я опускаю взгляд. Она слишком добра ко мне. — Я могу стать для тебя обузой здесь.

— В кои-то веки я могу с уверенностью сказать: ты не так уж уникальна, Изола. В Вингуарде драконов боятся почти все.

— Но…

— И кроме того, я знаю, как мы поможем тебе с этим справиться.

— Да? — Сомневаюсь, что она может придумать что-то, чего я не пробовала, но сейчас я приму любой совет.

— Став Рыцарями Милосердия.

Во мне пузырится смех — короткий, тихий, но искренний. Если бы Стену строили на воле Сайфы, ей бы никогда не потребовался ремонт. — Ладно.

— Вот и славно, раз уж мы это уладили… — Она обрывает себя, глядя на меня уголком глаза. — У тебя ведь нет больше ничего такого, что ты собиралась мне рассказать?

Я открываю рот и почти признаюсь в своем самом глубоком страхе. Что я, возможно, проклята. Но я молчу. Если я её и предам в конце концов… то хотя бы проживу эти последние дни её подругой. Это эгоистично, но я считаю это своим предсмертным желанием, если всё подтвердится.

Но я еще не изменилась. Даже после этой ночи. Может, я и правда не проклята.

— Совсем ничего. — Несмотря на попытку быть оптимисткой, слова на вкус как пепел. Перед глазами стоит лицо матери — панический страх, когда я спросила её о проклятии.

— Хорошо. Теперь давай попробуем найти дорогу назад.

Я не возражаю, и мы начинаем идти в том направлении, которое кажется нам «верхом».

— Как думаешь, где мы? — спрашивает Сайфа.

— Не знаю, может…

Мы слышим голоса одновременно. Мы обе бросаемся к стене, но приглушенные звуки не меняются. Мы осмеливаемся двигаться дальше, медленно, инстинктивно пригнувшись. Путь наверх только один, и мы рискнем встречей с тем, кто за поворотом, потому что возвращаться туда мы точно не собираемся.

За следующим углом оранжевая полоска под дверью кажется почти ослепительной. Здесь узкий проход заканчивается. И за этой дверью слышны голоса.

Я переглядываюсь с Сайфой. Она ободряюще кивает. Мы подкрадываемся вплотную, чтобы слушать через толстое дерево.

— …слишком рано. Нам нужно больше испытаний для всех вместе. Давить на них группой, чтобы отсеять перспективных — искать любые признаки слабости, которые можно списать на проклятие. Большие испытания дадут отличную возможность для этого. — Это та женщина, которая оставила меня на крыше прошлой ночью. Судя по тону, она здесь действительно главная. — Жду план первого испытания к рассвету.

— А это не могла быть ложная тревога, прелат? — спрашивает один из инквизиторов.

— Нет, сигнализатор драконьего проклятия создал сам старший курат Кассин Таз.

Отец? Холод пробегает по мне от макушки до пят.

— Мы можем запустить его снова?

— К сожалению, прототип был нестабилен и сломался под нагрузкой. Кассин говорит, что нужных материалов для ремонта не будет еще несколько месяцев.

Сломался? Изобретения моего отца не ломаются. Если только его не заставили делать это в спешке? И даже тогда… Эта мысль сидит во мне, как ботинок не на ту ногу. Что-то здесь не так.

— Даже если бы мы могли его починить, он потребляет слишком много Эфиросвета, — продолжает прелат. — Крид не хочет, чтобы мы так нагружали Источник. Кроме того, нам не нужен никакой сигнализатор. У нас есть старые добрые методы, которые веками использовались в Трибунале. Вы все видели это, когда суппликанты впервые собрались. Сигнал был четким… — Она делает паузу, прежде чем подтвердить правду, которая ворочается у меня в животе. — Как минимум один из суппликантов в этом году проклят.

Глава 19

Мы с Сайфой тихо отстраняемся от двери и обмениваемся взглядом, в котором зашифрована тысяча слов, хотя обе держим рты на замке, чтобы ни одно не сорвалось с губ. И всё же наши встревоженные лица говорят сами за себя.

Как минимум один из суппликантов в этом году проклят.

Эта фраза будет преследовать меня всё оставшееся здесь время. Она уже пожирает мои мысли, пока мы крадемся прочь. Она подтачивает мой пустой оптимизм и ложные надежды. Отойдя подальше, мы прибавляем шаг; нам приходится возвращаться назад, надеясь, что мы пропустили какой-то путь.

Как раз за поворотом от того места, где мы начали — но, само собой, в противоположной стороне от той, куда мы пошли сначала, — обнаруживается дверь с рычагом, вмонтированным в стену сбоку. Я скашиваю глаза на Сайфу. Она качает плечами. Вряд ли у нас есть выбор — уверена, мы обе думаем об одном и том же. Она тянет рычаг, и мы замираем в ожидании.

Дверь отъезжает в сторону, втягиваясь в стену, и мы выходим на знакомую лестницу. Стоит Сайфе отпустить рычаг, как шестерни начинают вращаться, и дверь с дрожью возвращается на место. Сайфа успевает проскочить боком в последний момент, прежде чем проход герметично закрывается.

— Тайный ход… — шепчет она, едва слышно.

Теперь дверной проем — не более чем высокая картина на лестничной площадке.

— Должно быть, их тут много. Помнишь, викарий говорил, что за нами могут наблюдать, даже если мы никого не видим? — Я провожу пальцами по раме, ища механизм, который открывает дверь с этой стороны. Что бы это ни было, оно не бросается в глаза, и Сайфа прерывает мои поиски. Я неохотно соглашаюсь, что нам лучше уйти, пока инквизиторы не заметили, где мы оказались.

Возможно, нам удалось обвести их вокруг пальца. Для них мы всё ещё спотыкаемся в той темной комнате, срывая голоса в крике. А значит, у нас есть шанс добраться до оранжереи прежде, чем они успеют снова загнать нас в тот жуткий подвал. Или того хуже.

Ледяной озноб сковывает позвоночник, когда мы выходим в знакомую оранжерею. Её пышная зелень и мягкий, рассеянный лунный свет кажутся неуместными на фоне страха, пульсирующего в моих венах. Один из нас проклят. Это единственная мысль, которая крутится в голове. Снова, и снова, и снова…

— Думаешь, здесь мы будем в безопасности? — спрашивает Сайфа, поглядывая на стены.

— Не думаю, что мы в «безопасности» хоть где-то. Но иногда нужно притвориться, что монстров не существует, чтобы просто уснуть. — Я звучу храбрее, чем чувствую себя на самом деле. Я веду нас вглубь, затаив дыхание открываю дверь сарая. Всё выглядит так же, как вчера: горшки и полки кажутся нетронутыми.

— Сомневаюсь, что кто-то из нас сегодня уснет. — Сайфа заходит внутрь, доходит до самого конца и с тяжелым вздохом опускается на пол.

Мой взгляд мечется от маленького столика к мешкам с удобрениями и инструментам для копки. Я надеялась, что та миска, в которой Лукан смешивал припарку, всё еще здесь. Но её нет. Он забрал её с собой, когда пошел стирать остальные сигилы? Прибрал за собой, чтобы никто другой не воспользовался? Или её унес инквизитор?

Я осознаю, что понятия не имею, что случилось с Луканом после того, как я ушла, и от этой мысли внутри что-то неуютно ворочается. Я провела весь день в комнате Сайфы и вышла только с наступлением темноты. Достал ли он ключ? Что, если инквизиторы схватили его? Или того хуже?

Нет, я не собираюсь о нем беспокоиться. Я представляю, как он преспокойно ушел, сдав меня инквизиторам и глазом не моргнув, а потом специально лишил меня любого преимущества, которое я могла получить. Какое бы сострадание я ни испытывала к нему раньше, оно испаряется, как вода с раскаленных камней.

Я устраиваюсь рядом с Сайфой, и она прижимается плечом к моему.

— Тот проход… Думаешь, мы должны были его найти? — Её голос — почти шепот, и то, как она спрашивает, говорит мне: она уже знает ответ.

— Нет, ни в коем случае. — Хотя в оранжерее влажно и густо пахнет сырой землей, мне всё равно холодно. Вонь кислоты зеленого дракона въелась мне в нос.

— Наверняка таких ходов еще полно, — размышляет она.

— Наверное. Всё это место вдруг стало похоже на игровую доску, а мы на ней — фигуры.

— Ага, только вот доска меняется, когда им вздумается.

Это заставляет меня вспомнить разные рычаги и засовы, которые проектировал мой отец. Шкатулки с секретными отделениями, которыми он удивлял меня на дни рождения. Крошечные головоломки, которые он давал мне «просто посмотреть», разберусь ли я.

Ты тренировал меня уже тогда? Мне бы хотелось спросить его об этом. Еще один вопрос в копилку на случай, если я выберусь отсюда. Думаю, нам будет о чем поговорить, когда всё закончится. Если я выберусь…

Тишина становится тяжелой. Я знаю, к чему возвращаются наши мысли. К той единственной вещи, которая не даст нам спать всю ночь, заставляя заигрывать с худшими кошмарами и страхами.

— Как думаешь, кто это? — шепотом спрашивает она. — Отец говорил мне, что проклятые встречаются невероятно редко.

— Не знаю. — Я закидываю голову, прижимаясь затылком к прохладному камню, и смотрю на террасные сады. — Надеюсь, Лукан.

— Ты его и правда не выносишь, да?

— А ты меня винишь? — Я приподнимаю плечо, хотя часть меня уже жалеет о сказанном. Он не виноват, что он такой, — говорит одна моя половина. О, Валор, благослови, хватит искать ему оправдания! — восстает против него другая.

— Кажется, он был довольно мил с тобой.

Я не отвечаю, слишком занятая мысленным спором с самой собой из-за какого-то парня. Полная трата душевных сил.

— Спорим, ты могла бы его перетянуть на нашу сторону, — продолжает Сайфа. — Пофлиртуй с ним, пока он не станет как пластилин в твоих руках.

— Сайфа. Фу. — Я повторяю свои слова, и она смеется. Смех тонкий и какой-то пустой. Но искренний.

— Я просто говорю, что нам здесь не помешает любая помощь. — Голос Сайфы звучит неопределенно.

— Да… — Я замолкаю. Больше из меня не вытянуть ни слова. Сейчас в моей голове крутится только одна мысль.

Это я. Проклятая — это я.

Глава 20

Не знаю как, но в конце концов я, должно быть, заснула, потому что Сайфа будит меня, легонько встряхнув. Сквозь окна льется солнечный свет, и я испускаю долгий вздох. Мы пережили еще одну ночь.

Я всматриваюсь в тусклый свет оранжереи, заставляя себя сохранять бдительность. Мы здесь по-прежнему одни, так что сейчас, должно быть, совсем рано. Другие суппликанты еще не бродят по залам, занятые чем придется.

— Этим утром я съем всё, что дадут в рефектории, а потом возьму добавку. — Сайфа потягивается и протягивает мне руку, помогая подняться. — А потом мы найдем тебе ключ.

Я не могу не согласиться. Но когда мы уже собираемся уходить, мое внимание привлекает маленькое скопление красных пушистых бутонов. Крошечное растение счастливо растет в горшке на верхней полке.

— Что это? — Сайфа тоже останавливается.

— Да быть не может… — бормочу я.

— Что? — Она моргает.

Я подхожу к горшку. Он стоит чуть не в ряд с остальными. Будто кто-то передвинул его совсем недавно. Я поднимаю его, и — конечно же — под ним обнаруживается сияющий ключ.

— О, Валор, благослови. — Сайфа тихо ругается. — Как мы это пропустили?

Этот цветок — скорее даже сорняк — называется «дыхание дракона». Он растет в расщелинах камней у Стены. Мы вырываем его и сжигаем, потому что он ядовит. В Вингуарде почти всё, в чьем названии есть слово «дракон», пытается тебя прикончить.

— Клянусь, я обыскала эту оранжерею сверху донизу в первый же день, — ворчу я.

— Не удивлюсь, если инквизиторы подбросили его позже. — Тон Сайфы такой же кислый, как и мой.

— Это место просто отстой.

— Ну, по крайней мере, одно дело на сегодня сделано. — Сайфа пытается отмахнуться от этой ситуации.

Мне хочется разбить горшок о стену, но вместо этого я осторожно ставлю его на место и забираю ключ.

— Пошли за едой… и постарайся не выглядеть по пути так, будто хочешь совершить массовое убийство? — предлагает она с подмигиванием.

Я выдавливаю улыбку. — Так лучше?

— Как-то даже хуже. — Она смеется; смех немного натянутый, но всё же искренний. Я невольно присоединяюсь к ней. Если я не буду смеяться, это место заставит меня рыдать.

Рефекторий соединен с центральным атриумом короткой лестницей, ведущей вниз. Проходя мимо гобеленов с драконами, я снова гневно вспоминаю о Лукане. По пути мы останавливаемся, чтобы обменять мой ключ у инквизитора на ключ от комнаты напротив Сайфы на четвертом этаже.

К тому времени, как мы добираемся до рефектория, остальные суппликанты уже по большей части расселись. Здесь семь круглых столов, каждый на восемь мест — на три стола больше, чем необходимо. Мой первоначальный подсчет суппликантов разошелся с реальностью всего на два человека. Интересно, в монастыре всегда столько столов или их расставили специально, чтобы не каждый был заполнен? Чтобы люди могли выбирать, с кем сидеть — с кем вступать в союз.

Похоже, фракции уже формируются. Синдел «верховодит» группой из четырех человек. Когда я вхожу, она выпрямляется.

— Выглядишь паршиво. Тяжелая ночь? — Она пытается выставить это как заботу.

Я вижу её насквозь. — Так выглядит тот, кто провел ночь в охоте за знаниями и навыками, Синдел. Но спасибо, что спросила.

Я отворачиваюсь, осматривая зал. Но замечаю парня, идущего прямо на меня, лишь в последнюю секунду. Пытаюсь уклониться, но, клянусь, он врезается в меня намеренно, задевая плечом. Я едва не получаю целую миску горячего рагу на свою рубашку. Никогда не думала, что тренировки викария пригодятся, чтобы уворачиваться от еды.

— Смотри, куда прешь! — Знакомые светло-карие глаза встречаются с моими. Бендж, жутковатый двойник Лукана из свиты Синдел.

— Прости, — бормочу я и широко обхожу разлитый суп.

— Почему ты перед ним извиняешься? — вмешивается Сайфа. — Он врезался в тебя нарочно.

— С чего бы мне это делать? — Бендж даже не пытается скрыть улыбку, чтобы не выглядеть виноватым. — Теперь мой суп на полу. Полагаю, мне придется забрать твою порцию.

— Ладно, — вздыхаю я, совершенно не желая связываться с этим после последних двух ночей.

— Нет, не ладно. — Сайфа делает еще шаг, вставая почти грудь в грудь с Бенджем. — Ты не будешь врезаться в нее, а потом забирать её еду.

— По-моему, это справедливо, раз Бендж лишился своей из-за нее, — подает голос Синдел, не вставая из-за стола. Ну еще бы.

— Всё нормально, Сайфа, пусть забирает мою.

Подруга ворчит всё то время, пока он идет за новой порцией, но больше не спорит. По этому я понимаю, что она тоже измотана. Пока Сайфа берет свою миску, я сканирую комнату в поисках знакомой высокой фигуры. Не обнаружив Лукана, я притворяюсь, что сдавливание в груди никак не связано с мыслями о том, выжил ли он этой ночью.

Сайфа отходит от общих подносов, когда я чувствую на себе чей-то взгляд. Я демонстративно игнорирую Лукана и накатывающее облегчение. Мне нельзя давать слабину перед этим парнем. Каждый раз, когда я хоть немного открываюсь, он напоминает мне, что предаст меня, если придется. Есть у него выбор или нет — неважно; быть уязвимой рядом с ним опасно.

Но всё же… я рада, что он в порядке.

Я выбираю стол наугад и в итоге сажусь рядом с парнем, у которого один глаз голубой, а другой карий. Странно видеть человека с разным цветом глаз, когда один из них не золотой. Сайфа садится напротив него и пододвигает свой поднос так, чтобы он был между нами. Я не отказываюсь и съедаю несколько ложек грибного супа.

— Хоровин Каэль, — представляется он. — И я знаю, кто вы обе, это очевидно.

Я откусываю кусок яичницы. — Откуда ты?

— Андеркраст, второй уровень.

Я замираю с ложкой в воздухе. — Андеркраст?

— Ты так это говоришь, будто я тут какой-то особенный. — Он смеется. Это теплый, утробный смех.

— Я редко встречаю людей из Андеркраста. — Хотя перемещение между верхней и нижней половинами Вингуарда свободно, горожане редко пересекают эту границу. Те, кто живет внизу, делают это, чтобы не видеть неба. А те, кто живет наверху, считают тихим позором отступление в глубины. Мы лишились стольких земель, что мало кто может вынести мысль о сдаче еще хоть клочка.

— Я тоже, — добавляет Сайфа.

— Мы впятером оттуда. — Он указывает на людей, которые сидели за его столом, когда мы пришли, и представляет каждого. Значит, вот какую группу он формирует… Что ж, хорошо, что они позволили нам присоединиться. — Перед вами все восемнадцатилетние этого года, собранные из города под городом.

— Всего пятеро? — Это меня удивляет, учитывая, сколько женщин уходят в Андеркраст на время беременности — единственный случай, когда это не осуждается живущими на поверхности.

Я не могу представить, что у меня будет ребенок. Отчасти потому, что никогда не была уверена, проживу ли достаточно долго — из-за проклятия, нападения дракона или какой-нибудь другой жути, которая случится со мной из-за того, что я на самом деле не Возрождённая Валора. Но еще и потому, что трудно представить, как приводить новую жизнь в этот мир.

— Большинство в Андеркрасте хотят, чтобы их дети росли под солнцем, — говорит Хоровин.

— Думают, это сделает их храбрее, — добавляет Йенни, девушка с толстой темной косой.

— Ты впервые видишь солнце? — спрашивает Сайфа. Надеюсь, этот вопрос её не обидит… потому что мне тоже чертовски интересно.

Хоровин кивает. — Мой первый раз на поверхности. Хотя я много изучал её по книгам.

Остальные тоже кивают.

Парень по имени Ульвен говорит: — Я поднимался однажды. Но только в полдень, чтобы избежать встречи с драконами. Для меня тут слишком ярко. — Глядя на его мертвенно-бледную кожу, я его не виню. Он даже бледнее меня, а моя кожа, кажется, иногда готова сгореть от одной мысли о солнце. — Я буду очень рад возделывать ферму при свете Источника, когда всё это закончится.

Мысль о том, что кто-то может прожить всю жизнь и ни разу не услышать колокола… Никогда не знать ужаса драконьей атаки… Это так странно. Эти люди могли бы с тем же успехом быть из другого мира.

У меня тысяча вопросов, которые я хочу задать, но случая не выпадает. Внимание всех присутствующих внезапно приковывается к входу в рефекторий. Я следую за их изумленными взглядами.

Викарий Дариус ловит мой взгляд и улыбается.

Глава 21

На мгновение мне кажется, что викарий сейчас вызовет меня. Его взгляд задерживается на мне — всего на секунду дольше необходимого.

Но как раз в тот миг, когда я внутренне сжимаюсь — готовясь к чему угодно, — он меняет позу. Его глаза обводят комнату. Синдел едва не вскакивает со стула, когда его внимание на миг переключается на неё.

— Суппликанты, будущее Вингуарда, следуйте за мной в зал капитула. — Викарий разворачивается на каблуках и выходит; кроваво-красные одежды развеваются за его спиной.

Синдел вскакивает первой. Её новоиспеченная группа подпевал спешит за ней, едва поспевая, пока та шагает к двери. Остальные двигаются куда медленнее, запихивая в рот последние куски еды.

На выходе я пытаюсь прочувствовать, как другие суппликанты относятся к викарию. Несколько человек выглядят довольными и охотно идут следом — хотя и без того рвения, что демонстрирует Синдел со своими прихвостнями. Кто-то тащится нехотя, но большинство кажутся равнодушными.

Викарий упоминал, что, пока мы здесь, будут лекции, но я не придавала этому значения. Инквизиторы и так обеспечили меня делами. В животе завязывается узел: я понимаю, что их тесты и испытания только начинаются. Особенно теперь, когда у них есть доказательство того, что один из нас проклят.

Я отгоняю эту мысль, когда мы проходим мимо драконьих гобеленов в атриуме. Невозможно игнорировать их безжизненные глаза, которые обвиняюще смотрят на меня с каждым безупречным стежком. Даже если автоматоны за ними отключены, само знание о том, что они там, и что знающему нужные сигилы человеку достаточно лишь мгновения, чтобы снова их вооружить, держит меня в напряжении.

Лукан пристраивается справа от меня, совершенно бесшумно, будто так и должно быть. Я бросаю на него настороженный взгляд искоса. Сайфа слева делает то же самое, наклоняясь вперед, чтобы поймать его взгляд.

— Уверен, викарий захочет увидеть, что я должным образом присматриваю за тобой, — говорит он.

— Как ты «присматривал» за мной, когда поспешил доложить инквизиторам, что это я схватилась за огонь и не обгорела?

— Изола, у них есть глаза. — Он подавляет желание закатить свои.

— Или ты хотел убедиться, что у тебя будет время испортить остальные сигилы, чтобы я не смогла их активировать, — шепчу я себе под нос, оставляя на волю судьбы — услышит он или нет.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь. — Слух у него лучше, чем я думала. Полезно знать.

— Неужели? — парирую я, вызывая его своим тоном снова всё отрицать.

— Всё, что я помню, это как помогал подлатать тебя после ранения. И, возможно, спас тебе жизнь. Как минимум однажды. — Он косится на меня. Его губы сжаты в жесткую линию раздражения, будто он борется с собой, чтобы не наговорить лишнего. Но в его глазах — сплошное предостережение. «Поговорим позже», — кажется, я читаю это в его взгляде. Но, возможно, мне просто мерещится.

— Представления не имею, что ты имеешь в виду, — говорю я и на этом заканчиваю, по крайней мере сейчас, надеясь, что я права и это не последнее слово в нашем споре.

Зал капитула находится в конце крытой галереи. Он не слишком большой, но пропитан атмосферой важности, которая заставляет нашу небольшую группу притихнуть, когда мы входим внутрь. Каменные стены уходят вверх на три этажа, к высокому потолку, подпираемому толстыми деревянными балками. В центре на цепях висит железная люстра, гудящая от Эфиросвета, который заливает комнату теплым сиянием. Напротив входа, за кафедрой, полукругом развешаны пять гобеленов. Хотя я никогда не видела именно этих работ, я узнаю их содержание — каждый гобелен несет в себе символику, представляющую пять догматов Крида.

Первый — морда дракона, появляющаяся из густых облаков, символизирующая Скверну: Драконы — враги жизни.

Второй — вертикальный меч с драконом, обвившимся вокруг эфеса, точно такой же, как носят Рыцари Милосердия, изображающий легендарный клинок Валора: Милосердие даруется мечом.

На третьем изображен вихрь, олицетворяющий Эфиросвет, с которого капают звезды: Эфиросвет священен.

На четвертом — свиток в сжатом кулаке: Крид есть абсолютная истина.

На пятом — бронированный шлем с драконьими крыльями, растущими от висков, без владельца. Этот стиль давно вышел из употребления и отличается от того, что носят нынешние Рыцари Милосердия: В жертве сокрыта доблесть.

Пять догматов, которые начинаются с врага и заканчиваются спасителем. Каждый раз, когда я вижу эти символы, меня охватывает тревога. Кажется, будто и пустые глаза дракона, и глаза Валора смотрят на меня… и только на меня. Словно оба пытаются заявить на меня права.

Нас ждут несколько рядов каменных скамей, вытертых до гладких выемок бесчисленными суппликантами на протяжении столетий. Всё это смутно напоминает мне Главную часовню Милосердия. Викарий начинает говорить прежде, чем последний из нас успевает сесть — мы занимаем места в центре комнаты, прямо перед задним рядом суппликантов. Зал легко вместил бы вдвое больше людей. Лукан остается справа от меня, Сайфа — слева.

— Кто может сказать мне, почему вы здесь? — Викарий буквально излучает силу.

— Чтобы узнать, не прокляты ли мы, — отвечает кто-то тихим голосом.

— Именно. — Викарий хватается за кафедру, слегка подаваясь вперед. — Скверна может разъедать наши земли, но проклятие — это скверна наших душ. Те, кто несет на себе эту скрытую, зловещую метку, те, кто слаб перед тягой Эфиротени, находятся среди нас — прячутся у всех на виду. Они могут сидеть рядом с вами. Или, быть может, эта тяга живет внутри вас.

Все озираются по сторонам. Я беспокойно ерзаю на скамье.

— Все начинается с бешеного сердцебиения, затем разум теряет устойчивость. Сомнения и страхи растут, пока человечность проклятого пожирается внутренним драконом. Многие даже начинают проявлять сострадание к нашим врагам — потому что эти твари и есть истинная родня проклятых.

— Сострадание? К дракону? — шепчет Сайфа. Её глаза останавливаются на мне. — Вряд ли.

Я отворачиваюсь, машинально потирая грудь.

— Крид, Рыцари Милосердия и каждый из вас несет священный долг — избавить мир от этих чудовищ. Они уничтожают наш Эфиросвет, ослабляя Источник Вингуарда каждый раз, когда кому-то из них удается прорваться за стены. Ибо они несут в себе Эфиротень — топливо Скверны, — и именно поэтому они должны быть убиты, а их туши обработаны должным образом, чтобы зараза не проникла в наш город, а наш Источник не ослаб еще больше.

Сайфа подле меня немного выпрямляется, пока викарий продолжает разглагольствовать о роли Рыцарей Милосердия. Он повторяет, что они — продолжение Крида. Что их милосердие — это святость, почти родственная самому Валору.

При этих словах взгляд викария устремляется на меня, привлекая внимание и всех остальных. Я выпрямляюсь, стараясь выглядеть такой же упоенной, как и прочие. Это стоит мне немалых усилий.

— И это подводит нас к самому священному догмату Крида — к самой сути жизни гражданина Вингуарда: в жертве сокрыта доблесть. — Викарий выходит из-за кафедры. — Выживание требует большего, чем храбрость; оно требует жертвы тех, для кого сама жизнь священна. Отдать себя ради многих. Валор не колебался. Он бесстрашно отправился на битву, чтобы сразить Древнего дракона.

И что это ему дало? В легендах Валора выставляют великим воином, но никто, кажется, не зацикливается на том факте, что Валор ушел убивать Древнего дракона и так и не вернулся. И вот мы здесь, спустя столетия, всё еще с Древним драконом и ордой мелких драконов под его началом, но без легендарного героя.

— Вот почему существует Трибунал — чтобы гарантировать, что вы не представляете риска для города, который вырастил вас и в котором вы останетесь до конца своих дней. И когда вы покинете эти стены, вы будете служить. Но уроки этого места вы сохраните навсегда.

Он делает драматическую паузу, прежде чем продолжить:

— Мы — последний заслон на пути Скверны. Мы — единственное, что стоит между миром и драконами. Мы — последние хранители Эфиросвета. Любые души за этими стенами рассеяны и обречены в этой пустоши.

Когда я была маленькой, я представляла, как могут выглядеть те, кто живет за стенами. Мама говорила о них совсем иначе, чем Крид — она говорила, что если другие люди выжили, то они такие же, как мы. Находчивые и решительные.

Однажды, в первый год после того как мои глаза стали золотыми, я спросила о них викария Дариуса, и он показал мне рисунок в книге. Каждый штрих пера очерчивал несчастные души, изуродованные Скверной и Эфиротенью. Из их рук росли когти. Части плоти были покрыты чешуей. Сломанные крылья торчали из спин под странными углами, словно у какого-то нечестивого порождения союза человека и дракона.

Что бы там ни было на самом деле, оно давно мертво. Скверна распространилась слишком широко, а Эфиросвет стал слишком слабым, чтобы за пределами Вингуарда могли уцелеть хоть какие-то очаги жизни. Мы — всё, что осталось, и именно поэтому мы должны сражаться за свой дом сильнее, чем когда-либо.

Словно подслушав мои мысли, викарий заканчивает:

— Мы — маяк того, чем всё могло бы стать. Мы — последняя надежда всего человечества.

Синдел вскакивает, неистово аплодируя. Остальные вокруг неё делают то же самое. Многие суппликанты в почтении склоняют головы, прося благословения на силу и исполнение долга. Даже те, кто при входе выглядел слегка скептично, теперь кажутся… смелее. Увереннее. Словно после нескольких убедительных слов они готовы отдать свои жизни за викария.

— Надо отдать ему должное… Он умеет завести толпу, — тихо говорит Сайфа.

— Обычная храмовая жвачка. — Я не рискую говорить ничего против викария в такой публичной обстановке — особенно рядом с Луканом, чей взгляд я чувствую на себе.

Сайфа пожимает плечами и встает, потягиваясь.

— После этого мне захотелось потренироваться.

Меньше всего на свете мне сейчас хочется идти в тренировочные залы. Всё тело до сих пор ноет, спина в ужасном состоянии. Но вместо этого я говорю:

— Конечно.

— Изола, можно тебя на минуту? — спрашивает Лукан. Когда Сайфа задерживается, он добавляет: — Наедине.

— Встретимся там? — говорю я ей.

Сайфа широко ухмыляется:

— До встречи. Или нет. Если задержишься, сама понимаешь.

Я стону от её очевидной попытки заставить меня «обработать» Лукана в интересах нашего отряда и повторяю:

— Скоро встретимся.

Но она уже развернулась и ушла, прежде чем я закончила фразу. Я вздыхаю. Она может быть моей лучшей подругой, но иногда мне хочется её придушить.

Я смотрю на Лукана, но он не делает попытки встать. Я закатываю глаза и сажусь на скамью верхом, лицом к нему. Теперь остались только мы вдвоем и тяжелая тишина. Совсем одни в этом огромном зале, который вдруг стал казаться слишком тесным.

Я пытаюсь игнорировать комок страха, растущий в животе, пока он держит мой взгляд. Ему есть что сказать, и почему-то я боюсь этих слов больше, чем дракона.

Глава 22

Лукан поворачивается ко мне на скамье и протягивает руку ладонью вверх. — Дай мне руку.

Я слегка отклоняюсь назад, инстинктивно увеличивая дистанцию, как только он просит меня подойти ближе. — Зачем?

— Увидишь.

Ну да, «убедительный» аргумент. — Сначала скажи, чего ты хочешь.

Он держит мой взгляд, всё еще протягивая руку, и я вдруг остро осознаю, как близко мы сейчас друг к другу. Я никогда раньше не замечала едва уловимый, темно-зеленый оттенок вокруг его зрачков или то, какими чернильно-черными кажутся его ресницы. Я каменею. С чего это я разглядываю его ресницы?

— Что, по-твоему, я собираюсь с тобой сделать? — Он говорит тихо, чтобы голос не гулял эхом по кавернозному залу, но это лишь подчеркивает насмешливые нотки в его тоне.

Правда в том, что я понятия не имею, что он сделает — и не знаю, почему медлю. Возможно, потому что он попросил. Во все остальные разы, когда мы касались друг друга, это было продиктовано неизбежностью: тренировка в Главной часовне или та ночь, когда я была ранена. Но сейчас, здесь… всё иначе. Опасно, что ли. И я не могу понять, почему. Его присутствие заставляет меня нервничать, каждый нерв вибрирует от энергии, несмотря на мою усталость.

— Ну?

— Это не какая-нибудь уловка, которую ты обернешь против меня? — Вопрос звучит куда более уязвимо, чем мне хотелось бы.

— Нет, клянусь.

Я еще мгновение смотрю на его открытую ладонь, а затем вкладываю свою руку в его. Пальцы Лукана медленно смыкаются на моих — теплые, крепкие, — будто он наслаждается самим этим движением. Другую руку он прижимает к своей груди. Сперва я думаю, что он передразнивает мой жест, когда я растираю свой шрам, и уже почти вырываю руку. Но тут поток Эфиросвета поднимается вокруг его ладони.

Воздух между нами гудит.

Он светится.

Не от света люстры над головой, а от чистой энергии, которая собирается вокруг него. Я ахаю, когда слабая дымка разматывается, точно лента. Она окружает его, искры мерцают. Я никогда не видела ничего подобного. Ничего более прекрасного, и на мгновение я забываю, как дышать.

Я умела чувствовать Эфиросвет, видеть, во что он превращается при призыве, но единственный по-настоящему видимый Эфиросвет, известный человечеству, — это сам Источник: там столько мощи, что она освещает Андеркраст. Но энергия никогда не бывает видимой, кроме тех случаев, когда она проявляется через сигил артифактора в виде огня, молнии, льда или ядовитого газа. А это — нечто совсем иное. Будто мне позволили мельком взглянуть на потоки жизни и магии, кружащиеся вокруг него. Словно я вижу нити самого Источника.

Оранжево-золотой Эфиросвет струится, как вода из горячих источников, что поднимается по трубам из глубин Андеркраста. Он впитывается в мою кожу, снимая напряжение с мышц, заживляя синяки, о которых я даже не подозревала. Я не вижу свою спину, но чувствую, как раны разглаживаются. А затем вся боль исчезает без следа — я исцелена.

Всё это время я не могу оторвать глаз от него. Он… потрясающий. Эфиросвет подчеркивает четкую линию его челюсти и бросает подвижные тени на щеки. Лукан пристально смотрит на меня, но в его взгляде больше нежности, чем я когда-либо видела. Золото в его карих глазах, кажется, сияет. Когда магия отпускает, его внимание переключается с моего лица на наши сцепленные руки.

На одно дыхание мы оба замолкаем. Эфиросвет рассеивается в воздухе, как звездная пыль, полностью исчезая из виду, словно искры на ветру. Я даже чувствую слабый запах серы.

Ты тоже видел Эфиросвет? Вопрос жжет язык, но я не нахожу в себе сил его задать. Если я привлеку к этому внимание, это выдаст, что во мне есть что-то особенное — это можно было бы списать на статус Возрожденной Валоры. Но здесь, внутри этих стен, это также могут использовать против меня как признак проклятия.

Я не могу так рисковать, особенно с ним. Лукан продолжает смотреть на меня. Я держу его взгляд, затаив дыхание, решив не заговаривать первой. Золотистые искорки всё еще пляшут в его глазах, и никогда еще они не выглядели так красиво.

— Теперь можешь меня отпустить. — Его голос — едва слышный шепот, но он не теряет своей игривой дерзости.

Я и не заметила, как крепко вцепилась в его пальцы. Я быстро отдергиваю руку, и все мысли разом возвращаются в мою черепную коробку.

— Ты использовал сигил, — говорю я, когда ко мне приходит понимание.

— Думаю, слова, которые ты искала, это «спасибо». — Он слегка ухмыляется. Ухмыляется! Лукан, из всех людей — этот «Мистер Сверх-Рассудительность-И-Ничего-Не-Прочтешь» или «Мистер Хмурый-В-Лучшем-Случае» — он ухмыляется мне.

Я игнорирую замечание. — Ты не прошел Золочение. Люди, чья связь с Эфиросветом настолько сильна, что они могут использовать сигилы без Золочения…

— Встречаются крайне редко, — заканчивает он за меня, когда я умолкаю от благоговения.

Я не одна. Это первая мысль, которая проносится в голове. Это не уровень «Возрожденной Валоры», но в нем тоже есть нечто, что делает его особенным. Нечто, что викарий, без сомнения, хотел оставить при себе с того самого момента, как узнал о способностях Лукана. Может, он знал об этом еще тогда, когда объявил Лукана своим сыном. Будто он какой-то мерзкий коллекционер одаренных личностей.

Как и говорила Сайфа — он полезен. Я силой выталкиваю эту мысль на передний план, вытесняя все остальные. Но всё, чего хочет мое сердце — это притянуть его ближе и поговорить… обо всём. Что он чувствует, когда касается Эфиросвета? Когда и как он об этом узнал? Какие еще сигилы он знает, если вообще знает?

— Ты была права. Я действительно возвращался в атриум две ночи назад, но только ради этого сигила. — Он тянет за шнуровку колета, а затем отводит его и свободный ворот рубашки в сторону, обнажая верхнюю часть груди. Я борюсь с румянцем, который мгновенно приливает к щекам при виде его ключиц, и вместо этого сосредотачиваюсь на жирной черной линии, въевшейся в его кожу, как след от чайной кружки — это начало контура артифактора. — Я подумал, что нам это пригодится.

— Нам?

— Считай это моей заявкой. — Он отпускает рубашку, и я ненавижу то, как сильно меня задевает, что ткань снова скрывает его кожу.

— Заявкой на что?

— На роль твоего союзника в Трибунале. — Возможно, дело в остатках Эфиросвета, но его глаза всё еще поблескивают золотом, словно от невольного Золочения.

— Хочешь быть моим союзником, притом что хранишь от меня секреты на каждом шагу? — Я прищуриваюсь, и у него хватает наглости выглядеть забавленным моим раздражением.

— У всех нас есть что скрывать, разве нет? — Он бросает на меня многозначительный, выжидающий взгляд. Он никак не может знать о моих страхах по поводу проклятия, и всё же кажется, что он знает. Я отворачиваюсь.

— А подумать только, четыре дня назад я считала, что ты меня ненавидишь. — Я запускаю руку в свои кудри, не зная, кто меня бесит больше: он или моя реакция на него.

— Никогда не ненавидел, Изола. — Его взгляд смягчается, хотя я не могу сказать почему. В выражении его лица что-то мелькает — что-то похожее на восхищение.

Я кладу обе руки на скамью, подаюсь вперед и смотрю ему прямо в глаза. Пытаюсь разглядеть всё то, о чем он молчит. — Ты не особо старался мне понравиться.

— Ты всё еще из-за дня рождения твоей мамы? — вздыхает он.

— Не только.

— Не то чтобы викарий позволил бы мне запросто проводить время со своей Возрожденной Валорой, пока ты была в часовне.

— Ты мог найти меня за пределами часовни.

— А ты бы мне позволила? — спрашивает он так, будто обдумывал это бесчисленное количество раз. — Будь честной. Мог бы я просто подойти и пригласить тебя провести со мной вечер, а ты бы ответила «да»?

Я скрещиваю руки на груди, вспоминая, с каким упорством я избегала именно его, когда сбегала с тренировок. — Ну, в ту первую ночь здесь ты тоже не был со мной паинькой.

— На нас буквально напали, а ты старательно изображала статую. — Лукан качает головой и снова переводит взгляд на меня. — Если бы ты мне не нравилась, зачем бы я лез из кожи вон, чтобы подлатать тебя тогда или помогать сейчас?

— Ты сделал это ради выгоды, — отрезаю я.

Он смеется, и этот звук заставляет меня едва ли не подпрыгнуть — так громко он отражается от пола и потолка. — Ты поразительно упрямый человек. — Это напоминает мне его слова из первой ночи, и я осознаю то, что почти зацепило меня тогда: он говорит это так, будто это комплимент.

— Научи меня остальным сигилам, которые были в драконах, и я подумаю над этим твоим предложением о «союзе».

— Ты о мне слишком высокого мнения. — Он закатывает глаза, но снова становится серьезным. — Я смог добыть только один в одиночку — и выбрал желтого дракона, надеясь, что это исцеление. Я изрядно пострадал в процессе, так что, к счастью, я не ошибся. Я прятался под желтым драконом до утра. Инквизиторы, должно быть, отключили остальных, пока я спал.

— Тебя спрашивали о том, видел ли ты сигил? — спрашиваю я. Лукан качает головой. — Меня тоже. Значит, они не против того, чтобы мы ими пользовались…

— Верно. У тебя есть тот, что защищает. У меня — тот, что лечит. Отличная команда. Почему бы не работать вместе?

— А как же Сайфа?

— Двое союзников лучше, чем один. Вместе мы сильнее.

Его предложение повисает в воздухе, пока я его обдумываю. Могу ли я ему верить? Другие фракции уже начали формироваться. Нас с Сайфой будет сложнее задавить числом, если нас будет трое.

Она бы уже визжала, заставляя меня согласиться, или умирала бы со смеху, узнай она, что он сам умоляет нас о помощи, а мне даже не пришлось ни разу хлопнуть ресницами.

К счастью, я не Сайфа, и моя осторожность — залог нашей безопасности. — Откуда мне знать, что ты не просил об этом же других? Что ты не играешь со мной?

— Я бы не стал раскрывать свое преимущество кому попало.

Не самый убедительный аргумент… Пока я взвешиваю риск и возможную выгоду, он продолжает: — Возьми время, подумай. Я не собираюсь давить на тебя сейчас, потому что знаю — ты примешь верное решение.

Наглец. — Ладно. — Я встаю и направляюсь к двери.

— Пожалуйста, кстати. — Он заставляет меня обернуться. Самый кончик его рта слегка приподнимается. — За то, что исцелил тебя.

На самом деле я невероятно благодарна — и мне стыдно, что я до сих пор не сказала «спасибо», поэтому я выдавливаю: — Спасибо.

Лукан улыбается, и вся комната будто становится светлее. Снова кажется, что он светится. Но на этот раз никакой магии… он делает это сам по себе.

Я быстро ухожу, пока он не поймал мой завороженный взгляд. Последнее, что мне нужно — это чтобы он решил, будто мне нравится на него смотреть. Но как только я выхожу из зала капитула в галерею, я слышу два голоса, доносящиеся из коридора впереди.

Голоса, которые я знаю слишком хорошо.

Глава 23

Я замечаю Сайфу, которая разговаривает с Синдел, и тут же задаюсь вопросом: «Мне что, сейчас придется разнимать драку?»

Прежде чем я успеваю подойти и выяснить всё самой, Синдел замечает меня, вздергивает подбородок и уходит. Сайфа разворачивается и направляется ко мне.

— Ну-у… — тянет она, многозначительно поигрывая бровями в тон насмешливой улыбке. — О чем вы там шептались с Луканом?

— Сначала ты, — говорю я, кивая в сторону, куда убралась Синдел. — О чем вы говорили?

Улыбка Сайфы тускнеет. — О, я просто отвела её в сторонку, чтобы прояснить: если она еще раз рискнет пойти на тебя — или подошлет своих прихвостней, — ей придется иметь дело не только с моими словами. И я умею бить куда больнее, чем она и её жалкие лакеи могут себе представить.

— Бендж не был такой уж большой проблемой.

— Не был, но ты же знаешь Синдел. Она из чего угодно сделает проблему. — Серьезное выражение лица Сайфы смягчается, на губах играет легкая усмешка. — И ты знаешь меня. Я становлюсь злой, когда голодна, так что последнее, что нам нужно, это чтобы мне постоянно приходилось делиться с тобой своей порцией.

В груди теплеет; я хватаю её за руку и сжимаю. — Ты лучшая, ты в курсе?

— В курсе, — отвечает она без тени сомнения, и мы обе коротко ухмыляемся. — Но не надейся, что моя исключительность отвлечет меня от рассказа про Лукана.

— Ладно, раз уж заговорили о том, чтобы прикрывать друг другу спины… У Лукана было интересное предложение для меня — для нас.

— О! Значит, ты всё-таки пустила в ход свою внешность во благо. — Она не отпускает мою руку и притягивает меня ближе. — Я знала, что ты на это способна.

— Ничего подобного, и я не уверена, что это было бы «во благо», Сайфа, — отвечаю я с притворным возмущением.

— Здесь нам нужно использовать любое преимущество. — Она качает головой. — Хватит тянуть время, выкладывай, что он сказал.

Я пересказываю слова Лукана и в подробностях описываю, как он меня исцелил. Когда я заканчиваю, мы начинаем взвешивать все риски и выгоды от официального союза с ним. Если викарий за ним приглядывает… возможно, нам пойдет на пользу его присутствие в нашей компании. Может, он знает что-то важное. Способность использовать сигилы — тоже весьма весомый пункт в списке «плюсов».

Но он явно чувствует необходимость подчиняться любому, кто выше его по рангу — будь то викарий или инквизиторы. И страх, сможем ли мы доверить ему свои тайны, когда станет совсем туго, — это огромный риск. Я заявляю Сайфе со всей прямотой: я буду чувствовать себя последней идиоткой, если доверюсь ему, а он снова сбежит и заложит меня при первой же возможности.

Мы спорим об этом весь остаток дня — в тренировочных залах, где держимся особняком, за обедом и ужином, пока не наступает ночь и нас не разгоняют по комнатам.

Впервые с тех пор, как мы прибыли, у меня под головой подушка. Вечер, когда я могу просто расслабиться. Или… мне так казалось.

Сразу после заката приходят инквизиторы и забирают наши ключи. Это испытание, судя по всему, окончено. Теперь я могу думать только о том, что моя дверь не заперта и войти может кто угодно. Мой разум услужливо подбрасывает извращенные фантазии: те инквизиторы из первой ночи врываются и снова тащат меня на крышу. Уверена, именно этого они и добиваются — это лишь очередная форма психологической пытки, придуманная Трибуналом, чтобы вытянуть проклятие наружу. Интересно, это первый раз, когда другие суппликанты по-настоящему пробуют на вкус то, что их ждет?

В итоге сон в первую ночь в моей комнате выходит рваным. Хоть на четвертом этаже только мы с Сайфой, я клянусь, что слышу шаги в коридоре. Шепчущие голоса — такие отчетливые, что я мгновенно просыпаюсь, но такие тихие, что, когда я широко открываю глаза… я уже не уверена, не приснились ли они мне. Я постоянно принюхиваюсь, пытаясь уловить малейший запах гниющей земли, предвещающий кислоту зеленого дракона; слух напряжен, ловя каждый щелчок и стрекот механизмов, которые они могли припасти для новых пыток.

В конце концов глубокий сон берет верх, и я доживаю до утра. Но у меня нет иллюзий: инквизиторы еще не закончили с нами.

На следующее утро я просыпаюсь такой же уставшей, как и ложилась. Но в Трибунале нет места роскоши поздних подъемов. Медный ящик в коридоре оживает, его голос гремит даже в моей комнате: — Всем суппликантам немедленно явиться в центральный атриум.

Мы торопливо натягиваем форму и выстраиваемся внизу, как приказано. Инквизиторы отводят нас в сторону по одному. В одиночку.

К тому моменту, когда вызывают меня, сердце колотится как безумное. Те, кого уже уводили, вернулись немного потрясенными, но невредимыми.

Двое инквизиторов встают по бокам и ведут меня по длинному узкому коридору в конце главного зала. Мы заходим в плохо освещенную комнату, в центре которой стоит единственный стул. Высокий инквизитор стоит в стороне с пергаментом в руках, всё остальное погружено в тени — такие густые, что в них мог бы спрятаться целый отряд.

Вопросов немного, и они прямолинейны. — Замечали ли вы у себя какие-либо признаки проклятия? — Видели ли вы у кого-либо признаки проклятия? — Клянетесь ли вы жизнью и Кридом немедленно докладывать о любом, кто может быть проклят?

Нет. Нет. Да.

Я сглатываю ком в горле, пока инквизитор буравит меня прищуренным взглядом. Но затем он отворачивается и кивает на дверь. — Свободны.

Когда я встаю, я чувствую на себе чей-то взгляд из дальнего угла комнаты. Волоски на затылке встают дыбом. Я не смею оглянуться, но я уверена — это прелат. Просто знаю это.

Тяжелая металлическая дверь гулко хлопает за спиной, и я на свободе.

Руки дрожат, пока я иду обратно по коридору. Допрос был слишком коротким, слишком «чистым». Это не то испытание, которого мы ждали. Как это может быть правдой? Я вижу тот же страх, грызущий остальных в главном зале — тех, кто еще ждет своей очереди. Воздух пропитан тревогой; люди косятся друг на друга, оценивая, не доверяя.

Никто не подает признаков проклятия. Я не могу решить, хорошо это или плохо. Обычно я бы сочла это хорошим знаком. Но знать, что кто-то проклят, и всё еще подозревать, что этот «кто-то» — я сама… это мучительно. Если это я, то я уже почти хочу, чтобы проклятие поскорее покончило со всем этим. Мысль, в которой я никогда не признаюсь вслух.

По пути к завтраку я прохожу мимо Лукана — он всё еще ждет вызова. Он ничего не говорит, но само его присутствие наполнено ожиданием. Его взгляд громко вопрошает: «Союзники?»

С бешено колотящимся сердцем я иду дальше. Я уже знаю, что отвечу, когда он наконец спросит прямо. Как бы мы с Сайфой ни крутили ситуацию, есть только один разумный вариант.

Эта мысль преследует меня, когда я вхожу в трапезную, где пахнет корнеплодами и грибами. Гремя подносы, голоса то затихают, то нарастают, люди снуют туда-сюда. Я встречаюсь глазами с Сайфой — она уже заняла стол. Я киваю и беру поднос с запеченным картофелем и шпажкой жирных грибов, после чего приземляюсь рядом с ней.

— Как всё прошло? — спрашивает Сайфа. — Нормально. Если честно, я ожидала большего. — Сказав это, я сама себе кажусь человеком, который жаждал испытаний. Хотя на самом деле я бесконечно благодарна, что всё обошлось.

— Аналогично. — А вот Сайфа, похоже, действительно надеялась на что-то посерьезнее. Я наблюдаю за ней, пережевывая гриб. Она накручивает прядь своих коротких рыжих волос на указательный палец, сдерживая ухмылку.

Я прекрасно знаю этот взгляд. — Что такое?

Она оглядывается по сторонам и понижает голос: — Когда я уходила с допроса, я подслушала, как один инквизитор спрашивал другого, всё ли готово к первому испытанию завтра. Думаю, это то самое «большое» испытание, о котором говорил викарий.

— Завтра? Завтра только пятый день. Слишком рано. — Я стараюсь прикрывать слова едой, внимательно следя за каждым, кто проходит мимо.

— Я тоже так подумала. Но в первый день викарий просто сказал, что за три недели будет три значимых испытания. Он не уточнял когда. С чего им делать всё по порядку, например, по одному в неделю? Мы ведь не знаем, может, они пойдут одно за другим. — Слова Сайфы звучат тяжело. Они сделают всё, чтобы поиграть с нашими нервами и отсеять слабых — проклятых. — Подумать только, после всего, что мы пережили, настоящие испытания даже не начинались…

«И каким бы оно ни было, ничего хорошего нас не ждет», — не произносит ни одна из нас, но я уверена, мы обе думаем об этом. Это явно будет нечто похуже всего того, что нам уже пришлось здесь вытерпеть. И оно грядет, хотим мы того или нет.

Глава 24

После обеда мы с Сайфой расходимся. Она с радостью отпускает меня в библиотеку одну, а сама отправляется на очередную тренировку. Клянусь, Сайфа проводила бы в тренировочных залах каждую свободную минуту, будь её воля, но я могу поднимать, опускать и снова поднимать тяжести лишь до определенного предела, прежде чем мне потребуется передышка. Учеба никогда не была её коньком, так что она весело машет мне на прощание, и я, не теряя времени, иду в библиотеку.

Здесь столько свитков — больше, чем я видела за всю свою жизнь. Должно быть, в них найдется что-то, что даст нам преимущество. А когда на горизонте маячит первое испытание, я полна решимости как никогда.

Другие суппликанты, видимо, со мной не согласны: библиотека совершенно пуста. Я поднимаюсь на второй этаж, где расположены маленькие кабинеты для занятий и еще больше книжных полок, тесно сдвинутых в хаотичном, почти клаустрофобном порядке. По бокам к ним приставлены лестницы, и каждая полка забита свитками, перевязанными лентами всех мыслимых выцветших цветов. Чем дальше вглубь я захожу, тем гуще воздух кажется от пыли и старых чернил.

Я сворачиваю за угол — и замираю как вкопанная.

Лукан.

Он прислонился к полке, к которой я направлялась. Мышцы проступают под длинными рукавами его льняной рубашки, из-за чего он выглядит не как юноша, а как изваяние какого-то воина-ученого. В руках у него древний на вид свиток с наполовину выцветшими чернилами; Лукан изучает его так сосредоточенно, будто тот был написан специально для него.

Он не поднимает глаз, но его голос звучит в тишине низко и уверенно: — Ты определенно умеешь заставить парня подождать. — Он слегка поворачивает свиток, хотя я подозреваю, что он уже ничего не читает.

— Не припомню, чтобы я обещала встретиться с тобой здесь. — Я подхожу к нему и притворно изучаю полки, не желая, чтобы он заметил, как близость к нему выбивает меня из колеи. Словно я теряю почву под ногами, стоит ему оказаться рядом. Я чувствую призрачный прилив Эфиросвета, резонирующий между нашими телами, совсем как в прошлый раз.

Его взгляд скользит в мою сторону. — Вы с Сайфой приняли решение насчет моего предложения?

— Всё еще обдумываем.

— Сколько времени тебе на самом деле нужно?

Я хмыкаю и не могу удержаться от игривого взгляда в его сторону, проводя кончиками пальцев по краям свитков. Велен мягкий на ощупь. — Ровно столько, сколько потребуется, чтобы я почувствовала, что могу тебе доверять.

Мое упрямство заставляет его улыбнуться. Не та реакция, к которой я привыкла: обычно оно приводит викария в ярость, расстраивает подругу и доводит отца до изнеможения в лучшие его дни. На самом деле, единственным человеком, который когда-либо ценил мою цепкость так же, как он, была мама.

— Тебе лучше решать побыстрее.

— А то что? Сделаешь предложение кому-то другому? — я зондирую почву, пытаясь понять, разузнал ли он об испытании завтра.

— Я могу начать в тебе сомневаться. — Он говорит это как само собой разумеющийся факт, без тени угрозы. Но я не могу унять укол обиды, прошивающий ребра при этой мысли. Я убеждаю себя, что это лишь потому, что не люблю разочаровывать людей, и это никак не связано конкретно с ним.

Я перевожу тему: — Что ты читаешь?

— Если я скажу, это поможет моим шансам стать твоим союзником? — спрашивает он.

— Уж точно не повредит.

Он сворачивает свиток. На деревянном валике, защищающем край велена, значится название: «Физиология Эфиротени и проклятия».

— Выглядит тяжеловато. — Но притягательно… если бы я не боялась выяснить эти подробности и то, как они могут касаться меня. Мысль о завтрашнем испытании лезет под кожу. Я еще не изменилась. Но они только начали делать всё возможное. Я далеко не уверена, что нахожусь в безопасности.

— А что ты ищешь в этом отделе?

— Что-нибудь о Скверне, — лгу я и тут же жалею о своем выборе. С чего я это взяла? Интерес к Скверне в Вингуарде опасен. Я виню во всём маму. Единственные исследования, которые мне когда-либо нравились, я проводила ради неё.

— А, тоже легкое чтиво. — Он сдвигается и тянется к свитку на полке слева от себя. — Тогда этот может показаться тебе интересным.

Я разворачиваю его и пробегаю глазами начало — стандартная сводка всего, чему Крид учит о Скверне: Эфиротень отравила землю и исказила животных. Венцом этой деформации стали драконы — оскверненные люди, навсегда превращенные в ужасных тварей Эфиротени, одержимых уничтожением Эфиросвета. Первым и величайшим среди них был Древний дракон, который теперь ведет свои орды против остатков человечества — чтобы уничтожить людей как существ Эфиросвета, дабы Эфиротень воцарилась безраздельно.

Пока я пытаюсь сосредоточиться на словах, Лукан прислоняется к полке рядом со мной. Его широкая фигура заслоняет свет фонаря в конце ряда.

Я болезненно осознаю, как близко он стоит; по телу пробегает дрожь беспокойства. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что он изучает меня, будто я — загадка, которую он вот-вот разгадает. Слишком близко. — Ничего нового. Пожалуй, посмотрю в следующем ряду что-нибудь более занимательное. — Я возвращаю ему свиток и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Он перехватывает меня за предплечье. К слову о близости. Наши носы почти соприкасаются, и слова застревают у меня в горле. Его яркие карие глаза, кажется, готовы прожечь дыру в моей душе. — Изола, я серьезно. Я хочу помочь тебе. Не ради викария и не ради твоего титула.

Крошечная, опасная часть меня хочет ему верить. Жаждет верить. Я позволяю ему удерживать меня на месте, сердце колотится.

— Как я могу быть уверена, что ты не побежишь докладывать викарию или инквизиторам мои секреты в ту же секунду, когда станет трудно? — шепчу я, жалея, что мой голос не звучит тверже, что в нем слышны страх и обида.

— Я сказал им только то, что они и так знали или узнали бы, — парирует он. — Викарий с легкостью выяснил бы, что ты уходила, даже если бы я солгал. Инквизиторы сами видели, как ты схватилась за огонь.

— Но…

— Но я не сказал им, что ты прокралась в библиотеку, — прерывает он меня, и я осекаюсь. Я была права. — И не сказал, что ты использовала сигил. И не скажу — хотя инквизиторы, вероятно, и это видели. Клянусь, я больше никогда не побегу к викарю, или инквизиторам, или к кому-либо еще с твоими тайнами.

— И ты ждешь, что я поверю тебе на слово? — Всё не так просто, и всё же… где-то в глубине души мне хочется, чтобы это было правдой. Мое сердце хочет верить в хорошее и игнорировать плохое.

— Да. — Он обращается именно к этому крошечному уголку моей души.

— Почему?

— Неужели так безумно думать, что ты мне нравишься? — Он сияет, и блеск в его глазах действительно делает его немного похожим на сумасшедшего. — Что ты нравишься мне с каждым днем всё больше? Особенно теперь, когда викария нет рядом и нам не нужно вести себя неестественно?

— Да. — Мы ведь толком даже не знаем друг друга. Всё, что ему во мне нравится — это лишь образ меня. Как и всем остальным…

Лукан отпускает меня, всё еще не сводя глаз с моих, с улыбкой, способной разогнать полуночную тьму. — Значит, я окончательно лишился рассудка.

Эта фраза застает меня врасплох. Он удерживает меня одним лишь взглядом. Оцепенела. Застряла. Хочу прильнуть к нему и сбежать одновременно.

Я делаю шаг назад, потом еще один. На этот раз он позволяет мне уйти.

Глава 25

Я почти не смыкаю глаз. Знаю, что нужно поспать, но я слишком взвинчена: всё тело буквально вибрирует — всю ночь я балансирую где-то между тревогой и неприкрытым ужасом.

За завтраком на следующее утро мы с Сайфой сидим так тихо, что когда её нож скрежещет по тарелке, этот звук бьет по ушам, словно вскрик. Мы переглядываемся. Проглатываем сухую галету. И снова утыкаемся в тарелки. Что тут скажешь? Думаю, мы обе чувствуем, что совершенно не готовы. Особенно после того, как во вторую ночь нам дали прикусить и почувствовать, на что способны инквизиторы.

Сразу после завтрака нас сгоняют в центральный атриум.

Инквизиторы собираются в передней части зала, под кованым железным балконом, на котором сейчас восседает викарий Дариус. Он вцепляется в перила, его глаза лихорадочно блестят.

— Снова приветствую вас, мои дорогие суппликанты. Прошло пять дней из тех трех недель, что вы проведете здесь, — его голос звучит так громко, что каждый без труда его слышит. — Отрадно сознавать, что ни у кого из вас до сих пор не проявились признаки проклятия.

До сих пор. Мы с Сайфой обмениваемся взглядами. Я перевожу взор туда, где за её плечом стоит Лукан. Наши глаза встречаются. Он выгибает бровь, вопрошая взглядом: «Союзники?»

Я неопределенно пожимаю плечами.

Он закатывает глаза.

— Но мы должны быть предельно тщательны. Мы должны убедиться, что проклятие выжато из костей тех, кто уже мертв, но всё еще ходит среди живых. Не должно быть никаких сомнений: когда вы пройдете Золочение, вы будете свободны от тяги Эфиротени. Для этого мы бросим вам вызов. Проверим вашу стойкость, вашу любовь и преданность Вингуарду. Во время этих испытаний вы будете служить Криду и его Рыцарям Милосердия. Вы не только больше узнаете о нашем городе, его истории и нашей славной цели, но и каждый из вас получит возможность доказать, что у него есть всё необходимое, чтобы встать в прославленные ряды Рыцарей Милосердия, защитников Вингуарда.

По залу проносится восторженный шепот. Суппликанты выпрямляются, особенно Сайфа. Уверена, они уже представляют, как какой-нибудь рыцарь заприметит их и сделает своим пажом в ту же секунду, как они выйдут отсюда.

— А теперь следуйте за инквизиторами и внимайте приказам рыцарей, которые хранят наш покой, — заканчивает викарий.

Инквизиторы окружают нас, словно затягивающаяся петля, и мы выстраиваемся за прелатом. Она отпирает одну из дверей в атриуме, которые раньше были заперты, и ведет нас к лестнице. Мы спускаемся всё ниже и ниже по спирали; на мгновение мне кажется, что мы окажемся в том самом подвале, где нас с Сайфой пытали ядом зеленого дракона. Но мы спускаемся еще глубже, пока стены лестничного колодца не исчезают, и перед нами, окутанный дымкой, открывается подземный мегаполис. Он сияет звездами сквозь лабиринт мостов и подвесных дорожек, прикрепленных к сводчатому потолку этой исполинской пещеры.

Мы на самой вершине Андеркраста.

— Вечно забываю, насколько он огромный, — шепчет Сайфа.

— Я тоже. — Мама приводила меня сюда давным-давно, всего один раз. Она тогда проводила какое-то исследование Источника, когда еще была Хранительницей Земли. Отсюда сверху Источник не разглядеть. Весь город Андеркраст встроен в сталактиты, свисающие под Верхним городом, и прилепился к уступам на стенах, которые нависают над бездонной пропастью. Далеко-далеко внизу, где-то в этом золотистом мареве Эфиросвета, находится легендарный Источник. Последний родник Эфиросвета в мире. Единственное, что дает нам шанс на борьбу.

Сайфа замирает у перил моста, по которому мы идем, но лишь на секунду. — Трудно поверить, что люди предпочитают жить здесь. — Её взгляд скользит к Хоровину и его группе.

— Здесь, внизу, не слышно колоколов, — говорю я. — В этом есть свое спокойствие.

— Верно, но это похоже на капитуляцию. Там, наверху — последний клочок нашей земли.

Сказано как истинным Рыцарем Милосердия.

Мы проходим один перекресток, затем другой, и сворачиваем на пандус. Я пытаюсь сообразить, где мы находимся относительно города наверху, но отсюда это понять невозможно. Прелат с тяжелым лязгом открывает металлические ворота в дальнем конце.

Следующий лестничный пролет освещен так плохо, что нам приходится держаться за стены, чтобы не упасть. Мы снова входим в скальное основание, на котором стоит Верхний город. Я слышу, как суппликанты позади меня спотыкаются. Ругательства. Но никто не останавливается.

Пока мы поднимаемся, камень стен кажется моим пальцам каким-то мягким. Я представляю, как ногти погружаются в него, ища опору. Во тьме проносится рябь, словно сквозняк, которого здесь быть не может. Нет, не во тьме — это происходит прямо под моей кожей.

Я вздрагиваю, в голове гудит. Зрение на секунду становится неестественно острым, но тут дверь впереди открывается, и всё возвращается в норму.

Я чувствую на себе взгляд Лукана, но не смею оглянуться, боясь привлечь внимание инквизитора. И я не смею коснуться грудины, где мой шрам горит так, будто его подожгли.

Мы оказываемся в огромном помещении, похожем на подземелье. Во тьму уходит множество проходов, почти все они перегорожены решетками. Справа — массивная дверь, старое дерево которой укреплено железными полосами. Потолок здесь такой низкий, что высоким суппликантам, вроде Лукана, приходится пригибаться. А воздух…

Воздух густой от гнили.

Суппликантов вокруг меня тошнит. Один парень с волнистыми каштановыми волосами, которого я пару раз видела в библиотеке, покачнулся, оперся о стену, и его завтрак оказался на полу. Инквизиторы бесцеремонно хватают его за локти и утаскивают прочь, волоча через всю комнату.

— Я не… Я просто… — Остальные слова суппликанта обрываются хлопком тяжелой двери.

Не показывай слабости. Инквизиторы знают, что среди нас есть проклятый, и они на взводе. Они сделают что угодно, чтобы его вычислить.

— Кажется, я знаю, где мы, — шепчет Сайфа. Я смотрю на неё. — Ямы разделки.

Челюсть у меня слегка отвисает. Это объясняет вонь, это странное пограничное ощущение от этих комнат — уже не Верхний город, но еще не Андеркраст — и то пугающее чувство, что я испытала по дороге.

Убитых драконов приносят в ямы разделки. Согласно учению Крида, их нельзя оставлять гнить на поверхности, потому что они могут привлечь падальщиков — других драконов. Более того, Крид утверждает, что при разложении они выделяют Эфиротень, что может вызвать вспышку Скверны прямо в Вингуарде.

В ямах разделки туши убитых драконов расчленяют. Считается, что когда туша разобрана на части, Эфиротень становится менее мощной. Менее концентрированной, у неё меньше шансов навредить Вингуарду или Источнику под защитой толстой земной коры. Драконов разбирают до тех пор, пока Эфиротень не станет минимальной, и их можно будет оставить гнить в этих проходах, которые выглядят как оживший ночной кошмар.

Хотя мама, конечно, со всем этим не согласна.

— Вас распределят по двое в комнату, инструкции вы получите от наших рыцарей, — произносит прелат, и её голос остер, как кинжал Милосердия.

Мы все начинаем оглядываться, прикидывая, с кем нас поставят в пару. Я вцепляюсь в руку Сайфы.

— Ваша работа будет тщательно изучена и оценена. Помните: всё, что вы сейчас будете делать — во славу Вингуарда, Крида и тех, кто отдает свои жизни на бастионах, храня наш покой.

Никто не смеет проронить ни слова, плечи у всех напряжены.

Прелат указывает на тяжелую дверь, в которую только что утащили парня. — Работайте усердно. Не давайте нам повода увести вас за эту дверь и подвергнуть более суровому испытанию, чтобы убедиться, что ваше сердце не смягчилось по отношению к дракону из-за проклятия.

Лишние предупреждения не требуются. Прелат начинает выкрикивать имена, распределяя людей по парам. Хоровин идет с Ровином, еще одним парнем из Андеркраста. Синдел с Бенджем. Нелли — та суппликантка, что сцепилась с Синдел в первый вечер, — с Дейзи, которую я знаю лишь шапочно, еще одной девчонкой из Верхнего города.

Список продолжается, суппликанты выходят вперед; в их глазах — страх, но челюсти решительно сжаты. Пока прелат читает, из коридоров появляются Рыцари Милосердия в полном облачении. Глаза Сайфы расширяются, пальцы судорожно сжимают мою ладонь. Она смотрит на них так, будто не выросла, видя эти плащи цвета драконьей крови и кожаные доспехи с серебряными пластинами, которые трещат от пламени, искрят молниями или переливаются почти радужным серебром — в зависимости от того, какие сигилы вытравлены на внутренней стороне.

Рыцари разводят пары по коридорам, идущим в случайных направлениях. Мысль о том, что мы больше не под присмотром инквизиторов, почему-то приносит облегчение.

— Изола Таз, — выкрикивает прелат.

Я выпрямляюсь, делаю ровный выдох, чтобы успокоиться, и бросаю последний взгляд на Сайфу; та едва заметно кивает. Я выхожу вперед. И хотя я не вижу глаз прелата под тенью капюшона, я чувствую её пронзительный взор. От этого ощущения по коже пробегает мороз, словно при первых зимних заморозках.

— Лукан Дариус, — называет она следующее имя.

Лукан подходит ко мне легким, уверенным шагом. Лицо спокойное, взгляд отстраненный, словно он где-то очень далеко. Я раньше не замечала, насколько сильно меняются его манера поведения и мимика, когда мы остаемся наедине в Трибунале. Вот Лукан, которого я знаю лучше всего: приемный сын викария, бесстрастный и покорный слуга Крида.

Наши глаза встречаются, и я быстро отворачиваюсь. Из всех людей меня поставили в пару именно с ним. Здесь явно не обошлось без руки викария. Но… может, это и не худший вариант? Предложение Лукана о союзе с нами по-прежнему висит в воздухе. Это может стать отличной возможностью проверить его слова на деле и официально закрепить очевидный выбор.

Рыцарь выступает вперед и ведет нас за собой. Путь по коридору кажется бесконечно долгим и невероятно клаустрофобным; я заставляю себя дышать ровно. Кажется, мы прошли два или три городских квартала, когда наконец останавливаемся перед дверью.

Комната, в которую мы заходим, оказывается еще хуже прохода.

Перед нами — голова зеленого дракона. Та самая, которую я узнаю. Тварь, напавшая на Вингуард в тот день, когда мы с Сайфой пробрались к Стене. Она гниет, чешуя едва держится на жиже, которая когда-то была плотью и мышцами. Шея бесцеремонно отрублена. Сухожилия и кости торчат под странными углами. Я не могу сдержать дрожь, пробегающую по спине, когда понимаю, что его глаза теперь — лишь пустые, сочащиеся красным дыры.

След запекшейся крови тянется от дракона к колоссальному желобу, выступающему высоко из стены. Судя по несмываемым пятнам у его отверстия, я догадываюсь, что он соединен с городом — удобный способ для Рыцарей Милосердия наверху сбрасывать куски драконов в толщу скалы, подальше от неба и Источника.

— Ваши инструменты. — Рыцарь Милосердия небрежно указывает на стену слева от нас.

Я смотрю на стену и на развешанные на ней инструменты. В животе всё переворачивается: я точно знаю, что нас сейчас заставят делать.

Глава 26

На стене передо мной висят всевозможные пилы, толстые металлические иглы, долота, молотки и клещи. Туши драконов быстро обрабатывают на поверхности — ровно настолько, чтобы куски пролезли в желоба. Видимо, здесь их разделывают окончательно, чтобы довершить работу по рассеиванию Эфиротени.

— Разделайте череп на куски достаточно мелкие, чтобы он целиком влез в тот бочонок. — Рыцарь Милосердия указывает на сосуд справа от двери, который явно слишком мал. Чтобы всё вошло, нам придется превратить череп в кашу… — Я вернусь через час, чтобы оценить ваш прогресс и убедиться, что ни один из вас не выказывает особой восприимчивости к Эфиротени.

«Проклят», — вот что он имеет в виду. Вот ради чего мы на самом деле здесь. Ткнуть нас носом в гору Эфиротени и посмотреть, не начнет ли кто-нибудь превращаться.

— Наденьте это, — говорит он, указывая на две пары перчаток; на вид они такие длинные, что достанут до локтей. Они лежат на паре таких же высоких сапог из толстой кожи, рядом с тяжелыми кожаными фартуками, висящими на стене. Всё красное, под цвет облачений Рыцарей Милосердия, но цвет неровный — и меня тянет вырвать, когда я осознаю, сколько драконьей крови впитывалось в них год за годом без нормальной стирки.

Что ж, по крайней мере, если мы прокляты, то умрем не в драконьих потрохах. Я начинаю понимать: в Трибунале всё строится на маленьких победах.

С этими словами рыцарь уходит, и дверь закрывается за ним с зловещим стуком. По спине бегут мурашки от отчетливого звука поворачивающегося снаружи ключа.

Лукан ничего не говорит. Он просто смотрит на голову дракона, сжав губы в жесткую линию.

Я подхожу к стене, натягиваю сапоги и перчатки, затем накидываю на шею фартук и завязываю его. Всё мне великовато, но я предпочту лишнее пространство в ботинках сдавленным пальцам. Затем я поворачиваюсь к инструментам. Рядом с ними висит базовая анатомическая схема дракона. В нижнем правом углу стоит печать Милосердия — пронзающий клинок, обвитый драконом.

— Что тебе подать первым? — Я выбираю пилу для костей. Когда Лукан не отвечает сразу, я оглядываюсь. Он всё еще пялится на голову дракона, слегка ссутулившись. Жиза. Я подхожу и протягиваю ему молот. — Надо начинать.

Его взгляд переползает на молот, затем на мое лицо. Лукан бледен как полотно, на лбу выступила испарина, будто он вот-вот свалится в обморок. Я подавляю вздох. Мне не хотелось искать с ним ничего общего, но если он ненавидит это так же сильно, как я…

— Они вернутся раньше, чем мы успеем опомниться, — говорю я тише. Чего я не произношу вслух, так это того, что он и так прекрасно понимает: им нужны результаты, и их отсутствие — серьезный риск.

— Верно. — Он забирает у меня молот, его челюсти сжимаются.

— Вон там схема. Отмечены мягкие места и точки разлома. — Я указываю рукой, а сама иду прямо к голове.

Зрелище поистине омерзительное. Желчь подступает к горлу, когда я наклоняюсь ближе. От такой близости к голове дракона — даже очень, очень мертвого — спазм перехватывает дыхание. Врожденный страх борется с отвращением, пока моя пила погружается в хлюпающую гнилую плоть. Чешуя отделяется легко, мясо под ней уже ни за что не держится.

— У тебя… отлично получается. — Лукан до сих пор не шевельнулся.

— Почти половину сознательной жизни я провела под опекой Крида.

— Как и я. Поэтому я знаю, что этому они тебя не учили.

Следовало ожидать, что эта дежурная отмазка с ним не прокатит. Выпрямившись, я раздумываю, могу ли сказать ему правду. Если он хочет быть союзником, это хорошая проверка. — Моя мама.

На его лице отражается понимание.

— Она изучает драконов так же пристально, как и Скверну. Она считает, что драконы не являются причиной Скверны, — я эхом повторяю её слова.

— Изучение чего-либо, связанного с Эфиротенью, запрещено, если оно не служит интересам Крида или Милосердия. — В его голосе нет убежденности, будто он просто цитирует догматы по привычке.

я бросаю на него скучающий взгляд, который, надеюсь, дает понять: рядом со мной он может перестать подражать викарию. — Собираешься её сдать?

— Нет, — легко отвечает он, отводя взгляд, будто ему стыдно, что он вообще это упомянул. Напряжение в моих плечах немного спадает. Я хотела съязвить, но в этом вопросе была крупица искреннего страха. Он проходит проверку — пока держит слово.

— Она и так в опале: изгнана из гильдии, поддержка исследований отозвана. Думаю, она настрадалась достаточно. — Потеряла свою счастливую семью, если на то пошло… — В любом случае, давай сосредоточимся на деле.

Он подходит, натягивает свои сапоги и перчатки, затем встает рядом со мной. Перехватив молот поудобнее, он наносит удар по куску шейных позвонков, всё еще прикрепленных к голове. Я едва успеваю увернуться от летящей жижи. — Мне жаль, что они так с ней поступили.

Я замираю с пилой в руках, глядя на кусок кости, который яростно пилю, а не на него. Лукан косится в мою сторону — я вижу это боковым зрением, — но не поворачиваюсь. Не хочу, чтобы он видел мое лицо; он может прочитать в нем слишком много.

«Мне было проще не любить тебя, когда я считала тебя подпевалой Крида», — хочется сказать мне.

Пила вибрирует в руке, наткнувшись на особенно твердый участок кости, и застревает намертво. Я дергаю за рукоять, пытаясь её вызволить.

— Помочь? — Лукан выпрямляется после своего последнего удара.

— Сама справлюсь.

Он указывает на кость выше моей пилы. — Здесь самая толстая часть. Дай я…

— Я сказала: сама. — Я бросаю на него твердый взгляд.

— Да в чем твоя проблема? — Лукан всё равно обходит массивную голову. — Почему ты до сих пор отталкиваешь меня, когда я просто пытаюсь помочь?

— А зачем тебе вообще мне помогать? Ты так и не дал внятного ответа. — Я кряхчу, не поднимая глаз, и пытаюсь с силой пропихнуть пилу сквозь костяной нарост.

— Я же сказал: ты мне нравишься.

Я намеренно игнорирую это. — Это ради твоего отца?

— Этот человек мне не отец, — говорит он с такой яростью, что я вздрагиваю, даже зная его историю чуть лучше. — Сколько раз мне повторять: я буду делать то, что должен, но я никогда не стану причинять тебе вред специально.

— Я… — Все мои противоречивые мысли разом замолкают. Аккуратный список «за» и «против», который мы составили с Сайфой — коту под хвост. — Что бы я себе ни внушала, я не могу отделаться от мысли, что просто не могу тебе доверять! — Я толкаю пилу вперед, и она выскакивает на волю. От неожиданности я выпускаю рукоять, и пила скользит по полу, улетая в самый дальний угол комнаты. Но вместо того чтобы бежать за ней, я поднимаю на него глаза. Мы оба замерли. — Я не могу перестать думать, что ты один из них.

— Из них? — Его голос низкий и тихий, он хмурится.

Я осознаю, что с тем же успехом могла иметь в виду и проклятых, и приверженцев Крида.

— Один из безмозглых подпевал викария. — Я отворачиваюсь. — Не стоило мне этого говорить.

Лукан делает шаг ближе. Я пытаюсь обойти его, направляясь за пилой. Он перехватывает меня за локоть, удерживая. Не настолько сильно, чтобы заставить остаться, — ровно настолько, чтобы попросить об этом. Стоя лицом к лицу, я поражаюсь тому, насколько он выше меня. Я почти чувствую мощь его мышц — которые не могу игнорировать с тех пор, как Сайфа так метко на них указала, — напряженных от желания притянуть меня ближе. Впервые он кажется мне кем-то, кто мог бы защитить меня, если бы мне это понадобилось. Не потому, что он из Крида или умеет пользоваться сигилами. Даже не потому, что у него есть власть в Вингуарде как у сына викария… а потому, что у него может быть воля к этому.

Это опасная фантазия, которую я пытаюсь придушить в ту же секунду, как она вспыхивает в моем мозгу.

— Какая разница, был бы я одним из «них»? Разве ты, как Возрожденная Валора, не доверяешь куратам? — Взгляд Лукана блуждает по моему лицу — лоб, губы, — будто он ищет хоть тень лжи.

Я тяжело сглатываю и выдавливаю: — Конечно, доверяю.

Он слегка прищуривается, уголки его губ дергаются, но я не могу понять — от веселья или от неодобрения. — На этот раз скажи так, будто сама в это веришь.

— Что? — мои слова звучат едва громче шепота.

— На остальных это может и сработает, но не на мне. Я вижу тебя, Изола. Даже те части, которые ты предпочла бы скрыть. — Его взгляд не колеблется. Словно он читает меня как свиток и как раз дошел до самого интересного места.

— Это угроза? — Мое тело в напряжении. Дыхание участилось. Никогда прежде меня так не изучали.

— Если бы это была угроза, у тебя бы уже были проблемы. — Лукан хмурится, в его глазах вспыхивает боль. — Ты можешь мне доверять. Пожалуйста, доверься мне.

— Я хочу, — шепчу я. — Ты понятия не имеешь, как это тяжело — быть Возрожденной Валорой. Нечасто люди выстраиваются в очередь, чтобы дружить со мной по правильным причинам. Я думала, ты, как сын викария, поймешь это. Может, даже поймешь меня.

— Я понимаю.

— Тогда ты знаешь, почему мне было так больно, когда я доверилась тебе, а ты выдал меня человеку, которого я ненавижу больше всех на свете. Я знаю, что это было мелочно и неважно. Знаю, что веду себя по-детски. Но какая-то часть моего разума знает, как лучше, а другая — просто боится. — Мои слова хрупки, как и я сама в этот момент, и Лукан принимает их так же бережно, как его рука лежит на мне. — Слушай, я… — Слова застревают в горле, и я силой выталкиваю их. — Я хочу снова тебе верить. Я к этому иду.

Он кивает и отпускает меня.

Я иду туда, где упала пила, поднимая облачка пыли своими огромными кожаными сапогами, и гадаю — когда в последний раз чья-то нога ступала на этот конкретный обломок камня. Что угодно, лишь бы убежать от мешанины мыслей и чувств, связанных с Луканом. От страха довериться кому-то, когда велика вероятность, что тебя разочаруют. Или, что еще хуже, что мне будет не всё равно, если я разочарую его.

Я так сосредоточена на всём этом, что не осознаю происходящего, пока оно не обрушивается на нас.

Я замечаю резкий перепад температуры лишь тогда, когда холод прошивает меня насквозь. Тошнотворный запах гнили бьет в нос — но это не запах драконьей плоти. Это запах цветов и земли. Камня, рассыпающегося от времени. Гниль, одновременно сладкая и едкая. Легкое жжение при каждом вдохе. Это разительно отличается от кислоты зеленого дракона. Этот запах ярче. Он обжигает нос и заставляет кожу зудеть. Запах, который я в последний раз чувствовала по ветру, стоя на Стене вместе с Сайфой.

Я смотрю вверх, и ужас хватает меня за горло. Тонкая струйка ржавой дымки змеится по потолку. Я отшатываюсь.

— Изола? — голос Лукана полон тревоги.

Развернувшись, я встречаюсь с ним взглядом. — Скверна.

Глава 27

Я бегу обратно к Лукану, пока он пытается сформулировать следующий вопрос. Схватив его за запястье, я бросаюсь к двери. Я уже собираюсь закричать, позвать на помощь, но он сбрасывает перчатку и голой ладонью зажимает мне рот.

Я высвобождаюсь и свирепо смотрю на него. — Ты что творишь?

— А вдруг это часть испытания?

— Ты с ума сошел? Они не станут подвергать нас воздействию Скверны только для того, чтобы проверить, не прокляты ли мы.

На его глаза набегает тень, он опускает подбородок, и взгляд становится предельно серьезным. Я качаю головой. — Нет, — шепчу я. — Этого не… Не может быть.

— Ты знаешь, на что способен викарий. Разделка дракона перед спуском в желоб должна была предотвратить появление Скверны. — Лукан говорит с такой уверенностью, что мне остается только одно: он знает что-то, чего не знаю я. — И если мы позовем на помощь, я не сомневаюсь — они используют это против нас. Заявят, что мы «излишне чувствительны» к Эфиротени.

— Да любой человек «излишне чувствителен» к сраной смерти! Какого драконьим пламенем выжженного ада мы должны делать? — Даже если я не кричу, зовя на помощь, голос всё равно срывается на визг. — Просто сдохнуть?

— Даже если это не тест, ты же знаешь — они не откроют дверь. Они не рискнут выпустить Скверну наружу.

Разочарование и отчаяние разливаются по телу, в коленях пропадает сила, и я чуть не оседаю на пол. Они дадут нам здесь сдохнуть, если решат, что открытие двери поможет Скверне распространиться дальше. Я смотрю на него снизу вверх и гадаю: неужели это лицо — последнее, что я вижу в жизни? Неужели это всё? Мои последние минуты пройдут в комнате, забитой гнилью и заразой, в компании парня, насчет которого я даже не уверена, нравится он мне или нет?

Он сбрасывает вторую перчатку и хватает меня за плечи, крепко сжимая их. — Ты разобралась с автоматонами — разберешься и с этим. Смерть еще не готова нас забрать. Ты вытащишь нас отсюда, Изола, а я буду помогать и делать всё, что ты скажешь.

— Я не…

— Изола Таз. Ты вытащишь нас отсюда. — В том, как он произносит моё имя, есть что-то знакомое, и я осознаю: он ведь всегда так меня называл. Изола. Не Возрожденная Валора. Для него я всегда была просто Изолой.

Он говорит мне спасти нас. Не мне — вымуштрованной любимице викария. Не мне — Возрожденной Валоре с её легендарными силами, которые то ли есть, то ли нет. А Изоле. Девочке, которую учил не только Крид, но и мать. И отец. Той, которая может.

Черт возьми. Почему это на меня действует? Почему от его слов о том, что он мне доверяет, мой мозг внезапно начинает искать выход из безнадежной ситуации?

Я пригибаюсь ниже и быстро заговариваю: — У нас есть минут десять, максимум, прежде чем дымка Скверны окончательно заменит воздух в этой комнате. Раньше этого наши легкие начнут гореть. Кожа зазудит и начнет слезать пластами. Мы сойдем с ума, пока будем гнить изнутри, и превратимся в безмозглые движущиеся оболочки еще до того, как будем полностью поглощены.

«И это если предположить, что никто из нас не проклят», — не добавляю я, считая это лишним и бесполезным.

— Отличное резюме ужасной смерти. Теперь — как нам это остановить?

— Ну, если бы я знала, как это сделать, наш мир был бы уже спасен.

— Самое время выяснить, как спасти мир, — бросает он слишком легко для человека, стоящего на пороге почти верной гибели.

Я сверлю его взглядом. Он лишь улыбается, мол: «Продолжай». И… я продолжаю. Я смотрю на комнату не глазами Крида, а с тем пониманием Скверны, которому меня всегда учила мама.

Для толпы Скверна — это гниющая зараза, чума самой земли. И это не ложь… но и не вся правда.

«Думай о Скверне как о побочном продукте пустоты», — говаривала мама. Места, где Эфиросвет был выпит досуха, создают перекос в сторону Эфиротени. Так рождается Скверна. В этом смысле она похожа на гниль. Она проявляется там, где есть смерть — где ушла жизнь. Как только чаши весов нашего мира потеряли равновесие, вернуть их в прежнее состояние стало невозможно. Вот почему Скверна не знает преград. Она продолжает питаться жизнью, пока не останется ничего. То есть — сейчас она питается нами с Луканом.

Значит, мне нужно сделать три вещи:

Магически вернуть комнате равновесие.

Защитить нас с Луканом, пока я буду это делать.

Не. Сдохнуть.

Мой разум лихорадочно перебирает всё, что я знаю — всё, чему меня учили мама, отец и, как бы мне ни тошно было это признавать, викарий. И когда я смотрю в полные надежды глаза Лукана, меня озаряет, словно солнце, пробившееся сквозь тучи.

— Кажется, я знаю, как нам выжить. Но ты должен делать в точности то, что я скажу.

Глава 28

— Говори. — Никаких колебаний.

— Тебе нужно залезть в желоб.

Он косится на отверстие. — Ради всего Милосердия, зачем нам туда лезть? — Его брови взлетают чуть ли не к линии роста волос.

— Что там было насчет «сделаю всё, что скажешь»? — Я упираю руки в бока. — Либо ты веришь, что я нас вытащу, либо нет.

— Ладно, справедливо. — На мой пыл он отвечает мимолетной ухмылкой.

Я действую: хватаю пригоршню драконьей крови, от мягкого хлюпанья склизкой жижи меня начинает подташнивать. Гнилая плоть уже обугливается в присутствии Скверны. Нет времени раздумывать, что это значит.

Лукан уже рядом. — Ты уверена? — Он давится словами, едва сдерживая рвотный позыв.

— Ни на йоту. — Сгорбившись, я рисую внутренностями дракона символ на фартуке, прямо над грудиной: круг с квадратом и вертикальной линией. Лукан настороженно наблюдает; интересно, знает ли он, что делает этот сигил. Наверняка он был и в том желтом драконе-автоматоне. — Мне нужно будет, чтобы ты меня исцелял. — Представляю, как это будет больно… чертовски больно.

— Хорошо. — Он оттягивает ворот, и я вижу знакомый край сигила, въевшегося в его кожу. Мне нужно раздобыть то, чем он это сделал. — Я готов.

Поправив рубашку, чтобы прикрыть нижнюю часть лица, я зачерпываю перчаткой еще порцию драконьих потрохов и выпрямляюсь. Легкие тут же обжигает, глаза слезятся: Скверна делает воздух над нами всё гуще. Но я сохраняю фокус.

Кровью и кишками я рисую квадрат вокруг отверстия желоба, едва дотягиваясь до верха.

— Твои художественные изыскания оставляют желать лучшего. — За его словами следует кашель. Скверна добирается и до него.

Я игнорирую его и рисую квадрат у себя на торсе, затем веду кровавую линию от одного запястья к противоположной ступне, рассекая квадрат на два треугольника. Сглатываю желчь, подступившую к горлу. Затем провожу вторую линию — от другой руки к другой ноге. Очень надеюсь, что после этого мне наконец-то выдадут новую одежду…

— Всё. — Я хриплю и кашляю. — Залезай.

— Изола… — Мое имя звучит в его устах отчаянно. Кажется, он понял, что я задумала.

— Только не надо сейчас сантиментов. Времени нет.

Он забирается внутрь и протягивает мне руку; я хватаюсь за неё, помогая себе подняться к отверстию. Он кряхтит и отодвигается назад, освобождая место, пока мы оба полностью не оказываемся в желобе. Здесь Скверна настолько плотная, что глаза нещадно слезятся; я часто моргаю, отчаянно пытаясь найти линии, которые начертила на ободке.

Я испытываю такое облегчение, что едва не плачу, когда вижу их. Мои пальцы касаются меток, пока я закрепляюсь, ухватившись за верхние углы. Вытягиваю ногу из-под себя, упираясь правой ступней в правый нижний угол; давление удерживает меня в распорке.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Смотрю на Лукана. — Готов?

— Страшно признаться, но да. — Его глаза полны тревоги.

Нельзя терять ни секунды. Нет времени на сомнения или мысленную подготовку к тому, что будет дальше. Я выставляю левую ногу в левый угол. Линии, начерченные на моем теле, соединяются с символом снаружи, образуя законченный сигил доспеха.

В тот миг, когда контуры смыкаются, происходит захватывающий дух всплеск Эфиросвета. Мое тело окутывает призрачное золотое сияние, которое слабо мерцает на фоне густой багровой Скверны.

— Изола! Ты не можешь превратить себя в человека-сигил, это же…

— Наш лучший шанс, — хриплю я между вдохами, пригвождая его взглядом. В этом крошечном желобе мы слишком близко. Настолько, что я чувствую его паническое дыхание. — Сигил доспеха защитит нас здесь — он не даст Скверне просочиться внутрь. А другой тянет Эфиросвет из Источника. Я использую его, чтобы выровнять Эфир в комнате, привести Эфиросвет и Эфиротень к равновесию и, надеюсь, развеять Скверну.

— Тебе нужно было позволить это мне. — Он тянется ко мне. Его пальцы, теплые и мозолистые, касаются моей щеки.

— Поздно уже. — Я дико ухмыляюсь. Думаю, у Сайфы сейчас было бы такое же выражение лица — куда более храброе, чем я чувствую себя на самом деле.

— Но ведь Скверна пожирает Эфиросвет? Разве это не притянет её к тебе еще быстрее?

— Скверна — плод дисбаланса. В этом весь секрет, Лукан. Избыток Эфиротени — это плохо, но и избыток Эфиросвета тоже, просто Крид не хочет этого признавать, — шепчу я, будто кто-то может подслушать нас за дверью. — Но если вернуть их в равновесие, получится гармония. Получится Эфир, просто Эфир, каким он и должен быть. Я ставлю на то, что смогу вытянуть достаточно Эфиросвета, чтобы нейтрализовать заразу в комнате.

Его пальцы всё еще лежат на моей скуле. — Но хватит ли этого, чтобы не убить тебя?

— Ставлю на то, что я достаточно сильна. — Слова звучат едва громче шепота.

Когда я была маленькой, я никогда не мечтала стоять на бастионах. Никогда не хотела играть в героя. Я хотела быть исследователем, как мама. Хотела спасти мир, но не великими подвигами, а пером, веленовым дневником и в мастерской.

Неважно, Возрожденная я Валора или нет. Пока я дышу, я буду делать всё возможное, чтобы защитить свой дом.

— Тогда я тоже ставлю на тебя. — Его рука соскальзывает с моего лица, и прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, тусклое желтое свечение сливается со светом, исходящим от моего тела. Оно очерчивает его силуэт, заполняя пустоты и золотя его лицо.

Глаза Лукана прикованы к моим. Мы делаем один вдох и один выдох, идеально синхронно. Его руки опускаются мне на талию, и сияние окутывает нас обоих. Я до сих пор не могу понять, видит он его или нет. Но что-то в его взгляде убеждает меня: видит. Будто это наш секрет. Драгоценный, опасный и запретный.

Я собираюсь с силами и начинаю тянуть энергию через первый сигил на моем теле — тот, что высасывает Эфиросвет из Источника.

Этот поток настолько ошеломляющий, что ударяет в голову, заставляя мир вращаться. Мне кажется, будто я теряю вес. Будто мы — единственные люди во всей вселенной.

Даже когда мое дыхание становится прерывистым, и кажется, будто тысячи рук впиваются в меня, скребутся под кожей, пытаясь найти опору. Даже когда свежезалеченные шрамы на спине начинают пульсировать от боли — существуем только мы.

Я концентрируюсь на Эфиросвете, который течет вокруг нас, между нами, внутри нас. Барьера, который я создала из Эфиросвета и своего тела с помощью сигила доспеха, достаточно, чтобы сдержать натиск Скверны. Благодаря лавине Эфиросвета из Источника, когти на моей спине впиваются всё слабее, а Скверна в комнате начинает рассеиваться.

Но секунды тянутся, и кожа кажется мне слишком тесной. Шрам горит огнем. Сердце трепещет, содрогаясь.

Пропуск.

Пропуск. Пропуск.

Я судорожно вдыхаю и обмякаю, пальцы с силой впиваются в каменный край желоба, чтобы не упасть. Не сейчас. Я еще не закончила. Он еще не в безопасности.

— Ты в порядке? — Лукан крепче сжимает мои бока.

— Всё нормально. Щиплет немного. Совсем чуть-чуть.

— Лгунья из тебя паршивая.

— Ладно, боль просто мучительная. — Зрение затуманивается, мысли путаются.

— Оставайся со мной, Изола, — шепчет Лукан, возвращая меня в сознание. — Со мной ты в безопасности. — Эти карие глаза, подсвеченные золотыми искрами, поглощают всё мое внимание. Если бы не абсурдно опасное положение, в котором мы оказались, я бы ему поверила.

— Лукан… ты правда на моей стороне? — шепчу я.

— Всегда. — Ни тени сомнения. Никаких изменений в голосе.

Я не хочу ему верить… но верю. — Потому что викарий приказал тебе?

— Потому что я сам так хочу.

Последние капли моего сопротивления рушатся. Я хочу прильнуть к нему и сдаться окончательно. Пытаюсь подобрать слова, но они не приходят.

Мучительная хватка Скверны на моей спине наконец отпускает. Пальцы дрожат и разжимаются в ту же секунду, как я решаю, что стало достаточно безопасно — надеясь, что не ошиблась. Надеясь, что он поймает меня, если я наконец отпущу опору.

Моя нога соскальзывает с края желоба, и я заваливаюсь назад, сознание уплывает. Лукан бросается вперед. Его руки крепко обхватывают мою талию, удерживая мой вес. Он падает вместе со мной. Мы кувыркаемся в воздухе, летя вниз.

Я пытаюсь обвить руками его шею и сгруппироваться.

А затем всё гаснет.

Глава 29

Должно быть, Лукан принял основной удар на себя. Я чувствую, как его тело глухо ударяется о пол подо мной, а руки крепче обхватывают мою талию, притягивая к себе. Пытаюсь приподнять ресницы, дать ему знать, что я в порядке, но веки тяжелые, будто на крышу приземлился дракон. Всё тело стонет от непосильной задачи — просто существовать.

Лукан прижимает меня сильнее. Его дыхание обжигает щеку; он умоляет, обращаясь в уже чистый воздух: — Оставайся со мной, Изола. Я тебя держу. — Он усаживает нас, устраивая меня на своих коленях. Моя голова бессильно роняется ему на грудь. — Я тебя держу.

Волны изнеможения и головокружения проходят сквозь меня. Я вздрагиваю, мне очень холодно. Я бы не удивилась, обнаружив иней на своей коже.

Не верится, что это сработало. Викарий клялся, что мне нельзя касаться сигилов — мол, они только замедлят мой прогресс, и я должна научиться черпать силу из Источника напрямую. Как Валор. Как я сделала в двенадцать лет, в день нападения дракона. Но пока в моей груди разливается легкость от победы над Скверной, внутрь впивается темная мысль: а что, если он никогда не собирался меня наставлять? Что, если он просто хотел, чтобы я была слабой, запуганной и послушной его прихотям?

Не знаю, сколько мы так сидим, каждый в своих мыслях. Наконец, когда я впитываю достаточно его тепла, чтобы открыть глаза, я отстраняюсь и с трудом поднимаюсь на ноги. Каждая мышца ноет. Комната покрыта красной пылью — безобидными останками Скверны. Мы оба переводим взгляд на голову дракона. Теперь это лишь почерневший череп.

— Должно быть, ты выпустила огромное количество Эфиросвета.

Он не хотел меня задеть, но это замечание пробуждает во мне грызущее чувство вины. Я действительно только что израсходовала уйму Эфиросвета. Источник, каким бы исполинским он ни был, восполняется крайне медленно из-за мирового дисбаланса. Каждое использование — от оружия Рыцарей Милосердия до крошечных починок — забирает еще каплю и ослабляет его. Вингуард медленно умирает от тысячи мелких порезов.

Я трясу качаю головой, прогоняя вину. У нас не было выбора. — Это не я. Он начал чернеть еще раньше, когда появилась Скверна.

— Я думал, у драконов иммунитет к Скверне, потому что они тоже созданы из Эфиротени? Разве он не должен был остаться целым? — Он звучит искренне озадаченным.

— Ты исходишь из того, что всё сказанное Кридом — правда. — Я тоже смотрю на череп, вспоминая слова матери. Глядя на этот хрупкий черный остов, я вижу доказательство её самой безумной теории: драконы — тоже существа Эфиросвета.

Лукан смотрит на него, выражение его лица абсолютно нечитаемо. Он слишком умен, чтобы не сопоставить факты с моими прозрачными намеками. Всё, что ему когда-либо внушали, оказывается ложью. И всё же… он не выглядит удивленным или напуганным. В нем читается мрачное смирение. Но не шок, которого я ожидала.

У меня нет времени разгадывать его загадки, а у него нет времени стоять здесь, погрузившись в думы. — Помоги мне разбить череп. Теперь его будет легко запихнуть в бочонок.

Стоит мне схватиться за молот, как колени подгибаются. Я уже готова рухнуть на пол, но рука Лукана обвивает меня, крепко прижимая к его телу.

— Я здесь. — Он говорит это так, будто намерен быть рядом гораздо дольше, чем в этот мимолетный момент. Но это абсурд. Я отмахиваюсь от этой мысли. — Давай я пересажу тебя туда, где меньше пыли, а сам разберусь с черепом и приберусь здесь.

Должно быть, он думает о том же, о чем и я: будет очень плохо, если они найдут следы Скверны. Любое отклонение от нормы используют против нас.

Лукан помогает мне дойти до инструментов у двери. Я всё еще пытаюсь отдышаться, но, как ни странно, не чувствую себя разбитой. Напротив, несмотря на то, что я черпала силу напрямую из Источника больше, чем когда-либо в жизни, во всём теле разлито спокойствие. Сердце бьется ровно, кожа не зудит, глаза и ногти кажутся… нормальными.

Без предупреждения дверь распахивается, являя Рыцаря Милосердия; его капюшон откинут на плечи. Его глаза расширяются так, что видны белки, и он отшатывается.

Лукан вскидывает руки: — Мы можем объяснить.

— Пыль Скверны? — бормочет тот. А затем, громче: — Проклятые! — Мужчина смазанным движением выхватывает серебряный клинок и бросается в атаку.

Лукан уклоняется с такой скоростью, которую я в нем и не подозревала. Он не наносит ответный удар, хотя я готова поклясться, что вижу, как его пальцы дергаются, подавляя желание обезоружить противника. Определенно, я была не единственной, кому викарий устроил особую подготовку.

— Мы не… Пожалуйста, я… — Лукан уворачивается от очередного выпада, едва не задевшего его.

Кинжал в руках рыцаря смазан ядом, которого хватит, чтобы свалить дракона от одной царапины — если удастся пробить чешую. Лукан подставляется под смерть.

— Жестокости! — Лукан отпрыгивает назад, когда из коридора доносится лязг доспехов других Рыцарей Милосердия. — Мы требуем жестокости!

Убить проклятого драконом — значит проявить милосердие. Милосердие может быть быстрым и безболезненным, но «жестокость» по крайней мере дает право на аудиенцию у викария Дариуса.

— Для проклятых нет вторых шансов. Вы принесли Скверну за наши стены! — рычит мужчина, бросаясь вперед, пока остальные вваливаются в дверь. Двое направляются к Лукану, еще двое наступают на меня. Я поднимаю руки.

— Мы требуем жестокости, — повторяю я, качая головой. — Никакого милосердия!

Но они меня не слышат. Вспышки серебра. Какой был смысл отбиваться от Скверны, если я сейчас просто погибну от их клинков?

Нет. Я отказываюсь. — Пожалуйста, дайте нам объяснить!

— Мы не станем осквернять свой слух речами проклятых! — кричит один из них.

Они расходятся, занося клинки для удара. Сердце колотится. Руки дрожат. Неужели это всё? Неужели это весь мой итог? Стоило мне наконец совершить нечто монументальное с помощью Эфиросвета, и они меня убьют?

Нет. Всю свою жизнь я прогибалась и сдавалась. Сейчас я не отступлю. Я докажу, что Лукан прав: смерть еще не готова нас забрать.

— Я — Возрожденная Валора, — говорю я с такой убежденностью, какую только могу в себе найти. — Назад.

— Ты такая же проклятая, как и все прочие, и ты умрешь прежде, чем причинишь новый вред нашему городу.

Они бросаются в атаку.

И что-то внутри меня ломается — не трескается, а рушится, словно башня, наконец павшая под собственным весом. После того нападения в двенадцать лет моя жизнь мне больше не принадлежала. Каждый прием пищи был выбран за меня. Каждый час расписан. Каждому приказу я повиновалась, даже когда тело дрожало и молило о пощаде. Стой дольше. Тренируйся усерднее. Или страдай.

День за днем я хоронила собственный голос, заталкивая его в пустоту внутри груди — как тлеющий уголек, задыхающийся без воздуха.

Хватит. С меня. Довольно.

Мои руки дрожат, когда этот уголь вспыхивает, вышибая дух из легких и проносясь по венам пожаром. Крид украл шесть лет моей жизни. Мою смерть они не получат.

Сердце — словно барабан, оно бьется так часто, что я не могу дышать. Но мне плевать. Ярость поднимается сама собой — поток жара и света. Если я не выпущу её сейчас, она сожрет меня саму.

Я вскидываю руки. Все годы молчания, годы покорности чужой воле срываются, как лопаются невидимые оковы. Теперь им меня не удержать.

Дуга огня.

Воздух пронзают крики: пламя срывается с моих ладоней в сторону рыцарей, заставляя их разбежаться.

Я шатаюсь, врезаясь в стену, но ухитряюсь устоять, лишь одной рукой опираясь на камень. Пальцы находят опору, и я остаюсь на ногах.

— По-моему, вы меня не услышали. — Несмотря на то что я задыхаюсь, мой голос звучит ровно. Ни единого сорвавшегося слова. — Я — Изола Таз, Возрожденная Валора, спасительница Вингуарда, и я приказываю вам: никакого милосердия.

Глава 30

К моему изумлению, рыцари отступают. И хотя от нервного напряжения меня бьет озноб, я стою твердо, кожа не зудит, пульс ровный и спокойный.

Рыцари смотрят на меня, разинув рты. Никто из них серьезно не пострадал. Пара обгоревших плащей. Опаленные щеки, на которые никто не обращает внимания. Этим людям не привыкать к вещам и похуже.

Я нахожу взглядом Лукана. Тяжесть в груди отпускает при виде того, что он невредим — и отпускает еще больше, когда я замечаю гордость, пылающую в его глазах. Жар приливает к моим щекам, и я отворачиваюсь прежде, чем румянец станет заметен.

Я отстраняюсь от стены — пусть колени и дрожат, готовые подогнуться, — и пытаюсь изобразить силу. Голова идет кругом. Кажется, будто что-то — или кто-то — другой взял управление на себя и говорил моим голосом. Словно здесь, в этой пропитанной Скверной комнате, я действительно стала Валорой.

— Пророчество… — один из мужчин, который только что бросался на меня, падает на колени.

— Она, должно быть… Она и правда…

Женщина договаривает за всех: — Возрожденная Валора действительно вернулась.

Мужчина, который первым ворвался в комнату, переводит взгляд с Лукана на меня. Он прищуривается. Я почти чувствую, как сильно ему хочется верить. Он знает, что ни один проклятый драконом никогда не повелевал пламенем — по крайней мере, я о таком в легендах не слышала. Но, судя по сиянию Эфиросвета на его доспехах, он выше остальных по рангу.

Поэтому я не удивлена, когда он произносит: — Есть установленный порядок действий. Взять их для допроса.

Женщина выглядит потрясенной. Она продолжает говорить от лица тех, кто стоит на коленях. Тех, кто смотрит на меня как на ожившую богиню. — Сэр, это же Возрожденная Валора. Мы не можем…

— А еще она стоит в комнате, покрытой пылью Скверны. На случай подобного существуют инструкции. Живо в допросную. И то, что мы ограничиваемся этим — уже отступление от протокола. — Он выкрикивает приказы.

— Ведите нас на допрос, — говорю я прежде, чем женщина успеет снова возразить. Споры только затянут неизбежное. Женщина неуверенно переводит взгляд с меня на своего командира. Я едва заметно улыбаюсь. — Я не боюсь. Как Возрожденная Валора, я с готовностью чту законы Вингуарда.

— Выполнять! — снова командует лидер.

Их выучка берет верх. Они делают в точности то, что велено, и окружают меня. Один мужчина заводит мои руки за спину, обхватывая запястья. Другой держит руку на эфесе кинжала, хотя и не обнажает его.

Лукан позади меня. Я его не вижу, но слышу его шаги. Как и я, он не сопротивляется. Нас конвоируют по темным, сырым коридорам, уходящим вверх. Запах гнили слабеет, когда мы покидаем ямы разделки и выходим в длинный зал. Солнечный свет струится внутрь сквозь крошечные отверстия в потолке, ведущие, должно быть, прямо в Верхний город.

Одно такое световое окно освещает комнату, куда привели нас с Луканом. В маленьком каменном пространстве больше ничего нет, и я гадаю, каково было изначальное назначение этого места. Не думаю, что допросы в Вингуарде — частое явление, по крайней мере за пределами Трибунала. Наверное, поэтому нам пришлось идти так долго. Должно быть, это часть сторожевой башни, похожей на ту, куда нас с мамой отвели после нападения дракона перед Созывом.

— Ждите здесь. — Командир уходит, остальные рыцари следуют за ним. Снова дверь закрывается, и тяжелый замок щелкает.

Мои колени подкашиваются.

Лукан в мгновение ока оказывается рядом. Он подхватывает меня, но хватка выходит неловкой. Вместо того чтобы удержать меня на ногах, он плавно опускает нас обоих на пол. Я горблюсь и свешиваю голову. Руки дрожат, ладони упираются в холодный твердый камень под нами. Лукан осторожно кладет руку мне на плечи, а другую держит наготове, будто собираясь поймать меня, если локти подогнутся окончательно.

— Что это было за пламя? — шепчет он.

— Не знаю. — Я качаю головой, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Я… Если бы пришлось гадать, я бы сказала, что это какой-то побочный эффект от сигилов артифактора.

— Ты не рисовала сигилы огня. — Он констатирует очевидное.

— Знаю. Но, может, один из символов смазался и превратился во что-то новое. Именно поэтому Крид запрещает необученным людям возиться с ними. Такое случается. А я… я знаю недостаточно символов, чтобы понять, что там могло получиться.

— Ты не хуже меня знаешь, что сигилы требуют точности. Маловероятно, что ты «смазала» один сигил так идеально, что он превратился в другой. — Пауза. — Изола… ты только что призвала Эфиросвет без сигила?

Лукан никогда не преклонялся предо мной, как другие. И хотя я только сейчас начала это осознавать, слышать в его голосе благоговение сейчас — почти как получить рану.

— Я… — я качаю головой. — Не знаю, что произошло. — Мне удается поднять взгляд и встретиться с ним глазами. Тревога дает мне удобный повод сменить тему. — Как думаешь, другие суппликанты пострадали от Скверны?

— Ты знаешь, что я думаю. — Что викарий подстроил это… вероятно, надеясь именно на такой исход. Его рука крепче сжимает мое плечо. Никогда раньше меня так не обнимали. Сайфа всегда рядом. Она всегда прикроет мне спину. Но это — нечто большее. Это ощущается как…

Словно если я прислонюсь к нему, он не отстранится. Словно он — волнорез, гасящий шторм, которого я даже не заметила на горизонте.

— Всё будет хорошо, — говорит он тихо, нежно. — Что бы это ни было, я здесь, с тобой.

Мне хочется впитать эту ауру безопасности. Прильнуть к его сильным, но теплым рукам. Провалиться в сон на тысячу лет и, проснувшись, увидеть его первым делом.

И что пугает куда сильнее, чем сама возможность сделать это, так это то, как отчаянно я этого хочу. Я никогда не жаждала чьего-то утешения так сильно, как его в эту минуту, и сама мысль об этом… о том, чтобы так рискнуть — создать такую уязвимость… кажется невыносимой. Особенно когда речь идет об этом парне, в котором я всегда видела лишь сына викария. Пусть мое сердце теперь знает о нем гораздо больше — то, что меняет всё, — голове еще нужно время, чтобы это принять.

Дверь снова открывается, на пороге стоит прелат. — Лукан. За мной.

— Что? — Он хмурится. Я никогда раньше не видела, чтобы он открыто шел наперекор власти. Сведенные брови и жесткая линия челюсти ему идут. Это высекает искру в его глазах, придавая ему зрелость, выходящую за рамки его восемнадцати лет.

— Вас будут допрашивать по отдельности. Живо, за мной. — Она опускает подбородок. Лукан не шевелится. — Я сказала — живо.

Он нехотя встает. Как только он уходит, мне снова становится холодно. Я напрягаюсь, принимая сидячее положение. Лукан бросает на меня еще один настороженный взгляд, прежде чем последовать за прелатом. Дверь закрывается, замок щелкает.

Я остаюсь одна недолго, и я не удивлена тому, кто входит следующим.

— Значит, ты наконец это сделала, — тихо произносит викарий Дариус в ту же секунду, как закрывается дверь. Блеск в его глазах мгновенно заставляет меня напрячься. Он шагает через комнату и замирает в шаге от меня, нависая сверху. Свет окружает его нимбом — столь же лучезарным, сколь и омерзительным. — Моя Валора…

— Я не знаю, что я сделала. — От ужаса мой голос превратился в шепот.

— Ты сфокусировала чистый Эфиросвет без сигила артифактора.

— На самом деле я нарисовала сигил, — выпаливаю я.

Его глаза сужаются на крошечную долю секунды. — Ах да… те, что ты видела в автоматоне. — Могу только догадываться, что инквизиторы ему доложили. Улыбка викария становится шире. — Не будь такой скромницей. Ты прекрасно знаешь, что один сигил предназначался для забора Эфиросвета без его применения, а второй был для доспеха.

— Мой отец всегда говорил, что из меня выйдет великий артифактор — совсем как Валор, по легендам. Должно быть, я создала что-то новое случайно. — Продолжать спорить с ним опасно для жизни, но позволить ему думать то, что он явно задумал, — ничуть не менее рискованно.

— Не скромничай, Изола. Ты подчинила своей воле саму суть жизни. — Викарий смотрит прямо сквозь меня, словно раздвигая занавес, чтобы заглянуть в самую душу. — Ты совсем близко к тому, чтобы заявить права на нашу судьбу.

«Наша судьба». Я молчу. Не представляю, что он хочет услышать, поэтому держу рот на замке. Я никогда не видела викария таким, а я-то думала, что видела всё.

Он наклоняется вперед, свет подчеркивает глубокие морщины на его лице. — А теперь — покажи мне.

— Я… я не могу.

Викарий Дариус отстраняется. — Ты смеешь мне отказывать?

— Нет, — говорю я. Его взгляд пробуждает во мне нечто — инстинкт выживания. Ладони стали влажными от пота. — Конечно, нет. Я не знаю, что сделала, правда. И даже если бы знала — я слишком истощена. Я…

Викарий Дариус хватает меня за щеки так сильно, что губы вытягиваются трубочкой. Он возвышается надо мной, его глаза в тени, но в них мерцает нечто, чему я не могу подобрать названия. Это не злоба, но это полная противоположность доброте. Это желание, но не вожделение. Это нечто такое, от чего во рту появляется вкус желчи. Выражение лица слаще аромата роз — и вдвое омерзительнее разложения.

«Беги», — шепчет первобытный инстинкт внутри меня.

Но бежать некуда. Я заперта в комнате наедине с этим человеком. Часть меня ищет выход, представляя рывок к двери. Другая часть хочет дотянуться до магии, которую я, возможно, только что обрела, и сражаться.

Я застряла между этими двумя порывами и полным истощением. Единственное, что я знаю наверняка — я хочу, чтобы это закончилось. Хочу, чтобы этот момент прошел и исчез — хочу быть свободной от него и от всего, что он олицетворяет.

— По-ка-жи. Мне, — рычит викарий сквозь стиснутые зубы.

Сердце частит. — Я не могу. — Слова звучат жестко, как сталь по камню. Они царапают уголки рта там, где его пальцы впиваются в мои щеки. — Я слишком устала. Мне жаль. Пожалуйста.

— Что ж, значит, ты выбрала трудный путь. — Он отпускает меня и медленно отступает, собранный и спокойный.

— Викарий Дариус, если бы я могла, я бы показала. Клянусь. — Не знаю, правда ли это, но жажда самосохранения заставляет меня торговаться и умолять его.

— Ты хорошо реагируешь на давление. — Он имеет в виду Скверну? Неужели Лукан был прав, и он действительно подстроил ловушку в нашей комнате? Я всегда знала, что викарий — человек, который пойдет на всё ради своих целей. Но я никогда не думала, что он совершит нечто, способное навредить Вингуарду. Нечто, способное убить меня. — Давай проверим это еще раз.

Он стучит в дверь, она открывается. Входят двое Рыцарей Милосердия. Их капюшоны опущены, как у инквизиторов. Я подавляю желание молить о пощаде.

Милосердие — это смерть. Жестокость означает, что ты всё еще дышишь.

Я делаю глубокий вдох и готовлюсь.

Глава 31

Двое Рыцарей Милосердия с легкостью прижимают меня к полу. Руки и спина врезаются в холодный камень. Внутри меня — сплошная расплавленная паника. Я разрываюсь между выученной покорностью и потребностью дать отпор.

Истощение делает выбор за меня.

— Я клянусь, — умоляю я, взывая к остаткам человечности, запертым за алчными глазами викария. — Клянусь, я не могу призвать Эфиросвет прямо сейчас. Дайте мне время. Пожалуйста. — Мой голос срывается.

Рыцари смотрят на викария; тот лишь кивает. Викарий Дариус медленно обходит меня кругом, разглядывая так, словно я — очередной кусок драконьей туши для разделки. Пока он ходит, он говорит, и один из рыцарей начинает чертить мелом по камню вокруг меня. Второй встает, придавив мое запястье бронированным сапогом. Он не давит настолько сильно, чтобы покалечить, но я знаю: если понадобится, он это сделает.

— Я видел остатки того, что ты сотворила там, внизу, — голос викария звучит низко и зловеще. — Я вижу отметины на тебе. Ты превратила саму себя в сигил артифактора. — Он присаживается на корточки и проводит костлявым пальцем по засохшей багровой линии драконьей крови на моем плече. — Любого другого это бы убило. Но не тебя, моя Валора. Только не тебя…

Я внутри другого сигила — я осознаю это, опуская глаза на линии, которые рыцарь продолжает чертить на камне вокруг меня. Викарий собирается заставить меня снова пропустить Эфиросвет через свое тело. Даже если в прошлый раз это меня не убило, сейчас — точно убьет.

Я в ужасе смотрю на викария Дариуса. Но слов нет. Любые дальнейшие мольбы только всё испортят.

— Начинайте. — Викарий выпрямляется и делает шаг назад.

Рыцарь, чертивший круги, заканчивает работу размашистым штрихом. Мгновенно линии становятся такими холодными, что начинают обжигать. Рыцарь отступает и рисует в стороне второй символ. Обжигающая паника превращается в настоящую лаву в моих венах, когда второй рыцарь кладет мне на грудь жетон, который ощущается в точности как исцеление Лукана — сигил, который, хочется надеяться, поможет мне выжить.

Реакция на все три сигила сразу наступает мгновенно.

Я кричу.

Рыцари отпрыгивают, когда мое тело оказывается прижато невидимым весом; я распластана на полу, не в силах даже шелохнуться, пока сквозь меня пульсирует бесконечная и невыносимая боль. Кажется, будто монстры залезли мне под кожу и высасывают костный мозг из костей. Как и прежде, зрение затуманивается, в голове гудит, только на этот раз рядом нет Лукана, который коснулся бы меня, разделил боль, удержал и велел держаться.

— Покажи мне. Покажи. Я знаю, она там, внутри. Яви мне плод моих трудов. Вырвись, Изола. Используй свою силу без собственного сигила, чтобы освободиться, — рычит викарий, но его голос кажется далеким.

Мои глаза закатываются, в венах течет жидкий огонь. Сквозь землетрясения Эфиросвета я перерождаюсь изнутри. Нечто пульсирующее, извивающееся ищет выход, но не находит. Если это продолжится, я рассыплюсь в прах. Моя спина выгибается дугой и снова падает, раз за разом. Я почти чувствую, как ребра выскакивают из пазов на позвоночнике, выгибаясь в обратную сторону.

Голосовые связки отказывают.

— Ваше преосвященство? — неуверенно произносит один из рыцарей.

Ответа нет.

Мой разум раскалывается, и внезапно я оказываюсь в другом месте — в маминой квартире. На полу, точно так же, как сейчас. Но её руки нежны, и её магия просачивается в меня, как чайный лист в воду. Она дает мне настойку — формулу, которая, по её словам, поможет. Формулу, к которой не прикоснулись бы лекари Вингуарда. Ту, за которой я могу прийти к ней и которую должна хранить в тайне от всех.

Моя единственная надежда.

Я проклята, мам? Вопрос звенит в моем сознании. Всё еще без ответа.

Я почти… почти… молю о милосердии. Когда кожа лопается и слезает с мышц. Когда во рту сухо, а горло горит изнутри. Когда меня уничтожают внешние сигилы и снова воссоздает жетон на моей груди… тысячи раз.

Но я не молю.

Внутри меня есть кое-что еще. Кое-что, что горит жарче, чем бесконечная жажда власти викария. То, что освещает мне путь.

Ярость.

Он хочет, чтобы я стала его Валорой. Его убийцей.

Может, я и убийца, но его — никогда.

Моя сила принадлежит мне.

Глаза снова обретают фокус. Сквозь пелену в комнате и бесконечный водопад ярости и боли, обрушивающийся на меня, они находят викария. И, должно быть, в моем взгляде есть что-то такое, чего не выдерживает даже он, потому что он медленно втягивает воздух.

— Достаточно, — говорит он наконец.

Меня окатывают холодной водой. Она смывает начертанные мелом сигилы и заставляет жетон на моей груди отлететь в сторону по полу. Я кашляю и отплевываюсь.

— На сегодня достаточно, — поясняет викарий, делая шаг ко мне. Я едва вижу его сквозь опухшие веки и спутавшиеся ресницы. — Не разочаровывай меня, Изола. Помни: я контролирую всё, что ты любишь. — Он присаживается рядом со мной и заправляет мне прядь волос за ухо — почти по-отцовски. — Я вложил в тебя слишком много. Ты нужна Вингуарду. Ты нужна мне. — Он говорит это мягко, и его голос дико контрастирует с тем насилием, которое он только что совершил. — Ты еще не готова, но ты так близка. Скоро… очень скоро… Эта сила внутри тебя должна быть освобождена. Судьба ждет нас обоих.

Они уходят.

Из моих губ вырывается хрип. Тело сотрясает дрожь; я заваливаюсь на бок. Хочу закричать, но слышны лишь сухие позывы. Ни желчи. Почти нет слюны. Внутри меня пустота. Я снова валюсь на пол и пытаюсь взять себя в руки. Попытки сдержать слезы заставляют их течь еще быстрее. Дрожащие губы, ходуном ходящие руки.

Не знаю, сколько я там лежу, прежде чем дверь снова открывается. На этот раз входит инквизитор, и я не могу решить — испытываю ли я облегчение, видя её вместо рыцаря.

Инквизитор бросает мне узел. — Приведи себя в порядок. — Она ставит на пол рядом чашу с водой, брусок мыла и тряпку. И уходит.

Каждая мышца вопит. Я закрываю глаза — и темнота предает меня. Боль возвращается потоком, каждый миг агонии и беспомощности прокручивается заново. Дыхание прерывается. Глаза распахиваются.

Я не смею закрыть их снова. Сон кажется капитуляцией, кандалами, которые только и ждут, чтобы захлопнуться. Если я провалюсь в него, я никогда не выберусь из кошмаров, что поджидают меня там. Мне удается доползти до чаши и умыться. Слава Валору, в узле чистая одежда.

Дверь со скрипом открывается; когда я заканчиваю, инквизитор входит снова. Я силой заставляю себя встать — тело бьет крупная дрожь — и иду за ней обратно в черные коридоры.

Я молюсь, чтобы нам дали отдохнуть. Исцеляющий сигил выдохся задолго до того, как успел собрать меня воедино. Одно неверное прикосновение — и я рассыплюсь на осколки.

И всё же, вспоминая жадный блеск в глазах викария, я знаю: покоя не будет. Не пока во мне еще остаются частицы, которые он может сломать.

Глава 32

Когда инквизитор снова выводит меня к входу в главную пещеру, я замечаю, что суппликантов стало на два-три меньше. Подозреваю, что допрашивали не только меня, и их приведут позже. Остается надеяться, что им повезло больше, чем мне.

Все, кажется, тоже получили чистую одежду. Какая роскошь. Сайфа здесь; её полные тревоги глаза находят мои. Она встает рядом, и я мгновенно чувствую себя увереннее. Но мой взгляд ищет другого…

Лукан стоит с краю нашей группы. Он выглядит не хуже, чем когда я видела его в последний раз — будто его допрос был не более чем светской беседой. Наши глаза встречаются, я открываю рот, чтобы что-то сказать, но он резко отворачивается. Вместо этого он устремляет взгляд на прелата.

В груди сдавливает от неожиданного укола — он меня оттолкнул.

В конце концов нас ведут обратно в монастырь. Весь путь меня не покидает чувство, что во мне что-то изменилось навсегда. Как только мы ступаем в Андеркраст, меня едва не сбивает с ног поток Эфиросвета, исходящий от Источника. Никогда еще я не чувствовала его так ясно — кажется, протяни руку и коснешься. Нити тепла путаются в моих пальцах, словно рукопожатие старого друга.

Я смотрю строго перед собой, надеясь, что никто не заметит. Но Лукан идет позади, и я каким-то образом знаю: он это видит. Он никогда ничего не упускает. Я расправляю плечи и высоко задираю подбородок — так и иду, пока мы с Сайфой наконец не оказываемся одни на четвертом этаже жилого корпуса.

— Что там произошло? — вопрос Сайфы звучит почти как взрыв. — Я по одному твоему виду понимаю: что-то случилось. — Это еще мягко сказано.

— Сначала ты, — отвечаю я, как только дверь в её комнату закрывается. Я не рискну произнести ни слова там, где могут услышать инквизиторы. — На тебя… На вас тоже напала Скверна?

— Что? — она ахает. — Скверна? С чего бы мне… На тебя напала?!

Я киваю и, пошатываясь, дохожу до её кровати, тяжело опускаясь на край.

Сайфа садится рядом. — На тебя… В вашей комнате была Скверна?

— Целый поток. — Странно произносить это вслух. Опять кажется, будто мое сознание покинуло тело.

— Как ты выжила?

Я рассказываю ей всё, не упуская ни единой детали. Всё это время выражение лица Сайфы меняется от шока к ужасу. Ближе к концу она перебивает меня.

— Так, притормози на секунду. — Сайфа вскидывает руку. — Ты отбиваешься от потока Скверны, превратив себя в человека-сигил-в-желобе, потом повелеваешь Эфиросветом без всяких сигилов и пуляешь из рук огненными шарами… А викарий — я даже не знаю, как это назвать! Ставит на тебе эксперименты?

— Потише. — Я кладу руки ей на колени, подаваясь вперед с суровым видом.

— Ты же не думаешь, что нас подслушивают?

— Я понятия не имею, что здесь происходит. Всё стало другим. Викарий Дариус никогда раньше не делал ничего подобного. — Я подавляю дрожь. Почему-то сейчас, когда всё позади, мне еще страшнее. Будто осознание того, что он со мной сотворил, только сейчас добирается до задворок моего сознания. Я едва могу это осмыслить. Оглядываясь назад, я чувствую себя так, словно снова оказалась перед драконом и выжила. — Я не хочу рисковать. Не хочу, чтобы он узнал что-то лишнее или решил, что я недостаточно лояльна.

Сайфа качает качает головой и издает брезгливый звук. — Что, по-твоему…

Стук в дверь обрывает её вопрос, и мы обмениваемся тревожными взглядами. Сердце частит, дыхание сбивается, но я стискиваю зубы и заставляю себя встать и открыть дверь. Нельзя поддаваться страху.

— Лукан?

Каждая мышца на его лице, кажется, расслабляется, стоит мне произнести его имя. Складка между бровей разглаживается, но тревога, терзающая его взгляд, не исчезает. Его губы на секунду приоткрываются, совсем чуть-чуть, затем смыкаются, и только тогда он заговаривает. И я знаю: то, что он говорит — правда, но это не то, что он хотел сказать изначально.

— Я хотел узнать, как ты. — Он кажется искренним, но это полный разворот по сравнению с тем, как он демонстративно не желал даже смотреть на меня раньше.

— Я в норме. А ты?

Он кивает, и мы смотрим друг на друга. Почти неловко. Неужели его язык тоже жгут тысячи невысказанных слов? Знает ли он, что всё изменилось бесповоротно?

Сайфа встает, упирая руки в бока. — И чем же ты занимался, пока её пытали?

— Сайфа, громкость, — шикаю я на неё. Бросаю быстрый взгляд в пустой коридор, затягиваю его внутрь и закрываю дверь.

Глаза Лукана сужаются. — Что она имеет в виду? Тебя пытали?

— Просто викарий проверял, сможет ли он заставить меня использовать Эфиросвет без сигила, вскрывая меня и исцеляя снова и снова. — Я не могу смотреть ни на одного из них, пока этот миг прокручивается у меня в голове. Кулаки сжимаются сами собой.

— Изола… — мое имя звучит в его устах тяжело, но бережно. Никто никогда не произносил его так — с такой болью. С такой тихой яростью. Будто ему приходится шептать, иначе он сорвется на крик.

Этого достаточно, чтобы в горле встал ком; я качаю головой, давая понять, что мне не нужна его жалость. Его добрые намерения и сочувствие заставляют меня чувствовать себя слишком слабой для того, чего требует Трибунал.

Затяжное молчание. Я снова поднимаю глаза на него и вижу, как на его лице играют желваки — так сильно он стиснул челюсти. Сожаление искажает его черты.

— А что ты? — спрашиваю я, в основном чтобы перевести внимание с себя.

Он опускает взгляд, будто чувствует вину. Я и так знаю ответ, но уважаю его за то, что он не пытается лгать. Лукан потирает затылок. — Меня допрашивали. Но без физического воздействия.

— Видимо, ты нравишься прелату, — бормочу я. Я не хочу винить его за удачу — за чужой выбор, который привел меня к жестокости, а его — к сравнительно безболезненному разговору. Но трудно сохранять зрелость, когда ты всё еще чувствуешь, как твоя кожа отделяется от мышц, освежёванная магическим ножом прямо под плотью.

Лукан кладет руку мне на плечо; его прикосновение нежное, а голос полон искренности. — Ты в порядке?

Я пожимаю плечами. — Жить буду, — бросаю я и снова отвожу взгляд. Мне сейчас совсем не хочется лишнего внимания.

— Мне жаль. — Лукан хмурится.

— Неужели? — Сайфа прищуривается.

Он переводит недовольный взгляд на неё. — К чему этот тон?

— Странно, по-моему: вас назначают напарниками, происходит поток Скверны, потом ты уходишь, а возвращаешься свеженький, как майское солнышко. Её пытают, а тебе просто читают нотации.

Лукан убирает руку с моего плеча, и я к своему удивлению понимаю, что мне не хватает этого веса. — И это, вероятно, потому, что им плевать, что я делал или не делал, ведь я не Возрожденная Валора и не тот человек, который призывал Эфиросвет без сигила.

— Удобная отмазка, — бормочет Сайфа.

Лукан испепеляет её взглядом. — Почему ты ведешь себя так, будто я враг, хотя мы должны быть союзниками? У меня нет от вас секретов — и нам незачем что-то скрывать друг от друга.

Я встречаюсь глазами с Сайфой, и она выгибает бровь, безмолвно спрашивая: «Так ты всё-таки согласилась?»

— Он на нашей стороне, — говорю я ей, пожимая плечами, а затем бросаю на него взгляд искоса. — По крайней мере, я почти уверена в этом после того, что случилось сегодня. — В эти слова вложено слишком многое. Даже произнося их, я всё еще чувствую его руки на своей талии. То, как он поддерживал меня, когда я едва стояла на ногах. «Я тебя держу». Эти слова выжжены в моем мозгу, отпечатаны на сердце.

— Ты знаешь, что это так, — говорит он, будто читая мои мысли.

— Никаких секретов? Ладно. Ты докладываешь викарию? — Сайфа всё еще полна скепсиса.

— Чтобы докладывать, мне нужно с ним хотя бы поговорить. — Лукан переводит взгляд с меня на мою подругу, одаривая её скучающим видом. — Я заперт здесь так же, как и вы. Когда бы я успел «доложиться»?

— Рыцари Милосердия в конечном счете подчиняются викарию, а инквизиторы — часть их рядов. Ты мог бы передавать информацию им, чтобы она дошла до него.

— Я не докладываю викарию. — Лукан закатывает глаза. — Но даже если бы я это делал, не то чтобы мне было что ему рассказать из того, чего он не знает. Думаешь, инквизиторы и так не выкладывают ему всё до капли?

Сайфа открывает было рот, но тут же закрывает его, проглатывая колкость. Она явно обдумывает этот аргумент. — Но он всё же просил тебя присматривать за ней.

— Да, и что с того?

— Он правда просил? — тихо спрашиваю я.

Лукан снова переводит взгляд на меня. — Разумеется, просил.

Я киваю, жалея, что это признание так жалит. Я и сама догадывалась… так почему же так больно слышать это вслух?

Будто читая мои мысли, Лукан добавляет: — Но он просил об этом каждого, кто верен Криду. Я же хотел объединиться с тобой по своим собственным причинам.

Сайфа подает голос прежде, чем я успеваю всерьез задуматься, что это за «причины». — Значит, викарий…

— Хватит о нем. Он мне даже не нравится. — В его задрожавших кулаках кипит явная ненависть. — Да, он просил меня «помогать тебе» изо всех сил. Да, он просил присматривать за тобой. Но я уже поклялся тебе, что не выдам ему твоих секретов. — Лукан качает головой и смотрит прямо на меня. Я чувствую вопрос, даже если он его не задает: Что я должен сделать, чтобы доказать свою верность?

Это мгновение растягивается на миллион лет. Чего еще я могу от него требовать? Он доказывал свою надежность раз за разом, разве нет? И всё же я ему не доверяю… Или просто не хочу? Чем дольше наши взгляды сцеплены, тем меньше я уверена. Что я чувствую на самом деле, там, в самой глубине? Под всеми травмами, что нанес мне викарий. Есть ли во мне истинное недоверие к Лукану как к человеку?

Это не должно казаться чем-то настолько значимым. И всё же я чую: что бы я ни сказала сейчас, это изменит мою жизнь навсегда. Я на острие ножа, и не знаю, что именно в итоге толкает меня в ту или иную сторону, но когда это случается — я не оглядываюсь.

— Я доверяю ему, — говорю я Сайфе, хотя не свожу глаз с Лукана. — Думаю, он будет хорошим союзником.

Она кивает, будто знала, что я это скажу. — Лукан, ответь еще на один вопрос: почему тебе так важно быть нашим союзником, если ты не собираешься докладывать викарию?

— Потому что я устал быть один, — просто говорит Лукан.

Мне… это знакомо. Я снова смотрю на Сайфу, уверенная в своем предчувствии как никогда. — Он сильный и способный, и он умеет пользоваться сигилами, хоть и не прошел Золочение.

— Считаешь меня сильным? Ты слишком добра, — Лукан игриво подначивает меня. Я бросаю на него косой взгляд, на что он лишь ухмыляется. Но его лицо… оно что, слегка покраснело?

— Ты абсолютно уверена? — Сайфа отдает окончательное решение в мои руки, зная, сколько нервов я себе из-за этого вымотала.

Я киваю.

— Ладно. Значит, втроем. — Сайфа встает, потягивается, подходит к нему и хлопает по плечу. — А теперь, может, поедим? Я умираю с голоду.

— И это всё? — Лукан явно ошарашен её переменой настроения. Я сдерживаю смешок. После всего, через что я его заставила пройти, я понимаю, почему он ждал от неё чего-то более монументального.

— Мы не можем ходить кругами весь день. Изола тебе верит, и мне этого достаточно… пока ты не дашь повод передумать. Тогда мне придется тебя уничтожить. — Сайфа протискивается мимо него к выходу.

Лукан моргает и переводит растерянный взгляд на меня.

— Привыкнешь. — Я выдавливаю улыбку и иду за Сайфой на ужин.

Когда я прохожу мимо, рука Лукана касается моей. Он не отстраняется, и я вскидываю на него взгляд. Но он никак не реагирует. Будто ничего и не было.

«Я устал быть один», — сказал он. Это и есть одна из тех «причин», о которых он упоминал? Или есть что-то еще? Что-то, связанное с этим напряжением, которое… Я обрываю свои мысли. Мне не нужно копаться в том, куда они меня завели, чтобы понять: это опасно. И всё же в ушах до сих пор звучит его признание, повторенное дважды: «Ты мне нравишься».

В эти три слова можно вписать целую библиотеку смыслов. Я медленно втягиваю воздух, в груди тесно. Надеюсь, что, доверившись ему — впустив его в свою жизнь, — я не совершила худшую ошибку в своей жизни.

Глава 33

Ямы разделки явно выжали из нас, суппликантов, всё до капли. Все изголодались и сметают всё, до чего могут дотянуться. Буфет сегодня опустошили в один присест — на добавку ничего не осталось.

Разговоров почти не слышно, хотя я и прислушиваюсь, не упомянет ли кто Скверну. Тишина. Похоже, всё ограничилось только нашей с Луканом комнатой, что лишь подтверждает его теорию о саботаже. Остальные вообще в курсе?

На нас бросают настороженные взгляды — видимо, замечают, что мы с Сайфой теперь сидим с Луканом. Тем более что мы не выбрали стол ребят из Андеркраста, как делали почти всегда. Но пока нам никто ничего не говорит.

— Я даже толком не спросила, как ты, — говорю я Сайфе с легким чувством вины. — Как прошло оставшееся время в твоей комнате? Всё в порядке? Тебя допрашивали?

Я спросила про Скверну в её комнате, а потом весь разговор свелся ко мне… и Лукану. Почему вдруг стало так неестественно трудно не думать о нем дольше пары минут?

— Нет, не допрашивали. — Она качает головой. — Всё было… не могу сказать «нормально», потому что я весь день пялилась на треть изрядно подгнившего драконьего бедра.

— Ты какая-то бледная. — Я отправляю в рот кусок еды, хотя прожевать его труднее, чем предыдущий: перед глазами стоят свежие образы драконьей туши.

— Ну, это было мерзко.

— Слабо сказано, — бормочет Лукан.

— По крайней мере, на аппетит это не повлияло, — замечаю я, пока Сайфа заталкивает в рот еще один огромный кусок картофелины.

— Я так голодна, что могла бы сожрать целый бочонок картошки. — Она тянется за добавкой, двигаясь так быстро, что вилка едва не выскальзывает из пальцев. — Всё было в сто раз хуже, потому что меня заставили работать с Микелем.

Мой взгляд дергается в сторону стола Синдел, но лишь на секунду. Микель — один из её шайки. Мышиного вида парень с короткими каштановыми волосами и темно-карими глазами на бледном лице, почти такого же оттенка, как у Сайфы. Я видела его только мельком и никогда не слышала его голоса. Знаю, как его зовут, только потому, что Синдел постоянно раздает ему приказы.

К счастью, они не замечают моего взгляда.

— Дай угадаю: он всё время расписывал тебе, какая Синдел потрясающая? — шепчу я.

— Если бы только это. Он не переставал спрашивать о тебе. — Она бросает на меня по-настоящему обеспокоенный взгляд.

— Обо мне? Зачем? — Я пытаюсь изобразить спокойствие, которого не чувствую.

— Ставлю на то, что он шпионит для Синдел. — Она наклоняется ближе, голос едва слышен. — О чем бы я ни пыталась заговорить, всё сводилось к тебе: как ты справляешься с Трибуналом, каково это — дружить с Возрожденной Валорой, на что ты способна на самом деле.

Еда в моем рту превращается в пепел. Но если я перестану есть, Синдел победит. И если викарий не смог меня сломать, ей я этого точно не позволю. — Что бы она ни замышляла, мы справимся.

— Синдел ведь не засланный казачок викария, а? — Сайфа косится на Лукана. Опуская вилку на тарелку за следующим куском, она едва не роняет её. Зубцы дрожат в её судорожной хватке, костяшки пальцев побелели.

Я заговариваю прежде, чем Лукан успевает ответить: — Сайфа, ты точно в порядке?

— Что?.. А. — Сайфа смотрит на свою руку, а затем яростно нанизывает кусок картофелины. Когда она поднимает его в следующий раз, рука уже не дрожит. — Если не считать психологической травмы от образов, которые, вероятно, будут преследовать меня до конца жизни — я в норме. Просто руки устали от пил для костей и молотков. Так, внимание. Синдел и викарий?

— Вряд ли, — отвечает Лукан. — Викарий в долгу перед её отцом. Как мастер-обновитель Вингуарда, он сделал много ремонтов в часовне после атак — это его специализация. Но не думаю, что там есть хоть капля любви.

— А разве викарий любит что-то, кроме самого себя? — бормочу я себе под нос. Не думаю, что Сайфа слышит, но глаза Лукана на миг вспыхивают, и в этом взгляде — тысяча невысказанных слов. Ненависть борется с тревогой, а та соревнуется с защитной реакцией, существование которой я хочу отрицать — ведь всё было бы куда проще, если бы её не было.

Момент испаряется: в зал входит тот самый человек, словно материализовавшись от одного упоминания о нем, как кошмар, от которого невозможно сбежать.

Всё мое тело холодеет, когда он спускается по лестнице, а рядом шествует прелат. За ними следуют трое незнакомцев — парень и две девушки, все в форме суппликантов. Позади них — еще двое инквизиторов, вставших стеной, чтобы те не вздумали бежать.

Как ни странно видеть трех незнакомых суппликантов, я не могу оторвать глаз от викария. Всё еще вижу, как он нависает надо мной. Всё еще чувствую магию, разрывающую меня на куски, будто я — обычная бумага.

Под столом колено Лукана так сильно упирается в мое, что наши бедра соприкасаются. Этот теплый, твердый контакт возвращает меня в реальность; я смотрю на него. Но он глядит прямо перед собой, не сводя глаз с прелата.

— Суппликанты, в ваших рядах прибавление: еще трое, — прелат отступает в сторону и указывает на инквизиторов позади. Те грубо толкают троицу вперед. — Мы нашли их в Андеркрасте: они прятались, пытаясь избежать явки на Трибунал.

Все взгляды мечутся между столом Хоровина и новичками. Хоровин и его банда выглядят такими же ошарашенными, как и остальные. Прятаться от Трибунала? Это кажется немыслимым. И даже если так… есть ли в Вингуарде позор страшнее?

Я поражена, что они еще живы. Что их не прикончили на месте по одному лишь подозрению. Но Вингуарду нужны все граждане, до последнего человека. А раз их еще не проверяли, то и поводов для милосердия нет.

— Кому-то из Рыцарей Милосердия за это прилетит выговор, — шепчет Сайфа. Я смотрю на неё, вскинув брови. Она наклоняется и торопливо шепчет в ответ: — Два года назад в Андеркрасте были брат с сестрой, которые не явились. За ними послали рыцарей, отец был среди них. По его словам, их на Трибунале так «показательно» наказали, что больше никто и не пытался. Но рыцари с тех пор всё равно проводят зачистки.

Мне страшно даже представить, в чем заключается «показательное наказание» здесь, учитывая всё, через что мы уже прошли.

— Мы не прятались! — парень огрызается на прелата. — Мы даже не знали про Трибунал. У нас нет ни дома, ни родителей, чтобы нас учить.

— Оправдания, — пренебрежительно фыркает прелат.

Викарий поднимает руку.

— Дети улиц, таящиеся в пещерах Андеркраста. Сражающиеся за объедки. Крид подвел вас, — торжественно произносит викарий. Будто ему не плевать. — Вот почему мы проявим прощение и позволим вам присоединиться позже. Но помните: вы уже пропустили первое испытание. Ошибку, которую мы исправим сегодня же вечером.

Я медленно втягиваю воздух. Сердце начинает частить, будто это мне сейчас идти на очередное испытание. Понятия не имею, что инквизиторы могут с ними сделать. Но я уверена: викарий по-своему накажет их за это.

Зловещий блеск в глазах викария обращается на меня — будто он знает, как хорошо я осведомлена о его худших наклонностях. — Вы также пропустили благословение Созыва. Возможно, Возрожденная Валора пожелает помочь мне даровать его вам.

Меня сейчас вырвет.

Если бы не крепкая скамья под задом, я бы рухнула прямо здесь. Честно говоря, удивлена, что я не сползаю лужицей под стол. Что угодно, лишь бы убрать от меня его взгляд.

— Моя Возрожденная Валора, иди ко мне. Твой викарий приказывает.

Тело предает меня. Оно движется на инстинктах, бездумно. Оно движется, потому что он приказал, а меня шесть лет дрессировали вскакивать по первому его слову.

Всё словно замедляется, будто происходит где-то далеко. Я стою рядом с викарием. Он кладет руку мне на плечо, и всё, на что я способна — это из последних сил удерживать равновесие, чтобы не упасть.

— Да пребудет с вами благословение Валора, — нараспев произносит он.

— Да пребудет с вами благословение Валора, — повторяю я, как марионетка.

Но внутри… Внутри этот огненный шар ярости пылает нестерпимо. Так жарко, что он ищет любой выход. Если бы викарий сейчас полоснул меня ножом, из раны потекла бы расплавленная лава.

Викарий продолжает говорить, а я эхом повторяю его слова. Это дает мне возможность впервые по-настоящему рассмотреть новых суппликантов — что угодно, лишь бы отвлечься от очередной молитвы Крида.

Самый высокий — широкоплечий парень. У него смуглая кожа и короткие темно-каштановые волосы, выбритые по бокам, а сверху собранные в пучок. Он изучает меня своими темными глазами так, словно я — какой-то свиток.

У двух девушек светлая кожа и светло-каштановые волосы с золотистыми прядями. У одной они коротко и небрежно подстрижены, даже не закрывают уши. У другой — до самой талии, сияющий, ровный каскад. Черты их лиц идентичны, вплоть до вздернутых носиков и сине-зеленых глаз. Близнецы, без сомнения. Редкость, с которой ничто не сравнится.

Молитва подходит к концу, и викарий провозглашает: — Так говорит Крид, проводник и хранитель Вингуарда.

— Так говорит Крид… — мой голос срывается. Проводник и хранитель? Люди, которые пытали меня? Которые распоряжались жизнью маленькой девочки?

— Изола? — викарий почти рычит себе под нос, хотя лицо остается бесстрастным.

Я поднимаю на него взгляд и чувствую, как часть этого внутреннего жара вырывается наружу. Она разматывается золотой нитью, которая безвредно хлещет викария по щекам. Она выглядит в точности как Эфиросвет, который я видела раньше. Должно быть, никто больше этого не видит, потому что реакции нет. Но викарий точно почувствовал. Он отклоняется назад, его глаза расширяются.

— …проводник и хранитель Вингуарда, — поспешно заканчиваю я и, не раздумывая, срываюсь с места, бросая викария и проталкиваясь мимо инквизиторов. Как только я скрываюсь из виду, я бегу вверх по лестнице; сердце колотится в самом горле. Обжигает с каждым ударом.

Я едва снова не выпустила Эфиросвет — и не просто какую-то искорку. Я чувствую это всем костным мозгом.

Что со мной происходит?

Глава 34

Когда я добираюсь до атриума, я судорожно вдыхаю воздух, пытаясь унять это жжение внутри. Всё слишком… чересчур. В груди тесно. Покрытая шрамами плоть настолько чувствительна, что мне больно при каждом движении колета поверх рубашки.

Хочется кричать.

Но вместо этого я заставляю себя успокоиться и иду к жилому корпусу, замирая у центральной статуи дракона, чтобы отдышаться. Стараюсь игнорировать безжизненные глаза, глядящие на меня сверху вниз, и то, как страх покалывает под кожей. Он знает, кто я.

Эта сила… Может, потому что я Возрожденная Валора. Или потому, что я проклята драконом. Если драконы — существа Эфиросвета, тогда, конечно, я могу призывать магию. И оба раза она выходила жаром. Это жжение внутри меня, угрожающее поглотить.

Взгляд притягивает гобелен с медным драконом. Я одна из вас?

Позади быстро раздаются шаги, и я выпрямляюсь. Волоски на затылке встают дыбом, в животе всё сжимается. Наверное, викарий пошел за мной.

Он снова заберет меня. Я знаю, он почувствовал это — тот миг в трапезной, когда я снова призвала силу из Источника без сигила, как бы слабо это ни было.

Кто-то задевает меня плечом, останавливаясь рядом, и я едва не расплакалась от облегчения, обнаружив перед собой Лукана, а не викария.

Он смотрит на меня сверху вниз сквозь копну своих темно-русых волос. В затухающем солнечном свете в нем есть что-то почти сияющее, несмотря на его изможденность. Я всё еще вижу золотистые нити, вплетенные в его образ: в глазах, в волосах, в самом воздухе, по которому он ступает.

— Лукан, — шепчу я, оставляя этот разговор только для нас. Его имя каким-то образом снимает напряжение с моих плеч, словно тело еще помнит — как утешительно было его присутствие там, внизу, когда он поддерживал меня. То, как Эфиросвет наших сигилов танцевал вместе с нашим дыханием.

Он опирается рукой на статую дракона, выглядя совершенно непринужденно, но его глаза так и рыщут по углам комнаты. — Не давай ему сломать тебя.

Я силой заставляю уголки губ приподняться. — Я в норме.

— В норме… и в то же время нет. — Его выражение лица ничуть не меняется от моей пустой улыбки. Он видит меня насквозь. — Ты всем будешь твердить, что в норме. Ты всегда так делаешь. Но когда думаешь, что никто не смотрит, у тебя такой взгляд, будто ты хочешь спасти нас всех, но знаешь, что не можешь. — Его голос падает, становясь резким, как лезвие. — И эта обида заставит тебя захотеть сжечь здесь всё дотла.

Челюсть у меня отвисает. Милосердие, он так близок к истине.

— Я бы никогда не сожгла всё дотла, — шепчу я, хотя горло перехватывает. — Я хочу спасти Вингуард. Хочу видеть детей, играющих на солнце, хочу выйти за ворота, хочу знать, что мир — это не только камень, тени и багрянец Скверны. — Викарий же и его Крид могли бы стать просто кучкой пепла, будь на то моя воля. — Но я не могу найти в себе сил. Сколько бы они меня ни тренировали, я всегда не дотягиваю.

— Ты сильнее, чем думаешь, Изола. — Его голос тихий, но твердый.

Я вздыхаю. Притворство — вечно знать, кто я, кем должна быть и кем могу оказаться на самом деле — внезапно становится непосильной ношей. — Я хочу быть достойной, Лукан. Но я не та, за кого они меня принимают. Боюсь, я никогда ею не стану.

Он сдвигается и наклоняется еще ближе. Настолько, что я чувствую жар, исходящий от него. Настолько, что можно коснуться, если просто податься навстречу.

— Ты достойна. — Его теплый карий взгляд удерживает мой.

Я качаю головой, плечи опускаются. Думаю о том, как легко викарий довел меня до этого жалкого состояния. — Нет. Ни по какой мерке.

— Достойна, — настаивает он. — Я знаю тебя.

— Ты знаешь образ меня, Лукан. — Слова, продиктованные чувством вины, выходят поспешными и путаными. — Я хочу быть той, кто спасет Вингуард, спасет всех — но я до смерти боюсь драконов. — Как только признание слетает с губ, я хочу забрать его назад, но поздно. — Ты видел меня в первую ночь: я каменею. Я бегу. Я с трудом справляюсь с ними, даже когда они валяются мертвыми на улице.

— В ямах ты справилась отлично, — пытается он вставить слово.

Я не даю ему. — Мне стоило огромных усилий быть просто «в норме». И это еще цветочки.

Он молчит. Просто смотрит, давая мне возможность самой подобрать слова.

— Я наконец-то призвала силу из Источника без сигила — но не нарочно и без цели. — Снова тишина. Страх вытягивает из меня признание. — Это наконец случилось, я сделала это, но никогда еще я не чувствовала себя меньше похожей на Возрожденную Валору. Я не чувствовала себя воительницей надежды. Я чувствовала… — Голос срывается, падает. — Я чувствовала себя монстром. Чем-то темным и извращенным. Словно огонь в моих костях может обратить всё это место в пепел быстрее, чем я успею его спасти.

Он терпеливо ждет. Я не хочу ничем этим с ним делиться. Но он будто знает, что я хочу — мне нужно. И, черт возьми, он прав.

Я шепчу еще быстрее, захлебываясь словами. — Я не знаю, что со мной не так. Почему иногда у меня есть эта сила, а иногда нет. И кажется, что это незнание разорвет меня на части… если то, что сидит внутри, не сделает этого первым. Кожа зудит, иногда кажется чужой. Шрам горит, сердце пропускает удары, мне то жарко, то холодно одновременно. Без маминых настоек…

— Настоек? — его тон ужесточается.

Я вздрагиваю. — Её исследования помогли ей найти настойку, которая помогает с… с тем, что со мной происходит. Что-то изменилось во мне в тот день, когда дракон напал на меня — и не в лучшую сторону. Может, я просто сломлена. — Я не смею сказать «проклята».

Вижу, как играют желваки на его челюсти. Он слишком умен, чтобы не понять, о чем я умалчиваю. — Ты много кто, Изола, но ты не сломлена.

— Может, и не сломлена, — признаю я. Пытаюсь стряхнуть с себя это жалкое настроение, в которое меня вогнал викарий. Просто трудно, когда целый город ждет от тебя больше, чем это справедливо. — Но я и не Возрожденная Валора.

— Может, ты и не Валора. — Он говорит это так легко, будто это не граничит с государственной изменой, будто все мои страхи и тревоги были напрасны.

На мгновение кажется, что он сорвал с меня маску личности, которая мне никогда не подходила. Она всё еще приклеена ко мне, но я чувствую дыхание свободы, о которой едва смела мечтать. Только Сайфа была близка к этому, но даже она всегда несла в себе это высказанное или невысказанное «А вдруг ты всё же она?». Никто в моей жизни, кроме мамы, не принимал того факта, что я, вероятно, не Валора.

— Но это не значит, что ты не можешь спасти этот мир, — продолжает он. — Если кто и найдет способ, то это ты. А если нет, Изола… Не ты его ломала. И не твоя обязанность его чинить.

— Это… освобождает. — Чечетка в груди наконец утихает. — Но я хочу его починить. Хочу помочь человечеству и исцелить мир, если смогу.

Лукан сдвигается, его рука скользит по основанию статуи дракона. Кончики его пальцев касаются моих, и я не знаю, куда смотреть: на это касание или ему в лицо. В ямах разделки мы были ближе, и всё же сейчас всё иначе.

Потому что это — выбор. То, как он наклоняется. Как задерживает дыхание. Внутри всё ноет, но это не имеет никакого отношения к страху перед проклятием. Каждая частичка меня кажется такой хрупкой. И впервые мне хочется сломаться. Хочется быть слабой — просто чтобы его сильные руки собрали меня заново.

— Изола! — зовет Сайфа. Момент — во что бы он ни превращался — испаряется в ту же секунду, когда она подбегает.

Лукан отстраняется — почти незаметно для других, но я вижу только это. Особенно когда он сжимает пальцы в кулак, убирая их от моей руки. Почему он всегда отдаляется? Каждый такой раз жалит сильнее предыдущего.

— О, хорошо. Я хотела убедиться, что тут не творится ничего плохого. Ты пропустила, как Синдел впала в полнейшее неистовство, она в ярости от того, что к группе присоединяются новые дети из Андеркраста. Говорит, это «против учений Крида» — как будто не викарий диктует, в чем они заключаются.

— Нам только этого не хватало. Еще более взвинченной версии этой девицы, — говорю я. Но странно слышать от Синдел хоть что-то, кроме полнейшего раболепия перед викарием.

— Да, лучше дать ей остыть, — бормочет Сайфа, начиная путь к комнате.

— Уже в планах, — соглашаюсь я.

— Хочешь обсудить стратегию до следующего испытания? Если оно не завтра, конечно, — спрашивает Сайфа.

— Я выжата как лимон. Давай утром? — говорю я, направляясь к лестнице в свою комнату.

— Мне подходит. — Сайфа зевает, будто я дала ей официальное разрешение тоже почувствовать усталость.

— Встретимся на четвертом этаже на рассвете, — говорит Лукан, отделяясь от нас на лестничной площадке второго этажа. На секунду он замирает, его взгляд встречается с моим — открытый, твердый. Впервые в жизни моё сердце замирает по причине, никак не связанной с драконами или Эфиросветом. В груди всё сжимается, я затаила дыхание, ожидая, что он скажет дальше.

Драконьим пламенем выжженные бездны, что со мной происходит?

— Доброй ночи, Изола, — произносит он после маленькой вечности.

Миллион невысказанных слов пляшут у меня на языке. Ни одно не срывается. — Доброй ночи, Лукан, — это всё, что я могу выдавить.

— И доброй ночи, Сайфа, — поспешно добавляет он.

Она переводит взгляд с него на меня и обратно. — И тебе.

Я не могу заставить себя подниматься по лестнице достаточно быстро. Словно я способна убежать от Сайфы и от вопроса, который, я знаю, жжёт ей язык. Но, конечно, я не могу. Не тогда, когда её комната прямо напротив моей.

На каждой ступеньке я ругаю себя: всего один день, одна пара крепких рук и мягкий взгляд — и я уже извожусь из-за него. Я выше того, чтобы на это отвлекаться. Но на следующей ступеньке я уже подавляю улыбку. Борюсь с желанием хихикнуть. Он не такой, каким я его себе представляла, и, может быть… может, мне это нравится? Раньше я никогда не задумывалась о том, что мне «нравится» в романтическом смысле. Всегда думала, что если мне повезет, оно само меня найдет. И может, нашло? Но именно в Лукане, из всех людей… И тут я снова начинаю себя ругать.

— Это еще что сейчас было? — вопрос взрывается, едва мы добираемся до верха и оказываемся на достаточном расстоянии от ушей Лукана.

— Ты о чем? — пытаюсь я включить дурочку.

— Ой, да не знаю, может, о том, как он заходил проверить тебя раньше — потому что заходил он явно не ко мне. Или как он бросился за тобой после того, как викарий сделал из тебя свою живую куклу. Или об этом взгляде, которым вы обменялись. — Сайфа наклоняется ко мне, в её глазах сияет азарт. — Мне казалось, ты говорила, что не флиртовала с ним, чтобы затащить в союзники?

— Я и не флиртовала. — Я отворачиваюсь, борясь с румянцем.

— А он об этом знает?

— Сайфа, это пустяки.

Она повторяет: — А он об этом знает? Я испепеляю её взглядом, а она просто смеется. — Послушай, ожидала ли я, что ты выберешь сына викария? Нет. Но бывают варианты и похуже. Особенно когда он с каждым днем доказывает, что не так плох, как мы думали.

Справедливое замечание. Но… — Я не могу сейчас на этом зацикливаться, — бормочу я, пытаясь потушить собственные чувства. — Я просто пытаюсь здесь выжить.

— Да-да, мы все пытаемся выжить, Изола. Не только здесь. А вообще. Быть живым — значит выживать. Именно поэтому нужно искать то, ради чего стоит жить.

Я улыбаюсь подруге. Слабо, но искренне. — Знаешь, для человека, одержимого тем, какой самый тяжелый арбалет он сможет поднять или как быстро залезет на стену, ты довольно проницательна.

— О, я в курсе. — Сайфа поворачивается к своей комнате, в её походке сквозит торжество. — На сегодня так и быть, оставлю тебя в покое.

— Почему у меня чувство, что ты мне угрожаешь?

— Потому что я угрожаю. — Она подмигивает и скрывается за дверью.

Я улыбаюсь ей вслед. Тому, как она умудряется сделать даже один из худших дней в моей жизни сносным. Даже веселым. На секунду или две.

Потому что в тот миг, когда я открываю дверь своей комнаты, у меня отвисает челюсть. Я замираю, и все остальные мысли испаряются, когда я встречаюсь с парой слишком знакомых глаз.

— Заходи и закрой дверь, — говорит мама.

Глава 35

Я моргаю. Снова. И снова.

Мама сидит на моей кровати так, будто всё это совершенно нормально. Она встает с легкой улыбкой.

— Я не морок, не сон и не самозванка, — тихо говорит она, явно понимая, почему я хлопаю глазами. — Но я бы не стала стоять с открытой дверью. Никогда не знаешь, кто слушает или наблюдает. У стен здесь есть глаза, Изола.

Хотя она говорит, что это не сон, ощущение именно такое. Тело живет отдельно от разума. Дух улетел куда-то далеко. Даже когда я прикрываю дверь и защелка закрывается с тихим щелчком, я почти не осознаю своих движений. В ушах — только гул крови и заполошный стук сердца.

Это плохо. Плохо. Всё очень, очень плохо, — чеканит каждый удар.

Мамы здесь быть не должно. Мне страшно даже представить, что с ней сделают, если найдут.

— Что… что ты здесь делаешь? — мой голос настолько сдавлен, что слова едва слышны.

— Как что? Я здесь ради тебя.

Она выглядит старше, чем я помню. Измотанная. Щеки немного впали, глаза потухли. Кожа отливает какой-то серостью, которой раньше никогда не было. Впрочем, я видела её всего неделю назад — наверное, это просто игра света.

— Тебе нельзя здесь находиться, — говорю я очевидное, с трудом подбирая слова.

— Знаю. Как думаешь, зачем я прокралась тайком?

Я кошусь на дверь, ожидая, что инквизиторы ворвутся в любую секунду, а затем снова смотрю на неё. — Ты что, смерти ищешь? Нет, серьезно. Ищешь?

— Изола…

— Ты рискуешь не только своей судьбой, но и моей. — Я прижимаю руку к груди. — Если они найдут тебя здесь, со мной, как думаешь, что они сделают со мной?

В её глазах вспыхивает обида, но мама сохраняет самообладание. Она не впервые держит лицо, когда я срываюсь на неё. Надеюсь, и не в последний. — А что, по-твоему, они сделают с тобой, если ты в конце концов рухнешь? Если выяснится, что их великая «Возрожденная Валора» вовсе не так легендарна, как они все думают? Они уже задают опасные вопросы, Изола. Ты хочешь дать им повод спрашивать дальше?

Её вопрос жжет горло, словно Скверна.

Она делает шаг ближе. — Я здесь, потому что ты мне дорога. Потому что — как бы мне ни хотелось обратного — тебя объявили их предреченной спасительницей. Я знаю, как давно ты принимала дозу, знаю, что случилось сегодня, и сколько Эфиросвета ты призвала. Тебе это нужно. — Мама лезет в карман своих поношенных одежд и достает маленький флакон. Жидкость в нем багряного оттенка — зрелище всегда пугающее, но сносное, если помнить о пользе.

Я тянусь к флакону. — Ты… принесла мне настойку?

— Я же обещала.

— Это новая формула? — решаюсь спросить я, и в глубине души, из углей, которые я давно считала остывшими, вспыхивает надежда.

— Она самая. — Всего два слова, но с тем же успехом она могла сказать: «Ты сможешь это пережить».

— Спасибо, — шепчу я, крепко сжимая флакон.

Услышав благодарность в моем голосе, она чуть расслабляется, но взгляд остается острым. — Но послушай меня, Изола. Мне здесь больше не безопасно. — Она тяжело сглатывает — единственный признак неуверенности. — Викарий начал действовать.

— Что значит «действовать»? — В голове вихрем проносятся тысячи догадок, похожих на тысячи магических клинков, что терзали меня по его приказу несколько часов назад.

— Боюсь, он хочет убрать меня. Навсегда.

У меня всё падает внутри. — Убрать? — О, так она всё-таки напрашивается на смерть.

Она берет мое лицо в ладони и целует в лоб. Я приникаю к ней, как ребенок, хотя меня трясет от ужаса.

— Викарий борется за абсолютную власть, — шепчет она. — Он вел игру вдолгую. Теперь, когда ты здесь и на пути в Рыцари Милосердия, я ему больше не нужна. Ему больше не нужно держать меня в заложницах, чтобы ты была послушной. Твой путь определен.

— Ты знала, — выдыхаю я. — Ты всё это время знала о его угрозах в твой адрес.

— Конечно знала, — она фыркает, слегка раздраженно.

Правда, которой я всегда боялась, никогда еще не была столь очевидной. То, что раньше было лишь ночными страхами, теперь бродит по этим коридорам во плоти. Викарий пойдет на всё, чтобы усилить хватку на моем горле — на горле этого города. Даже если для этого придется убить мою мать.

— Всё, что я делаю, милая, я делаю ради твоей безопасности, даже если ты этого не видишь. — Её руки крепче сжимаются на моих плечах, она не отпускает. — Моя работа заключалась в том, чтобы точно знать, как именно меня используют против тебя.

— Рыцари Милосердия, даже если я буду пажом, — это не Трибунал. Когда я пройду через это, у меня будет больше свободы. Я смогу…

— Он не станет ждать так долго, — говорит она, сохраняя спокойствие перед лицом моей нарастающей паники.

— Почему? Почему это так срочно именно сейчас? — спрашиваю я, страшась ответа. Дело не только в том, что я в Трибунале и под присмотром. Я наконец-то призвала силу из Источника без сигила. Он так близок к получению всего, чего когда-либо желал. Разумеется, он начнет подчищать концы.

Она держит мой взгляд, на мгновение отводит глаза — на долю секунды, достаточно долгую, чтобы я успела подумать, что она расскажет. Но она молчит, и мне остается лишь верить в свою правоту. — Это неважно. Важно лишь, чтобы ты была в безопасности. Сосредоточься на этом.

— Я заслужила право не блуждать больше в потемках, мам! — выпаливаю я; ярость придает моим словам ускорение. — Ты никогда не говоришь мне того, что нужно знать!

Она испуганно стреляет глазами в сторону двери. — Тише, Изола. Пожалуйста.

— Тогда скажи мне, что происходит. Что происходит на самом деле. Здесь кроется что-то еще, я знаю. Чего я не замечаю?

Мы впиваемся друг в друга взглядами, но я не отступлю. Я отступала всю свою жизнь. Пора начать стоять на своем. Особенно сейчас. Викарий не остановится ни перед чем, чтобы заставить меня снова черпать силу из Источника напрямую — и от чего-то в мамином лице мое сердце пускается вскачь.

— Из Источника вытягивают огромную мощь.

— Что?

Она снова косится на дверь, затем на меня, нервно пропуская пальцы сквозь волосы, запутываясь в кудрях. — Оружие. Или то, что станет оружием, равного которому нет. Нечто, в создании чего помогал твой отец. Викарий планирует использовать его, чтобы перейти в наступление.

Мысли тут же возвращаются к мечу Валора. В Главной часовне Милосердия его легендарный клинок сжимает изваяние с его ликом. Но тот меч древний, а не созданный при участии отца. Если только он его не модифицировал? Нет, викарий бы никогда не позволил.

— Что? — На секунду это единственное слово, которое я могу произнести, оно пропитано страхом и паникой. — В наступление? — Рыцари время от времени совершают вылазки, когда позволяют ресурсы. Но максимум — это охота на мелкую дичь или добивание раненых драконов на ближайших горных уступах. Но никак не полномасштабное наступление.

— Против Древнего дракона… и скоро, — заканчивает она, будто до этого всё было недостаточно плохо.

— Я не… Вингуард не готов.

— Не тревожься. Гни свою линию, Изола.

Кожа кажется слишком тесной, комната — слишком маленькой; я смотрю в её изрезанные морщинками тревоги глаза. Даже воздух пахнет иначе — холоднее, резче, словно он спустился с высоких пиков, нависающих над Вингуардом, исходя от самого Древнего дракона.

— Тебе легко говорить, — огрызаюсь я прежде, чем успеваю подумать. — Легко говорить «не тревожься», когда не от тебя ждут, что ты возьмешь меч Валора и выйдешь против Древнего дракона. — Мой голос срывается на слове «Древний». Крид говорит, что этот зверь — старейший из них, вожак и сердце их силы.

— Ты справишься. — Её голос ровный. Слишком ровный. Будто она читает по бумажке.

— Ты понятия не имеешь, что я чувствую! — Я смахиваю её руки и отхожу, обхватив себя руками и низко опустив голову.

Мама просто стоит, невозмутимая, как скала, в мерцающем свете лампы. — Я могу лишь вообразить, под каким ты давлением.

— Нет, мам, дело не только в этом. Ты не знаешь, каково это — там, под кожей. Эти кошмары, в которых что-то пытается вырваться из меня наружу. — Я смотрю на неё сквозь завесу волос. — Скажи мне, пожалуйста… я проклята? Поэтому ты делала мне эти настойки? Поэтому рискнула всем, чтобы принести её?

Миг тишины.

— Пусть это не будет как в ту ночь. Не уходи, не сказав мне правду, — шепчу я, умоляя.

— Ты не проклята. — Её слова звучат мягко, но отзываются пустой тишиной в тесной комнате. — Но ты и не такая, как остальные, Изола. Ты особенная.

Будь это кто-то другой, я бы скривилась от этого «особенная», но с ней всё иначе. Мама не использует это слово так, как другие — она не имеет в виду Возрожденную Валору.

— Настойки помогают сдерживать твой Эфир.

— То есть это из-за них я черпала из Источника без сигила? — спрашиваю я. Она кивает. — Но это не потому, что я проклята?

— В тебе нет ничего, что я назвала бы проклятием. — В её глазах сияет всё восхищение мира, когда она заправляет мне за ухо выбившийся локон. — А теперь мне пора.

— Куда? — мой голос звучит жалко даже для меня самой.

— Лучше мне не говорить… — Она бросает взгляд на окно. — Но знай: я всё еще на шаг впереди викария, и у меня есть друзья. Я найду способ вырваться из его когтей. До нашей следующей встречи береги себя и держись. Их жестокость только начинается.

Я киваю, но горло перехватывает. Любовь, ярость, смятение — всё сплетается узлом под ребрами, острым, как когти. Я бросаюсь ей на шею, отчаянно ища тепла, и сжимаю её так, что пальцы немеют от боли.

Она не шевелится, просто обнимает меня, пока я не нахожу в себе сил отстраниться.

— Я люблю тебя больше, чем Эфир, — шепчу я.

— А я люблю тебя больше, чем весь Эфир в этом мире. — Она нежно улыбается мне. — Мои методы могут казаться своеобразными, Изола, но я всегда хотела лишь защитить нашу семью. Однако сейчас лучшее, что я могу для тебя сделать — это уйти… а значит, я больше не смогу приносить тебе настойки.

Уйти? Я качаю качаю головой, не зная, что ответить, и крепче вцепляюсь в её одежду. Из Вингуарда нельзя просто «уйти». — Куда ты соби…

Стук. Мы обе замираем.

— Изола, ты спишь? — тихо зовет Сайфа с той стороны. Я думала, она уже легла. Она что-то слышала? Нет, не могла. Иначе бы уже выламывала дверь.

Я открываю рот, чтобы ответить, инстинктивно выпуская маму и делая шаг к двери, но останавливаюсь. Может, пусть думает, что я сплю? Я не смогу это объяснить.

Сайфа делает выбор за меня: её тихие шаги удаляются, и я чувствую укол вины. Стоило ли впустить её? Эмоции сражаются внутри, я оборачиваюсь к маме…

Но её уже нет.

Лишь легкий ветерок тянет из открытого окна. Я стою посреди комнаты, сжимая в руке флакон. Комната кажется пустой как никогда, будто из неё выкачали весь воздух.

В голове эхом звучат новые вопросы. Куда она идет? Что за друзья? Но один вопрос звучит громче прочих: почему мысль о том, что я «особенная», пугает её больше, чем если бы я была проклята и превращалась в дракона?

Глава 36

В ту ночь я почти не сплю. Каждый звук заставляет меня вскакивать; я замираю, прислушиваясь — не скрипнет ли оконная створка, не идут ли инквизиторы на новый допрос, не поймали ли маму… Но ничего подобного не происходит.

И хотя мне едва удалось сомкнуть глаза, утром я чувствую себя лучше, чем все последние недели — спасибо настойке.

На завтраке Синдел и знать меня не желает. Вместо этого она мечет молнии в сторону новичков. Она явно стоит на том, что их следовало казнить по одному подозрению в проклятии. Эгоистично, но я даже рада, что её внимание на время переключилось с меня.

Я ем вместе с Луканом и Сайфой. Весь день мы проводим между библиотекой и тренировочным залом. Мы втроем неплохо сработались. Куда лучше, чем я ожидала.

Два дня ползут чередой.

С каждым часом все становятся только взвинченнее. Наверное, потому, что это затишье кажется… почти мирным, но это покой перед бурей. Будто происходит что-то дурное — что-то подтачивает нас, — а мы еще не поняли, что именно.

— Да что с тобой не так? — спрашивает Сайфа на четвертый тихий день. Мы в одном из тренировочных залов, только мы и Лукан.

— Всё со мной так. — Она спрашивает не в первый раз. После встречи с мамой я чувствую себя так, будто у меня на лбу висит табличка «Виновна по соучастию». Я шагаю к стойке с оружием, чтобы увеличить дистанцию между нами. Мы пришли сюда скорее для того, чтобы скрыться от лишних глаз, чем для тренировки, так что я просто тупо пялюсь на ряд затупленного учебного оружия.

— Ты ходишь мрачнее тучи и вообще какая-то… не такая, — настаивает она, следуя за мной.

— Ты тоже стала раздражительнее обычного, — парирую я, не желая, чтобы меня донимали или изучали.

— Может, если бы ты не вела себя так странно… — Сайфа скрещивает руки на груди.

Я смотрю на Лукана в поисках поддержки.

Он удивляет меня, приходя на помощь. — Ты и правда стала более вспыльчивой, Сайфа.

— Грубо. — Сайфа прищуривается и выбирает со стойки дротик. На секунду мне кажется, что она подумывает запустить его в него.

— Но и ты, Изола, тоже «не в себе», — добавляет Лукан, выгибая бровь.

— А ты — нет? — огрызаюсь я.

Лукан обдумывает это гораздо серьезнее, чем я ожидала. — Полагаю, что тоже… — Он долго смотрит в угол комнаты. — Мы все на взводе. Давайте просто делать то, что можем, пока ждем следующего испытания. Осталось всего два, и с худшей частью Трибунала будет покончено.

Позже в тот же день наступает небольшая передышка: нам читает лекцию главный библиотекарь Вингуарда. Он руководит небольшой ассоциацией, посвятившей себя сохранению и записи истории города от имени Крида — той истории, которую гражданам дозволено знать.

Всё лучше, чем викарий.

Это невысокий лысеющий мужчина в мешковатых одеждах; похоже, это была попытка изобразить некую изысканную драпировку, но портной промахнулся. Библиотекарь предпочитает мерить шагами сцену перед кафедрой, а не стоять за ней.

— Каждая историческая хроника, которой мы владеем, говорит о мастерстве Валора в обращении с Эфиросветом. Он не только мог определять местоположение Источников — именно так он нашел место для Вингуарда, заложив его над самым глубоким и мощным Источником из оставшихся в мире, — но он также был одним из последних людей, обладавших способностью управлять Эфиросветом без сигилов для фокусировки силы.

— Когда именно люди утратили способность использовать Эфиросвет напрямую? — спрашивает Дейзи.

— Трудно установить точное время, так как многие записи были утрачены вместе с нашими землями и жизнями праотцов, павших под натиском Скверны. Мы знаем, что изначально было четыре Источника с выстроенными над ними городами: один среди облаков, один в бескрайнем море, один глубоко под землей и Вингуард. Но история остальных трех погибла вместе с ними. — Он семенит и шагает в противоположную сторону. — Основываясь на этих скудных документах, мы пришли к выводу, что связь людей с Эфиросветом была разорвана, когда Скверна распространила Эфиротень и погасила другие Источники.

Его внимание останавливается на мне, и я неловко ерзаю. Лукан придвигается ближе, его рука скользит рядом с моей. Он знает, как мне неуютно, когда речь заходит о Валоре. Он знал это еще до Трибунала. Раньше меня пугало, как хорошо он меня знает, как внимательно следит за мной. Но сейчас это кажется неожиданным бальзамом. Я почти хочу, чтобы он взял меня за руку, потому что знаю, что лектор скажет дальше, и знаю, что это будет нацелено прямо в меня.

— Перед тем как Валор отправился на битву с Древним драконом, он поклялся: если он падет, то вернется, чтобы вести Вингуард в сияющую новую эру. Что настанет день, когда Скверна будет изгнана, а Эфиросвет потечет свободно, наделяя силой каждого гражданина в наших стенах. Но Валор не вернулся… до тех пор, пока шесть лет назад человек впервые за столетия не призвал Эфиросвет без сигила, чтобы сразить дракона. Человек, у которого теперь оба глаза золотые, как, по преданиям, было и у самого Валора.

Каждый взгляд, обращенный на меня, тяжел, как камень. Камень на камень — они громоздятся горой. Когда лекция заканчивается, я едва могу идти под этим грузом. Плечи оттягивает вниз, в животе пустота. Словно я выгорела изнутри, осыпаясь внутрь себя.

…

Следующее утро не похоже на остальные.

После завтрака Лукан отводит нас с Сайфой в сторону. Он закрывает дверь в маленькую комнату для занятий на втором этаже библиотеки и замирает, явно прислушиваясь. Мы с Сайфой молчим, обмениваясь настороженными взглядами. Его осторожность передается и нам.

— Как вы двое себя чувствуете? — спрашивает он, отходя от двери. Видимо, он слушал, не проходит ли кто мимо, и никого не услышал.

— Нормально. — Я перевожу взгляд с него на Сайфу.

— Я в порядке. — Она кивает, но тон такой, будто она готова за этот «порядок» подраться.

— Слишком много нервов из-за того, что кто-то может подслушать, как ты спрашиваешь о нашем самочувствии. — Я смотрю на него скептически.

Он отвечает на мой скептицизм фактом: — Нас морят голодом.

— О чем ты? Нам дают обычные три приема пищи в день, — голос Сайфы уже сочится раздражением. Она снова хотела пойти на тренировку, чтобы «что-нибудь ударить». Кажется, это единственное, что удерживает её от того, чтобы не сорваться на нас обоих в последнее время.

— Частота та же, но объем — нет. Они постепенно уменьшали порции каждый день, начиная с первого, так что это не бросалось в глаза.

Сайфа упирает кулаки в бока и фыркает. — Если ты не хочешь сегодня тренироваться, так бы и сказал.

— Давай его выслушаем, — возражаю я.

— Может, ты и можешь тратить время впустую, Изола, ты же у нас Возрожденная Валора, но некоторым приходится вкалывать ради того, что имеем! — огрызается Сайфа. Я открываю рот, но тут же закрываю. Не собираюсь доводить спор до белого каления.

Она сама осознает резкость своих слов; Сайфа упирается ладонями в стол и тихо бормочет: — Прости.

— Он прав. — Я осознаю это за нас обеих. Это раздражение. Это чувство пустоты в желудке, которое не проходит. Я думала, это просто вина и нервы.

— Я знаю, что такое голод. — Лукан прислоняется к стене. Его взгляд становится отсутствующим, словно он видит сквозь настоящее прошлое, от которого его обычно яркие глаза тускнеют.

— Что викарий с тобой делал? — шепчу я. То, что викарий сотворил со мной ради своих целей, еще слишком свежо в памяти, чтобы я не спросила. Я только начала осознавать ненависть Лукана к человеку, которого считала его отцом. Теперь я подозреваю, что викарий был скорее его тюремщиком.

— Это неважно. — Лукан отходит от стены, протискиваясь мимо нас к окну, будто смена положения поможет ему избежать вопроса. — Важно лишь то, что я очень хорошо замечаю, сколько меня кормят. Считайте меня экспертом в этом деле.

— Ладно, — быстро говорю я. Я склонна ему верить и не хочу ходить кругами. Сайфа, кажется, тоже согласна. — И что нам делать? Начать делать запасы и распределять пайки?

— Думаю, это надежный план, — говорит Лукан.

— Возьмем всё, что сможем, на обеде. — Я в раздумьях ковыряю ногти. — В это время люди постоянно входят и выходят из трапезной, так что мы сможем сделать это, не привлекая внимания.

— По мне так идет, — отзывается Сайфа.

Лукан кивает, а затем добавляет: — Раз уж нас морят голодом, я поищу съедобные растения в оранжерее. Доступ туда наверняка скоро ограничат.

— Дельно придумано. — Сайфа вскидывает брови — она явно впечатлена предложением. Меня охватывает странное чувство гордости, будто я совершила нечто правильное, приняв его в нашу группу.

Мы приступаем к реализации плана немедленно. Теперь, когда Лукан указал на это, я остро осознаю: моя тарелка за ужином стала гораздо скуднее, чем в день нашего приезда.

На следующее утро мы задерживаемся после завтрака, обходя столы и соскребая последние крохи, оставленные другими.

Инквизиторы видят это, но молчат — точно так же, как они видят, что мы пропускаем обеды, откладывая их на потом. Мы прячем под рубашки лепешки, мешочки с сушеными грибами и куски твердого сыра, после чего возвращаемся в комнаты, чтобы запереть припасы в сундуках в изножьях наших кроватей. Оттуда мы идем прямиком в оранжерею, где Лукан продолжает впечатлять нас, объясняя, какие растения стоит собирать. «Кое-что можно засушить, — говорит он. — А эти лучше есть свежими». Их мы съедаем первыми, чтобы на завтрак или ужин брать меньше еды, если дают что-то, что может долго храниться.

К тому времени, когда остальные суппликанты начинают замечать нехватку провизии, у нас уже скоплен приличный запас.

Сначала осознание проявляется в случайных репликах — брошенных достаточно громко, чтобы понять: они еще не сообразили, какими могут быть последствия таких слов. Людей, вступающих в разговоры, становится всё больше. И, как мы втроем и ожидали, дальше всё становится только хуже.

Обед — первый прием пищи, который отменяют совсем. Мы были не единственными, кому пришла в голову мысль забирать продукты длительного хранения и использовать их как пайки. Как только число суппликантов, делающих это, возрастает, инквизиторы просто всё убирают.

Их цель — причинить нам боль. Ни у кого до сих пор не проявились признаки проклятия, и мне кажется, это начинает их беспокоить, учитывая тот подслушанный разговор о том, что один из нас проклят. Вопрос «Кто?» наверняка нависает над ними, становясь огромнее желтого дракона.

Следующим исчезает завтрак. Люди начинают спать дольше. В беспамятстве голод переносить легче. В часы бодрствования раздражительность становится состоянием по умолчанию.

Мы уже миновали срок, когда по логике должно было начаться следующее испытание, и никто не знает, когда это закончится. И от этого становится только паршивее.

Однажды вечером мы приходим в трапезную к ужину и обнаруживаем, что она всё еще заперта. Все неуверенно толкутся в центральном атриуме, точно призраки. Никто не выглядит удивленным. Мы просто смотрим друг на друга пустыми глазами.

С ревом Бендж бросается к двери. Я впервые вижу, чтобы он делал что-то без прямого приказа Синдел. Он вцепляется в ручку обеими руками, гремя ею. Его яростные крики отражаются от потолка в перерывах между зловещим лязгом металла.

— Ублюдки, впустите нас! Вы не можете морить нас голодом. Это место не для этого! — Он рычит и впивается зубами в цепь на двери, как животное.

— Хватит, Бендж, — произносит Синдел, но не двигается с места. Вокруг неё, как всегда, двое парней и двое девушек. Её нос брезгливо сморщен — в ней нет ни капли сочувствия, даже когда Бендж начинает рычать. Огрызаться. Чуть ли не с пеной у рта.

Он продолжает трясти дверь. — Я выломаю её. Я сделаю это!

— Бендж, я уйду без тебя, если ты сейчас же не остынешь. — Даже полуголодная, она источает ауру «я лучше вас».

— Нам тоже стоит уйти, — шепчет Сайфа. — Добром это не кончится.

Я согласна, но стою как вкопанная, с мрачным замиранием сердца наблюдая, как Бендж начинает колотить кулаками по двери, пока на дереве не остаются кровавые мазки.

— Изола. — Лукан встает передо мной, перекрывая обзор. — Уходим.

— Бендж, пожалуйста. — Хоровин выходит вперед, пытаясь попытать удачу. Но если Бендж не слушает Синдел, то Хоровина он и подавно не услышит.

Я киваю друзьям, и мы начинаем отступать к жилому корпусу, но нас останавливает выкрик: — Эй, вы трое!

Бендж переключил внимание с двери. Остальные, кто задержался рядом с ним, тоже уставились на нас. В их взглядах читается смертельная угроза.

— У вас есть еда.

— Что? — я хмурюсь.

— У вас есть еда. Я чую её от вас, — рычит он.

— С тебя хватит. — Хоровин снова пытается вмешаться, вечный добродушный миротворец. — Тебе нужно идти в комнату и отдохнуть. Тратить силы впустую бессмысленно.

— У них есть еда. — Бендж тычет в нас окровавленным пальцем. — Я знаю. Они её припрятали. Это они всё забрали.

— Может, стоит дать ему высказаться? — почти нараспев произносит Синдел. Её глаза находят мои; в них вспыхивает хищный блеск. — Если у них есть еда, разве остальные не должны об этом знать? Как-то не в духе Рыцаря Милосердия — крысятничать ресурсы, пока твои соратники страдают.

— Уходим, — повторяет Лукан, бросая на Бенджа испепеляющий взгляд, словно слова того — лишь бред сумасшедшего, не имеющий ничего общего с правдой.

Сайфа смотрит на Синдел с откровенным желанием убить. Очевидно, её предупреждение после лекции викария ни к чему не привело.

— Я найду её. Я заберу её. Я сожру её — всё сожру — и вас сожру, если придется! — бред Бенджа разносится под сводами атриума.

— Бендж. — Хоровину не дают еще раз попытаться успокоить его. Инквизиторы приближаются, и Хоровин поспешно отступает, освобождая место, пока они окружают Бенджа. Он, как и все мы, понимает: сделать больше ничего нельзя.

— Стойте, нет. — Синдел делает шаг вперед, но уже слишком поздно. — Он просто шутил. Это не так серьезно.

Инквизиторы игнорируют её.

До Бенджа доходит осознание — его положения, того, что он наговорил. Он пятится, но бежать некуда. А мы бессильны помочь, пока инквизиторы смыкают кольцо.

— Я не… Я не имел в виду…

Инквизиторы хватают его.

— Отпустите! — кричит он. — Я не… Я не проклят. Нет!

— Прекратите это! — визжит Синдел. — Он просто голоден. Он не соображает, что несет. — Хотя в её голосе нарастает паника, она не двигается. Она знает: если вмешается, разделит его участь, а Бендж теперь — отрезанный ломоть.

Его начинают утаскивать. Мы замерли в ужасе. Мы ничего не можем сделать. Впервые в жизни что-то, кроме дракона, заставило меня почувствовать себя по-настоящему беспомощной. По-настоящему испуганной.

Взгляд Бенджа мечется по залу и находит глаза Синдел. Они долго смотрят друг на друга, и на миг мне кажется, что между ними было что-то настоящее. Настолько настоящее, насколько вообще могут быть эмоции Синдел.

— Пожалуйста, не надо, — шепчет она, когда он вдруг затихает мертвенной тишиной.

Бендж обмяк в их железной хватке. А затем звук, почти столь же жуткий, как колокола, начинает разноситься по кавернозному атриуму:

Смех.

Низкий и безумный. Затем — выше. Быстрее. Он с яростью выплескивает горький бред.

— Ладно. Ладно! Думаете, я одна из этих тварей? Думаете, я в сговоре с врагом? — Его глаза снова впиваются в меня, но на этот раз — только в меня. — Или вы защищаете свою драгоценную Возрожденную Валору? Она что, боится меня? Думаете, я проклят? Тебе страшно, Валора?

— Я не… я не… — я запинаюсь. Должна ли я вмешаться? Попытаться остановить это? «Я так же беспомощна, как и все вы», — хочется мне крикнуть, когда все взгляды обращаются ко мне. Но я не могу сказать этого как Возрожденная Валора, даже если это правда. Я снова заперта в тюрьме, созданной викарием.

Инквизиторы пытаются протащить Бенджа в одну из многочисленных дверей атриума, но он продолжает сопротивляться. Без предупреждения Бендж кусает одного из них за руку.

— Убейте меня тогда! Покончите с этим! Явите милосердие!

Они являют.

Вспышка серебра. Смазанный ядом кинжал с эфесом-драконом. И он падает замертво.

Глава 37

Никаких церемоний. Тело Бенджа утаскивают с тем же почтением, что и мешок с грязным бельем. Смерть в Вингуарде — обычное дело, а уж среди Рыцарей Милосердия и подавно, так что никто из них и глазом не ведет.

Но для суппликантов… Даже если мы все в той или иной мере видели смерть, это ощущается иначе. Знаю: каждый из нас сейчас представляет, с какой легкостью их клинки пронзят нашу плоть. Как быстро мы упадем.

На секунду запах дыма бьет в нос, и я вижу тела на крыше. Зажмуриваюсь и судорожно вдыхаю ртом. Когда открываю глаза — я всё еще в монастыре, и воспоминания отступают.

— Он не был проклят, — шепчет Сайфа. — Просто голоден.

— Он просил о Милосердии, — торжественно произносит Лукан.

— И оно было даровано с охотой. — Она качает головой и отворачивается.

В Вингуарде нет ничего более непростительного, чем быть проклятым драконом. Но неповиновение Рыцарям Милосердия и воле Крида — в списке сразу за этим. Он подписал себе приговор неоднократно.

— Нам пора. — Лукан снова направляется к лестнице.

Мы втроем идем в мою комнату; закат пылает оранжевым в окне в дальнем конце коридора. Лукан решительно закрывает дверь, привалившись к ней всем весом. Его лицо спокойно и собрано — вероятно, результат многолетней практики под крышей викария, — но я вижу, что он на взводе не меньше нашего с Сайфой.

— Они знают. Они все знают, что у нас есть еда. — Сайфа начинает мерить комнату шагами. Такой взвинченной я её еще не видела. — Они придут за нами.

— Сайфа, они не знают, правда это или нет. Бендж выглядел абсолютно помешанным — он молил о Милосердии, ради Валора. Сомневаюсь, что большинство из них придаст хоть какое-то значение словам, вылетевшим из его рта, — спокойно говорит Лукан.

Если Сайфа и слышит его, то никак не реагирует. Она где-то в другом мире. — Они придут ночью и убьют нас из-за еды. Нужно от неё избавиться.

— Мы не станем избавляться от еды, Сайфа, — твердо говорю я. — Это единственное, что дает нам хоть какие-то силы. И эти силы нам понадобятся, чтобы отбиться, если они всё же придут.

— У нас и так почти ничего не осталось. — Лукан с гримасой открывает сундук в изножье моей кровати. Две зачерствевшие лепешки. Три мешочка сушеных грибов. И кто знает, сколько нам еще держаться до следующего испытания… Если предположить, что после него нас перестанут морить голодом.

— Зачем они это делают? Зачем?! — Сайфа продолжает метаться по комнате.

— Чтобы заставить проклятие проявиться, — отвечает Лукан.

Она останавливается, её бьет дрожь, она обхватывает себя руками.

Спустя мгновение я предлагаю: — Давайте спать все вместе.

Сайфа замирает.

Лукан наклоняет голову и выгибает бровь. Я тут же осознаю, как это прозвучало, и поспешно уточняю, прочистив горло коротким кашлем: — Мы перетащим мой матрас в комнату Сайфы. Её — дальше всех от лестницы, пусть и ненамного, но это даст нам лишний шанс услышать, если кто-то пойдет по коридору. Двери открываются внутрь, так что мы можем подпереть их её сундуком. Двое спят, один на часах.

— Мне подходит. — Лукан кивает.

— Пожалуй, так мне будет спокойнее, чем одной, — соглашается Сайфа. Облегчение видеть, как она успокаивается.

Мы делаем именно так, как я предложила. Мой матрас занимает почти всё свободное место в крошечной комнате, но он как раз втискивается между койкой Сайфы и противоположной стеной. Первой на стражу заступаю я. Сайфа на своей кровати, Лукан на моем матрасе на полу — оба проваливаются в тревожный сон. Ничего не происходит. Ни инквизиторы, ни суппликанты за нами не приходят. Ни в мою смену. Ни в смену Лукана. Ни в смену Сайфы.

— Мы правда пережили эту ночь? — недоверие Сайфы почти осязаемо.

— Похоже на то. — Я зеваю.

— День может таить не меньшую угрозу, — мрачно произносит Лукан. Он сидит на сундуке перед дверью. — Нам стоит остаться здесь. Всё равно нас не кормят.

— Разве это не будет подозрительно — если мы не выйдем? — Я потираю лоб, пытаясь унять боль, пульсирующую в висках. Никогда в жизни я не была так голодна.

— Справедливо. Может, будем выходить по очереди? Один здесь, двое снаружи? — предлагает Сайфа.

— Тогда они поймут, что охраняет всего один человек. — Лукан хмурится. — Я не думаю, что нам стоит выходить.

— Полагаю, если останемся — сэкономим энергию, — размышляю я. — Все стали спать дольше, постоянно дремлют… может, это и не будет выглядеть подозрительно?

Сайфа вздыхает в знак согласия и снова растягивается на кровати, глядя в потолок. Весь остаток дня мы почти не разговариваем.

На следующий день у нас остается всего один круг сыра на троих. Никто из нас не верит, что нас накормят даже после испытания. Страх перед другими суппликантами немного притупился — чем дольше тянутся дни, тем слабее становятся все. Все слишком истощены, чтобы организовать хоть сколько-нибудь значимую атаку, даже когда мы выбираемся в туалет в конце коридора за водой или по нужде. И хотя мы в гораздо лучшем положении, чем большинство, благодаря нашему нормированию, голод берет свое.

— Чувствую себя так, словно меня выскоблили изнутри, — стонет Сайфа. Она примостилась на сундуке перед дверью. — К началу испытания я и стоять-то не смогу.

— В тебе больше сил, чем ты думаешь. — Лукан не звучит оптимистично. Скорее, это мрачная решимость, основанная на опыте, которым он еще не успел с нами поделиться.

— Мы не можем завалить испытания. На них смотрят в первую очередь при отборе в Рыцари Милосердия. — Сайфа зажмуривается и качает головой, а затем снова открывает глаза.

Она права.

Я сажусь на край кровати. — У меня есть идея. — Я пыталась этого избежать, но, похоже, не выйдет.

— Знаю я этот твой взгляд… — Сайфа подается вперед. — Что за идея?

— Вам обоим не обязательно в этом участвовать. Я справлюсь сама. — Этот риск должен лечь только на мои плечи. Если у инквизиторов появится повод заподозрить, что я получила секретную информацию о Трибунале извне, они могут решить, что я знаю еще больше. Может, достаточно, чтобы скрыть проклятие. Вспоминаю Бенджа и подавляю дрожь. Инквизиторы готовы вцепиться в любую возможность.

— Мы не оставим тебя одну. — Убежденность Лукана застает меня врасплох.

— Кажется, я знаю, где можно достать еду. Возможно, — говорю я. Вниз по красной лестнице, за щитом с черным драконом. Я прокручиваю в голове слова Каллона, сказанные им в День Созыва перед тем, как я вошла в монастырь.

— Как? — голос Сайфы падает до шепота. Она понимает, что стоит за моими словами. Если есть способ достать еду, когда нас намеренно морят голодом, значит, придется нарушить правила.

— Чутье. Инстинкт. — Я встречаюсь с ней взглядом и держу его, безмолвно прося понять: больше я ничего не скажу. Сайфа кусает губу. Она слишком умна, чтобы не заподозрить: раз я так уверена и при этом так скрытна, значит, у меня есть информация, которой быть не должно. Но она знает: спрашивать не стоит. Ей безопаснее не знать; если она не в курсе, я приму удар на себя. — Это может оказаться пустышкой. — Его сведения устарели, а я знаю, что нельзя рассчитывать на неизменность планировки монастыря во время Трибунала. Ясно же, что они открывают и закрывают для нас, суппликантов, разные секции, которые в обычное время открыты для куратов.

— Но если есть хоть шанс, стоит рискнуть и вернуть силы перед тем, что они выкинут на следующем испытании, — Лукан озвучивает мои собственные мысли.

— Вы оба думаете желудками. — Сайфа скрещивает руки и подтягивает колени к груди, сворачиваясь калачиком. — Это не стоит риска. — Она определенно поняла, что мне слили запретные сведения о Трибунале. — Они же знают, что мы все голодаем… они не станут подсовывать ничего слишком жесткого на следующем испытании.

— Ты правда в это веришь? — спрашиваю я её. Ответа нет, так что я добавляю: — Они полны решимости выкорчевать проклятие любыми средствами. Никто не подал признаков — пока — так что охота продолжается.

— Они не успокоятся до самого конца, — мрачно добавляет Лукан. — Осталось еще два испытания.

— У них был Бендж, — слабо произносит Сайфа.

— Он не был проклят драконом, и мы все это знаем. — Мы сидим в напряженном молчании, пока я не добавляю: — Я буду осторожна, но другого выхода я не вижу. Они могут использовать нашу слабость против любого из нас, заявив, что это признак проявляющегося проклятия. Давайте не давать инквизиторам лишних поводов для подозрений.

Сайфа вздыхает. Лукан молчит. Наконец, будто придя к одному и тому же выводу одновременно, они оба кивают.

Мы решаем идти следующей ночью. Лучше раньше, чем позже, пока у нас еще остались хоть какие-то силы. Сайфа по-прежнему противится плану. Сама мысль о том, чтобы быть хоть как-то причастной к использованию тайных знаний о Трибунале, держит её в напряжении.

Проблема в том, что я понятия не имею, куда именно «идти», кроме этой пресловутой красной лестницы. Которую я в глаза не видела. А ведь я исходила это место вдоль и поперек уже не один раз. И пусть я не искала её специально, думаю, я бы такое заметила.

— Ты уверена, что хочешь идти одна? — Скрежет сундука, который Лукан медленно тащит по полу, почти заглушает его тихие слова. Сайфа всё еще спит.

— Справлюсь, — бросаю я ему. Я немного удивлена тем, каким обеспокоенным он выглядит. Мне даже хочется коснуться его руки, чтобы успокоить. Но от самой мысли о том, чтобы потянуться к нему и сократить дистанцию между нами, в животе всё замирает так, как никогда раньше. Поэтому я не шевелюсь.

— Если не вернешься к рассвету, я пойду тебя искать. — Он кивает в сторону окна. Первые лучи серого утра уже пробиваются сквозь планки жалюзи.

— Не переживай. Не придется. — Я ослепительно улыбаюсь ему, хотя уверенности во мне куда меньше, чем кажется. И мне чудится, будто он слегка подается вперед. Но я ухожу прежде, чем успеваю в этом убедиться.

В монастыре тихо. Все еще спят, но я всё равно начеку, пока выбираюсь на свою разведывательную вылазку. Смерть Бенджа до сих пор висит над монастырем тяжелым саваном, и какая-то часть меня знает: Синдел во всём обвинит меня. А еще эти новички — настоящие темные лошадки. Понятия не имею, на что способны сироты, привыкшие «сражаться за обедки», если припереть их к стенке. Не говоря уже обо всех остальных суппликантах…

Я делаю вдох и беру себя в руки, пока тревога не пошла по спирали. Вчера вечером я мысленно составила маршрут, так что теперь могу просто вертеть головой на триста шестьдесят, пока ноги несут меня куда нужно. Каллон сказал «вниз» по красной лестнице, а не вверх. Если он имел в виду уровень первого этажа, это существенно сужает круг поисков. Он также четко упомянул еду, а это тянет меня в сторону трапезной.

Первым делом я проверяю короткую лестницу, ведущую к ней, — ищу хоть какой-то намек на красный цвет. Изучаю стены в поисках следов старых указателей — ничего. Никаких картин или украшений. Нахожу лишь дырки в камне от давно снятой ковровой дорожки и надеюсь, что дело не в ней. Ищу обрывки ниток или ворс, но пусто.

То же самое я проделываю со следующей лестницей. И с третьей. И вот тогда я её вижу. В углу одной из ступенек лестницы, упирающейся в тупик — кладовую, которую я списала со счетов еще в первый день: пятнышко красной краски, почти полностью соскобленной. Его легко не заметить, если не искать специально.

Глядя вниз, на ступени, я колеблюсь — не пойти ли прямо сейчас? Но в итоге возвращаюсь к Сайфе и Лукану. Утро вступает в свои права, и я не хочу, чтобы они волновались. Или чтобы Лукан отправился за мной.

— Ну как? — спрашивает он, когда я вхожу.

— Кажется, я знаю, что нужно делать.

— Что нам нужно делать, — Лукан закрывает за мной дверь.

— Лукан…

— Я не хочу, чтобы ты шла одна, Изола. Разведка — это одно, но то, что ты задумала сейчас… Я знаю этот взгляд. Ты всегда так смотришь, когда собираешься ввязаться в авантюру.

Я смотрю на него снизу вверх, осознавая, как близко мы стоим. В горле тесно. Телу жарко. Но то, как он смотрит на меня… Словно хочет поглотить и насладиться этим одновременно.

— Это не стоит того, чтобы ты тоже рисковал.

— Рискнуть ради тебя стоит всегда. — Он не вздрагивает, не колеблется. Лукан говорит это так буднично, что трепет в животе превращается в настоящий полет.

Сайфа что-то бормочет во сне и переворачивается на другой бок.

Мы оба резко отшатываемся друг от друга, как дети, пойманные за чем-то запретным. Наконец Лукан произносит: — Тебе стоит поспать, пока есть время. Я посторожу в твою смену.

— Но тебе тоже нужен отдых. — Особенно если ты пойдешь со мной сегодня ночью.

— Всё будет хорошо. — Он ободряюще улыбается и садится на сундук.

Я чувствую его взгляд на себе, пока растягиваюсь на матрасе и натягиваю одеяло до самого подбородка. Сон дается с трудом. Я тревожусь о том, что принесет ночь. Но в то же время… я предвкушаю? Мне не терпится пойти туда… с ним.

Глава 38

Мы ждем, когда опустится ночь и все — мы надеемся — разойдутся по комнатам. Сайфа замирает у двери, глубоко вдыхая.

— Всё будет хорошо, — успокаиваю я её.

— О, я-то знаю. — Она ослепляет меня уверенной улыбкой, которая не затрагивает глаз. Я не подаю виду и лишь ободряюще сжимаю её плечо.

— Я дам вам знать, когда все точно улягутся.

С этими словами она уходит, а я перебираюсь на кровать Сайфы и тяжело опускаюсь на край. — Не волнуйся, — говорит Лукан, устраиваясь на сундуке. — С ней всё будет в порядке. Большинство наверняка уже спит.

Как только она вернется, мы выдвигаемся. Я смотрю в окно. Внезапно эта крошечная комнатка кажется одновременно слишком просторной и еще более тесной, чем обычно. Впервые за несколько дней я осталась наедине с Луканом. Впервые с тех пор, как мы стояли у статуи Древнего дракона после прибытия новичков из Андеркраста. И даже тогда инквизиторы были где-то поблизости. Сейчас здесь только мы вдвоем, и тишина становится невыносимой.

— Ты хочешь стать Рыцарем Милосердия? — выпаливаю я, и Лукан вздрагивает.

— Ну, это было внезапно. — Просто поддерживаю разговор, мы ведь никогда об этом не говорили. — Я пожимаю плечами.

— Конечно, я хочу в Рыцари Милосердия. Все хотят, — говорит он абсолютно бесстрастно.

— Ну еще бы. — Я закатываю глаза.

— Что это за тон? — Он негромко смеется. — Что плохого в желании пополнить ряды на Стене?

— Как ты сам сказал, все хотят в Милосердие. Слишком скучный ответ. — И голос у тебя такой, будто тебе на самом деле плевать, — недоговариваю я, не уверенная, знаю ли я его так хорошо, как мне кажется. Он поводит широкими плечами. — Я скучный человек. — Ты какой угодно, Лукан, но только не скучный. — Произнося это, я понимаю, насколько это правда. Он был моей тенью столько лет, с самого детства, но я никогда не позволяла своим мыслям задерживаться на нем. Он был врагом. Цепным псом викария. Но теперь я осознаю, что просто не давала Лукану шанса быть кем-то большим. И теперь, когда дала, любопытство берет верх.

— Уверяю тебя, так и есть. Сирота, воспитанный Кридом, мечтающий попасть в Милосердие, чтобы отомстить за несчастья, постигшие мою семью… Настолько стандартная история, что брось камень в любую сторону на Стене — и попадешь в рыцаря с точно такими же мотивами, — сетует он с оттенком издевки. Так и есть, но это не делает его историю менее травматичной. А затем он добавляет так тихо, что я едва слышу: — К тому же, ты тоже будешь там.

От низкого тембра его голоса в животе начинают порхать бабочки. — Потому что викарий просил тебя присматривать за мной? — спрашиваю я. — Я говорил тебе один раз и скажу еще сотню: к черту викария. — Это заставляет меня ухмыльнуться, но ухмылка тут же исчезает, когда он добавляет: — Не для того, чтобы «присматривать». Хотя я всегда буду защищать тебя, если позволишь. И не из-за викария, Крида или Возрожденной Валоры, и не из-за суеверий или титулов.

Сердце замирает. Это единственные причины, по которым кто-либо в Вингуарде когда-либо интересовался мной, если не считать родных и Сайфу. — Тогда почему? — Потому что это ты. — Его взгляд непоколебим. Я сглатываю и заставляю себя спросить: — Но почему?

Он смотрит на меня так, будто не видел меня почти каждый день своей жизни на протяжении многих лет. — Причин много, но первая — тот день шесть лет назад… Ты спасла меня в тот день.

Погодите. Это не имеет смысла. Должно быть, голод помутил мой рассудок. Я придвигаюсь к нему чуть ближе. — О чем ты говоришь? — Я был там. На той крыше, вместе с тобой.

Его слова бьют в грудь с той же силой, что пушечный залп по зеленому дракону. Я внезапно снова там, на крыше. Обломки. Тела, разбросанные повсюду. Мертвые. Был ли Лукан одним из тех, кого я сочла покойником?

— Ты был там, — повторяю я. — Значит, ты тоже выжил? Он кивает. — Я… — Слова застревают в горле. Пазл наконец-то складывается. Вот почему Лукан, несмотря на ненависть к викарию, оставался в Криде. Почему его тянуло ко мне — почему он хотел оберегать меня. Почему он терпел ужасы викария, лишь бы его путь шел параллельно моему. Не потому, что я должна была стать легендарной героиней, а потому, что я стала его героем.

И вот почему он был так потрясен, когда впервые увидел мой ужас перед драконом. Он видел во мне человека, спасшего ему жизнь, а я просто позорно бежала при первом же испытании. Но сейчас он смотрит на меня с неприкрытым восхищением. Я и раньше видела этот взгляд, но всегда считала его фанатиком Крида. Теперь, когда я знаю истоки этого восхищения, правда внушает панику. Это почему-то хуже, чем когда весь Вингуард видит во мне спасительницу.

Я действительно спасла его. И я его даже не помню. Я бы даже не смогла повторить это, попытайся я сейчас. Вина проскальзывает между ребер, сжимая мое израненное сердце, пока оно не начинает ныть. — Прости, я не знала…

— Ты потеряла сознание от ран и всплеска Эфира. А я был в отключке, когда ты могла меня видеть. Я прекрасно понимал, почему ты не могла знать. — В его тоне нет ни капли враждебности.

И в этот миг тяжесть в моей груди смещается. Тот день, тот момент, который сделал меня чужой для всех — возвел на недосягаемый пьедестал, — теперь разделен с кем-то еще. Я была не одна.

— Почему мне никто не сказал?

— Викарий запретил, — он пожимает плечами.

— А сам почему не сказал? К черту викария, разве нет?

Губы Лукана кривятся в ироничной улыбке, которую я невольно повторяю. — Ты права. Вне этих стен мы почти не общались. И это не то, в чем можно было вот так запросто признаться сразу после начала Трибунала. — Лукан поднимается с сундука. — Поэтому я старался присматривать за тобой как мог… насколько мне позволяли эти годы.

Я отворачиваюсь, потирая шрам и прокручивая тот день в голове. Стоит потерять бдительность, и в этих воспоминаниях так легко утонуть. Именно поэтому я обычно избегаю их любой ценой — не хочу вспоминать тот день, не хочу давать ему власть над собой. Но впервые в жизни я позволяю себе вспомнить. Увидеть всё под другим углом.

***

У мамы встреча с кем-то из членов гильдии. В зале гильдии тесно, там всегда пахнет землей. Я обожаю туда приходить, потому что саженцы, которые они выращивают — крошечные чудеса. Подумать только: из грязи можно вырастить живое. Когда-то давно мир был полон зелени, а не бледного камня улиц и зданий, или ржавчины Скверны, или шрамов от драконьих атак.

Я не слышу, о чем они говорят — двери всегда закрыты. Но звучит всё… напряженно. Даже в двенадцать лет я способна это понять. Мама вылетает из задней двери, как вихрь. Мы уходим не прощаясь и оказываемся на тесных улочках Вингуарда. Небо чистое. Такое… пронзительно синее. От этого драконий рев, эхом раскатывающийся над крышами, кажется еще громче. Будто облака обычно хоть немного его приглушают. Они редко нападают при чистом дневном небе.

Зверь проносится над головой, оставляя за собой шлейф копоти и дыма, точно проклятая падающая звезда. Он разворачивается и зависает, словно высматривает меня. Мама заталкивает меня в нишу дверного проема. — Оставайся здесь, Изола. Здесь ты будешь в безопасности, — говорит она. «А разве есть безопасные места?» — хочу спросить я, но она исчезает прежде, чем я успеваю открыть рот, убегая в сторону улицы.

Дракон ревет снова — ближе, громче. Огонь озаряет небо и обжигает щеки. Пламя охватывает ставни домов дальше по улице. Я оборачиваюсь и колочу в закрытую дверь. — Впустите меня! Впустите! — умоляю я. Но дверь не поддается. Я слышу людей внутри, но они не смеют открыть.

Оглянувшись на улицу, я вижу бегущих людей; их одежда объята пламенем. Они… Нет, это не крики. Это гортанный, жуткий звук, похожий на драконий рык. Предсмертный хрип, пока их кожа чернеет. Слезы наворачиваются на глаза. Я переминаюсь с ноги на ногу, вцепившись в рубашку. Дракон ревет снова, и я вздрагиваю. Я не хочу быть одна. Я найду маму. С ней я буду в безопасности. Она будет знать, что делать. Мама всегда знает. Она гениальна.

Драконье пламя взрывается передо мной, его жара достаточно, чтобы плавить камень. Большинство бегущих погибают мгновенно. Но я слышу крики тех, кто выжил. Я чувствую их запах. Повсюду огонь и черный дым. Когти скрежещут по черепице, и я вижу взмах драконьего хвоста. Я бегу. Хаос толкает меня в узкий переулок — кажется, мама пошла именно туда. — Мама! Мама! — кричу я, заходясь кашлем от дыма до тошноты.

Столько криков. Я теряю ориентацию, и вскоре остается лишь один путь. Позади — огонь. Впереди — пылающие обломки. И единственная железная лестница, ведущая наверх. Наверху — смерть. Но и в огне — смерть. Может, там есть дверь на крышу или люк? Я выбираюсь на плоскую кровлю, среди мусора и тел — останков какой-то семьи, наслаждавшейся своим днем, — и пока ищу путь вниз, монстр приземляется. Прямо за мной. Металл стонет — лестница, по которой я бежала, обрывается вместе с камнем, треснувшим под весом зверя. Я в ловушке.

Сердце в самом горле. Ноги дрожат. Я шатаюсь и падаю, пытаясь отползти назад. Тела вокруг меня, обугленные, едва узнаваемые, теперь кажутся моим будущим. Здание кряхтит под тяжестью твари. «Как ты хочешь умереть?» — будто спрашивает его расплавленный взгляд. Рухнет ли здание, сожжет ли меня пламя или меня съедят заживо — я не выживу.

Дракон наклоняется и выдыхает; пыль и дым немного рассеиваются, и я вижу его морду в деталях. Медная чешуя с золотыми вкраплениями, ставшая ржаво-черной вокруг сияющих глаз. Клубы густого дыма валят из ноздрей. Зубы размером с мою руку торчат из десен. Он тянет ко мне когтистую лапу. Я зажмуриваюсь и готовлюсь к тому, что будет дальше. Жду, что он схватит меня. Наклонится и сожрет одним мощным укусом с тошнотворным хрустом. Но он этого не делает. Вместо этого коготь распахивает мне грудь. Боль такая резкая, что я уверена: он пробил грудину. Я кричу. А затем… свет.

***

— Больно? — голос Лукана вырывает меня из мыслей. Он стоит передо мной у кровати. Я была так отвлечена, что даже не заметила, как он подошел.

Убрав руку от грудины, я перевожу внимание на него, загоняя воспоминания в самые дальние уголки разума. — Нет, не больно. Иногда кажется, будто вокруг сердца натянута проволока — словно оно не может биться в полную силу. Шрам зудит, и от этого по коже будто бегают крошечные невидимые насекомые. Или всё тело кажется слишком зажатым. Всё это неприятно, но не больно. И, к счастью, нападает наплывами.

Я чувствую жар, исходящий от его тела, и отодвигаюсь вглубь кровати. Он, должно быть, принимает это за приглашение, потому что присаживается на край; матрас прогибается под его весом. Я изо всех сил стараюсь не прильнуть к нему.

— Можно посмотреть?

Хотя обычно я ненавижу показывать шрам, с Луканом всё кажется… иначе. Вопрос не вызывает мгновенного раздражения. Более того, я понимаю, что не против. Этот шрам — мой, но часть его принадлежит и ему: он был частью того дня, пусть я об этом и не знала. Мои руки тянутся к шнуровке жилета, ослабляя её. Я приспускаю ворот, но он всё еще целомудренно скрывает мое нижнее белье. И всё же я сейчас менее застегнута, чем когда-либо за долгие годы перед кем-то другим, и не могу удержаться от глубокого вдоха.

Взгляд Лукана опускается на мою грудь, и жар приливает к шее. Он не смотрит на меня с вожделением. Я знаю. Несмотря на это, его внимание ощущается иначе, чем взгляды всех тех, кто когда-либо созерцал метку, сделавшую меня Возрожденной Валорой. Шрам представляет собой разветвленную сеть истерзанной кожи, сплавленной белёсыми, узловатыми рубцами. Самая плотная его часть — между грудей, в центре грудной клетки. Но он расходится почти до самых ключиц.

Он поднимает руку. Я не останавливаю его. Лукан легко касается кончиками пальцев линий у моей ключицы. Я резко вдыхаю — через меня проходит разряд. Он вздрагивает, убирая руку.

— Я сделал больно? — Мне хочется схватить его за пальцы и вернуть их на место.

— Нет. Я просто… Шрамы ощущаются странно. — Это правда. И это ложь.

Кожа вокруг шрама испещрена онемевшими участками — местами я не чувствую вообще ничего или чувствую притупленно. В других местах ткани срослись правильно. Из-за этого прикосновение то исчезает, то появляется вновь, создавая дискомфорт. Но это его прикосновение. Оно что-то со мной делает. Разгоняет кровь под кожей. Я хочу, чтобы он касался… и не переставал. Чтобы провел рукой по шраму и под рубашку. Это желание, которого я никогда раньше не испытывала, и оно столь же упоительно, сколь и пугающе.

— Можешь продолжать, — выдавливаю я, мечтая сказать гораздо больше. Может, это голод довел меня до бреда. А может — то, как безнадежно с каждым днем становится в этом месте.

Пальцы Лукана скользят по моей груди, прямо над ложбинкой, ладонь накрывает кожу. Его прикосновение такое обжигающе горячее, что легкие ноют с каждым коротким, натужным вдохом. — Ты когда-нибудь понимала, что это был за свет? — спрашивает он, не сводя глаз со своей руки. Трудно формулировать ответы, когда он так касается меня.

— Нет. Не понимала.

— Свет был первым, что я увидел, когда пришел в себя. Я хорошо его помню, — тихо говорит Лукан, поднимая на меня взгляд. По спине бежит дрожь. Он всё еще не убрал руку.

— Я тоже, — шепчу я.

— Ты правда не знаешь, откуда он взялся? Не лгала викарию?

— Я… — я хмурюсь, события того дня стоят перед глазами яснее, чем за все последние годы. — Дракон потянулся ко мне, его коготь полоснул по груди, а потом… свет. — Мне потом сказали, что свет испепелил тварь, и та просто исчезла. Проявление Эфиросвета, не похожее ни на что виденное прежде — подвиг, который сочли достойным легендарного Валора. — Когда я пришла в себя, я была в Главной часовне Милосердия, где обновители под присмотром викария Дариуса латали меня по частям.

Он кивает и снова переводит взгляд на мой шрам. — Мое сознание то возвращалось, то гасло, но меня забрали вместе с тобой. Сначала вытащили тебя, а потом заметили меня. — Пальцы Лукана нажимают чуть сильнее, будто он пытается нащупать что-то внутри меня. — Мне сказали, я жив только благодаря тебе.

— Сомневаюсь.

— А я — нет.

На этот раз мне точно не кажется: мы оба слегка подаемся друг к другу. Мне хочется расспросить его обо всём, что он помнит, о том, что происходило, пока я была в беспамятстве, но вряд ли он был в палате, когда обновители штопали мою грудь.

— Нравится тебе это или нет, Изола, но ты особенная, — шепчет Лукан.

Мама тоже говорила, что я особенная. Не проклятая, а особенная. Нападение дракона, вспышка огня в ямах разделки, мои глаза… Слишком много фактов, чтобы их игнорировать. Может, я и не Возрожденная Валора, но, возможно, во мне и правда есть сила, способная спасти этот мир.

Я только открываю рот, чтобы ответить, как в дверь стучат. — Это я, — раздается голос Сайфы с той стороны.

Мы оба вскакиваем, и я поспешно затягиваю шнуровку на жилете, пока Лукан открывает дверь.

Сайфа проскальзывает внутрь, огибает меня и со стоном валится на свою кровать, хватаясь за живот. Не думаю, что она сама замечает этот жест. Мы все смертельно измотаны голодом. — Всё тихо. Никого не видела — даже инквизиторов, уже минут пятнадцать ни души. Если собираетесь идти, идите сейчас.

Я смотрю на Лукана. Он кивает.

— Идем, — говорю я, и мы вместе выскальзываем наружу.

В груди всё сжимается, пока мы идем по безмолвному коридору, и я не знаю, что пугает меня больше: то, что я не могу перестать думать о тепле ладони Лукана на моей груди, или то, что случится, если мы не найдем еду до начала следующего испытания.

Глава 39

— Сюда. — Я веду нас вниз по ступеням жилого корпуса, в центральный атриум и прямиком к той лестнице, где я заметила пятнышко красной краски.

Щит черного дракона. Спускаясь всё ниже, я высматриваю хоть что-то, намекающее на этот символ. Лукан идет следом; я доверяю ему следить, не увязался ли за нами кто из суппликантов или инквизиторов. Подозреваю, что мы охотимся за местом, где нам быть не положено.

Лестница заканчивается в помещении, уставленном по обе стороны огромными деревянными бутами — их диаметр в два моих роста. В первый день я проигнорировала эту комнату после беглого осмотра: она казалась пережитком ушедшей эпохи. Алкоголь — это запредельная роскошь. Он не нужен для выживания, поэтому ресурсов на него почти не выделяют. Большая часть производства частная и оплачивается сверхбогачами. За целый год не наберется столько вина, чтобы заполнить хотя бы один такой чан. Может, давным-давно, когда вокруг Верхнего города было больше плодородных земель, всё было иначе, но не сейчас.

Так почему они всё еще здесь? Это должно что-то значить.

— Что мы ищем? — спрашивает Лукан, понижая голос.

— Черного дракона и щит. — Я иду вдоль рядов массивных бочек, изучая клейма на торцах. Ничего даже отдаленно похожего на дракона или щит. Везде лишь печати виноградников и виноделов, давно канувших в лету.

Он следует за мной, тоже сканируя буты. — Я не вижу ни того, ни другого.

— Может, мы не в том месте?

— Я… — Я осекаюсь, заметив маленькую этикетку, которую проглядела. Название почти полностью облупилось: «Вина «Щит»». Имя выписано изящным, текучим шрифтом на поле из черно-белых цветов.

Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть.

— «Вина «Щит»», — читает Лукан вслух, подходя ко мне. — Но черного дракона здесь нет.

— Это не очевидно, — соглашаюсь я, и мои губы кривятся в улыбке. Каллон знал, что я найду. Знал, потому что помнит, как многому меня научила мама в вопросах земли и растений. — «Черных» драконов не бывает. Медные, зеленые, пурпурные, желтые, серебряные — но не черные.

— Здесь вообще нет никаких драконов. — Лукан щурится, пытаясь понять, откуда во мне такая уверенность.

— Нет. Но есть вот это. — Я прижимаю палец к одному из нарисованных цветков: это «дыхание дракона», выписанное черными чернилами. — Черный дракон… Щит.

— Кажется притянутым за уши.

— Если только у тебя нет идеи получше? — Я стучу по дереву. Пустотело, как я и подозревала. Начинаю искать проем или стык где-нибудь на боках бута, вспоминая потайную дверь в подвале.

Лукан прикрывает меня, пока я ищу; его взгляд прикован к лестнице. — Может…

— Ага! — Я нахожу то, что искала: вертикальный разрез между изогнутыми досками, невидимый спереди. Слева от него еще один. Между двумя бутами едва можно протиснуться, так что я предполагаю, что дверь открывается внутрь. Я не ошибаюсь. Меня накрывает тот же азарт, что и каждый раз, когда мне удавалось найти новую дверь на Стене. Пьянящий всплеск надежды.

Глаза Лукана расширяются. Он втискивается рядом со мной. — Входим?

— Я зашла слишком далеко, чтобы отступать.

— А еще называешь себя трусихой. — Его дыхание, горячее на моей шее, заставляет мурашек пробежать по спине. На секунду мне нестерпимо хочется прислониться к нему. Эгоистично сдаться той безопасности, которую он, сам того не зная, предлагает. Ни голода, ни Трибунала, ни драконов — только его теплые руки, добрые глаза и успокаивающие слова.

— Изола? — тон Лукана меняется на обеспокоенный.

— Прости, — бормочу я, опускаю голову и переступаю порог потайной двери, всё еще слишком остро чувствуя его присутствие за спиной.

Внутри бута достаточно места, чтобы с комфортом поместились трое. Задней стенки нет — вместо неё бочка вплотную прилегает к стене с прорубленным в камне проемом. Способность инквизиторов создавать для себя тайные проходы продолжает меня впечатлять.

Сквозь щель пробивается свет. Мы переглядываемся и медленно пробираемся вперед, прижимаясь к каменным выступам по бокам проема, втискиваясь спинами в изгиб бочки. Стараемся казаться как можно меньше, заглядывая в ярко освещенную комнату впереди.

Это отлично обставленная кухня. Кастрюли и сковородки висят на крюках над остывшими плитами. Здесь безупречно чисто и совершенно пусто. Неудивительно, ведь кухней не пользуются уже несколько дней. При мысли об этом мой желудок урчит и горит.

Я привлекаю внимание Лукана и указываю в дальний угол, беззвучно произнося одними губами: «Вон там».

Он наклоняется чуть сильнее, прослеживая направление моего пальца — дверь, которая очень похожа на вход в кладовую. Он возвращается в укрытие, ловя мой взгляд. Мы обмениваемся безмолвным сигналом, который раньше у меня был только с Сайфой. Без единого звука мы оба понимаем, что будем делать.

Синхронно кивнув, мы срываемся с места, пригибаясь к полу и перебегая пустую кухню. Лукан оказывается быстрее и открывает дверь. К счастью, не заперто. Точно две крысы, мы шмыгаем внутрь.

Аромат еды бьет по чувствам сильнее, чем удары молотов куратов на тренировках викария за месяцы до Трибунала. Я в благоговении пялюсь на забитые полки. Живот снова урчит, в уголке рта скапливается слюна.

Здесь плотные лепешки ячменного хлеба, солонина, вяленые фрукты и грибы, круги твердого сыра, даже свежая капуста кейл и корнеплоды… Здесь есть всё и даже больше. Еда, которой мы не видели даже в самом начале, будучи суппликантами.

Так много всего — и мы даже не можем взять что-то с собой, чтобы поделиться с остальными, чьи желудки скручиваются в такие же болезненные узлы, как и мой. Мы просто не унесем столько. А даже если бы и смогли, это риск: другие суппликанты решат, что мы «крысятничали», в чем нас и обвинил Бендж, и набросятся на нас. Или, что еще хуже, инквизиторы узнают, что мы нашли их тайный ход на кухню. И кто знает, что они тогда с нами сделают.

И всё же я не могу сдержать яростный взгляд, направленный на инквизиторов, которых здесь даже нет. Как они смеют так с нами поступать. Ярость, такая же жаркая, как та, что викарий заставил меня почувствовать на полу допросной, вспыхивает во мне. Мне так осточертело чувствовать себя беспомощной, раздавленной властью людей, которых я даже не уважаю.

Лукан хватает меня за руку и, наклонившись, шепчет на ухо: — Мы можем взять лишь понемногу каждого продукта, чтобы они не заметили пропажи. Но ешь сколько влезет, пока набираешь. — Он продолжает читать мои мысли.

Я хватаю пустой холщовый мешок с крюка возле полок и начинаю лихорадочно запихивать туда горсти сушеных грибов, перемежая это с заталкиванием их в рот. Затянув завязки мешка, я креплю его к поясу. Хруст моркови на зубах приносит непередаваемое удовлетворение.

— Это нельзя брать, — шепчет Лукан, когда замечает, что я уставилась на массивный кусок медовых сот.

— Знаю. — Но даже говоря это, я прикидываю, как бы его прихватить. — Я пробовала мед всего раз в жизни. Это был подарок на день рождения Сайфы. Думаю, для неё это сейчас значило бы очень много… дало бы ей сил.

Он перехватывает мою руку в воздухе, когда я уже тянусь к сотам. — Для неё будет гораздо важнее выжить или даже блеснуть на следующем испытании благодаря нормальной еде.

— Безусловно. — Я опускаю руку, и он возвращается к набиванию своего мешка сушеным горохом. Когда он отворачивается, я отрезаю маленький кусочек сот и заворачиваю его в подвернувшийся кусок вощеной ткани. Иногда нужно подпитать душу так же сильно, как и утробу.

Я провожу указательным пальцем там, где мед скопился на краю подноса под сотами, и подношу палец к губам. Взрыв сладости такой силы, что кажется, зубы заноют. Интересно, это для прелата? Представив, как она нежится в кресле и ест мед на тостах, я начинаю с яростью пихать в мешок пласты солонины — так куда прагматичнее. Впрочем, я не упускаю возможности стащить и горсть ягод.

Я никогда ничего не крала в своей жизни, и после стольких лет в роли «хорошей девочки», идущей по струнке, в этом акте есть что-то бесконечно освобождающее. Особенно здесь и сейчас. «А вы думали, что сломали меня», — хочется мне сказать инквизиторам.

Скрип петель открывающейся двери и последовавший за ним резкий хлопок заставляют нас с Луканом замереть с занесенными руками. Следом раздаются шаги, а затем голоса.

— …минус закрытых кухонь в том, что мы тоже остались без горячего, — говорит мужчина.

— Никто не мешает тебе готовить самому, — отвечает женщина. Это не прелат.

Мы с Луканом переглядываемся. Невозможно понять, с какой стороны доносятся голоса, но они приближаются. Лукан хватает меня за руку и дергает на себя. Мы втискиваемся между стеной и бочками с картофелем. Он срывает с крюка большой пустой мешок, и мы приседаем; он набрасывает его на нас, точно одеяло. В самую последнюю секунду.

Дверь скрипит, открываясь. Сидя на корточках, я вижу часть кладовой сквозь щель между двумя бочками, за которыми мы спрятались, но они всё еще за углом. Сердце в груди колотится как сумасшедшее.

— Повар из меня дерьмовый, — говорит мужчина, и его шаги звучат всё ближе. Я задерживаю дыхание, пока Лукан придерживает мешковину. — Может, ты?

Она фыркает. — Я готовлю не лучше тебя, и ты это знаешь.

У меня перехватывает дыхание, когда они выходят из-за угла. Капюшоны инквизиторов откинуты, и видеть их как… людей — сюрреалистично. Это не безликие жестокие тени. Они из такой же плоти и крови, как и мы. Я знала это, конечно. Но об этом так легко забыть, когда именно они железным кулаком насаждают здесь правила…

— Кухни откроют завтра после их испытания, — говорит женщина. — Тогда и поешь.

— Уж поверь, поем. Но я голоден сейчас. — Мужчина направляется в нашу сторону.

Лукан шевелится, пытаясь втиснуть свое крупное тело еще глубже в тень. Мужчина замирает, его взгляд прикован к медовым сотам. Лукан смотрит на меня, и я знаю, что должна бы чувствовать вину за содеянное — особенно если из-за этого нас поймают… Но ярость всё еще слишком свежа в моих жилах. Я голодна, измотана, мне осточертело бояться, и я готова лезть в драку за этот кусочек сот для подруги, если придется.

— Мы же только час назад их достали? — говорит мужчина, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть мой явно отхваченный угол. — Кто здесь был?

— Никого. Все остальные готовятся к завтрашнему дню. — Женщина подходит поближе, чтобы проверить.

Всё мое тело напрягается. Здравый смысл орет: сиди тихо и жди. Они уйдут проверять. Но та, другая часть меня, по-прежнему рвется в бой. Если они…

Колокола.

Бешеные. То высокие, то низкие ноты. Звук страха в Вингуарде.

Они оба пулей вылетают из комнаты, бросив еду.

Мы с Луканом ждем, но лишь секунду. Инквизиторы не вернутся. Не тогда, когда звонят колокола…

Нападение дракона.

Глава 40

— Уходим. — Лукан хватает меня за руку, таща к замаскированному под бочку лазу, через который мы пришли. Мы даже не пытаемся прятаться, пока несемся через кухню.

Он выпускает мою руку, когда мы вырываемся из бута, с тяжелым стуком закрывая за нами потайную дверь. Не думаю, что кто-то услышит. Даже здесь, внизу, звон колоколов оглушает.

Лукан бросается к лестнице. Я заставляю себя следовать за ним, но замираю на первой же ступени. Вверх? Вверх, когда там дракон? Я снова превращаюсь в маленькую девочку, готовую шагнуть на ту крышу. Но в этот раз дракон ждет меня, зовет…

Лукан останавливается в паре шагов впереди, наши глаза встречаются. Образ дракона в моем сознании сменяется его лицом — уверенным и спокойным. Он протягивает руку, и я окончательно возвращаюсь в настоящее. — Ты справишься, Изола.

Наши пальцы переплетаются — крепко, надежно. На секунду я верю ему, и этого хватает, чтобы начать подъем. Почти бегом. Я не дам страху победить. К тому моменту, когда мы добираемся до центрального атриума, мое сердце колотится так, что готово лопнуть.

Мы замираем на мгновение, чтобы отдышаться. Я ожидала полного хаоса, но здесь пусто. Центральный атриум пугающе безлюден. Колокола всё бьют, распевая свой неистовый, зловещий гимн над Вингуардом. Мы осторожно поднимаемся по лестнице к жилому корпусу.

Стоит нам ступить на площадку четвертого этажа, как вспышка света заливает окно в конце коридора, а почти мгновенно за ней следует оглушительный грохот. Удар Эфиросвета бьет по мне, и я вздрагиваю. Но это не так мучительно, как я помню по последнему пушечному залпу. Ощущение — как от слишком горячей воды в ванне. Колет кожу. Больно, самую малость, но почти… освежающе.

— Пушки? — Лукан бежит к узкому окну в конце коридора, выглядывая наружу. Его отсутствие инстинкта самосохранения одновременно поражает и тревожит.

— Раз уже используют пушки, их должно быть больше одного. — А значит, мне нельзя терять время. Я влетаю в комнату и застаю Сайфу уже на ногах. Без лишних слов бросаю ей булочку, и она вгрызается в неё так, будто от этого зависит её жизнь. Мед я отдам ей позже. Сначала ей нужно что-то более существенное. И я хочу, чтобы она смогла насладиться вкусом.

— Твой триумф… восхитителен, — едва выговаривает она между укусами. Входит Лукан, закрывает дверь и придвигает к ней сундук. Откидывает крышку. Я быстро распаковываю и прячу нашу добычу.

Сайфа едва успевает доесть, когда медные ящики по всему монастырю оживают с характерным шипением. — Всем суппликантам немедленно явиться в центральный атриум. — Прямо, по делу и не терпит возражений.

— Интересно, нас переведут в подвал? — Сайфу всё еще немного пошатывает, но на её лице играет довольная улыбка, какой я не видела сто лет.

— Надеюсь, — бросаю я, выходя за дверь. Лукан ловит мой взгляд. Мы обмениваемся видом, который говорит: ни один из нас в это особо не верит.

Втроем мы вливаемся в поток других суппликантов, стекающих по лестнице. Всего за несколько минут все собираются внизу, неуверенно переглядываясь.

Инквизиторы появляются с той лестницы, по которой мы когда-то спускались с Сайфой во время нашей ночной вылазки; она ведет в подвал. Из груди вырывается вздох облегчения. Там мы будем в безопасности… если только они не воспользуются случаем и не пустят нам пары зеленого дракона. Хочется верить, что у инквизиторов есть заботы поважнее, но, глядя на их методы, оптимизма я не питаю.

— Пожалуйста, следуйте за нами. — Это прелат. У меня в животе завязывается узел; кислота разъедает ткани, обжигая мышцы. Я не верю ей… ни на секунду.

Мои страхи подтверждаются: она ведет нас не вниз, а вверх.

— Что происходит? — спрашивает кто-то тонким голосом.

— Там есть укрепленное помещение? — спрашивает другой суппликант у стоящего в стороне инквизитора. Он явно думает о том же, о чем и я: «вверх» во время налета драконов — всегда хреновая идея.

— Никаких вопросов, — отрезает прелат, и её голос разносится эхом; слова затягиваются на наших шеях, точно петли.

Нас гонят, как скот. Каждый шаг вверх кажется похоронным маршем. Снова пушечный залп сотрясает верхние окна. Вспышки света смешиваются с темнотой.

Мы уже почти на четвертом этаже, когда драконий рев, кажется, сотрясает сами основания Вингуарда. Кто-то из суппликантов вскрикивает. Я спотыкаюсь, хватаясь за стену. Другую руку прижимаю к груди, судорожно вдыхая.

Мысли колеблются, превращаясь в жидкость; я не могу за них уцепиться. Деревья ненастоящие. Скверна — это на самом деле моя кровь. Дать Сайфе в нос. Смех грозит вырваться наружу — будто это самая смешная идея в моей жизни. Поговори как дракон: Ррр, ррр-ррр. Ш-ш-ш. Я фыркаю.

— Изола. — Его рука твердо лежит на моем плече, встряхивая меня.

Я трясу головой, подавляя шипение в горле. Что это было? Пурпурное драконье безумие. Воздействие его рева может вызвать бред. Это единственное объяснение. Но пурпурные драконы — крайняя редкость.

Судя по тому, как остальные выходят из оцепенения, это было именно оно.

Инквизиторы не дают нам и секунды, чтобы прийти в себя. Прелат снова начинает марш. Вверх и вверх…

Суппликанты в начале шеренги начинают выкрикивать протесты. Они сыплют проклятиями, умоляют, пытаются торговаться — ведь теперь они видят, куда она нас ведет. Она игнорирует всех и распахивает дверь на ту самую крышу, где совсем недавно меня допрашивали.

Ледяной ветер врывается в лестничный колодец. Кто-то вскрикивает, будто от удара кинжалом. Кто-то рыдает. — Вы не имеете права! — кричит Микель.

— Вон! — рявкает прелат, пропуская протесты мимо ушей.

— Вы нас погубите! — вопит Дейзи, перекрывая вой ветра.

— Вы не можете заставить нас стоять там, когда в небе драконы! — Синдел пытается звучать спокойно, вкладывая в слова всё свое мнимое величие.

Я не вижу лица прелата, но в её голосе слышится едва ли не восторг, когда она произносит: — Тот, кто откажется выйти, будет признан скрывающим проклятие.

— С каких это пор нежелание лезть на крышу под когти драконов стало признаком проклятия? — спрашивает один из новичков, Дазни. Его ввалившиеся глаза лихорадочно блестят в тени глазниц. Кожа в синяках. Двое других новеньких — близнецы — прижимаются к нему ближе; остальные суппликанты даже в тесном коридоре стараются держаться от них подальше.

— Присутствие дракона может спровоцировать активацию проклятия. Следовательно, любой, кто избегает близости с ними, считается проклятым. И ему будет оказано Милосердие. — Прелат продолжает источать абсолютное спокойствие. Мне кажется, она получает от этого какое-то садистское удовольствие, и я надеюсь, что ошибаюсь.

Не имея выбора, первые суппликанты начинают выходить на открытую крышу.

Одна девушка замирает на пороге. Йенни, из группы Хоровина. Разумеется, девчонка, прожившая всю жизнь в Андеркрасте, в ужасе от такой перспективы. Да даже те из нас, кто вырос под открытым небом, в ужасе.

— Я не могу, — её голос дрожит.

— Иди, — холодно командует прелат.

— Я не могу туда выйти. Дракон убьет меня. Вы не можете всерьез этого требовать! — Она взывает к состраданию прелата, к её здравому смыслу. Бесполезная затея, судя по всему, что я здесь видела.

— Выходи, или будешь признана проклятой. — Никаких эмоций, простая констатация факта.

Я пытаюсь пробиться вперед, но бесполезно. В узком проходе слишком тесно. Никто не двигается; Йенни и прелат перегородили путь всем.

— Пожалуйста, я не проклята… Я не хочу умирать. — Йенни нервно теребит кончик своей косы. — Это последнее предупреждение, — отрезает прелат.

Йенни пытается сделать шаг вперед, но осекается. Она качает головой и, всхлипнув, поворачивается. Мы все видим, как её глаза расширяются, когда кинжал прелата вонзается ей между ребер.

Она настолько слаба и истощена, что жизни в ней хватает лишь на один потрясенный, хриплый звук, прежде чем она оседает на руки прелата. Глава инквизиторов отшвыривает её тело в сторону, за дверь, на крышу. Другой инквизитор делает движение, чтобы забрать труп.

— Оставь, — приказывает прелат. — Свежая кровь их привлечет.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я с той самой первой ночи на крыше ей не доверяла. Знала, что она только и ждет повода, чтобы ударить меня своим жезлом.

Никто не шевелится. Все застыли в оцепенении. Кто-то позади меня начинает задыхаться. — Живее! — рявкает она.

Мы снова маршируем. Руки дрожат, колени ватные. Меня сейчас вырвет. Единственное, что заставляет меня двигаться — это когда я протягиваю обе руки назад, и в правую ладонь вцепляются пальцы Сайфы. А в левую — Лукана. Сайфу тоже бьет дрожь. Она напугана не меньше моего. Почему-то от этого мне становится легче. А следом приходит вина за то, что я ищу утешения в её страхе, и мне становится еще хуже.

Но все чувства испаряются в тот миг, когда мы переступаем порог. Я жадно глотаю прохладный ночной воздух, и мой взгляд притягивает небо.

Снова пасмурный вечер. В этот раз луна достаточно полная, чтобы плывущие облака были ярко подсвечены. Между ними мечутся темные тени. Широкие крылья. Я сразу вижу четверых.

Четыре дракона. Атака, случающаяся раз в десятилетие.

Всё еще заставляя себя двигаться, мы семеним к группе суппликантов, которая стягивается к центру крыши. Ульвен стоит на коленях у тела Йенни; Хоровин и остальные из Андеркраста замерли рядом в шоке. Ветер тихо свистит в моих ушах, точно зловещий подтон к нарастающей какофонии паникующего города.

— Шли бы оплакивать свою подружку. — Синдел толкает Дазни, и я готова поклясться, что вижу, как один из близнецов удерживает другого, чтобы тот не врезал ей. Часть меня желает, чтобы они этого не делали — Синдел рано или поздно должна получить по заслугам. Но они не выглядят достаточно сильными, чтобы выстоять в драке, да и сейчас не время. — Трусы из Андеркраста. — Синдел бросает на них испепеляющий взгляд и уходит.

Лукан оттаскивает нас в сторону, подальше от тела. — Нельзя быть легкой мишенью, — шепчет он. — Вид такой толпы уязвимых людей может привлечь дракона.

Я смотрю на него, ища на его лице хоть тень страха. Но его брови сурово сдвинуты. На самом деле, он совсем не кажется напуганным. Скорее, он в ярости. Он готов взреветь громче, чем тот дракон, чей крик, пронзивший небо, заставляет половину суппликантов рухнуть на колени, закрыть головы руками и бормотать что-то несвязное, пока наши мысли снова разлетаются в разные стороны.

Он выглядит как Рыцарь Милосердия, уже прошедший проверку и готовый к битве.

Дракон пикирует вниз, атакуя Стену в отдалении. Бледный лунный свет может играть со мной злую шутку, но, кажется, это серебряный дракон. Рыцари Милосердия стреляют из баллист и набрасывают утяжеленные сети, опутывая его крылья. Веревки, даже сплетенные из металла, не удержат его стальные крылья надолго — каждая чешуйка здесь острее ножа. Рыцари бросаются на зверя, окружая его. Серебряных драконов трудно сбить из неба, поскольку большинство снарядов им нипочем, а для пушечного огня они слишком проворны. Так что подобраться вплотную — единственный шанс достать их под чешуей.

Убийство обходится рыцарям дорого. Дракон взмахивает хвостом и лапой, и Рыцари Милосердия валятся со Стены, точно разбросанные куклы. Я слишком далеко, чтобы увидеть, как они ударяются о землю, но я чувствую это костями, и у меня перехватывает дыхание.

Наконец зверь повержен.

Словно в отместку за павшего сородича, другой дракон ревет — громче всех прежних — и этот звук взрывается над небом Вингуарда. В этот раз я не выдерживаю, мои колени встречаются с камнем. Укради кинжалы инквизиторов. Скушай камень. Поцелуй Лукана. Прыгни с крыши. Мысли скачут, разлетаются. Сводят с ума.

Пурпурный дракон всё еще жив.

— Изола! — Лукан трясет меня за плечо. Приходя в себя, я едва не поддаюсь внушению безумия и не целую его. Сдерживаюсь, благословляя ночь за то, что она скрывает румянец, заливший моё лицо. Он указывает на тень в небе. — Пурпурный дракон. Приди в себя.

— Я знаю. Я в норме, в норме.

Мы возвращаем Сайфу в реальность, но с трудом. Она не перестает раскачиваться и дрожать. Остальным суппликантам приходится еще хуже: их поглощает страх и пурпурное драконье безумие. Кто-то бросился к краям крыши. Другие рвут на себе колеты и волосы. Кто-то смеется.

Оглушительный грохот раздается у нас за спиной. Это возвращает всех к действительности. Луч бледного света в ответ прорезает тьму. Рыцарь, сделавший этот выстрел, наверняка будет награжден роскошным пиром, потому что это прямое попадание — редкая удача сбить их прямо в полете. Пурпурный дракон вскрикивает в агонии. Звук раздирает мне уши, и я обхватываю голову руками. Кажется, этот предсмертный вопль, как последний акт мести, разрывает мой разум на части.

Но его предсмертный хрип недолговечен. Дракон падает под ликующие крики других суппликантов. Я заставляю себя тоже хлопать… изображать радость. Но я не чувствую ликования. Облегчение — может быть. Вся радость во мне была выжжена кровью и хаосом. Одной близостью к смерти за другой. Тем, что из меня выбивали здравый смысл руками викария — тем, что я была его игрушкой, его экспериментом. Тем, что я голодала по вине людей, которые называют себя моими согражданами.

Не может быть, чтобы это был единственный способ жить… Должен быть путь лучше.

Даже думать об этом — государственная измена, но я не могу признать, что вся эта смерть и разрушение идут на пользу нашему миру. Я почти чувствую, как меняется поток Эфира, когда дракон испускает дух. Пустота там, где раньше была жизненная сила.

Мой взгляд скользит по профилю Лукана. Он замер, как изваяние. Выражение лица неизменно. Каким-то образом… я знаю, что он думает о том же. Что он чувствует то же самое. Словно ощутив моё внимание, он переводит всю эту сосредоточенность на меня. Тысячи невысказанных слов. Слова, которые я даже не могу вообразить, но жажду узнать.

Ты думаешь так же, как я? Чувствуешь то же самое? Хочешь ли ты увидеть конец драконьей Скверны без крови? Или, Лукан, ты действительно тот Рыцарь Милосердия, чей блеск я мельком увидела в твоих глазах?

— Лу… — меня прерывает визг настолько близкий, что я чувствую жар драконьего дыхания.

Мы все оборачиваемся в унисон, лицом к чудовищу, которое скользит к крыше на распростертых крыльях; его тело больше большинства домов. Это желтый дракон. Золото мерцает на его лоснящейся чешуе в лунном свете. Эфиросвет наполняет воздух каким-то шипучим свойством. Голова идет кругом от этого ощущения, омывающего меня.

Дракон приземляется на край крыши, вонзая когти в камень. Паутина трещин разбегается по камню, и суппликанты отчаянно пытаются удержать равновесие. Сайфа вскрикивает — так, как я никогда от неё не слышала.

Я молчу. Не могу даже дышать. Всё в точности как в тот день шесть лет назад. Словно я призвала этого зверя, позволив себе вспомнить. Кажется, моё сердце полностью остановилось и покинуло меня.

Но единственные, кто кого-то покинул — это инквизиторы. Оглядываясь в поисках помощи, в поисках вмешательства, я понимаю, что на крыше их нет. Они просто… оставили нас здесь.

Дракон обводит крышу бесстрастным взглядом, словно прикидывая, какой лакомый кусочек сожрать первым. Никто не шевелится. Все слишком напуганы, чтобы издать хоть звук. Впервые я не одинока в своем страхе.

Может, теперь они поймут, что это вовсе не неразумно… Теперь, когда они все оказались лицом к лицу с одним из этих монстров. Так легко воображать себя храбрым, когда никогда не знал истинного страха.

Дракон шевелится, подаваясь назад. Его длинная шея вытягивается. Челюсть расслабляется. Он собирается куснуть и прикончить всех суппликантов, сбившихся в кучу, одним махом.

Кто-то должен что-то сделать.

Я ищу инквизиторов, но их здесь нет. Смотрю на Шпиль Милосердия, но не вижу блеска пушки. Должно быть, ей нужно время накопить Эфир.

Кто-то должен что-то сделать. Кто-то…

«Ты спасла меня в тот день». Слова Лукана, сказанные раньше, резонируют во мне, повторяясь с каждым учащенным ударом сердца. Быть Возрожденной Валорой всегда было пустым титулом, навязанным мне человеком, которого я возненавидела больше всех на свете. Это казалось незаслуженным и неоправданным, особенно когда я так и не смогла сделать ничего достойного Валора. Но Лукан… он правда верит, что я спасла его в тот день. Может, так оно и было.

А еще было то, что случилось в яме разделки, когда я призвала Эфир без сигила.

Что-то дикое и необузданное пульсирует во мне. Я бросаюсь вперед, несясь через крышу.

— Изола! — кричит мне вслед Сайфа, и голос Лукана присоединяется к ней в шоке.

Серебро кинжала инквизитора, торчащего из тела Йенни, поблескивает в лунном свете. Неосмотрительно со стороны прелата — не убрать его в ножны. Рыцари Милосердия обязаны беречь свои кинжалы любой ценой.

Я хватаю его на бегу, используя кровь, скопившуюся на гарде, чтобы нарисовать сигил на тыльной стороне ладони, сжимающей нож.

Я замираю в стойке, выставив клинок. Дракон смотрит на меня, и я почти представляю, как его чешуйчатый лоб приподнимается, словно говоря: «И что ты намерена с этим делать?»

Эфир движется внутри меня и вокруг меня — глубоко внизу, бурля в Источнике. Поднимаясь сквозь камень и строительный раствор. Он течет сквозь меня к дракону и обратно. Это ощущение настолько острое и явное, что магия почти заменяет мне дыхание.

Глаза дракона мерцают, точно расплавленное золото, будто он тоже это чувствует. Будто мы ведем диалог на языке одной лишь магии. Будто я почти способна понять этого зверя.

Что-то в том, как я стою здесь, сейчас… Я не могу представить, как убиваю его. Может, поэтому, хоть Эфир и начинает собираться вокруг меня крошечными искрами и туманными вихрями, я не могу заставить себя выпустить его. Я была готова к тому, что дракон бросится на меня, и собиралась использовать сигил доспеха для защиты, пока буду перерезать ему глотку изнутри.

Дракон наклоняется вперед. Его массивная шея способна дотянуться до середины крыши, прямо ко мне. При этом его передние лапы подаются вперед, заставляя остальных суппликантов разбежаться. Один не успевает убраться вовремя, и краем глаза я вижу брызги багрянца, сопровождаемые тошнотворным хрустом. Остальные кричат, но я не реагирую. Не могу. Я едва дышу.

Глаза дракона прожигают во мне дыры, поглощая меня.

Воздух между нами начинает искриться, как звездная пыль. Морда дракона так близко, что я чувствую его дыхание. Его лицо чудовищно, оно шире, чем мой рост. Но я не чувствую от него враждебности. Он не бросается на меня. Не кусает. Точно так же, как дракон в тот день, он изучает меня с любопытством.

С выдохом через ноздри, от которого волосы разлетаются у меня на лице, мерцающая магическая аура, окружающая зверя, спадает. Этот жест почти кажется… приветствием.

В тот миг, когда он опускает барьер, я чувствую о существе еще больше. Эфиросвет бежит по его чешуе — должно быть, именно так он создает защитную ауру. Он не использует Эфиротень… Он использует Эфиросвет, совсем как мы…

Мой локоть расслабляется. Мышцы обмякают.

— Расскажи мне, — выдыхаю я, слышно это только зверю и мне. — Обо всем, что за стенами, правду о мире и магии, о твоем роде. Расскажи мне…

Он опускает подбородок, словно отвечая: «Ты и так знаешь». Его глаза опускаются к моей груди — прямо к сердцу, где коготь другого дракона впился в мою кожу. В них читается что-то похожее на узнавание.

Я снова открываю рот, чтобы потребовать ответа, какие секреты он хранит. Словно он мог бы заговорить. Будто он в одном вдохе от того, чтобы вернуться к той несчастной душе, которой он когда-то был, прежде чем человек превратился в чудовищного дракона.

Без предупреждения оглушительный грохот взрывается с верхнего уровня Шпиля Милосердия. Луч света ослепляет меня. Медитативный поток Эфира, окружавший дракона и меня, разорван ощущением, похожим на удар тесака по камню. Пушечный залп бьет точно в цель, прямо в сердце зверя. В его последнюю секунду глаза расширяются, глядя прямо сквозь меня, словно спрашивая: «Как ты могла?»

Извинение невольно обжигает мой язык.

Затем желтый дракон вскидывается и издает предсмертный крик. Он шатается, вздрагивает и заваливается назад, падая с края монастыря в темную ночь.

Глава 41

Никто не произносит ни слова. Никто не дышит.

В ушах звенит от пушечного огня; никто из нас не слышит хлопанья массивных крыльев — это последний дракон отступает, чтобы вернуться в другой день. Колокола умолкают, резко контрастируя с какофонией, сотрясавшей город. Остальные суппликанты медленно приходят в себя. Некоторые ранены. Все потрясены. Никто не находит в себе сил взглянуть на тела тех, кого забрала атака.

Вместо этого все глаза обращены на меня.

Выражения их лиц нечитаемы. Увидели ли они в моем поступке дерзость и отвагу? Я смотрю на кинжал, всё еще зажатый в руке. Хватило ли этого, чтобы они поверили: я способна была сразить того дракона, а Рыцари Милосердия просто меня опередили? Или теперь все они без тени сомнения знают, что я — обычная самозванка? Я чувствовала, как собирается Эфир… но я не выпустила его. Могли ли они как-то понять, что часть меня медлила?

Моя рука бессильно опускается, и кинжал со звоном падает на камни. Это движение выводит Сайфу из оцепенения, и она бросается ко мне. За её спиной я вижу, как Лукан переминается с ноги на ногу: делает пару шагов вперед, замирает, отступает. Наши глаза встречаются.

Что ты обо мне думаешь? — хочется спросить мне у человека, который выглядел столь готовым убить дракона. Столь полным праведной ярости. В горле пересохло.

— Ты в порядке? — спрашивает Сайфа, останавливаясь прямо предо мной. Не могу понять, шепчет она или это мой слух всё еще приглушен пушечными залпами и гулом крови от всплеска Эфиросвета.

— Я в норме. — Я киваю.

— О чем ты только думала?! — шипит она.

— Я не думала. Действовала на инстинктах, — признаюсь я. — Может, это был зов Валора во мне. — Слова звучат фальшиво даже для моих ушей. Но что-то ведь заставило меня шагнуть вперед. Если не Валор, то что? Знаю ли я вообще, кто я теперь такая? В голове настоящая каша, и не думаю, что в этом можно винить только пурпурного дракона.

— С одним кинжалом? Валор был храбрым, а не идиотом. — Её бьет дрожь, но она быстро берет себя в руки. — Кажется, меня сейчас вырвет. Меня тошнит от твоего безрассудства. Как ты смеешь, Изола.

— Прости. — Я виновато улыбаюсь в ответ на ту нотку подначки, которую ей удалось ввернуть в последний момент.

— Тот свет…

— Значит, ты тоже его видела? — Значит, это не было плодом моего воображения. Я смотрю на свою ладонь.

— Видела, — говорит она, и в моей голове всплывает миллион вопросов.

Но прежде чем мы успеваем сказать что-то еще, из двери на крышу выходят инквизиторы. Дверь теперь стоит слегка приоткрытой. Прелат окружена остальными.

— Да будет записано, что никто из вас не проявил признаков драконьего проклятия, — провозглашает она. — А теперь — все внутрь.

Суппликанты идут молча, пока нас конвоируют обратно в жилой корпус. Мы с Сайфой и Луканом не перемолвились и словом, безропотно заступая на наше обычное дежурство. Сидя на сундуке у двери во время своей смены, я твердо решаю: утром я расскажу остальным суппликантам о ходе на кухню. Это зашло слишком далеко. Плевать на риски. Они не станут объявлять нас всех проклятыми и убивать.

Правда ведь?

Эта мысль не дает мне покоя, и позже ночью сон приходит лишь от полного изнеможения. Но даже тогда он прерывист и разбит воспоминаниями о глазах, подобных холодному пламени — глазах, которые, казалось, заглядывали в самую душу с чем-то похожим на узнавание.

Утром мы едим в нашей общей комнате в тишине. Я замечаю, что рука Сайфы время от времени всё еще подрагивает, но стараюсь не акцентировать на этом внимание. Никто из нас еще не оправился от того, что произошло на крыше; каждый переживает остатки ужаса по-своему.

— У меня есть для тебя кое-что еще, Сайфа. — Наконец-то выпадает шанс отдать ей медовые соты.

Она разворачивает сверток, и всё её лицо озаряется. Руки больше не дрожат, глубокие складки на лбу разглаживаются. Я и не замечала, насколько старше она стала выглядеть от стресса, пока он не отступил.

— У них были соты? — шепчет она с благоговением.

— Ага. Решила, что в твоем животе им самое место, а не в их. — После того, что устроила прелат, я чувствую себя еще более правой.

— Хочешь кусочек? — Она собирается отломить часть.

— Я уже поела в кладовой.

Я чувствую на себе взгляд Лукана, но, когда смотрю на него, не нахожу ожидаемого осуждения. Напротив, он выглядит почти… одобряющим. — Наслаждайся, — говорит он Сайфе с легкой усмешкой.

Она откусывает кусочек и тихо вздыхает. — Ощущение, будто у меня день рождения.

— С днем рождения. — Я подталкиваю её плечом.

Сайфа фыркает. — Он же только через… месяца четыре?

— Ранний день рождения.

Мы обмениваемся улыбками, и она доедает соты, задумчиво жуя. На одно тихое, мирное мгновение кажется, будто мы не в Трибунале. Будто мы можем просто дышать и быть обычными восемнадцатилетними подростками, делящими лакомство.

Но это лишь иллюзия, и правда возвращается быстрее, чем хотелось бы.

— Как думаете, кто-то из погибших был проклят? — Хотя Сайфа говорит тихо, вопрос разбивает тишину, словно упавшее стекло. Мы с Луканом оборачиваемся к ней. Она слизывает остатки меда с пальцев, и вместе с ним исчезает всякое подобие легкости. — Вчера никто не превратился. А если бы кто-то собирался… это был бы идеальный момент. Верно? Что еще могло бы спровоцировать нас сильнее?

— Может быть… — бормочу я.

— Нам так и не удалось найти никаких зацепок по поводу их сенсора, хотя мы неделями тут всё вынюхивали, — говорит Сайфа.

— Сенсора? — вклинивается Лукан.

Мы переглядываемся, понимая, что так ему и не рассказали. Я пользуюсь случаем и посвящаю Лукана в то, что мы подслушали во вторую ночь.

Он хмурится. — Они знают, что среди нас есть проклятый? Неудивительно, что они ведут себя так жестко.

— Но может, сенсор с самого начала работал неправильно? — оптимистично предполагает Сайфа.

— Они, кажется, убеждены в его точности. — И его сделал мой отец, — не произношу я. Но в этой мысли сквозит легкая, почти защитная гордость.

— Хочется верить, что проклятый суппликант погиб вчера ночью. — Тон Сайфы становится мечтательным, почти отрешенным. — И остаток нашего времени здесь пройдет в удовольствие.

Вспышка Эфиросвета щекочет затылок. Я выпрямляюсь, подавляя дрожь.

— Всем суппликантам явиться в центральный атриум для следующего испытания, — объявляет инквизитор через медный ящик.

На мгновение никто из нас не шевелится. Мы смотрим друг на друга, а затем в пустоту. Они даже не собираются ждать полные сутки после ужаса на крыше. Даже не дадут нам нормально поесть перед началом. А значит, они уверены: проклятый всё еще среди нас.

— Спасибо еще раз, что достала еду. — Сайфа встает, прерывая мою мимолетную панику.

— Изола проделала всю тяжелую работу. Я лишь помогал, — говорит Лукан, ни словом не упоминая о том, как я едва нас не выдала.

— Мы все внесли свой вклад, — твердо заявляю я. — Мы выживаем вместе.

— Или не выживем вовсе, — бормочет Сайфа себе под нос, выходя за дверь.

Мы с Луканом переглядываемся, но не отвечаем. Её пораженческий настрой коробит даже его. Даже медовые соты не смогли вернуть ей прежнюю уверенность. Будем надеяться, после этого испытания ей станет легче.

Мы спускаемся по лестнице, плетясь вместе с другими суппликантами. Вид их впалых щек и шаркающих ног наполняет меня раскаянием за то, что я не рассказала им про кладовую вчера или не побежала делать это первым делом сегодня утром. Но времени было слишком мало. В воздухе разлит неестественный холод, подпитываемый их безжизненными лицами. Лукан пристраивается рядом, и его тепло помогает отогнать этот неуютный холод. При этом он даже не смотрит в мою сторону — просто чувствует.

Спустя всего минуту после того, как последние из нас собираются в центральном атриуме, появляется викарий. Он проходит сквозь ряды инквизиторов и суппликантов, поднимаясь на свой балкон.

Интересно, видит ли он в нас те пустые оболочки, которыми мы стали? Если и видит, то в его лице это никак не отражается. Тень улыбки кривит его губы, её почти невозможно заметить оттуда, где мы стоим. Блеск в его глазах кажется почти зловещим. Случайному наблюдателю он может показаться довольным. Словно он в восторге от нашей боли.

Но я — не случайный наблюдатель.

Дрожь пробирает до костей. Он расстроен. Я знаю это так же ясно, как если бы он был моим отцом.

— Суппликанты, вы хорошо справились, раз дошли до этого этапа Трибунала. То, что вы здесь — добрый знак для каждого из вас, ведь мы миновали экватор, и вы стали на шаг ближе к тому, чтобы стать полноправными гражданами Вингуарда. — Он сжимает перила, подаваясь вперед. — Каждое мгновение этого Трибунала — испытание. Испытание, призванное гарантировать, что проклятый драконом не дышит в стенах Вингуарда. Чтобы вы знали: вы можете жить без страха однажды превратиться и бездумно убить всех, кого любите. Более того, вы станете последним оплотом против Скверны и драконов. Даже те из вас, кто не попадет в Милосердие, станут частью бригады — семьи, укрепления, вооруженного народа, коим является Вингуард.

И я знаю, что путь к этой цели труден. Но помните: в самопожертвовании — Валор. То, что вы претерпеваете здесь — благородная боль.

То, как говорит викарий, — почти что пища для голодных желудков. Суппликанты расправляют плечи, их глаза загораются, хотя в телах всё еще нет сил.

У меня же реакция иная. Я чувствую, как Эфир яростно бурлит во мне от его слов. Но я остаюсь абсолютно неподвижной.

«Там с тобой будут творить вещи… ужасные вещи, которые нельзя прощать, и будут твердить тебе, что это нормально. Не дай им победить». Слова мамы снова всплывают в памяти.

Они морили нас голодом, а теперь предлагают медовые речи вместо хлеба. Они запугали нас, выставляя себя единственной защитой. Они показали нам ужас, но обернули его в благородные идеалы, чтобы мы не смели спрашивать, ради чего вообще нас заставили через это пройти.

Мои руки расслаблены, сердце бьется ровно, пока я смотрю снизу вверх на викария. Я сама — воплощение одной из дихотомий Трибунала: выгляжу как покорная суппликантка, но внутри полна тихой, свирепой ярости.

— Хотя вы редко меня видите, уверяю вас: я здесь, я с вами, я — за каждого из вас. Я сражаюсь в вашей битве и чувствую вашу боль. — Викарий обводит рукой толпу.

— Он никогда не знал боли голода, — бормочет Лукан себе под нос с невыносимым, раздирающим нутро отвращением.

— Мы едины в Вингуарде, — продолжает викарий. — Нас объединяет наша борьба и наша связь с Источником. И сегодня, во втором испытании Трибунала, именно туда вы и отправитесь.

Глава 42

— Что? — выдыхаю я.

— Мы идем к Источнику? — кто-то другой крадет этот вопрос с моих губ.

— Это… Нам нельзя… — Лукан едва выговаривает слова, у него отвисла челюсть.

— Разве доступ туда не разрешен только тем, кто прошел Золочение? — Сайфа смотрит на нас обоих, хотя она знакома с законами Вингуарда не хуже нашего.

— Только к родникам перед ним. Доступ к самому Источнику обычно ограничен викарием, старшими куратами и еще несколькими людьми, которых викарий отбирает лично. — Лукан прищуривается, словно пытаясь разгадать планы своего отца.

Но я никогда еще не видела всё так ясно. Я говорю очень тихо: — Подозреваю, они хотят проверить, не вызовет ли близость Эфиросвета чью-то трансформацию. Наверняка их теория в том, что Эфиротень внутри проклятого отвергнет присутствие Эфиросвета настолько сильно, что начнется «бунт» плоти.

Конечно, Крид ошибается во всём — теперь я в этом уверена. Драконы — существа Эфиросвета, а не Эфиротени. Но в таком случае близость к столь мощному потоку Эфиросвета как раз и должна пробудить проклятие. Они получат нужный результат, но по совершенно неверным причинам.

Викарий спускается по ступеням, его взгляд скользит по нам, точно отточенные лезвия. — Сюда.

Суппликанты и инквизиторы выстраиваются в колонну, проходя через ту же дверь, через которую мы выходили из монастыря в прошлый раз, спускаясь в Андеркраст. Тогда мы держались мостов, проложенных под самым сводом исполинской пещеры. На этот раз мы спускаемся глубже.

Андеркраст имеет форму конуса. Самая широкая его часть находится наверху — ближе всего к Верхнему городу. Конус разделен на три обширных уровня.

Первый и самый высокий — городской сектор. Здесь высятся многоэтажные дома, которые не строятся от земли вверх, а возводятся сверху вниз внутри массивных сталактитов, свисающих с каменистого свода Андеркраста. Словно зеркальное отражение города наверху. Мосты соединяют эти копья нависающего камня. Тропы петляют вокруг них и сквозь них, по большей части скрытые в тени. Единственный свет здесь исходит от уличных фонарей и рассеянного золотистого сияния Источника далеко внизу. Хоровин и его бригада кажутся здесь как дома; мы пересекаем сектор, и жители Андеркраста послушно расступаются перед нами.

Как ни странно, новички, кажется, опасаются возвращаться сюда. Их ввалившиеся глаза так и бегают по сторонам; они что-то бормочут себе под нос, прикрывая руками синяки на предплечьях. Интересно, вспоминают ли они момент, когда их поймали… или дело в том «замещающем» испытании, которое устроил им викарий.

Я качаю головой, прогоняя эти мысли. Не стоит зацикливаться на всех тех ужасах, что способен изобрести викарий Дариус.

Те из местных, чья кожа от природы не имеет смуглого оттенка, призрачно бледны — совсем как Ульвен. Сомневаюсь, что они когда-либо видели солнце. Они смотрят на нас с таким же восторгом, с каким, я полагаю, смотрели бы на небо.

Я не могу удержаться от мысли: нет ли где-то среди них родителей Йенни? Надеюсь, им уже сообщили о гибели дочери, и они не узнают об этом вот так. Но всё, что связано с Трибуналом, кажется настолько неоправданно жестоким, что я сомневаюсь. Мои кулаки сжимаются, я стискиваю зубы.

В средней части пещера начинает сужаться, становясь ярче по мере приближения к Источнику. Стены смыкаются, удерживая естественное тепло и густой воздух, который светится золотом, поднимающимся из глубины. Это сельскохозяйственный сектор.

В стены вгрызаются террасы, соединенные редкими мостами. Посевы и скот питаются и взращиваются Эфиросветом. Здания здесь не принадлежат частным лицам. Они под контролем Крида.

Под фермами находятся родники, собирающиеся в чаши на таких же каменных террасах вместо полей. Воду перекачивают наверх, в Андеркраст и Верхний город. Но сами родники — священное место для медитации, для единения с самой жизнью, первозданной и вечной, бьющей ключом из самого сердца мира.

Наконец мы доходим до железных ворот на самом нижнем из уступов, удерживающих родники. Ворота встроены в ограду, идущую по краю террасы — каменного балкона, нависающего над бездной Источника. Эфиросвет клубится здесь так густо, что превращается в туман; я с замиранием сердца отмечаю, что он очень похож на Скверну. Это единственное место, о котором я слышала, где Эфиросвет настолько мощен, что его может увидеть любой. Его золотое сияние освещает весь Андеркраст, хотя сам Источник разглядеть по-прежнему невозможно. Сводчатая лестница, высеченная в камне, уходит от уступа прямо в туманную бездну.

Я не единственный суппликант, кто с опаской поглядывает на край по ту сторону железной ограды и на огромную пустоту впереди. Хотя мы забрались в недра земли глубже, чем я могла вообразить, путь всё еще продолжается. Кажется, мы вот-вот коснемся самого сердца мира.

Викарий открывает ворота перед нами, и я задерживаю дыхание, когда он проходит вперед. Это происходит наяву. Мы направляемся к острию конуса — в самую глубокую точку Андеркраста: к самому Источнику.

За железными воротами начинается другая лестница, огибающая стену Андеркраста. Она вырублена прямо в камне, как и те, что выше. Но, в отличие от них, она едва достигает ширины, достаточной для одного человека, и у неё нет перил. Один неверный шаг станет последним.

Я почти слышу, как колотятся сердца суппликантов — от близости Источника и от опасности обрыва справа от нас. Каменная стена под моей ладонью теплая, я опираюсь на неё. Пожалуй, даже слишком теплая. Крошечные разряды проходят сквозь меня, словно в каждом моем суставе разразилась гроза. Страшно представить, как плохо мне было бы сейчас, если бы мама не успела дать мне настойку.

«Пожалуйста, пусть с ней всё будет хорошо», — шепчет мое сердце при мысли о ней.

По мере того как мы погружаемся глубже в клубящийся туман Эфира, становится невозможно видеть что-либо дальше идущего впереди человека. Плечи Сайфы почти исчезают, залитые золотым сиянием. Как ни странно, этот свет не слепит. Впереди проступает очертание — еще одна площадка.

Она напоминает мне широкую плоскую шляпку гриба. Из-за дымки невозможно понять, есть ли под ней какая-то поддерживающая опора или это просто горизонтальный выступ в стене.

Стоит нашим ногам коснуться камня, как из груди у всех вырывается вздох облегчения — мы рады убраться с узкой лестницы. Трудно сказать, насколько велика площадка, но места хватает всем суппликантам и инквизиторам, а впереди, скрытое туманом, виднеется что-то еще.

Эфирный туман полностью скрывает город наверху; кажется, будто мы шагнули в иной мир.

— Добро пожаловать к самому краю Источника. — Голос викария звучит глухо, придавленный плотностью окружающего Эфира. — Именно здесь, когда вы успешно завершите свой Трибунал, вы пройдете Золочение. Подобно тому как Рыцари Милосердия охраняют стены Вингуарда, я охраняю его душу. Крид — это проявление путеводного света Источника в каждом из нас. — Он поднимает руку и касается щеки под своим сияющим золотым глазом. — Мы рождаемся из этой силы, и в эту силу мы возвращаемся. Золочение — напоминание об этом. Напоминание о том, что все мы связаны. Сегодня вы не получите Золочения, но вы будете медитировать перед Источником, ища наставления Валора внутри себя. Вы проведете здесь время, купаясь в Эфире — точно так же, как делал он, чтобы набраться сил перед тем, как отправиться на битву с Древним драконом.

Упоминание Древнего дракона сразу после мыслей о маме напоминает мне о кое-чем еще, что она сказала — о чем я почти забыла в тумане голода и борьбы за жизнь: викарий планирует наступление. Не для того ли он привел меня сюда, чтобы убедиться в моей готовности? Мама упоминала и оружие, что-то грандиозное, черпающее силу из Источника. Я настороженно оглядываюсь по сторонам, ища хоть какой-то намек на него, но, разумеется, ничего нет.

Вопросы громоздятся один на другой, заполняя пустоту в желудке до тошноты. Чего я не вижу? Я упускаю что-то важное, что-то, что — я знаю это всем своим существом вопреки ужасу — касается лично меня.

— Пожалуйста, следуйте за инквизиторами к источнику очищения, — заканчивает он.

Нас ведут направо. Показывается еще один узкий мост, тоже без перил, подвешенный над сияющей бездной. Мост переносит нас с площадки, на которую мы прибыли, на следующую.

На этом огромном каменном выступе, выпирающем из стены пещеры, раскинулась широкая, но неглубокая чаша с водой. Невозможно сказать, насколько она велика, так как она уходит в окружающую нас дымку. Вдоль ближнего края стоят каменные скамьи.

— Раздевайтесь до нижнего белья, — командует прелат.

— Простите? — выпаливает Синдел, окончательно ошарашенная.

— Источник требует, чтобы вы предстали перед ним такими, какими пришли в этот мир. Будьте благодарны, что мы не требуем большего. — С последним словом прелата инквизиторы отступают к самому краю уступа, на котором находится источник.

Суппликанты настороженно переглядываются, но Синдел начинает первой. Она подходит к скамье и принимается распутывать шнуровку на жилете. На её лице застыло безмятежное спокойствие, несмотря на протест, сорвавшийся с губ секундой ранее. Верная дочь Крида, всегда готовая к исполнению долга.

Остальные следуют её примеру.

Я отхожу в сторону вместе с Сайфой и Луканом, подчиняясь инстинкту. Мы сгрудились у одной скамьи: сначала снимаем обувь, составляя её вниз. Затем снимаем жилеты. Сайфа на мгновение медлит, прежде чем стянуть рубашку через голову. Я следую её примеру, стараясь выглядеть спокойнее, чем на самом деле; костяшки пальцев задевают мой бюстгальтер из кожи и шелка, когда я стаскиваю рубашку.

Развязывая пояс брюк, я не могу удержаться и кошусь на Лукана. Щеки вспыхивают, когда его взгляд на миг встречается с моим, прежде чем он сдергивает свою рубашку. Он не выглядит ни капли смущенным. Что ж, на его месте я бы тоже не смущалась, будь у меня такое тело… Ткань скользит по его плоскому, мускулистому животу, и жар от моего лица волной расходится по всему телу. Он поворачивается и бросает рубашку на скамью.

Моя разгоряченная кожа мгновенно леденеет, когда я впиваюсь в него взглядом.

Краем глаза я вижу, как Сайфа открывает рот, собираясь что-то сказать. Наверняка подколоть меня за то, что я так пялюсь. Но затем её взгляд тоже падает на Лукана — и застывает.

Его тело — это целое созвездие шрамов. Длинные, глубокие борозды. Бледные, тонкие росчерки. Узловатые и вздувшиеся рубцы. Некоторые выглядят совсем свежими.

— Кто сделал это с тобой? — выдыхаю я.

Лукан замирает, но не смотрит ни на одну из нас. Взгляд опущен, плечи напряжены. — Мне велено говорить, что это от нападения дракона, которое я пережил мальчишкой.

То, о чем он умалчивает, заставляет меня сжать кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Внезапно вся та боль, что викарий причинил мне, кажется пустяком. Ради себя я могу и потерпеть. Но когда он калечит людей, которые мне дороги… Жар возвращается, но теперь он совсем иной. Я медленно, яростно втягиваю воздух носом, пытаясь сохранить самообладание.

Лукан снимает брюки и делает шаг ко мне. Кончики его пальцев легко касаются моих побелевших костяшек. — Не надо. — В его глазах полно боли, но губ касается слабая улыбка. Он отходит, вступая в воды источника вслед за остальными. Золотистая дымка Эфиросвета быстро поглощает его, и он скрывается из виду.

— Ублюдок, — Сайфа сбрасывает штаны и идет за Луканом. Мы обе понимаем, что она не о нем.

— Да уж, — бормочу я, стягивая брюки и оставаясь в одних коротких шелковых шортиках. Благодаря Источнику воздух прогрет до идеальной температуры, так что мне комфортно даже в одном белье.

— Удивлена, что ты здесь, — голос Синдел заставляет меня чуть ли не выпрыгнуть из собственной кожи. Я даже не слышала, как она подошла.

— А где еще мне быть? — Я лишь мельком смотрю в её сторону, не отрывая внимания от Лукана и Сайфы. В основном от Лукана. В голове — только те шрамы, которые он так старательно скрывал.

— Я думала, великая Возрожденная Валора отправится к самому Источнику. А не будет просто греться в его сиянии, как все остальные. — Синдел говорит достаточно громко, чтобы окружающие начали оглядываться. — Не хотелось бы думать, что у тебя есть возможность усилить свою мощь, а ты ею не пользуешься. На благо Вингуарда.

— И в самом деле. — Голос викария змеей стелется над камнями. Незваный третий участник нашей беседы.

Я каменею, поворачиваю голову в его сторону, внутренне сжимаясь. Или, возможно, сдерживаясь, чтобы не броситься на него в ярости. Викарий стоит там, едва различимый в дымке. Его руки сложены за спиной. Здесь его золотой глаз сияет ярко, как солнце.

— Иди сюда, Изола, — приказывает он.

Протест поднимается из самого нутра и жжет язык: я слишком живо помню, что случилось в прошлый раз, когда я осталась с ним наедине. Сжимаю губы в линию, чтобы не наговорить лишнего. Чтобы не проклясть его за всё содеянное, не потребовать ответа, что он сделал с Луканом — чтобы точно знать, за что именно я однажды заставлю его заплатить.

— О, похоже, тебе всё-таки выпал шанс стать сильнее. Как удачно для тебя — и для всех нас. — Слова Синдел сочатся желчью. Она никак не решит: то ли рада своей правоте, то ли её вечно бесит моё «особое положение».

— Для меня это действительно удачно, — я стараюсь расправить плечи, проходя мимо неё вслед за викарием.

— Думаешь, ты такая сильная, да? — бормочет она себе под нос. — Ты — пустое место без него, Изола Таз.

Я замираю на мгновение, едва не набросившись на неё. Мне так хочется поставить её на место. Сказать, что я призывала Эфиросвет без сигила. Но я прикусываю язык. Она того не стоит. И почему-то мысль о том, чтобы выставить этот факт на всеобщее обозрение, кажется… опасной.

— Изола, живо, — рявкает викарий, и я иду за ним. Не знаю, что он задумал, но инстинкт подсказывает: ничего хорошего.

Глава 43

Викарий ведет меня обратно через мост к первой платформе. Мы направляемся к стене, из которой выходит скальный выступ, но вместо того, чтобы снова подниматься по лестнице, поворачиваем направо.

— У меня не было возможности помедитировать и очистить тело. — Стоило слову «тело» сорваться с моих губ, как я снова вспомнила, насколько я сейчас беззащитна. Часть меня хочет сжаться в комок и спрятаться. Другая — расправить плечи еще сильнее. Я не доставлю ему удовольствия видеть мой стыд, потому что мне нечего стыдиться. Я — это я. Целиком и без всяких оправданий.

— Об этом не стоит беспокоиться, ибо ты — Возрожденная Валора.

Я закатываю глаза ему в спину.

Сквозь дымку проступает новая лестница, ведущая вниз, и я сглатываю ком в горле. Глубже этого места только сам Источник. Не эта общая зона, где мы сейчас. Не эфирный туман. А сам первоисточник магии и жизни.

Я замираю перед ступенями, колеблясь — стоит ли идти за ним. Я не хочу спускаться туда наедине с этим человеком. Но бежать мне некуда. И сражаться с ним я не могу.

Или могу? От этой мысли на лбу выступает пот. Смогла бы я сразиться с викарием?

Сама эта мысль — чистейшая измена, и всё, что он вколачивал в меня годами, восстает против неё. Но что-то в ямах разделки пробудилось в моей душе от рук этого человека. Что-то, что заинтриговано самой идеей такого боя.

Он оглядывается через плечо. — Изола? — От нетерпения мое имя звучит коротко и натянуто.

«Если я так могуча, почему я тебе подчиняюсь?» — хочу спросить я. Вместо этого я нацепляю фальшивую улыбку. — Простите, я на миг была ошеломлена сиянием Эфиросвета. — И я делаю первый шаг вниз.

В стены пещеры вделаны изображения драконьих черепов — сотни, всех форм и размеров. Между ними втиснуты человеческие черепа, высеченные из камня. У меня нет выбора, кроме как опереться ладонью об один из них для равновесия, и через меня проходит разряд. Камень мерцает под моим касанием, а затем темнеет.

Я смотрю на свою ладонь, но не смею снова отстать.

Тропа ныряет вглубь скалы, превращаясь в туннель, где так много резных человеческих и драконьих костей, что кажется, будто он целиком сложен из них. Они пялятся на меня пустыми, ввалившимися глазницами. Каждое изображение живее предыдущего.

После смерти тело человека возвращают Источнику, чтобы его Эфиросвет вернулся в землю. Что, если эти кости — не просто резьба по камню? Мрачное предчувствие не дает мне отвести взгляд, даже когда по спине пробегает дрожь ужаса.

Наконец мы останавливаемся у железных ворот. За ними — узкая полоска скалы, служащая берегом огромному озеру расплавленного золота.

Я знаю, что это такое, и всё же не могу поверить. В горле пересохло. — Это…

— Источник. — Викарий отпирает ворота и распахивает их, жестом приглашая меня войти.

— Я… — я прирастаю к месту. Это идет вразрез со всем, чему меня учили. — Мне нельзя здесь находиться.

— Это, Изола, твое предназначение. — Он говорит почти мягко, но его глаза сияют чем-то таким, от чего кожа идет мурашками. Его золотой глаз того же цвета, что и жидкость в бассейне, и внезапно в Золочении появляется смысл. Готова спорить на что угодно: он капает крошечную каплю жидкого Эфиросвета из Источника в глаз каждому гражданину Вингуарда. Вот как он связывает их с Источником, и вот почему после этого они лучше чувствуют потоки Эфиросвета — достаточно, чтобы даже те, кто раньше не мог использовать магию с сигилами артифактора, справлялись с простейшими задачами.

— Не медли. — Викарий хватает меня за руку, волоча к воротам, вталкивая меня внутрь и выставляя на порог. Он отступает в туннель, становясь позади меня и отрезая любую надежду на побег. Резкие нотки в его голосе смягчаются, когда он добавляет: — Иди и причастись к Источнику. Найди свою истинную силу убивать драконов с помощью Эфиросвета, Изола.

Я неуверенно перевожу взгляд с него на последнюю тропу к Источнику.

Викарий наклоняется вперед и шепчет: — Иначе я снова попробую вырвать её из твоего тела своими методами. — Он не сводит с меня глаз, отступая назад. Его губа кривится, почти обнажая оскал.

Я пытаюсь придумать ответ. Какой-то способ избежать этого… Но здесь так много Эфиросвета, что я не могу сосредоточиться. Голова идет кругом. Что-то в этом месте зовет меня, с каждой секундой всё громче.

Не в силах сопротивляться этому зову — или приказам викария — я делаю робкие шаги по узкой полоске каменистого берега у края этого огромного подземного ключа первозданной магии, одновременно восхищенная и в ужасе. Это — последнее, что поддерживает жизнь в мире. Сила, исходящая от золотого тумана, непреодолима, но она подавляет. Я застываю на месте, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Иди, Изола, — понукает он сзади, не переходя порог ворот, будто сам не смеет подойти так близко, как я. Его пальцы ног даже не пересекли черту. — Яви мне свою истинную мощь.

Я заставляю себя идти вперед, когда кажется, что тысячи невидимых рук пытаются оттолкнуть меня назад, пробиваюсь, чтобы достичь края расплавленного золота. Что случится, если я продолжу? Если я коснусь его? Я уже чувствую, будто меня вот-вот разорвет на куски — словно магия скребет по ребрам и отрывает плоть от костей, затягивая меня внутрь. Это больно, и всё же я жажду этого. Как то сладкое давление в суставе прямо перед тем, как он щелкнет.

— Иди, — командует он.

Шаркая ногами, я едва погружаю ступни в Эфир. Он теплый, но не мокрый. В ту секунду, когда он касается кожи, весь мир кренится, содрогается и вибрирует. Я вижу узоры Эфиросвета в воздухе. Они вычерчивают формы… нет, линии. Словно сигилы артифактора — словно тайный язык.

Из глубин разума доносятся непрекращающиеся крики. Тысячи голосов, вопящих от боли так громко, что это сливается в рев. Я едва не теряю сознание.

— Продолжай, Изола. — Голос викария звучит откуда-то издалека.

«Приди, Изола», — шепчет голос из самого Источника, прорезая крики.

Затем голос викария возносится над ревом силы и криками в моей голове: — Даруй же Вингуарду мощь и долгожданную победу!

Я делаю еще шаг, и еще. Нога соскальзывает с камня под слоем Эфира, и я срываюсь с невидимого уступа. Не жидкость, не туман — Источник представляет собой нечто иное, нечто неописуемое. Он затягивает меня, и я борюсь с ним на инстинктах. Ноги нащупывают каменистое дно, и я выталкиваю себя наверх, судорожно хватая ртом воздух, когда голова показывается над поверхностью.

Золотые волны скрывают викария, прежде чем он снова оказывается в поле зрения. С ним теперь инквизитор… нет, Рыцарь Милосердия.

Меня снова затягивает под воду.

Источник баюкает меня. Каждый сустав ноет от далекой, неослабевающей боли, вызванной резким, непрерывным приливом мощи. Это слишком, но что-то во мне хочет большего — нуждается в большем.

На миг мне кажется, что я вижу кого-то в глубине бескрайнего золотого поля. Там мужчина, стоящий перед бесчисленным множеством других на краю обрыва. Викарий? Нет… кто-то другой.

Очередной удар силы обрушивается на меня, и вместе с ним я слышу хор тысяч голосов. Плач еще тысячи. Я словно нахожусь в другом месте, и всё же заперта в собственном теле. Словно я на грани осознания чего-то — понимания того, что ускользает от меня.

Сердце бьется так часто, что я едва могу дышать. Эта первозданная магия уничтожит меня.

Меня тянет еще глубже, а может, я вообще не двигаюсь. «Это единственный способ спасти человечество», — слышу я чей-то шепот прямо в голове — скорее, как мысль.

Наконец я снова всплываю, тяжело дыша. Бросаю взгляд на вход, но викария там нет.

Я могу уйти.

Борясь, стиснув зубы, вонзая ногти в камень, работая ногами и руками, я пробиваюсь к каменистой полосе перед всё еще открытыми и пустыми воротами. При том что Источник выглядит легким, как воздух, он липкий, как деготь, и затягивает меня вниз, словно пытаясь поглотить. Мир продолжает расплываться и вибрировать.

«Никому не говори». Далекие крики не смолкают. Что происходит? Я больше не понимаю, какие мысли — мои собственные. «Это должно быть сделано». Где реальность, а где вымысел магии? «Мы выживем».

Я пытаюсь нащупать опору на камнях. Если я не выберусь, я могу здесь умереть.

Задыхаясь, я ухитряюсь выбраться на узкую полоску камня у края Источника. Перевожу дух и смотрю вниз, ожидая увидеть свое тело в синяках, растерзанным и окровавленным под слоем золотого Эфиросвета. Но хотя невыносимая боль не утихает, я вижу, что кожа цела и чиста, остались лишь редкие пятна Эфиросвета. Я стонаю, когда он с шипением сходит с меня, испаряясь кроваво-красной дымкой. Кажется, меня сейчас вырвет. Хочется содрать с себя кожу. Она кажется чужой. Будто она — не моя.

Что со мной происходит?

Источник за моей спиной бурлит. Стенает. Я заставляю себя найти силы, чтобы встать. Пытаюсь бежать к воротам, но ноги скользят, и я тяжело падаю, камень рассекает кожу. Моя кровь испаряется с камня, и я гадаю, насколько же он раскален от Источника. И как я не сварилась заживо.

А может, так оно и есть?

Мне удается кое-как выровняться. Я доползу до этих ворот, если придется. Перехватывая камни руками, волоча колени и ступни, я пробиваюсь вперед. Человеческое тело не приспособлено к такому контакту с первозданной магией. Неудивительно, что человечество утратило способность черпать Эфир самостоятельно — это был защитный механизм нашего вида. Те из нас, кто мог это делать, должно быть, просто вымерли. Потому что эта… эта агония…

Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть щелкает. Я не умру здесь. Ворота близко, и что-то подсказывает мне: если я доберусь до другой стороны, за черту, станет легче. Должно же быть что-то в этом пороге, что гасит подавляющую мощь Источника. Иначе почему я не чувствовала такой боли, пока не вышла из туннеля на каменистый берег? Есть причина, по которой викарий не вошел внутрь. Если он считал, что там безопасно, значит, так оно и есть. Разберусь с этой магической механикой позже.

Как только я добираюсь до входа, перед глазами возникают сапоги. Ворота захлопываются с тяжелым лязгом. Тот же ужас, что внушают колокола, пронзает меня насквозь; кровь стынет в жилах, хотя кожа буквально горит.

Прелат стоит по ту сторону. Я узнаю её по потертостям на сапогах. — Не думаю, что ты закончила.

— Выпусти меня. — От боли слова звучат низко и хрипло, будто перекатывающаяся галька.

— Заставь.

Я рычу на неё, как зверь. В ответ она издает негромкое удовлетворенное хмыканье.

— У викария появились срочные дела, но он оставил меня за главную — велел проследить, чтобы ты не выходила, пока не научишься владеть Эфиром должным образом. — Она присаживается на корточках. — А раз ты не можешь заставить меня открыть ворота, значит, по-моему, ты еще не закончила.

С этого ракурса я впервые вижу её лицо чуть яснее. Оно всё еще скрыто капюшоном, который она натягивает до предела, но марево и сияние Источника высвечивают странные углы её щек и челюсти. Я не могу разобрать мелкие детали, но вижу одно поразительное отсутствие.

— Твои глаза, — хриплю я. Они оба темно-карие. Самый обычный цвет, сам по себе. Но прелату явно за двадцать. Она — Рыцарь Милосердия. Всё это вместе означает, что она полноправный гражданин Вингуарда и, следовательно, должна была пройти Золочение. Тому, что оно отсутствует, есть только одно объяснение: она не проходила через Трибунал. Что невозможно.

— Не понимаю, о чем ты. — Она выпрямляется, и в следующее мгновение — один взмах ресниц — золото на месте.

Я пытаюсь осмыслить увиденное. — Что…

Бросив на меня прощальный взгляд — столь презрительный, что он мог бы иссушить плоды на лозе, — она произносит: — Покажи нам, из чего ты сделана на самом деле. Если тебе суждено спасти этот мир — спасай. Она уходит, оставив ворота запертыми.

— Нет… Не оставляй меня здесь! — Я просовываю руки сквозь прутья, но она уже скрылась. Пальцы нащупывают пустую замочную скважину; из груди вырывается крик.

Бурление и рокот за спиной продолжаются, призывая меня вернуться. Я хватаюсь за решетку, пытаясь подняться, но усилие почти лишает меня чувств. Кажется, Эфир попробовал меня на вкус и теперь требует добавки. Тенетца магии обвивают мое тело, точно вьюн, утягивая обратно к источнику.

Я вцепляюсь в прутья еще крепче.

С глубоким вздохом, превозмогая стон, я заставляю себя встать на ноги.

И ровно в этот миг Источник взрывается.

Глава 44

Сила взрыва впечатывает меня в ворота. Эфиросвет буквально избивает моё тело. На миг весь мир затапливает золотом. Я не вижу и не чувствую ничего больше.

Где-то вдалеке снова раздаются крики. Неужели взрыв Источника задел остальных? Нет. Это всё в моей голове. Я зажимаю уши руками, и крики превращаются в драконий рев. Сотни глоток вопят в унисон. Само основание Вингуарда содрогается, вторя грохоту моих костей.

Сердце останавливается совсем.

Я пытаюсь сделать резкий вдох, но легкие не наполняются воздухом. Там лишь бесконечная магия. Я тону в самой первозданной сути жизни.

Воздух полностью вытеснен Эфиросветом, и моё тело не справляется. Колени подкашиваются, и я оседаю, сползая по прутьям за спиной.

Золото превращается в пламя. Я горю, изнутри и снаружи. Оранжево-белый огонь пляшет на моей плоти. Я чувствую, как пламя путается в волосах, словно чьи-то пальцы перебирают их, проходясь по темным кудрям. Бесконечная агония захлестывает меня волна за волной — чистая магия.

И затем, словно почуяв, что я не выдержу больше ни секунды, огонь гаснет.

Я заваливаюсь на бок, и скудное содержимое моего желудка извергается наружу. Красные брызги на раскаленном камне мгновенно превращаются в пар. Кровь? В панике я вытираю рот тыльной стороной ладони. Багровая полоса исчезает с кожи, выжженная Эфиросветом.

Неужели это всё? Я выживала так долго, чтобы сдохнуть вот так?

Держаться прямо становится невыносимо трудно. В любую секунду тело сдастся. Ради чего я боролась и выживала?

По дорожке раздаются торопливые шаги. Я с трудом поворачиваю голову, пытаясь разглядеть что-то сквозь закрытые железные ворота.

— Лукан? — Я моргаю, уверенная, что разум играет со мной в злые шутки.

Полные тревоги глаза встречаются с моими. Лукан подбегает и всем телом врезается в ворота, сотрясая их. Эфиросвет, кажется, никак на него не влияет, что подтверждает мою теорию: безопасность — там, по ту сторону.

— Что ты делаешь? — хриплю я. — Как…

— Держись. — Вспышка сигила артифактора, небрежно набросанного на руке грязью, и замок разлетается. Никогда еще ни один звук не казался мне прекраснее, чем хруст этого ломающегося металла.

— Лукан, не надо… — Я вижу, что он собирается сделать, еще до того, как он делает шаг, но его уже не остановить. Он распахивает ворота, и его едва не сносит мощным потоком Эфира.

Стиснув зубы, напрягая каждую мышцу, с такой явной болью в глазах, что это почти добивает работу, начатую Источником, и разрывает меня надвое, он тянется ко мне и рывком поднимает. Обхватив меня за плечи, он втаскивает меня наружу и захлопывает ворота у нас за спиной; мы оба валимся на стену.

Облегчение наступает мгновенно.

Воздух — не Эфиросвет — наполняет мои легкие. Кожа и мышцы снова плотно облегают кости. Голова медленно перестает кружиться, но теперь в ней пульсирует самая раскалывающая мигрень, которую я когда-либо знала. Перед глазами всё еще плывут золотые пятна, даже когда я зажмуриваюсь.

Кости мелко подрагивают. Хотя мне не холодно. Я наконец медленно приоткрываю глаза и встречаюсь взглядом с Луканом.

Карий цвет его глаз словно сияет ярче, золотистые искорки в них светятся в отблесках Источника. Или, возможно, это просто искры в моем зрении.

Он привалился спиной к стене, что должно быть неудобно, учитывая, что на нем по-прежнему нет ничего, кроме нижнего белья — и сейчас это единственное, на чем я могу сосредоточиться.

Столько открытой кожи.

Лицом к лицу, я всем телом прижата к нему. Его ноги — по обе стороны от меня. Пальцы Лукана впиваются в мою спину и бедро, удерживая на весу. Наши глаза сцеплены, и больше ничего не существует. Боль испаряется, словно я растворяюсь в нем.

— Как ты здесь оказался? — мой голос звучит как жалкое карканье.

— Я волновался.

— Волновался, но… — Я пытаюсь отстраниться, упираясь ладонями в широкую, твердую грудь. Драконьи бездны, этот мужчина вытесан из камня, точно одна из тех статуй Рыцарей Милосердия, что высятся над Главной часовней. Я делаю шаг назад, разрывая контакт, и дрожь тут же возвращается, еще сильнее, чем прежде.

— Не двигайся. — Руки Лукана смыкаются на мне крепче, снова притягивая к себе. Одна ладонь ложится между лопаток. Другая — на поясницу. Он держит меня так плотно, что почти не остается места для вдоха. Мир вращается. — Дай себе время, — говорит он.

— Но…

— Я помогаю тебе. — Он заправляет прядь волос мне за ухо, его рука задерживается на секунду дольше нужного, костяшки пальцев задевают мою щеку.

И тут я понимаю: искорки света — это не просто марево Источника или отголоски того, что я пережила. Они настоящие, они здесь и сейчас. Эфиросвет течет между нами так же, как в доме капитула.

— Вот так, — шепчет он. Его рука всё еще рядом, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло. — Позволь мне вести тебя, Изола.

Кончики пальцев едва касаются моей щеки, хотя на этот раз он явно не убирает волосы. У него нет никакой причины меня касаться. Но он касается. Взгляд Лукана опускается к моим губам, и пальцы тут же следуют за взглядом. Большой палец медленно проводит по моей нижней губе, и у меня перехватывает дыхание. Он усиливает хватку на пояснице, будто ему нужно быть еще ближе.

Между нами нет свободного места. Я чувствую всё. Каждый пласт мышц, каждый изгиб и ложбинку. Я чувствую его сквозь тонкую ткань моего нижнего белья, и кожа начинает ныть.

Что я почувствую, если его большой палец опустится ниже? К шее? Еще ниже?

Жар, который начался как нечто привычное и уютное, теперь превращается в пожар, заливающий грудь и лицо.

— Лукан, — хриплю я. Похоже, это единственное, что я помню — его имя. Все остальные мысли исчезли. Только он. Бесконечно великолепный он.

— Как ты себя чувствуешь? — шепчет он. Он так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице. Так близко, что я могла бы поцеловать его, если бы захотела.

И я хочу.

Это осознание почему-то пугает сильнее, чем встреча с драконом.

— Ужасно. — И в то же время чудесно. Как всё это может быть таким запутанным? Моё тело только что разорвали на куски и собрали заново. Но пока его руки на мне, мне кажется, я способна на что угодно.

Он кивает. — С помощью исцеляющего сигила я могу сделать лишь малую часть.

— Тебе нужно уходить, пока тебя не поймали.

— Я тебя не оставлю. — Его руки сжимаются еще сильнее, если это вообще возможно, словно в подтверждение слов.

— Если тебя здесь найдут, у тебя будут неприятности.

— Значит, будут.

— Лукан… — Я ищу в его лице хоть тень сомнения. Он готов оставаться здесь со мной, пока я не приду в себя, что бы ни случилось.

— Я не оставлю тебя, Изола. — Он снова проводит костяшками по моей щеке, и всё моё тело вспыхивает. Свет вокруг нас кажется еще ярче.

— Потому что я спасла тебе жизнь, — шепчу я сорвавшимся голосом.

— Потому что ты — это ты, — поправляет он, не вдаваясь в объяснения.

Дыхание спирает, а тело каменеет: до нас доносятся торопливые, неровные шаги. Я отстраняюсь от него, и в тот же миг — как только я покидаю его эфирную ауру — мне мгновенно становится хуже. Всё обрушивается на меня разом. Суставы ноют. Кожа болит. Глаза горят так, будто в них плеснули кислотой.

— Изола…

— Мне нужно, чтобы ты сделал мне одолжение, Лукан. — Со стоном мне удается сделать еще шаг назад. Меня снова подташнивает. Симптомы хуже, чем когда-либо, и я знаю только одну вещь, способную унять эту агонию: мамины настойки.

— Что? — Он отрывается от стены, в глазах полыхает тревога. Наверное, я выгляжу так же паршиво, как и чувствую себя.

— Солги ради меня.

Лукан не успевает спросить, что я имею в виду. Викарий вырастает у подножия лестницы; его глаза расширяются от удивления, а затем брови сурово сдвигаются в гневе. Он еще не сорвался, пока нет, но мне нужно разыграть эту карту осторожно.

— Викарий Дариус. — Я ковыляю к нему. Рука, которой я упираюсь в стену для поддержки — это не только для вида. — Мне нужен мой отец.

— Прошу прощения? — Его взгляд мечется между Луканом и мной, затем сужается. — Что произошло?

— Я волновался за неё и…

— Когда Лукан пришел, я уже выбралась, — перебиваю я и указываю на ворота. Я должна дать викарию то, что он хочет. Дать немного, чтобы сделать его податливым и заставить сотрудничать, чтобы я получила то, в чем нуждаюсь — способ достать настойку, пока эта сила не разорвала меня надвое. — Я черпала Эфиросвет.

— Без сигила? — выдыхает викарий с тем, что звучит как зловещее предвкушение. Я не киваю. Не подтверждаю. Лишь в упор смотрю на него и жду, пока он сам сделает выводы.

— Хотя это дорого обошлось моему телу, теперь я лучше понимаю природу Эфиросвета. Я думаю… думаю, я могу помочь отцу создать новое оружие. Величайшее из всех. — «Возможно, даже лучше легендарного меча Валора», — не произношу я, но позволяю ему так думать, удерживая взгляд викария и с каждым словом незаметно отдаляясь от Лукана. — Мой отец поможет мне создать сигил, который стабилизирует эту мощь, а затем…

Я делаю один лишний шаг. Мир кренится и погружается во тьму.

Глава 45

Я просыпаюсь в комнате, которая, я уверена, является частью монастыря. Узнаю её по грубому, неровному раствору между камнями. Это место теперь до боли знакомо. Когда я шевелюсь под тяжелым одеялом, чувствую на себе простую тунику, надетую поверх нижнего белья.

Это не обычная келья суппликанта. Отделка чуть побогаче. Кровать чуть шире. Есть комод и настоящий письменный стол со стулом. Может, это одна из комнат инквизиторов?

Я поворачиваю голову и встречаю знакомую пару золотисто-карих глаз. Отец сидит рядом, ссутулившись, будто просидел так не один час.

— Изола. — Он испускает вздох облегчения и наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб.

— Викарий и правда вызвал тебя. — Я выдыхаю, не в силах скрыть шок. — Не была уверена, что он послушает.

— Когда я услышал о случившемся, я бы пришел в любом случае. У статуса старшего курата есть свои преимущества. — Он слабо улыбается. — Он сказал, ты хотела поведать мне о каком-то оружии?

Вижу, викарий умолчал о том, что мне может понадобиться сигил для стабилизации силы. Странно, но я уже чувствую себя лучше. Возможно, хватило отдыха и того, что я больше не в Источнике. Я гляжу на окно. Солнце висит низко над горизонтом. Должно быть, я пролежала в отключке несколько часов.

— Это был лишь предлог. — Я сажусь, в упор глядя на него. — Ты ведь знаешь о настойках, которые делала мама? — Его брови приподнимаются на долю секунды. Совсем чуть-чуть, я бы и не заметила, если бы не смотрела на него в упор. Это не «нет», а для моего отца это означает «да». — Мне нужно, чтобы ты достал мне одну.

Он проводит рукой по волосам, отводя взгляд и качая головой. — Я не могу.

— Я знаю правила Трибунала. Но Источник… Мне никогда не было так паршиво, отец. И я не думаю, что справлюсь, если мы не найдем способ…

— Даже если бы я хотел, я не могу. — Это заставляет меня замолчать. Он продолжает: — Твоей матери больше нет, Изола.

— Нет? — Тошнотворное чувство скручивает желудок. — Викарий… он…

— Нет. Она пропала.

Я изучаю его лицо, позволяя этим словам осесть в сознании. — Мама бы не исчезла просто так. — Я вцепляюсь в простыни, костяшки пальцев белеют. Она бы меня не бросила. — Викарий убил её.

— Он этого не делал.

— Перестань хоть на секунду быть одержимым им и послушай! — огрызаюсь я.

— Перестань позволять своей ненависти к нему ослеплять тебя и посмотри на то, что прямо перед тобой. — Он хватает меня за плечи, мягко встряхивая и снова ловя мой взгляд. В его глазах — правда, которую он пытается до меня донести. — Она. Пропала.

Посмотри на то, что прямо перед тобой… Он так непоколебимо уверен. Отец не был бы таким, если бы не… — Ты что-то знаешь.

— Слушай меня внимательно. — Теперь его голос звучит тихо и настойчиво. Он говорит, не отпуская моих плеч. Так тихо, что даже если бы в комнате был кто-то еще, он бы не услышал. — Когда ты вернешься в Трибунал, ты должна быть той, кого они ожидают увидеть в Возрожденной Валоре. Несмотря ни на что. Если викарий потребует, чтобы ты призвала Эфир без сигила — ты должна это сделать.

— Даже если это меня убьет? — Меньше всего на свете мне сейчас хочется, чтобы во мне стало еще больше Эфиросвета.

— Это тебя не убьет.

— Откуда тебе знать? — допытываюсь я.

— Ты ведь не думаешь, что ты была единственным человеком, с которым твоя мать делилась подробностями своих исследований? — произносит он мягко, почти печально.

Я застываю. Ошарашенная, я не нахожу слов. — Она что-то знает. Что она тебе рассказала?

— Больше, чем ты приписываешь ей или мне. — Он тихо хмыкает. — Я был её мужем. Ты правда думаешь, что я мог не замечать, чем живет женщина, с которой я проводил дни и часы? Не думаешь ли ты, что я — как исследователь Эфиросвета — не был бы заинтригован её теориями? — На его лице появляется искренняя, но грустная улыбка. — Мы оба знали: в тот миг, когда на тебя напали и ты стала Возрожденной Валорой, тебе понадобятся два защитника. Один внутри системы, и один снаружи.

Я тяжело сглатываю. В горле пересохло. — Ты и мама…

— У нас могли быть разногласия и проблемы, но ты, Изола — это то единственное, в чем мы всегда были согласны.

— Все эти годы… вы оба оберегали меня?

— Все эти годы, — повторяет он так, что не остается места для сомнений.

— Почему вы держали меня в неведении? — шепчу я.

— Ты была всего лишь ребенком, Изола. Мы говорили тебе то, что могли и когда могли, направляя тебя каждый по-своему. — Отец, твердивший «слушайся викария», но никогда не заставлявший меня всерьез воспринимать учения Крида, несмотря на свой высокий чин. Мать, втайне просвещавшая меня о своих исследованиях, чтобы я знала правду о нашем мире… Внезапно все случайные точки моей жизни выстраиваются в одну прямую линию, ведущую к этому моменту.

Многое проясняется. Но одного кусочка всё еще не хватает.

— Я знаю, у нас, скорее всего, мало времени, но есть вещь, которую мне нужно знать, отец. Даже если ты не можешь достать её — что это за настойки? — Почему-то мне кажется: стоит мне узнать это, и всё остальное встанет на свои места. И то, как он напрягается при одном этом вопросе, подтверждает мою правоту. — На кону и моя жизнь тоже, и я больше не ребенок. Мне нужно знать, что происходит, если я хочу защитить себя или кого-то еще.

— Нет… ты больше не ребенок. — В его вздохе слышится тоска, будто он воображает меня всё той же девочкой, что сидела у него на коленях, копаясь в шестеренках арбалетов, над которыми он работал. — Викарий намерен забрать твою силу себе, когда она полностью созреет.

Словно я какой-то инкубатор. Я кривлюсь. — Это вообще возможно?

— Он полон решимости это выяснить. Он верит, что именно ему было суждено стать Возрожденным Валорой, а ты — лишь… ошибка. — В его глазах вспыхивает гнев, который я никогда не связывала со своим обычно мягким и рассудительным отцом.

— Но с чего он взял, что сможет? — Я снова возвращаюсь к этому вопросу. — Даже если я «ошибка», как он может забрать силу, которая сделала мои глаза золотыми и позволяет черпать из Источника без сигила?

— Твой шрам, — торжественно произносит он.

— Что с ним не так? — Я прижимаю руку к груди.

— Я не уверен, как именно он зажил… Но ты когда-нибудь по-настоящему его разглядывала?

Разглядывала? Да я от него ни на секунду в жизни убежать не могу. — Конечно. Узловатый. Искалеченный. Похожий на паутину. Будто я какая-то глиняная кукла, которая треснула. Уродливый…

— Не смотри на него глазами общества с его узкими представлениями о красоте. Посмотри объективно, Изола.

Я хмурюсь, сдвинув брови. Что он пытается мне показать? — Отец, я знаю, твой инстинкт всегда велел тебе учить меня через вопросы и загадки, но сейчас не время.

— Это сигил.

Я резко вдыхаю и выпрямляюсь. — Сигил… Это невозможно. — Хотя, если вдуматься… он и правда на него похож.

— Это сигил, которого мы никогда раньше не видели. Даже я не знаю, что он делает. Моя единственная теория в том, что призванный тобой Эфиросвет был настолько мощен, что выжег этот знак прямо на твоей плоти.

— И викарий знает об этом. — Ведь это его кураты латали меня. Они наверняка видели зазубренные очертания того, что позже превратилось в мой шрам. Сигил, высеченный кровью — моей кровью.

— Я посвятил жизнь попыткам понять, что именно он делает. Я старался тормозить викария Дариуса и сбивать его с курса, но у него слишком много ресурсов. Я могу сделать лишь малую часть, Изола. Пусть я и мастер-артифактор, есть и другие мастера. Может, не такие талантливые, как я, но достаточно умелые, чтобы доложить викарию, если поймут, что я намеренно туплю. — Он тяжело вздыхает.

Так вот почему… Вот почему он так усердно работал, чтобы стать лучшим артифактором в Вингуарде и занять место подле викария в качестве старшего курата?

Я снова бросаюсь к нему на шею, крепко обнимая. Отец издает короткий удивленный возглас, но больше ничего не говорит. Он просто обнимает меня так же крепко.

— Настойки были созданы для того, чтобы управлять потоком Эфиросвета внутри тебя. Даже если мы с твоей матерью не смогли разгадать назначение сигила, он, судя по всему, усиливает твою способность черпать из Источника. Тебя всегда тянуло к Эфиросвету, но после того нападения всё изменилось.

— И если минимизировать поток Эфиросвета во мне с помощью настойки, ты откладываешь тот момент, когда я начну черпать из Источника без сигила. — Или якобы без сигила, ведь мы не знаем, что делает тот, что вытравлен у меня на груди. — Чтобы викарий не получил желаемого, — заканчиваю я, отстраняясь.

Настойки не сдерживали дракона внутри. Они сдерживали мои способности. Возможно, всё это время во мне была сила Валора — просто проявлять её было небезопасно. Потому что стоило мне это сделать, как викарий, наконец, получил бы то, что хотел, и я стала бы ему не нужна. Он бы украл эту силу и умыл руки.

— Если всё это правда, отец, почему ты говоришь, что я должна уступить его требованиям сейчас? Зачем мне черпать Эфиросвет без сигила, даже если я могу?

— Время на исходе. Викарий сделал тебя Возрожденной Валорой, Изола. И он так же легко может лишить тебя этого статуса, — говорит он. Во мне пускает ростки возражение, но я не смею его высказать. Рыцари Милосердия слушались меня в ямах разделки, потому что видели во мне Валору, разве нет? И если я могу контролировать Рыцарей Милосердия… у кого здесь реальная власть? — Ты должна выиграть время для всех нас. Мы близки к разгадке, Изола. Но нам с твоей матерью нужно еще немного времени.

— Я думала, ты ненавидишь маму? — шепчу я.

— Мы, может, и не были идеальной парой в романтическом смысле. Но это не значит, что мы не можем работать сообща. Я уважаю её больше, чем ты думаешь.

— И ты никогда не верил, что я действительно Возрожденная Валора? — Я пытаюсь ослабить хватку, но он — нет, и мы остаемся так; слова — быстрые, шепотом.

— Нет. Я никогда не верил, что ты Возрожденная Валора. Но я верил, что ты должна потакать викарию, чтобы обезопасить себя и всех нас, пока мы искали лучший путь. И ты должна потакать ему еще совсем немного, Изола. Трибунал почти окончен, и когда он завершится — когда ты попадешь в Милосердие, — всё изменится.

То, что он говорит… Кажется, я всю жизнь ждала этих слов. Мечтала об этом мгновении, не осознавая, что он понимает меня так полно. Доказательство того, что он на моей стороне, а не на стороне викария. И теперь, когда я это знаю, я чувствую себя дурой из-за того, что верила во что-то другое.

Мой отец — мой, а не викария. И это вся наша семья против этого ужасного человека.

Без предупреждения дверь распахивается, на пороге — викарий, и воздух в комнате внезапно становится холоднее и разреженнее.

— Хорошо, ты проснулась. — Его взгляд мечется между мной и отцом. — Трогательное воссоединение.

— Да. И я уже рассказала отцу о том, что обнаружила в Источнике.

— Прекрасно, — хвалит он. — И как ты себя чувствуешь? Ты всё еще способна черпать Эфиросвет без сигила?

Я бросаюсь взгляд на отца, и он твердо держит мой взгляд. Я заимствую его храбрость и уверенность в его словах. Всё это — часть плана. Даже если я не знаю всех его масштабов, я верю в любовь своей семьи.

Я протягиваю руку и чувствую связь с Источником легче, чем когда-либо прежде. Эфиросвет течет сквозь меня, вызывая тошноту в желудке и головокружение. Я всё еще истощена, но я пересиливаю себя, игнорируя скользкое ощущение под кожей. Я сосредотачиваюсь на Эфиросвете. Магия, которую он требовал от меня годами тренировок. Раньше у меня никогда не получалось, но на этот раз в моей пустой ладони рождается крошечное пламя. Оно пляшет в глазах викария, как пожар, грозящий спалить весь Вингуард.

Он медленно вдыхает, словно пытаясь впитать ту первозданную мощь, что я собрала. Словно я преподношу ему величайший дар, который он только мог вообразить.

Он делает несколько шагов вперед, не отрывая взгляда от пламени. Я сжимаю кулак, гася огонь, и его взгляд перескакивает на мой. Искра, которую я видела раньше, всё еще мерцает в его глазах. Его грудь медленно вздымается и опускается — он заставляет себя дышать ровно, чтобы скрыть дикое возбуждение, которое я вижу за его маской.

Я надеюсь, что бы там ни задумали мои родители, какая бы причина ни заставила мать исчезнуть — это скоро положит всему конец. До конца Трибунала осталось меньше недели.

Потому что что бы викарий ни планировал сделать с моей силой — теперь я знаю: он ни перед чем не остановится, чтобы забрать её.

Глава 46

Спустя ещё несколько часов отдыха и горячего ужина инквизиторы выдают мне свежую одежду и завязывают глаза. Меня ведут через чёрные ходы, не снимая полоску ткани до тех пор, пока я не оказываюсь в знакомой комнате для молитв. В одиночестве я пробираюсь обратно в комнату Сайфы.

— Изола! — Сайфа бросается мне на шею, едва я вхожу. Я крепко прижимаю её к себе, но мой взгляд направлен поверх её плеча — он встречается со взглядом Лукана.

Ты в порядке? — произношу я одними губами, не зная, сколько он успел рассказать Сайфе об Источнике.

Он кивает с едва заметной улыбкой, и в его глазах столько же облегчения, сколько в Источнике — Эфиросвета.

— Я так за тебя боялась, — говорит Сайфа, отстраняясь.

— Я тоже, — голос Лукана звучит мягко и низко. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не заерзать от неловкости.

— Что произошло? Тебя увёл викарий, потом вызвали Лукана. Он сказал, ты ушла молиться к Источнику? — Сайфа переводит взгляд с одного на другого.

— Вроде того. — Я обрисовываю ситуацию в общих чертах, умолчав о том, как Лукан держал меня, хотя я до сих пор чувствую это всем телом. Также я не упоминаю о зачерпывании Эфиросвета без сигила и деталях разговора моего отца. Пусть я им и доверяю, сейчас этот секрет кажется слишком опасным, чтобы им делиться.

К тому времени, как я заканчиваю рассказ, я валюсь на кровать — усталость свинцом наливает кости. Сайфа вводит меня в курс дела насчет испытаний других суппликантов: никого не уличили в проклятии дракона, но Циндель, кажется, устроила соревнование с тремя другими за то, кто дольше продержится в молитве, задержав всех остальных. Под её болтовню я проваливаюсь в глубокий сон.

На следующее утро мы вместе спускаемся в центральный атриум, надеясь, что трапезная уже открыта. К нашему облегчению, еды там более чем достаточно для всех нас. Суппликанты заполняют зал, поедая всё в тишине, будто это самая серьёзная задача в мире, — и после того, что мы пережили, возможно, так оно и есть.

Странную тишину, нарушаемую лишь скрежетом столовых приборов о тарелки и редким шепотом, прерывает появление одного курата и двух Рыцарей Милосердия. На рыцарей накинуты капюшоны, как на инквизиторов. От этого зрелища по спине пробегает дрожь ужаса. Что же они задумали сделать, если возникла нужда скрывать лица?

С жалостливой улыбкой курат направляется к Циндель. Он отводит её в сторону, к явному её недоумению. Остальные даже не пытаются скрывать любопытство.

Внезапно по залу разносится пронзительный вопль, эхом отскакивая от грубо отёсанных стен. Циндель прикрывает рот дрожащими пальцами и вскакивает с широко раскрытыми глазами. Курат торжественно кивает.

— Вы лжёте! — Слёзы ручьями катятся по её лицу.

Что бы ни говорил курат дальше, мы этого не слышим, но дрожь Циндель становится почти конвульсивной. Курат продолжает говорить приглушённым тоном, но Циндель больше не произносит ни слова. Её охватывает ужас — выражение лица, которое слишком хорошо знакомо каждому из нас.

Думаю, какая-то часть меня понимает, что происходит, ещё до того, как курат уходит в сопровождении рыцарей. Я молчу, потому что нужные слова находятся где-то за пределами моего сознания. И всё же в глубине души я уже знаю.

Всё окончательно кристаллизуется лишь тогда, когда Циндель переводит взгляд на меня. Она шагает в мою сторону, слёзы пятнают её раскрасневшиеся щёки. Руки сжаты в кулаки.

— В чём твоя проблема? — спрашивает Сайфа. Жаль, что я не успела велеть ей замолчать, но уже поздно.

— С тобой — никаких, — бросает Циндель, переводя взгляд с Сайфы на меня. Клянусь, в комнате будто холодает, когда её внимание фокусируется на моём лице. Если бы взгляды могли убивать, я бы уже не дышала. Она всегда презирала меня за статус Возрождённой Валоры, но сейчас это что-то другое. Зависть — это одно, раздражение — другое. Сейчас в её глазах чистая враждебность. — Почему ты вообще здесь, Изола? — Она выплёвывает моё имя, словно яд.

— Прости? — Не знаю, чего я ожидала, но точно не этого.

— Какой от тебя толк? — внезапно вскрикивает она, бросаясь на меня. Лукан вскакивает, практически перепрыгивая через стол. Даже Сайфа пытается вмешаться. Но Циндель быстрее: она хватает меня за жилет, сжимая ткань в кулаках. — Какая от тебя польза, если ты не можешь защитить этот город? Ты ведь должна нас спасти, верно? Это ведь твоя работа как Возрождённой Валоры? Так делай её. Делай! — Слюна летит из её рта, попадая мне на щеку. Меня едва не тошнит, но я сдерживаюсь, боясь её реакции. Её глаза расширены и налиты кровью, руки угрожающе близко к моему горлу.

— Циндель, хватит. — Сайфа вклинивается между нами, пытаясь разжать руки Циндель.

Циндель хватает со стола нож и делает выпад. Сайфа едва успевает уклониться. Почти успевает. Лезвие всё равно полосует её руку, но Сайфа даже не вздрагивает.

Я смотрю, как кровь пропитывает рукав моей лучшей подруги, и ярость — жаркая и острая — заполняет меня с головы до пят.

Циндель размахивает окровавленным лезвием перед Сайфой. — Не лезь в это. — Моя подруга замирает, даже когда кровь капает с её руки на пол. — Тебя это не касается. У меня дело только к ней.

И затем она снова направляет нож на меня.

— Чего ты хочешь, Циндель? — Я стараюсь звучать как можно спокойнее, хотя внутри у меня всё иначе. Она порезала Сайфу, и ненависть бьётся в моей груди, как драконьи крылья.

Боковым зрением я вижу, как Лукан подбирается ближе. Он, без сомнения, тоже просчитывает ход, и свита Циндель это видит. Они сгруппировались и надвигаются на нас. Сам воздух кажется натянутой до предела тетивой: хаос готов вырваться на свободу.

— Я хочу, чтобы ты делала то, что должна, или перестала кормить нас ложной надеждой. Если ты спасительница этого города, так спаси нас. — Нож со стуком падает на пол: Циндель бросает его и кидается ко мне. Сайфа и Лукан двигаются почти одновременно. Я вскидываю руку и останавливаю их, не желая, чтобы ситуация обострилась ещё сильнее. Циндель вцепляется мне в плечи. Она не пытается меня убить. Если бы пыталась, она бы не бросила нож, и всё это разворачивалось бы совсем иначе. — Какой от тебя толк, если ты не можешь нам помочь? Зачем ты вообще здесь?

— Циндель, ты ведешь себя нелепо. — Сайфа, даже раненая и прижимающая руку к боку, не умеет вовремя остановиться. Это либо сделает её исключительным рыцарем… либо погубит.

Но Циндель не двигается. И я тоже. Она смотрит на меня с таким негодованием, с такой чистой, абсолютной и всепоглощающей ненавистью. Я и сама задаю себе эти вопросы, — хочется мне сказать. И добавить: Мне так же страшно, как и тебе.

— Сначала Бендж, а потом… А потом… Ты должна была её спасти. — Прошептанные слова Циндель оказываются острее любого лезвия.

— О чём ты говоришь? — Сайфа смотрит то на одну, то на другую, явно ничего не понимая.

— Той ночью на крыше. Драконы. Она умерла. Она мертва. Моя мать мертва! — Моё сердце разбивается вдребезги. Я могу только представить эту боль — потерять маму. — Если бы ты делала то, что должна как Возрождённая Валора, если бы ты уже покончила с этими монстрами, она была бы жива. — Она трясёт меня, её пальцы больно впиваются в плечи.

— Мне жаль, — это всё, что я могу выдавить, и я знаю, что этого недостаточно.

— И это всё? Это всё, что ты можешь сказать мне? Всем нам, чтобы ответить за своё преступное бездействие?

— Нападение драконов не было виной Изолы, — произносит Лукан.

— Если бы она убила Древнего дракона, как велит её мнимая судьба, этого бы не случилось. — Циндель сужает глаза, глядя на меня. — Так ты собираешься это сделать?

— Я попытаюсь. — Это ощущается как ложь, хотя это не так. Я бы прекратила всё это в мгновение ока, если бы могла.

— Попытаюсь? И это всё? Жалко. — Она отпускает меня, глядя сверху вниз усталыми, отчаявшимися глазами. Я не шевелюсь. — Никакая ты не Валора.

С этими словами Циндель уходит.

Тут же поднимается ропот. Я бросаюсь к Сайфе. — Ты в порядке?

— Всё нормально. Не так страшно, как выглядит. — Взгляд Сайфы провожает уходящую Циндель и плетущихся за ней прихвостней. Надо отдать ей должное: девчонка умеет внушать верность. — Она… Её мать погибла? — По тону Сайфы я понимаю: она представляет собственных родителей. Каждый суппликант в этом зале знает, что такое горе, в той или иной форме. В Вингуарде нет никого, кто бы этого не знал.

Мы с Сайфой и Луканом обмениваемся встревоженными взглядами: медная коробка на стене оживает с треском.

— Всем суппликантам немедленно явиться в капитул.

Глава 47

Когда мы входим в капитул, у кафедры, скрестив руки на груди, стоит Рыцарь Милосердия. Его властное присутствие приковывает взгляды всех суппликантов, входящих в зал. Горло сдавливает от предчувствия, когда я сажусь на скамью между Сайфой и Луканом. Сайфа наклоняется ко мне и шепчет с каким-то восторгом: — Это командор Антон Салвис. Он один из снайперов-баллистщиков. Его точность — семь из десяти. С воздуха.

Я тихо присвистываю.

— Это то, чем ты хочешь заниматься, когда попадёшь в ряды Милосердия? — спрашивает Лукан через меня.

Сайфа качает головой: — Я хочу в патруль. На саму Стену. В самую гущу, где нет ничего, кроме смекалки, заряженного сигилами арбалета и серебряного кинжала.

— Я — командор Салвис, — объявляет рыцарь, привлекая наше внимание. Несколько возбуждённых шепотков подтверждают, что Сайфа не единственная, кто знает о его репутации. — Я служу Рыцарем Милосердия два десятилетия, защищая этот город и оберегая Крид.

Когда он говорит, шрамы на его лице натягиваются и дергаются. Подозреваю, за эти двадцать лет службы он немало времени провёл на Стене — именно там, о чём мечтает Сайфа. Такие шрамы не получают, отсиживаясь за баллистой в башне или в Шпиле Милосердия. Остальные суппликанты ловят каждое его слово. Я кошусь в сторону и вижу, что Лукан смотрит на рыцаря бесстрастно, словно он на очередной проповеди Крида.

— Кто может сказать мне, почему нас называют Рыцарями Милосердия?

— Убить дракона — значит проявить Милосердие к мужчине или женщине, поддавшимся проклятию, — отвечает Нелли. Я замечаю, что она сидит с Хоровином и его группой. Дейзи всё ещё с ними. Хорошо, я рада, что они нашли к кому прибиться.

В отличие от остальных из Андеркраста. Мой взгляд на секунду перемещается к ним. Они так и не смогли здесь освоиться и выглядят соответственно: сбились в кучу, измождённые. Хоровин не позвал их в свою группу. Я его не виню. Принимать к себе признанных трусов, нарушающих правила Крида, — это риск для всех нас, кто пытается доказать, что играет по этим самым правилам. Но смотреть на это всё равно тяжело. Я бы пригласила их к нам с Сайфой и Луканом, если бы не была так занята попытками просто сохранить нам жизнь.

Антон резко кивает. — Человечество балансирует на краю пропасти. За нашими стенами распространяется Скверна. В горах над нами парят драконы: они охотятся за Эфиросветом, чтобы поглотить его своими телами и стереть из этого мира, дабы лучше сеять Эфиротень.

Сайфа заворожена. Лукан по-прежнему стоически смотрит вперёд, но ребро его ладони касается моей руки, и я едва не подпрыгиваю на месте.

Наши взгляды встречаются. На мгновение мы единственные, кто не слушает лекцию. Мы единственные в этой комнате.

Я знаю. Я с тобой, — кажется, говорит его лицо. Мои губы слегка приоткрываются. Я помню, как в прошлый раз мы были в этом зале, так остро сосредоточенные друг на друге. Я почти вижу пылинки Эфира, кружащиеся в воздухе между нами. А потом — наше время наедине у Источника. Каким был его контакт с моей кожей. Моя рука дергается, и я представляю, как протягиваю её и переплетаю свои пальцы с его пальцами.

Вместо этого я чинно складываю ладони на коленях.

Рыцарь продолжает говорить, и мир движется дальше, не заметив украденных нами секунд.

— Внутри Вингуарда крайне важно, чтобы каждый вносил свой вклад. У всех в этом последнем оплоте человечества есть своё место, и все связаны с Источником. — Его слова тверды, как сталь. Взгляд непоколебим. — Командоры Милосердия будут присутствовать на финальном испытании. Как вы думаете, что они будут искать?

— Бесстрашие, — говорит Сайфа.

— Смелость.

— Умение обращаться с арбалетом.

Раздаются новые догадки, и всё в том же духе.

Рыцарь поднимает руки, и суппликанты умолкают. — Всё это — да. Но Рыцарь Милосердия — это также тот, кто обладает находчивостью и пониманием Эфиросвета наравне с артифактором; тот, кто может найти нестандартное решение проблемы. Это человек, который почитает нашу веру и историю так же глубоко, как курат Крида. Тот, кто заботится о людях и местах вокруг с внимательностью реневера — ибо на Стене случается много поломок. Кто чтит наш мир, словно Хранитель земли. И да, прежде всего — тот, кто обладает бесконечным желанием беспощадно охотиться на драконов.

Антон опускает руки и выпрямляется. — С этой целью Милосердие предоставляет всем вам возможность отточить эти навыки.

— Подобно тому как на Стене в различных башнях и турелях есть аванпосты с припасами, пока я нахожусь здесь с вами, инквизиторы прячут тайники по всему монастырю, — продолжает он. — В этих тайниках находятся инструменты, оружие и другие ресурсы, которые помогут вам выжить до финального испытания.

Выжить. При этом слове в груди всё сжимается.

— Поиск этих тайников и использование инструментов внутри них наверняка впечатлит Рыцарей Милосердия, выступающих в роли ваших инквизиторов. Но имейте в виду: как дар и испытание от Милосердия, это не дастся легко. Стена требует высокую цену, и тайники потребуют того же. — Антон спускается с помоста и проходит между скамей, заканчивая речь. — И даже с нужными инструментами в руках выживание никогда не гарантировано.

Я стискиваю зубы от этого намека.

Стоит ему выйти, как комната взрывается возбужденным гулом. Сайфа вскакивает, хлопая в ладоши. — Мы найдём столько тайников, сколько сможем.

— Вызов принят, — произносит Лукан с гораздо меньшим энтузиазмом.

— Согласна, — говорю я, поднимаясь на ноги.

Мы выходим из капитула в проход, соединяющий его с центральным атриумом. Мы уже собираемся отправиться на поиски, когда до нас доносится эхо крика: — Что всё это значит?

— Это была Циндель? — шепчет Сайфа.

— Если она, то ничего хорошего, — отвечаю я.

— Пойдем посмотрим, что там опять, — предлагает Лукан.

— Если уж нам придётся увидеть Циндель, значит, придётся… Но лучше её игнорировать. — Сайфа заговорщицки улыбается мне, и я отвечаю ей тем же. Улыбаться приятно; кажется, прошла вечность с тех пор, как мы шутили вместе. Даже когда всё было серьёзно, Сайфа всегда находила способ разрядить обстановку.

С тех пор как мы вошли в монастырь… в ней начала нарастать какая-то тяжесть. Отчаянная серьёзность. А может, это я изменилась. Может, мы обе. Это место не отличается добротой. Я никогда не думала, что в Милосердии у нас будет возможность расслабиться, но я и не представляла, что Трибунал окажется таким кошмаром. Надеюсь, когда всё закончится, наши отношения станут прежними.

Мы выходим в атриум и видим небольшую группу суппликантов, столпившихся у входа в жилой корпус — который был замурован. Атмосфера в зале разительно отличается от того энтузиазма, что царил после лекции.

— Что на этот раз? — шепчет Сайфа, и её слова полны ужаса.

Глава 48

— Где нам спать? — спрашивает Дейзи у инквизиторов, выстроившихся вдоль стен зала. Удивляюсь, что она до сих пор думает, будто им не плевать.

Медная коробка оживает, давая ответ.

— Как было сказано в лекции командора Салвиса, припасы теперь распределены по всему монастырю, — это прелат. — Припасов достаточно, чтобы примерно пять суппликантов жили с большим комфортом до следующего испытания. Или чтобы пятнадцать суппликантов могли поддерживать силы без особых проблем. Или… если вы все решите разделить припасы поровну и будете их экономить, чтобы все суппликанты смогли хотя бы выжить.

— Все смогли хотя бы выжить, — скептически повторяет Лукан. — Говорят так, будто это не само собой разумеется.

— После последней… — я замолкаю, прикидывая. — Сколько мы здесь? Восемнадцать дней?

— Семнадцать, кажется? — поправляет Сайфа, но и она не звучит уверенно. В пучине голода время размылось.

— В любом случае, сомневаюсь, что этого хватит на те три или четыре дня, что нам остались. Особенно учитывая, насколько мы все сейчас слабы. — Мне приходит в голову, что остатки запасов, которые нам удалось собрать, всё ещё лежат наверху, в комнате Сайфы. Которая теперь заблокирована. Интересно, найдут ли они их в её запертом сундуке? Полагаю, что да… а значит, они поймут, что у нас был путь на кухню, и вряд ли мы сможем пробраться туда снова.

Другие суппликанты уже начинают бросать друг на друга настороженные, подозрительные взгляды. В воздухе разливается открытая враждебность, похожая на кислый запах кислоты зелёного дракона. Сначала они лишили нас безопасности, заставив зарабатывать ключи от комнат. Затем отобрали еду. Теперь, похоже, они забирают и то и другое сразу после всего одного нормального обеда, и я не могу не задаваться вопросом: почему они так зациклены на наших ресурсах?

Крид учит, что проклятые драконом — это те, кто наиболее восприимчив к Эфиротени; дракон рождается, когда Эфиротень накапливается в теле в достаточном количестве, чтобы запустить трансформацию. В их логике ямы разделки имели смысл: подвергнуть нас воздействию Эфиротени, чтобы проверить, достигнет ли кто-нибудь точки насыщения. Я могу понять логику Источника в их умах: проверить, не взбунтуется ли Эфиротень и не вырвется ли наружу как защитный механизм против Эфиросвета.

Защитный. Если они считают, что трансформация может произойти для защиты тела-носителя, значит, она может случиться и для того, чтобы спасти кого-то от голода или обморожения. Это кажется рациональным, исходя из учений Крида. Но это слово застревает у меня в мозгу, как арбалетный болт в мишени.

Я дочь своей матери и не верю, что драконы — существа Эфиротени. Я верю, что они — существа Эфиросвета. А Эфиросвет — это сила жизни. А значит, логично, если он действительно защищает.

Сердце колотится в груди, мысли скачут. Но тогда, если Эфиросвет — это топливо для трансформации и это механизм выживания, почему жёлтый дракон на крыше будто колебался между безмозглым зверем и разумным существом в присутствии большого количества Эфиросвета, когда я зачерпнула его между нами? Разве Эфиросвет не должен был просто сделать его сильнее?

Мама могла бы помочь мне разобраться. Как только выберусь отсюда, поделюсь с ней этой теорией. Она ещё не оформлена до конца. Я что-то упускаю… что-то важное. Но я на верном пути. Я знаю это так же ясно, как сейчас чувствую ток Эфиросвета внутри себя.

Я инстинктивно поворачиваюсь к Лукану, чтобы сказать ему об этом, и само это движение меня пугает. Я повернулась к Лукану, а не к Сайфе. Всю жизнь я обращалась к лучшей подруге, моей единственной наперснице — и не то чтобы я не хотела сказать ей, я хочу. Но впервые в жизни у меня есть кто-то ещё, к кому можно обратиться. Число людей, которым я могу доверять, удвоилось.

Взгляд Лукана смывает все мечущиеся мысли из моей головы, словно шторм. Он выглядит почти по-убийственному.

— Я подозревал, что грядёт нечто подобное, но не такое. Это могло быть сложным упражнением по поиску тайников, а не схваткой за жизнь, где нас стравливают друг с другом. — Лукан бросает на инквизитора недвусмысленный гневный взгляд. Если тот и замечает, то никак не реагирует.

— Дышать в Вингуарде — значит сражаться за свою жизнь. — Я перефразирую знакомый рефрен тех, кто пережил Трибунал. Желудок болезненно сжимается. Неужели они все так думают, чтобы оправдать то, что сделали с ними, и то, что сейчас делают с их детьми?

— Нам нужно найти место, которое мы объявим своим. Где-нибудь в безопасности и тепле. — Сайфа обхватывает себя руками, растирая плечи. — Тогда мы сможем искать припасы и охотиться за тайниками. Может, тот сарайчик в оранжерее?

— Туда пойдут все. — Тон Лукана говорит о том, что этот вариант его не интересует.

— Тогда учебные классы? — предлагает Сайфа.

— Нам нужно место, которое не так очевидно. — Лукан бросает настороженный взгляд на Циндель и её группу. Они так и сыплют в нашу сторону взглядами-кинжалами, прежде чем потащиться прочь. — Мы не сможем спать по ночам, если будем чувствовать, что на нас нападут в любую секунду.

— Мы можем дежурить по очереди, как раньше, — возражает она. — Нам просто нужно что-то, чем можно забаррикадировать дверь.

Я молчу, пока они спорят, мысли снова крутятся, но уже совсем иначе. Безопасно. Слово, выбранное Сайфой, западает мне в душу. Безопасное убежище — за стойкой для арбалетов. Первый совет Каллона был критически важен. Возможно, этот тоже будет.

— Пойдём в башню артифакторов, — говорю я тихо, так, чтобы слышали только Сайфа и Лукан. Другие суппликанты расходятся по разным частям монастыря, бросая подозрительные взгляды на остальных.

Воздух натянут, словно тетива арбалета. Мы все дрожим, готовые выстрелить в разных направлениях.

И когда первый человек срывается на бег, бежим мы все.

После медленного изнурения голодом инквизиторы успешно выдрессировали нас ждать худшего. В ход идут локти, людей сталкивают с лестниц. Я тяну Сайфу и Лукана в боковой коридор, желая как можно быстрее выбраться из основного потока. Тот факт, что Циндель ушла первой и я теперь не знаю, где она, наполняет мои вены ужасом.

Мы идем через чёрные ходы, петляющие вдоль внешних стен различных башен и крыльев, составляющих монастырь. Путь длиннее, но безопаснее.

— Почему башня артифакторов? — спрашивает Лукан. — У тебя что-то на уме. Я вижу.

— Предчувствие, — бросаю я между тяжелыми вдохами, когда мы вступаем на последний лестничный пролёт. Из своего осмотра в первый день я помню разные комнаты в этой башне — в одной были детали для сборки арбалетов. Это единственное место, которое приходит мне в голову, где может быть стойка для арбалетов.

Когда мы входим в комнату, у меня всё падает внутри. Никаких луков нет — только полки. Я осматриваю их один раз, потом другой. Первая подсказка Каллона была абсолютно верной — даже если они что-то изменили, вроде цвета лестниц, фундаментальные ориентиры оставались полезными. Я отказываюсь сдаваться так легко.

Я сжимаю губы и сосредотачиваюсь, зная, что наши жизни зависят от того, разгадаем ли мы это. Они переставили стойку или в его словах был другой смысл? Возможно и то и другое.

— Что мы ищем? — Лукан делает шаг ко мне, останавливая меня. Я и не заметила, что начала мерить шагами пространство между полками. — Скажи нам, чтобы мы могли помочь.

— Стойку для арбалетов, — отвечаю я.

— Стойку для арбалетов? — повторяет Сайфа. — Единственное место, где достаточно оружия, чтобы понадобилась стойка, — это зона тренировок, но, если подумать, там все луки висят на крючьях.

— Знаю… поэтому я и пришла сюда, надеясь, что здесь может быть стойка рядом с местом, где их делают.

— Я знаю, где она, — выпаливает Лукан.

— Да? — Мы с Сайфой оборачиваемся одновременно, мой голос срывается от возбуждения.

— Я видел одну, когда искал тихое место, чтобы попрактиковаться с сигилом, который нашёл внутри статуи дракона в ту первую ночь. Сюда. — Лукан выводит нас из комнаты и обратно вниз по лестнице. Он сворачивает в другой тихий, тускло освещенный коридор и останавливается перед креплением для одного арбалета, вмонтированным в стену. — Вот. Это то, что ты ищешь?

Реплика арбалета, полностью отлитая из стали. Её окружает широкая деревянная панель, украшенная резьбой в виде летящих драконов, пронзенных болтами. Сверху закреплена стальная табличка. Надпись гласит: «В честь первого Убийства Милосердия».

— Это вряд ли тянет на «стойку». — Разочарование в моем голосе очевидно.

— Но технически это она, — замечает Лукан.

— И как это нам поможет? — Сайфа оглядывается через плечо на коридор. — В любую секунду кто-то может подкрасться и прихлопнуть нас. Нам нужно нечто большее, чем декоративный арбалет — нам нужно настоящее оружие, как минимум.

— Я не собираюсь сражаться с людьми, — говорю я.

— Я буду сражаться, если потребуется… — бормочет Сайфа, и её голос затихает.

Я сосредотачиваюсь на посеребренном арбалете. Оружие намертво приварено к деревянной панели. Но на самой панели нет никаких видимых крючков, гвоздей или шурупов, крепящих её к стене. Странно… Схватившись за него, я сильно тяну. Он не поддается.

— Это просто копия. Какой от неё толк? — Сайфа сегодня на взводе. Не то чтобы я её виню. Новые дни голода и страх перед другими суппликантами вряд ли кого-то прельщают.

Лукан осматривает арбалет и его крепление. — Попробуй повернуть его.

я поворачиваю, и арбалет легко вращается на скрытой оси. Глубоко в стене раздается щелчок. Я тяну на себя, и вся панель распахивается, как дверь, открывая потайную комнату.

— Какого… — шепчет Сайфа. — Откуда ты знала, что она здесь? — Она хватает меня за плечо и наполовину разворачивает к себе, глядя прямо в глаза. — Изола, ты что, жульничаешь?

Глава 49

Я замираю, лихорадочно подыскивая правдоподобное оправдание тому, откуда я об этом знала. Подруга внимательно изучает меня. Она знает меня слишком хорошо. Любую ложь она увидит насквозь.

— Сначала еда. Теперь это. Викарий даёт тебе преимущество? — спрашивает она, и её губы кривятся в недовольной гримасе.

Я зажата между удобной отговоркой и отчаянным нежеланием прослыть протеже этого человека — но Каллона я предать не могу. — Да. — Это слово на моём языке ощущается едким, как Скверна.

— Здорово. Ещё кое-что, в чём ты не смогла мне довериться. — Сайфа отстраняется, глядя на меня с настороженностью.

В груди вспыхивает резкая боль. — Всё не так, как ты думаешь.

Её взгляд перескакивает на Лукана. Игнорируя меня, она спрашивает его: — Ты знал?

Лукан качает головой.

— Я была лучшего мнения и о тебе, и о викарии, — холодно бросает она.

— Прости? — переспрашиваю я, и у меня голова идет кругом.

— Трибунал священен. Викарий сам это говорил.

— С каких это пор тебя заботит «священность» того, что изрыгает Крид? — Я её просто не узнаю.

— А с каких это пор ты готова идти по пути наименьшего сопротивления? — парирует она. — Изола, которую я знала, не хотела получать ничего просто так, особенно из рук Крида и викария. Она хотела заслужить свой ранг и титул. Она была готова лгать и шпионить, если это требовалось, чтобы пробраться к Стене самостоятельно и тренироваться для вступления в Милосердие. А теперь ты принимаешь помощь викария, чтобы жульничать? — Сайфа вздрагивает и отворачивается.

Мне нужно это исправить. Сейчас же. — Именно это я и сделала! Я заставила викария оговориться и сболтнуть то, чего не следовало.

Это заставляет её помедлить, и я хватаюсь за возможность. Ненавижу нагромождать ложь на ложь, но выбора нет. Я не вынесу потери единственной подруги.

— Я прощупывала его, давила на него, Сайфа. Это ничем не отличается от того, как я прокрадывалась в библиотеку Крида. Я не была уверена, что его слова вообще помогут — или что я правильно прочитала между строк. Но первое сработало. И думаю, это тоже сработает.

Она обдумывает мои слова, а я заставляю себя не задерживать дыхание — и не выглядеть ещё более виноватой.

— Может, обсудим это внутри? — Лукан указывает на проём в стене, открывшийся за табличкой. — Пока кто-нибудь не засёк наше единственное безопасное место.

Сайфа бросает на меня тяжёлый взгляд, и на секунду мне кажется, что она откажется входить. Но, вздохнув, она переступает порог. Лукан встречается со мной взглядом и жестом приглашает идти вперёд. По крайней мере, он на меня не злится…

Мы закрываем потайную дверь и быстро осматриваем помещение. Похоже на очередную мастерскую. Из главной комнаты ведут четыре дверных проёма: две рабочие зоны, уборная и лаборатория, которая вполне сойдёт за кухню. К моему облегчению, обнаруживается кран с проточной водой. Все поверхности покрыты толстым слоем пыли, из-за чего всё кажется подёрнутым серой дымкой.

— Похоже, здесь никого не было очень давно, — размышляет Лукан.

— Значит, никто больше об этом месте не знает, — говорю я, чувствуя в этом хоть какую-то уверенность. — Идеальное логово.

— И, скорее всего, нам здесь находиться не положено, — шепчет Сайфа. — Вдруг викарий проверял тебя на склонность к обману, и это ловушка?

— В монастыре полно потайных ходов и комнат, которые они используют только при необходимости. Может, в этом году в них не нуждались, — отвечаю я. — Не думаю, что викарий знал, что я задумала.

Сайфа хмурится: — А вдруг инквизиторы заявятся среди ночи и устроят нам ад за то, что мы здесь?

— Неважно, куда мы пойдём. Если инквизиторы захотят устроить нам ад, они это сделают. — Я упираюсь ногами в пол и скрещиваю руки на груди. — Эту ночь я проведу здесь. И каждую ночь до следующего испытания. Надеюсь, вы тоже останетесь. Вместе мы сильнее, и это место скрыто — по крайней мере, от других суппликантов. Здесь мы можем быть в безопасности и выспаться, не дежуря по очереди.

— Я в деле, — без колебаний отзывается Лукан.

Мы оба смотрим на Сайфу. Она отводит взгляд от нас к окну и тяжело вздыхает. — Ты уверена, Изола?

— Да.

— Тогда я тебе верю. — От её слов у меня едва не наворачиваются слёзы. — Это определённо лучше, чем спать на виду у всех.

Я улыбаюсь, радуясь, что она смягчилась, хотя и не удивлена — Сайфа всегда быстро отходит, если понимает мотивы. — Всё будет хорошо.

— Надеюсь. — Она трёт глаза. — Прости, что я такая колючая, я просто… устала.

Я подхожу к ней и кладу руку на плечо. — Это был долгий день — много долгих дней — для всех нас. Один нормальный ужин ничего не исправит. Давай мы с Луканом сходим на разведку, вдруг найдём один из этих тайников? А ты осмотрись здесь. Может, приберешься немного? — Полагаю, простые, механические задачи помогут ей успокоиться. Я никогда не замечала, насколько Сайфе необходимо стабильное, безопасное пространство, пока она его не лишилась. Наверное, мы все здесь узнаём что-то новое о себе и других.

— Уверены, что моя помощь не нужна? — Её протест звучит слабо. Она никогда ещё не выглядела такой хрупкой.

— Кто-то должен остаться и закрепить за нами территорию, на случай если другие суппликанты всё же найдут это место.

— Неплохая идея. — Она не особо сопротивляется. — Посмотрю, что тут можно отмыть.

Я улыбаюсь ей, и мы с Луканом выходим, закрывая за собой панель. Обменявшись лишь коротким кивком, мы отправляемся в путь. План тот же: проверить очевидные места, а потом расширить зону поиска. Лукан направляется к оранжереям — он у нас теперь главный эксперт по растениям.

Я обыскиваю всё сверху донизу в поисках тайника инквизиторов. Но с каждым пройденным углом, каждой проверенной полкой и заглядыванием под мебель у меня всё больше падает сердце. Другие суппликанты, которые мне попадаются, выглядят такими же разочарованными. Часы тянутся, а результатов ноль. Где бы ни были эти штуки, спрятаны они на совесть.

Едва волоча ноги, я возвращаюсь в наше убежище с жалкими пожитками, которые решила прихватить из мастерских артифакторов. Марля, молоток, немного бечёвки… Вряд ли это особо пригодится, но я не могла заставить себя вернуться с пустыми руками.

Тяжело вздохнув, я уже собираюсь повернуть арбалет, когда слышу знакомый звук шагов в конце коридора. Я узнаю его по походке. И от этой мысли я невольно сдерживаю улыбку.

— Лукан… — слова мгновенно застревают в горле. В руках он держит мешок на завязках с печатью — мечом, вокруг которого обвился дракон. Знак Милосердия.

Сердце подпрыгивает к самому горлу, и я бросаюсь к нему. — Где ты это нашёл?

— Он был подвешен к стропилам над вторым этажом библиотеки. Мне пришлось лезть по полкам, а потом прыгать на балки. — Высоко над головой; такое под силу только по-настоящему высокому человеку.

— Ключи в первый день были спрятаны в местах, связанных с драконами… Может, все тайники находятся где-то наверху? Как символ Рыцарей Милосердия на Стене? — размышляю я вслух.

— Завтра проверим. Нужно занести это внутрь и переждать ночь, — говорит он, но я замечаю в его тоне нотку одобрения моей догадке.

Мы открываем потайную дверь и видим, что Сайфа уже расставила по полкам вещи, найденные в комнате и прилегающих помещениях.

— Вы нашли его! — Сайфа вскакивает с одного из стульев у центрального стола.

— Лукан нашёл, — уточняю я.

— Изола помогла, — лжёт он, кладя сумку на стол и присаживаясь.

Я смотрю на Лукана, когда он начинает распаковывать мешок, и в груди что-то сладко щемит, когда я сажусь рядом. Не в первый раз я радуюсь, что Лукан — мой союзник. Наш союзник. Одно его присутствие действительно заставляет верить, что всё наладится.

В муслиновом мешочке, перевязанном лентой почти того же красного оттенка, что и мантии куратов, лежат несколько плоских лепёшек и бобовый пирог, завернутый в вощёный пергамент. Сомневаюсь, что они стали бы тратить настоящую драконью кровь на ленту для Трибунала.

Я обвожу взглядом комнату и наши припасы. — Удобств немного, но здесь тепло, есть крыша над головой, — как и обещал Каллон и как хотела Сайфа, — и мы спрятаны.

— Останемся здесь так долго, как сможем, — соглашается Лукан.

— Завтра я могу выйти за новыми припасами, — предлагает Сайфа. — Сомневаюсь, что они будут пополнять сумки, так что лучше забрать как можно больше сразу.

— Хорошая идея, — соглашаюсь я. Прежде чем я успеваю озвучить свою теорию о том, где их прячут, Сайфа продолжает:

— И я могу проверить места, связанные с драконами. Раз уж Изола цепенеет при одном их виде, я прослежу, чтобы там ничего не спрятали — как это было с ключами, — говорит она и встаёт.

Её слова бьют под дых, и вся моя теория вылетает из головы. Я смотрю в окно в дальнем конце комнаты. Даже если Сайфа не хотела меня ранить, глаза щиплет. Мне уже лучше, — хочется возразить. В конце концов, я же противостояла тому дракону на крыше.

— Звучит разумно, — вместо этого бормочу я. Расскажу ей про тайники на высоте утром.

Сайфа зевает. — Никто не против, если я займу то место? — Она указывает на внутреннюю мастерскую. Мы с Луканом качаем головами, и она уходит в комнату, закрывая за собой дверь.

Мы с Луканом остаёмся одни, плечом к плечу за столом. Внезапно комната кажется гораздо меньше. Он так близко, что я слышу, как он медленно втягивает воздух, точно Эфиросвет. Я ловлю себя на том, что дышу с ним в такт.

— Не бери в голову её слова, — тихо говорит Лукан. — Ты вполне способна искать ресурсы.

— Это правда, что в некоторых вещах я… слабовата. — Я провожу ногтем по выемке на краю стола, выковыривая остатки забытой пыли.

— Не так сильно, как ты думаешь.

Я снова перевожу взгляд на него и кладу подбородок на ладонь, изучая его лицо. — Осторожнее, Лукан, а то у меня раздуется эго.

— Раздуть эго женщины, которую величают Возрождённой Валорой? Невозможно. Твоё эго и так больше некуда. — В его глазах мелькают искорки веселья в лучах вечернего солнца, пробивающихся сквозь узкое окно.

Я смеюсь. — Вот теперь я точно знаю, что ты ничего обо мне не понимаешь. — Слова звучат пусто. Скорее как игривое эхо того, что я когда-то имела в виду.

— Мне нравится думать, что я знаю гораздо больше, чем ты считаешь. — Он звучит искренне задетым. То, что он не понял моей шутки, делает его ещё более милым.

Я подыгрываю: — О как?

— Да, — настаивает он.

— Например?

Лукан наклоняется вперёд, и внезапно и без того маленькая комната становится до удушья тесной. Шутки испаряются, и на их месте остается лишь тугая, сжатая пружина напряжения. Он и раньше был так близко ко мне, но сейчас всё ощущается… иначе. Будто передо мной мужчина, которого я никогда прежде не встречала.

Тот, рядом с кем я не уверена, что могу доверять самой себе.

Глава 50

— Я понял, что ты весьма умна, — отвечает Лукан на мой вопрос.

— Это очевидно любому, кто хоть каплю внимателен. — Я позволяю себе долю высокомерия, просто чтобы спровоцировать его. Короткое прищуривание его глаз того стоит.

— А ещё ты на самом деле отличный стрелок.

— Меня оскорбляет это «на самом деле». — Я придирчиво изучаю свои ногти.

Он тихо смеётся. — И ты, вообще-то, та ещё сладкоежка.

— Виновна.

— И у тебя сложные отношения с отцом.

Я выпрямляюсь, мышцы мгновенно приходят в тонус. Поразительно, что он заметил настолько личное. — С чего ты взял, что у меня «сложные» отношения с отцом? — Последний наш разговор прошёл хорошо. Но до этого… Лукан прав.

Лукан пожимает плечами. — Ты любишь его, он любит тебя. Это не обсуждается. Но я думаю, что в остальном всё сложно.

— Это можно сказать про многих. — Я отстраняюсь, откидываюсь на спинку стула и восстанавливаю дыхание в пространстве, которое только что отвоевала у него.

Лукан в который раз зеркально повторяет мои движения: садится ровнее и глубоко вдыхает, будто показывая, что осознаёт созданное им напряжение. — Но тебя по-особенному задевает отсутствие этой близости. Ты хочешь её — чего-то похожего на то, что у тебя с мамой. Но никак не можешь найти.

— Откуда в тебе такая уверенность? — Я скрещиваю руки на груди. Он попал в самую точку — раздражающе точно, — и я хочу знать, как. Ну, он был прав до моего последнего разговора с отцом, но я не рассказывала ни ему, ни Сайфе всех деталей.

Не отрывая взгляда от моих глаз, он говорит: — Я видел твоё лицо, когда отец передал тебя викарию для обучения. То, как ты смотрела на него — с чувством предательства, пока уходила прочь. Его лучащуюся гордость, которая, казалось, никогда не грела тебя по-настоящему. — Я утыкаюсь взглядом в стол, горло сдавливает от эмоций. — Я видел, как он всегда пасовал перед викарием и как каждая ханжеская банальность убивала тебя изнутри. — Лукан говорит мягко, словно понимает, насколько это болезненная тема. Его инстинкт не подводит. — Он влюблён в образ Возрождённой Валоры, и это вбивает клин между вами.

От его слов кожа словно становится тесной. Они напоминают мне о том, что один продуктивный разговор и добрые намерения не могут в миг стереть годы сложных чувств. Как бы мне того ни хотелось.

Я встаю и подхожу к окну, прислонившись к краю узкого проёма. Даже сквозь стекло с железной решёткой я могу разглядеть Вингуард и массивную Стену, вечно маячащую вдали. Мой мир.

Внезапно он кажется таким крошечным, и какая-то часть меня тоскует по чему-то большему. По чему-то… за пределами всего этого.

— Пару дней назад я бы сказала, что ты абсолютно прав, — шепчу я, думая о последней встрече с отцом. Есть так много вещей, которых я не понимала в поведении родителей.

— А сейчас нет? — Лукан тоже встаёт и прислоняется к другой стороне окна. Проём настолько узкий, что нас разделяют считанные дюймы, и моё тело начинает вибрировать от энергии — так происходит каждый раз, когда мы рядом.

— Мне кажется, я начинаю понимать своих родителей, — говорю я. — В них столько слоёв, в наших отношениях… Я только-только начинаю их осознавать.

Он на мгновение задумывается. — Трудно быть несколькими людьми одновременно, правда? Когда у тебя разные истины — в зависимости от того, с кем ты рядом.

Я ошеломлённо моргаю, глядя на него. У него дар понимать моё положение так, будто он сам прожил эту жизнь. Хотя, полагаю, так оно и есть: он выстраивал свою судьбу вокруг викария и Крида, зная, как его статус влияет на то, каким его видит Вингуард.

— Иногда я думаю, не лучше ли было бы просто… — Я перевожу взгляд на Стену за окном, в груди щемит от тоски по чему-то вечно недосягаемому.

— Просто? — подталкивает он.

— Просто жить так, как мы хотим. — Я шепчу это признание. — И если в итоге нас заберёт Скверна или драконы — пусть так. По крайней мере, мы не проведём жизнь, проходя испытания, запертые в загоне и дрожащие от страха. По крайней мере, мы не будем жить во лжи.

— Это то, чего ты хочешь? — Его вопрос звучит настолько искренне, что я осознаю: прошла вечность с тех пор, как кто-то спрашивал — по-настоящему спрашивал, — чего хочу я. И хотел услышать честный ответ, а не то, что меня научили говорить. Думаю, последней была мама. Но даже она в какой-то момент перестала спрашивать.

— Я хочу остановить Скверну, — отвечаю я.

— Вступив в Милосердие и убивая драконов.

Я изучаю его лицо. Пульс учащается: я гадаю, стоит ли говорить больше. Любой шепот о том, что Возрождённая Валора не хочет быть Рыцарем Милосердия и бездумно истреблять драконов, сочтут абсурдом и оскорблением Крида.

Он изучает меня, словно один из тех тяжелых свитков, которые кураты читают часами напролёт. — Ты действительно сможешь довольствоваться жизнью по их правилам до конца своих дней?

— Конечно. — Я пожимаю плечами и отвожу взгляд, надеясь закончить разговор.

Он молчит целую вечность, не сводя с меня глаз. Кожа горит, я заставляю себя не ерзать. Кажется, он видит меня насквозь — под шрамами, до самого сердца.

— Ты лжёшь, — произносит он наконец.

Я резко вскидываю голову, хмурясь. И тут же об этом жалею. Кажется, один его взгляд — и я рассыплюсь на куски. Я едва выдавливаю: — Прости?

— Думаешь, я не вижу? — Он медлит. — Ты хочешь большего, чем быть Рыцарем Милосердия. Большего, чем быть Возрождённой Валорой.

Я могла бы всё отрицать. Я должна всё отрицать.

— Изола. — Его голос звучит мягко. — Доверься мне. Так же, как я доверяю тебе.

Слова повисают в воздухе. Я смотрю в его глаза. Я хочу доверять ему, и каждый инстинкт подталкивает меня к этому, но преодолеть годы привычной скрытности и притворства слишком трудно.

— Мы больше похожи, чем ты думаешь, — говорит он.

— Я не хочу убивать драконов, — признаюсь я.

Его глаза расширяются.

— Я не думаю, что их убийство — способ остановить Скверну, — добавляю я.

— Тогда зачем идти в Милосердие?

— Потому что я «Возрождённая Валора», и это единственный способ уберечь себя и свою семью.

— Значит, ты не хочешь их убивать, — повторяет он, словно пытаясь уложить это в голове.

— Если придётся, полагаю, я это сделаю. — В каком-то смысле я уже делала это шесть лет назад. Но это не считается — будто в том дне не было ничего реального. — Но я не хочу. Я так устала от кровопролития и борьбы. Всё не должно быть так. Должна быть другая жизнь, лучше этой. Я не думаю, что мор смерти можно победить ещё большей смертью. Не думаю, что решение проклятия, которого мы даже не понимаем, — это убийство наших же граждан.

Его глаза блестят в гаснущем свете, тон становится задумчивым. — Пожалуй, стоит отметить… что именно ты, из всех людей, предназначена для Милосердия. Женщина, которой совсем не интересно убивать драконов.

— Ты считаешь меня из-за этого ущербной?

— Должен был бы.

— Но считаешь? — настаиваю я, не понимая, почему это так важно. Сердце колотится в груди, я кусаю губу, ожидая ответа.

— Ни в малейшей степени. Напротив, я восхищаюсь тобой ещё больше. Требуется немало храбрости, чтобы пойти против того, чему тебя учили, — чтобы сойти с пути, который проложили для тебя другие.

От его слов напряжение в плечах мгновенно исчезает.

Но затем он добавляет: — Хотя Вингуард — не то место, где поощряют мятеж.

Я застываю. Неужели мои мысли ведут именно к этому? К мятежу?

Он смотрит в окно, на город, взгляд его расфокусирован. Это дает мне возможность изучить его профиль… сильную переносицу, полные губы, переходящие в чётко очерченную линию подбородка. Заходящее солнце окрашивает всё в огненно-оранжевый, и на мгновение мне становится трудно дышать. Золотистые контуры заставляют меня вспомнить его у Источника, и у меня подкашиваются ноги от этого воспоминания.

Вингуард — не то место… Всё моё тело словно зажглось Эфиром, каждый дюйм горит, каждая клеточка ожила. Что со мной не так? Меня ещё никто так не отвлекал.

Он поворачивается ко мне и улыбается — не усмехается, не скалится, не смотрит с лукавством, а просто… улыбается с искренней нежностью. Та же пламенная интенсивность, что зажигает небо, сияет в его глазах. Будто они горят. Будто этот огонь может испепелить меня до основания, не оставив ничего, кроме пепла. Тот же жар, что грозил сжечь меня заживо, когда мы были у Источника. Его руки на мне — держат меня, вжимают в его тепло.

Какая-то часть меня твердит, что мне должно быть страшно. Даже жутко. Сердце колотится… но не от страха.

Коснись меня, — шепчет голос внутри; это мой собственный голос, но прежде я его никогда не слышала. Он звучит так внезапно и незвано, что я замираю на месте. В нём сквозит уверенность. Требование взрослой женщины, у которой есть желания и нужды. Я хочу, чтобы он коснулся меня, и в ту секунду, когда я осознаю это — признаю это, — я хочу этого так сильно, что всё тело начинает ныть. Хочу, чтобы наша одежда была такой тонкой, будто её и вовсе нет. Хочу снова почувствовать, как моя кожа сливается с его.

Сразу за откровением следует страх. Но боюсь я не его. Я боюсь саму себя и того, чего хочу. Вещей, которых никогда раньше не желала. Вещей, для которых у меня едва ли найдутся названия.

И пусть этот голос мне незнаком, пусть Лукан не может его слышать — он будто отвечает на него. Его пальцы вздрагивают. Я представляю, как он тянется ко мне. Чувствую фантомное давление его рук на своих бёдрах. Воображаю вкус его губ на своих.

Лукан отстраняется от окна, и сердце ухает ещё сильнее. Если оно продолжит биться с такой скоростью, то просто остановится.

— Тебе страшно.

— Как ты понял?

Лукан поднимает руку, и я окончательно теряю волю. В мире не остаётся ничего, кроме него и этого единственного движения. Я знаю, что он прикоснётся ко мне, ещё до того, как это происходит, и всё же моё тело вспыхивает, когда кончики его пальцев едва касаются линии моей челюсти. Большой палец ложится на подбородок, нежно задевая губы. Всё его внимание поглощено мной.

— Твоя нижняя губа, — его голос опускается до шепота, будто ему тоже трудно говорить. — Она дрожит, когда ты не уверена или боишься. Ты так стараешься это скрыть. Не знаю, замечаешь ли ты сама, что в половине случаев начинаешь её кусать. — При упоминании о том, как я кусаю губы, он облизывает свои. Никогда ещё столь мимолётное движение не требовало столько внимания — почти до одержимости. — Чего ты боишься прямо сейчас? — бормочет он, не сводя глаз с моего рта.

Мне кажется, я плавлюсь. Что я могу взорваться, как Источник, разбрасывая золотые искры повсюду. — Всего, — отвечаю я. — Драконов, Трибунала, провала, смерти. — Его пристальный взгляд не дрогнул, пока я борюсь за каждый ровный вдох. — Но в этот момент… — я продолжаю, потому что чувствую: если замолчу сейчас, то больше никогда этого не скажу. Слова с боем прорываются из самой глубины. — Думаю… больше всего я боюсь тебя.

— Меня? — Лукан звучит искренне удивлённым.

— Я не знаю, во что верить, когда дело касается тебя, — признаюсь я. Дыхание становится прерывистым, грудь едва вздымается. Кажется, кожа и ткань, стягивающие грудь, стали ещё теснее. Настолько, что всё, чего я хочу — это освобождение. Сердце трепещет, но впервые это приятно. Будоражаще. Я окончательно потерялась и не хочу, чтобы меня находили.

— А во что ты хочешь верить? — шепчет он.

— Что, несмотря ни на что, ты не причинишь мне боли. Что с тобой — безопасно. — Если бы он предал меня… причинил боль сейчас, когда он стал первым человеком, рядом с которым я осмелилась почувствовать такое? Это было бы невыносимо.

Он хмурится, в его глазах промелькнула тень. — Я не могу обещать, что не причиню тебе боли, Изола. — От этих слов по спине пробегает холодок. — Потому что знаю: я уже её причинял. Я знаю, кто я такой, и я тот, кто неизбежно ранит тебя снова. — Его глаза по-прежнему прикованы к моим. — Но я могу дать тебе другой обет: я никогда не устану пытаться стать достойным твоего прощения. Даже если на это уйдёт сто лет. Даже если ты потребуешь, чтобы я стал твоим оружием и превратил города в пепел и руины во имя твоё. Даже если это убьёт меня. Если бы ты потребовала моего уничтожения, я бы сам протянул тебе клинок и молил о Милосердии.

У меня перехватывает дыхание. Я ошеломлена. Поймана его глазами, словами и жаром, который вечно исходит от него и держит меня в плену.

Мы оба стоим на краю пропасти, за которой нет возврата. Кто сорвётся первым? Этот вопрос завис в воздухе. Кто сдастся? Кто слабее? Или, может, дело не в этом; может, вопрос в том, кто сильнее? Храбрей?

Он наклоняется вперёд. Я не отстраняюсь. Веки тяжелеют, когда его ладонь скользит вверх по челюсти, обхватывая мою щеку. Подушечки его пальцев притягивают меня ближе.

Всё внутри меня воюет. Где мы. Кто мы. Его предостережения. То, как много я о нём до сих пор не знаю. Тот факт, что всё это, скорее всего, лишь отчаяние — желание, чтобы меня коснулись, хоть раз в жизни. Желание почувствовать себя живой, из плоти и крови, после многих лет поклонения толпы на расстоянии. Отчаяние — почувствовать хоть что-то среди всей этой смерти и страха.

Даже если я могу логически обосновать каждое своё желание так, чтобы оттолкнуть его, я понимаю, что мне плевать. Я хочу его. Я хочу этого.

Хочу почувствовать его губы на своих. Чтобы он притянул меня к себе так грубо или так нежно, как ему вздумается. Большую часть жизни мне приходилось играть роль сильной и всё контролирующей особы. Хоть раз в жизни я хочу узнать, каково это — сдаться.

— Изола. — Моё имя — не более чем выдох. Моё собственное дыхание сбивается: он так близко, что я чувствую его тепло на своих щеках.

Мои глаза почти закрыты. — Скажи ещё раз.

— Изола. — Его хватка напрягается, будто он тоже не может решить, хочет ли он быть нежным или растерзать меня на куски.

Без предупреждения… Лукан отпускает меня. Я покачиваюсь.

Он отворачивается, даже не глядя на меня. Я остаюсь стоять в гаснущих лучах солнца с бессильно повисшими, тяжелыми руками. Сдавливающее чувство в груди исчезает, дыхание становится слишком частым, мешая говорить.

— Что…

— Я не могу, — перебивает он. — Не с тобой.

— Не со мной? — Его слова бьют наотмашь, тело ноет так, будто викарий снова пытался вытянуть из меня Эфир. Голос звучит хрипло и слабо. — Что это значит?

Он стоит ко мне спиной, я не вижу его лица, но плечи его напряжены, а кулаки сжаты. — Я не могу, — повторяет он, будто это какой-то ответ. Будто это единственное объяснение, которое мне нужно. — Спокойной ночи, Изола.

Прежде чем я успеваю вставить хоть слово, он широким шагом уходит в боковую комнату, оставляя мне мастерскую, и закрывает за собой дверь. Мне кажется, будь там замок, я бы услышала, как он щёлкнул.

И я просто стою здесь…

Не со мной. Значит, он хотел бы этого с кем угодно другим, от кого угодно другого. Насколько же я неприкасаема, нежеланна, если не стою даже поцелуя, когда в любую секунду каждый из нас может погибнуть?

Я сжимаю и разжимаю пальцы, затем растираю яростно ноющий шрам в центре груди. Я шагаю к его двери, едва не распахивая её, едва не требуя, чтобы он просто поцеловал меня один раз и покончил с этим.

Я была готова отдать тебе свой первый поцелуй! — хочется закричать мне.

Вместо этого я стремительно ухожу, испытывая отвращение к собственному отчаянию из-за мужчины, который ясно дал понять, что он чувствует.

Вернувшись к окну, я смотрю на гаснущий свет, но не нахожу в нём утешения. Ничто не успокоит меня. Не здесь и не сейчас.

Не в силах больше выносить атмосферу этой комнаты, я направляюсь к выходу. С глубоким вдохом и волной напускной решимости я толкаю дверь, вверяя себя ночным коридорам монастыря — потому что ничто там, снаружи, не сможет ранить меня вполовину так сильно, как то, что произошло здесь.

Глава 51

Этой ночью монастырь ощущается иначе. Или, может, это я изменилась.

Я не иду. Я выступаю как хищник. Я бесстрашно шагаю по тёмным переходам и залам, почти призывая инквизиторов или кого-то ещё бросить мне вызов; я желаю, чтобы кто-нибудь это сделал. Просто чтобы дать выход всему этому разочарованию. И всё же никто не клюёт.

От этого я становлюсь ещё более дёрганой.

Я замираю посреди библиотеки и едва подавляю стон ярости. Я знаю, что в учебных залах на втором этаже обосновались другие суппликанты. Уверена, прямо сейчас за мной наблюдают, но никто не решается на контакт.

Инквизитор следит за мной из-под арки, ведущей в центральный атриум, но не шевелится. Убеждена: это начало какой-то новой игры, которая будет разыгрываться в ближайшие дни перед финальным испытанием.

Игры, от которой я уже устала.

Я бросаю на мужчину яростный взгляд и отворачиваюсь. Бросать вызов инквизитору? Я соображаю не в ту сторону. Соберись, Изола. Речь идёт о выживании, а не об обидах. Я кладу руку на грудину — не чтобы унять зуд, а чтобы утихомирить боль, глубоко засевшую в груди.

Мне следует вернуться в безопасность нашего убежища.

— Пс-с-ст.

Звук доносится с мезонина библиотеки. Циндель стоит, положив руки на перила. Разумеется, из всех, на кого я могла наткнуться, это именно она. А ведь я как раз искала того, кто бросит мне вызов. Наши взгляды встречаются. Она манит меня к себе изгибом пальца.

Несмотря на дурные предчувствия, моё любопытство слишком велико — или инстинкт самосохранения всё ещё слишком слаб, — чтобы отклонить приглашение, и я поднимаюсь наверх. Когда я дохожу, она почти не меняет позы. Только когда я приближаюсь вплотную, она отлипает от перил и прислоняется к ним бедром. В тенях за её спиной, между полок, я различаю ещё две фигуры; ближе я не подхожу.

— Вышла прогуляться? — спрашивает она так, будто это совершенно нормальный разговор.

Я пожимаю плечами. — Вроде того.

— Это удачно. Я как раз собиралась с тобой поговорить.

— Да неужели? — Мой тон сух и безразличен. Я скрещиваю руки и постукиваю носком сапога, поторапливая её высказать то, что она хочет.

— Я хотела извиниться за то, как вела себя после Источника. — Она сильнее вцепляется в перила, словно беря себя в руки. Я замечаю, как её тело едва заметно отклоняется назад — подальше от самой идеи извиняться передо мной. Это лишь вспышка мелких движений, но я не упускаю ни одного. — Я была не в себе.

Укол сочувствия заставляет мои мышцы слегка расслабиться. — Всё в порядке. Я понимаю. Считай, извинения приняты. — Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

Но она останавливает меня, отталкиваясь от перил. — Ты мне не веришь.

Я настороженно смотрю на неё, но молчу.

Циндель улыбается. Улыбка горькая, как уксус. — У меня есть кое-что для тебя, жест доброй воли.

— Продолжай. — Каждая клеточка моего тела начеку. Но горе может менять людей. Особенно горе столь глубокое, как потеря родителя.

— Я обнаружила тайник. Я позволю тебе забрать его.

— Я тебе не верю, — выпаливаю я.

Горькая улыбка становится ещё тоньше. — Я так и знала, что ты это скажешь. Ладно, я хочу половину того, что внутри, но я слишком труслива, чтобы достать его. А ты — сможешь. — В то, что Циндель действует в собственных интересах, я верю. И если моя теория о расположении тайников верна, добраться до него действительно будет непросто.

— Почему я? Почему не кто-то из твоих… — я едва не говорю «прихвостней», — друзей?

Она издаёт тихий смешок, будто и сама их такими не считает. — Они тоже слишком напуганы. Но я подумала, что Возрождённая Валора окажется достаточно храброй.

Она поймала меня. Либо я отступлю и буду выглядеть трусихой, недостойной имени Возрождённой Валоры — я чувствую на себе взгляд инквизитора из арки внизу, — либо пойду за ней в то, что чертовски напоминает ловушку. Я кошусь на человека под аркой. Его лицо в капюшоне определённо повернуто в нашу сторону.

Проклятье. Он узнает, если я струшу, и это дойдёт до викария. Предупреждения отца о том, что сейчас как никогда важно угождать викарию Дариусу, звенят у меня в ушах.

Хотя… есть слабая вероятность, что Циндель искренна. Ещё один тайник может оказаться именно тем, что нам нужно. Тогда нам больше не придётся ничего искать. Мы сможем запереться в нашей каморке, играть в игры и рассказывать истории целых три дня. Я бы сделала что угодно, лишь бы моя лучшая подруга снова обрела покой.

«Наверное, не помешает взглянуть», — думаю я, прежде чем поддаться фантазии о паре спокойных дней перед финальным тестом. — Показывай.

— Сюда. — Она отталкивается от перил и поворачивается.

Я следую за ней, двое её прихвостней — за мной. Я остро ощущаю их присутствие, моя защита выкручена на максимум. Тени монастыря полностью поглощают нас, когда мы покидаем тусклый свет библиотеки.

Вокруг ни признака жизни, хотя я знаю, что и суппликанты, и инквизиторы где-то здесь. Циндель ведет нас по коридорам вверх, в башню артифакторов. На секунду мне кажется, что она идёт прямиком к нашему убежищу, но она сворачивает в другую мастерскую.

Когда мы входим, у меня возникает отчётливое ощущение, что за мной следят. Я оглядываюсь через плечо, мимо прихвостней, в углы, где затаились тени. Там никого нет.

— Это вон там, снаружи… — говорит Циндель, проводя нас мимо полки с инструментами к узкому окну, сквозь которое свистит ветер. Стена вокруг оконной рамы испещрена дырами от гвоздей. Брезент, который, полагаю, ещё недавно закрывал проём, скомкан на полу. — Видишь? — Она встаёт в стороне и указывает пальцем.

Я колеблюсь, но в итоге делаю шаг вперёд, держась рукой за оконную раму на случай, если она посмеет меня толкнуть. Снаружи тянется узкий карниз вдоль самого верха монастыря. Его ширина едва ли больше длины моей стопы. Справа, в том направлении, куда указала Циндель, висит муслиновый мешочек, перевязанный багряными лентами. Он раскачивается на ветру, подвешенный к одному из контрфорсов, подпирающих монастырь снаружи; при вращении на нём мелькает печать Милосердия. Отсюда он выглядит в точности как тот, что нашёл Лукан, хотя в темноте трудно быть уверенной. Мешок висит над площадкой пошире, но чтобы добраться туда, нужно пройти боком по одному из самых узких карнизов, что я когда-либо видела.

— Видишь, почему мы все побоялись лезть за ним? — шепчет Циндель мне на ухо. Она подошла ближе, пока я отвлеклась. Ближе, чем мне бы хотелось, и я едва подавляю желание оттолкнуть её. — Но мы все решили, что внутри должно быть что-то особенное. Иначе зачем бы им вешать его в столь недоступном месте?

— Справедливо, — признаю я. — Поэтому я вернусь за ним утром. — Вместе с Луканом и Сайфой.

— Утром? — Она звучит потрясённо. — Зачем ждать так долго?

— Посреди ночи лезть наружу небезопасно.

— Рыцари Милосердия процветают в ночи. — Она тонко улыбается.

— У Рыцарей Милосердия Стена для патрулирования гораздо шире, чем подошва их сапог.

— Ты — Возрожденная Валора, надежда Вингуарда. Неужели это тебя пугает?

Она снова пытается загнать меня в угол, но поблизости нет инквизиторов, и мне плевать, что Циндель на самом деле обо мне думает, так что это не сработает. К тому же, когда я смотрю на узкий карниз, всё моё тело напрягается, отвергая саму мысль. Но когда я перевожу взгляд на неё, в её глазах читается что-то почти… обнадёживающее. Будто она действительно хочет увидеть, как я это сделаю.

Затем, словно испытывая отвращение к самой себе, она качает головой и отступает. — Что ж, если наберёшься храбрости, не забудь, что ты должна мне половину — плату за находку. — Она указывает на меня, стоя уже в паре шагов от двери, собирая Микеля и другого парня, чьё имя я так и не удосужилась запомнить. — Я узнаю, если ты его достанешь.

Они выходят, и звук их шагов постепенно затихает. Я напрягаю слух, но больше ничего не слышу.

Я узнаю, если ты его достанешь. И инквизиторы узнают. Они видели, как я шла сюда за этим тайником. Доложат ли они викарию, и если да, обратит ли это его гнев на меня или, что хуже, на тех, кого я люблю?

Я смотрю на мешок.

Сайфе тяжело. Она никогда не признается, но она на пределе. Я знаю её достаточно хорошо, чтобы быть уверенной. Я кусаю губу. В мешке может оказаться что-то, что поможет ей прийти в себя. И всё же разумнее было бы вернуться в комнату и позвать Лукана и Сайфу.

Я оглядываюсь на дверной проём, и по шее пробегает холодок. Не сомневаюсь: нас видели, когда мы входили сюда, и, как сказала Циндель, это лишь вопрос времени, когда кто-то ещё обнаружит мешок. Если не тот инквизитор, что нас подслушал, то другой суппликант.

Чертыхаясь под нос, я вспоминаю дрожащие руки Сайфы и ступаю на карниз.

Ветер проносится вдоль отвесных стен монастыря, словно предостережение, хлестая меня волосами по лицу. Одной рукой всё ещё сжимая раму окна изнутри, я слегка высовываюсь, чтобы изучить путь. Карниз, возможно, чуть шире, чем мне показалось сначала, но всё же слишком узкий для комфорта. Однако под мешком есть нечто вроде площадки, образованной опорой контрфорса.

«Рыцарь Милосердия бы это сделал». Мысль впивается, как шип. Не будь трусихой. Выбери бесстрашие. Твоей подруге нужна помощь.

Решившись, я переставляю ноги к краю карниза. Я меняю хватку на окне, перенося руки наружу. Я прижимаюсь спиной к стене, налегая на неё, используя ноги, чтобы создать упор.

Тёмный город подо мной, кажется, уходит всё дальше и дальше — с каждым шагом чудится, будто монастырь вырастает на несколько этажей вверх. Я моргаю, напоминая себе, что всё это лишь в моей голове. Но отсюда, снаружи, кажется, что я уже не на четвёртом этаже, а на десятом. Я в облаках.

Ты справишься, Изола.

Кончики пальцев дрожат и ноют, пока я цепляюсь за выступы и щели в камне. Каждая выбоина, каждый выпирающий кирпич впивается мне в спину — я пытаюсь буквально слиться со зданием. Шаг. Ещё шаг. Мало-помалу…

Я не свожу глаз с мешка. Он почти в пределах досягаемости. Ещё пара шагов, и…

Я переставляю правую ногу на небольшую площадку под мешком и практически прыгаю остаток пути. Размахивая руками, я едва не теряю равновесие. Меня пошатывает, я пытаюсь выровняться; желудок делает тошнотворный кувырок, когда взгляд цепляется за землю далеко внизу. Я едва не лечу с карниза и в последнюю секунду успеваю проглотить крик, наконец обретая устойчивость.

Прижав одну ладонь к стене, я тяжело дышу, переводя дух. Затем начинаю развязывать шнурок, которым мешок прикреплён к вбитому в камень крюку. К счастью, узел не слишком тугой. Должно быть, инквизиторы решили, что добраться сюда и так достаточно сложно… незачем добавлять лишних трудностей.

Мешок оказывается тяжелее, чем я ожидала. И какой-то бугристый. Я надеялась на еду… но нутро подсказывает, что внутри не она. Слишком уж странные угловатые края и изогнутые формы проступают сквозь ткань.

Прижимая его к себе, я соскальзываю мешком вниз по телу, опуская его на площадку у ног. Пальцы дрожат от возбуждения, когда я распускаю завязки и широко раскрываю горловину.

— Свитки? — Я делаю глубокий вдох и хмурюсь, глядя в мешок. Это не имеет смысла. Если только… Я начинаю рыться внутри, просматривая заголовки, и сердце уходит в пятки. Самая базовая информация. — Какой прок от случайных свитков?

Пока моё замешательство растёт, из окна доносится издевательский хохот. Мои глаза встречаются с глазами Циндель. Она скалится. — Вот теперь я точно знаю, что ты не Возрождённая Валора. Наша спасительница никогда не была бы такой дурой.

Щёки мгновенно вспыхивают, я выпрямляюсь. Я была права. Это западня. Я ведь знала, и всё равно полезла.

Её лицо темнеет, становясь по-настоящему зловещим. — Моя мать мертва из-за твоего бездействия.

Крошечная площадка, где один неверный шаг означает смерть — не лучшее место для подобных дискуссий. Я оглядываюсь через плечо, затем снова смотрю на Циндель. Единственный путь внутрь лежит через окно, где стоит она. — Циндель…

— Она умерла из-за тебя! Я требую крови! Прямо сейчас! — визжит Циндель. Она движется так быстро, что всё превращается в смазанное пятно. Она едва не выпрыгивает из окна, швыряя в меня тяжелую шестерню артифактора.

Я едва успеваю уклониться, чудом удержав равновесие, пока тяжелый металлический диск летит вниз, к земле. Я тянусь за одним из свитков, готовя собственный «снаряд». Но там уже другой прихвостень, в руках у него что-то похожее на обломок ножки стула. Они оба были наготове — бьюсь об заклад, это они притащили сюда этот чертов мешок. Я снова уклоняюсь, сапоги скребут по камню, пока я пытаюсь поймать баланс.

Циндель возвращается к атаке, и на этот раз я не успеваю.

Я даже не вижу, что именно она бросает, но что-то тяжелое и тупое врезается мне в висок. Я спотыкаюсь. Мир расплывается. Я часто моргаю, пытаясь вернуть чёткость зрения. Вытягиваю руку, надеясь нащупать стену, но не нахожу её. Мир кренится, и мои пальцы хватают пустоту.

Дерьмо.

Я падаю.

Глава 52

Мир качается между туманной ночью и полной тьмой; желудок подкатывает к самому горлу, перекрывая крик.

Воющий ветер рвёт одежду и жалит глаза, вышибая слёзы, которые окончательно размывают всё вокруг. Я моргаю, но толку мало. Какая-то часть меня вопит: «Я сейчас умру!», но другая просто… падает. Это кажется неизбежным. Словно этот миг был украден у самой судьбы.

Я должна была умереть в тот день… Шальная мысль, преследовавшая меня шесть лет, становится одной из последних. Почему ты меня не убил?

Вопрос, на который я никогда не получу ответа. В памяти вспыхивают медные глаза дракона. Тепло его дыхания, омывающее меня, пока зверь просто смотрел. Будто ждал чего-то. Коготь. А затем — слепящий свет, изменивший мои глаза и весь ход моей жизни.

Моя смерть была украдена у того дракона — у самой судьбы — в тот день.

И я всегда знала, что рано или поздно судьба меня настигнет. Но я не готова умирать.

Эта мысль врывается в голову звоном разбитого стекла, и вдруг я резко замираю — тело с размаху во что-то врезается. Нет, не врезается… Я за что-то зацепилась; голова мотается и ударяется о камень, когда меня на полном лету настигает жестокая остановка. Мир кружится, боль взрывается в суставах. Ребра хрустят, меня выворачивает сухими позывами к рвоте, когда из легких полностью вышибает воздух. Смутно замечаю, что мою талию опоясывает какая-то петля — будто кто-то меня держит.

Я заставляю себя открыть глаза, но ничего не вижу. Веки с тем же успехом могли быть закрыты — настолько всё тёмное и мутное. Будто я упала в облако чёрного дыма. То, чем Циндель меня ударила, окончательно испортило мне зрение.

Словно тряпичную куклу, меня затаскивают в разбитое окно. Осколки стекла полосуют руки, но боль почти не находит отклика. Всё кажется онемевшим и далёким. Пол принимает меня, даря опору моему телу, и я всхлипываю от боли. Каждый удар сердца говорит о том, что оно больше не выдержит.

Смутно я слышу тяжелый гул ветра… нет, не ветра. Хрип. Рваное дыхание. Кто-то задыхается сильнее, чем я.

Две ладони на моих щеках.

— Изола?

Лукан.

— Изола, ты…? — рваный вдох, а затем: — Пожалуйста, вернись ко мне.

Я хочу. Правда, хочу. Хочу заставить себя выйти из этого состояния. Но связи между моим разумом и телом разорваны. Сердце продолжает трепетать и биться с натугой.

Спать…

— Проснись! — рычит он, крепко сжимая мои щеки. — Проснись! — В его голосе слышится глубокий резонанс, какого я никогда раньше не замечала. Что-то почти первобытное. Дикое. Оно взывает к самой моей душе.

Его руки на мне. Я чувствую, как он дёргает за шнуровку моего жилета. Пальцы касаются ключиц — тёплые, знакомые. Они ведут по моему шраму, его ладонь прижимается к сигилу, высеченному у меня на груди.

Сердцебиение замедляется, тепло возвращается в тело, и мне удаётся открыть глаза. Мир всё ещё немного плывёт, но теперь я вижу его, склонившегося надо мной. Лукан кажется лишь тенью на фоне мерцающего золота Эфира. Он использует свой исцеляющий сигил.

— Спасибо, — хриплю я.

Он опускает голову и издаёт содрогающийся вдох. Я смотрю на него в неверном свете единственного настенного бра.

На мгновение мне кажется, что он сейчас разрыдается. Но когда он снова смотрит на меня, его глаза почти светятся от ярости. — Как. Ты. Смела.

— Как я смела? — Я моргаю, зрение наконец проясняется. Что я сделала такого, что могло его так расстроить?

— О чём ты только думала, уходя с ними? — Большие пальцы Лукана поглаживают мои щеки; он полностью доминирует в пространстве надо мной. Из-за истощения и тяжести его присутствия мне было бы трудно отстраниться, даже если бы я захотела. Но я не хочу. — Ты же знала, что ничего хорошего она тебе не предложит.

— Ты… был там? — Ощущение чужого взгляда, не покидавшее меня всё то время, что я шла по монастырю с Циндель. Это был он? — Почему ты ничего не сказал?

— И рискнуть тем, что они сделают что-то похуже, почувствовав себя загнанными в угол?

— Хуже, чем столкнуть меня с карниза?

— Я не думал, что ты на самом деле полезешь наружу! — Его голос слегка повышается. — Если бы я не… — Он запускает пальцы в волосы, явно в отчаянии.

— Если бы ты не что? — допытываюсь я.

— Я собирался напасть на них, но всё произошло слишком быстро. Когда я услышал её торжествующий крик, я практически бросился вниз по лестнице, чтобы успеть поймать тебя из окна… — Его голос смягчается, он выпрямляется и отстраняется, глядя на россыпь разбитого стекла, которое сияет, как далекие звезды, в слабом свете.

Теперь, когда он больше не нависает надо мной, я тоже сажусь. Мы в каком-то учебном классе: три стола, по нескольку стульев у каждого. Окно выдрано с мясом, железная решётка выгнута наружу, стёкол нет совсем.

— Как ты это сделал? — шепчу я. На долю секунды он напрягается, и в воздухе внезапно разливается тревога. Что-то не так.

— Пока я бежал сюда, я соображал, что делать, — спокойно говорит он. — Я объединил наши сигилы. Использовал тот сигил брони, что нашла ты, и свой исцеляющий, чтобы создать ауру. Это защитило меня достаточно, чтобы выбить окно и поймать тебя, не слишком повредив собственное тело. И я как раз успел.

Звучит ли это объяснение логично? Объединение сигилов — это магия высшего порядка. Когда я пыталась проделать такое в ямах разделки, меня чуть не разорвало на части. Неужели Лукан на это способен?

Я касаюсь виска в том месте, куда пришёлся прямой удар Циндель. Пальцы становятся влажными, окрашиваясь в багряный. А может, это от того момента, когда моя голова мотнулась и ударилась о стену здания снаружи. Его рассказ кажется каким-то… неправильным. Но голова болит так сильно, что я не могу соображать здраво. «Утром всё станет понятнее», — говорю я себе.

Мои щеки вспыхивают, когда он отодвигается, и я начинаю зашнуровывать жилет. Дрожащие пальцы путаются в шнурках, мне никак не удаётся затянуть их туго.

— Позволь мне помочь, — тихо говорит Лукан, протягивая руки достаточно медленно, чтобы у меня было время возразить.

Я не возражаю.

Есть что-то завораживающее в том, как его пальцы осторожно, почти изящно, приводят мою одежду в порядок. Я почти забываю о боли. Глазами я обвожу его контур. Морщинки сосредоточенности у бровей. Сильную челюсть. Каждую прядь тёмно-русых волос.

— Готово, — шепчет он, когда кончики его пальцев разглаживают кожу воротника. — А теперь давай закончим с твоим исцелением. — Эфиросвет закручивается вокруг него, поднимаясь, как тихий прилив. Он омывает меня, обволакивает. Его тепло проникает в каждый порез, в каждую ссадину. Мягкое золотистое сияние освещает нас обоих.

Между нами повисает тишина. Я заворожена движениями его рук, которые парят надо мной, купая меня в магии. Особенно когда он подносит их к лицу, к тому месту, куда попала брошенная Циндель вещь. Он встречается со мной взглядом, и моё сердце сжимается: память уносит меня в тот момент, что был между нами у окна нашего убежища всего час назад. Он почти закончил, и я чувствую, что это может быть мой единственный шанс…

— Что ты имел в виду тогда? — Это самый несущественный вопрос из тех, что я могла бы задать сейчас, но это единственное, на что я хочу получить ответ. — Почему ты не мог… Со мной? — Вопрос выходит половинчатым, потому что я сама не до конца понимаю, как его сформулировать. Я не совсем уверена, что именно мы собирались сделать, как далеко всё могло зайти. Был ли правдив тот блеск, что я видела в его глазах. У меня есть подозрения, но меньше всего на свете я хочу произнести их вслух и ошибиться.

Он не отвечает. На секунду мне кажется, что и не ответит — просто снова проигнорирует.

— Ты трудный человек, — медленно произносит он, будто сами слова даются ему с трудом.

Я смеюсь. — Я? Трудная?

— Вряд ли я первый, кто тебе это говорит.

— Думаю, ты как раз первый.

— Лгунья. — Он улыбается, и я понимаю, что моя улыбка — зеркальное отражение его собственной. — Ты поразительно трудная.

Моя улыбка становится ещё шире. Это тот самый Лукан, к которому я привыкла в Трибунале и к которому даже привязалась. — Ты всё ещё не ответил на мой вопрос.

— Видишь? Трудная. — Он убирает руки, и Эфиросвет гаснет. Мне хочется попросить его продолжать — просто чтобы я могла яснее видеть черты его лица. — Как ты себя чувствуешь?

— Намного лучше. — Я качаю головой из стороны в сторону. В позвоночнике ещё осталась небольшая скованность, но ничего серьезного. — Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — искренне отвечает он. Лукан встает и протягивает мне руку. — Нам пора уходить. Не думаю, что кто-то видел, как я тебя поймал, но уверенным быть нельзя. — В его голосе слышится тревога. Он наверняка думает о Циндель и её прихвостнях, которые могут нас выследить.

Я принимаю его руку и позволяю ему помочь мне подняться, хотя на самом деле помощь мне не нужна. Это лишь повод подольше подержать наши пальцы переплетёнными. Его кожа почти обжигающе горячая. Он тянет меня вверх, притягивая к себе ближе, чем обычно. Ближе, чем принято стоять между людьми. Ближе, чем стоят друзья.

Мы оба не двигаемся, не разжимая рук.

— Ты всё ещё не ответила мне. — Я в упор смотрю на него, чеканя слова. Я не сдвинусь с места, пока он не объяснится.

Он стонет и запускает свободную руку в волосы. Это движение разворачивает его корпус так удачно, что вся мощь мышц его руки оказывается прямо перед глазами. Я не могу удержаться от того, чтобы не залюбоваться разворотом его плеч.

Затем он полностью переводит взгляд на меня, и я чуть не тону в этой штормовой пучине. Карий и золотой воюют в его глазах так же яростно, как он сам борется, пытаясь подобрать слова.

— Я… я не знаю, как это делается, — наконец произносит он, сжимая мою ладонь. — У меня никогда никого не было. Но я знаю без тени сомнения: желание обладать тобой — единственное в этом грёбаном мире, что удерживает меня в здравом уме.

Слова звучат так обдуманно, с такой силой в голосе, что они прошивают во мне тысячи крошечных дыр. И в то же время те же самые слова их заживляют.

Я сильнее сжимаю его руку, сердце пускается вскачь — тело предает меня, жаждая того, что, я уверена, меня погубит.

— А как же ты? — Лукан возвращает мне вопрос. — У тебя наверняка есть свои смешанные чувства к человеку, которого усыновил викарий после всего, что он с тобой сделал.

— Ты остался сиротой. Я не могу винить тебя за то, что ты цеплялся за людей, необходимых для твоего выживания. Сделай я так — и стала бы монстром похуже драконов.

— Похуже драконов, — эхом отзывается он под нос с коротким смешком.

Я продолжаю: — И кроме того, не похоже, чтобы ты питал глубокую, незыблемую любовь или верность к викарю или Криду.

— Едва ли. — Он усмехается.

— Большинство моих «смешанных чувств» к тебе сейчас вызваны тем, что я не понимаю, что это такое…

Лукан изучает меня. Его большой палец скользит по костяшкам моих пальцев, и я не знаю, осознанно ли это движение. Я думаю… я надеюсь, что нет. Надеюсь, его так же тянет коснуться меня, как меня — его. Я делаю полшага вперёд. Пространство между нами схлопывается до опасного минимума. И всё же места ещё достаточно для чего угодно. Или для ничего.

— Возможно, я неопытен. Но я почти уверен, что могу сказать тебе, что это.

— Можешь? — Мой голос звучит мягко.

— Ты хочешь меня.

Я тяжело сглатываю. Три слова, в которых я только что призналась самой себе. Так просто. Очевидно.

Он продолжает изучать меня. — Ты хочешь меня… и это тебя пугает. — Его глаза слегка сужаются. — Почему?

— Потому что я боюсь кого-то подпускать. — Его брови хмурятся, и я делаю глубокий, беззвучный вдох. Не порти момент. — И у меня… у меня тоже не очень много опыта в таких делах, — признаюсь я.

Выражение лица Лукана смягчается, на губах мелькает улыбка. Он наклоняется вперёд, и рука, не переплетенная с моей, обхватывает мою щеку, невесомым касанием направляя моё лицо вверх. — Мы можем разобраться с этим вместе. Если ты готова.

От этого прикосновения по мне проходит дрожь. От подтекста. От того, что страх вдруг отступает. Мы оба в растерянности. Мы могли бы найти друг друга, найти самих себя друг в друге. В животе зарождается комок чего-то будоражащего.

— Ты уверен? — шепчу я.

— Нет. — Легкая усмешка, которая почему-то звучит даже более обнадеживающе, чем если бы он согласился.

Я не могу сдержать короткий смешок. — Хорошо. Я тоже.

— Я хочу тебя поцеловать, — говорит он так буднично, что я забываю, как дышать. Страх, пронзающий меня, совсем не похож на тот, что я чувствую перед лицом дракона или викария. Это другой страх. Тот, что толкает вперёд, в неизвестность. Лукан всматривается в мои глаза, не замечая, как бешено колотится моё сердце, словно ожидая, что я скажу «нет».

Я не говорю «нет».

И он наклоняется ещё ниже. Мои глаза инстинктивно закрываются, хотя часть меня хочет на него смотреть. Я медленно вдыхаю; моя грудь почти касается его груди. Жар внутри меня столь же сокрушителен, как и тот, что исходит от его тела. Это слишком много и в то же время недостаточно. Достаточно, чтобы затмить солнце.

Лукан медлит, его губы подрагивают так близко от моих, что я чувствую, как наше дыхание смешивается. Само время превращается в нечто туманное. Оно исчезает вместе с остальным миром. Мы стоим у начала и конца — чего? Я пока не знаю.

Словно искра запала в пушке, словно щелчок арбалета или колокольный звон, он рывком преодолевает последнее расстояние. Его губы встречаются с моими. Поначалу робко. Просто касание — едва уловимый контакт, который оказывается гораздо мягче, чем я могла вообразить.

Лукан внезапно отстраняется, и я распахиваю глаза. Он изучает меня, словно ища какой-то знак того, что сделанное им — в порядке вещей. Я отвечаю тем, что вцепляюсь в его жилет, цепляясь за него ради устойчивости, потому что шнуровка моего собственного жилета вдруг стала слишком тесной — так тесно, что голова идет кругом, когда я притягиваю его обратно к себе.

Я хочу большего. Этого было мало, даже на половину не тянуло. Моё тело в огне, а он — искра… Ему придется взять на себя ответственность за этот пожар.

Этот второй поцелуй — неуступчивый и великолепно сумбурный. Мы вкусили нечто запретное и поняли, что умираем от голода. Теперь, когда мы знаем, что это возможно, мы внезапно пытаемся найти все способы, какими наши губы могут слиться воедино. Рты движутся, зубы неловко сталкиваются, но это только подстегивает, а не заставляет меня умирать от смущения. Он на вкус как дым и секреты. Под моими руками — огонь.

Моё сердце молотит, но на этот раз оно не вздрагивает и не замирает. Кожу покалывает, но она не зудит. В голове блаженное спокойствие, все мысли — о нём и только о нём.

Словно моё тело ждало именно этого всё это время. Я отвечаю с пылом, о котором в себе и не подозревала. Двигаясь на инстинктах, которых у меня никогда не было.

Он отпускает мою руку, обхватывая талию так, будто боится, что я исчезну, если он этого не сделает; будто всё это — какой-то дивный лихорадочный сон. Он притягивает нас ещё ближе, словно не может насытиться тем, как мои изгибы прижимаются к его жестким линиям. Другая его рука перемещается с моей щеки на затылок, пальцы запутываются в моих распущенных волосах.

Отдайся мне, — кажется, шепчет каждое его движение.

И всё, что я могу ответить: Да.

Движением губ и нажатием большого пальца на край моей челюсти он заставляет мои губы слегка приоткрыться. Его язык осторожно ищет вход. Я позволяю, и тут же получаю разряд, похожий на удар Эфира, когда он углубляет поцелуй.

Из глубины его горла вырывается рык. Первобытный. Почти дикий. От него мои колени чуть не плавятся, и я благодарна ему за то, как крепко он меня держит. Моя челюсть расслабляется ещё больше. Его язык получает полный доступ, и Лукан целует меня яростно, словно намереваясь поглотить целиком.

Я вцепляюсь в него так же крепко, как он в меня. Моё тело отзывается на каждое прикосновение гусиной кожей и тихими вздохами, которые почти превращаются в стоны. Его руки начинают блуждать — лаская и исследуя каждый изгиб, скрытый плотной кожей, пока наши языки ведут свой танец.

Никогда прежде я не касалась и не была касаема вот так и… Драконы наверху, Источник внизу, это так хорошо. Всё моё тело охвачено пламенем. Я могла бы заниматься этим часами.

Мы ищем друг в друге большего. Всего. Я хочу потерять себя в этом подчинении, в этой сдаче на милость чего бы то ни было. Всю жизнь окружающий мир хотел меня за то, что я могла предложить, но сейчас кажется, что я впервые нужна кому-то за то, кто я есть на самом деле.

Будто он медленно убивает меня, и я никогда не чувствовала себя такой живой.

Затем, так же быстро, как всё началось, поцелуй резко обрывается. Лукан слегка отстраняется, его дыхание тяжелое, а глаза в туманном сиянии бра светятся желанием, которое — я не могу поверить — вызвала я.

— Изола. — Моё имя звучит как стон… нет, как рычание. Оно взывает к той первобытной части меня, которую я никогда прежде не признавала. Глаза Лукана встречаются с моими. — Я хочу тебя поглотить.

Он говорит это всерьез. Каждое слово. Его палец скользит вниз по моему позвоночнику нежной лаской, обещающей нечто прямо противоположное.

— Я готова быть поглощённой тобой. — Я откидываю голову назад, когда он наклоняется, словно не в силах остановиться, чтобы оставить нежные поцелуи вдоль линии моей челюсти и вниз по шее. У меня вырывается судорожный вздох, когда я осознаю, насколько чувствительна там кожа — чувствительнее, чем я когда-либо думала.

— Не говори так. — Он прихватывает мою кожу зубами у самого края ворота жилета. Мой вздох превращается в низкий стон, и я прижимаю его к себе крепче. — Иначе я так и сделаю. С радостью.

Мои глаза зажмуриваются, я прижимаюсь к нему ещё сильнее. Наши бедра сталкиваются, я чувствую каждую великолепную частицу его тела и хочу большего.

Я готова сдаться полностью — сказать ему, чтобы он брал всё и даже больше, и эта мысль одновременно ужасает и приводит в трепет.

Ничто не заставило бы меня отстраниться от этого человека.

Почти ничто.

— Изола Таз и Лукан Дариус. — В голосе прелата борются ужас и отвращение.

Шок заставляет нас разжать руки быстрее, чем осознанный выбор. Я всё ещё наполовину отклонена назад, его лицо — у моей шеи. Мои пальцы так запутались в шнуровке его жилета, что не сразу опадают, когда немеют. Она и трое других инквизиторов маячат в дверном проеме.

Неужели она расскажет моему отцу? Ненавижу то, что этот вопрос вспыхивает в моем мозгу с девчоночьей паникой. Даже если и расскажет — то, что я делаю в делах сердечных или телесных, не его дело. По меркам Вингуарда я взрослая женщина.

Но… если она расскажет викарию… Викарий Дариус считает, что вправе контролировать всё, что касается меня. Что сделает викарий, если узнает? Я содрогаюсь, даже пытаясь это представить.

Мои щеки пылают от чистой ненависти к этой прелатше, испортившей единственный по-настоящему прекрасный момент с тех пор, как я попала в это гнусное место.

Но она не закончила. — Вам обоим нужно пройти с нами для секвестрирования.

— Секвестрирования? — Лукан выпрямляется, его руки всё ещё на моих бедрах. То, как он меня держит, кажется защищающим жестом, и я слегка прижимаюсь к нему.

— Именно так. Сюда. — Она наполовину разворачивается, ожидая, когда мы последуем за ней.

На секунду мы оба не шевелимся. Обмениваемся неуверенными взглядами, словно ища выход из этой ситуации… но выхода нет.

С горящими щеками я отпускаю его, сжимаю кулаки и иду первой. Лукан следует по пятам; он единственный, кто придает мне сил, пока мы спускаемся в недра монастыря.

Мы входим в большой подвал — подозреваю, тот самый, где мы с Сайфой оказались заперты во вторую ночь. Только на этот раз здесь не пахнет неестественным паром зеленого дракона. И на этот раз здесь горит свет.

В подвале пусто, если не считать трех клеток.

Глава 53

Клетки — идеальные кубы высотой в полтора роста Лукана — кажутся почти крошечными в центре этого огромного зала. Пол — голая скала и утрамбованная земля. Стены каменные, полностью лишённые украшений в резком, слишком ярком свете ламп. Входы в три клетки образуют треугольник, но их углы не соприкасаются.

— Внутрь. — Прелат открывает одну из клеток и указывает на неё жестом. Мы обмениваемся взглядами, затем оба подчиняемся. — Только по одному человеку в клетку.

Я иду первой. Лукана запирают в клетку справа от меня. Я замечаю, как она на мгновение колеблется, словно сомневаясь в том, что собирается сделать. Надеюсь, она чувствует вину. Лукан бросает на неё яростный взгляд, разделяя мою ненависть.

Она запирает его дверь и подходит к моей.

— Вы мастерски запираете меня за железными дверями, — шепчу я, глядя на неё снизу вверх.

Прелат игнорирует моё замечание.

— Изола? — голос Сайфы разносится эхом по залу. — Лукан? Что происходит? — Два инквизитора ведут её под локти.

— Живо в клетку. — Прелат указывает на последнюю клетку.

— Что? — Сайфа делает шаг назад. — Почему?

— Вы трое находитесь под подозрением в проклятии дракона. Вы будете секвестрированы до начала следующего испытания.

— До следующего испытания? — Я делаю шаг вперёд, вцепляясь в прутья. — До него ещё несколько дней.

— Нам известно о продолжительности Трибунала. — Прелат бросает на меня испепеляющий взгляд через плечо, вскидывая голову достаточно высоко, чтобы я могла заглянуть под капюшон. На этот раз один её глаз — золотой. Неужели я ошиблась тогда, в Андеркрасте? Игра света? Я определённо была не в своём уме…

— Вы будете нас кормить? Как нам ходить в туалет? — спрашивает Сайфа.

— Вас будут выводить по мере необходимости для решения подобных вопросов. Под присмотром, разумеется, — отвечает прелат.

«По мере необходимости» может случаться нечасто, если они не собираются давать нам много еды или воды. Мои пальцы сильнее сжимают прутья. — Отпустите моих друзей. Мы обе знаем, что подозреваете вы именно меня. — Жаль, я не знаю, за что она меня так ненавидит, но подозреваю, что она просто вроде Циндель и верит, будто я не настоящая Возрождённая Валора.

— Нет. — Она слегка усмехается.

Пока мы препираемся, Сайфу запирают в третьей, последней клетке.

— Охране — остаться. Остальным — на посты, — командует прелат. Она следует за группой из зала вверх по лестнице, тем же путём, каким мы пришли, а не через потайную дверь, которую нашли мы с Сайфой.

Пятеро инквизиторов остаются, занимая позиции вдоль внешней стены. Их фигуры в плащах кажутся резкими силуэтами на фоне бледных стен, ставших почти белыми в слепящем свете ламп.

— Они не могут… Вы не можете просто оставить нас в этих клетках. — Сайфа дрожит как осиновый лист. Как бы мне хотелось дать ей хоть немного еды. Она забивается вглубь своей клетки, ближе к стене, пытаясь привлечь внимание инквизитора. — Это ведь просто какое-то испытание, да? Изола права: мы не прокляты!

— Сайфа, — твердо говорю я.

Она игнорирует меня, её голос становится всё выше. — Если бы мы были прокляты, вы бы это уже увидели. После всех испытаний и того, через что мы здесь прошли… — Она мечется от прута к пруту, словно проверяя каждый на прочность, её движения становятся лихорадочными. Никогда прежде я не видела свою обычно невозмутимую подругу в таком ужасе.

Холодная тревога омывает меня. В жилах Сайфы течёт кровь охотников на драконов. Она предназначена для Милосердия. Она всегда была спокойна под давлением. Если это место смогло сломить её, какие шансы у меня? Мне нужно, чтобы она была моей опорой.

— Сайфа, — повторяю я громче.

— Поговорите с нами! — Её голос переходит в крик, гуляющий эхом по пустому залу. — Мы не животные. Мы не прокляты. Мы такие же люди, как вы. Вы не имеете права так с нами обращаться!

— Сайфа! — Мой окрик звучит как щелчок кнута. Она вздрагивает и переводит на меня широко раскрытые глаза. Я тут же смягчаю выражение лица, теперь, когда она меня слушает. — Всё будет хорошо.

— Но…

— Как ты и сказала, если бы мы были прокляты, это бы уже проявилось. — Мои собственные сомнения почти полностью утихли после заверений родителей и всего, что я вынесла, не поддавшись проклятию. — Будет нелегко, но «трудно» не значит «невозможно». Не бойся трудностей.

Она сглатывает и кивает.

Я подхожу к двери в передней части своей клетки и сажусь. Клетки стоят недостаточно близко, чтобы мы могли дотянуться друг до друга, даже в углах. Но так я хотя бы чуть-чуть ближе к ним.

Лукан принимает негласное приглашение, тоже придвигаясь к решётке своей клетки и садясь. Мы оба выжидательно смотрим на Сайфу. В конце концов она, пусть и неохотно, присоединяется к нам. Я подавляю вздох облегчения. Мой взгляд скользит мимо её плеча к инквизиторам у стены. Никто из них не пошевелился.

Паника не пойдёт ей на пользу. Чем быстрее мы её успокоим, тем лучше. Возможно, если мы будем сохранять самообладание, нас выпустят раньше.

— Лукан, ты знаешь игру «От конца к началу»? — спрашиваю я, зная, что Сайфа её знает.

— Игра в слова, в которую играют дети? — удивляется Лукан.

Я киваю. — Хотите сыграть раунд?

— Прямо сейчас? — Кажется, удивление вытесняет ужас Сайфы.

— Конечно. Времени у нас полно, — говорит Лукан.

Я заставляю себя издать смешок, пытаясь снять напряжение.

Сайфа явно колебалась, но его энтузиазм её заражает. Я бросаю на него тёплый взгляд в знак благодарности. — Какая тема?

— Одежда, — предлагаю я. Это простая тема, легко придумать много слов, и при этом ничто не вернёт нас к теме драконов или нашего нынешнего положения. — Я начну: жилет.

— Ткач, — говорит Лукан, используя последнюю букву моего слова.

— Ткач — это не одежда, — возражает Сайфа.

— Она не говорила «предметы одежды», она сказала «одежда». А значит, это охватывает всё, что с ней связано, — парирует он.

Она закатывает глаза и уступает. — Ладно. Тряпка.

— Тряпка точно не имеет отношения к одежде, — заявляет Лукан.

Сайфа всплескивает руками. — Она сделана из ткани, разве нет?

— Это самая притянутая за уши связь, которую я когда-либо слышал. — Лукан откидывается назад. — Ты просто не можешь придумать слово получше.

— Риза. — Сайфа сужает глаза, глядя на него, и мгновенно становится похожа на саму себя.

— Наушники, — говорю я после недолгого раздумья.

Так мы и идем по кругу, называя слова, начинающиеся на последнюю букву предыдущего, пока один из нас не заходит в тупик — Лукан выбывает первым. Мы с Сайфой продолжаем, пока она не берет надо мной верх, издавая торжествующее: «Ха!»

В следующем раунде тема — «строительные материалы».

В следующем — «предметы из библиотеки».

Это отличный способ убить время. Когда эта игра надоедает, мы переходим к следующей, в которую можно играть на расстоянии. А потом ещё к одной…

В конце концов Сайфа издаёт монументальный зевок. Я не отстаю от неё. Невозможно понять, сколько времени прошло в этом подвале. Лампы горят так же резко, как и в момент нашего прихода. Я бы предположила, что сейчас около полудня? Хотя какая разница.

— Думаю, я посплю, — решает Сайфа.

— Ещё раунд? — спрашивает Лукан меня.

Я качаю головой. — Я тоже, пожалуй, вздремну.

— Но сейчас же середина дня. — Он кажется искренне разочарованным тем, что я не собираюсь бодрствовать и играть с ним дальше.

— Самое время для сна. — Нам нужно беречь силы, а мы провели на ногах всю ночь, и нервы явно не давали нам уснуть. Сомневаюсь, что они позволят нам сидеть здесь и играть в игры днями напролёт. — Нельзя ли приглушить свет? — громко спрашиваю я, чтобы слышали все инквизиторы. Никто не шевелится и не реагирует. — Ну да… я так и думала.

— Кстати, — Сайфа растягивается на полу, всё ещё у передней стенки клетки, — где вы двое были прошлой ночью?

— Я ходила гулять. — Это не ложь, просто не вся правда.

— Я слышал, как она ушла, и когда она не вернулась сразу, я забеспокоился. — Лукан ложится, заложив руки за голову.

Растянувшись перед дверью клетки и положив щеку на бицепс, я смотрю на Лукана, и мысли о прошлой ночи возвращаются ко мне. Без него я бы погибла… Что же на самом деле произошло, когда я упала? Пытаюсь вспомнить, но всё — либо туманное марево, либо полная пустота в памяти. Выделяются лишь два ощущения:

Первое и самое главное — чувство его рук, обхватывающих меня. Он вцепился в меня так, будто на кону были обе наши жизни.

Второе — странный ветер и что-то, почти похожее на дым, застилающий ночь.

Я напрягаю память, пытаясь вспомнить детали. Когда это не удаётся, я представляю, как Лукан видит, что я выхожу на карниз, пугается и бежит в комнату этажом ниже. Представляю, как он выбивает окно, окружённый золотой аурой. Затем он ловит меня, и моё тело складывается пополам. Как удачно он выбрал время… Я зеваю. Был ветер, когда он затаскивал меня внутрь через согнутую решётку и разбитое стекло. Логично ли всё это? Да и неважно. Я в безопасности, и он меня спас. Что может быть важнее этого? Я слишком устала, чтобы много думать об этом, особенно когда мысли о последовавшем за этим так сладостно отвлекают.

Ощущение безопасности в его руках уносит меня в лёгкий сон без сновидений.

Проснувшись, я несколько раз моргаю, не веря, что мне удалось открыть глаза. В зале так же темно, как если бы они были закрыты. Нет. Темнее. Если бы мои глаза были закрыты, я бы видела слабый отсвет резкого света ламп сквозь веки. Но здесь — ничего.

Они вырубили свет.

— Сайфа. Лукан. — Не знаю, почему я шепчу их имена. Я не могу до них добраться. И инквизиторы всё равно поймут, что мы проснулись.

Я встаю, слыша движение в их клетках, но ответа нет.

И тут я осознаю:

Я не одна. В клетке со мной кто-то есть.

Глава 54

У паники металлический привкус.

После первого шока от заточения прутья решётки обрели новый смысл: безопасность. Подсознательно я считала, что они удерживают инквизиторов снаружи.

Как они пробрались внутрь? Я всё время была у двери. Или у клетки есть задний ход? Мне и в голову не пришло проверить все стыки. Я была так сосредоточена на прелате, а потом на друзьях, что почти не смотрела назад.

Движение приближается. Легкие шаги по утрамбованной земле. Чьё-то поверхностное дыхание.

— Сайфа, Лукан, — говорю я громче. «Проснитесь!» — хочется закричать мне. Но я не хочу давать понять человеку за спиной, что я знаю о его присутствии. Говоря, я чуть сильнее сгибаю колени, готовясь к прыжку. — Вы встали?

— Что?.. — сонно бормочет Сайфа.

Слышу возню в клетке Лукана. Надеюсь, это он.

Стоит мне открыть рот, чтобы снова позвать их, как справа следует резкий тычок в область поясницы и бока. Слышу глухое кряхтение — мужчина вкладывает в удар весь свой вес.

Я уворачиваюсь на инстинктах и описываю рукой дугу, сбивая удар с курса. Он лишь безвредно задевает меня. Пользуясь инерцией, я разворачиваюсь и вкладываю кулак прямо в чью-то челюсть. Он издаёт звук, полный удивления и боли. Я не останавливаюсь.

Другой рукой я бью снизу вверх, метя туда, где должен быть подбородок. Попадаю в пустоту. Движение сбоку. На этот раз он наносит точный удар прямо в живот. Боль расцветает жаркая и острая, расходясь до самых кончиков пальцев рук и ног. Я хриплю, отлетая на прутья. Хватаюсь за холодный металл, рычу и бью наотмашь ногой. Чувствую приятное сопротивление и толкаю изо всех сил, отшвыривая его прежде, чем он успеет нанести следующий удар.

Из других клеток доносятся звуки борьбы, но я не имею права отвлекаться. Сейчас я ничего не могу сделать для Сайфы или Лукана. Нужно сосредоточиться.

Дуновение воздуха предупреждает меня о ком-то за спиной — по ту сторону решётки. Меня тыкают чем-то острым, и я вскрикиваю от боли, качнувшись вперёд. Кто-то там, снаружи, понукает меня, как животное. Человек в клетке наносит удар, от которого я отлетаю в сторону.

Перед глазами вспыхивают искры, даже сквозь сомкнутые веки. Меня избивают точными, быстрыми ударами, за которыми я не поспеваю. Единственный раз, когда мне удалось дать отпор, был в самом начале благодаря эффекту неожиданности — он не ждал, что я вообще его почую. Проклятье… неужели тот факт, что я его услышала, используют против меня, чтобы доказать, что я проклята?

Этот вопрос преследует меня, когда колени врезаются в утрамбованную землю. Очередной удар впечатывает меня в пол. Должно быть, у него есть сигил, который чувствует моё местоположение.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не зачерпнуть пламя Эфиросвета. Захотел бы этого викарий? Или мне стоит держать это в секрете? Не обернётся ли это против меня? Последняя мысль заставляет меня скрывать свою силу. Риск не оправдан ни для кого из нас.

Звуки борьбы Сайфы и Лукана и их окончательного избиения сливаются с моими собственными. Становится трудно разобрать, кто и что терпит — где заканчиваются крики моей агонии и начинаются их.

Всё прекращается разом. Мы остаёмся скулить в своих клетках. Брошенные во тьму.

…

Свет не включают, кажется, целую вечность, хотя я знаю, что прошло не больше дня или двух. Я понимаю, что время идёт, только потому, что — как и было обещано — нас по одному выводят для физиологических нужд. У прелата в руках фонарь; один инквизитор подходит к клетке, по бокам — другие, с арбалетами наготове.

В тусклом свете я не вижу Сайфу и Лукана чётко. Прутья отбрасывают на них и на пол зловещие тени. Когда нас выводят из клеток, мы не разговариваем. Думаю, мы все боимся того, что они могут сделать, дай мы им хоть малейший повод.

Чернильные кляксы крови пятнают пол — доказательство того, что они с нами сотворили. И продолжают творить… И всё это во имя «проверки наших пределов, дабы убедиться, что мы не прокляты».

Прелат меня ненавидит. Это мой единственный вывод.

…

Сегодня они пустили ток по клеткам с помощью сигилов и поставили еду прямо за прутьями.

…

Время окончательно запуталось в поглощающей тьме зала и бесконечной череде пыток. Умирал ли кто-нибудь раньше от того, что слишком долго не видел света?

Теперь мы почти всегда молчим. После первого избиения мы пытались переговариваться, чтобы поддержать дух, но это стало слишком тяжело. Стоило нам заговорить, как всё становилось только хуже.

Я так давно не слышала их голосов, что гадаю — здесь ли они вообще.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю; разум уносит меня в прошлое. Мы с Сайфой сидим на её крыльце в сумерках, зная, что скоро нас позовут домой. Ночь Звездогляда — одна из немногих ночей в году, когда люди решаются рискнуть и выйти под взор драконов… просто чтобы увидеть сияющие звезды. Я пытаюсь вдохнуть этот момент целиком — свежий, колючий воздух, запах жаркого, аромат печёной тыквы, которая медленно томится в печи. Цельная картина из запахов.

А затем… аромат становится едким.

То, что когда-то было прекрасным, начинает плавиться передо мной, как перегретый воск. Цвета расплываются, ударяя по чувствам. Что-то копошится у меня на языке, и я бросаюсь это выплюнуть. На пол падает длинная многоножка. Я кашляю, и клянусь, за ней следует другое длинное насекомое.

Я вскрикиваю, но в мгновение ока они исчезают — их никогда не было на самом деле.

Запах паров зелёного дракона подкрался к нам так медленно, что никто не заметил, пока не стало слишком, слишком поздно.

…

Мы тонем в неумолимых видениях.

И я узнаю кое-что новое.

Есть предел тому, сколько раз ты можешь смотреть, как вороны выклевывают глаза твоим любимым, или чувствовать жар драконьего дыхания, превращающего тебя в обугленную оболочку, прежде чем ты перестанешь кричать.

…

Я просыпаюсь от содрогающихся вдохов и тихого плача, доносящегося из клетки Сайфы. В комнате по-прежнему нет ни лучика света. Я перекатываюсь на бок, глядя туда, где, как я знаю, находится она.

Будь то страх или истощение, я не окликаю её сразу. И мгновенно ненавижу себя за это. Я не могу позволить им победить — позволить им забрать меня у людей, которые значат для меня больше всего. Не могу позволить им взять моё сердце и душу и раздавить их кулаками и бесконечным натиском.

— Сайфа. — Мой голос больше похож на хрип, слабый и тонкий. Я сама на себя не похожа. Пытаюсь откашляться. Качеству голоса это помогает мало, но я выкрикиваю громче: — Сайфа!

Всхлипы затихают. — Изола?

— Да. Я здесь. — Каждую секунду мечтаю быть ближе, иметь возможность сжать руку подруги.

— Откуда мне знать, что это ты?

Сердце щемит от этого вопроса; я слишком хорошо понимаю, откуда он взялся. Знаю, как её истязали галлюцинации. Часть меня даже сомневается в том, что этот момент в вечной тьме реален. — Это я.

— Откуда мне знать? — повторяет она, уже более лихорадочно.

— Даже… Даже если это не я. Даже если всё это нереально. Значит, во мне есть часть тебя, которая пытается помочь. В твоём разуме живет Изола, которая пытается тебя защитить.

Она издаёт стон, переходящий в хныканье, а затем в приглушённые рыдания. — Я больше не могу.

— Можешь, — настаиваю я. — Ты не позволишь им победить. Потому что тебя пригласят в Милосердие, вместе со мной, и мы будем вдвоем патрулировать Стену.

— Мы все пойдём вместе, — вступает Лукан. Его голос стал гравийным от криков. — Мы покажем им, что мы не драконы. Мы — те, кого драконы должны бояться.

Я просовываю руку сквозь прутья клетки, хотя знаю, что они слишком далеко, чтобы дотронуться. Я представляю, как они тянутся ко мне в ответ. Я не слышала их движений, но внутренним взором вижу, как их пальцы замирают в дюйме от моих.

— Так холодно, — шепчет Сайфа. В её голосе больше нет страха. Только усталость. Почему-то это хуже любого другого варианта.

Её тело впадает в шок. Или её разум отступает от реальности. В любом случае… я не могу позволить ей уйти.

— Думай о Стене, Сайфа. Думай о том, как мы с тобой идем по бастионам, — приказываю я.

— Там тепло? — вопрос звучит так крошечно.

— Уверена, что да. Это самое высокое место в Вингуарде, там никогда не бывает тени.

— Звучит… хорошо…

Мне кажется, я слышу, как её зубы стучат между словами. — Это будет лишь одно из множества дел, которые мы сделаем вместе. Так что ты должна выдержать, хорошо?

Ответа нет.

— Сайфа?

Долгая пауза, во время которой я задерживаю дыхание. Наконец: — Да?

— Обещай мне, что выдержишь?

— Ты всё ещё со мной? — спрашивает она.

— Всегда, — отвечаю я.

— Ты всегда будешь со мной?

— Я никогда не покину тебя, — клянусь я.

— Тогда обещаю.

…

Наконец-то появляется свет. Из того, что казалось бесконечной ночью, мы переходим в резкий, слепящий, неумолимый свет. Он высвечивает наши избитые тела, запятнанный пол клеток и инквизиторов, выстроившихся вдоль стен точно так же, как и в тот миг, когда огни погасли.

Всё это кажется лишь дурным сном.

Входит прелат, её капюшон нависает низко, скрывая лицо. Я узнаю её по походке. Я уже никогда ничего о ней не забуду.

Её, как обычно, сопровождают двое других инквизиторов. Интересно, боится ли она, что мы набросимся на неё, стоит ей отпереть клетки? Будь я на её месте, я бы опасалась.

Я стою в центре своей темницы и молчу, впиваясь взглядом в то место, где, по моим прикидкам, должны быть её глаза в тени плаща. Она даже не поднимает головы и не вскидывает подбородок, когда поворачивает ключ и открывает мою дверь. Интересно, боится ли она встретиться со мной взглядом? Драконье пламя… надеюсь, что так.

Затем она идёт отпирать клетку Лукана. Следом — Сайфы. Мы не шевелимся.

— Жилой корпус снова открыт, — произносит она просто. — Записи подтверждают, что никто из вас не поддался проклятию. — В её тоне снова слышится разочарование. — Вечером в трапезной будет еда, на ночь вы можете вернуться в свои комнаты. — Она указывает на далёкую лестницу. — Завтра утром состоится финальное испытание, поэтому советую вам набраться сил.

Никто из нас не двигается сразу. Это похоже на очередную ловушку.

Я первой делаю шаг вперёд. Я выхожу из клетки, и никто из инквизиторов не преграждает мне путь.

— Сайфа, Лукан, идёмте.

Мы втроем выходим вместе.

Всё это время я обвожу взглядом инквизиторов. Может, в этом месте есть нечто большее, чем попытки вытянуть из нас проклятие. Может, это место — горнило, в котором проверяют нашу закалку. Смотрят, кто выстоит под этим жаром, а кто сломается. После ям разделки, издевательств викария, Источника, судилища… я уже не та девчонка, что вошла сюда. Я — нечто большее.

Нечто куда более страшное.

В конце концов, чтобы убивать монстров, нужны другие монстры. И именно в него они меня превратили.

Глава 55

Мы спим в комнате Сайфы втроём, как и прежде. Отчасти по привычке, отчасти потому, что, как мне кажется, никто из нас не вынесет одиночества. Сайфа занимает свою кровать, свернувшись в клубок. Я устраиваюсь на матрасе на полу.

Лукан сворачивается позади меня, мы соприкасаемся спинами. Рука Сайфы свисает с края кровати, и я сжимаю её подрагивающие пальцы. Именно так я понимаю, когда она уходит.

Дверь уборной в конце коридора как раз закрывается, когда я выхожу из комнаты. Я иду следом за ней.

Положив руку на дверь, я замираю, услышав звук её рвотных позывов. Сначала я хочу оставить её одну. Но потом передумываю.

Я толкаю дверь. Сайфа вцепилась в край унитаза, её костяшки побелели. Тело содрогается. Она сглатывает рыдания так же, как сглатывает желчь; большая часть её ужина уже вышла наружу.

В тот миг, когда мои ладони ложатся ей на плечи, она вздрагивает и оборачивается, почти заваливаясь назад и замахиваясь для удара. Я без труда перехватываю её запястья. Наши взгляды встречаются.

— Это я, — говорю я.

— Правда?

— Это я, — повторяю я твёрже, чем прежде.

— Откуда мне знать? — Вопрос такой же слабый и крошечный, как и она сама сейчас.

— Это реально. — Я притягиваю её к себе и обнимаю, зарываясь пальцами в её волосы. Сжимаю её так, как хотела все те ночи, пока мы были в разлуке. Пока нас пытали. — Теперь ты в безопасности.

В ответ она горько усмехается и обнимает меня. — Ты же знаешь, что это не так. Они владеют этим местом. Они здесь хозяева. И они могут делать с нами всё, что захотят.

Она права. Мне нужно было попасть сюда, чтобы это увидеть, несмотря на все предупреждения матери. В Вингуарде прощается, оправдывается или разрешается буквально всё — если заявить, что это учение Крида, защита города или действие против драконов. Они творят с нами зверства и учат нас, что это нормально. Велят смотреть в другую сторону, потому что власть имущие «всё контролируют».

Мама, ты была права с самого начала… — Всё не должно быть так, — шепчу я. Моя сильная, невозмутимая подруга теперь дрожит как осиновый лист. Её кожа влажная и холодная. — Я это исправлю.

— С-слишком всё сломано… Кое-что уже не исправить.

Не знаю, об одном ли и том же мы говорим. Я — о мире… но мне кажется, она — о самой себе.

— Давай приведём тебя в порядок и вернёмся в постель. Завтра последнее испытание, тебе нужно поспать. — Я уверена, что она начнёт возражать, но она меня удивляет и молчит.

Я помогаю ей подняться и набираю ванну. Благодаря термальным источникам горячая вода в Вингуарде — обычное дело, но после дней в клетках это кажется роскошью. Я жду снаружи, пока она моется. Затем провожаю её обратно в комнату.

Лукан не просыпается. А если и просыпается, то даёт Сайфе возможность сохранить приватность. Я помогаю подруге лечь, натягиваю одеяло до самого подбородка и глажу её по волосам.

— Знаешь, не обязательно укладывать меня, как ребёнка. — И всё же, пока она это говорит, её веки тяжелеют.

— Я забочусь о тебе как подруга, а не как о ребёнке. — Я делаю всё то, чего мне так не хватало каждую ночь в детстве, когда кожа зудела, а я боялась, что проклятие пожирает моё тело. Сейчас я этого не боюсь. Пожалуй, это единственный хороший итог Трибунала.

— Я чувствую себя такой слабой и никчёмной. — Она смеётся. Это пустой, надтреснутый звук, полный ненависти к себе и презрения. — Я думала, здесь будет легко. Ну, может, не «легко», но что не будет настолько тяжело — по крайней мере, для меня.

Я сажусь на край её кровати, пытаясь подобрать правильные слова. Кажется, что бы я ни сказала, я всегда буду оглядываться на этот момент и жалеть, что не сказала чего-то большего. Другого. Лучшего.

— Ты права; это тяжелее, чем мы думали. — Я выделяю «мы», чтобы она не чувствовала себя одинокой. — Но подумай, насколько сильнее мы станем, когда выйдем отсюда. Мы уже столкнулись с драконом лицом к лицу. Рыцари Милосердия обычно добиваются такого только к концу первого года обучения. Давай сломаемся здесь, чтобы не сломаться там.

— Если мы туда доберёмся.

— Сайфа…

— Я подслушала их, — перебивает она, и её глаза распахиваются. Холодный огонь её взгляда заставляет меня осечься. Она говорит едва слышно, почти шепотом, который едва перекрывает тихое сопение Лукана. — Инквизиторы… когда они водили меня мыться, я услышала их разговор. Они думали, я не слушаю. Они сказали, что нас отсеяли, потому что твой отец что-то сделал с сенсором, и им удалось выяснить: один из нас проклят.

У меня кровь стынет в жилах. Мой отец не сделал бы такого, если бы его не заставили. От мысли о том, что Крид мог сделать или сказать ему, чтобы он подставил меня и моих друзей под подозрение, мне хочется выйти в главный атриум и потребовать ответов.

Должен быть план. Я доверяю родителям. В этом есть какой-то смысл.

— Мой отец всегда говорил: изобретение стоит ровно столько, сколько стоит артифактор, создавший его, или материалы, из которых оно сделано. А он далеко не идеален. — Я ловлю её взгляд. — Будь у них идеальное решение — надёжный тест, чтобы вычислить проклятого, — им не пришлось бы так сильно нас мучить. Трибунала бы вообще не существовало. Они бы просто знали, кто это, совершили бы Милосердие — и дело с концом. Какую бы систему они ни использовали, она не идеальна и не защищена от ошибок.

Сайфа отводит глаза, избегая моего взгляда. Она обхватывает себя руками, вздрагивает, а затем качает головой.

— Это я. — Её слова такие же тихие и крошечные, как те, что я всегда говорила самой себе. Как тайная исповедь. Нет… скорее как смертный приговор.

— Не смей так говорить. — Я хватаю её за обе руки.

Она смотрит на меня с чистым ужасом и шепчет: — Но я чувствую это… оно движется под моей кожей. Сотрясает мои кости. Воюет внутри меня. Оно разорвёт меня на части когтями и зубами, Изола.

Я мгновенно переношусь на пол ям разделки, где викарий пропускал через меня магию. То самое чувство чего-то… чего-то прямо под кожей, пытающегося вырваться наружу.

— Мы прошли через все круги ада там, внизу. Всё, что они делали, имело одну цель — сломить нас. Но мы всё ещё здесь. Мы сильнее их. Ты сильнее.

— А если нет? — Её голос крошечный, дрожащий от того глубинного страха, который мы обе чувствуем.

Я сжимаю её ладони так крепко, что костяшки белеют. — Если тебе суждено разбиться — разбивайся. Но потом подбери один из этих острых, зазубренных осколков того, чем ты была раньше, и засунь его им так глубоко в глотки, чтобы они больше не нашли в себе голоса усомниться в тебе.

Она смотрит на меня так, будто никогда прежде не видела. — Ты будешь творить великие дела в Милосердии.

— Мы будем, — снова настаиваю я. Слабая улыбка трогает уголки её губ, и она кивает. Это лучшее, чего я могу от неё добиться, и я это знаю. — А теперь спи.

— Я попробую.

Я не выпускаю её пальцев. Я просто ложусь рядом и сжимаю их до конца ночи.

Как бы я ни понимала, что нужно использовать это время для сна, я не могу подавить чувство вины: в этом году пытки стали в разы жестче из-за меня.

Из-за того, что викарий солгал инквизиторам, чтобы оправдать эти жестокие испытания.

Что, если здесь вообще нет проклятых драконом, и всё это ложь? Рождается иная теория. Он сам об этом сказал, заставив моего отца нацелить на меня сенсор, чтобы оправдать давление. Чтобы заставить меня зачерпнуть Эфиросвет без сигила.

Неужели пытка в клетках была настолько хуже только потому, что я отказалась? Было ли всё это тестом, чтобы увидеть, на что я способна? Если так, то моя подруга ломается из-за моего упрямства. Я пыталась не допустить усиления пыток, но что, если своим сопротивлением я убедила их бить нас ещё сильнее? Отец велел мне дать викарию то, что он хочет, но как мне понять, что это, если я едва знаю правила его игры?

Я вздрагиваю. Каждое испытание становилось только хуже — и осталось последнее. Викарий не остановится ни перед чем, чтобы сломить во мне всё, что только можно, пока у меня не останется воли к сопротивлению, когда он наконец придёт за моей силой.

И если это следующее испытание уничтожит нас всех, это будет полностью моя вина.

Глава 56

Рано утром, после тихого завтрака, инквизиторы ведут нас по верхним мостам Андеркраста к нашему последнему испытанию. Между рёбер поселилась холодная ярость. Если сокрытие силы привело к тому, что моих друзей пытали ещё сильнее, то сегодня я этого не допущу. Я сделаю всё, что потребуется, чтобы пройти через это живой и защитить их.

С меня хватит сдержанности.

Мы выживем, и тогда наконец-то будем свободны от Трибунала. Я смогу нормально поесть, смогу спать, не открывая один глаз, и, возможно… возможно, разберусь в том, что происходит между мной и Луканом.

Если он всё ещё этого хочет.

Вместо того чтобы смотреть на дорогу, я гляжу сквозь перила на город, встроенный в сталактиты, и грежу обо всём, что собираюсь сделать. Вот почему я замечаю процессию раньше, чем слышу её. Я останавливаюсь первой; остальная группа замедляет ход под низкий, мрачный звук.

На балконе стоит курат со странным инструментом. Я никогда не видела таких вне витрин. Горн по форме напоминает воронку — как сам Андеркраст. Я знаю, что внутри инструмента, у мундштука, закреплена крошечная косточка из основания черепа дракона; когда в горн дуют, он издаёт почти зловещий гул.

В Вингуарде его используют только для одного: почтить память мертвых.

Лукан останавливается справа от меня, вглядываясь вниз. — Как думаешь, кто это?

Процессия показывается из-за угла, пересекая один из мостов под нами, соединяющий сталактиты. Дымка Источника, залегающая глубоко внизу, колышется вокруг них.

Там, на одном уровне с террасными фермами, тела предают земле. Компостируют, перемешивают и вспахивают, чтобы их питательные вещества вернулись почве, а их сущность — Источнику; чтобы они помогали поддерживать жизнь во всём Вингуарде долгие годы. Мы все — часть одной земли, одного потока Эфиросвета, потока, из которого мы черпаем и который в конечном итоге восполняем.

— Кто-то важный. — «Поющие кости» звучат не для каждого. Это, в сочетании с длиной процессии, уходящей вглубь Андеркраста, убеждает меня окончательно. Я перевешиваюсь через перила, чтобы рассмотреть получше.

Дымка Источника расходится, и я вижу изысканную вышивку на церемониальных облачениях ярких цветов — результат использования редких красителей, которые, говорят, когда-то привозили из далеких земель. Глубокий, цвета драконьей крови матовый пурпур мантий куратов перемежается с другим убранством.

У меня перехватывает дыхание. Я сильнее вцепляюсь в перила и наклоняюсь ещё ниже, почти сложившись пополам, словно это поможет разглядеть детали. Этого не может быть…

Я подмечаю каждую деталь на вымпелах тех, кто идёт за куратами: арбалет в обрамлении веера драконьих когтей — герб Гильдии артифакторов. Свита носит мантии, которые я видела только на старших куратах. Поверх савана, укрывающего тело на носилках, наброшены перевязи — их носят только высшие чины Крида. Перевязи, которые я в последний раз видела висящими в шкафу моего отца.

— Не может быть. — Удивительно, что я вообще нашла в себе силы говорить. Шок не лишил меня дара речи окончательно.

— Что? — Сайфа останавливается слева от меня. Она прищуривается и видит то же, что и я. — Нет. Не может… Нет.

Мои руки дрожат на перилах, костяшки побелели. Всё, что я вижу — это тело. Перевязи.

Был только один старший курат, принадлежавший к Гильдии артифакторов. Мои глаза меня не обманывают.

— Продолжаем движение, — командует один из инквизиторов, подходя к нам с почти агрессивным намерением. Мы не единственные суппликанты, кто остановился, но я уверена: нас накажут суровее всех.

Но я не двигаюсь. Я даже не смотрю на него, когда требую ответа: — Кто умер?

Он игнорирует меня. — Продолжаем. Движение. Живо.

— Кто умер? — повторяю я с пугающим спокойствием. То раздирающее, выворачивающее, каменеющее чувство в животе, что охватило меня при выходе из подвала, возвращается в полную силу.

— Я сказал…

Во мне что-то обрывается. Я двигаюсь быстрее, чем инквизитор успевает среагировать — так быстро, как викарий годами тренировал меня. Инквизитор явно этого не ожидал. Я сокращаю дистанцию, одной рукой расстегиваю кобуру его серебряного кинжала и выхватываю его плавным движением. Другой рукой я хватаю его за подбородок и вскидываю его лицо вверх. Как раз в тот момент, когда его мышцы напрягаются и он собирается нанести ответный удар, я плотнее прижимаю бритвенно-острый клинок к его горлу, и он замирает.

— Этим клинком клянусь, от этого вздоха и до последнего: все достойные познают благодать Милосердия, даже если оно падет на меня, — шепчу я, произнося слова присяги Рыцаря Милосердия — то, что Крид вдалбливал в меня годами. Само произнесение этих слов тем, кто не является рыцарем, равносильно измене. Но пусть он только попробует усомниться в том, что я достойна этой клятвы. Пусть все они попробуют.

Широко раскрытые глаза мужчины прикованы только к ножу, пока на фоне резонирует зловещий гул горна из драконьей кости.

— ГОВОРИ. КТО. УМЕР. — Боковым зрением я вижу, как к нам направляются другие инквизиторы, но моя хватка не слабеет. Внимание не рассеивается.

— Старший курат Кассин Таз.

Всё останавливается. Моё сердце, моё дыхание, мир вокруг. На мгновение мне кажется, что всё это — плод моего воображения. Последствие паров зелёного дракона или результат слишком частых ударов по голове в той клетке. Но затем горн снова издаёт свой низкий звук из похоронной процессии внизу — похоронной процессии моего отца — и реальность бьёт меня с силой, на которую не способен ни один инквизитор. Вроде того, чья жизнь сейчас в моих руках.

Убей его. Сделай это. Покончи со всем.

Во мне никогда не было ни капли жестокости. Я никогда не находила радости в смерти или разрушении. Я всегда хотела только помогать — что бы это ни значило. Я не находила удовольствия даже в убийстве драконов, терзающих мой город. Но сейчас? Я — чистая жажда крови.

Они растерзали мою семью.

Они украли моё детство и сделали меня своей спасительницей.

Они позорили, обвиняли и травили мою мать.

Они избивали меня и моих друзей.

А теперь они убили моего отца. Я знаю это так же твёрдо, как осознаю саму себя.

Что у меня осталось? Что у меня есть, если не ненависть и отвращение? Я могла бы испепелить этот мир до основания, и историки назвали бы это «правосудием».

Нож неподвижен. Стойка уверенная.

Кончики пальцев Лукана легко ложатся на тыльную сторону моей ладони, и я перевожу взгляд на него. Он просто качает головой. Сайфа стоит в двух шагах позади, прикрыв рот руками в ужасе. Она даже не смеет подойти ко мне.

Медленно я опускаю клинок. Намеренно точными движениями я возвращаю его в ножны на бедре мужчины и даже снова застёгиваю фиксатор. Всё это время наши взгляды не расходятся; он смотрит на меня настороженно, словно я до сих пор держу нож у его горла.

Тебе стоит бояться.

— Другие инквизиторы уже близко, — шепчу я. — Скажи им, что всё в порядке, и я промолчу о том, как ты позволил суппликанту отобрать твой кинжал.

Мужчина смотрит на меня, насупившись. В его глазах кипит ненависть. Я принимаю её, я приветствую её. «Брось мне вызов», — говорю я без слов.

Он отворачивается, бормоча подбежавшим инквизиторам, что всё в норме. Остальные суппликанты глядят на меня с опаской, держась в паре шагов.

Вместо того чтобы успокоить их, я выпрямляю спину и продолжаю идти как ни в чём не бывало.

Снова моё тело кажется чужим. Оно движется, но движения эти бездумны. Всё то время, что мы идём, я смотрю вниз, в туманную бездну города, но процессия отца исчезла.

Отца больше нет.

Я хочу кричать, но не нахожу звука. Хочу рыдать, но нет слёз. Есть только задача впереди и — впервые в жизни — истинная ненависть к тому, во что превратился этот город. К тому, кем он меня сделал.

— Изола… — начинает Сайфа.

— Я в порядке. — Я бросаю на неё резкий взгляд. — Давай сосредоточимся на том, чтобы пережить этот день.

— Тебе не обязательно быть…

Я хватаю её за запястье и притягиваю к себе. То, что я говорю дальше, звучит жестоко, но я не нахожу в себе сил смягчить слова. — Сегодня вечером, в Шпиле Милосердия, ты сможешь держать мне волосы, пока я буду рыдать до рвоты. Но я не дам ни одному из них возможности наслаждаться моей болью ни секундой дольше. Им нужна их великая истребительница, Валора? Я покажу им Валору.

Лукан косится на меня, когда я отстраняюсь. Я жду, что он скажет, как грубо я с ней обошлась, но он молчит. Сайфа едва заметно кивает и смотрит вперёд. Я замечаю дрожь, пробегающую по её спине.

Мне следовало бы извиниться, но я не могу. Сейчас я не могу позволить себе быть нежной. Даже с ней. Если я это сделаю — я рассыплюсь на куски, а такой роскоши у меня нет. Я обязана пройти это испытание. Не только ради себя, но и ради отца.

Глава 57

Всех суппликантов ведут вверх по лестнице и выплёскивают на массивную арену. Я никогда здесь не была, но, полагаю, это тренировочная площадка для Рыцарей Милосердия.

Арена утоплена в землю и окружена высокой стеной. По меньшей мере две сотни человек расположились на трибунах, нависающих над левой и правой сторонами длинного прямоугольника. Море безликих теней, отсечённых резким светом прожекторов сверху. В дальнем конце — балкон, где восседают викарий и старшие кураты.

Кресло отца пустует.

Его действительно больше нет…

И я чувствую… онемение. Я должна плакать, верно? Может, со мной всё-таки что-то не так. Мои щёки сухи. В груди пустота. Впервые в жизни я даже не чувствую биения своего сердца.

Его нет…

Единственное, что удерживает меня на ногах — заставляет двигаться вперёд, — это знание: вот оно. Это последнее испытание, и всё закончится. Я вступлю в Милосердие, и там смогу раскрыть правду о смерти отца и найти зацепки, где могла скрыться мама. Я буду сражаться изнутри.

Я кошусь на Сайфу и Лукана, и грудь сдавливает тот же укол вины, что я чувствовала прошлой ночью. Я сдерживалась, и они пострадали из-за этого. Сегодня я не совершу той же ошибки. Я снова перевожу взгляд вперёд, полная решимости. Играй в игру викария — и мы все выживем.

— Добро пожаловать, суппликанты, в финальный день вашего Трибунала, — грохочет голос викария. — Последние три недели заставили вас расти и учиться. Вы выходите отсюда более сильными — более готовыми жить и жертвовать собой ради Вингуарда. И с уверенностью в том, что вы не несёте в себе проклятие дракона.

— Сегодняшний тест станет не только последним часом проверки на то, что из вашего тела невозможно вырвать проклятие, но и демонстрацией для различных гильдий и мастеров нашего города. — Он делает паузу, указывая на людей, собравшихся на трибунах. — После этого испытания вы пройдёте Золочение и получите от них приглашения. Станете ли вы учиться у мастера-ремесленника? Вступите ли в одну из гильдий нашего города? Это отчасти решится тем, чьё внимание вы привлечёте своим выступлением сегодня. Но, по какому бы пути вы ни пошли, вы присоединитесь к Вингуарду как полноправные граждане и продуктивные члены нашего общества, чтобы и дальше вносить вклад в величие Вингуарда.

«Какое ещё величие?» — эта мысль ожогом проносится в голове. Никто из стоящих передо мной не велик. Все они трепещут перед викарием Дариусом, будто он может их спасти. А викарий трепещет перед драконами. Я бы не понадобилась ему, если бы это было не так.

Викарий продолжает: — Для этого теста мы подготовили три испытания. Вам даётся один час, чтобы пройти столько испытаний, сколько сможете. Вы можете проходить любое из них любое количество раз, так как они будут меняться по мере прохождения.

— За каждое пройденное испытание вы получите жетон. Имея на руках три жетона, вы сможете в одиночку пройти через двери внизу, вновь вступив в Вингуард полноправными гражданами. — Он указывает под свой балкон, где виднеется дверь с тремя прорезями. Два инквизитора стоят по бокам, словно стражи. — Хотя те, кому удастся собрать три жетона за час, будут оценены выше, дело не только в скорости, но и в методологии, которую вы используете. То, как вы решите каждую задачу, подскажет гильдиям и ремесленникам, для какой работы вы подходите лучше всего.

Пока он говорит, я цементирую своё внимание на настоящем и оцениваю стадион. На арене расположены три станции.

Первая — отвесная скала грубой обрубки, почти такая же высокая, как стены арены. С её вершины тянутся канаты, закреплённые у основания. У подножия скалы стоит стол с набором шестерней артифактора, инструментами и прочими припасами.

Вторая станция заставлена полками с серебристыми коробками, покрытыми пятнами краски — отсюда мне не разобрать деталей.

Третья станция утоплена в пол арены — подземный ринг, заполненный тонкими колоннами разного размера, торчащими из туманной дымки. Какова их цель и в чём заключается испытание — понять невозможно.

А затем — те самые двери с тремя прорезями. Три жетона — это всё, что отделяет нас от конца Трибунала. Я уже чувствую вкус домашней еды Каллона, ощущаю мягкость шкуры, которую подарил мне отец. Я брошу вызов мировому порядку — но только после горячего ужина и нормального сна.

Последний рывок, Изола. Ты почти у цели.

— И напоследок: тем суппликантам, которые не успеют добыть три жетона за час, будет предложено одно финальное испытание, чтобы открыть двери. — Разумеется, здесь есть подвох. — Желаю вам всем удачи. Ваше время пошло.

Как только он заканчивает, сверху, среди огней, опускаются огромные часы. С гулким ударом стрелка щелкает на одно деление вперёд. После этого раздаётся мерный стук — каждый раз, когда шестерни проворачиваются, отсчитывая очередную секунду.

— Разделимся? — предлагаю я Сайфе и Лукану. — Каждый из нас освоит по одному испытанию, соберёт три жетона и поделится. Викарий сказал, что их можно проходить несколько раз, и ни слова о том, что жетонами нельзя делиться. А никто из нас не в том состоянии, чтобы проходить четвёртое испытание, если мы не успеем собрать жетоны вовремя.

— Ты уверена, что сможешь… — начинает Сайфа. Я уже знаю, на что она намекает, ещё до того, как она заканчивает вопрос.

Я делаю шаг ближе к ней, понижая голос до шепота. — Мой отец мертв, и слезами его не вернуть. Его убили.

— Что? Откуда ты это знаешь? — Сайфа затаила дыхание.

— Не могу объяснить, но знаю. — Рука викария здесь замешана, я просто это чувствую. Особенно после того последнего разговора с отцом. — И что бы ни случилось, я не докопаюсь до истины, пока у меня на плечах не будет плаща, окрашенного драконьей кровью. Так что я сделаю это, и я буду лучше всех остальных.

Она кивает, но ничего не говорит.

— Какое испытание возьмёшь? — спрашивает Лукан.

— Я возьму… вот то, пожалуй. — Сайфа указывает на туманную яму с колоннами, когда я отпускаю её руку.

— Тогда я займусь скалой, — говорит Лукан.

— А я посмотрю, что там с коробками. — Вся эта затея напоминает мне одну из игр, в которые отец играл со мной в детстве: он прятал по всему дому маленькие ключи и жетоны. Или награждал меня ими за решение головоломок в течение недели, чтобы в конце я могла обменять их на особенные лакомства. Теперь я почти уверена, что он готовил меня к Трибуналу, никогда не говоря об этом прямо. Я сглатываю ком в горле. Интересно, приложил ли он руку к проектированию этой арены, и не является ли это последним подарком, который он мне оставил.

— Встречаемся здесь, в центре, через тридцать минут? — предлагаю я. Половина времени кажется хорошим моментом для сверки. Если повезёт, к тому времени у всех будут жетоны, и мы сможем умыть руки от этого Трибунала.

Они оба кивают, и мы расходимся. Наш старт немного запоздал по сравнению с другими суппликантами, но я всегда предпочитаю действовать целенаправленно и по плану, а не метаться в панике. Я бегу к полкам с серебряными коробками так быстро, как только позволяют ноги. Всё моё тело изнурено пребыванием в подвале. Одна беспокойная ночь в постели и один плотный обед этого не исправят.

По сравнению с остальными суппликантами я медленнее и слабее. Лукан, возможно, и подлатал нас своим сигилом, но урон, нанесённый моему телу — это не просто порезы и синяки. Но то, чего мне не хватает в физической силе, я восполню мастерством и чистой решимостью.

Я наугад хватаю одну из серебряных коробок с полки, чтобы изучить её. Все грани спаяны между собой, видимого отверстия нет. На боках нарисованы линии, которые не соединяются на ребрах — каждая сторона уникальна. Но когда я верчу её в руках, внутри что-то гремит.

В центре рядов с полками стоит стол со всевозможными инструментами. Циндель и её друзья не теряют времени, пытаясь силой вскрыть коробки, чтобы посмотреть, что там бренчит. Микелю это удаётся, и из разошедшихся швов с шипением вырывается облако ядовитого газа. Он отшатывается, давясь и хрипя, из глаз текут слёзы. Из носа хлещет кровь, и он безжизненно падает на пол.

Глава 58

Лицо Микеля стало фиолетовым. Вены на шее вздулись. Но он хрипит, веки подрагивают, приоткрывая глаза.

По крайней мере, он жив.

Циндель проходит мимо, даже не взглянув на него, и направляется к треснувшей коробке. Натянув край рубашки на нос, она доламывает коробку. Большая часть дыма уже рассеялась, и она выуживает изнутри маленький фиолетовый жетон.

— К следующему! — победоносно объявляет она. Остальная её свора следует за ней, хотя жетон достался только ей одной.

Лишь одна девчонка из стаи Циндель оборачивается на лежащего на земле Микеля, который всё ещё прижимает рубашку к груди. В итоге она тоже бросает его.

Я не удивлена. Хоть этот парень мне и не нравится, я подхожу к нему. Он смотрит на меня — растерянно и испуганно. — Я просто хочу помочь, — говорю я, ослабляя шнуровку на его жилете. Ему становится легче дышать, он хрипло благодарит. Скорее всего, выживет. Опухоль уже спадает. Но следующие пару часов для него будут паршивыми.

Я возвращаюсь к коробкам-головоломкам на полке. Другие иницииаты, получив подтверждение, что жетоны внутри, пытаются вскрыть их силой. Определённо, это не тот способ, которым предполагалось решать задачу. Артифакторы не для того создают свои творения, чтобы их разбивали в щепки.

Я смотрю на коробку в руках, затем на полку. Здесь должна быть зацепка. Какая-то закономерность.

Капля пота скатывается по моей шее под неумолимый лязг-лязг-лязг стрелки на часах сверху. То, что я считала удобным способом следить за временем, теперь только отвлекает.

Думай, Изола, думай. Что бы сделал отец?

Мой отец был мастером-артифактором. Он чувствовал Эфиросвет лучше всех. Он бы создал сигил.

В этом ли дело? Могут ли линии сложиться в сигил, если их правильно расположить? Нет, по закону нельзя выставлять сигилы на всеобщее обозрение. Но сигил может быть спрятан внутри коробок, раз они полые. И если совместить линии определённым образом, сигил замкнётся.

Я бросаюсь к столу, хватая обломки пустой коробки, оставленной Микелем. Никто меня не останавливает. Все думают, что это мусор. Заглянув внутрь, я вижу гравировку — в точности как я и подозревала.

Волна триумфа накрывает меня, и я снова смотрю на полки — на все эти коробки с разноцветными линиями. В этом есть система, я уверена. Но я не собираюсь тратить на неё время.

Отойдя в сторону, я ставлю одну коробку на землю, затем беру другую. Я приставляю вторую коробку к первой, совмещая грани. Ничего. Беру третью, верчу так и эдак, пока между рёбрами не вспыхивает искра Эфиросвета. Кажется, стороны не совпадают идеально — на одной коробке линии жёлтые, на другой синие. Но это неважно. Я знаю, что всё правильно. Я это чувствую.

Я повторяю процесс с третьей коробкой, затем с четвёртой; на пятой снова проскакивает искра Эфиросвета, и коробка безвредно раскрывается.

Другие замечают, как я достаю фиолетовый жетон. Но моё внимание приковано к часам. Двадцать минут прошло. Остальные два я добуду за десять.

Сначала беру коробку с жёлтыми линиями. Затем синюю. Но на этот раз синяя не срабатывает. Искру даёт красная. Уверена, здесь есть логика, но пусть в ней разбираются остальные суппликанты.

К тому моменту, как часы бьют половину срока, я возвращаюсь в центр с тремя жетонами в руках. Но ни Сайфы, ни Лукана здесь нет.

Лукан почти одолел свою стену. Он прошёл две трети пути. Из-за тумана в яме я не вижу, что делает Сайфа.

Прежде чем я успеваю решить, кому помочь, моё внимание снова привлекают Циндель и её прихвостни. Инквизиторы по обе стороны двери жестами велят остальным отойти. Я вижу, как между ними и Циндель завязывается спор, но слов не разобрать. Циндель просто пожимает плечами, подходит к дверям и вставляет три жетона в прорези.

Массивные двери в дальнем конце стадиона приоткрываются — ровно настолько, чтобы пропустить одного человека. Дневной свет с той стороны ослепляет так сильно, что я не вижу, что там. Но до моих ушей доносятся далёкие возгласы, и я представляю, как по ту сторону ждут наши семьи. Ждут нашего возвращения после трёх недель пыток. Циндель шагает в этот свет, такой яркий, что он кажется самим Источником.

Двери за ней закрываются, и её прихвостни растерянно переглядываются, как пчёлы, потерявшие матку.

«Вот что бывает, когда связываешься с кем-то вроде неё», — горько думаю я. Мы втроём пойдём вместе.

Обернувшись к Лукану, я вижу, что он уже почти наверху. Это даст один жетон, но нам нужно ещё два. Я могу помочь.

Я подбегаю к столам с инструментами артифакторов и реневеров, выстроенным перед канатами у скалы. Лукан решил карабкаться сам, но другие суппликанты поступили умнее и соорудили лебёдки — навык, которым я тоже владею. Здесь же другие суппликанты бьются над материалами, пытаясь в них разобраться. Мои руки уверенно порхают над шестернями, пружинами и металлом.

Я заправляю канат в сердцевину готового устройства, хватаюсь за ручки и быстро поднимаю себя по стене. Я обхожу Лукана и добираюсь до вершины первой. Там, вдоль края скалы, выстроились артифакторы, каждый с корзиной зелёных жетонов. Женщина, стоящая ближе всех, протягивает мне один.

— Спуститься можешь на этом. — Она указывает на кучу простых V-образных приспособлений, забирая мою лебёдку.

— До скорого! — бросаю я; мне кажется, я успеваю заметить её улыбку, прежде чем разворачиваюсь и использую инструмент, чтобы скользнуть вниз по канату.

Я спускаюсь так стремительно, что, коснувшись земли, спотыкаюсь. Поднявшись с утрамбованной почвы стадиона, я, радуясь, что обошлось без травм, бегу обратно к столам. Подозреваю, артифакторы не планировали, что я буду использовать это V-образное спусковое устройство, с которым меня отправили вниз, но я всё равно его беру. Это отличная база для работы. Нужно только внести пару правок, чтобы его можно было вращать вручную.

Через несколько минут у меня готова новая лебёдка, и я начинаю подъём как раз в тот момент, когда Лукан на скорости спускается вниз. Наши глаза встречаются лишь на секунду.

— С возвращением. — Женщина вручает мне ещё один жетон, забирает лебёдку и выдаёт новый инструмент для спуска.

Когда мои ноги касаются земли, Лукан уже ждёт. Он хватает меня за плечи, помогая подняться и обрести устойчивость.

— Я думал, этим занимаюсь я? — спрашивает он, скорее в замешательстве, чем с обвинением.

— Ты и занимался. Просто выбрал самый медленный путь из возможных, а я своё уже закончила. — Я показываю ему три фиолетовых жетона и два зелёных.

— Я говорил тебе сегодня, что ты гениальна? — Его улыбка почти такая же яркая, как дневной свет за дверями.

От этого зрелища даже мои губы невольно кривятся в улыбке. — Нет.

— Напоминай мне, чтобы я больше об этом не забывал.

На мгновение всё кажется обнадёживающим. Пока мы не видим Сайфу, выходящую из ямы.

— Я достала. — Сайфа торжественно поднимает синий жетон. Всё её тело мелко дрожит. — Там было запутано, ужасно и тяжело, но я его достала.

— Ты достала один… — Я пытаюсь скрыть разочарование и непонимание в голосе. Она старалась как могла.

— Я… Да. Разве это не то, что нам было нужно?

— Сайфа, нам нужно три. Каждому по три, по одному из каждого испытания. — Я спотыкаюсь на словах, отчаяние накрывает меня с каждым ударом часов.

Она открывает рот, глядя на жетон в своей дрожащей ладони. Я вижу, как её губы подрагивают. Между бровями залегает складка — верный признак того, что она вот-вот разрыдается. — Я думала… Я думала… Изола, я всё перепутала. Мне так жаль. Прости меня.

Я тяжело сглатываю и вкладываю один фиолетовый и один зелёный жетоны ей в руку. Затем отдаю второй фиолетовый жетон Лукану. Он обменивается со мной тяжелым взглядом и едва заметно кивает, подтверждая, что я поступаю правильно. Мы оба понимаем, что ей сейчас хуже всех. Мы с ним сможем выдержать ещё одно испытание, чтобы пройти через двери, если до этого дойдёт.

Оставив синий жетон в руке Сайфы, я сжимаю её пальцы вокруг всех трёх. Её глаза расширяются по мере того, как к ней приходит осознание.

— Неси их к двери и выходи, — приказываю я.

— Что? А как же вы? Осталось меньше десяти минут.

— Мы пойдём и добудем свои синие жетоны, — говорю я с большей уверенностью, чем чувствую на самом деле.

— Нет… Нет. Пойдёмте со мной. — Сайфа явно на грани паники. — Мы все можем…

— Не можем, Сайфа. — Я указываю на дверь, через которую проходит очередной суппликант. Сайфа видит, как инквизиторы делают шаг вперёд, следя, чтобы проходили строго по одному. Она в худшем состоянии, чем я думала, раз не заметила этого раньше. — Тебе нужно идти.

— Если кто и достоин пройти, так это ты. Возьми их, Изола. Я уже знаю, как там ориентироваться. Я справлюсь быстрее. — Сайфа пытается всучить мне свой синий жетон. Я отказываюсь его принимать.

— Ты не в том состоянии, чтобы возвращаться туда. — Мой голос опускается до шепота. — Ты ведь хочешь, чтобы я произвела впечатление, верно? Как Возрождённая Валора, я не могу принимать чужую милостыню.

— Конечно, я хочу, чтобы ты их поразила. — Она потрясена самой мыслью, что я могла подумать иначе. Она открывает и закрывает рот. — Но если ты будешь выглядеть плохо, взяв этот жетон, то я тем более буду выглядеть плохо, забрав два у тебя.

— Просто сделай это, — отрезаю я. Часы над головой продолжают тикать. — У нас заканчивается время.

Я пытаюсь обойти её. Она меня останавливает.

— Что бы ни было за этой дверью, не заставляй меня встречать это в одиночку, — умоляет она, вцепившись в меня. — Мы были одни в тех клетках. Я… я не смогу снова быть одна. Ты сказала, что будешь со мной. Обещала, что никогда не оставишь меня.

— Там снаружи целый мир, Сайфа, — мягко говорю я. — Там Вингуард. Там дом. Твои сёстры, родители, вкусная еда и тёплая постель.

В её глазах стоят невыплаканные слёзы. — Я не верю.

— Я видела, как Циндель вошла туда. Я видела, что там, за порогом.

— Это ловушка. Должна быть ловушка. — Она вцепляется в меня ещё крепче. — Пойдём со мной.

— Мне нужно добыть жетон, и мне нужно знать, что ты в безопасности, чтобы я могла сосредоточиться. Я войду следом за тобой, клянусь. — Я сжимаю её руку. Затем вырываюсь из её хватки.

— Изола, пожалуйста. — Она дрожит как осиновый лист. Никогда прежде я не видела её в таком ужасе. Что-то в ней надломилось за эти три недели — что-то, что я вряд ли смогу исправить, но я хотя бы попытаюсь, как только мы выберемся. Её глаза расширены, слёзы вот-вот хлынут. — Я не смогу… Я не справлюсь без тебя. Не оставляй меня одну. Я… я подожду, пока ты добудешь свой.

А вдруг это займёт слишком много времени? Что, если я не справлюсь? Я не верю, что в таком состоянии она сможет войти туда сама. Мне нужно увидеть, как она перешагнёт порог, чтобы знать наверняка: она прошла. Я не могу рисковать — иначе ей придётся встретиться лицом к лицу с тем «финальным испытанием», которое викарий уготовил для тех, кто не успел войти в двери.

— Ты сильнее этого. Это просто дверь, Сайфа. Иди в дверь.

— А вдруг нет? Изола, ты обещала мне…

— Мне нужно знать, что ты в безопасности, — говорю я.

— Ты обещала, что не отступишь от меня ни на шаг, — слабо произносит она.

— Уходи, Сайфа! — рявкаю я резче, чем хотела. Она отстраняется, всё ещё дрожа всем телом. Одна слеза скатывается по щеке. Я протягиваю руку, хватаю её за ладонь и уже мягче добавляю: — Я буду прямо за тобой, клянусь.

Затем я её отпускаю.

Но… когда я начинаю разворачиваться, чтобы уйти — чтобы повернуться к ней спиной и оставить её, — мой взгляд за что-то цепляется, и я замираю.

Она продолжает дрожать. Она в ужасном состоянии: вся в ссадинах и ранах, одежда разорвана, в промокших волосах грязь. Её тело покрыто ненормальным количеством пота, пропитавшего ткань рубашки. Но моё внимание приковывают её глаза…

Обычно они у неё зелёные. Но сейчас они неестественного синего цвета. А круглые зрачки сужаются в щёлочки.

Голос викария Дариуса змеёй проскальзывает в моих мыслях, задавая вопрос из тех времён, когда мы только начинали тренироваться месяцы назад: «Какая часть тела проклятого драконом меняется первой?»

В горле пересыхает, пока я смотрю на свою лучшую подругу.

Глаза.

Глава 59

Нет. «Нет». Это слово вырывается вместе с судорожным выдохом. Я делаю шаг вперёд. — Сайфа, я не хотела…

Договорить мне не дают.

Сначала глаза. Потом руки — в мозгу монотонно звучит бестелесный голос викария, комментирующий один из худших моментов в моей жизни.

Руки Сайфы перестают дрожать и становятся такими же одеревеневшими, как и всё её тело.

— Сайфа. — Её имя — это и вздох, и мольба. Я хватаю её за плечи, трясу, словно могу вытрясти из неё это. — Сайфа, сосредоточься, пожалуйста. Я ошиблась. Ты права, я обещала. Обещала, и я останусь с тобой. — Я едва выговариваю слова, эмоции душат меня. — Но я не смогу, если ты не останешься со мной. Останься со мной.

— Изола. — Лукан подходит сзади. Уверена, он тоже заучил признаки по лекциям Крида. Он видит то же, что и я.

— Мы уйдём вместе. — Я не говорю куда. Это неважно. Пусть представит любое место. — Мы уйдём туда, где тепло и безопасно.

— Изола… — шепчет она. — Больно.

Её пальцы начинают сводить судороги, запястья выгибаются во всех возможных направлениях. Мои руки скользят вниз по её предплечьям; я пытаюсь переплести свои пальцы с её пальцами, чтобы унять это. Ничего не выходит, и всё, что я чувствую под ладонями, — это хруст и треск. Но я не убираю рук, потому что не хочу, чтобы кто-то видел. И всё же в эту секунду кажется, будто на нас смотрит весь мир.

— Я хочу, чтобы больше не было больно, — шепчет она.

— Не будет, обещаю. — Я пообещаю ей весь мир, если потребуется.

— Останови это, пожалуйста.

— Я сделаю всё, абсолютно всё, что в моих силах, чтобы тебе больше не было больно. Только останься со мной. Пожалуйста.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырывается лишь низкий хриплый клокот.

— Изола, отойди. — Голос Лукана звучит сурово. — Сейчас же.

У меня нет времени возражать. Руки Сайфы с силой разлетаются в стороны, сбрасывая мою хватку. Она вскрикивает. Затем её бьёт конвульсия, тело с такой силой ударяется о моё, что я отлетаю назад. Лукан ловит меня и прижимает спиной к своей груди, обхватывает руками за плечи, удерживая на месте.

— Пусти меня, — умоляю я.

— Ты уже не можешь ей помочь. Она мертва. — Эти слова звучат так жестоко, хотя он произносит их мягко. Их подчёркивает звон колоколов сверху. Я никогда прежде не слышала сигнала о нападении дракона изнутри.

Время вышло.

Сайфа шатается, хватаясь за голову. Кричит так, что этот крик скребёт мне по костям. На трибунах поднимается суматоха. Другие суппликанты бросаются врассыпную. Нас с Луканом оттесняет поток того, что мои чувства безошибочно определяют как Эфиросвет — он вырывается из неё ледяным торнадо. Он материализуется в морозную дымку.

Словно дёргаемые за невидимые нити, её руки взлетают в стороны, прямые, как доски. Пальцы сжимаются в кулаки, а затем резко выпрямляются. Там, где раньше были ногти, теперь длинные когти, будто вырезанные из твёрдого льда. Её кисти уже увеличились и посинели. Кожа начинает лопаться и выпирать, образуя дуги крошечных чешуек.

— Очистить арену! — кричат инквизиторы.

— Зрителям отойти назад!

— Суппликанты — в двери!

Двери, встроенные в стену, распахиваются. Остальные суппликанты, не теряя времени, бегут через них к безопасности города. Двери, в которые Сайфа была так близка войти. Ты была так близка к свободе. Эта мысль застревает комом в горле. Но я всё ещё не могу пошевелиться.

— Нам нужно уходить. — Лукан тянет меня за собой.

— Я её не брошу. — Мой голос дрожит, слёзы катятся по щекам, но я не уйду. Даже зная, что это значит… что будет дальше. Я кричу во весь голос: — Сайфа, я тебя не брошу! Я обещала! Прости меня. Ты была права, а я нет. Пожалуйста, вернись ко мне!

Всплеск Эфиросвета продолжает расти. Он выжигает землю под ногами Сайфы добела, вечная мерзлота с треском расходится от её стоп, и она поднимается в воздух на несколько дюймов.

Остальное происходит быстрее, чем можно представить. Бестелесный голос викария заканчивает фразу. И это случается.

Кости щелкают и хрустят. Сайфа больше не кричит от агонии. Она вообще не издаёт ни звука. Её рот широко раскрыт: челюсть неестественно вывихивается и начинает удлиняться. Слишком много зубов заполняют пространство, каждый — из такого же сверкающего граненого кристалла, как и её когти, каждый острее предыдущего.

Воздух наполняет другой крик, но не её. Это крик боли — обиды столь глубокой и неприкрытой, что оправиться от неё невозможно. Какая-то фигура несётся вниз по трибунам, спрыгивая на пол стадиона. Как только свет падает на него, я узнаю отца Сайфы.

Мариус спотыкается, тяжело приземлившись, его лицо совершенно разбито этим горем.

«Я хочу спасти её. Скажите мне, как её спасти», — хочется сказать мне, переводя взгляд с него на неё.

Какой от тебя толк, если ты не можешь нам помочь? Зачем ты вообще здесь? — ответом в моей голове звучит голос Циндель. Ты должна была её спасти.

Спасти её. Но я не знаю как. Вся эта мощь, все эти ответы — а у меня лишь ещё больше вопросов. Я так же бесполезна, как и в тот день, когда вошла в монастырь.

Пока моя подруга исчезает, сменяясь чешуйка за чешуйкой безмозглой машиной для убийства, моё сердце будто раскалывается надвое, кусок меня вырывают навсегда. Кажется, это меня сейчас разрывает изнутри. Выворачивает. Я хочу кричать. Плакать. Сделать хоть что-нибудь.

Но я не могу. Я бессильна.

Поэтому меньшее, что я могу сделать, — не отходить от неё до самого конца.

Сайфа уже почти не напоминает ту девочку, которой была, — ту, что я знала с самого детства. Тонкая плёнка пота теперь поблёскивает на выгнутых рядах чешуи. Её тело увеличилось в три раза. Из основания позвоночника вырастает хвост. Лёд и иней, порождённые чистой магией, скрывают самые жуткие детали трансформации: то, как рвутся плоть и мышцы, меняясь и удлиняясь. Разбухая.

Теперь её кожа мерцает ярко-синим оттенком, цвет окончательно застывает в зрелую чешую, блестящую в свете ламп арены.

Руки и ноги всё ещё на месте, хотя стали толще, мощнее, и заканчиваются когтями-талонами, способными разрубить металл надвое одним точным ударом. Крылья, столь огромные, что почти касаются ламп наверху, разворачиваются за её спиной; их морозные перепонки подсвечены сзади, отбрасывая костлявые, испещрённые жилами тени. Ледяной порыв проносится по стадиону, когда они раскрываются, заставляя Рыцарей Милосердия, бежавших к ней, пригнуться.

Лукан разворачивает нас, закрывая меня своим телом — осмеливаясь повернуться к ней спиной. И всё равно иней покрывает мои волосы и застилает глаза. Я заставляю их открыться, чтобы посмотреть через его肩shoulder.

— Нам нужно отойти подальше, — говорит он.

— Я не могу её оставить. — Я хватаю его за жилет, умоляя понять. Я должна её спасти. Какой от меня прок, если я не справлюсь? Я была бессильна спасти других суппликантов, мать Циндель, отца… Я не могу бросить ещё и Сайфу. — Она всё ещё там. Я знаю.

Он не возражает. Одно это даёт мне надежду, что он понимает, а может, даже согласен.

Рёв сотрясает самые основы арены, за ним следует грохот — зверь приземляется на все четыре лапы. Мы с Луканом чуть не падаем. Мы достаточно близко, чтобы Сайфа могла перекусить нас пополам, если бы захотела.

Звучат выстрелы арбалетов. Крик застревает у меня в горле. Каждый инстинкт велит не вмешиваться. Теперь передо мной дракон. Пусть рыцари делают то, чему их учили. Но всё, что я вижу, — это моя подруга. Даже в этой вытянутой морде, одновременно ужасающей и величественной, я вижу её, всё ещё запертую за этими полностью синими глазами. Она всё ещё умоляет меня что-то сделать.

Вихрь Эфира вокруг неё отклоняет снаряды, целящие в жизненно важные органы, пока она завершает трансформацию.

— Замкнуть строй! Вперёд! — выкрикивает кто-то из командиров. Новые Рыцари Милосердия стягиваются по верхнему краю арены.

Её отец пришёл в себя; Мариус бросается вперёд, выхватывая арбалет с бедра. Дуги автоматически разлетаются в стороны при взводе. Одним плавным движением он готовит болт с выгравированными сигилами — снаряд, созданный, чтобы причинить дракону максимальный вред.

— Не надо! — Я не могу сдержаться.

Он стреляет.

Он стреляет в собственную дочь. Болт отклоняет взмах её крыла, за которым почти следует удар когтями. Но она замирает. Массивная голова Сайфы поворачивается к отцу, и я вижу, как её драконьи глаза расширяются. На секунду щёлочки становятся зрачками. Синяя радужка кажется зеленее. Он тоже должен это видеть, потому что он застывает на месте, как вкопанный.

Твоя дочь всё ещё там, — хочу сказать я. Но Лукан опережает меня.

— Изола, соберись. — Лукан трясёт меня, почти волоком оттаскивая назад. Я сопротивляюсь. — Это дракон.

— Это моя подруга.

— Если они услышат, что ты это несёшь, ты труп. — Слова звучат жёстко. И всё же я продолжаю игнорировать их, даже зная, что он абсолютно прав, и что для моего же блага мне стоит позволить ему увести меня прочь.

— Я не могу её оставить. — Я встречаюсь с ним взглядом, показывая, что не отступлю. — Не могу. Я дала ей обещание — ей и всему Вингуарду! Я должна быть спасительницей для всех, но какой от меня прок, если я не могу спасти даже собственную подругу?

— Смирно! Цельсь! Огонь!

Рыцари обрушивают на дракона очередной залп. Сайфа рычит, кружась на месте и используя покрытые инеем крылья, чтобы отражать атаки. Она отвечает рёвом, выплескивая ледяное дыхание на верхнее кольцо стадиона.

— Несите винтовку! — это голос викария.

Моя кровь становится такой же холодной, как порывы ветра, исходящие от её тела. Я слышала, как отец говорил об этом оружии — о чём-то, над чем он работал с тех пор, как ему пришла идея пушки. Уменьшенная версия, которую один рыцарь мог бы держать обеими руками. Слабее пушки, но всё же гораздо мощнее арбалета. Оружие, которое, как он надеялся, сможет переломить ход войны и позволит нам перейти в полное наступление, продвигаясь вглубь гор.

Я не знала, что он закончил её. Не потому ли он мёртв? Стал ли он не нужен, выполнив свою задачу?

— Сайфа. — Я вырываюсь из рук Лукана, обходя его. На этот раз он меня отпускает. Его взгляд отсутствующий, полный поражения. Я игнорирую это. — Сайфа, я знаю, ты там! — Я повышаю голос, и её массивная чешуйчатая голова резко поворачивается ко мне. Я развожу руки в стороны — жест, который, надеюсь, покажет, что у меня нет оружия, что я не причиню ей вреда. — Не делай этого. Вернись к нам. Мы не хотим оставаться без тебя. Я не хочу оставаться без тебя.

Я осмеливаюсь зачерпнуть Эфиросвет. Он искрит в воздухе вокруг меня и неё. Неудивительно, что она видела его тогда на крыше… Она уже сама превращалась в дракона.

— Прости, что я не поняла этого раньше, — шепчу я.

— Очистить зону! — гавкает рыцарь с верхнего яруса стадиона. Кажется, это мне. Но я не двигаюсь.

Сайфа замерла; она сосредоточена только на мне. Будто подтверждает, что слушает, что мои инстинкты меня не подвели.

— Борись с этим. — Уже слишком поздно. Я знаю это. Но если я не попробую, то буду жалеть об этом дне ещё сильнее, чем уже жалею. — Ты достаточно сильная. Если кто и может победить проклятие, то только ты.

Её голова опускается, чешуйчатый подбородок почти касается земли. Я никогда не была так близко к морде дракона — даже ближе, чем во время атаки несколько недель назад. Ближе, чем к тому зверю, что пытался вырвать моё сердце.

Но в одном она была схожа с теми двумя встречами — в её взгляде. Она смотрит на меня такими же недоуменными глазами, как те драконы. Будто они впервые позволили себе допустить мысль, что, возможно, нам не обязательно сражаться и убивать друг друга.

Я протягиваю ладонь с большей уверенностью, чем в ту ночь. Я позволяю собраться большему количеству Эфиросвета. Я не черпаю его осознанно из Источника — я извлекаю его из самой себя.

— Всё хорошо, — бормочу я. — Тебе не обязательно это делать. — Я стараюсь, чтобы мои слова звучали как можно более успокаивающе.

Дракон медленно моргает. И я моргаю в ответ. Глаза существа снова закрываются, и на долю секунды, когда они открываются, они больше не синие. Знакомый оттенок зелёного, взгляд узнавания.

Сайфа. Сердце трепещет. Моя ладонь почти касается кончика её носа. Эфиросвет внутри меня разбухает, достигая предела. Я чувствую, как он поднимается, словно течение. Начинает разливаться свет. Может… Может, я смогу обратить проклятие вспять.

Вспышка света, и через секунду следует оглушительный грохот.

Луч Эфиросвета действительно меньше, чем у пушки, но он прошивает шею Сайфы насквозь, точно копье из чистого света. А затем, при взрыве, от него расходится ударная волна, обезглавливая её.

У неё нет шанса даже на предсмертный хрип. Голова дракона падает на землю, следом — тело. Совершенно обмякшее.

Моя рука застывает в воздухе. Какая-то часть меня всё ещё хочет коснуться её. Раскрыть эти гигантские глаза, просто чтобы убедиться, что вспышка зелёного мне не почудилась. Она была там. Моя подруга была там. И они её убили…

Я шатаюсь, меня трясёт. Скудное содержимое моего желудка выворачивается наружу, пятная землю неподалеку от её головы. Я хватаюсь за колени, содрогаясь от рвотных позывов и жадно хватая ртом воздух.

«Это я». Она сказала мне это вчера вечером. То тихое признание… Она знала. Она чувствовала, как проклятие захватывает её — бог знает как долго. Недели, скорее всего. Я вижу её паранойю в новом свете, её раздражительность, изнеможение, дрожь. То, что я принимала за страх и последствия Трибунала, на самом деле было проклятием, терзающим её тело.

Она боролась с ним так долго.

— Ты была такой сильной, — выдавливаю я, вытирая рот тыльной стороной ладони. Это ты была сильной, до самого конца веря в меня, а я тебя подвела. Мне хочется обхватить руками её огромную морду и просить прощения за всё то, в чём я перед ней виновата. Оплакать подругу, которая была гораздо лучше, чем я того заслуживала.

Но времени нет. По крайней мере, для меня.

— Схватить её! — голос прелата разносится над стадионом.

Боковым зрением я вижу фигуры, бегущие ко мне. Я не шевелюсь. На мгновение шальной инстинкт велит мне бежать. Но я продолжаю смотреть на Сайфу.

— Прости меня. — Мои пальцы наконец ложатся на кончик её чешуйчатого носа. Они задерживаются там лишь на секунду, но этого достаточно, чтобы почувствовать: в ней ничего не осталось. Ни силы, ни искры жизни.

А затем меня сбивают с ног и вжимают в землю.

Глава 60

Моя щека касается утрамбованной земли арены — слава Валору, не в том месте, где меня стошнило. Я всё ещё смотрю на Сайфу тем глазом, который не зажмурен под тяжестью навалившихся на меня тел и сапог. Рыцари Милосердия окружают меня; слышится щелчок — арбалетные болты встают на взвод.

Мариус, пошатываясь, бредёт к дочери. Он падает на колени перед драконом, опустив голову и вцепившись в свои бёдра. Его плечи содрогаются от рыданий, которым он не даёт вырваться наружу. Ему позволено оплакивать дочь теперь, когда Убийство Милосердия совершено.

Он сам позаботился о том, чтобы они смогли выстрелить.

В то время как я тянулась к ней, пока она ещё дышала. Я велела им всем остановиться. Я совершила смертный грех Вингуарда: проявила сострадание к дракону.

— Отпустите её, — командует викарий, и к горлу подкатывает желчь. Я бы предпочла остаться в руках Рыцарей Милосердия, чем принимать помощь от него. — Уведите её в комнату для допроса.

— Сюда. — Старший курат Милосердия идёт впереди.

Меня отдирают от земли как минимум втроём. Две руки под мышками, по человеку на каждую руку. Вздергивают так грубо, что я перестаю касаться пальцами ног земли. Десять арбалетов нацелены мне прямо в лицо.

Викарий смотрит на меня с едва скрываемым презрением, пока мы следуем за старшим куратом. Никогда ещё я не видела, чтобы он выражал такое пренебрежение столь открыто. Даже если кто-то другой мог бы принять его выражение лица за беспокойство, я знаю правду. Я знаю его.

В ответ я едва сдерживаю собственную ярость.

Лукан идёт рядом с ним, слегка склонив голову в своей привычной позе безмолвного изваяния. Но впервые я не чувствую неприязни при этом зрелище. Впервые в жизни видеть его рядом с викарием — это бальзам на душу. Лукан косится в мою сторону.

Наши взгляды встречаются, и я вдыхаю; я задерживаю дыхание, а вместе с ним и то чувство безопасности, которое дарили мне его руки той ночью. Это призрачная надежда, я знаю, но меня не покидает шальная мысль: пока Лукан рядом, он поможет. Он меня защитит.

Мамы нет. Отца нет. Сайфы нет…

Как бы я ни была привязана к Мари и Каллону, и как бы они ни любили меня, я не жду, что они заступятся за меня, рискуя собственной шкурой. Не после того, что случилось. Я ни в малейшей степени не обвиню их, если сейчас они выберут самосохранение.

Старший курат открывает потайную дверь, расположенную вровень с высокими стенами стадиона. Она открывается с толчком и шипением шестерней, отъезжая в сторону. Он заводит нас внутрь. Инквизиторы грубы со мной, но я не пытаюсь сопротивляться.

Тесное помещение больше похоже на кладовую, и в нём быстро становится нечем дышать от обилия людей. Меня силой усаживают на ящик; арбалеты всё ещё нацелены на меня. Я отвечаю инквизиторам отсутствующим взглядом. Я онемела — не только физически от инея и горьких зимних ветров, но и эмоционально от шока после смерти подруги.

— Мне позвать остальных старших куратов? — спрашивает предводитель, закрыв дверь.

— Нет. Как для Возрождённой Валоры, последнее решение остаётся за мной.

— Она сорвала наши атаки. — Разумеется, первым делом прелат пытается меня осудить.

— Ваши атаки не достигали цели. — Викарий косится на неё с подозрением. В его взгляде читается тень предательства, будто он ожидал от неё большего. — Дракона, который только что переродился, не остановить такими примитивными средствами. Преграда из Эфиросвета слишком плотна. Только обладающий такой силой, как Возрождённая Валора, мог эффективно атаковать в тот момент, но никто из вас её не послушал.

Ненавижу, когда они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. Но я знаю, что любые мои слова сейчас не помогут делу. Пока что лучше позволить викарию плести свою ложь.

Прелат поджимает губы. — Что ж, но при таких обстоятельствах её нельзя выпускать в город. Почему бы не забрать её в Милосердие хотя бы на последнюю ночь для наблюдения?

— Ты смеешь указывать мне, что делать? — холодно произносит викарий.

— Ты забываешься, — отчитывает прелатшу старший курат Милосердия.

Она вскидывает руки в жесте покорности. — Я лишь подала идею, не более. Горожане узнают об этом. Разве им не будет спокойнее, если они будут знать, что сразу после случившегося она находилась в Шпиле Милосердия? Разве нельзя сказать, что это нужно для обсуждения стратегий борьбы с драконами?

Викарий задумчиво поглаживает подбородок. — Пусть так, — уступает он. — Но прежде чем вы заберёте её, я хочу остаться с Возрождённой Валорой наедине, чтобы дать ей благословение на грядущую ночь.

Прелат выглядит так, будто хочет возразить, но молчит.

— Мы будем снаружи, — говорит старший курат.

Прелат и остальные инквизиторы нехотя выходят. Даже Лукан выходит вместе с ними.

Воздух кажется заметно холоднее, когда викарий переносит всё своё внимание на меня одну.

— Ты — Возрождённая Валора. — Эти слова произносятся так, будто он может заставить их стать правдой одной лишь силой воли. — Ты отправишься в Милосердие и покажешь им, что твоё место именно там — не в качестве пленницы, а как нашего героя.

— Сомневаюсь, что они позволят мне это, пока я в клетке, — безучастно отзываюсь я.

— Это предоставь мне. — Он смыкает кончики пальцев. — Тебе нужно знать лишь одно: отныне меньше всего на свете ты должна хотеть разочаровать меня.

— А иначе что? — Трибунал изменил меня — возможно, не в лучшую сторону, так как моё чувство самосохранения, кажется, стёрлось в труху. Викарий изучает меня, словно головоломку, сменившую форму. Видит новый образ той, кем я становлюсь, в то же время, как я сама это осознаю. Я больше не та скромная и беспомощная женщина, которой была когда-то. Запуганная. Мечтающая о том, чтобы окружающие мной гордились. Отчаянно желающая чувствовать себя нормальной. Я не нормальная. Я особенная, и это тебе угрожает. На моих губах играет улыбка. — Я потеряла всё. Мама ушла, отец мёртв, — его глаза расширяются; он не думал, что я уже об этом знаю, — моя лучшая подруга была проклята и познала Милосердие. Что ещё вы можете мне сделать?

— Ты — Возрождённая Валора, — повторяет он твёрже. — Спасительница Вингуарда.

— А что, если нет? Что, если ты ошибся?

Его глаза расширяются от шока, и это одновременно тешит моё самолюбие и сбивает с толку. Наверняка он знал о моих сомнениях. Почему же он выглядит таким испуганным и отчаявшимся?

Неужели он действительно поверил в собственную ложь о том, что девчонка на крыше изменит мир?

Или он поверил в ложь, что эта девчонка будет принадлежать ему вечно.

Внезапно он хватает меня за подбородок, резко дёргая моё лицо вверх и едва не сбрасывая меня с ящика. Я даже не вздрагиваю. Его глаза сужаются, и с рычанием он произносит: — Валора ты или нет — неважно. У тебя есть то, что мне нужно. Твоя сила будет моей. Я стану спасителем этого мира.

Я. Не ты. Не мы. Я.

— Ты ведь ненавидишь меня, верно? — шепчу я, вспоминая слова отца. Его пальцы впиваются в мои щёки, мешая говорить. — Все эти интриги, вся эта власть, которую ты годами копил, раздувая Крид… а ты всё равно ничто по сравнению с напуганной девчонкой.

Он смеётся — низко, хрипло, будто кинжалы скрежещут по камню. — Ты думаешь, у тебя есть ответы. Но у тебя едва ли есть вопросы. — Я замираю, и почва, которую я, как мне казалось, нащупала под ногами, снова уходит. Викарий всё ещё на шаг впереди — всё ещё сильнее благодаря знаниям, которых у меня нет. — Ты даже не представляешь, какой силой обладаешь, и именно поэтому тебе нельзя доверять её хранение.

Викарий отпускает меня и направляется к двери, выкрикивая приказ прежде, чем я успеваю вставить хоть слово: — Уводите её.

Прелат и остальные инквизиторы входят с готовностью. Я встаю, внешне спокойная и собранная, но внутри меня колотит от слов викария. Я лихорадочно и незаметно ищу в комнате одного человека: Лукана. Но его нигде нет. Боль прошивает грудь, словно арбалетный болт. Я не виню его за то, что он ушёл. Скорее всего, его освободили. Но я хотела увидеть его в последний раз…

Меня выводят из комнаты и ведут по чёрным коридорам — осыпающимся и древним, но явно поддерживаемым бесконечными ремонтами. Не требуется много времени, чтобы подтвердить мои первоначальные подозрения относительно этого места: арена соединяется с самим Шпилем Милосердия.

«Я сделала это», — сухо думаю я, шагая вперёд. В конце концов, я попала в Милосердие.

Глава 61

Милосердие столь же жестоко, как и его рыцари.

Стены здесь идеально гладкие, все трещины заделаны. Коридоры освещают бра в форме драконьих пастей. Свет, питаемый Эфиросветом, ложится призрачным отблеском на всё это бесплодное пространство.

Меня ведут к клетке, похожей на те, что были в подвале монастыря — металлический куб из прутьев в центре комнаты. Так инквизиторы могут окружить меня со всех сторон. Дверь клетки распахнута и ждёт моего появления.

— Заходи. — Прелат толкает меня сильнее, чем нужно. Я и так уже шагала вперёд. Она с грохотом захлопывает за мной дверь с оглушительной финальностью. Как только прутья смыкаются вокруг меня, я чувствую вкус желчи во рту.

Не запирайте меня здесь. Не запирайте меня здесь. Не… Мне хочется умолять снова и снова, но я заставляю себя сохранять самообладание. Я не доставлю им — и викарию через них — такого удовольствия.

— Стоит ли мне опасаться пыток, пока я сижу в этой клетке? — Я поворачиваюсь к ней лицом, пытаясь скрыть, как с каждым рваным вдохом всё сильнее сдавливает грудь.

Её губы кривятся в злобной усмешке. — Ты примешь всё, что тебе уготовано, предательница.

— Это решать викарию, — парирую я, не давая слову «предательница» задеть меня так, как ей хочется. — А насколько я знаю, я всё ещё «Возрождённая Валора».

Прелат склоняет голову набок. Голос её становится тише: — Лишь до тех пор, пока ты ему выгодна.

Я вспоминаю слова отца. Это звучит почти как… предупреждение? Но не от прелатши. Уж точно не от неё.

— Не волнуйся, Изола. С тобой разберутся достаточно скоро. — Прелат отступает и разворачивается. Трое инквизиторов выходят вслед за ней, трое остаются.

Нет… не инквизиторы. Не здесь. Это полностью обученные, опытные Рыцари Милосердия. Они держат арбалеты иначе, чем любой из инквизиторов, которых я видела. Их позы лишь кажутся расслабленными. Я в одной комнате с закоренелыми убийцами, и это ощущается опаснее, чем встреча с драконом лицом к лицу.

Сев в центре клетки, я жду и пытаюсь контролировать дыхание и свои безумные, скачущие мысли. Воздух густой. Удушливый. Что должно случиться, то случится, напоминаю я себе. Паника мне не поможет. Напротив, её используют против меня как признак того, что я проклята.

Мне осталось продержаться одну ночь, и всё закончится. Потом меня признают гражданкой, предательница я или нет. Я снова увижу Лукана и Сайфу, и…

Мысли обрываются.

О, Сайфа, ты была так близко… При воспоминании о ней глаза начинает щипать.

«Ты обещала мне, Изола», — почти слышу я её голос с того света.

Я обещала, что буду рядом с ней, и я её подвела. Если бы она вошла в ту дверь, возможно, она бы никогда не превратилась. Она бы почувствовала себя в безопасности, её бы накормили, и это дало бы нам время. Возможно, я нашла бы способ смягчить проклятие — как мамины настойки.

Я могла бы ей помочь. Никогда в жизни я не была ни в чём так уверена. Мамины исследования, мои собственные способности — как-нибудь. Я бы как-то узнала больше о силе внутри меня, если от неё вообще есть прок. Эта мысль тяжелым грузом ложится на грудь — настолько тяжелым, что почти ломает меня, и в то же время заставляет кровь вскипать, точно раскалённый чугун.

Я могла бы помочь ей, если бы этот город меня не остановил.

Я силой выталкиваю её из своих мыслей. Я не могу расклеиться. Не сейчас. Не здесь. Когда-нибудь я оплачу отца и Сайфу. Но не сегодня.

Поэтому вместо этого я заставляю свой разум стать как можно более пустым. Всё остальное подождёт, пока я не выберусь из этой переделки… Если вообще выберусь. Нет, соберись, Изола. Выход найдётся. Мне просто нужно его отыскать. Но трудно представить путь к свободе, когда ты заперта в клетке внутри запертой комнаты, где стоят на часах рыцари, а за дверью их, бог знает, сколько ещё — в целой башне рыцарей.

Бра на стене у двери меняет цвет, на мгновение сбивая мою концентрацию. Рыцари, стоявшие по периметру, направляются к двери, чеканя шаг. Дверь открывается, и трое новых рыцарей проходят мимо них, занимая свои посты, пока прежние уходят.

Никто из них не произносит ни слова. Я почти жалею об этом — разговор прервал бы этот бесконечный поток мыслей. Я опускаю голову, сжимая кулаки и подавляя крик. Как всё пришло к этому? Мы с Сайфой должны были попасть в Милосердие. Я собиралась найти способ помогать людям. Я бы узнала для мамы, что творится за Стеной. Отец…

Отец всё ещё должен был быть здесь. Челюсть сводит, когда я стискиваю зубы.

День тянется мучительно долго; лишь две смены караула нарушают монотонность. Я сижу, опустив голову, и думаю о том, что будет завтра. Завтра созовут старших куратов и викария, чтобы разобрать мои действия — подозреваю, прямо здесь, в Милосердии. Я уже планирую, что скажу. Уже набрасываю в уме аргументы, которые будут созвучны тому, что хочет услышать викарий.

Пережить завтрашний день — и я свободна. В каком-то смысле. Милосердие станет моей новой клеткой. И я всё равно буду в руках викария. Но зато он никогда меня не заподозрит. Я добьюсь правосудия для отца и Сайфы.

Я так поглощена своими схемами, что когда свет в комнате мерцает, гаснув на мгновение, прежде чем вернуться в норму, я решаю, что мне почудилось. Но затем все трое рыцарей приходят в движение, бросаясь к клетке. Я вскакиваю на ноги.

Двое рыцарей направляются к двери клетки. В руке одного из них звенят ключи. Я отступаю, приседая, готовая к нападению.

Третий рыцарь откидывает багряный капюшон, и наши взгляды встречаются, пока дверь распахивается.

— Лукан? — выдыхаю я в замешательстве и облегчении. — Как…

— Мы вытаскиваем тебя отсюда, — спокойно говорит он.

— Как ты здесь оказался? — удаётся спросить мне. Даже если рыцари пригласили его стать пажом, это началось бы не раньше завтрашнего дня — в лучшем случае. Старшая сестра Сайфы приступила к обязанностям пажа только через четыре дня после своего Трибунала. Что, оглядываясь назад, должно было стать для нас намеком на то, до каких крайностей нас могут довести.

Но легко закрывать глаза на плохое, когда ты всего лишь девчонка с большими мечтами или ещё большими страхами.

— Мы прокрались внутрь, — отвечает Лукан.

— «Мы»? — повторяю я. Он постоянно говорит это слово. Ничего не сходится.

Та, что держит открытой дверь клетки, поднимает голову, и я узнаю в ней одну из близняшек, которые присоединились к Трибуналу позже остальных. Что-то в них изменилось. Те же синяки, конечно. Но они стоят… выше. Увереннее. Словно всё это было лишь игрой.

— Я Майла, а это, — она кивает на сестру, — Эмбер. Рада тебя видеть.

— Прямо-таки? — бормочет Эмбер сестре, тоже опуская капюшон.

Не знаю, что шокирует меня больше: то, что я услышала от них больше слов, чем за всё время в монастыре, или сам факт их присутствия. Определённо второе. Я перевожу взгляд с одного на другого. — Вы трое здесь уже больше часа, и только сейчас решили заговорить?

— Раньше было небезопасно, — говорит Лукан. — Нам нужно было дождаться сигнала.

Сигналом, должно быть, было мерцание света. Кто-то воздействовал на сигил артифактора, питающий лампы. Но для этого нужно досконально знать Милосердие и уверенно владеть сигилами.

— Здесь и сейчас не особо безопасно. — Лукан заходит в клетку. — Нужно уходить, быстро. Рыцарей Милосердия скоро созовут на молитву перед ночным патрулированием. Это наш единственный шанс.

Молитва — вещь очевидная, но внутренний распорядок и расписание Милосердия — тайна для всех непосвящённых. Даже Сайфа об этом не знала. — Откуда ты это знаешь?

— У нас есть помощь изнутри.

«У нас». Опять это слово. Он и кто ещё? Только эти девчонки из Андеркраста? Я медленно качаю головой.

Лукан, должно быть, принимает это движение за отказ от свободы. — Мы вытащим тебя, Изола.

— Вы это спланировали, — шепчу я, глядя на него и только на него, хотя и указываю на Майлу и Эмбер. — Как?

— Мы пеплорождённые, из-за Стены, — отвечает Майла. — И Дазни тоже.

Я снова качаю головой. На этот раз сильнее. В Вингуарде веками не было пеплорождённых, по крайней мере, о них не было известно, и всё же… Я перевожу взгляд с одной девушки на другую. Пеплорождённые должны быть монстрами. Полудраконьими выродками, которые одной ногой в могиле — если верить зарисовкам и описаниям Крида и викария. Или покойниками. Но эти девушки очень даже живы и выглядят вполне нормально. Они — ходячее противоречие, которое, вопреки всему, вызывает у меня дикое любопытство.

— Нам пора идти, — говорит Лукан.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, сердце колотится. Лукан говорил, что осиротел во время того нападения драконов. Он мне солгал?

— Ты один из них, верно? — спрашиваю я, но это звучит скорее как утверждение. Каким-то образом я уже знаю ответ, как бы невозможно это ни было. Лукан тоже пеплорождённый.

Его молчание кричит о правде.

Я горько смеюсь. Почему из всего, что случилось сегодня, именно это заставляет слезы наворачиваться на глаза? Но я не дам им упасть. Только не из-за его лжи.

— Ты играл со мной, — шепчу я.

Замечание жалит так остро, что он отшатывается, будто я дала ему пощёчину. — Изола, пожалуйста…

— Ты явно работаешь с ними давно. Ты лгал мне. Снова и снова. Даже когда я доверяла тебе свои тайны. — Мои слова звучат ровно и холодно, как кинжал Милосердия.

— Она всегда такая? — безучастно спрашивает Эмбер.

Лукан бросает на неё резкий взгляд.

«Что?» — произносит она одними губами в ответ и пожав плечами.

Но я не свожу глаз с Лукана. Я изучаю его всё время, пока длится эта немая сцена; ищу в его глазах хоть каплю того человека, которого, как мне казалось, я знала. Но в нём есть что-то… другое. Будто я вижу его впервые.

— Что я должен был тебе сказать? — шепчет он, явно в растерянности.

— Я рассказала тебе всё, Лукан, всё. Мои надежды, мои страхи, мою измену. А ты не смог доверить мне даже одну свою тайну — ту, что действительно имела значение.

Он открывает рот, чтобы ответить, но внезапно замирает: где-то за главной дверью зала раздаётся низкий перезвон. Полагаю, это призыв к молитве, судя по тому, как Майла и Эмбер переглядываются, косясь на дверь.

— Нам пора, — говорит Лукан. — Второго шанса не будет.

— И куда нам идти? — спрашиваю я. — Вингуард под контролем Крида, Рыцари Милосердия убьют нас на месте. Нам негде прятаться. — Но даже говоря это, я вспоминаю слова отца об исчезновении мамы. Если бы викарий нашёл её, он бы из кожи вон лез, чтобы сообщить об этом мне.

Ненавижу то, что Лукан всё ещё знает меня достаточно хорошо, чтобы читать мои мысли. — Мы уходим за Стену, — говорит он. — Твоя мама ждёт.

Мама. — Она ждёт? За Стеной? — Слова звучат тихо, почти шепотом.

— Мы вывели её оттуда ради её же безопасности. — Лукан делает робкий шаг ко мне, и единственная причина, по которой я не отступаю, — это мысли о маме. — Мы отведём тебя к ней, Изола. Мы и тебя защитим.

Защитим. Слово, которое я привыкла ассоциировать с Луканом, возвращается. Узел недоверия немного ослабевает.

— Если останешься, они сделают с тобой кое-что похуже смерти, — предостерегает Эмбер. Я бросаю на неё настороженный взгляд. Но она поворачивается к Лукану: — Молитва долго не продлится. Нам пора.

— Викарий Дариус планирует забрать твою силу… — начинает Лукан.

— Знаю, — обрываю я. — Отец сказал мне. Но ты тоже мог бы меня предупредить. — Гнев снова вспыхивает во мне вместе с участившимся сердцебиением.

— Я не мог рисковать и говорить раньше.

— И сейчас, по-твоему, самый подходящий момент? — Я указываю на железные прутья.

— Сейчас — единственный момент. Наш единственный шанс уйти. Возможно, прямо сейчас я тебе не нравлюсь… — Он пытается сдержать гримасу боли, пока говорит, а я подавляю желание поправить его. — Но я — твоя лучшая возможность выбраться из Вингуарда. — Когда я ничего не отвечаю, он продолжает: — Хотя бы побудь с нами, пока мы не выберемся отсюда. Как только окажемся снаружи, я всё тебе расскажу. Ты поговоришь с мамой и тогда сделаешь выбор.

Это я могу… Мама за Стеной. Истина за Стеной. А здесь нет ничего, кроме безумца-викария, который хочет забрать мою силу себе.

Только я открываю рот, чтобы согласиться, как дверь распахивается и входит фигура в капюшоне.

— Почему вы всё ещё здесь? Она доставляет вам хлопоты? — Прелат. Моя кровь стынет. Но она не двигается и не поднимает тревогу. А значит…

Она с ними заодно.

— Да, — отвечает Майла.

— Немного, — добавляет Эмбер.

— Пока нет, — твёрдо обрывает их Лукан, всё ещё не сводя с меня глаз. — Всё в порядке.

— Тогда в путь. Все Рыцари Милосердия на молитве. Дазни на стреме, на случай если служба закончится раньше или кто-то выйдет неожиданно. — Тон прелатши полностью изменился. Она медленно подходит, откидывая капюшон. Когда она останавливается рядом с Луканом, я замечаю то, чего не видела раньше, и у меня перехватывает дыхание. Может, я была намеренно слепа? Может, сама мысль казалась слишком дикой, чтобы принимать её всерьёз? Скорее всего, я просто никогда не видела её лица полностью при нормальном освещении.

Но эти впадины на щеках… слишком знакомые. Почти идентичный излом бровей, как у мужчины, стоящего передо мной. Схожий оттенок волос. Семейное сходство неоспоримо.

Не может быть… Мой разум отказывается принимать то, что находится прямо перед глазами. Пока я смотрю на неё, её золотой глаз просто исчезает. Какая-то иллюзия. Я не ошиблась в том, что видела у Источника.

— Что, во имя выжженных драконьим пламенем бездн, здесь происходит… — шепчу я, переводя взгляд с неё на Лукана.

— Лукан, живо, — давит она. — Заставь её идти, или я сама это сделаю.

— Никто из вас не «заставит» меня что-то делать. — Я делаю шаг вперёд и бросаю на Лукана выразительный взгляд, в который пытаюсь вложить всё: я покончила с его тайнами и интригами. Затем я решительно прохожу мимо него, будто он меня совершенно не волнует. Будто какая-то часть меня не хочет протянуть руку и вцепиться в него.

Я оглядываюсь на четверых заговорщиков, положив руку на дверь. — Я ухожу из этого города.

Глава 62

— С чего ты взяла, что здесь ты командуешь? — Прелат не двигается, хотя моя рука уже на дверной ручке. Остальная троица выжидательно смотрит на неё.

Я тихо вздыхаю и бросаю: — Двадцать минут. Точнее, уже восемнадцать.

— Двадцать минут до чего? — спрашивает Эмбер.

— Молитвы. Сначала Очищение, потом Испрашивание сил у Источника, Поклонение Валору и, наконец, двадцать Речений Милосердия. Пусть я и не Рыцарь Милосердия, но молитвы Крида знаю наизусть. — Я оглядываюсь через плечо, глядя прелату прямо в глаза. От того, что я наконец могу смотреть на неё вот так, она кажется менее пугающей. Она не какая-то незыблемая сущность. Просто женщина. — Но ты и так это знала, верно?

Она поджимает губы и делает шаг ко мне. Грубо оттолкнув мою руку, она сама открывает дверь. — Сюда.

Мы выходим в безликий коридор — те же гладкие, унылые стены Милосердия, что я видела по пути сюда, украшенные лишь драконьими бра, в которых потрескивает Эфиросвет. Я иду сразу за прелатом. Лукан оказывается почти плечом к плечу со мной, но я стараюсь держаться на полшага впереди. Я не собираюсь вышагивать с ним наравне, будто у нас всё в порядке.

Знаю: как только я буду накормлена, вымыта и отдохну, когда мы сможем нормально и долго поговорить и я получу настоящие ответы — возможно, всё уладится. Но сейчас я не в состоянии соображать здраво и уж точно не настроена проявлять великодушие.

Близняшки плетутся в хвосте, перешёптываясь.

— Пия, патрули есть? — спрашивает Лукан у прелата. У Пии.

— Во время молитв — нет. Все уходят в часовню. По крайней мере, те, кто сейчас в Шпиле. Те, кто на Стене, остаются там. То же самое с охотничьими отрядами, — отвечает Пия. — Так что все, о ком нам стоило бы беспокоиться, заняты.

— Как ты стала Рыцарем Милосердия без Золочения? — задаю я вопрос Пие. Раз она не прошла Золочение, она не гражданка Вингуарда, а значит, как и остальные… как Лукан, она — пеплорождённая.

Она бросает на меня нечитаемый взгляд, не замедляя шага. — Небольшой отряд Рыцарей Милосердия отправился на охоту в горы. Выжить удалось лишь одной… по крайней мере, так они думали. Молодая женщина, новичок, её лицо ещё не успели запомнить.

Значит, она заняла чужое место… — Ты убила её?

— А тебе-то что? Сдашь меня, Возрождённая Валора? — Пия огрызается, когда мы огибаем угол и быстро проходим через пустую оружейную.

— Я хочу знать, с каким человеком имею дело. Потому что пока всё, что я о тебе знаю — это то, что ты не колеблясь выбьешь из меня всё дерьмо. — Мой тон резок.

— Тебя и правда волнуют такие мелочи, как ложь, побои или убийство? Весь мир захлебывается в Скверне — вот в чем проблема.

— Ты заперла меня в одной комнате с Источником!

— Тебе это пошло на пользу. — Пия пожимает плечами. Я едва сдерживаю желание дать ей пощёчину.

— Пия, — вздыхает Лукан.

— Она невозможна, брат, — отрезает Пия. Значит, брат и сестра. Пия, несомненно, старшая. — Переживаешь, убила ли я кого-то… Знаешь что? — Она в упор смотрит на меня. — Вообще-то нет. Я её не убивала. Когда я их выследила, её уже добивал холод. Но и спасать я её не стала. Достаточно ли этого великой Возрождённой Валоре, чтобы работать со мной?

«В чём вообще твоя проблема?» — едва не спрашиваю я, когда мы входим в следующую дверь. Но темп слишком быстрый, и я берегу дыхание для более важных вещей.

Впрочем, я и сама могу догадаться, за что она меня невзлюбила — учитывая, что недавно она застала меня с языком её брата во рту.

За очередной дверью мы спускаемся по лестнице, уходящей вглубь, туда, куда не достаёт свет. Воздух здесь заметно прохладнее. Затхлый от времени. Даже огни здесь тусклее, будто здесь не ждут частых гостей и не хотят тратить лишний Эфир на освещение.

— У нас меньше десяти минут, — прикидываю я. — Если цель — побег, почему мы идём вниз?

Близняшки обмениваются настороженными взглядами.

— Слишком много болтовни, слишком мало движения, — бросает Пия, ныряя под арку в конце древней, осыпающейся площадки. Мы явно в неиспользуемой части здания. За аркой тянется длинный коридор, в котором почти не разглядеть дороги. Каждый раз, когда мы проходим мимо светящегося бра, мне становится чуть спокойнее. Но затем мы снова погружаемся во тьму, торопливо продвигаясь по бесконечному переходу.

Секунды тикают в моей голове, как шестерни часов на арене. Несмотря на то что мы все в отличной физической форме, дыхание у всех тяжелое.

— Пия, мы не успеем выбраться вовремя… — Как только Лукан начинает говорить, раздается низкий перезвон, такой же, как раньше. Я ошиблась. Молитвы в Милосердии короче, чем за пределами Шпиля.

Мы все замираем, взгляды невольно устремляются вверх. Где-то в Шпиле над нами рыцари только что закончили молиться. И сейчас они выходят из своего оцепенения.

— Знаю. Я и не рассчитывала, что успеем. К счастью, это и не нужно — наш выход на этом уровне. У нас есть время, пока кто-нибудь из часовни Шпиля не забредёт сюда. — Пия отрывается от стены, на которую опиралась, всё ещё тяжело дыша, и идет дальше. Коридор переходит в старую кузницу — предназначенную скорее для ковки тяжелого, простого оружия, чем те мастерские артифакторов, к которым я привыкла.

— Выход под землей? — Я заставляю себя не отвлекаться и следую за ней по пятам. Ненавижу расспрашивать именно Пию, но Лукана я по-прежнему демонстративно игнорирую, хотя остро чувствую, как он близко. И как часто он на меня косится, пытаясь поймать мой взгляд.

— Если ты в Вингуарде — выход под землей. Но сам лаз находится на уровне земли уже за Стеной, — отвечает Пия, всё так же нехотя. Но мне плевать, нравлюсь я ей или нет, пока она отвечает на вопросы.

Я никогда не думала, что земля снаружи Стены может быть ниже, чем уровень почвы в Вингуарде. Но учитывая, как Вингуард застраивался годами, это логично.

— Мы выйдем к основному центральному проходу Шпиля Милосердия — представь его как «штопор». Это главный путь вверх и вниз. В самом его основании и находится выход, — продолжает она. Мы проходим через очередную кладовую, соединенную с безликой мастерской, заставленной двумя длинными столами и инструментами для реставрации всевозможных предметов. — Дазни встретит нас там. Осталось недолго.

— Кажется, всё идёт гладко, — говорит Майла, когда мы выходим из мастерской через заднюю дверь и бежим по другому коридору. В конце я вижу наклонный туннель — видимо, тот самый «штопор», о котором говорила Пия.

— Майла, не смей… — Речь Эмбер прерывает резкий удар колокола, возвещающий, должно быть, о смене караула. Мы все замираем: из наклонного прохода впереди доносится эхо тяжелых шагов. — …искушать судьбу, — заканчивает Эмбер, прищурившись на сестру.

— Всё в порядке, не отвлекайтесь. — Пия говорит спокойно, но её плечи напряжены так, что почти касаются ушей. — Как я и сказала, мы глубже, чем заходит большинство. Сюда может забрести разве что охотничий отряд, а по графику его быть не должно.

— Ты уверена, Пия? — Лукан косится на проход впереди. Шаги становятся громче.

Она вздыхает так, что мне становится больно — это слишком напоминает старшую сестру Сайфы. Но, надо отдать ей должное, она воспринимает угрозу всерьёз. Пия замирает, открывая одну из последних дверей перед «штопором». Это маленькая кладовка с запыленными припасами: бурдюками для воды и спальниками — всем тем, что может понадобиться рыцарю в походе. Её освещает единственное мерцающее бра. — Так, вы четверо ждите здесь. Я пойду вперед, проверю, не идёт ли сюда кто-нибудь на самом деле.

— Пия. — Лукан делает шаг к ней. На лбу пролегла складка беспокойства.

— Всё будет хорошо. Они годами меня не подозревали. И сейчас не заподозрят. — Она улыбается, но даже мне эта улыбка кажется натянутой. — Просто не открывайте дверь никому, кроме меня. Если кто-то попробует войти, пусть думает, что дверь заклинило или она забаррикадирована. Здесь половина помещений заброшена.

— Береги себя, — едва успевает сказать Лукан, прежде чем она уходит.

Как только дверь закрывается, Эмбер прижимается к ней спиной. Майла встает рядом, сжимая ручку. Это оставляет нас с Луканом в глубине очень узкого чулана, лицом к лицу.

— Наверное, у тебя ко мне много вопросов, — он потирает затылок, делая свою жалкую попытку завязать разговор.

— Не особо, — бросаю я, косясь в его сторону. Мы оба говорим едва слышным шепотом, чтобы никто за тяжелой дверью нас не услышал.

— Изола…

— Мне плевать, что ты там хочешь сказать, Лукан. Ты лгал мне. Снова и снова.

Он вздыхает. — Ты же знаешь, я не мог сказать правду. Это значило бы признаться в тягчайших преступлениях против Вингуарда.

— Ты имеешь в виду — так же, как я призналась в своих преступлениях тебе?

— О-о-о-оу, — тянет Эмбер.

— Тут она его умыла, — добавляет Майла.

Я закатываю глаза и подавляю стон. Мне меньше всего хочется выяснять отношения при свидетелях. Лукан бросает на близняшек выразительный взгляд, который действует на них примерно так же, как тренировочный меч на серебряного дракона.

— Знаю, ты можешь больше не поверить ни одному моему слову. Не после всей той лжи, что я наговорил — лжи, которую я должен был говорить, чтобы защитить себя и свой народ. Но клянусь тебе, Изола, то, что я собираюсь сказать сейчас — правда. И, возможно, это мой единственный шанс высказаться. Так что я скажу. А ты сама решай, слушать меня и верить мне или нет.

Скрестив руки на груди и прислонившись к задней стене, я перевожу на него взгляд. Пусть моё молчание будет лучшим поощрением, которое я могу предложить.

— Я родился за Стеной и провёл там детство с матерью, отцом и сестрой.

Я была права. Пожалуй, это первый раз, когда я искренне ненавижу свою правоту. — Ты говорил, что ничего не помнишь до нападения. Что знал только своё имя. Очередная ложь.

— Полуправда, — поправляет он несколько оборонительно. — Когда я впервые очнулся после нападения, я действительно ничего не помнил. Клянусь. Я не знал, кто я и что произошло. Просто огромное пустое пятно… Но со временем воспоминания возвращались — по кусочкам.

Верю ли я ему? Могу ли я вообще верить после всего?

— Когда воспоминания вернулись, они казались невозможными. Сначала я сам в них не верил. У меня были эти видения людей и мест, столь не похожих ни на что вокруг — ни на это место, которое все называли моим домом. Я думал, это просто сон, честное слово. Я был всего лишь ребёнком.

— Что заставило тебя поверить в обратное? — спрашиваю я, почти злясь на себя за то, что потакаю ему. Почти. Но я хочу знать истину, и он мне достаточно нравится, чтобы проверить — изменит ли это моё отношение ко всему.

— Твоя мать. Она нашла меня, когда выискивала информацию о дне нападения. — Это логично. Лукан был единственным выжившим, кроме меня. Мама наверняка допрашивала его для своих исследований — или хотя бы пыталась узнать, видел ли он что-нибудь, когда я высвободила Эфиросвет. — С этого и началось возвращение моей памяти. После того как её изгнали из Хранителей земли и свернули исследования, прошло пара лет, прежде чем я снова её увидел.

Моя челюсть отвисает. — Так вот как она всегда знала, что викарий со мной вытворяет. — Даже если я ей не рассказывала. Она всегда слишком хорошо умела читать между строк. Но она вовсе не читала. Она знала.

Он кивает. — Я… я годами хотел тебе всё рассказать. Но она заставила меня поклясться, что я этого не сделаю.

— Ты вёл себя так, будто даже не знаешь, кто она такая, когда я просила тебя прикрыть меня, чтобы я могла отпраздновать её день рождения, — выдыхаю я, глядя в пустоту.

— Я знал, какой замечательной женщиной она была. Как сильно она тебя любила и как хотела бы тебя увидеть. — Лукан делает полшага ближе, и пространство между нами мгновенно становится настолько интимным, что мои щёки вспыхивают. Остальные двое слишком близко. — Но она также больше всего на свете хотела тебя защитить, и для меня было честью помогать ей тогда — даже если это значило выдать тебя, чтобы мы все продолжали играть свои роли. Как для меня честь помогать тебе сейчас.

Пеплорождённый мальчишка в городе. Его сестра, внедрившаяся к рыцарям, чтобы найти его, присматривать за ним. Мама, раскрывшая правду и, конечно, пожелавшая выудить из его памяти сведения о мире за Стеной.

Остаётся только одно, что до сих пор не даёт мне покоя. — Если ты родился за Стеной, как ты сюда попал? — Я знаю, как это сделала его сестра. Но о Лукане упоминаний не было.

— Простите, что прерываю, — вклинивается Эмбер, — но прошло уже порядочно времени, а Пия так и не вернулась.

Лукан напрягается, словно осознание упущенного времени ударило его физически. Он моргает, глядя на дверь, будто Пия только что вышла. — Она велела нам ждать.

— И сколько ещё? — Майла косится на сестру; они обмениваются взглядами, полными тихой тревоги.

Лукан открывает рот, закрывает, затем снова открывает. — Мы ещё не… Не так уж много времени прошло.

— Прошло достаточно. — Майла засовывает руки в карманы и ворчит: — Наверное, больше, чем ты думаешь, любовничек.

Мои щёки пылают, и я не могу понять — от смущения или от раздражения.

Эмбер, в отличие от сестры, стоит прямо, уверенно и холодно. — Мы что, должны ждать здесь, пока нас не сцапают? Мы знаем путь, о котором говорила Пия — выход на ту сторону Стены. Тот самый, через который она провела нас и Дазни. Мы одеты как их рыцари. Мы легко сможем выскользнуть.

— Ты предлагаешь бросить Пию и Дазни? — Даже Майла в шоке.

— Дазни должна была встретить нас у туннеля, а Пия умная. Она разберётся. — Уверенность Эмбер непоколебима. — В конце концов, Пия могла сама пойти искать Дазни. Мы не знаем точно, но чем дольше мы ждём, тем больше шансов у рыцарей спуститься на эти нижние уровни.

Лукан качает головой. — Нужно ждать сигнала, что путь чист. У нас нет ни Золочения, ни сигила Пии, чтобы подделать золотой глаз. — Так вот как она это делает. — Любой с первого взгляда поймёт, что мы не настоящие рыцари.

— Это не будет иметь значения, если мы будем двигаться быстро и не станем откидывать капюшоны, — быстро парирует Эмбер.

Лукан жестом указывает на меня. — Она не одета как рыцарь и при этом самый узнаваемый человек во всём Вингуарде, не говоря уже о том, что она должна сидеть под замком как сочувствующая драконам… Это куда большая проблема, чем отсутствие Золочения.

Мне не очень нравится, что меня называют «куда большей проблемой», но он абсолютно прав, так что я держу язык за зубами.

— Мы можем разведывать путь или соврать, что конвоируем её в новую камеру, — говорит Эмбер, подгоняемая нетерпением. — Это лучше, чем ждать неизвестно сколько. Скоро они обнаружат, что её нет в камере, и тогда всех поднимут по тревоге.

Что-то не так… В воздухе будто разлился холод — неуловимая перемена, от которой волоски на руках встают дыбом. Кожа покрывается гусиной кожей. У меня нет видимых причин для этого, но ощущение такое, словно по комнате только что пронёсся злой призрак.

Но они правы. Мы не можем оставаться. И у меня нет веских причин возражать.

Собравшись с духом, я говорю: — Пошли.

Лукан резко оборачивается, всматриваясь в моё лицо. Он смотрит на меня так, будто я — единственный человек, принимающий решения. — Ты уверена?

Я не вздрагиваю. — Я хочу — мне нужно убраться отсюда. Эмбер права. Нужно уходить, пока по башне не разошлось больше Рыцарей Милосердия или пока не подняли тревогу.

Лукан медлит ещё секунду, затем один раз кивает. Он натягивает капюшон на лоб, и остальные двое делают то же самое. В этом движении чувствуется пугающая финальность, и сердце начинает биться о рёбра. Мы выходим в коридор; когда дверь за нами мягко защёлкивается, этот звук кажется громче, чем зловещий звон драконьих колоколов.

Эмбер и Майла идут впереди, опустив головы и низко надвинув капюшоны. Лукан остаётся рядом со мной, так близко, что я чувствую его неизменное тепло. Так близко, что я борюсь с желанием схватить его за руку ради утешения.

Мы выходим из бокового коридора в вертикальное сердце Шпиля Милосердия. Всё в точности так, как говорила Пия: плавный уклон вверх и вниз — словно штопор. Те же голые, оштукатуренные стены, украшенные драконьими бра, как и везде в Шпиле. Мы целенаправленно спускаемся; каждый шаг кажется громче предыдущего. Тишина давит на уши даже сильнее, чем шум.

Никаких признаков жизни, пока снизу не доносится эхо тяжёлых шагов.

Майла и Эмбер оглядываются. Нет времени на обсуждение: из-за поворота винтового прохода показывается Рыцарь Милосердия.

Когда тот вскидывает голову, Лукан крепко хватает меня за руку.

Близняшки кивают и ещё ниже натягивают капюшоны, пряча лица в глубокой тени. Лукан делает то же самое, когда Рыцарь Милосердия поднимает глаза. Перемена в нём мгновенна. Его челюсть отвисает. Сначала узнавание, затем подозрение, но под всем этим — нечто более уродливое. Нечто, чего я никогда не видела у жителей Вингуарда: ненависть.

— Посмотрите-ка, кого мы поймали, — торжествующе произносит Лукан, расправляя плечи. — Пыталась сбежать от наказания, не иначе. Сочувствующая драконам и трусиха. — У него слишком хорошо получается вкладывать ненависть в голос. Это почти задевает.

— Превосходно. Нужно поместить её в надёжное место, пока она снова не выскользнула у нас из рук. — Выражение лица рыцаря меняется: хмурая гримаса расплывается в широкой ухмылке.

— Полностью согласна. — Холод в словах Эмбер кажется более чем реальным.

— За мной. Сразу за поворотом есть комната с хорошим замком, запрём её там, пока не принесут кандалы. — Он разворачивается и начинает спускаться туда, откуда пришёл — в ту сторону, куда мы и направлялись.

Мы обмениваемся быстрыми взглядами на ходу. Майла и Эмбер переглядываются. Затем Майла смотрит на Лукана, тот кивает; Эмбер едва заметно поводит головой. Пока что мы подыгрываем, но я кожей чувствую недосказанное: они ждут удобного момента для удара.

Мы только огибаем поворот, когда мелькает серебро. Рыцарь бросается на Эмбер, едва не задев её подбородок. Майла с кряхтением кидается ему в бок, отталкивая. Сердце колотится в горле, пока я смотрю, как кинжал проносится над её головой.

Рыцарь восстанавливает равновесие, преграждая нам путь ниже по склону. Будто он знает, куда мы направляемся. — Ни с места.

— Нас четверо против одного. — Майла делает шаг вперёд, уже приседая для прыжка, сжимая кулаки. — Думаешь, успеешь уложить нас всех, прежде чем мы до тебя добьёмся?

— К тому же, у нас есть сила Валоры, — уверенно добавляет Лукан.

Меня пробирает паника, я тяжело сглатываю, пытаясь выглядеть уверенно. Пытаясь поддержать его игру. Но я не подписывалась на это. Я хотела сбежать — выбраться из-под гнёта Крида. А не нападать на случайных Рыцарей Милосердия.

В другом мире он мог бы быть Сайфой.

От этой мысли горло сдавливает.

— Брось кинжал, и останешься жив, — твёрдо говорит Эмбер.

Рыцарь лишь усмехается. Из глубины прохода доносятся шаги. Голос, вдвое более мерзкий, чем кислота зелёного дракона, сочится по туннелю.

— Не думаю, что он это сделает.

Викарий Дариус выходит из-за изгиба башни. Облачённый в кроваво-красное, его глаза горят триумфом.

Он пришёл не один. Двое Рыцарей Милосердия по бокам от него тащат Дазни и Пию. Пеплорождённые окровавлены, избиты и едва держатся на ногах. К их горлам прижаты лезвия. Ещё четверо рыцарей стоят за спиной викария.

— Если вам дороги их жизни, вы сделаете то, что я скажу.

Глава 63

Две вещи случаются одновременно — так быстро, что я едва успеваю понять, какая была первой.

Хватка Лукана ослабевает, и на смену его жару приходит холодный воздух. Я угадываю его намерение ещё до того, как он бросается вперёд. Это видно по тому, как он переносит вес, как сила скапливается в его ногах. Не раздумывая, я тянусь к нему и успеваю перехватить его за запястье.

Он резко оборачивается ко мне, в его широко раскрытых глазах вспыхивает удивление — точно искра Эфиросвета на крыльях жёлтого дракона. Я не отпускаю его, даже когда он хмурится и сжимает челюсти. Он рвётся, как пёс на привязи, но пока не вырывается.

— Отпусти их, — рычит он викарию. Его голос ниже, чем когда-либо; почти гортанный, почти нечеловеческий.

И почти в ту же секунду я чувствую холод металла под подбородком. Эмбер выхватила кинжал, который был частью её маскировки под Рыцаря Милосердия. Движение было настолько плавным, что я даже не заметила его, ведь всё моё внимание было приковано к Лукану.

Я каменею. Дыхание становится поверхностным. Настоящий ли это клинок или часть бутафории? А может, чтобы маскировка была убедительной, они раздобыли боевое оружие? Я не собираюсь проверять это на себе даже малейшим движением.

— Ты не единственный, у кого есть чем торговаться. — Голос Эмбер звучит чисто и твёрдо. — Не шевелитесь, иначе с вашей драгоценной Возрождённой Валорой кое-что случится.

Рыцари напротив нас заметно напрягаются. Их взгляды мечутся к викарию в ожидании реакции, ладони замирают над эфесами кинжалов. Даже мышцы предплечья Лукана под моими пальцами становятся жёсткими. В его взгляде, устремлённом на Эмбер, читается тихий ужас.

«Она ведь не сделает этого, верно?» — одновременно думаем мы оба.

Викарий опускает подбородок, тень падает на его глаза. Но вместо того чтобы нахмуриться, его губы кривятся. Он улыбается — так, словно его искренне восхитил подобный поворот событий. Как человек, нашедший особо любопытный сигил артифактора, с которым можно поиграть. — Что ж, давайте договоримся.

— Не слушай его! — выкрикивает Пия. Она держится стойко, несмотря на связанные запястья и синяки на лице. — Он не…

— Заткните её, — бросает викарий, и маска доброжелательности спадает с него, как старое одеяло.

Рыцарь, удерживающий Пию, дёргает её назад, обхватывая горло рукой. Она хрипит, вцепляясь руками в предплечье, сдавливающее ей шею; лицо её наливается багрянцем, пока она борется за вдох.

— Посмотрите, как силён ваш викарий — боится слов пеплорождённой, — язвит Дазни, обращаясь к остальным рыцарям.

— Ещё одно слово от любой из вас, и оно станет последним. — Другой рыцарь обнажает кинжал, направляя его на обеих. Этих людей не отвратить от Крида.

— Только посмейте. — Эмбер перехватывает меня удобнее и плотнее прижимает кинжал к моему горлу, напоминая им, кто здесь на самом деле всё контролирует.

Лукан буквально вибрирует от едва сдерживаемой ярости. Из его груди вырывается низкий рык, губы кривятся в оскале, взгляд мечется между Эмбер и викарием. Если я отпущу его руку, не знаю, на что он бросится первым: на нож у моего горла или на самого викария. В любом случае, это станет концом для всех нас.

— Довольно. — Взгляд викария возвращается ко мне, хотя нож держит Эмбер. — Это дело между мной и моей Возрождённой Валорой. Остальные не имеют значения.

— Простите? — Эмбер издаёт короткий, недоверчивый смешок. Она притягивает меня чуть ближе, и я чувствую, как лезвие целует мою кожу. — Это у меня оружие у её горла. Или с годами ваше зрение начало вас подводить?

— У тебя нет здесь рычагов давления; мы все знаем, что ты её не убьёшь. — Его губы кривятся, улыбка превращается в злобную усмешку. От него веет чистым триумфом. — Ты ведь знаешь, кто она такая. Иначе зачем бы вам рисковать всем, включая собственные жизни, чтобы украсть её у меня? Но боюсь, я слишком много в неё вложил, чтобы отпустить сейчас.

Он переводит на меня лихорадочный взгляд, и я содрогаюсь. — Итак, Изола, договариваться я буду с тобой. Не позволяй им обмануть тебя, заставив поверить, будто у них есть власть. Даже не думай призывать свои жалкие огоньки. Абсолютная власть здесь — моя. Они тебя не тронут, потому что ты нужна им живой, но мы оба знаем, что я перережу их всех, не раздумывая ни секунды. — Он обводит взглядом Лукана и близняшек, прежде чем снова уставиться мне в глаза.

— Пришло время исполнить своё предназначение, своё великое призвание, право по рождению. — В его голосе сквозит жажда. — Согласись делать то, что я скажу, и я отпущу их.

Смех едва не вырывается из меня. Отпустит? Он сам выдал себя секунду назад. Этот хаос явно выбил его из равновесия. Я слишком хорошо знаю викария: он убьёт их в тот же миг, когда я стану ему не нужна. Но я сохраняю самообладание. Малейшая трещина — и они трупы. Они дышат только потому, что он считает их рычагом давления на меня.

И он не ошибается… Я не дам им умереть, если смогу это предотвратить. Но это не значит, что я просто сдамся и подчинюсь.

Он всё ещё считает меня слабой. Наивной. Податливой. Жетончиком в его игре. Но я больше не та девчонка.

— Хорошо, — говорю я, позволяя искреннему страху перед этим лезвием просочиться в мой голос, чтобы он дрогнул. Мне нужно звучать слабее, чем я себя чувствую, если я хочу, чтобы он поверил… — Я сделаю всё, как ты хочешь, клянусь. Пожалуйста, не причиняй им вреда.

Эмбер резко вдыхает. — Что?

— Борись, трусиха, — выплёвывает Майла, в её словах яда больше, чем в клыке зелёного дракона.

— Вам не победить. — Я кошусь на Эмбер, ставя на карту всё в надежде, что она прочитает между строк. Если мне удастся убедить её, Майла последует за ней. — Вас меньше, и сила не на вашей стороне. Сдайтесь и молите Крид о прощении. Викарий может быть милосердным к раскаявшемуся сердцу.

— Если ты думаешь, что я когда-нибудь… — начинает Эмбер с рычанием.

Но её перебивает Лукан. — Она права. — Плечи Лукана опускаются, вся его поза выражает поражение. Я чувствую его напряжение — его сопротивление под моими пальцами. Но он играет свою роль. — Нам не победить.

Не сейчас. Не так.

— Лукан? — голос Эмбер срывается на его имени; в нём поровну замешательства и боли. — О чём ты говоришь?

— Ты совсем рассудок потерял? — добавляет Майла с тихим ужасом.

— Они выиграли. Мы проиграли. Всё просто, Эмбер, — бесцветно произносит он.

А затем его глаза находят мои.

Время замирает на один вздох, тишина между нами ревёт. Он задаёт вопрос, на который я не уверена, что смогу ответить одним лишь взглядом. Доверяем ли мы друг другу? Даже после всего случившегося, сможем ли мы действовать заодно?

«Я не дам тебе умереть, Лукан». Я скорее чувствую это, чем думаю. Словно моё сердце отвечает тогда, когда разум и язык бессильны. Я спасла тебя однажды — спасу и снова. Но лучше тебе не заставлять меня об этом жалеть.

Его внимание возвращается к Эмбер, и время снова ускоряет бег. — У них больше власти, чем ты думаешь.

— Послушай его, — советует викарий с привычной лёгкостью, но я не упускаю резкую нотку в его голосе. Монстр внутри него скребётся о поверхность. — Лукану ли не знать нашу власть во всех деталях. Верно, сын? — Викарий поворачивается к рыцарям. — Ведите их всех в Главную часовню.

— Сэр? Даже пеплорождённых?

— Всех, — огрызается викарий. Его терпение на исходе. — Их присутствие гарантирует её послушание.

Никто больше не осмеливается спорить.

Эмбер опускает кинжал от моего горла. В процессе она шепчет мне одной: — Лучше бы ты знала, что делаешь.

Значит, она поняла: я пыталась подать сигнал.

Времени на ответ нет. Рыцари набрасываются на них, разоружая троицу с поразительной эффективностью и сбивая их на колени. Им заламывают руки, быстро стягивая запястья верёвками. Я плотно сжимаю губы, чтобы не заступиться за них. Любые мои слова только ухудшат ситуацию.

Связанных, их заставляют подняться. И хотя на их лицах написано вынужденное смирение, я вижу, как напрягаются мышцы на руках Лукана — он проверяет путы на прочность. Рыцари Милосердия толкают их вперёд, бросая на меня холодные, настороженные взгляды.

Я остаюсь наедине с викарием, который теперь взирает на меня, точно мстительный бог, взвешивающий мою судьбу. Он протягивает костлявую руку и обхватывает мою щеку. Его прикосновение холодное и сухое; в нём не больше жизни, чем в той голове дракона в ямах разделки. Я борюсь с желанием вздрогнуть и отстраниться.

— Идём, — шепчет он. — Навстречу твоему предназначению.

Он хватает меня за локоть, точно гнусный жених, ведущий невольную невесту под венец, и выводит прочь из Шпиля Милосердия.

Глава 64

Меня выворачивает от одного прикосновения викария. Стоит ему коснуться меня, и я едва не опорожняю желудок прямо на его туфли. Каждый шаг даётся с боем: его хватка на моём локте не ослабевает ни на мгновение.

Мир вокруг расплывается в мешанину из красок, теней, гладких стен и драконьих бра. Я не могу ни на чём сосредоточиться, когда он так близко. Когда он меня трогает. Я кожей чувствую его близость. Его удушающее присутствие заставляет меня содрогаться от отвращения.

Дыши, — приказываю я себе. — Дыши и держи голову выше.

Мы доходим до каретного сарая, выходящего на улицы Вингуарда. Так странно видеть город с мостовой после недель, проведённых за созерцанием его с высоты монастыря. Нас ждут две богато украшенные кареты: их лакированные бока сверкают — привычно и безупречно, как и всегда.

Эти штуки никогда не появляются, если происходит что-то хорошее.

— Возрождённая Валора — со мной, — распоряжается викарий Дариус. — Мой сын тоже. — Слово «сын» он выплевывает с ноткой брезгливости. — Остальных — в карету следом.

Количество Рыцарей Милосердия вокруг нас удвоилось. Теперь у них в руках ещё и арбалеты. Посыл ясен: беги — и умрёшь.

Викарий подводит меня к дверце кареты, ни на секунду не убирая руки. — После вас. — Эта вежливость — чистое издевательство.

Я забираюсь внутрь и мгновенно забиваюсь в самый дальний угол. Облегчение от того, что физический контакт разорван, настолько велико, что я практически валюсь на сиденье, вжимаясь в мягкий бархат. Карета тесная, и мне нужен каждый дюйм дистанции, который я могу отвоевать. К моему удивлению и радости, викарий не следует за мной немедленно; вместо этого он выкрикивает дополнительные приказы — вероятно, кучеру, судя по тому, как покачивается экипаж.

Следом рыцарь заталкивает внутрь Лукана.

Он садится рядом, и наступает миг, когда мы остаёмся только вдвоём. Викарий всё ещё там, по ту сторону полуприкрытой дверцы, вместе с небольшой армией Рыцарей Милосердия. Но я не обращаю на них внимания. Всё, что я вижу — это Лукан, его взгляд, прикованный к моему. Он слегка поворачивается ко мне лицом.

Сердце пускается вскачь, и внезапно вся моя злость испаряется. Я не хочу этого терять. Что бы там ни было между нами. Пусть всё запутано и странно… это реально. Это моё. И это — одно из последнего, что у меня осталось.

— Я вытащу нас отсюда, — выдыхает он так тихо, что даже в тесноте кареты мне приходится напрягать слух. — Ты уже спасла меня однажды. Теперь мой черёд.

— Лукан, пожалуйста… — начинаю я, голос срывается.

— Он не получит твою силу. Он не получит тебя. — В этом заявлении столько яростной защиты, что у меня перехватывает дыхание.

Я тяжело сглатываю, слова с трудом прорываются сквозь комок в горле. Всё, что я могу сказать в ответ: — Я не хочу, чтобы он причинил тебе боль.

— Даже после того, как я тебя предал? — Он не шевелится. Он так напряжён — должно быть, заставляет себя не тянуться ко мне. Я почти чувствую, как его рука скользит по моей щеке, словно стирая след от оскверняющего прикосновения викария.

Драконьим пламенем выжженные бездны, как бы я хотела, чтобы он меня коснулся.

— Мне больно, я злюсь… И я могла бы возненавидеть тебя за это. Наверное, стоит. Но это не значит, что я хочу твоей смерти.

— Ты меня ненавидишь? — в вопросе сквозит отчаяние.

— Ненавижу? Конечно, нет. — Я изучаю его лицо, словно сигил. Хочу запомнить его в совершенстве, сколько бы времени мне ни осталось. — Лукан, я…

Слова испаряются на языке. Любое понятие, которое приходит на ум, кажется недостаточным, неполным — или и то, и другое сразу. Как назвать это чувство, проросшее, словно надежда, посреди выжженной Скверной пустоши? Моё сердце будто сошло с карты всего изведанного и устремилось прямиком в неизведанные земли.

Какое слово для этого подобрать?

Это не любовь. Пока нет… Любовь — это нечто большее. По крайней мере, я так её себе представляю.

Это чувство — как бутон. Возможность. Хрупкая и драгоценная. Когда-нибудь это могло бы стать любовью. Могло бы — после всех извинений, объяснений и прощения с обеих сторон… Наверное, это стало бы любовью, будь у нас время.

— Ты? — Лукан замер в ожидании моей неоконченной мысли.

Сердце щемит. Оно не замирает и не трепещет. Оно просто болит в своей тоске по нему.

Но времени нет. Викарий забирается в карету, Лукан отстраняется и устраивается на сиденье. Дверца закрывается, и со вспышкой Эфиросвета карета дёргается вперёд. Единственный звук — скрежет колёс по гравию.

Викарий наконец прерывает тишину театральным вздохом. — Должен признать, это… разочаровывает. Я столько вложил в вас обоих. — У него тон любящего отца, а не монстра, которым — мы оба знаем — он является.

Я едва не бросаюсь на него. Почти невозможно удержаться и не сомкнуть пальцы на этой его жилистой шее, сжимая до тех пор, пока он не перестанет дышать.

— У вас обоих был такой потенциал. Ты, моя Возрождённая Валора, — его взгляд переходит с меня на Лукана, — и ты. Ты должен был стать моим преемником. Когда бы я вознёсся, ты возглавил бы Крид — мою армию, стал бы моей земной дланью.

— Я лучше умру. — Перед нами тот Лукан, которого я видела в Трибунале. Человек, который презирает викария. Который пять лет прикусывал язык. Который раз за разом играл свою роль, даже когда совершал собственные ходы в тени.

— Это будет устроено. — Викарий улыбается, его глаза блестят безумной жестокостью.

Карета останавливается. Путь от Шпиля Милосердия до Великой часовни недолог. Экипаж ещё не перестал раскачиваться, когда дверца распахивается.

Викарий выходит и протягивает мне руку. — Идём. Пора встретить свою судьбу.

Желание ударить по этой руке становится почти невыносимым.

— Если только тебе больше не дороги их жизни? — зловеще и тихо роняет викарий.

Я оглядываюсь на Лукана: он сидит неподвижно, лицо нечитаемо. Минуту назад он был полон надежды, обещал вытащить нас. Теперь он в такой же ловушке, как и я.

Я вкладываю руку в ладонь викария, борясь с подступающей к горлу желчью. Он помогает мне выйти из кареты, и две шеренги ожидающих куратов ведут нас в Главную часовню Милосердия. Голова идёт кругом: каждая фибра моего тела отвергает то, что грядёт. Отвергает саму мысль о том, что я нахожусь во власти викария Дариуса.

Над землёй часовня технически всего в один этаж, но её крыша дерзко взмывает ввысь — выше четырёх этажей. Каждый остроконечный шпиль пронзает изваяние дракона, чьи пасти застыли в мучительном оскале. Каменные люди в доспехах Рыцарей Милосердия карабкаются по стенам, вскидывают арбалеты и насаживают драконов на копья из резных молний и стали.

— Держать по два кинжала у горла каждого. Если хоть один из них посмотрит не в ту сторону — убить, — инструктирует Рыцарей Милосердия викарий Дариус. Пию, Дазни, Майлу и Эмбер выводят из второй кареты; они следуют позади, пока меня конвоируют мимо двух рядов молящихся куратов на площади перед часовней.

Никогда прежде Главная часовня не была такой пустой. Здесь нет никого, кто бы произносил молитвы. Нет куратов, совершающих обряды. Нет подношений перед статуей Валора.

Солнце на исходе дня сочится сквозь высокие окна, вытягивая длинные багряные полосы на пустых скамьях. Статуя Валора у дальнего алтаря озарена золотым светом; она держит воздетый меч — тот самый, что по легенде станет оружием, которым будет сражён Древний дракон.

— Что ты собираешься со мной сделать? — Ужас делает мой голос тише, чем мне хотелось бы. Я изо всех сил стараюсь сохранить мужество перед этим извращенным человеком. Он нуждается во мне, и я как-нибудь использую это против него — напоминаю я себе.

— Я так долго ждал, когда твоя сила созреет… но больше ждать не могу. Пришло время встретить свою судьбу, и это вовсе не судьба Возрождённой Валоры, — мягко говорит он, похлопывая меня по руке, словно выражая соболезнование. Рыцари Милосердия втекают в зал вместе с пятью пеплорождёнными. Я пытаюсь оглянуться на Лукана, но не нахожу возможности, пока всё внимание викария приковано ко мне одной. — Ты — катализатор, благодаря которому в этот мир вернётся истинный Возрождённый Валора.

Сердце колотится в груди с каждым шагом к алтарю и статуе. Я осознаю: дело не только в солнечном свете — изящный клинок на самом деле сияет Эфиросветом. На нём скрыты сигилы? Внутри него?

Магия танцует в воздухе вокруг него, узловатая и искажённая. Это Эфиросвет, но движется он так, как я никогда раньше не видела. Неестественно.

И тут я это замечаю. Кое-что ещё. Магия, вибрирующая тугими багряными узлами, борющаяся с нитями Эфиросвета. Магия того же оттенка, что драконья кровь, — что сама Скверна.

Эфиротень.

— Ты была выбрана судьбой и направляема мной. — Викарий Дариус отпускает мою руку и поднимается к алтарю. Его пальцы смыкаются на рукояти оружия, и он снимает его. Кажется, Эфир бунтует от его прикосновения. Мне почти чудится его крик. — Жертва редко бывает красивой. Но она всегда необходима.

— Что тебе от меня нужно? — Я удерживаюсь от того, чтобы отступить, пока он спускается с мечом в руках.

Викарий лишь улыбается. — Чтобы ты умерла.

Без предупреждения и колебаний, не проронив больше ни слова, он вонзает клинок мне в живот, пронзая насквозь.

Глава 65

Крик застревает в горле. Клинок режет не только плоть; кажется, он прошивает саму мою первородную суть.

Воздух покидает лёгкие лишь жалким клокотаньем. Я не могу дышать. Не могу даже думать.

Где-то вдалеке слышится глухой крик. Лукан? Расслышать невозможно. Чувство такое, будто меня погрузили глубоко под воду.

Меч пульсирует силой, вибрирующей во внутренних органах. Словно он живой и зарывается ещё глубже — вплетается в само моё естество. Руки тянутся к рукояти, но я не могу за неё ухватиться; она слишком скользкая от моей собственной крови.

Затем земля подо мной вспыхивает светом.

Эфиросвет, золотой и чистый, столь яркий и мощный, что он озаряет весь собор, разлетается рваными разломами прямо из-под моих ног. Он расходится от меня паутиной зазубренных трещин; поначалу они кажутся случайными, пока не начинают соединяться. Пока линии не сливаются, являя собой узор.

— По— По— слов нет. Я всё пытаюсь схватить рукоять, но в руках нет сил. Пальцы неистово дрожат, и всё тело начинает сотрясаться. Единственное, что удерживает меня в вертикальном положении — это клинок.

Голос викария прорезает мой ужас: «У меня ушли годы, чтобы собрать части, необходимые для его повторной активации. Но я это сделал. Величайшее творение Валора, самый величественный сигил артифактора из когда-либо задуманных, станет фундаментом, благодаря которому твоя сила перейдёт ко мне. Ничто не обретается без жертвы». Викарий нависает надо мной ещё мгновение, словно любуясь шедевром. А затем он отпускает клинок и отворачивается, прогуливаясь так непринуждённо, будто я не умираю прямо здесь и комната не залита золотым сиянием Эфира.

Я падаю на колени. Зрение затуманивается, а когда фокус возвращается, я вижу, что он поднялся по ступеням алтаря. Там он ложится перед статуей Валора, и эфирная привязь тянется напрямую от меча, застрявшего в моем теле, к его распростёртой фигуре. На алтаре тоже должен быть какой-то сигил, что-то, связывающее его с мечом… Я бы разобралась в этом, если бы не собиралась прямо сейчас сдохнуть. Раздаются далёкие крики — в точности такие же, какие я слышала у Источника.

Превозмогая боль, всё ещё держа ладонь на окровавленной рукояти меча, я оглядываюсь. Один из Рыцарей Милосердия вопит, схватившись за свой золочёный глаз. Расплавленное золото течёт сквозь его пальцы и рассыпается звездной пылью, не долетая до пола. Это было бы красиво, если бы не было так чудовищно. Со стороны входа доносятся новые вопли агонии.

Пеплорождённые смотрят на это с ужасом. Все, кроме Лукана. Он стоит неподвижно, не сводя с меня глаз, и они сияют, будто подсвеченные собственным Эфиром. Его лицо перекошено от чистого ужаса за меня.

Мои губы приоткрываются, я хочу закричать. Протянуть к нему руки. Но я не могу пошевелиться. Я сейчас умру, и я не хочу умирать одна. Неужели Сайфа чувствовала то же самое в свои последние мгновения, когда я оттолкнула её?

Эта мысль вспарывает меня так же жестоко, как и меч.

Я снова смотрю на викария, но сквозь бушующий поток Эфиросвета его почти не видно. Мир расплывается и исчезает — Эфир поглощает моё сознание. То же самое чувство было, когда взорвался Источник, но сейчас оно более полное. Словно моё тело перенеслось в другое время и место, где исчезла и боль, и моя физическая оболочка.

На мгновение нет ни начала, ни конца. Нет меня. Нет Эфира. Просто… однородность.

Медленно мир снова обретает чёткость, но я больше не в Главной часовни Милосердия.

Я стою в кавернозном пространстве, которое напоминает мне глубокие термальные заводи Андеркраста. Прозрачная вода служит окном в радугу люминесцентных прожилок, заливающих пространство бледным, белесым сиянием.

Мужчина в расцвете сил, со светлой кожей, светлыми волосами и голубыми глазами, с обнажённым торсом, входит в воду. Его кожа покрыта линиями, похожими на сигилы артифактора. Родник настолько чист, что я вижу на дне бесчисленные кости зверей всех форм и размеров.

В тот миг, когда он погружается в воду, происходит всплеск Эфиросвета — я вздрагиваю, будто на меня обрушилась стена огня, и группируюсь, словно я снова у Источника. Я вскидываю руки, чтобы защититься, но боли нет. Когда я опускаю их, я оказываюсь на вершине одной из заснеженных гор, в тени которых я выросла.

Мужчина снова там — на этот раз одетый. Его глаза сияют ослепительным золотом. Он обращается к группе людей внизу с пылкой речью. Для меня слова звучат приглушённо и неясно, словно под водой. Я не могу разобрать ни единого слова. Слушатели отвечают ему ликующими криками.

Человек передо мной оборачивается, его золотые глаза встречаются с моими, будто он меня видит.

Один взгляд — и склон горы под моими ногами осыпается. Я лечу назад, падаю. На секунду я слышу шум тысяч крыльев. Он затихает, поднимаясь на восходящем потоке. Остаётся лишь одно.

Лукан.

Я чувствую его в своей крови. Он здесь, рядом с моим сердцем, где и был всё это время. Я тянусь к тени. Мои ступни касаются края стены, и мир переворачивается. Я больше не падаю — я стою на краю пропасти.

Это башня, которая когда-нибудь станет стеной Вингуарда. Но города внутри нет. Это полая яма, уходящая глубоко-глубоко в недра земли — к последнему оставшемуся Источнику в мире. По краям ямы высятся другие башни. Между ними — кратер, заполненный…

Костями.

Тысячи и тысячи костей. Кости половины человечества, сваленные в эту бездну небытия, очерчивают глубины, которые станут Андеркрастом. Мужчина с золотыми глазами стоит рядом с кем-то ещё и осматривает работу, отдавая указания. Снова слова теряются — их проглатывает ветер. Но я успеваю заметить пергамент.

Меня тянет к нему ближе.

Это не план города… Это массивный сигил артифактора. То, что я знаю как башни и дороги — всё это линии, по которым должен течь Эфиросвет. Даже в этом бестелесном состоянии мой желудок сводит судорогой.

Эфиросвет течёт в каждом. Люди — его катализаторы в этом мире. Если свалить в кучу груду трупов и связать их каким-то сигилом…

Можно создать Источник.

— Зачем? — думаю я, и вопрос резонирует вслух. Мир разжижается от вибрации моих слов, как спокойный пруд от брошенного камня.

— Чтобы выжить, — отвечает новый голос.

Я оборачиваюсь, и всё вокруг меняется, колышется и замирает на месте — посреди бескрайней равнины. Высокие травы качаются от ветра, которого я не чувствую. Небо над головой синее — такого яркого цвета я не видела за всю свою жизнь. Мне никогда не приходило в голову, что Скверна настолько плотна, что она застит даже небо.

Мужчина снова оказывается в фокусе, на этот раз в простой одежде, странно напоминающей ту, что я носила неделями в Трибунале.

— Кто ты? — спрашиваю я, не произнося ни слова. Хотя в глубине души я уже знаю.

Прежде чем он успевает ответить, он шатается назад, вскидывая лицо к небу. Крики превращаются в рёв. Вихрь Эфиросвета поглощает его, и он начинает меняться. Из его спины прорастают массивные серые крылья.

Я спотыкаюсь, делаю два шага, прихожу в себя и обнаруживаю, что стою лицом к лицу с самым могучим драконом, которого я когда-либо видела. Статуя в монастыре не передавала и доли его величия.

Один его глаз настолько велик, что я могла бы с комфортом улечься в его глазнице. Серебристый оттенок напоминает мне подёрнутые дымкой глаза глубокого старика. И всё же, несмотря на отсутствие зрачка — даже того вертикального, как у драконов, — я остро чувствую: он меня видит. Из его головы растут четыре огромных закрученных рога. Среди аспидных и серебристых вееров шипов и зазубренной чешуи от подбородка тянутся длинные пряди белых волос — они уходят за уши и спускаются по длинной шее. Его крылья испещрены дырами от древних битв. Шрамы пересекают всё его тело яростными сплетениями.

В горле у меня пусто и сухо, как в выжженной Скверной земле. Вихрь первобытного Эфира, исходящий от существа, бьёт по мне. Я в благоговении. Я смиренна. Это напоминание о том, как я мала. О том, насколько мир велик, прекрасен и ужасен одновременно. И хотя я никогда прежде не видела этого чудовища, я знаю, вне всяких сомнений…

Это Древний дракон.

Я смотрю в его золотые глаза, тону в вихре его Эфиросвета, видения продолжают атаковать меня. Они колотят меня, как падающие звезды — слишком жаркие и слишком яркие. Но в моем ментальном ландшафте они складываются в созвездия. Линии соединяют их в слово.

Я смотрю в почти мёртвый, невидящий глаз Древнего дракона и шепчу имя:

— Валор?

Дракон отстраняется. Поднимается ветер. Волоски на моем затылке мгновенно встают дыбом от колоссального прилива мощи.

Древний дракон открывает пасть, обнажая три ряда похожих на лезвия зубов, каждый из которых больше всего моего тела. Я осознаю на мгновение позже, чем следовало: он собирается напасть. Но когда он кидается на меня, он исчезает, превращаясь лишь в шепот Эфиросвета.

Я выдыхаю; рука по-прежнему сжимает меч, вонзенный мне в живот.

Я снова в Главной часовне Милосердия. Крики возвращаются в мои уши — хор агонии в исполнении каждого жителя Вингуарда. Золотые линии всё ещё вырезаны на полу. Кажется, будто весь Источник целиком вычерпали на поверхность, туда, где мы все стоим.

Но сейчас всё это не имеет значения. Я знаю правду, скрытую от каждого гражданина.

Древний дракон — это Валор.

Валор — это Древний дракон.

Он создал Источник, а затем превратил себя в Древнего дракона с помощью этого места.

Вингуард не был последним оплотом человечества. Он не был крепостью Валора. Он никогда даже не был городом.

Это был сигил артифактора, созданный, чтобы перекачать мощь в одного человека. Но эта мощь… В ней было что-то чрезмерное. Или извращенное. И Валор стал Древним драконом.

Не знаю, как сила Источника смогла показать мне всё это. Возможно, внутри неё осталась частица её создателя — как клеймо мастера на изобретении. Или же сама магия взывала к равновесию?

И теперь, если я это не остановлю, история повторится. Только в еще более жутком виде.

«Что ты можешь сделать?» — тихий, полный сомнений голосок той девчонки, которой я когда-то была, всплывает на поверхность. «Ты не Возрожденная Валора».

Я — нет. В конечном счете я была лишь инструментом в плане, который даже не до конца понимаю. Я считала себя такой умной, такой способной. Но у меня никогда не было и половины информации, пока судьба насмехалась надо мной, придерживая остальное.

Я смотрю на лезвие, торчащее из моего живота. Единственная причина, по которой я всё еще жива — должно быть, Эфиросвет, текущий сквозь меня. Но есть и многое другое, чего я не понимаю. Я зажмуриваюсь, моля о том, чтобы всё изменилось, стало другим; чтобы я проснулась в самом начале Трибунала и нашла способ всё это исправить.

Но когда я снова открываю глаза, меч всё еще там. Как и эфирная привязь, соединяющая меня с викарием Дариусом. Мои пальцы снова соскальзывают с рукояти, когда я тянусь к ней; теперь мой взгляд прикован исключительно к человеку, который годами превращал мою жизнь в сущий ад.

— Нет. — Я выдавливаю это слово сквозь стиснутые зубы. Наперекор сокрушительной агонии и бесконечным сомнениям, которые пытались затянуть меня на дно последние шесть лет.

Он отнял у меня всё. Мою свободу. Мое будущее. Мои надежды и мечты. Моих друзей и мою семью. Я не позволю ему забрать эту силу.

«Может, ты и не Валора», — тихо возвращаются ко мне слова Лукана, будто он шепчет их прямо мне на ухо. Я почти чувствую его тепло за спиной. «Но это не значит, что ты не можешь спасти этот мир. Если кто и найдет способ, то только ты».

Вингуард заслуживает героя. Но всё, что у него есть — напуганная восемнадцатилетняя девчонка.

Так что, черт возьми, мне придется соответствовать.

Я решительно хватаю рукоять клинка, мои пальцы наконец смыкаются на ней. Стиснув зубы, я дергаю лезвие и начинаю вытягивать его из своего живота. Кожа натягивается, цепляется и рвется с каждым дюймом. Я терплю боль, сосредоточившись на викарии и на том, что должна сделать. Когда кажется, что я вот-вот сорвусь, меня удерживает лишь моя ярость.

Каким-то чудом даже это меня не убивает. Пытается — о, еще как пытается — но не может. Не тогда, когда сквозь меня пульсирует столько Эфиросвета.

Клинок, который я вырываю из себя, уже не тот, что вошел в мое тело. Сталь исчезла, и на её месте — меч, будто выкованный из багрового Эфира; словно моя кровь сгустилась в сияющее оружие. Прижав ладонь к животу, я обнаруживаю, что кожа затянулась. Раны больше нет — лишь пропитанная кровью прореха в одежде.

— Изола! — кричит Лукан за моей спиной, пока я на дрожащих ногах иду к помосту, где покоятся алтарь и викарий. Звук его голоса придает мне сил, как всплеск Эфира.

Мой взор прикован только к викарию. Я поднимаюсь по каменным ступеням к алтарю, где он лежит. Его глаза распахиваются, когда я нависаю над ним, воздев меч — почти вертикально, навершием к потолку, острием вниз, на него. Эфиросвет больше не соединяет нас. Он бушует только вокруг меня, и всё, что я вижу — это красный цвет.

— Что ты… — Его расширенные, полные паники глаза мечутся, изучая меня. В ужасе он шепчет: — Это должно было стать моим.

— Ничто из моего никогда не было твоим. — Я опускаю клинок, вонзая острие ему в горло — до самого камня внизу — и убивая его мгновенно.

Глава 66

В тот миг, когда викарий умирает, почва стонет и содрогается. Кажется, будто сама земля бунтует. Эфиросвет искрит и взрывается, раскалывая камень и оставляя щербины на изваяниях Главной часовни. Крики продолжаются снаружи и внутри — за моей спиной всё ещё воют Рыцари Милосердия, закрывая лица, пока золото стекает прочь. Большинство из них рухнули на пол. Некоторые замолкли навсегда.

Но всё, что я вижу — это викарий Дариус. Его багровая кровь, пятнающая алтарь и Эфир вокруг нас, источает ядовитое марево, похожее на Скверну, словно всё это время он гнил изнутри. Он и был той истинной заразой, что терзала наш город.

Чья-то рука смыкается на моей, оттаскивая от трупа викария. Меня разворачивают, и я оказываюсь лицом к лицу с Луканом. Другая его рука поднимается, обхватывая мою щеку.

— Изола… — выдыхает он.

— Всё кончено… Наконец-то всё кончено, — шепчу я, даже когда мир вокруг нас рушится. Даже когда мои колени вот-вот подогнутся.

— Нет. — Глаза Лукана расширены настолько, что, кажется, вмещают в себя все ужасы мира. — Всё только начинается.

Я открываю рот, но слова не идут. Земля продолжает содрогаться.

— Нам нужно уходить. — Не говоря больше ни слова, он перемещается мне за спину и обхватывает за талию, поддерживая. Возможно, я и исцелилась каким-то чудом, но я совершенно истощена.

— Куда? — я в оцепенении. Остальные ждут с такими же паническими выражениями лиц.

— Далеко отсюда. — Лукан быстро тащит меня через часовню, остальные прикрывают нас с флангов. Рыцари Милосердия с трудом пытаются встать и ничего не могут сделать, чтобы нас остановить. Тот, что на полу, всё ещё дышит, но это дыхание тонкое, хриплое. Его щеки впали.

— Мы должны им помочь. — Я тяну Лукана за руку. — Мы не можем уйти. Вингуард нуждается в нас.

Не успеваю я это произнести, как какой-то незнакомый человек кричит: — Она убила викария!

— Она… Всё, что происходит, исходит от неё! Викарий пытался убить её, чтобы спасти нас! — Одна из Рыцарей Милосердия пытается подняться на ноги.

— Нет. Вы не понимаете. Вингуард — это сигил. Его создал Валор — он создал Источник.

— Ересь! — в дверном проеме появляется еще один курат. Должно быть, они бегут с площади снаружи.

— Я знаю, в то, что я говорю, трудно поверить, но…

— Изола Таз прикинулась Возрожденной Валорой, чтобы убить викария!

Курат бросается на нас. К счастью, он безоружен, и Лукан отбивает его, увлекая меня прочь. Эмбер бросается в бой, Пия не отстает. Майла и Дазни по бокам от нас, настороженно поглядывают на других куратов.

— Изола, я знаю, ты хочешь помочь, — говорит Лукан мягко, но торопливо, его глаза рыщут вокруг, оценивая каждую угрозу, пока под ногами зловеще рокочет дрожащая земля. — Но я не думаю, что они станут слушать.

— У нас нет другого выбора. — Мы загнаны в угол. Целый город, который увидит в нас врага. — Мы должны заставить их поверить.

— У нас есть один другой выбор.

Слова Лукана привлекают внимание Пии. Она отступает назад, всё ещё сжимая кулаки, и встречается взглядом с Луканом. — Ты уверен? — в её голосе сквозит тревога.

— Я ни в чем не уверен. Но другого варианта у нас нет. — На лице Лукана выражение чистой решимости, глаза сужены, челюсть плотно сжата.

— Мы выберемся так, как я думаю? — Майла переводит взгляд с одного пеплорожденного на другого. Она буквально вибрирует от возбуждения. В ней гораздо больше энергии, чем осталось в моих усталых костях.

— Майла, сейчас не время вести себя так, будто тебе сейчас перепадет сахарный тростник, — сухо говорит Эмбер. Пия просто бросает на Майлу взгляд.

— Я годами мечтала это увидеть. — Майла указывает на Лукана. — Это он.

— Нет. Не я. — Лукан не оставляет места для сомнений, глядя на меня. — Это Изола. Это всегда была Изола. Каждое признание, каждая похвала и каждая надежда — это она.

Я потираю живот там, где должна быть рана. Там, где теперь затянувшаяся кожа и нет даже намека на боль. Я инстинктивно применила магию, которую даже не осознаю.

Пеплорожденные прокладывают нам путь сквозь куратов, способных стоять на ногах, наружу — во внутренний двор перед Главной часовней. В ход идут кулаки. Но в основном это толчки и размахивание кинжалами Милосердия. Есть причина, по которой у Крида есть Рыцари Милосердия для поддержания учения — кураты почти не сопротивляются.

Всё проходит легче, чем я ожидала, потому что большинство куратов на земле, они воют от боли, как Рыцари Милосердия внутри часовни. Они доползли до ступеней, но один или два не дотянули. Мужчина и женщина лежат на земле, их глаза остекленели, кожа сморщилась, словно из них выкачали всю жизнь.

Лукан останавливается, чтобы отпустить меня, выжидая, пока я твердо встану на ноги. — Жди здесь.

— Что ты собираешься делать? — я почти хватаюсь за него, чтобы удержать рядом.

С печальной улыбкой он осторожно заправляет прядь волос мне за ухо. Он с трудом подбирает слова, и всё, что ему удается выдавить: — Прости меня.

Когда он отступает, я тянусь к нему. — Лукан…

Пия преграждает мне путь своей сильной рукой. — Дай ему место.

Я яростно смотрю на неё, но не двигаюсь. Не из-за её приказа, а потому что это явно то, чего хотел Лукан. И всё же кажется, будто часть меня тянется к нему невидимой нитью, натянутой от моего сердца к его. Чем-то гораздо более мощным, чем то, что текло между викарием и мной.

Лукан шагает к дальнему краю двора перед Главной часовней, подальше от всех остальных. Он кажется маленьким и почти незначительным посреди трескающегося фундамента Вингуарда и сверкающего марева Эфиросвета, который, кажется, течет в обратном направлении из Источника глубоко внизу. Он меняет стойку и в последний раз оглядывается на меня, прежде чем Эфиросвет собирается вокруг него, закручиваясь, как вихрь.

Мои губы приоткрываются в беззвучном крике, сердце колотится в груди. Я знаю, что сейчас произойдет, ещё до того, как это случается, потому что я видела это раньше.

— Лукан! — кричу я, когда его поглощает густой черный дым и неистовое пламя.

Из вихря разворачиваются крылья. Сначала маленькие, затем вырастающие до массивных размеров. Дым и пламя снова сгущаются на его фигуре в виде чешуи огненно-оранжевого и дымно-черного цветов. Из его головы у висков, чуть выше ушей, закручиваются два рога. Его глаза полностью оранжевые, по краям вспыхивают искры пламени.

На секунду я всё ещё вижу человека, даже наполовину покрытого чешуей и облаченного в дым и пламя. Но затем он исчезает полностью, когда огонь выжигает остатки плоти. Со снопом искр и углей отрастают когти, чешуя покрывает всё тело, кости хрустят, и крик агонии раздирает воздух, когда огромная фигура дракона заполняет площадь.

Кажется, земля уходит из-под ног, и я протягиваю руку, чтобы ухватиться за Пию.

Это он… Тот дракон из того далекого дня. Тот, что напал на меня.

Ужас подступает к горлу, как желчь. Этот человек напал на мой город. Я думаю о телах и пламени. О разрушении.

Но затем медный дракон опускает свою массивную морду к нам и смотрит прямо на меня — прямо в меня.

Его глаза — не того пылающего оранжевого цвета, который я помню по событиям шестилетней давности. Его зрачки — не щелочки. Он смотрит на меня знакомыми ореховыми глазами.

— Лукан? — шепчу я.

Наклон подбородка. Это он. Это не пустые глаза драконов, нападающих на Вингуард. Это человек внутри, просто в другой форме. Это как тот проблеск Сайфы внутри её дракона, но более осязаемый и устойчивый.

Лукан говорил, что долго ничего не помнил после дня нападения. Что, если есть личность и есть зверь? Это единственное, в чем Крид оказался прав. Дракон запирает людей внутри, когда они трансформируются. Но что-то может вернуть их назад, что-то, чего я пока не понимаю.

Одна рука на моей груди, над шрамами у сердца, другая — на его морде.

— Это был ты. Это всегда был ты. — То, как его тянуло ко мне. То, как я, даже считая его невыносимым, не могла перестать на него смотреть. То, как я была вынуждена доверять ему снова, и снова, и снова.

Метка на моей груди — сигил, как сказал отец — это он дал его мне. Эфиросвет течет между нами, как в танце. Мы связаны так, как я едва ли могу осознать. Я вдыхаю, и он делает то же самое, в унисон, будто у нас одно дыхание и одно тело на двоих.

— Невероятно, — шепчет Майла, прерывая момент.

Эмбер упала на колени рядом с сестрой. По её лицу текут слезы. — Это возможно. Это возможно, — повторяет она снова и снова. — Их можно вернуть назад.

— Нужно уходить! — Дазни осматривает стены. — Дракон в Вингуарде.

Пия кивает в знак согласия и хватает меня за локоть. Дазни помогает близняшкам.

Лукан опускает живот на землю и расслабляет крыло. Дазни начинает карабкаться по широким, покрытым чешуей мышцам и костям, соединяющим перепонку крыла. Пия — следующая, она протягивает мне руку.

Я не колеблюсь. Я принимаю её и начинаю ползти вверх по крылу. Пусть я знаю далеко не всё, но я знаю: хоть тело и то же самое, это не тот дракон, что напал на меня шесть лет назад. Это Лукан. Мой Лукан.

Дазни, Эмбер и Майла уже на его спине, Пия почти забралась, когда всплеск Эфиросвета заставляет меня резко повернуть голову в сторону башни.

— Лукан, улетай! — кричу я. — Улетай немедленно!

Его чудовищная голова поворачивается, и он видит то же, что и я. Мощным взмахом крыльев он взмывает в небо как раз в тот момент, когда пушечный залп прорезает воздух над городом, и мне не остается ничего другого, кроме как вцепиться в него изо всех сил.

Глава 67

Я изо всех сил стараюсь удержаться за толстую чешую Лукана, когда он взмывает в небо, прочь от двора Главной часовни Милосердия, но не могу. Из-за ветра и резкого движения крыла я теряю хватку, и меня отбрасывает.

Пеплорождённые кричат на спине Лукана, когда лента смертоносного Эфиросвета из пушки проносится между нами. Я смотрю вверх на драконий облик Лукана, пока Эфиросвет безвредно рассеивается. Он спасётся. Они спасутся — думаю я, падая в воздухе и готовясь к удару.

Но его не происходит. С рёвом Лукан протягивает когтистую лапу и ловит меня прямо перед землёй. Моё тело слегка обмякает в его хватке, волосы задевают камни там, где я должна была расшибиться головой.

Я смотрю на него затаив дыхание одну секунду — ровно столько времени ему требуется на один взмах крыльев. Затем мы выстреливаем в небо. Ветер кружит вперемешку с дымом и искрами, пока мощные крылья Лукана несут нас всё выше и выше.

Хотя в его когтях я не более чем тряпичная кукла, я вцепляюсь в один из четырёх массивных когтей, сомкнутых вокруг меня, — будто это я держу его, а не просто лечу следом. Мир внизу стремительно уменьшается, пока мы набираем высоту. Холодный воздух хлещет по щекам, выбивая из глаз слёзы.

Под нами всё выглядит так, будто кто-то окунул кисть в чистый Эфир и провёл ею по Вингуарду. Древние улицы подсвечивают пути к первоначальным башням, ныне встроенным глубоко в современные стены. Главная часовня находится в самом центре, извергая Эфир в небо столпом света.

Трещины раскалывают землю, она содрогается вновь. Куски Вингуарда между линиями Эфиросвета едва заметно сдвигаются. Здания рушатся, люди высыпают на улицы города как раз вовремя, чтобы их не раздавило. Но я знаю, что спаслись не все. Это было невозможно. И моё сердце замирает при мысли о тех, кто не смог. Слёзы жгут глаза — от скорби и от ненависти к человеку, который навлёк это разрушение ради своих эгоистичных желаний.

Величайшей опасностью Вингуарда никогда не были драконы, даже не Скверна, а жадность людей внутри него.

Я кричу снова, на этот раз за Вингуард. Единственный дом, который я когда-либо знала. Больше нет «правильно» или «неправильно», нет добра или зла. Всё изменилось в мгновение ока, и я больше не знаю, во что верить.

Всё вышло из-под контроля.

Мы парим выше, стремясь убраться подальше от хаоса и разрушения. Осквернённые земли расстилаются под нами за стенами, как лоскутное одеяло из призрачных руин. Сияющий мегаполис Вингуарда резко контрастирует с морем тлена, оставившим шрамы на самой земле. Стены, которые когда-то казались такими… надёжными, такими важными, превратились в не более чем тонкие линии, отделяющие город от природы. С такой высоты почти жалко думать, что мы верили, будто камень и известняк действительно могут удержать нас в безопасности.

Очередной гул сотрясает облака вокруг нас.

— Влево! — кричит Пия со спины Лукана, крепко вцепившись пальцами в одну из его чешуй размером с обеденную тарелку.

Он резко закладывает вираж, и ещё один луч Эфира из пушки прошивает ночное небо. Я осматриваю башни внизу. Новые пушки и баллисты готовятся к залпу.

Думай, Изола. Думай обо всех тех случаях, когда Сайфа показывала, где стоят пушки. Обо всех тех разах, когда отец упоминал, где они строят новые опоры для массивного оружия.

— Вправо, Лукан! Следующий — вправо! — кричу я.

Он делает крен вправо прямо перед очередным выстрелом.

Прижав крылья, он несётся к горам вдалеке. На такой скорости мы скоро выйдем из зоны досягаемости. Пушечный огонь достаёт только до крутых предгорий.

У меня слезятся глаза, когда я вцепляюсь в чешую на его когтях. Она мягче, чем я ожидала, хотя у медных драконов нет стальной чешуи серебряных.

Лукан — дракон. Эта сюрреалистичная мысль мечется в голове, пока я крепко держусь за него. Изумление пляшет в груди вперемешку с обидой. Пытается пробиться гнев. Лукан не сказал мне. Он знал и пытался помешать мне спасти Сайфу.

Из-за того, что я отвлеклась, я слишком долго не смотрела на стену. Пушечный залп грохочет сзади, я едва успеваю повернуть голову. Мы почти вышли из зоны обстрела — холмы внизу сменяются скалистым подножием гор. Так близко, и всё же…

Лукан пытается уклониться, дико бросая тело в сторону. Но слишком поздно. Его правое крыло пробито насквозь, почти у самого основания.

Мы все вскрикиваем в унисон. Рёв Лукана разносится эхом от гор. Коготь, держащий меня, разжимается, обмякнув. Я пытаюсь удержаться, но мои пальцы не находят опоры. Чешуя слишком скользкая, а мои силы всё ещё на исходе. Безопасность драконьей хватки покидает меня, сменяясь открытым небом.

Я паду.

Глава 68

Это настолько сюрреалистичное ощущение, что я не издаю больше ни звука. Странное чувство спокойствия овладевает мной, пока ветер воет в ушах, а холод горных пиков окутывает меня.

Пия, Дазни, Майла и Эмбер тоже отброшены. Они — не более чем тёмные пятна на фоне чернильного неба. Едва различимые под массивной, окутанной искрами фигурой Лукана.

Моё сердце начинает биться быстрее и беспорядочнее, чем когда-либо. По коже пробегает рябь. Каждый рваный, панический вдох, кажется, разрывает лёгкие в клочья.

Мир вращается, пока мы находимся в свободном падении. То, что было низом, стало верхом. Верх — это низ. Мой череп расколется задолго до того, как разобьётся о скалы внизу.

Рёв Лукана наполняет ночь, сотрясая мои кости леденящим ужасом. Ещё одна вспышка света — на этот раз с оранжевым оттенком — взрывается вокруг него. Когда магия угасает, он остаётся в облике, похожем на тот, что я хорошо знаю. За исключением того, что из его спины всё ещё торчат драконьи крылья — одно сломано и висит под странным углом. Половина его тела залита кровью. Залп задел его сильнее, чем я думала.

Я должна спасти их — спасти его.

Я извиваюсь в ледяном воздухе. Пытаюсь добраться до него — до них всех. Не то чтобы я знала, что буду делать, если смогу.

Медная чешуя поднимается вдоль его шеи и заползает на щёки. Его руки едва похожи на человеческие, ногти чёрные и острые. Он совершенно обмяк; кажется, его тело пыталось вернуться в нормальное, человеческое состояние, но не смогло завершить процесс до конца.

Случайная мысль о той ночи, когда я упала во время Трибунала, возвращается ко мне — тот пульсирующий ветер, который я чувствовала. То, как он поймал меня вопреки всему. Он и тогда осмелился использовать эту магию, чтобы спасти меня.

Он рискнул всем ради меня тогда — и сейчас.

Я должна сделать то же самое для него. Мы не можем умереть вот так. Нам всем ещё слишком многое предстоит сделать. Истина о Валоре, исследования мамы, Скверна, способ спасти этот мир и магия внутри меня… Ничто из этого не может закончиться здесь.

— Это не будет концом, — клянусь я, пока ветер проносится мимо ушей, а моё тело всё ещё стремительно падает к земле.

Думай, Изола. Думай. Во мне столько силы. Я должна суметь использовать её для себя. Используй её, Изола. Используй!

Я черпаю любой Эфир, что окружает меня. Мне плевать. Неважно, даст ли он мне силу остановить их. Крик вырывается из меня, когда поток захлестывает меня волной внезапной мощи.

Чувство того, как Эфир Лукана и мой сливались в тот день в Трибунале, возвращается, пульсируя между нами даже на этом расстоянии.

Дым наполняет мой нос, шлейфом тянясь от моего избитого тела. Вокруг меня вспыхивают искры огня, гаснущие прежде, чем они успеют превратить воздух в пекло. Струи серого дыма вьются в воздухе там, где раньше были всплески Эфиросвета.

Словно разогретые изнутри, я чувствую шрамы, полученные в двенадцать лет. Он был частью меня всё это время, выжженный на моём сердце. Превращая меня в то, кем я всегда подозревала себя, — в то, чего я всегда боялась больше всего.

Перестань так бояться, Изола. Викарий и его Крид были теми, кто велел тебе бояться. А что, если я поддамся? Что, если я перестану бороться?

Скрежет, бурление, хруст, щелчки.

Я вскрикиваю, барахтаясь в воздухе. Суставы ноют. Кожа слишком тесна, и я впиваюсь в неё когтями, пуская кровь, словно это ужасное пальто, которое я должна сбросить. Два невидимых меча пронзают мою грудь, насквозь прошивая лёгкие, медленно проступая из спины. Они пробивают кожу с болью настолько острой и яркой, что она почти кажется удовольствием.

Я кричу так громко, что мой голос перерастает в рёв. Два перепончатых крыла разворачиваются за моей спиной. Я вижу их очертания в тени на снегу внизу. Они ловят ветер, замедляя моё падение. Инстинкт заставляет меня пытаться взмахнуть ими — чтобы спасти свою жизнь, — но я никогда не делала ничего подобного; они непокорные и странные.

Мои руки и ноги удлиняются. Чешуя покрывает их, и по мере этого боль начинает исчезать. Всё медленно начинает затухать. Вещи, которые были так важны, внезапно перестают ими быть. Вингуард — не более чем далёкое воспоминание, тускнеющее с каждой секундой. Боль от потери отца, от Сайфы…

Сайфа.

Нет. Я стискиваю слишком острые зубы в слишком длинной морде. Я не забуду её. Я не поддамся зверю. Я не позволю ему забрать меня. Моя магия — моя собственная.

Всплеск Эфиротени вырывается из меня багровыми лентами. Здесь нет золота и нет оранжевого пламени. Оно такое же красное, как кровь, которую я пролила на алтарь Главной часовни Милосердия. Я представляю, как оно окутывает остальных, подхватывая их, словно когтистые руки.

Вдох. А затем ударная волна багрового света и едкого тумана. Кажется, весь мир делает коллективный вдох и погружается во тьму.

Я силой открываю глаза, затем моргаю. Я на земле, хотя не помню самого удара. Остальные тоже здесь. Они перекатываются по глубокому снегу широкого утеса, на который мы приземлились, — без сознания, но слегка шевелясь. Вздрагивая. Дыша. Раненые и залитые кровью, но живые.

Сердце сжимается, когда я замечаю Лукана. Он там, совсем рядом, но до него не дотянуться. Его крыло всё ещё висит под тошнотворным углом. Но я вижу, как поднимается и опускается его грудь. Он держится, но ему нужна помощь.

Снег там, где я приземлилась, растаял кругом вокруг меня. Я кладу руки на почерневшую скалу между нами, готовая подползти ближе, но замечаю нечто… неестественное. Камень не почернел от дыма, огня или даже ударной волны Эфира. Он тёмно-серый, в точности такой же, каким был у Источника, когда моя кровь капала на камень. Только теперь он покрыт тусклыми красными пятнами.

Кровь? Нет… Пятен становится больше.

Поднявшись на колени, я откидываю голову назад и смотрю в небо. Крошечные частицы, похожие на ярко-красный пепел, падают подобно снегу. Некогда усеянное облаками ночное небо теперь затянуто зловещей тёмно-красной дымкой, из которой он сыплется.

Дрожа, я тяну руку назад и вскрикиваю, увидев её. Мои пальцы покрыты багровой чешуёй — обсидиановые когти выходят из кончиков пальцев, заострённые до предела. Крыло изгибается навстречу моим изменившимся рукам. Я вижу его боковым зрением, затем вытягиваю шею, чтобы рассмотреть получше.

Костяная структура крыла покрыта крошечной багровой чешуёй того же оттенка. Перепонка серая, испещрённая разводами красного, словно раскрашенная в тон Скверне, затянувшей небо над нами. От крыльев исходит марево, которое я в последний раз видела в ямах разделки.

В ужасе я зажмуриваюсь, ожидая пробуждения, надеясь, что это не более чем видение, как когда сила Источника втекала в меня, — но это не так, и я это знаю. Я открываю глаза и моргаю, глядя на свои когтистые и покрытые чешуёй руки. Красные…

Я качаю говолой. Существуют медные, зелёные, пурпурные, синие, жёлтые и серебряные драконы. Есть могучий бело-серый Древний дракон. Но никогда в своей жизни я не слышала о красном драконе.

Что… Что я такое?

Слова Лукана, сказанные несколько дней назад, возвращаются ко мне: «Нравится тебе это или нет, Изола, ты — нечто особенное».

Я смотрю на осквернённую землю под собой. С каждым вдохом Скверна, которую источает моё тело, наполняет лёгкие — обжигая, но не причиняя боли. Она не разрушает моё тело, как делает это с землёй. Она ощущается… могущественной. Откинув голову назад, я издаю крик, в котором поровну ужаса и триумфа — крик, который превращается в рёв, подобного которому никто никогда не слышал.