— Не упал, а временно поддался гравитации!

Доктор на шутку не повелся, лишь вежливо улыбнулся:

— Александр Ильич, ваши падения — это симптом. Понимаете? Вы не устали, вы болеете. Вот, посмотрите анализы.

Кипу документов подвинули ко мне по столу. Я начал их вяло перелистывать. Последние дни выдались тяжелыми. Перелет за перелетом, бесконечные командировки, плюс джетлаг. Хотелось лечь и заснуть. Но сон не шел, я постоянно просыпался, весь разбитый, с покалываниями в кончиках пальцев ног и рук, нервным тиком. Долго так не выдержал, пошел сдаваться в Кремлевскую больницу в Кунцево. Один врач, другой, десяток анализов, МРТ. И вот я у невролога - доктора умных наук, Ивана Степановича Кузьминкова. Грустный “колобок” с седой шевелюрой, в очках с толстой оправой производил впечатление весьма авторитетного специалиста. Впрочем, других в Кремлевке не было. И занимался он… да, рассеянным склерозом. Вот такой у меня, получается, диагноз.

— Пора покупать место на кладбище? — я отодвинул документы, тяжело вздохнул. Жизнь — жестокая любовница. Рано или поздно затрахает тебя до смерти. Пришел мой черед. Нет, ну надо же… Болезнь стариков. У меня, у сорокалетнего мужика! Только-только набрал ход, назначили заместителем министра цифрового развития, в следующем правительстве - зуб даю - прыгнул бы еще выше. Я такой, пробивной. И на тебе…

— Рано вы себя хороните! — всплеснул руками Кузьминков, глядя на мое перекосившееся лицо — Сейчас рассеянный склероз вполне успешно лечат, а у вас он не агрессивный, а ремитирующий.

— Я и слов то таких не знаю…

За окном клиники выла метель, зима все никак не хотела давать дорогу весне. Настроение было соответствующее.

— Это значит, что склероз иногда появляется, потом пропадает, затаившись в организме. И вот тут мы по нему врежем гормончиками, моноклональными антителами…

Доктор произнес еще много умных слов, попутно печатая рецепты на компьютере - принтер только и успевал, что выплевывать новые назначения. Которые мне тут же подробно разъяснялись.

— Будете как огурчик, обещаю. Только от алкоголя, Александр Ильич, придется отказаться.

— Не увлекаюсь.

В молодости, пока учился в Лондонской школе экономики распробовал виски. Но в зависимость это не превратилось, иногда вечерком мог себе позволить Джэка нашего Дэниэлса или Джонни ихнего Уолкера стаканчик употребить. Но это все.

— Ну и отлично! — порадовался за меня доктор — Курить вы не курите, занимаетесь теннисом… Нет, особой трагедии во всей этой истории я не вижу. Работе не помешает, семья даже ничего и не узнает. Только будьте любезны, раз в месяц ко мне на анализы и диагностику.

— Спасибо, утешили. Я спать не могу ночью.

— Пропишу снотворное. А лучше попробуйте Дрим Гало — Кузьминков открыл ящик стола, достал оттуда модно выглядящую коробку с иностранными надписями. Открыл ее. Внутри был небольшой плоский ободок белого цвета, зарядка, инструкция…

— Вот, полюбуйтесь. Новое слово в лечении бессонницы. Японское чудо под названием Дрим Гало - ультразвуковой прибор, для воздействия на зоны мозга, отвечающие за сон. В первую очередь гипоталамус. Мягко стимулирует его в быстрой фазе. Можно даже вызывать с его помощью осознанные сны.

Я удивился:

— Вроде как спишь и смотришь сериал?

— Ну это громко сказано. Какие-то простенькие сцены. Прогулка в лесу, серфинг по волнам и прочее. Скачиваете на телефон приложение, с помощью встроенного ии выбираете и редактируете будущий сон. Сопрягаете по блютусу сотовый с Дрим Гало и вперед… Главное, чтобы он ночью не свалился с головы. Но вот тут видите, есть специальная лямочка.

Нет, ну надо же как рванул прогресс. Уже можно заказывать сны на ночь!

— Обязательно попробую — я забрал коробку с девайсом, анализы. Убрал все в портфель.

— А…

— Все абсолютно конфиденциально! — понял мой невысказанный вопрос доктор — Мы же тут все под подписками и полиграфами. У многих даже звания в организации из трех букв.

Я не удивился. Кремлевские повара и те работают в ФСБ.

— Жду вас в конце марта — Кузьминков встал, пожал мне руку — Все будет хорошо, не переживайте.

***

Служебный автомобиль плавно затормозил у сверкающего входа в «Башню Федерация», и я, не дожидаясь, пока водитель выскочит открыть дверь, сам покинул салон. Давление привычно заложило уши - скоростной лифт за считанные секунды вознес меня на сотый этаж. Мир внизу превратился в россыпь ничтожных огней, едва пробивающихся сквозь пелену московской метели. Окна были залеплены снегом, он почти сразу превращался в капли воды и стекал вниз. Входная дверь пентхауса открылась бесшумно, узнав меня по сетчатке глаза, и я оказался в пространстве, которое дизайнеры называли «ультраминимализмом», а я — дорогостоящим моргом.

Интерьер был выдержан в холодных серых и антрацитовых тонах, полированный бетон полов отражал скрытую подсветку, а панорамные окна от пола до потолка создавали иллюзию, будто квартира парит в ледяном вакууме стратосферы. Здесь не было ни единой лишней детали, ни одной семейной фотографии или уютной безделушки, лишь строгие линии итальянской мебели и пустота. Воздух казался слишком чистым, лишенным запахов жилья, напоминая атмосферу в каюте космического корабля, летящего к далекой и безжизненной звезде. Дизайном этого “космолета” занималась лично моя жена Кристина.

Она обнаружилась в гостиной на диване, который стоил как бюджет небольшого подмосковного города. Сидела, поджав под себя длинные стройные ноги, облаченная в шелковый халат с красными драконами и тыкая пальцем в последнюю модель айфона. Та, которая лопата - Про Макс. Ее лицо, обладающее безупречной симметрией и фарфоровой бледностью, было в темное освещено мертвенно-голубым сиянием смартфона. Она даже не подняла глаз, когда я вошел, лишь ее длинные пальцы с безупречным маникюром продолжали методично прокручивать бесконечную ленту социальных сетей, потребляя чужие жизни вместо того, чтобы замечать свою собственную.

— Привет, — произнес я, бросая портфель на консоль из черного дерева. — Вечер выдался бесконечным.

— Угу, — отозвалась она, не меняя позы, словно я был частью фонового шума умного дома. — Там в холодильнике что-то из ресторана, Глеб заезжал, привез.

— Я был у врача сегодня, Кристин, — сказал я, проходя вглубь комнаты и надеясь уловить в ее взгляде хотя бы тень сочувствия или простого человеческого любопытства. — Новости не самые радужные.

— Врачи всегда нагнетают, чтобы выписать побольше счетов, — ее голос был ровным и лишенным эмоций, взгляд по-прежнему прикован к экрану.

— Это Кремлевка, там все бесплатно.

Супруга равнодушно пожала плечами.

— Тебе нужно просто больше отдыхать, ты сам говорил, что это просто переутомление.

— Это рассеянный склероз, — с трудом выговорил я.

Кристина на секунду замерла, палец завис над стеклом телефона, но затем она все же сделала очередное движение, перелистывая картинку.

— Сейчас всё лечится, Саша, — наконец посмотрела она на меня, но в ее глазах я увидел не страх за меня, а скуку, смешанную с легким раздражением от того, что я нарушаю ее вечерний ритуал. — Только не начинай сейчас жаловаться, у меня и так голова раскалывается от этих новостей про санкции и блокировки.

Я понял, что диалог окончен, так и не начавшись, наш брак окончательно превратился в юридическую формальность, скрепленную брачным контрактом и взаимным безразличием. И зачем я вообще на ней женился? Повелся на фигуру и кукольное личико? Я ничего не ответил, лишь развернулся и направился во вторую спальню, которую уже несколько месяцев использовал как свое основное убежище. Просто чтобы не чувствовать холода, исходящего от женщины, которая когда-то казалась мне воплощением мечты.

В спальне я переоделся, сходил, принял душ. Как писал Высоцкий:

…Приду домой. Закрою дверь.

Оставлю обувь у дверей.

Залезу в ванну. Кран открою.

И просто смою этот день…

Потом достал из портфеля коробку с «Дрим Гало», чувствуя странный прилив азарта, несвойственный моему нынешнему состоянию. Я быстро скачал простенькое приложение, зарегистрировал аккаунт и зашел в библиотеку образов, где искусственный интеллект предлагал сконструировать идеальный сон. Интересно, а он может что-нибудь… с женщинами? Он мог. На экране появились сотни прекрасных дам - от Клеопатры до супермоделей двухтысячных. Выбирай не хочу.

Пальцы скрутило привычным тиком, когда я вводил поисковый запрос. И вот я уже разглядываю множество архивных снимков и видеофрагментов главной блондинки двадцатого века. Мерлин Монро! Вот кто мне нужен… Я выбрал классический сеттинг, отредактировал яркость и контрастность, установил цикличный режим воспроизведения и надел белый ободок на голову, тщательно затянув лямку, как советовал доктор. Вроде держится.

Лег в широкую кровать, застеленную жестким белым бельем и закрыл глаза, настраиваясь на сон. Ультразвуковая стимуляция гипоталамуса отозвалась легким гулом в затылке, мир вокруг начал медленно растворяться, уступая место мягкому, обволакивающему сиянию, которое постепенно обретало четкие контуры и цвета.

Сон начался внезапно, с резкого порыва теплого ветра, который пах асфальтом, духами «Шанель №5» и Нью-Йорком. Я парил на углу 52-й улицы и Лексингтон-авеню, и прямо передо мной, над решеткой метро, стояла она — Мэрилин. На ней было то самое легендарное белое платье с плиссированной юбкой, которая взмывала вверх при каждом подземном толчке поезда, обнажая ее стройные ноги и создавая тот самый канонический образ, запечатленный в миллионах копий. Она смеялась, прижимая подол руками, ее белокурые локоны трепетали на ветру, а кожа казалась светящейся изнутри, лишенной каких-либо изъянов цифровой эпохи.

Затем декорации мгновенно сменились, и я оказался в огромном павильоне, залитом ярко-розовым светом. Звучали трубы, и Мэрилин, теперь уже в обтягивающем атласном платье пурпурного цвета, окруженная толпой мужчин во фраках, начала свой знаменитый танец под звуки «Diamonds Are a Girl’s Best Friend». Она двигалась с такой грацией и кокетством, что каждое ее движение казалось адресованным именно мне, она подмигивала, сверкала бриллиантами на шее и запястьях, и этот мир был настолько ярким и осязаемым, что я совершенно забыл обо всем. Лучший сон в моей жизни!

В финале видения свет померк, и я увидел перед собой лишь стену, на которой висел большой календарь. С глянцевой страницы на меня смотрела обнаженная Мэрилин, лежащая на красном бархате, ее взгляд был туманным и манящим, а тело — совершенным творением природы, не знавшим фотошопа. Я потянулся к ней рукой, чувствуя, как сознание начинает вибрировать, готовое вернуться в реальность, но вместо привычного пробуждения в своей спальне я ощутил резкий, болезненный толчок. Можно даже сказать пинок в спину.

Я открыл глаза и задохнулся от неожиданности. Легкие наполнил тяжелый, спертый воздух, пропитанный запахами табака и несвежего белья. Шок сковал мое тело, когда я попытался пошевелить рукой, я увидел перед собой не свои привычные ухоженные кисти с тонкими артистическими пальцами, а чужие, мощные ладони с обгрызенными ногтями.

Я в ужасе начал ощупывать себя, пальцы наткнулись на колючую щетину на подбородке, на жесткие волосы на широкой груди.

Это было не мое тело!. Я резко сел на кровати, и подо мной скрипнули старые пружины, звук которых отозвался в голове колокольным звоном. Я находился в крохотной, убогой комнате, стены которой были покрашены в серый цвет и увешанные разными постерами с полуголыми девицами. Пространство было настолько тесным, что в нем едва умещались две узкие железные кровати, разделенные обшарпанной тумбочкой, и два простых деревянных стола, заваленных какими-то тетрадями и чертежными инструментами. В углу стоял громоздкий платяной шкаф с облупившейся краской, а из-под второй кровати, которая в данный момент пустовала, торчал край потрепанного чемодана.

Утренний свет, яркий и даже ослепительный, пробивался сквозь единственное окно, засиженное мухами, и падал прямо на стену напротив меня. Там, прикрепленный ржавыми кнопками, действительно висел календарь, изображение на котором заставило мое сердце зайтись в бешеном ритме. Это была та самая обнаженная Мэрилин на красном бархате, которую я видел за мгновение до пробуждения. Календарь был отпечатан на плотной бумаге, все надписи на нем были на английском языке, а крупный шрифт в верхней части страницы гласил: «Golden Dreams».

Я заставил себя сфокусировать зрение на сетке дат, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Календарь был открыт на странице сентября, а в углу отчетливо виднелись цифры года — 1952.

Я вскочил с кровати, матерясь самыми грязными словами из всех известных, бросился к окну. Меня слегка повело в новом теле, но я смог устоять на ногах. Страх волной прошел от затылка до самых пяток, заставляя внутренности сжаться в тугой узел. Что черт возьми происходит?! Я не просто проснулся в другом месте — я чувствовал, как меня вывернули наизнанку и втиснули в чужую, тесную оболочку. И вот окно. Подоконник, покрытый многочисленными слоями белой масляной краски, которая уже начала трескаться и осыпаться мелкой крошкой, фрамуга странная, открывающаяся наверх. Я дернул ее, уставился наружу в полном оцепенении.

За окном расстилался залитый ослепительным солнцем двор, который никак не мог быть частью зимней Москвы. Несколько приземистых двухэтажных зданий из красного кирпича с белыми наличниками обрамляли ровный прямоугольник ярко-зеленого газона. На траве, совершенно беспечно, валялись десятки молодых людей. Они были одеты в светлые рубашки с коротким рукавом и широкие брюки, девушки — в пышные юбки чуть ниже колена, блузки... Повсюду лежали стопки книг, кто-то что-то увлеченно обсуждал, жестикулируя, кто-то просто подставил лицо жаркому солнцу. Воздух казался густым от тепла и запаха свежескошенной травы, а в небе не было ни единого следа от реактивных самолетов, только бесконечная, пугающая синева.

Я снова начал судорожно ощупывать свою голову, пальцы метались по черепу, зарывались в жесткие, коротко стриженные волосы, но не находили ничего. Никакого пластического ободка «Дрим Гало», никакой лямочки, никаких проводов. Я впился ногтями в собственное предплечье, щипая кожу так сильно, как только мог. Но мир вокруг не рассыпался на пиксели, он оставался пугающе твердым, пахнущим пылью и старым деревом. Я не просыпался.

Развернувшись к столу, я трясущимися руками схватил первую попавшуюся тетрадь в плотной обложке. На форзаце каллиграфическим почерком, с характерным для западного образования наклоном, было выведено имя — Кит Миллер. По-английски! Ниже стоял крупный фиолетовый штамп, который окончательно лишил меня надежды на галлюцинацию: «Собственность Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA)». На соседней стопке книг печати дублировались. Взгляд невольно скользнул вниз. Обычные серые семейные трусы, волосатые ноги. Пресс живота был весь в кубиках, накаченный.

В этот момент дверь распахнулась без малейшего предупреждения, ударившись ручкой о стену. В проеме возник невысокий парень с копной ярко-рыжих, непослушных волос и глазами навыкате, которые придавали ему вид постоянно удивленного грызуна. Он был в отглаженной белой рубашке и коричневых брюках с идеальными стрелками, в руках он сжимал портфель из толстой коричневой кожи.

— Кит, ты что творишь? Почему ты еще не на лекции мистера Роланда? — выпалил он, и его голос ударил меня по ушам своей скоростью и непривычными интонациями.

Это был чистый американский акцент середины века, быстрый, напористый, с характерным нисходящим тоном в конце предложений, который я слышал только в старых фильмах без дубляжа. Даже переведенный моим сознанием на русский, он сохранял этот странный, «киношный» ритм. Я застыл, боясь издать хоть звук. Мое лондонское произношение, которым я так гордился в министерстве, здесь могло прозвучать как речь инопланетянина. Я просто смотрел на него, чувствуя, как по спине течет струйка холодного пота. Рыжий подошел ближе и демонстративно принюхался, сморщив веснушчатый нос.

— Боже, от тебя несет как от пивоварни, — он усмехнулся, покачав своей рыжей головой. — Ты что, перебрал на той вечеринке вчера вечером? Я же говорил тебе, что пунш — это просто яд. А ты его еще мешал с пивом…

Я медленно кивнул, решив, что образ страдающего похмельем студента — моя лучшая маскировка на ближайшие минуты. Голос в голове кричал, что нужно требовать связи с посольством (каким? советским?). Одновременно, я понимал, что в 1952 году мой мобильный остался в другом измерении, а мой статус замминистра не значит ровным счетом ничего. Меньше нуля. Принятие медленно, но верно накатывало на меня. Похоже, стадии гнева, торговли и депрессии я проскочил, не разглядев.

— Ну, всё ясно, у тебя жуткое похмелье, приятель, — продолжал рыжий, поправляя очки на переносице. — Тебе нужно привести себя в порядок. Но послушай, следующая лекция — финансовый аудит, и старик Дженкинс спустит с тебя шкуру, если ты ее пропустишь. Мы не можем прогулять этот предмет. Собирайся живее, я буду ждать тебя внизу через тридцать минут. А пока загляну к знакомой цыпочке на шестом. И не заставляй меня идти одному, я не собираюсь выслушивать его нотации за двоих.

Он развернулся и так же стремительно исчез, оставив дверь приоткрытой. Я остался один в комнате. Так… надо успокоиться. Я глубоко вздохнул, выдохнул. Вернулся обратно к кровати, лег. Алгоритм тот, что прежде - пытаюсь заснуть, глядя на календарь и представляя живую Мерлин Монро. Угодил я сюда во сне с ней, так же вернусь и обратно. План надёжный, как швейцарские часы.

Хрен там… Уснуть не получилась. Блондинка с календаря смотрела на меня с какой-то иронией, в носу чесалось так, что хотелось чихнуть.

Поняв, что ничего происходит, а лежать просто так глупо, встал, все еще на ватных ногах подошел к шкафу и распахнул его створки. Внутри царил образцовый порядок. Несколько пар одинаковых серых и коричневых брюк, пара пиджаков из плотной шерсти, которые пахли нафталином, ровный ряд белых рубашек, накрахмаленных до хруста. На нижней полке стояли две пары начищенных туфель и спортивная куртка с эмблемой университета. В отдельном ящике лежало больше - носки, майки, трусы и черный узкий ремень. Всё было настолько простым и функциональным, что вызывало тошноту у человека, привыкшего к кашемиру и шелку.

Схватив с полки полотенце — жесткое и серое, — и нацепив на ноги шлепки, что стояли у входа, я вышел в коридор. Он был длинным, застеленным истертым линолеумом, по которому эхом разносились звуки жизни кампуса: хлопанье дверей, обрывки смеха и далекий перестук печатной машинки. Ванная комната располагалась в самом конце, и я направился туда, стараясь не смотреть в глаза тем немногим студентам, что попадались навстречу. Коридор казался бесконечным, стены были выкрашены в унылый бежевый цвет, а на потолке тускло светили редкие лампочки в пыльных плафонах.

Общее помещение ванной встретило меня запахом хлорки и сырости. Это было царство кафеля и чугуна. Длинный ряд умывальников с отдельными кранами для горячей и холодной воды — еще одна деталь прошлого, заставляющая мучиться, пытаясь смешать воду в ладонях. Над раковинами висели мутные зеркала в железных рамах. Я подошел к одному из них и заставил себя поднять глаза.

Из зеркала на меня смотрел Кит Миллер. Черные волосы, молодое лицо, лет двадцати, с правильными, но какими-то слишком простыми чертами. Широкие скулы, прямой нос и светлые, почти прозрачные голубые глаза, в которых сейчас плескался животный ужас. Все это скрашивала милая ямочка в квадратной челюсти. Это было лицо человека, который никогда не видел смартфона, не знал о существовании интернета и искренне верил, что мир надежен и понятен. Я коснулся щеки — кожа была упругой, молодой, лишенной возрастных морщин. Ощущение было диким, словно я надел на себя чужую маску, которая вдруг приросла к мясу.

Туалет находился здесь же, за тонкими фанерными перегородками, которые не доходили до пола на добрую четверть метра. Тяжелые чугунные бачки располагались под самым потолком, и от них вниз тянулись длинные стальные цепочки с массивными фарфоровыми набалдашниками. Всё это хозяйство работало с оглушительным грохотом и лязгом, наполняя помещение брызгами. Я зашел в одну из кабинок и сел на унитаз, обхватив голову руками. В голове пульсировала только одна мысль: как вернуться назад? Но перед глазами то и дело всплывал календарь с Мэрилин Монро, словно насмешка над моей высокотехнологичной жизнью, которая закончилась вчера вечером на сотом этаже стеклянной башни.

Хочешь, не хочешь, природа взяла свою, пришлось, как говорилось у нас в армии, оправиться. Заодно разглядел свой мужской “прибор”. Он не подкачал.

Затем, я вышел к ряду раковин, включил холодную воду и начал яростно плескать ею в лицо, надеясь смыть этот морок. Вода была ледяной, она обжигала кожу, заставляя рецепторы вопить о реальности происходящего. В министерстве я занимался вопросами искусственного интеллекта и блокчейна. В принципе понимал, что все дело идет к нейроинтерфейсам. Встроили мне в голову пару контроллеров с доступом в Матрицу и вот я в туалете американского кампуса… Могло быть такое? Легко.

В принципе, если верить в такую конспирологию, то надо расслабиться и получать удовольствие. То есть плыть по течению.

Был только этот щербатый кафель, этот запах дешевого едкого мыла и необходимость идти на лекцию по аудиту... Но деваться было некуда — рыжий парень ждал внизу, и любая заминка могла разрушить ту хрупкую легенду, которую я только что обрел.

Я вытерся жестким полотенцем, глядя на свое новое отражение. Александр Ильич умер или остался лежать овощем в пентхаусе, а здесь, в эЛэЙ, родился новый Кит Миллер. Да, именно так теперь и будем думать. Я вышел из ванной, чувствуя, как в груди разгорается странное чувство — смесь отчаяния и того самого пробивного азарта, который когда-то помог мне сначала взлететь на вершины издательского бизнеса, а после его продажи перебраться в добротные кожаные кресла высших чиновников. И даже если это компьютерная игра или симуляция, то я обязан в ней победить.

***

Вернувшись в комнату, я быстро натянул рубашку, которая оказалась мне точно впору, и начал застегивать пуговицы. Руки всё еще действовали неуклюже, пальцы путались в петлях, но мышечная память чужого тела постепенно брала свое. Я надел тяжелые брюки, затянул кожаный ремень и натянул носки, которые были пугающе колючими. Взгляд снова упал на Мэрилин. Она улыбалась мне со стены, прижимая локти к телу, и на секунду мне показалось, что она знает мою тайну.

— Сентябрь пятьдесят второго, — прошептал я по-английски, пробуя голос.

Он оказался глубже и ниже моего прежнего, с легкой хрипотцой, которая, видимо, и была следствием вчерашнего пунша вперемешку с пивом.

Я быстро проверил ящики стола в поисках каких-нибудь документов или кошелька. Нашел небольшое кожаное портмоне, в котором лежало несколько купюр - двадцатка, десятка и несколько баксов номиналом по одному доллару. Там же была карточка студента с моей новой фотографией. «Кит Миллер, экономический факультет, 3 курс». Рядом была засунута еще одна картонка - автомобильные права. Выданы в Пасадине три года назад. Судя по документам мне 21 год. И день моего рождения… он уже скоро, 12-го сентября.

— Ладно, Кит. Пойдем послушаем этого Дженкинса, — сказал я сам себе, стараясь придать голосу уверенности.

Я подхватил тяжелый учебник по аудиту и портфель, чувствуя их реальный, неоспоримый вес. В коридоре снова хлопнула дверь, кто-то пробежал мимо, выкрикивая чье-то имя. Мир 1952 года жил своей полной, шумной жизнью, и у него не было ни малейшего интереса к гостям из будущего. Я вышел из комнаты, оставив за спиной свою прежнюю жизнь в мире из стекла и стали, и направился к лестнице, навстречу неизвестности, которая была намного страшнее любого медицинского диагноза. Ступеньки скрипели под моими туфлями, и каждый этот скрип вбивал в мое сознание простую истину: я здесь всерьез и надолго.

Я спустился на первый этаж и вышел на крыльцо общежития. Ослепительный свет калифорнийского солнца на мгновение заставил меня зажмуриться. Теплый ветер коснулся лица, принося запахи цветов и выхлопных газов старых автомобилей. Рыжий парень, мой сосед по комнате, действительно стоял у подножия лестницы, нетерпеливо постукивая ботинком по цементной дорожке. Он посмотрел на часы, закрепленные на запястье кожаным ремешком, и недовольно поморщился.

— Ну наконец-то, Кит! Я уж думал, ты там снова уснул, — бросил он, разворачиваясь в сторону учебного корпуса. — Поторопись, если мы опоздаем, Дженкинс заставит нас пересчитывать баланс сталелитейного завода в Питтсбурге за последние десять лет. А я сегодня планировал сходить с Милли в кино на новый фильм с Хамфри Богартом.

Надо как-то поддержать разговор. Все время отмалчиваться не получится.

— Что за Милли?

— Помнишь ту брюнеточку с оспинками на щеках? У нее еще сиськи размера D минимум. А может и два D. И я их сегодня, зуб даю, увижу и даже помну! Если даст, вечером расскажу.

Интересно, что за размер такой?

— Окей — только и смог сказать я. Сюрреализм происходящего нарастал.

Я шел за ним, стараясь подстраиваться под его широкий, уверенный шаг. Мои ноги в непривычных туфлях ощущали каждую неровность дорожки. Вокруг кипела жизнь: студенты на велосипедах, смех девушек в ярких платьях, хлопанье дверей тяжелых автомобилей с огромными хромированными бамперами. Всё это было настолько детальным, настолько материальным, что идея о виртуальной реальности меня покинула. Я был в городе Ангелов, в сентябре 1952 года, и мне предстояло не просто выжить, а понять, как управлять этой новой реальностью.

— Слушай, — решился я наконец подать голос, когда мы поравнялись. — Я всё еще не очень хорошо соображаю после вчерашнего. Напомни, какая аудитория?

Рыжий посмотрел на меня с легким подозрением, но тут же расплылся в понимающей ухмылке.

— Да уж, пунш определенно ударил тебе в голову сильнее, чем я думал. Триста вторая, Кит. Главный корпус, третий этаж. И постарайся не уснуть прямо на лекции, Дженкинс терпеть не может храп под свои рассказы об амортизационных отчислениях. Кстати, у тебя я слышу какой-то странный акцент в голосе. Как у долбанных лондонских аристократов!

Ну вот. Не прошло и получаса, как меня спалили.

— Тебе показалось — коротко ответил я, шагая в прохладную тень колоннады главного здания. Сейчас начнется лекция и рыжему, чье имя я так и не узнал, будет не до меня. Получу час форы все переварить в голове. Если это все вообще можно переварить…

Аудитория номер триста два оказалась типичным амфитеатром с круто уходящими вверх рядами дубовых скамей, исцарапанных поколениями студентов. Воздух здесь был прохладнее, чем на улице, и пах смесью пота и дешевых духов. Мы с рыжим пробрались на середину среднего ряда. Я присел на жесткое дерево, чувствуя, как пиджак неприятно натягивается в плечах — похоже Кит перерос свою одежду и она сидела на нем впритык. На вскидку в аудитории было около семидесяти студентов.

По левую руку от меня расположились две девушки. Одна — яркая блондинка с волосами, уложенными в тугие валики, с яркой помадой и натянутой блузкой на обширной груди. Вот он размер D какой! Вторая — миниатюрная, плоскенькая шатенка в очках в роговой оправе, которые делали ее похожей на начитанную сову. Обе были в светлых пышных юбках, приятно пахли. Блондинка, заметив мой взгляд, игриво улыбнулась, обнажив безупречно белые зубы.

— Привет, Кит. Выглядишь так, будто тебя переехал грузовик, — прошептала она, прикрывая рот ладонью и косясь на кафедру, где какой-то сухой старик уже раскладывал свои бумаги.

— На самом деле это был «Боинг», — ответил я, стараясь максимально упростить свой английский и подавить лондонские интонации. — Огромный такой, с 4 моторами.

Шатенка тихо хмыкнула, не отрываясь от тетради.

— Не знала, что у “Боингов” есть функция заливать в пассажиров два литра пива, а еще пять стаканов пунша — вставила она, и блондинка прыснула. Похоже обе были на вечеринке, где я “прежний” накидался.

— Тише вы, — рыжий толкнул меня локтем. — Дженкинс уже на взводе.

Я хотел было ответить что-то остроумное, припомнив пару шуток из будущего, но не успел. Дверь аудитории внизу громко хлопнула, и в зал вошел высокий, костлявый мужчина в строгом черном костюме. Его лицо было бледным и совершенно неподвижным, он шарил глазами по рядам. Он подошел к профессору Дженкинсу, что-то шепнул ему на ухо, и тот, недовольно поджав губы, указал в нашу сторону.

Мрачный субъект проследил за направлением руки профессора и начал подниматься по ступеням амфитеатра. Его взгляд, холодный и сканирующий, остановился прямо на мне. Студенты вокруг притихли, чувствуя, что происходит что-то выходящее за рамки обычной учебной рутины.

— Кит Миллер? — голос мужчины был сухим и скрипучим, как несмазанная дверь.

— Да, — я медленно поднялся, ощущая на себе десятки любопытных взглядов.

— Пройдемте со мной. Вас ожидают в финансовом управлении. Немедленно.

Рыжий сосед посмотрел на меня с нескрываемым испугом, а блондинка, только что сочувствовавшая моему похмелью, быстро отвела глаза, словно мое невезение было заразным. Я подхватил портфель и последовал за конвоиром. Мы шли по длинным коридорам главного корпуса, где под потолком резали глаза люминесцентные лампы, а на стенах висели портреты бородатых основателей университета. Мой сопровождающий не проронил ни слова, пока мы не достигли массивной двери с табличкой «Директор финансового управления. Герберт П. Стэкпол».

Там за большим вытянутым столом сидел мужчина лет пятидесяти пяти. У него была массивная голова с идеально выбритой лысиной и кустистые седые брови, которые сейчас были сдвинуты к переносице. Его лицо, красное, с сеточкой лопнувших капилляров на щеках, выражало крайнюю степень раздражения. Стэкпол вертел в руках массивную перьевую ручку, и его пальцы, толстые, как сосиски, нетерпеливо постукивали по столу.

— Садись, Миллер, — рявкнул он, даже не глядя на меня. Взял телефона, начал крутить диск. Дозвониться не получилось - в трубке шли короткие гудки.

Я опустился в глубокое кресло, которое буквально поглотило меня. Стэкпол наконец поднял глаза, и в них я не увидел ни капли человеческого сочувствия.

— Ты ведь помнишь наш разговор две недели назад, Кит? — спросил он, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — Я четко и ясно предупредил тебя: если полная оплата за учебный год не поступит на счет университета до десятого сентября, ты будешь отчислен. Помнишь?

Я пожал плечами.

— Допустим

— Предупреждал, — удовлетворенно резюмировал Стэкпол, с силой вогнав перо в подставку. — Значит, ты не можешь сказать, что администрация была к тебе несправедлива. Сегодня одиннадцатое сентября. Мы проверили банковский счет университета. Платеж не поступал. Никаких чеков на предъявителя твои родители тоже не прислали.

Он сделал паузу, словно ожидая, что я сейчас брошусь ему в ноги или начну умолять, но я лишь молча смотрел на него. После московских интриг в министерстве этот старый бюрократ не казался мне таким уж страшным зверем. Просто делает свое дело. Неприятное.

— Ну и не обижайся, сынок, — Стэкпол откинулся на спинку кресла. — Ты отчислен. Приказ подписан сегодня утром. Ты больше не студент Калифорнийского университета. Иди в общежитие, собирай манатки. Книги сдай в библиотеку до пяти вечера. Повторяю: до пяти.

— Понятно, — сказал я, вставая — А можно оформить академический отпуск на год?

— Эта опция существует для тех, кто выполняет условия договора с университетом. Она не для тебя. И чтобы ты не натворил глупостей на дорожку, за тобой присмотрят, — добавил Стэкпол и нажал кнопку на селекторе. — Пригласите охранников кампуса.

В кабинет вошли двое крепких мужчин в форме: песочные рубашки, широкие ремни, правда без кобуры, и тяжелые фуражки. Они выглядели вполне серьезно, хотя в их глазах, в отличие от Стэкпола, читалось что-то похожее на обычную человеческую скуку.

— Сопроводите мистера Миллера до его комнаты, — распорядился начальник финуправления. — И проследите, чтобы он покинул территорию кампуса со всеми своими вещами.

Мы вышли из здания. Теперь я шел в окружении двух охранников. Студенты, видевшие наше шествие, провожали меня удивленными и сочувствующими взглядами. Я чувствовал себя преступником, хотя моей единственной виной было отсутствие денег на счету в мире, где меня еще вчера не существовало.

Один из охранников, постарше, с пышными усами, негромко произнес, когда мы отошли на приличное расстояние от администрации:

— Не бери в голову, парень. Стэкпол сегодня в ударе. Ты уже третий за неделю, кого он вышвыривает. Говорят, у него язва разыгралась, вот он и бесится. Зверь, а не человек.

— Ему плевать на студентов, — добавил второй, помоложе. — Нет чека — нет места. Людоедский капитализм в чистом виде, верно?

— Говорят, в Советском Союзе образование бесплатное. Для всех — поддакнул усатый — Вот куда надо валить из этой страны. Ей конец!

Я чуть не засмеялся этой сентенции. Сейчас Союзом правит товарищ Коба. И он ввел плату за обучение в старших классах и высших учебных заведениях. Отменят ее только через несколько лет после его смерти. Которая случится уже скоро - в следующем году. Кто там будет дальше рулить? Триумвират - Маленков, Хрущев, Берия. Ах да, еще Молотов Потом Берия “вышел из доверия и товарищ Маленков надавал ему пинков”. Английского шпиона расстреляют, Хрущев последовательно сожрет всех соратников. А его уже потом задвинет Брежнев и Ко. Довспоминать отечественную историю я не успел, мы пришли в общагу.

Рыжий еще не вернулся с лекции - я начал механически складывать вещи в чемодан. Мои руки сами находили нужные предметы: белье, рубашки... Когда дошла очередь до календаря на стене, я замер. Мэрилин Монро смотрела на меня, всё так же маняще. Я осторожно поддел кнопки, стараясь не порвать бумагу, и свернул календарь в рулон.

— Как жизнь-то повернулась, — пробормотал я.

— Слушай, Кит, — усатый охранник прислонился к косяку двери. — Мы с парнями всё понимаем. Давай так: ты собирай шмотки, а книги мы сами в библиотеку забросим. Нам всё равно в ту сторону идти, а тебе с чемоданом таскаться не с руки.

— Спасибо, — искренне ответил я.

Я продолжал сборы. На самом дне большого шкафа, под стопкой старых газет, я обнаружил то, чего не заметил утром — пачку писем, перевязанную грубой бечевкой. Адрес отправителя был из Пасадины. Рядом лежала плоская книжечка в синей обложке. Я открыл ее — чековая книжка «Chase Manhattan Bank». Вообще не использованная — ни один чек не был вырван.

Офицеры изъяли у меня студенческий пропуск — кусок картона с моей фотографией был безжалостно разрезан ножницами прямо на моих глазах.

— Пора, парень. Время вышло.

Я подхватил тяжелый чемодан, охранники взяли две картонные коробки с книгами. Процессия повторилась, но теперь я был обвешан багажом. В холле общаги собралась небольшая толпа. Слухи в кампусе распространялись со скоростью лесного пожара.

— Кит! Что случилось? — крикнул кто-то из толпы.

— Неужели из-за того пунша? — спросил другой голос.

Я не отвечал. Просто шел вперед, чувствуя, как тяжелый чемодан оттягивает руку. Мы вышли на улицу. Офицеры довели меня до студенческой парковки и остановились возле скамейки под раскидистым дубом.

— Дальше сам, Миллер. Удачи

Охранники развернулись, потопали обратно. Я опустился на скамейку. Мимо проезжали шикарные кабриолеты и тяжелые седаны: «Понтиаки», «Бьюики», сверкающие на солнце хромом. У Кита не было машины. В кармане не было ключей, а среди вещей не нашлось ничего, напоминающего документы на автомобиль. Я сидел один на один со своим чемоданом и пачкой писем из Огайо, не имея ни малейшего понятия, куда идти. Полный жизненный крах. Даже двойной

— Миллер? Ты чего здесь рассиживаешься? — раздался громкий, властный голос.

Я поднял голову. Ко мне шел пожилой мужчина с прямой, как палка, спиной. На нем была серая спортивная куртка с эмблемой университета, бейсболка. Лицо его было загорелым до черноты, с глубокими морщинами вокруг глаз. Незаметно пригляделся к пропуску, что был приколот к карману куртки. Тренер Сид Кэссиди.

— Коуч, — я встал, стараясь не выглядеть совсем уж жалким.

— Что случилось? Почему с вещами? Уезжаешь куда?

— Отчислили — развел руками я — Родители не перевели деньги за обучение.

— Серьезно? Стэкпол совсем из ума выжил! Ты наш второй квотербек, черт возьми! У нас сезон начинается через две недели!

Я опять пожал плечами, сел обратно на скамейку.

Кэссиди выругался так виртуозно, что прохожие даже обернулись.

— Канцелярские крысы! Им плевать на команду, им плевать на престиж университета. Почему твои старики не перевели чеки? Они же всегда были аккуратны.

Я пожал плечами, чувствуя, как в горле встает ком.

— Финансовые трудности, наверное. Я не знаю, надо звонить. Меня выставили в пять минут.

Кэссиди замолчал, внимательно разглядывая меня. Затем он полез во внутренний карман куртки, достал пухлый бумажник и, не колеблясь, отсчитал несколько купюр.

— Вот, держи. Здесь двести долларов. Этого хватит на первое время.

Я опешил. В 1952 году двести долларов были хорошими деньгами. На них можно было жить месяц, а то и два.

— Тренер, я не могу... — начал я, но он буквально впихнул деньги мне в руку.

— Заткнись, Кит. Это не подачка. Это аванс. Я выбью тебе спортивную стипендию, клянусь. Мне нужен игрок с твоими мозгами на поле. Ты вернешь мне всё до цента, когда подпишешь контракт с «Рэмс» или кем-то еще, ясно?

— Обещаю. Всё верну, до цента, — я смущенно спрятал деньги в карман. Только проклял вместе с охранниками американский капитализм, как жизнь повернулась ко мне лицом, а не 5-й точкой.

— Так, — Кэссиди огляделся. — Машины у тебя нет, как я помню. Идти некуда. Давай, хватай свои манатки. Помогу тебе с вещами. Я тут недалеко знаю один приличный доходный дом, там вдова моего старого приятеля сдает комнаты. Чисто, тихо и полиция не заглядывает без повода. Подброшу тебя на своей «красавице».

Мы дотопали до парковки, подошли к его автомобилю — это был массивный темно-синий «Олдсмобиль» 88-й модели. Тренер открыл багажник, и мы вдвоем забросили туда мой чемодан и сумку. Двигатель завелся с глухим, мощным рокотом. Мы выехали за ворота кампуса и влились в автомобильный поток Лос-Анджелеса образца пятьдесят второго года.

Я прильнул к окну, не в силах оторваться от зрелища. Город был совсем не таким, каким я его помнил по командировкам. Никаких бесконечных пробок из безликих пластиковых коробок. По широким бульварам катились настоящие стальные дредноуты всех цветов радуги. Воздух был удивительно прозрачным, над горизонтом не висел густой смог, а горы Сан-Габриэль казались так близко, что до них можно было дотянуться рукой. Мы переваливались с холма на холм, Кэссиди не торопился, аккуратно объезжая трамваи и автобусы. В машине было включено радио - играл какой-то легкий джаз.

Меня поразило отсутствие рекламы в том виде, к которому я привык. Не было гигантских цифровых экранов, слепящих глаза. Вместо них — аккуратные неоновые вывески закусочных, кинотеатров и заправок. Люди на тротуарах выглядели иначе: мужчины почти все в шляпах, женщины — в нарядных платьях и перчатках, даже если они просто шли за продуктами.

Мы проезжали мимо невысоких зданий в стиле ар-деко, мимо пальмовых аллей, залитых солнцем. Я видел огромные рекламные щиты «Кока-Колы» с улыбающимися девушками, моряков, что шли по улицам группами.. Всё это казалось декорациями к масштабному фильму, но запахи разогретого асфальта, дешевого бензина и жареного бекона из придорожных кафе были абсолютно реальными. На всякий случай я еще раз тайком ущипнул себя.

— Почти приехали, — сказал Кэссиди, сворачивая в тихий район с двухэтажными домами, утопающими в зелени магнолий. — Это Сильвер-Лейк. Тут живут приличные люди, Кит. Никаких шумных вечеринок, понял?

Мы остановились у трехэтажного кирпичного дома с коваными решетками на окнах первого этажа. Здание выглядело добротным, хотя и немного обветшалым, выгрузили вещи на тротуар. К нам вышла невысокая пожилая женщина в строгом сером платье с белым кружевным воротником. У нее были аккуратно уложенные седые волосы и внимательные карие глаза, которые мгновенно оценили и меня, и мой багаж.

— Миссис Сильверстоун, — тренер приподнял бейсболку. — Это Кит Миллер. Хороший парень, спортсмен. У него временные трудности с университетом, но я за него ручаюсь. Есть свободные квартиры?

— Добрый день, Кэссиди — женщина внимательно меня еще раз осмотрела — Есть квартира на втором этаже и мансарда. Она подешевле будет. Возьму пятьдесят долларов в месяц плюс залог. Это если парень пообещает помогать по хозяйству - таскать мебель, носить продукты… Так она восемьдесят стоит.

Голос женщины был певучим, с легким южным акцентом.

— Он обещает! — тут же поручился за меня тренер, подмигивая

Женщина повела нас внутрь. В холле пахло воском для паркета и сушеной лавандой. Лестница была крутой и узкой. Миссис Сильверстоун показала мне большую угловую комнату за сто пятьдесят. Потом мансарду. В ней стояла узкая кровать, комод, небольшой стол и стул. Шкафа не было, были крючки на стене.

— Общая ванная на каждом этаже. Курить в комнате запрещено, завтрак включен в стоимость, если спуститесь в столовую до восьми утра.

Я посмотрел на простую обстановку, на железную кровать с лоскутным одеялом. Двести долларов в кармане теперь казались целым состоянием.

— Я беру мансарду, — сказал я, доставая стольник тренера и автомобильные права. Управляющая переписала мои данные, протянула мне тяжелый железный ключ. Тренер Кэссиди хлопнул меня по плечу.

— Обустраивайся, Кит. Послезавтра в шесть вечера жду тебя на тренировочном поле. Твой ящик с формой в раздевалке останется за тобой.

Ну тут тренера ждет большое разочарование. Квотербек из меня, как из говна пуля. Американский футбол я видел только по ящику.

— Не кисни! — неправильно расшифровал мое выражение лица Кэссиди — Мы что-нибудь придумаем. Обещаю!

Они ушли, и я остался один в своей новой “крепости”. Положил чемодан на кровать, подошел к окну и посмотрел на улицу, где солнце медленно вверх, окрашивая небо Лос-Анджелеса в невероятные розовые и оранжевые тона. Я достал рулон календаря, развернул его и прикрепил кнопкой к стене над столом. Моя Мэрилин снова была со мной. И в этот торжественный момент желудок тревожно заурчал, напоминая, что война войной, а обед должен быть по расписанию. Особенно если и завтрака не случилось. Что же… Пора найти местечко, где можно перекусить.

Я похлопал Мерлин по попке, запер дверь и потопал на улицу.

Район, куда меня занесла судьба и тренер Кэссиди, оказался на удивление тихим и уютным, совершенно не похожим на те шумные бульвары, по которым мы ехали. Здесь не было пальм, но и магнолии создавали плотную тень над двухэтажными зданиями из светлого кирпича. Каждый дом был похож на своего соседа — аккуратные палисадники с подстриженными кустами гортензии, деревянные лестницы, ведущие к входным дверям, и обязательный почтовый ящик, похожий на маленький домик для птиц. Пастораль! А ведь через 50 лет, город Ангелов будет набит проститутками, наркоманами, бомжами…

Я вышел на улицу, пытаясь запомнить маршрут. Тротуары были изрезаны трещинами, сквозь которые пробивалась трава, пахло скошенной зеленью и чем-то острым, жареным, что дразнило мой пустой желудок. Проезжали старенькие “Форды” и “Шевроле”, их двигатели работали на низких оборотах, словно не желая нарушать утренний покой. Женщины в простых платьях выходили на крыльцо, чтобы забрать утренние газеты, мужчины в расстегнутых до пупа рубашках поливали газоны. Всё это было настолько обыденно, настолько неспешно, что казалось картинкой из довоенного фильма, снятого на черно-белую пленку. Единственное, что нарушало эту идиллию, так это моя собственная реальность, которая до сих пор не давала мне покоя.

Впрочем, я сосредоточился на мелких задачах. Надо было что-то делать с питанием - желудок даже не ныл, а выл, требуя еды, словно забытая собака, которую оставили надолго без хозяйской заботы. Я шел, принюхиваясь, пытаясь уловить тот запах, который манил меня из глубины района. И вот, наконец, на пересечении Банкрофт-авеню и Тэвиот-стрит, я увидел спасительный огонек.

Придорожное кафе «The Daily Grind» выглядело донельзя просто. Фасад из красного кирпича, вывеска с неоновой надписью, пара столиков под навесом снаружи. Изнутри доносился шум — звон посуды, гул голосов, смех и кантри из музыкального аппарата. Я распахнул тяжелую деревянную дверь и окунулся в этот шумный, пахнущий едой мир.

Все столики были заняты. Работяги в потертых комбинезонах, пузатые дальнобойщики в клетчатых рубашках, женщины с аккуратными прическами, пришедшие, видимо, на обед из расположенных неподалеку офисов. Было шумно, жарко, я тут же взмок от пота. На улице хотя бы тебя обдувает воздух… А здесь ты попадаешь сразу в “объятия” жаренного лука.

За стойкой бариста ловко управлялся с громоздким аппаратом, а по залу, словно шустрые ласточки, сновали молоденькие официантки в белых накрахмаленных фартуках и одинаковых платьях цвета морской волны. Их движения были отточены, каждое — на вес золота, чтобы не уронить, не задеть, не задержаться ни на секунду дольше, чем нужно.

Мне повезло. Возле окна освободился столик и я сразу туда плюхнулся. Цветное меню стояло в специальном держателе я быстро его изучил. Два вида бизнес-ланчей, по полтора доллара каждый. И много разных напитков - от колы и кофе, до разного спиртного. Несколько видов пива.

Пока я изучал меню, ко мне подошла официантка. Молодая, лет девятнадцати или двадцати, с точеными чертами лица и озорными зелеными глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. На щеках у нее были милые ямочки, а темно-каштановые волосы, почти чёрные, были высоко заколоты в тугой хвост, который забавно покачивался при каждом её движении. Ярко-бирюзовое форменное платье с белым кружевным воротничком и таким же фартуком — обтягивала её отличную фигуру, выгодно подчеркивая тонкую талию и округлые бёдра, которым позавидовала бы любая модель. Мой взгляд невольно скользнул вниз. Ноги у неё были длинные, стройные, мне стало сразу интересно, какова она на каблуках?

— Привет! — произнесла девушка, чуть наклонив голову, как бы вместе со мной рассматривая меню. — Что-нибудь выбрал?

— После чего тут чаще всего выживают? — пошутил я

— Ой, а я тебя знаю! — официантка улыбнулась — Ты университетский бэкап!

Тут мой английский дал сбой. Бэкап это же резервное копирование?

— Троянец, да?

Ситуация становилась все запутаннее, на всякий случай я кивнул.

— Я видела тебя на стадионе во время последнего матча. Ты выходил на замену. Вот только имя забыла…

Ага, Троянцы - это название университетской команды по американскому футболу. Такой шеврон был на куртке тренера. Помню. А бэкап это наверное, запасной квотербек.

— Кит Миллер

— Точно! Ты классный пас отдал в последней четверти.

Я почувствовал, как по моему лицу расплывается улыбка. Пас отдал прежний Кит, а радостно мне.

— Ладно, мне работать надо — девушка заметила, как ее подзывают из-за соседнего столика — Бери мясной рулет с картофельным пюре и подливкой, плюс салат из капусты. Ну и, конечно, домашний пирог с яблоками на десерт.

— И большой кофе, пожалуйста — тут же согласился я — Крепкий, как моя надежда на светлое будущее.

Зеленоглазая хихикнула, спросила:

— Сливки нужны?

— Отдельно можно?

— Заказ принят, бэкап. Скоро всё будет.

И она удалилась, ловко лавируя между столиками, оставляя за собой легкий шлейф аромата, который смешивался с запахом кофе и жареного бекона. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как напряжение медленно отступает. Может быть, это новое тело, новая жизнь, даже этот странный мир 1952 года — всё это не так уж и плохо.

Я новый молод, здоров, силен, как бык. Вон двумя пальцами ложку гну… Стоило зеленоглазой девчонке махнуть подолом передо мной, как гормоны кипят в крови, кровь приливает ко всем нужным органам! Нет, жить хорошо! А хорошо жить еще лучше…

Не прошло и десяти минут, как официантка вернулась с подносом, нагруженным до краев. Передо мной оказались две тарелки: на одной — увесистый кусок мясного рулета, утопающий в густой коричневой подливке, рядом горка воздушного картофельного пюре и отварная стручковая фасоль. На другой — приличная порция свежего капустного салата, заправленного уксусом и растительным маслом. Рядом стояла большая кружка с дымящимся черным кофе. Всё выглядело так аппетитно, что я едва сдержался, чтобы не наброситься на еду сразу.

— Не подавись от восторга — улыбнулась зеленоглазая, нутром угадав нереальное слюноотделение у меня. — Приятного аппетита.

Я взял себя в руки, подмигнул девушке:

— От восторга у меня все поет только когда после вкусной еды красивая девчонка идет со мной в киношку. Ну или в парк аттракционов. Ты что больше любишь?

Ага, вот такая манипуляция. Выбор между двумя положительными ответами. Надо сказать, зеленоглазая это быстро выкупила - тут же влет ответила:

— Ты, бэкап, губы то закатай! Я после смены мертвая. Лежу с ногами вверх.

— Ну ты же не каждый день работаешь…

— Кит, принимайся за еду! Остынет.

Официантка упорхнула, а я распрямил ложку, вилку, принялся за еду. Она была удивительно вкусной. Простой, сытной, но сделанной с душой. Мясной рулет таял во рту, пюре было нежным, а кофе — именно таким, каким я его просил: крепким и обжигающим. Я ел быстро, почти не отрываясь от тарелки, поглощая каждый кусочек, словно боялся, что это все исчезнет. Единственное, что мне не хватало - черного хлеба. Вот от него бы не отказался. Сладкий яблочный пирог с шариком ванильного мороженого стал достойным завершением пиршества. Я почувствовал себя другим человеком, полным энергии и, что уж греха таить, желания продолжать легкий флирт с очаровательной официанткой.

Когда я уже почти доел, отпивая последние глотки кофе, у соседнего столика раздался громкий, утробный смех. Я обернулся. Там сидели трое мужчин в рабочих комбинезонах. Красные лица, потные лбы, глаза мутные. Один из них, крупный, с редкими волосами на голове и массивной шеей, достал из кармана небольшую металлическую фляжку. Он приложился к ней, сделал большой глоток, и его лицо моментально стало еще более пунцовым. Алкоголь, судя по всему, был крепким.

В этот момент моя зеленоглазка, убирала столик напротив через проход - протирала его тряпкой. Для этого наклонилась вперед, оттопырив свою потрясающую пятую точку. Работяга, очевидно, набравшись храбрости, или, вернее, наглости, от выпитого, с размаху шлёпнул её по попе. Звук был громким, почти неприличным. Она вздрогнула, локтем смахнула пустой поднос со стола. Он громко запрыгал по полу, все посетители кафе разом замолчали, словно по команде.

— Эй, крошка, — сипло проговорил мужик, его глазки блестели. — А ты ничего! Аппетитная!

Лицо официантки вмиг стало бледным, но потом на нём вспыхнул гнев. Она резко развернулась, её зеленые глаза метали молнии. Не говоря ни слова, она подняла руку и со всей силы влепила ему пощёчину. Звук был еще громче предыдущего, и теперь уже смех за соседним столом смолк окончательно.

Работяга опешил. На его щеке медленно проступил красный отпечаток. Затем он издал какой-то звериный рык, вскочил, опрокинув стул, и, схватив девушку за высоко заколотый хвост, попытался притянуть её к себе.

Я наблюдал за всем этим как в замедленной съемке. Мозг мгновенно просчитал ситуацию. Три на одного? Вряд ли. Зал был полон. Драка, скорее всего, не развернётся в полномасштабную бойню. Моё тело, это новое, молодое, просилось в бой. Буквально умоляло. Появилось то странное ощущение, которое я испытывал перед важными переговорами, когда понимал, что сейчас надо действовать быстро и решительно. Отбросив вилку, я вскочил на ноги. Мое сознание подсказывало – это был тот самый, идеальный момент для знакомства. Лучшего способа не придумаешь.

Не раздумывая ни секунды, я сделал два широких шага и, не целясь, со всей силы врезал работяге кулаком прямо в лицо. Удар пришёлся точно в переносицу и она приятно хрустнула под моим кулаком. Мужчина отпустил испуганную зеленоглазку, отлетел назад, врезавшись в стол, который с грохотом перевернулся. После чего, он разбрызгивая кровь из разбитого носа, упал на пол.

Его приятели, до того сидевшие молча, подскочили на ноги, вышли из-за стола.

— Эй, ты что творишь?! — заорал один из них, хватая стул. Второй взялся за столовый нож.

— Джим, успокойся! Карл, не лезь! — раздались голоса со всех сторон. Сразу несколько мужчин из посетителей кафе, видимо, знакомые с работягами, начали нас растаскивать. Плачущую официантку увели ее коллеги, плешивого подняли, приложили к разбитому носу салфетку. Он находился в легком нокауте, покачивался. Мощный у меня все-таки удар…

Кафе снова наполнилось гулом, но уже не таким беззаботным, как раньше.

Ко мне подошла высокая, полная женщина с кожей цвета горького шоколада. На ней было простое, но чистое белое платье, а её волосы были уложены в высокую прическу. Она представилась:

— Я миссис Джонсон, владелица этого заведения. И я всё видела.

Её голос был спокойным, но с хрипотцой. Она посмотрела на меня внимательно, не осуждая, не благодаря, а просто констатируя факт.

— Вы поступили справедливо. Он это заслужил. Скажите, будете ли вы подавать жалобу? Мне вызвать полицию?

Я покосился на официантку, которая стояла неподалеку, её зеленые глаза были расширены от испуга, на лице проступили рыжие веснушки.

— Нет, миссис Джонсон, — сказал я, отряхивая рукав рубашки. — Никаких жалоб, никакой полиции. Я просто защищал леди.

— Это очень похвально! Ланч за счет заведения.

— Нет, нет, я расплачусь. Не привык, знаете ли… Только вот кофе допью.

Я уселся обратно за стол, увидел в окно, как Джим и Карл ведут покачивающегося плешивого вниз по улице. И это хорошо. Не хотел бы я с ними схлестнуться на выходе. Еще пырнут ножом…

— Что же… — негритянка улыбнулась мне — Тогда у вас двадцатипроцентная скидка в любое время.

В «The Daily Grind» все окончательно успокоились, владелица лично принесла мне еще кусок пирога и вторую чашку кофе. Потом поставила на музыкальном аппарате “Because of You” Тони Беннетта. Очень романтичная мелодия. Под такую медляк хорошо танцевать с девочками. Я поискал глазами зеленоглазую, но увы, не нашел.

Наконец, я окончательно насытился. Да так, что можно и ужин пропустить. Попросил счет. И вот уже его мне принесла зеленоглазая. Судя по покрасневшим глазам, она успела немного поплакать, чуток припудриться.

Её руки слегка дрожали, когда она подавала мне счет. Я нашел цифру внизу, положил на стол пару долларов — чуть больше, чем требовалось, и снова подмигнул ей. Перевернул чек. И даже не удивился, когда обнаружил на нем номер телефона. Посмотрел на зеленоглазую. Краска бросилась ей в лицо, зрачки расшились.

— Так как, говоришь, тебя зовут?

— Сьюзан…

— Завтра обязательно наберу!

Я ласково улыбнулся зеленоглазой, убрал чек в карман. А жизнь то налаживается!

Остаток дня был насыщен событиями. Я сходил в центр города, прогулялся по холмам, осмотрел голливудские студии, больше похожие на фабрики с натуральными цехами. Весь Лос-Анджелес был завешен политической рекламой - уже в ноябре должны были состоятся выборы президента и Эйзенхауэр мощно так плющил демократа Стивенсона. Это было даже видно по количеству рекламных постеров, щитов…

Заглянул в Чейз Манхэттен банк, чья чековая книжка лежала в чемодане. Счет у Кита был, но он был абсолютно пуст. Печалька. Потом я обошел водохранилище Сильвер Лайк. На пляже вокруг него было битком народу, я так понимаю, что и в октябре и ноябре здесь тоже можно загорать и купаться. Этот город жил своим, особенным ритмом, где лето, казалось, никогда не уступало место другим сезонам, а яркое солнце круглый год заливало бульвары, улицы.

В ларьке рядом с пляжем купил газету — увесистый номер «Los Angeles Times» с обширным разделом объявлений. Вернувшись домой, я уселся за свой новый, шаткий стол на мансарде и, достав карандаш, начал внимательно просматривать мелкий шрифт, обводя вакансии, которые не требовали особой квалификации – курьеры, разнорабочие... Начинать с нуля было психологически трудно. Сорок лет назад я впервые столкнулся с этой проблемой, будучи молодым выпускником, полным амбиций и наивности, а теперь, после пика карьеры, после кабинетов, размером с авиационный ангар, снова опускаться на самое дно было сложно.

Но выбора не было - денег в кошельке было на месяц, не больше, даже с учетом щедрости тренера Кэссиди. И это ощущение беспомощности и зависимости от внешних обстоятельств было почти физически ощутимым, словно на шею накинули тугой воротник. Ну ничего… Не такие удавки рвали.

Разобрал я и с письмами, которые обнаружил в чемодане. Это были пожелтевшие от времени конверты, перевязанные бечевкой, адресованные Киту Миллеру. Вскрывая их, я чувствовал себя самозванцем, сующим свой нос туда, куда не звали, но что поделать? Мне нужны любые крохи информации об этом мире, о человеке, чье тело я теперь населял.

Письма были от младшего брата и матери. Семья Миллеров жила в Пасадине, владела небольшим канцелярским магазином, который весь последний год уверенно шел к банкротству. Вместе с отцом Кита – Сэмом Миллером. Как я теперь понимал, это и послужило причиной того, что в университет не поступили деньги за обучение. О чем мать - Хеллен - прямо предупреждала, и даже настаивала, чтобы сынок вернулся домой. Но нет, Кит поперся в универ к началу семестра. Авось, удастся получить грант или стипендию. Может пристроиться работать при какой-нибудь кафедре или помощником профессора. Мама в это не верила. Таких желающих пруд пруди, а сын у нее не семи пядей, учится с B на С. Т.е. на тройки и четверки. В американском футболе тоже на запасных ролях.

Самое свежее из писем, сложенное вдвое и уже слегка истрепанное, датировалось концом августа, чуть больше двух недель назад. Оно было наполнено материнской любовью и скрытой тревогой. Хелен описывала повседневные новости Пасадины — кто из соседей женился, у кого родился ребенок, какие сплетни ходят о приезде дальних родственников. Но сквозь эти бытовые детали отчетливо проступали две, волнующие ее темы — младший брат Билли, который и знает, что гонять с друзьями на мотоциклах. Учится не хочет, помогать тоже, вот это все. И магазин.

Он был их единственным источником дохода, делом всей жизни отца Кита. Сэм открыл еще в тридцатые годы, тот пережил Великую депрессию, но теперь, в начале пятидесятых, столкнулся с новой напастью. Точнее с двумя. Одно называлось - супермаркет “Грантс”. В котором продавалось все то же, что и в магазине Миллеров. А еще куча всего другого. Семьи на выходные катили в “Грантс”, сразу закупались всем на неделю. В том числе и канцеляркой. Вторая напасть - каталожная торговля по почте. Там канцелярка из-за низких расходов стоила банально дешевле. Обороты упали, магазин вышел в минус. Папа совсем расклеился, ругается с мамой, много пьет. Вечерами пропадает по барам. Говорит, что старые клиенты разбегаются, а новые не приходят.

Судя по письмам, Сэм Миллер был человеком старой закалки, возможно, упрямым и гордым, не способным признать, что его бизнес умирает. Он, вероятно, не мог смириться с мыслью о провале, чувствуя себя ответственным за благополучие семьи, что только усиливало его депрессию и ухудшало здоровье.

В последнем письме Хелен были уже совсем отчаянные нотки. «Мы еле сводим концы с концами, Китти. Мне пришлось продать фамильное ожерелье, которое твоя бабушка носила на своей свадьбе. Сэм не хотел, но что делать… За университет твой отец так и не смог заплатить. Он пытался взять кредит в банке, но ему отказали. Говорят, магазин наш больше не представляет достаточной ценности, чтобы быть залогом. Я не хотела тебе говорить, чтобы не расстраивать, но теперь ты должен знать правду. Прости нас, сынок. Если не сможешь устроится в городе, возвращайся. Мы тебе всегда будем рады».

Я отложил письма, не чувствуя ровным счетом ничего. Чужие люди, чужие проблемы…У меня своих - выше крыши. Я потер сбитый кулак, встал, подошел к окну. Вечернее солнце заливало Сильвер-Лейк мягким золотистым светом. По улицам проезжали автомобили, люди спешили домой. Где-то в Пасадине, не так уж далеко, семья Миллеров пыталась удержаться на плаву. Пофиг. Если я буду думать еще и о них, точно пойду ко дну.

Снова посмотрел на календарь с Мэрилин Монро, прикрепленный к стене. Ее полуобнаженное тело на красном бархате казалось символом всего того, что было потеряно – роскоши, беззаботности, легких удовольствий. Но теперь ее взгляд воспринимался иначе, не как призыв к гедонизму, а как вызов. Ты здесь, ты в этом времени, ты в этом теле. Делай что-то, греби лапами.

***

Утром следующего дня я, к своему расстройству, проснулся в мансарде миссис Сильверстоун. А это означало, что мне ничего не приснилось, я в прошлом. Причем американском. Солнечный луч пробивался сквозь запыленное окно под самой крышей, выхватывая из полумрака комнаты клубящиеся частицы пыли, и я поймал себя на мысли, что даже эти мелкие, ничтожные пылинки, казалось, имели более четкую цель в жизни, чем я сам. Железная кровать, хотя и узкая, оказалась на удивление удобной, или же моя усталость была настолько глубокой, что позволяла забыть о любом дискомфорте. Я потянулся, ощущая приятное напряжение в новых мышцах, и впервые за последние сутки почувствовал себя почти отдохнувшим.

Быстро сделав небольшую зарядку из отжиманий и приседаний, я умылся, пошел вниз.

Спустившись по крутой лестнице на первый этаж, я услышал слабый звон посуды и приглушенные голоса из столовой. Запах жареного бекона и свежего кофе приятно щекотал ноздри, заставляя желудок предательски урчать. Миссис Сильверстоун, хозяйка дома, уже сидела за большим общим столом, накрытым белой скатертью, и разливала кофе из старомодного серебряного кофейника. Помимо нее, за столом сидели еще трое постояльцев, молчаливо поглощавших яичницу с тостами.

— Доброе утро, Кит, — произнесла миссис Сильверстоун. — Познакомьтесь, господа! Надежда американского футбола, Кит Миллер.

На меня посмотрели, но без интереса. Таких “надежд” Лос-Анджелес съедает и выплевывает по тысячи штук в год.

Я сел на свободный стул, служанка подала тарелку. Завтрак был прост, но сытен: яичница-глазунья с полосками хрустящего бекона, несколько ломтиков поджаренного тоста с маслом и джемом, а также большая чашка крепкого, ароматного кофе. Я опять ел с такой жадностью, что едва не подавился.

Соседи по столу оказались довольно типичными для доходного дома. Справа от меня сидел невысокий, лысеющий мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными усиками и очками в тонкой металлической оправе. Его звали мистер Финч, и он работал клерком в какой-то страховой компании в центре. Он говорил очень тихо, практически шепотом, и производил впечатление человека, который тщательно обдумывает каждое слово, прежде чем произнести его.

Напротив сидела сухопарая, но крепкая женщина средних лет по имени мисс Элспет Тейлор. Чем она занималась, я так и не понял, но она также как и Финч была очень немногословна. Она ела быстро, сосредоточенно, не обращая внимания на других. Обычно женщины ведут себя по-другому.

Третьим постояльцем, сидевшим в углу стола, был молодой парень, немногим старше меня, по имени Фредди Брукс. Он был худощав, с бледным лицом и вечно растрепанными русыми волосами. Его глаза, опухшие и красные, говорили о хроническом недосыпе и, возможно, о нездоровых привычках. Фредди был начинающим музыкантом, играл на контрабасе в небольших джазовых клубах на Бульваре Сансет, мечтал о славе. Но пока что сводил концы с концами, перебиваясь случайными заработками. Он оказался самым интересным собеседником, погрузил меня сходу в современные музыкальные тренды. Насколько я осознал, ритм-энд-блюз, биг-бенды и джаз готовили почву для появления рок-н-ролла. До Битлов и Элвиса осталось всего ничего…Эх, был бы у меня голос и вокальные данные, ох я бы показал этому миру!

Я доел свой завтрак, выпил кофе и, поблагодарив миссис Сильверстоун, поднялся из-за стола. Настало время искать работу. Мой план был прост и незатейлив: пройтись по адресам компаний, вакансии которых я обвел вчера в газете. В городе и стране - мощный экономический рост, я был уверен, что легко найду работу. Хотя бы временную.

Увы, реальность оказалось намного жестче. Первое место, куда я заглянул, было небольшое рекламное агентство «Sterling Cooper» на том самом бульваре Сансет, где играл Фредди Брукс. Молодой человек в отутюженном костюме, сидящий за столом в приемной, даже не поднял головы от пишущей машинки.

— Рекомендации есть?

— На стажера? — удивился я

— Вот у них есть — махнул рукой парень в сторону юношей и девушек, что сидели вдоль стен.

Ничего себе… Ладно, понизим планку. Я сходил в порт, поспрашивал насчет работы докером. Но там была другая засада - надо было быть членом профсоюза. Куда не брали без стажа, да и “входной билет” стоил недешево - вступительный взнос был больше ста долларов.

Мои поиски продолжались. Я заходил в продуктовые магазины, где мне предложили ворочать тяжелые ящики с товаром за такие гроши, которые в принципе не могли покрыть аренду у миссис Сильверстоун. Заглянул я даже в автомастерскую, где пахло бензином и маслом, а хозяин, крупный латинос, лишь покачал головой:

— Ты не механик, сынок. Иди лучше учись.

К полудню я был измотан. Мои ноги гудели, а оптимизм, с которым я начинал утро, медленно испарялся под жарким калифорнийским солнцем. Голод снова давал о себе знать, пообедал двумя хот-догами. В списке газетных вакансий у меня оставалось всего две позиции. И я решил не отступать - отправился по первому адресу. Издательству Esquire Publishing House» требовался курьер. Какая ирония… В своей прошлой жизни я владел сразу несколькими издательствами и печатными изданиями. От газет и журналов, до альманахов и различных сборников. Печатали все - справочники, предвыборные бюллетени… А теперь я пытаюсь устроится курьером в такое издательство.

***

Внутри здания Эквайера царил хаос. Никакого охранника на входе, ремонтики прямо при сотрудниках красили стену. А те дымили на них, не вынимая сигарет изо рта. Встречная газовая атака?. Интерьер был явно не первой свежести: пошарпанные стены, тусклые лампы под потолком, скрипучий паркет. Стойка администратора, за которой сидела пожилая женщина с седыми волосами, была завалена стопками журналов и бумаг.

— Есть вакансии? — спросил я, чувствуя непреодолимое желание свалить

Женщина подняла на меня усталые глаза, ее взгляд скользнул по моей одежде.

— Курьер требуется. Платим минималку - доллара в час. Работа два через два, включая субботу и воскресенье.

— Здесь есть кто-то в выходные? — удивился я

— Новостники. Готовят утреннюю газету на понедельник.

Доллара в час — это было мало. За месяц я заработаю при восьмичасовой недели сто двадцать долларов. На жилье хватит, на еду нет. Не говоря уже про одежду и прочие расходы. С другой стороны оставалось время подкалымить. Можно и вторую работу найти.

— Я согласен.

— Тогда подождите здесь. Наш главный редактор, Роберт Коллинс сейчас подойдет.

Я ждал, наверное, минут двадцать, прежде чем из глубины коридора послышались громкие голоса и тяжелые шаги. В проеме появилась внушительная фигура мужчины, лет пятидесяти пяти, с огромным животом, который, казалось, предшествовал ему на пару шагов. Его лицо было багровым, с мешками под глазами и сизым носом, покрытым сеточкой капилляров. Волосы были небрежно зачесаны назад, а изо рта торчала дымящаяся сигара, от которой исходил едкий запах. На нем был надет расстегнутый до пупа мятый твидовый пиджак, а из-под него виднелась заляпанная галстуком рубашка.

— Какого черта, Милдред! Почему я должен собеседовать курьера??

— Может потому, мистер Коллинс, что кадровичка уволилась на прошлой неделе и замены ей не нашли?

Роберт прошелся вокруг меня, словно оценивая породистого жеребца, и остановился, засунув руки в карманы.

— Ну-с, юноша, и что ты можешь сказать о себе? Вижу, что не дрыщ. Это уже хорошо. Для моей работы нужны крепкие руки и сильные ноги. Что закончил? Не стесняйся, говори как есть.

Я собрался с мыслями.

— Меня зовут Кит Миллер. Учился в Калифорнийском университете. На экономическом факультете. Пришлось прервать обучение из-за семейных обстоятельств. Ищу постоянную работу. Подумал, что если начать с курьера и показать себя, получится в издательстве найти работу и получше. Я умею писать статьи и заметки - тут я немного приврал, надеясь, что меня не разоблачат - Помогал в нашей университетской газете.

Роберт усмехнулся, его лицо слегка смягчилось.

— Семейные обстоятельства, говоришь? Ну да, у всех они. У меня тоже были, когда я начинал таскать газеты по утрам. Сам откуда? Город знаешь?

— Из Пасадины. Город знаю.

Опять пришлось врать, но я надеялся, что с картой быстро подружусь и основные улицы выучу.

Главред спросил про права, потом поинтересовался жизненными планами.

— Хочешь быстро стать миллионером? За год?

Тут засмеялась вся редакция.

— Ладно, парень с юмором! Значит, берем. Начнешь прямо сейчас. Работа два через два, с десяти до шести. Считай, что ты вытянул счастливый билет, парень. Не каждый день я беру бездельников с улицы без рекомендации. И, чтобы ты знал, курьер — это не просто принеси-подай, это лицо издательства. Понял? Если хоть одна посылка или конверт потеряются, я тебя лично в сортире утоплю.

Он говорил быстро, с какой-то исступленной страстью, и, несмотря на грубость, в его словах чувствовалась искренняя преданность своему делу. Это был человек, который, по всей видимости, прожил жизнь, не выбирая выражений, но при этом делал свое дело на совесть.

— Понял, сэр, — ответил я, чувствуя, как в груди разгорается огонек надежды.

— Вот и отлично! Топай за мной, миллионер. Сейчас я покажу тебе, как работает этот чертов механизм, который зовется журналом.

Коллинс развернулся и, не дожидаясь, пошел вглубь здания, я поспешил за ним, чувствуя себя мальчишкой, попавшим в взрослый мир.

***

Первым делом он провел меня по рядам столов, где сидели женщины, в основном молодые, с заколотыми волосами, и стучали по клавишам пишущих машинок. Их пальцы порхали над кнопками с невероятной скоростью, заполняя страницы текстом.

— Это редакционный отдел, — пробурчал Роберт, не сбавляя шага. — Они превращают бредни наших писак в читабельный текст. Вычищают весь мусор и заодно исправляют ошибки.

Дальше мы прошли через еще один отдел, где за столами сидели мужчины и женщины, склонившиеся над большими листами бумаги, что-то чертили, вырезали, клеили. Повсюду валялись ножницы, клей, линейки, образцы фотографий и рисунков.

— Это отдел макета, — объяснил Роберт. — Здесь наши художники и макетчики собирают журнал, словно конструктор. Подбирают шрифты, примеряют статьи, рекламные вставки… Это чертовски важная работа. Надо, чтобы все выглядело красиво, никуда не уехало.

Я заметил, что все стены завешаны специальными пронумерованными досками, к которым были пришпилены фотографии, листки бумаги. Я так понимаю, это и был сам постраничный макет в соотношении 1 к 5. Удобно, подошел, быстро просмотрел, чем и как заполнен будущий номер. Есть пустые места? Надо срочно раздать пинков журналистам и фотографам.

Главред посмотрел на меня, словно ожидая реакции, но я лишь молча кивнул. Дальше мне показали комнату, где сидели и строчили свои нетленки журналисты, отдел фотографий со специальной темной комнатой, архив.

Спустились вниз, в подвал. Тут была типография. Стояли прессы, линотип. Последнее было специальной машиной, которая отливала гранки из расплавленного свинца. Каждая строка — тяжёлая металлическая «колбаска». Опечатка равно переплавка целой строки. Отлитый текст собирали в колонки и делали пробный оттиск — гранки. Их еще раз вычитывал корректор, отмечал ошибки. Исправления снова уходили наборщику.

— У нас тут иногда все по три, четыре круга проходит. Люди сидят до утра — похвастался или пожаловался — тут я просто не понял — Роберт.

В отделе верстки сразу два специалиста собирали руками каждую страницу журнала. Строки и колонки выкладывались в металлическую раму, между ними вставлялись клинья и прокладки, заголовки были отдельными шрифтами, иллюстрации — клише. Да… такого я в своем издательском бизнесе уже не застал. Прогресс заменил верстальщика специальной фотонаборной машиной.

Ну и финальный этап - ротационный пресс, из которого уже вылезали напечатанные полосы. Их сушили, обрезали, сшивали… На выходе получалась журнал или газета.

По первым впечатлениям, в 50-х годах весь процесс был сильно более трудоемким и грязным, чем в моем времени.

— И наконец, — Роберт распахнул тяжелую дверь, за которой оказался склад, забитый до потолка коробками и тюками с готовыми журналами. — Это наш склад. Отсюда экспедиторы развозят журналы по киоскам и почтовым отделениям.

— А я что буду делать?

— Ты, как курьер, будешь доставлять важные документы, свежие фотопленки или рукописи нашим писакам и фотографам, которые слишком ленивы, чтобы приехать сюда сами. Ну и все от них сюда в редакцию.

После краткого, но исчерпывающего тура, Коллинс сходу привел меня в свой кабинет. Это была большая угловая комната, заваленная журналами, рукописями и пустыми кофейными чашками. На стенах висели постеры с обложками старых выпусков Esquire, а на массивном дубовом столе царил полный хаос.

— Ну что, мистер миллионер, — рыкнул Роберт, опускаясь в кожаное кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. — Раз уж ты так сильно рвешься в бой, то давай сразу к делу. Видишь эти коробки? — Он указал на гору картонных коробок возле одной из стен, доходивших до потолка. — Их надо перетаскать в подвал — они мне уже мешают жить.

Я кивнул, снял пиджак и начал одну за другой перетаскивать тяжелые коробки с разными бумагами. Я работал быстро, несмотря на то, что пыль и запах старой бумаги раздражали носоглотку. Пока я чихал и надрывался, Коллинс открыл ящик стола, достал оттуда бутылку виски и стакан, налил себе полную порцию и начал трепаться по телефону. Я слышал отрывки его беседы с другим редактором, которому Роберт жаловался на жизнь:

— Да, Чарли, вот так и живем. Бюджет, сука, урезают каждый месяц, рекламодатели обнаглели до крайности, придираются к каждой мелочи, требуют неустоек. Хотят, чтобы мы им жопы целовали, а сами жмутся за каждый цент. Молодежь, эта чертова, ничего не читает, только комиксы свои гребаные листает. Если бы я был помоложе, Чарли, я бы им показал! Сделал бы свой проект, такой, что все эти ублюдки локти бы кусали. Но возраст, мать его, берет свое.

Голос главреда был полон горечи и разочарования, но в нем пробивалась и какая-то неукротимая энергия, энергия человека, который многое видел и многое пережил.

Я перетаскал предпоследнюю коробку в темный, пыльный подвал и вернулся в тишину кабинета. Роберт уже закончил трепаться по телефону и теперь мрачно допивал виски. А он мощный! Целую бутылку выжрал, да без закуски. И ведь не сказать, что сильно окосел…

— Я закончил, мистер Коллинс, — сказал я, забирая последнюю коробку, которая, к счастью, оказалась довольно легкой.

Он поднял на меня стеклянный взгляд:

— Хочешь глотнуть? — предложил он, доставая из ящика стола второй стакан, который, кажется, был не чище первого. Потряс бутылкой Джека Дэниэлса. Там на дне оставалось еще грамм сто.

Я покачал головой.

— Нет, сэр, спасибо. Я спортсмен.

Роберт хмыкнул, но не стал настаивать. Я, сам не зная почему, вдруг спросил:

— А какой бы второй проект вы бы начали? Если бы были помоложе, конечно.

Коллинс махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— А-а-а. Старый конь новую борозду не вспашет. Это все пустые мечты.

— Ну а все-таки? — я не отставал, чувствуя, как внутри разгорается какое-то странное предчувствие.

Главред раскурил сигару, затянулся ей. Затем он пьяно, но при этом как-то очень откровенно, засмеялся.

— Да вот хоть бы обнаженных актрисулик в журнал вставлял бы. В центральный разворот. Ну, не то чтобы совсем голых, конечно, это не пройдет цензуру. Но полуобнаженных, сиськи, жопы… Понимаешь? Имена, истории, красивые фотографии. Продажи взлетели бы в сотни раз, клянусь своим алкоголизмом! Но кто же мне такое позволит, старой сволочи? Задушат на корню.

И тут у меня в голове заиграла райская музыка. Не буквально, конечно, но мой внутренний мир наполнился эйфорией, предвкушением и невероятным азартом. В голове вспыхнула одна единственная мысль, которая, словно молния, осветила все мои предыдущие сомнения и страхи. Ведь Хью Хефнер еще не запустил свой «Playboy»! Вот она моя золотая жила!!

Вечер в Сильвер-Лейк не принес прохлады. Если бы ветер был с океана, еще туда-сюда, но увы, стоял полный штиль и приходилось обливаться потом. Я чувствовал каждую мышцу своего нового тела, которое за последние дни подверглось приличным нагрузкам. И увы, с возвращением домой мои рекорды не закончились.

Миссис Сильверстоун, хозяйка доходного дома, где я теперь жил, обнаружилась в во дворе. Она стояла, уперев руки в бока, и критическим взглядом осматривала груду мусорных мешков, скопившихся возле крыльца. Увидев меня, она поправила выбившийся седой локон и указала подбородком на завалы.

— Кит, дорогой, я вижу, ты едва держишься на ногах, но баки сами себя не наполнят, а завтра утром приедет мусоровоз. Если мы не выставим это сейчас, к полудню здесь будет пахнуть как в порту во время забастовки докеров.

Я лишь молча кивнул, не имея сил на пререкания. Работа по дому входила в стоимость моей более чем скромной аренды, и я понимал, что в моем нынешнем положении ссориться с владелицей жилья — непозволительная роскошь. Мешки оказались неожиданно тяжелыми и неприятно позвякивали при каждом шаге. Я совершил пять или шесть рейсов до баков, пока смог все загрузить.

Когда с мусором было покончено, миссис Сильверстоун не дала мне и минуты передышки. Она поманила меня на второй этаж, где освободилась одна из угловых комнат.

— Жилец съехал утром, оставив после себя долги и этот жуткий комод. Нужно перетащить его в соседнюю квартиру, там как раз заезжает молодая пара. Помоги мне, Кит, а с меня вкусный ужин.

Комод, сделанный из мореного дуба, весил под центнер. Я двигал его, раскачивая туда-сюда по узкому коридору, застеленному истертым линолеумом. Который под ногами издавал противные хлюпающие звуки. Я толкал, миссис Сильверстоун направляла, постоянно причитая о том, как измельчали нынче мужчины. Моя рубашка окончательно прилипла к спине, а в глазах начали прыгать темные пятна от напряжения. Втиснув эту громадину в комнату номер четырнадцать и едва не ободрав краску на дверном косяке - я чуть не рухнул на пол. Дышал, как загнанный зверь. Но даже это не стало финалом всей эпопеи..

Спустившись обратно и мечтая только о кровати, я обнаружил открытую входную дверь и неясную кучу тряпья с ботинками и шляпой под лестницей. При ближайшем рассмотрении куча оказалась Фредди, который, судя по запаху, сегодня слишком плотно общался с мистером Джеком Дэниэлсом.

— Опять он за свое, — вздохнула появившаяся за моей спиной хозяйка. — Неси его в комнату, Кит. Только осторожнее, у него там инструменты, если сломаешь — он до конца жизни не расплатится.

Фредди был худым, почти прозрачным, но тащить пьяного человека по лестнице — удовольствие сомнительное. Его голова болталась у меня на плече, а он что-то бессвязно мычал про джазовые квадраты и несправедливость продюсеров. Я дотащил его до двери, выудил из его кармана ключ и ввалился внутрь.

В комнате музыканта царил живописный хаос. В углу гордо высился огромный контрабас, чей лакированный бок тускло поблескивал в свете уличного фонаря. Рядом, на обшарпанном стуле, лежала гитара с порванной струной, а пол был усеян листами нотной бумаги, исписанными небрежным почерком. Я уложил Фредди на кровать, не снимая ботинок — побоялся, что если начну его раздевать, он проснется и начнет играть на моем терпении.

— Спасибо, Кит, ты сегодня просто спаситель, — миссис Сильверстоун стояла в дверях своей комнаты, вытирая руки о передник. — Зайди ко мне, я тебя ужином накормлю.

В этот вечер бог послал мне вкусную пасту, овощной салат и бутылку колы. Я мигом все уничтожил, в один длинный глоток, под удивленным взглядом хозяйки, засадил в себя коричневую американскую отраву. Пока пил, увидел телефон на специальной этажерке слева от входа.

— Можно позвонить? — я кивнул на аппарат, тяжело откидываясь на стуле. Теперь главное не заснуть. Последний рывок.

— Конечно, можно, Кит — миссис Сильверстоун деликатно вышла из комнаты.

Я достал чек из кармана, набрал номер, и замер, слушая длинные гудки.

— Алло? — раздался в трубке звонкий, чуть насмешливый голос. Моя зеленоглазая.

— Привет, это Кит. Я не разбудил тебя?

— О, мистер Миллер, какой официальный тон! — засмеялась Сью — Нет, я как раз пыталась понять, как починить тостер, не вызвав при этом пожарную команду округа Лос-Анджелес. По-моему, он на меня обиделся за то, что я вчера сожгла на нем гренки.

Я невольно улыбнулся, прижимая трубку к уху и чувствуя, как усталость понемногу отступает, вытесняемая этим легким, весенним голосом.

— Не советую вступать в открытый конфликт с бытовой техникой, она коварна. Особенно в Лос-Анджелесе. Слушай, у меня тут образовалось свободное воскресенье, и я подумал, может быть, сходим в кино? В «Киносферу» на Сансете? Там крутят новый вестерн, говорят, лошади в нем играют лучше, чем исполнители главных ролей.

На том конце провода возникла пауза. Я почувствовал, как внутри что-то екнуло. Неужели продинамит?

— Кино — это замечательно, Кит, правда, — она заговорила тише, и в ее голосе появилось некое замешательство. — Но есть одна маленькая проблема. Ко мне вчера приехала сестра из Техаса. Представляешь, она никогда не видела океана и до сих пор уверена, что здесь все ходят в купальниках по улицам. Она никого тут не знает, и мне ужасно неудобно оставлять ее одну в четырех стенах. Ты... ты не будешь против, если она пойдет с нами?

Я выругался про себя. Все-таки динамит. Мой опыт сорокалетнего мужика говорил, что если девушка берет с собой сестру, подругу или любимую тетю — свидания не будет. Будет коллективный поход в кино с последующим поеданием мороженого, где ты будешь чувствовать себя кем-то вроде бесплатного гида или почетного эскорта. Это был классическая птица «обломинго».. Но альтернатива была еще хуже — провести воскресенье, разглядывая трещины на потолке в своей конуре. Оно мне надо? Ладно, выбираем меньшее из зол.

— Сестра из Техаса? — я постарался, чтобы мой голос звучал максимально бодро. — Звучит как начало отличного анекдота. Надеюсь, она не привезла с собой лассо и клеймо для бычков? Я боюсь щекотки.

Сьюзен хихикнула, а я подбодренный продолжил:

—Ладно, конечно, пусть идет. Чем больше компания, тем лучше.

— Ты правда не сердишься? — девушка явно обрадовалась. — Она компанейская и веселая, обещаю. Она будет просто смотреть на экран и удивляться тому, что люди в Калифорнии едят попкорн вместо вяленого мяса.

Теперь уже засмеялся я.

— Договорились. Тогда в воскресенье, в пять дня, на Сансет бульваре прямо возле касс «Киносферы». Не опаздывайте, иначе нам достанутся места в первом ряду, и мы будем рассматривать ноздри главных героев весь сеанс.

— Мы будем вовремя, Кит. Спасибо тебе. До встречи!

Трубка издала короткие гудки. Я положил ее на рычаг и несколько секунд смотрел на телефон. Выходные, которые обещали стать романтическии, превратились непонятно во что… Ладно, посмотрим на эту сестренку.

— Ну что, договорился? — миссис Сильверстоун заглянула в комнату, держа в руках еще одну бутылку колы.

— Вроде того, — я поднялся со стула, чувствуя, как спина протестует против каждого движения. — Только вместо одной девушки я получу сразу двух. Плюс одну из штата Одинокой звезды.

— Техасцы — народ крепкий, — усмехнулась она. — Главное, не спорь с ней о политике.

— Чтобы я в ней еще понимал…Я больше по девушкам.

— Кит! В мансарду не водить.

— Само собой…

— Все, иди спать, Кит. Ты сегодня заслужил отдых.

Я поплелся к себе, едва не засыпая на ходу. В моей комнате было душно, а с календаря на стене мне всё так же лукаво улыбалась Мэрилин Монро. Я рухнул на кровать прямо в одежде, закрыл глаза и провалился в тяжелый сон без сновидений.

***

Первый рабочий день в издательстве начался с того, что мне выдали проездной на трамвай, плюс карту города. Мой статус «мальчика на побегушках» предполагал бесконечные перемещения по Лос-Анджелесу и окрестностям - Беркли и прочее. Я развозил папки с рукописями по домам авторов, доставлял проявленные фотопленки в лаборатории и забирал оттуда контрольные отпечатки, на которых еще не просох химический закрепитель. Город постепенно переставал быть для меня набором цветных пятен, становился постепенно знакомым. Я изучал переплетения бульваров, запоминая, где заканчивается пафосный Голливуд и начинаются рабочие кварталы, а куда лучше не соваться вообще. Да, в городе Ангелов было негритянское гетто, где тебе легко могли приставить пушку к голове и раздеть до гола.

В самой редакции мне выделили рабочее место в дальнем углу общего зала. Это был узкий стол с парой ящиков, которые заедали при открытии, и жесткий стул, чьи ножки неприятно скрежетали по линолеуму. Но это была моя территория, мой плацдарм для завоевания этого мира.

День выдался скандальным. Когда я вернулся в третий раз из поездки, Коллинс рвал и метал в своем кабинете. И эхо его крика долетало до самых дальних углов. Тут даже подслушивать ничего не надо было, все было отлично слышно. Но я все-таки вышел в коридор, поглазеть на шоу. Оказалось, что один из ведущих политических обозревателей, Фрэнк Синклер — мужчина с вечно красным лицом и манерами разорившегося аристократа, ухитрился протащить в номер статью о сельском хозяйстве, в которую была искусно вплетена скрытая реклама Эдлая Стивенсона. Того самого кандидата в президенты от демократов, чью рекламу я видел в городе. По-русски это называлось джинса. Синклер стоял небрежно прислонившись к притолке и пуская дым вверх из дорогой сигареты, пока Коллинс орал на него, размахивая гранками. Рядом крутился фотокорреспондент Берни — маленький, вечно потный человечек с огромной «Лейкой» на шее. Я даже подумал, что он пытается запечатлеть ярость босса для истории. А то вдруг Стивенсон и правда победит, благодаря Эсквайру?

Пока в редакции кипели страсти, я решил, что пора начинать подготовку к собственному проекту. Мой план с «Плейбоем» требовал не только вдохновения, но и точных расчетов. А для этого мне нужно было попасть в святая святых любого предприятия — в бухгалтерию. И узнать все расценки. Сколько стоит тираж журнала, почем обходятся журналисты…

Повод нашелся быстро. Старшая бухгалтерша, миссис Доусон, пожаловалась на то, что ее слепит солнце, а жалюзи, купленные еще до войны, заклинило в полуоткрытом состоянии. Я вызвался помочь.

Бухгалтерия располагалась в отдельном крыле, отделенном от шума редакции массивной дверью с “кормушкой”. Через нее выдавали зарплатные чеки в конвертах. Там царили прохлада и запах свежезаваренного кофе. Миссис Доусон и ее коллега, мисс Кларк, были женщинами того неопределенного среднего возраста, когда опыт уже накопился, а желание нравиться еще не угасло. Обе были одиноки — миссис Доусон была вдовой, а мисс Кларк, судя по отсутствию кольца и тоскливому взгляду, засиделась в невестах. Они выглядели как типичные «милфы» — приталенные платья, аккуратные прически, тщательно подведенные губы и накрашенные глаза. У обеих была неплохая фигура. “Невеста” демонстрировала всему миру твердую четверку в декольте платья, “вдова” была обладательницей тройки. Хотя с этими пушапами хрен разберешь. Обе были кареглазыми, с томными низкими голосами, от которых бежали мурашки.

— О, Кит, вы просто спаситель, — пропела мисс Кларк, когда я, забравшись на стремянку, начал возиться с механизмом жалюзи. Она явно разглядывала мою задницу — Эти железки совсем отбились от рук, прямо как мой бывший кавалер.

— Механизмы любят ласку, мисс Кларк, как и люди, — ответил я, буквально кожей чувствуя на себе их внимательные взгляды. Хотел пошутить про смазку, но не стал. Мало ли какие тут нравы… Но судя по тому, что миссис Доусон так закинула ногу на ногу, что стало видно подвязки на чулках, нравы были самые простые и приземленные.

Я намеренно тянул время, демонстрируя широкие плечи и работу мышц под тонкой тканью рубашки. Когда жалюзи наконец с мягким щелчком закрылись, женщины встретили это почти овацией. На столе тут же появился домашний пирог с яблоками и корицей.

— Кушайте, Кит, вам нужно восстанавливать силы, — миссис Доусон положила мне огромный кусок. — Такой молодой и крепкий мужчина не должен голодать.

Я ел пирог, флиртуя с обеими сразу. Рассказывал байки о своей студенческой жизни, намеренно опуская подробности отчисления, и сыпал комплиментами, от которых они заметно расцветали. Разбавлял все двусмысленными шутками, от которых их обширные бюсты начинали ходить ходуном. Через полчаса миссис Доусон вызвали в архив, и мы остались с мисс Кларк вдвоем.

Атмосфера в комнате тут же изменилась. Миссис Кларк повернула ключ в двери - “иначе будут отвлекать разные просители”. Принесла кофейник подлить мне бодрящего напитка. И наклонилась так, что в декольты стало видно все - кружевной бюстгальтер, едва прикрывающие крупные, коричневые соски.

Пока я пил кофе, она села ближе, и ее бедро коснулось моего колена. Я почувствовал аромат ее духов — тяжелый, цветочный запах, который в этом замкнутом пространстве казался почти дурманящим.

— Ты очень необычный юноша, Кит, — произнесла она, проведя острым ноготком по моей руке — В тебе чувствуется какая-то... взрослость.

— Рано пришлось начать зарабатывать на жизнь. Учусь, работаю…

— И это правильно!

— Хочу открыть свой собственный журнал.

Бухгалтерша осуждающе покачала головой:

— Это дорого и приносит мало денег. Лучше займись нефтью.

— Почему приносит мало денег? — я откинулся на стуле, положил руку на плечо Доусон. Как ее зовут? Вроде бы вторая называла ее Китти.

Мою руку никто не снял, бухгалтерша даже еще ближе подвинулась. Улыбнулась, облизнула языком ярко накрашенные губы.

— Считай сам. Тираж в сто тысяч экземпляров - а меньше издавать убыточно - это примерно пятьдесят штук. Плюс минус. Бумага и типография двадцать, зарплаты журналистов и фотографов десятка, еще две тысячи разные накладные расходы. Пять кусков гонорары популярным авторам. Десятку заберет дистрибьютор. Журнал в ларьках не просто так выкладывают. Еще три тысячи клади на почтовую службу США за подписку и рассылку. Ну маркетинг и реклама пара тысяч. Это если журнал только появился. На раскрученном можно сэкономить.

— А доход какой? — поинтересовался я, кладя руку на колено Китти

— О… ты задаешь правильные вопросы! Если мы поставим цену в 20 центов как у Life, то при продаже 80% тиража мы получим где-то $20,000. Может чуть меньше Но учти: дистрибьютор заберет себе 30%.

— Как так?! — обалдел я. Даже снял руку с плеча женщины — Ведь он уже с нас взял десятку!

— Это фикс - бухгалтерша надула губки - Входной билет, понимаешь?. А есть еще процент от оборота. Итого, ты заработал 14 штук.

— Не густо…

— Вычти налоги, аренду. Остается меньше десятки.

— Вообще центы какие-то..

— Все не так грустно, мой милый. Ты забыл про рекламу! - Китти погладила меня по щеке, потом ее рука скользнула по шее в распахнутую рубашку, прошлась по моим соскам. Я замер. Это точно пуританская Америка 50-х?!?

— И что… Что там с рекламой?

— При тираже в 100 тыс. мы можем просить около $2,000 за полноцветную страницу. Если мы продадим 20 страниц рекламы - считай сорок с лишним штук в тебя в кармане.

— Вроде бы неплохо…

— О да.. Если ты можешь каждый номер распродавать по 100 тыс. Увы, реальные цифры сильно ниже. И рекламодатели, поверь, не стоят в очереди к тебе. Приходится за ними бегать. Чистыми десятка в хороший месяц. Под Рождество может быть тысяч пятнадцать.

А бизнес то не сильно маржинальный… Можно сказать на грани убыточности. Прямо американские горки. Продал рекламу, заработал на хлеб с маслом. Не продал? Вышел в ноль, на тебе заработали дистрибьюторы. Но это если продавать сто тысяч экземпляров. А если пятьсот тысяч? Да на голых девках и миллион можно сделать! В прямом и переносном смысле.

Моя рука, на автомате, медленно скользнула выше по гладкому нейлону чулок бухгалтерши. Тут Китти буквально «поплыла», ее дыхание стало прерывистым и тяжелым. Я осторожно задрал край ее юбки, чувствуя под пальцами теплое тело, трусики. Сдвинул край, скользнул в самое сокровенное. Она подалась навстречу моей ласке, закрыв глаза и закусив губу. Боже, да она мне подмахивает. И даже положила свою руку поверх моей, помогая ей.

Закончить мы не успели. В коридоре раздались громкие голоса и тяжелые шаги — это Синклер и Берни возвращались со своего «судилища», продолжая громко спорить. Мисс Кларк мгновенно отпрянула, судорожно оправляя юбку и поправляя прическу дрожащими руками. Ее лицо пылало. Она мигом провернула ключ в двери, села за свой стол.

— Мне нужно... мне нужно доделать отчет, — быстро проговорила она, не глядя на меня.

— Конечно, — я встал, стараясь сохранять полное спокойствие. — Я еще зайду?

Тут Китти пришла в себя, достала косметичку, помаду, начала поправлять макияж:

— Лучше всего после шести. Мисс Кларк уходит рано, я тут… совсем одна остаются!

Она открыла один из справочников, и стреляя в меня глазками, начала что-то искать. А я задумался, где взять пятьдесят кусков на первый номер мужского журнала. А еще лучше сотку. Ведь первый номер может и не распродаться… Мой амбициозный план по созданию империи развлечений внезапно столкнулся с бетонной стеной реальности. Где взять такие бабки человеку, у которого сотка в кармане и все?

Закончив свои дела в издательстве, я направился в кабинет Коллинса. Главред сидел за столом, обложенный бумагами, и выглядел так, будто сам только что пережил нападение «боксеров».

— Мистер Коллинс, я закончил с доставкой. Можно мне отлучиться на пару часов раньше? У меня тренировка в университете. Тренер Кэссиди очень рассчитывает на меня.

Коллинс поднял голову, его глаза были красными от напряжения.

— А, футбол... Иди, Кит. Только завтра будь здесь в восемь ноль-ноль. Много дел.

Я поблагодарил его и вышел из редакции. Тяжелая душная жара Лос-Анджелеса ударила в лицо. Я сел в трамвай, чувствуя, как внутри ворочается тревога. Перед глазами стояли цифры. Пятьдесят кусков! Ограбить бухгалтерию? Там, как я видел, стоял большой сейф.

Путь до университета занял почти час. Я смотрел в окно на проплывающие мимо пальмы и рекламные щиты, понимая, что мой путь к вершине будет гораздо труднее и опаснее, чем я предполагал вначале.

Я шел по дорожкам кампуса, ощущая дежа вю. Университет Южной Калифорнии жил своей размеренной, насыщенной жизнью, которая теперь казалась мне декорацией к фильму, где я когда-то играл роль. Остановив какого-то молодого первокурсника в нелепой кепке, я уточнил дорогу к стадиону. Парень охотно махнул рукой направо и скоро я увидел массивные бетонные трибун, возвышающиеся над подстриженными газонами.

Раздевалка «Троянцев» встретила меня плотным, тяжелым запахом пота. Прям слезы из глаз. Про кондиционеры тут явно не слышали, про антиперспиранты тоже. Около сорока молодых парней в возрасте от восемнадцати до двадцати двух шумно переодевались, втискиваясь в массивную защитную амуницию. Я замер в дверях, незаметно разглядывая эту толпу.

Первое, что бросилось в глаза — это абсолютная расовая однородность. Среди игроков не было ни одного чернокожего парня, ни одного латиноса. Все лица были белыми, словно сошедшими с плакатов о «правильной американской мечте». Я на секунду замялся, пытаясь осознать этот факт, но потом память услужливо подсказала: на дворе сентябрь пятьдесят второго. До Мартина Лютера Кинга и начала борьбы с расовой сегрегацией еще годы, а негры в это время если и попадали в университет, то разве что уборщиками. Это был мир строгих правил и невидимых границ, которые никто здесь не собирался нарушать.

В центре раздевалки, оседлав длинную скамью, сидел настоящий гигант. Это был широкоплечий красавец с лицом киногероя и челюстью, об которую можно было дробить гранит. Мышцы на его бедрах и плечах бугрились под кожей, и он с явным удовольствием, поигрывая то бицепсом, то трицепсом, демонстрировал свое превосходство окружающим.Я его сразу для себя окрестил “качком”.

— Говорю вам, парни, она так сосала, словно пылесос, — он громко захохотал, закидывая голову назад. — Думал, мне от такого минета простыню затянет в задницу

Раздевалка взорвалась дружным гоготом. Футболисты хлопали друг друга по голым плечам, свистели и выкрикивали сальные шуточки. Я заметил знакомого рыжего парня, моего бывшего соседа по общаге. Он завязывал бутсы и первым откликнулся на рассказ качка:

— Поосторожнее, Билл. Судя по всему, твоя девчонка чертовски хочет замуж. Это же старый трюк. Как только кольцо окажется у нее на пальце, она сразу забудет, как открывать рот для чего-то, кроме жалоб на твою низкую зарплату.

— Опять ты со своим занудством, Ларри, — качок взялся натягивать гетры — Продолжишь в том же духе передач от меня сегодня не увидишь!

Я продолжал стоять у входа, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Этот Билл, похоже, основной квотербек, лидер, вокруг которого вращается вся эта машина. Ларри - нападающий, которому пасует квотер. А еще я совсем не имею ни малейшего понятия, где находится мой шкафчик, какой у меня номер на футболке и, что самое страшное, я совершенно не умел играть в американский футбол. В моем прошлом мире я иногда смотрел трансляции НФЛ под пиво, но немного знать правила и уметь играть на поле — это две разные вселенные. Если я сейчас выйду на тренировку, тренер Кэссиди раскусит меня в первые же пять минут. Мои движения, хватка мяча, манера бега — всё будет другим. Точнее вообще никаким. Мне нужно было срочно менять сценарий, причем радикально.

Ларри наконец поднял голову, заметил меня и тут же замахал рукой, привлекая общее внимание.

— Кит! Дружище, ты куда пропал? Мы тут уже решили, что Стэкпол тебя сожрал и не подавился. Чем все кончилилось с ним?

— Отчислили

В раздевалке повисло молчание. Все пялились на меня, как негра, которому в голову попала пуля дум-дум от белого охотника.

Я сделал шаг вперед, стараясь придать лицу выражение глубокой скорби.

— Привет, парни. Короче по семейным обстоятельствам я пока не смогу учиться с вами. Корабль моих финансов дал сильную течь. Можно сказать пошел ко дну.. Придется пропустить год или два, пока не подзаработаю. Пришел вот вещи забрать и с тренером поговорить.

Я медленно двинулся сквозь толпу, пробираясь к Ларри. Билл, эта гора мышц, преградил мне путь. Он стоял совершенно голый, если не считать защитной раковины и гетр, и смотрел на меня сверху вниз с явным презрением. Ладно, ты мне все-равно сразу не понравился. Я сделал вид, что споткнулся о чью-то сумку, и со всей силы наступил тяжелым ботинком прямо на подъем его голой стопы.

Билл взревел от неожиданности и боли. Его лицо мгновенно налилось кровью, он толкнул меня в грудь так, что я отлетел на метр назад, ударившись спиной о металлические ящики.

— Ты что творишь, урод? — проорал он, тяжело дыша. — Совсем дурной? Если ты больше не в университете, то какого черта ты вообще здесь ошиваешься? Вали из команды, Миллер, пока я тебе шею не свернул. Тебе тут не место, неудачник.

Это было именно то, что мне требовалось. Я не стал оправдываться. Вместо этого я подался вперед и с силой толкнул его в ответ, попав ладонями прямо в широкую грудь. Теперь уже назад полтеле качок.

— Рот закрой, дебил. Ты говеный квотер, да и человек так себе…

Этого Билл мне простить уже не смог.. Он замахнулся и нанес широкий, мощный удар справа, который я принял на предплечье. Качок был силен, но его удары были медленными и предсказуемыми, как движение груженого баркаса. Мы начали обмениваться ударами. Я специально не шел в клинч, давая ему возможность намахаться.

В какой-то момент я увидел просвет и нанес боковой удар левой в челюсть. Но я сделал это нарочно неловко, неправильно сложив кулак. Вместо того чтобы двинуть передними костяшками указательного и среднего пальцев, я ударил всей плоскостью кулака, подвернув кисть так, чтобы основной удар пришелся на мизинец.

Раздался сухой, отчетливый хруст, который, кажется, услышали даже в дальнем углу раздевалки. Резкая, ослепляющая боль прошила руку до самого локтя. Я невольно вскрикнул, но дело было сделано. Билла от этого удара, тем не менее, сново отбросило в сторону. Он пошатнулся, его лицо исказилось от ярости. Он схватил со скамьи тяжелый шлем с металлической маской и замахнулся им, намереваясь размозжить мне голову.

— Назад! — Ларри и еще несколько парней бросились между нами, повиснув на руках у Билла — Хватит!

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в раздевалку ворвался тренер Кэссиди. Его лицо было багровым, а свисток на груди бешено метался из стороны в сторону.

— Что здесь происходит, черт вас побери? — его голос перекрыл шум потасовки. Все расступились прочь — Я слышал крики еще на трибунах! Миллер! Билл! Вы что, с ума посходили? У нас через неделю первая игра сезона!

Начался быстрый и крайне неприятный разбор полетов. Парни стояли по стенам, понурив головы. Билл тяжело дышал, пытаясь скрыть дрожь в руках, а я прижимал кисть к животу, чувствуя, как палец начинает стремительно распухать. Выяснить, кто именно начал первым, было не трудно, но Кэссиди был не из тех, кто долго копается в деталях.

— Мне плевать, кто на кого посмотрел не так! — орал тренер, тыча пальцем то в меня, то в Билла. — Вы ведете себя как кучка долбанных приматов, а не как игроки великой команды! Билл, ты получаешь максимальный штраф и три дополнительных круга после каждой тренировки до конца месяца. Если я еще раз такое повторится — ты вылетишь из команды быстрее, чем успеешь сказать «простите, сэр».

Затем он повернулся ко мне. В его взгляде было столько разочарования, что мне на секунду стало действительно стыдно перед этим стариком, который искренне хотел мне помочь.

— А ты, Кит... Я надеялся на тебя… — тренер взял мою руку, поразглядывал мизинец — Шевелить им можешь?

Я мог. Не долго думая, Кэсседи просто взял мизинец за кончик, рванул его на себя. Я взвыл от боли. Но метод тренера сработал. Мизинец хрустнул и встал на место. Он был не сломан, а просто вывихнут.

— Ты отстранен, Миллер, — холодно произнес Кэссиди. — Я не могу держать в команде человека, который не контролирует себя. Я очень в тебе разочарован. Давай, вали отсюда.

Я понурил голову, стараясь выглядеть максимально подавленным. Внутри же я ликовал. Мой план сработал идеально. Теперь у меня была официальная причина не выходить на поле, не позориться перед командой и, что самое важное, у меня появилось свободное время для работы в издательстве и реализации проекта с журналом. Палец болел нестерпимо, но это была малая цена за сохранение легенды.

Я подхватил сумку и медленно направился к выходу. Билл провожал меня ненавидящим взглядом, но тренер стоял рядом, и качок не решился снова задираться. Уже в дверях меня догнал Ларри. Он выглядел возбужденным и явно расстроенным.

— Кит, постой! — он придержал дверь мы вышли в коридор. — Слушай, это несправедливо. Я же видел, что Билл первый тебя толкнул. Он всегда был заносчивым куском дерьма, просто потому что он квотербек номер один. Кэссиди просто психует из-за начала сезона, он остынет.

Я остановился, глядя на Ларри. Этот рыжий парень был, пожалуй, единственным моим настоящим союзником в этом новом-старом мире.

— Все нормально. Тренер прав, я не должен был ввязываться. Видимо, нервы действительно сдали из-за всех этих проблем.

— Слушай, — Ларри замялся, — ты ведь теперь не в общаге живешь? Оставь мне свой адрес. Я зайду к тебе на днях, поболтаем, прошвырнемся куда-нибудь. Не хочу, чтобы ты совсем пропадал с радаров. Мы же друзья, в конце концов.

Я вытащил из кармана клочок бумаги и здоровой рукой набросал адрес дома миссис Сильверстоун.

— Заходи, Ларри. Буду рад. Только предупреждаю — у меня там маленькая мансарда, не разгуляться. Да и хозяйка строгая.

— Фигня вопрос, сходим в бар или на пляж махнем, девок покадрим.

Вот же сексуальный террорист…

— Договорились.

Ларри ухмыльнулся, спрятал бумажку в карман и хлопнул меня по плечу. Я вышел со стадиона, чувствуя, как горячее калифорнийское солнце припекает затылок. Пульсирующая боль в руке напоминала о том, что ставки в моей новой игре растут и мне теперь придется объяснять распухшую ладонь Коллинсу. Лед что ли приложить? Да где его взять то в этой “бане”?

Вот же я затупок! В кафешке «The Daily Grind» должен быть лед. Заодно и зеленоглазую увижу…

Увы, не увидел. Сьюзен в кафешке не было.

***

— Она на пробы отпросилась — объяснила мне миссис Джонсон, завернув лед в тряпку — На, приложи пока. Я за лейкопластырем схожу.

— Да не стоит! — попытался соскочить я с лечебных процедур — А на какие пробы ушла Сьюзен?

— В какую-то студию на холмах. Я не в курсе.

— Значит, хочет стать актрисой?

— Да тут половина девок ходит на кастинги — владелица кафе махнула рукой в сторону суетящихся официанток, ушла за лейкопластырем. А вернувшись просто примотала мизинец к безымянному пальцу.

— Подрался что ли?

— Ага. Квотеру нашему вломил. Крыса помойная…

— За что? — удивилась негритянка

— Было за что.

— Резкий ты парень…

— Какой уж есть. Ладно, спасибо, я пойду.

А на выходе я лоб в лоб столкнулся с той самой троицей, главарю которой я вчера так ловко вломил. Плешивый с дружками. Видимо, пришли поужинать.

— О! На ловца и зверь бежит — обрадовался плешивый. Но у него расплылся в красно-синюю сливу. — Пойдем, отойдем. Должок за тобой, надо бы рассчитаться.

Бежать? Или драться? Я помахал перевязанной ладонью — Давайте не в этот раз, рука пройдет, поговорим по долгам.

— Сам пойдешь или отволочь тебя?

Троица перекрывала двор кафешки, не убежишь. Они прямо ели меня глазами, ожидая, когда я рвану. Поставят подножку, встать я уже не смогу - замесят ногами. Вернуться в кафе? Беспонтово. Надо пытаться съехать на базаре:

— Один на один? Или без своих подружек не справишься?

Я сознательно пошел на обострение. Если плешивый сорвется - вон он как покраснел, дружки тоже набычились — нашу драку в окнах кафе увидят посетители. Да и миссис Джонсон тоже. Вызовет копов.Главное остаться на ногах, не упасть. А там прислонюсь к стене, уйду в защиту. Я ростовский, вырос на Вторчермете. И не такое проходил.

— Один на один — подтвердил плешивый, начал закатывать рукава рубашки. Дурачок… ты бы вообще ее снял! Пижон…Тут меня осенило.

— Ну пошли. По правилам или без?

— Хватит базарить — плешивый ударил кулаком в ладонь — Я тебя сейчас так уработаю, мать родная не узнает.

Он был повыше меня, в плечах чуть пошире — явно думал, что прошлая неудача в кафе случайна. Ну пусть думает.

Мы завернули за угол кафе, там какой-то молодой негр вытаскивал мусорные мешки через черный ход к бакам. Уставился на нас во все глаза. Я спокойно шел на него, снимая свою рубашку. Удара в спину не боялся - плешивый явно захочет перед дракой покуражиться. Но я ему этого не дам. Скомкав рубашку и резко развернувшись, кинул ему ее в голову, ослепив на мгновение. И тут же с пыра пробил ногой в пах.

Плешивый завизжал, зажал причинное место руками, скрючился. Тут уже было дело техники. Я схватил его за обеими руками за затылок, дернув на себя впечатал в колено в многострадальный нос. Тут уже хрустнуло так конкретно. Плешивый ахнул, начал заваливаться. Кинуться на меня его дружки или нет?

На крыльцо черного выхода выскочила разгневанная миссис Джонсон:

— Отстаньте от него сейчас же! Или я вызываю копов!

Дружки плешивого переглянулись. Подхватили его под руки, потопали прочь.

А здорово я ему пробил! Вон как плешивого шатает… Я подмигнул очумевшуму негритенку, поблагодарил хозяйку кафе:

— С меня причитается, миссис Джонсон.

— Зовут то тебя как, парень? — поинтересовалась она

— Кит.

— Давай без третьей драки! А то распугаешь мне всех клиентов.

— Обещаю!

Я теперь вообще в «The Daily Grind» ни ногой. В третий раз махач с плешивым и Ко я могу и не вывезти.

Субботнее утро в Сильвер-Лейк началось не с кофе, а с надрывного рева мотора под моими окнами. Я едва успел продрать глаза и накинуть рубашку, как в дверь застучали. На пороге стоял сияющий Ларри:

— Дрыхнешь? - парень пригляделся к календарю с Мерлин, одобрительно хмыкнул

— Уже нет…

— Как рука? — Ларри увидел мой мизинец — У Билли вся правая сторона заточки опухла к концу тренировки. Подозревают перелом челюсти.

— Поделом ему. Рука.. заживает, ерундовый вывих

Я зевнул, сходил умыться. Уже вместе мы спустились во двор дома. Там стояла главная гордость Ларри — потрёпанный, но всё ещё щеголеватый «Плимут Спешл Делюкс» сорок девятого года выпуска. Его кузов, выкрашенный в цвет переспелой вишни, местами подернулся матовой патиной, а хромированные бамперы отражали калифорнийское небо так ярко, что на них было больно смотреть без очков.

— Кит, дружище, океан зовет! — Ларри выглядел так, словно уже успел выпить ведро ледяной колы. Весь на движе, руки, как шарниры… — Если мы не выедем сейчас, то встанем в пробку на бульваре Вашингтон вместе со всеми бездельниками города.

Я не заставил его ждать. Мой мизинец, туго перебинтованный и зафиксированный самодельной шиной из двух палочек от мороженого, пульсировал тупой болью, но это было ничто по сравнению с перспективой провести день в душной комнате. Мы загрузились в «Плимут», сиденья которого были обтянуты грубой тканью и пахли дешевым освежителем воздуха «хвойный лес». Ларри ловко орудуя длинным рычагом переключения передач на рулевой колонке, повез нас по холмам в сторону побережья.

Лос-Анджелес пятидесятых из окна автомобиля выглядел удивительно просторным. Мы проезжали мимо невысоких зданий из белого бетона, мимо закусочных, над которыми возвышались гигантские фигуры хот-догов, и мимо бесконечных рядов пальм, чьи тени ложились на асфальт ровными черными полосами. Ларри вел машину уверенно, хотя тормоза «Плимута» издавали при каждом нажатии такой скрип, словно под капотом мучили кошку.

Наконец мы выехали к Плайя-дель-Рей. Песок, ослепительно белый под палящим солнцем, был усеян клетчатыми пледами и полосатыми зонтиками. Воздух дрожал от жары, океан был явно неспокоен. Тяжелые, темно-синие валы с грохотом обрушивались на берег, рассыпаясь мириадами брызг. Вдалеке я заметил несколько фигурок на досках — серферы. Их было совсем немного, человек пять-шесть на всю видимую часть побережья, и они казались какими-то первопроходцами на своих огромных, тяжелых досках, похожих на длинные сигары. Небожители. Или волножители?

— Черт, Кит, я совсем забыл напомнить насчет плавок, — Ларри затормозил на обочине, поднимая облако пыли.

Я тяжело вздохнул, предвидя новые расходы. В скудном гардеробе, доставшемся от прежнего Кита, плавок не было в принципе. Так что ничего мне напомнить Ларри не мог. Пришлось идти в небольшой пляжный магазинчик, примостившийся у самого края дюн. Внутри было прохладно и пахло почему-то резиной. Я долго копался в ящиках, пока не выудил пару темно-синих шорт а-ля бермуды из плотного хлопка. Пять баксов. Получите и распишитесь! Скрепя сердце, я отсчитал купюры.

Пока Ларри разглядывал витрину с какими-то блеснами, я заметил у стены стойку с досками для серфинга. Это были массивные изделия, больше похожие на двери от платяного шкафа, чем на спортивный инвентарь. Над ними висела корявая надпись: «Аренда доски — пятьдесят центов в час».

Добравшись до пляжа, мы нашли свободное место на песке, расстелили полотенце Ларри и просто повалились ничком. Океанский гул убаюкивал, а солнце быстро выжигало из головы мысли о деньгах и тиражах журналов. Ларри, закинув руки за голову, начал рассказывать о своей жизни.

— Знаешь, Кит, я ведь не просто так на экономику перевелся, — он щурился на солнце через линзы очков. — Отец говорит, что за банками будущее. Мол, после войны страна будет строиться, всем нужны будут кредиты. Родители уже присмотрели мне место в Омахе, но я хочу остаться здесь. В Калифорнии всё происходит быстрее. Только вот с девушками беда. Очень жадные.

— Да… Цену себе знают — согласился я — Это ты про свою пышногрудую подругу?

Парень вздохнул, перевернулся на живот и начал чертить пальцем на песке неровные круги.

— Ага. Мы гуляли с ней три недели. Я водил ее на танцы, купил ей два молочных коктейля, бургер и даже познакомил с ребятами из братства. Всё шло к тому, что в прошлую пятницу мы уединимся у нее дома - её родаки как раз уехали к тетке. И что ты думаешь?

— Она передумала в последний момент? — лениво предположил я.

“А тому ли я дала? Та-та-та-та-та” - в голове всплыли строчки из популярной песни группы Фабрика.

— Точняк! — Ларри горько усмехнулся. — Продинамила. Весь вечер только и говорила о том, что её кузен из Сан-Франциско купил себе новый «Бьюик» и теперь катает всех желающих. В общем, она дала мне понять, что пока у меня нет «кольца на пальце или хотя бы новой машины», ловить мне нечего. Даже поцеловать толком не позволила. Грустно это всё, уже третья динамо крутит. Ощущение, что я для них всех просто бесплатный проездной билет в кино.

Это брат, ты еще московских тарелочниц не видел…

— А какому нибудь, дебилу Биллу, дают сразу, как только он подмигнет — подсыпал я соли на раны Ларри. А затем заметил кое что любопытное справа от нас.

Я приподнялся на локтях, глядя на сидящие неподалеку компании девушек в закрытых купальниках. Они весело щебетали, поглядывая в нашу сторону, но их взгляды скользили по худому Ларри и останавливались на мне лишь на секунду, прежде чем переместиться на серферов в воде. Понятно, мы выглядим не очень презентабельно. Надо исправлять.

— Послушай, Ларри, — сказал я, — Девчонам в этом возрасте не нужны твои знания в экономике. Им нужно что-то броское, героическое. Увлечение, которое выделяет тебя из толпы бухгалтеров и юристов. Посмотри на тех парней в океане. У них нет «Бьюиков», зато у них есть яйца, чтобы лезть в эти волны. И я уверен, вечером они все будут шпилить своих телочек.

— Ты предлагаешь мне утонуть ради сомнительного шанса на свидание? — Ларри недоверчиво хмыкнул.

— Я предлагаю попробовать. Что ты теряешь? Идем.

Мы вернулись к магазинчику. Я внес права в залог, выложил доллар за аренду одной доски — она оказалась невероятно тяжелой, продавец сказал, что она весит сорок два фунта, не меньше, и сделана из бальсы, спокрытием слоем лака. Мы вдвоем дотащили эту хреновину до кромки воды, океан встретил нас прохладными объятием. Вода в это время года была не сказать чтобы теплая, а волны казались с берега куда меньше, чем в реальности.

Пытаться оседлать эту махину оказалось сущей пыткой. Мы заходили по пояс, ловили момент, я пытался запрыгнуть на доску, но она тут же выскальзывала из-под меня, словно намыленная. Мокрая лакированная поверхность была абсолютно гладкой. Стоило мне попытаться встать на колени, как доска уходила в сторону, и я с шумом обрушивался в океан. Ларри пробовал после меня, но результат был еще плачевнее — его просто накрыло первой же волной и протащило по дну, отчего он едва не лишился плавок.

— Это невозможно! — выплюнул Ларри, выбираясь на берег и протирая глаза. — Она скользкая как кусок льда на раскаленной сковородке. Как они это делают?

Я стоял по колено в пене, удерживая доску за край, и внезапно меня осенило. В будущем, доски для серфинга были другими — легкими, из стеклопластика, с двумя, а не с одним плавником. Но главное — их верхнюю часть всегда натирали специальным липким воском, чтобы ноги не скользили. Здесь же, в пятьдесят втором, серфинг был еще в каменном веке. Лакированное дерево под водой превращалось в идеальный каток.

— Липкий воск, — прошептал я себе под нос. — Нужен водостойкий воск, который будет цепляться за стопу.

Я сделал в памяти жирную зарубку. Это была еще одна золотая жила. Если я когда-нибудь запущу журнал, сопутствующие товары для отдыха станут отличным подспорьем. Кто мешает открыть производство “правильных” серфов?

Но сейчас мы выглядели жалко. Две мокрые курицы с огромным куском дерева, на который даже залезть не смогли. Девушки на берегу откровенно посмеивались, прикрывая рты ладонями.

— Надо потреннироваться на земле — предложил я. Ларри застонал. Я распластался на доске, потом попробовал несколько раз на нее вскочить. И понял еще одну штуку. Стойка должна быть низкая, центр тяжести максимально близко к поверхности. Предложил попробовать Ларри. Так он умудрился упасть с доски, которая лежала на песке и не качалась. Уникум! Устроил шоу для всех окрестных девчонок.

Разочарованные, мы сдали доску обратно. Мой мизинец ныл от холодной воды, а Ларри выглядел так, будто проиграл войну.

— Ладно, Кит, поехали обратно, — вздохнул он, когда мы уже подходили к «Плимуту». — Серферы из нас как из говна пуля.

По дороге к университету я молчал, обдумывая завтрашний день. Свидание с зеленоглазой и ее техасской сестрой требовало маневров. Я не мог явиться на Сансет-бульвар пешком или на трамвае.

— Ларри, слушай, — я повернулся к нему, когда мы уже въезжали в пределы кампуса. — Могу я одолжить твою тачку на завтра? Буквально на полдня. У меня свидание, понимаешь? Надо соответствовать образу студента-спортсмена.

Ларри на секунду замешкался, глядя на дорогу. Он поправил очки, затем пожал плечами.

— Ну, если ты обещаешь вернуть ее в полном порядке... У меня завтра всё равно планы — буду зубрить макроэкономику, отец прислал новые учебники.

— Обещаю! Верну чище, чем взял. Как у нас с бумагами?

— Регистрационное свидетельство в бардачке, за атласом дорог. А насчет остального... — Ларри пожал плечами. — Страховка в Калифорнии дело добровольное. Я не оформлял, она, сука, дорогая.

Я кивнул. В это время мир действительно был проще. Никаких обязательных полисов ОСАГО, никаких электронных баз.

— Дай я попробую, — предложил я. — Хочу почувствовать сцепление.

Ларри притормозил у края тротуара и мы поменялись местами. Я сел за руль «Плимута». Сиденье было провалено, руль казался огромным штурвалом корабля. Я выжал тяжелую педаль сцепления, нащупал первую передачу — рычаг ходил по странной траектории, но я быстро понял логику. В моем прошлом я ездил только на автомате, но навыки вождения механики, полученные в глубокой юности на дедовском «Москвиче», внезапно всплыли в подсознании.

Машина тронулась с легким рывком. Я проехал пару кварталов, привыкая к отсутствию гидроусилителя. Тормоза требовали не просто нажатия, а полноценного физического усилия. Тем не менее, у меня получалось. Я довез Ларри прямо до его общежития.

— В понедельник утром верну тачку на стоянку у стадиона, — сказал я, выходя из машины, чтобы пожать ему руку. — Спасибо, выручил.

— Не закрывай ее, оставь ключи за солнцезащитной шторкой. Удачи на свидании, Кит! — крикнул он уже с крыльца. — И смотри, не дай техасской сестре себя заарканить, у них там на юге это быстро делается!

Я сел обратно за руль, включил передачу и плавно выехал на дорогу. Ощущение власти над полутора тоннами американского железа придало мне сил. Завтрашний день обещал быть сложным, но теперь у меня были колеса, а значит, и шансы на успех стали чуть выше. Я ехал к дому миссис Сильверстоун, вписываясь в повороты и глядя на закатное небо Лос-Анджелеса, которое сегодня казалось мне цветом надежды.

***

Воскресное утро началось с инвентаризации моих скудных ресурсов, и результат оказался плачевным. После всех трат на пляжные развлечения, покупку новых плавок и перекусы в придорожных кафе, в моем кошельке сиротливо притаилась пятидесятидолларовая купюра и пара мятых банкнот по одному доллару. Я понимал, что если поведу двух девушек в дорогой ресторан, то вечер закончится моим позорным бегством через окно туалета. Впрочем, Сью показалась мне вполне адекватной, была надежда, что меня не заставят кутить. Нет, все-таки плохо быть нищебродом.

— Миссис Сильверстоун, у вас не найдется приличной корзины для пикника? И пледа? — спросил я, заглядывая в кухню хозяйки, где пахло жареными тостами и кофе.

— Решил устроить романтИк под открытым небом, Кит? — она прищурилась, вытирая руки о передник. — Все есть, посмотри в кладовке под лестницей.

Я нашел серый плед, выудил корзину — плетеную, с удобной кожаной ручкой — и отправился в ближайшую бакалею. План был прост: сэкономить на ужине, заменив его пикником на холмах. Я купил две бутылки недорогого, но приличного красного калифорнийского вина, кусок острого чеддера, свежий багет, который еще хранил тепло печи, пачку нарезанного бекона и несколько плиток шоколада. Набор дополнили вощеные салфетки и полдюжины яблок. Поразмышлял - брать ли презервативы или нет. Они тоже свободно продавались. С деньгами было совсем туго, решил не тратиться. Все-равно, мне пока ничего не светит со Сью, пока с ней сестра. А у бухгалтерши-Китти поди и свои есть - явно опытная женщина. На все покупки ушло еще одиннадцать долларов, и я почувствовал, как мой финансовый фундамент дает очередную трещину.

К пяти вечера я припарковал вишневый «Плимут» Джима на Сансет-бульваре. Отдал еще два бакса паркомату, поместил квиток под стекло. Иначе оштрафуют. Кинотеатр «Киносфера» сиял на солнце своими вывесками. Я вышел из машины, оправил рубашку и замер, когда увидел приближающиеся фигуры.

Шок был такой силы, что я на секунду забыл, как дышать. Навстречу мне шли две абсолютно идентичные девушки. Сьюзен и её сестра были не просто похожи — они были близняшками высшей пробы. На них были одинаковые легкие платья в желтый горошек, одинаковые белые туфельки и даже прически с аккуратно уложенными локонами совпадали до последнего волоска. Зеленые глаза, которые так зацепили меня у Сьюзен, теперь смотрели на меня в двойном объеме.

— Да ну ладно… Рыжие двойняшки!

— Кит, познакомься, это моя сестра Шерил, — Сьюзен улыбнулась, и её копия тут же зеркально повторила это движение. Девушки явно знали какое впечатление производят вместе — Она только вчера приехала из Техаса.

Я постарался взять себя в руки и выдавил из себя некое подобие светской любезности.

— Сэр Кит Миллер-старший, к вашим услугам, леди. Признаться, я на мгновение подумал, что у меня начались зрительные галлюцинации! Если вы начнете говорить хором, я, пожалуй, просто сяду на асфальт и буду ждать, пока мир вернется в нормальное состояние.

Девушки весело рассмеялись, и этот смех разрядил обстановку. Шерил, как мне показалось, смотрела чуть более дерзко, чем её сестра. Они обе подошли ко мне и, словно по команде, взяли меня под руки с обеих сторон. И мы направились к кассам.

Вечер обещал быть томным…

В «Киносфере» шел фильм «Тихий человек» с Джоном Уэйном и Морин О’Хара. Это была свежая романтическая комедия-драма, действие которой происходило в Ирландии. Зеленые луга, рыжеволосая красавица и суровый американец — идеальный выбор для воскресного сеанса.

В прохладном, пропахшем попкорном зале мы уселись в центре. Я оказался зажат между двумя теплыми девичьими телами. Справа была Сьюзен, чей запах я уже знал, а слева — Шерил. От нее исходил тонкий аромат лаванды и чего-то еще, более терпкого. На экране Уэйн демонстрировал чудеса ирландского упрямства, а я чувствовал, как Шерил то и дело случайно задевает моим локтем свой бок. Потом она наклонилась ко мне, прошептала:

— Когда за невестой идет еще и приданое — это же двойное удовольствие!

Джон Уйэн как раз на экране требовал от брата своей невесты полагающиеся ему деньги. И когда получил приданое - тут же в знак протеста сжег купюры в железном котелке.

— Вот дурак! — опять прокомментировала мне на ухо сюжет Шерил

В какой-то момент, когда на экране герои наконец объяснялись в любви под проливным дождем, я слегка наклонился к Шерил и прошептал ей:

— Любовь сильнее денег!

Она повернула голову, её лицо оказалось в нескольких дюймах от моего. В полумраке её глаза казались темными озерами. Она густо покраснела, что было заметно даже при свете экрана, и тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью. От нее исходили какие-то удивительные флюиды, и я поймал себя на мысли, что эта «техасская добавка» к моему вечеру может оказаться весьма интересной.

После фильма мы вышли на залитую светом заходящего солнца улицу. Девушки были под впечатлением от игры актеров и наперебой обсуждали финал. Смог главный герой отстоять честь невесты или нет? Вопрос уровня Шекспира - “Быть или не быть?”.

— Ну что, леди, — сказал я, подходя к «Плимута», — кино — это лишь пролог. Я предлагаю совершить небольшое путешествие к облакам. Посмотрим на этот город с высоты, на которую забираются только ангелы. Предлагаю пикник на холмах!

— Ой, а мы ничего не взяли - смутилась Сьюзен

— А ничего и не надо! Кит обо всем позаботился — я открыл багажник, показал заполненную до отказа корзину, плед..

— Ого! — удивилась Шерил, переглянулась с сестрой - Все калифорнийские парни такие? Ты же местный?

— Местный — покивал я, открывая заднюю дверь

— И чего я кисла в Техасе с коровами?! — засмеялась близняшка, подбирая подол юбки и ловко забираясь внутрь — Знала бы - давно уже приехала в город Ангелов!

Мы поехали в сторону Голливудских холмов. Дорога петляла между роскошными виллами, утопающими в зелени. Девушки обсуждали дома, смеялись над моими шутками, и я чувствовал, как общее настроение становится всё более приподнятым. Шерил оказалась более острой на язык, чем Сьюзен, она постоянно подначивала сестру, и я с удовольствием вступал в их перепалку.

На закате мы добрались до площадки почти у самой надписи «HOLLYWOODLAND» — в 52-м она еще была полной, с последними буквами, которые позже уберут. Вид отсюда открывался невероятный. Весь Лос-Анджелес лежал под нами, расчерченный ровными линиями улиц, по которым уже начинали зажигаться первые огни. Вдалеке тускло поблескивала гавань Сан-Педро, а океан на горизонте сливался с небом в едином багрово-золотом пожаре.

— Боже, Кит, это потрясающе, — прошептала Сьюзен, облокачиваясь на капот машины. — В Техасе горизонт плоский, как стол, а здесь... здесь кажется, что можно дотянуться до звезд. И почему я тут никогда не была?

— Сколько ты в LA? — поинтересовался я

— Уже год. Я в Техасе закончила театральную школу, очень хочу стать актрисой, но все никак…

— Верь в себя и все получится!

Я расстелил на траве одеяло, достал корзину. Мы устроили пикник прямо на склоне. Бекон, сыр и свежий хлеб пошли на ура. И тут я понял, что у меня нет штопора! Вот же я лошара…

Девушки мигом поняли мое замешательство, опять переглянулись.

— И что будем делать? — поинтересовалась Шерил

— Бокалы тоже не взял - я развел руками — Будем пить из горлышка

— Как же ты откроешь бутылки? — заволновалась Сью

— Старым дедовским способом!

Я накинул пустую корзинку на небольшой валун рядом, начал постукивать донышком бутылки по стенке, развернув ее параллельно земле. И пробка начала постепенно вылезать. Осталось только подцепить ее зубами и вытащить.

— Ну ты и фокусник! — одобрила Шерил. Она же первая и приложилась к бутылке. Лихая девчонка!

— Отличное вино, терпкое!

— Шерил! — возмутилась Сью, отобрала у сестры бутылку, посмотрела на меня внимательно:

— Кит, а тебе разве можно пить за рулем? А если копы?

— Я чуть-чуть — успокоил девушку — Выветрится все

Я сходил к машине, распахнул двери. На магнитоле нашел станцию, где крутили мягкий джаз. Сделал погромче.

— За новую жизнь в Калифорнии, — провозгласил я тост. Первым выпивая, я незаметно заткнул языком бутылку. Пахнуть все-равно будет, но девчонкам останется больше вина. Подпоил - поимел. Старый девиз римских легионеров. Или там было пришел - увидел - победил?

Вино быстро сделало свое дело. Девушки, не привыкшие к алкоголю на голодный желудок, захмелели буквально через двадцать минут. Их смех стал громче, движения — свободнее. Я бесконечно говорил тосты, рассказывал шутки… Первая бутылка улетел вмиг.

Мы танцевали на небольшом пятачке травы. Сначала я танцевал со Сьюзен, чувствуя её податливость, затем Шерил сменила сестру. Она прижималась ко мне теснее, чем позволяли приличия пятьдесят второго года.

— Знаете, — сказал я, указывая на гигантские белые буквы за нашими спинами, — если в буквах «О» сделать внутри горизонтальные планки белым полотнищем, то издалека это слово превратится в «Holy Weed» — Святая травка. Было бы забавно, не так ли?

Девушки покатились со смеху. Мы распили вторую бутылку, добили сыр и бекон. Солнце уже село, внизу перед нами распахнулся огромный, горящий огнями, город Ангелов. Боже, как же хорошо!

Шерил вдруг замерла, оглянулась на сестру и, наклонившись ко мне, вытащила из кармашка платья тонкую самокрутку.

— Раз уж мы тут говорили о святой травке… — прошептала она, подмигивая шокированной Сью. — Мне её дали друзья в Аризоне, я у них останавливалась, когда сюда ехала. Сказали, что в Лос-Анджелесе без этого никак не стать своей.

Сьюзен всполошилась, её захмелевшие глаза расширились.

— Шерил! Ты уже курила это?

— Нет, никогда!

— И я не курила! Ты знаешь, что папа сказал бы об этом? Как она вообще действует?

— Понятия не имею, — Шерил протянула косяк мне. — Кит, ты же современный парень. Ты ведь знаешь, что с этим делать?

Я взял самокрутку, понюхал. Ничего так запашок, резкий. Я сходил прикурил от автомобильного прикуривателя, сделал вид, что затянулся, но на самом деле просто подержал дым во рту и выпустил его кольцом. Затем пустил по кругу.

Девушки, в отличие от меня, затянулись по-настоящему. И их накрыло почти мгновенно на старые дрожжи от вина. Они начали громко хохотать над любой моей фразой, Шерил начала щекотать Сьюзен, они повалились на одеяло, барахтаясь и взвизгивая. Платья задрались, и я увидел белые кружевные трусики обеих сестер. Вид был захватывающий. Кровь ударила мне в голову, я почувствовал мощное возбуждение, но продолжал ждать, понимая, что спешка всё испортит.

Сьюзен, видимо, оказалась слабее. Её смех резко сменился сонливостью. Она попыталась встать, её качнуло.

— Мне нужно... мне нужно прилечь, — пробормотала она. — Голова кружится, как на карусели.

Она, шатаясь, дошла до машины, я помог ей забраться на заднее сиденье. Сьюзен едва успела коснуться щекой обивки, как тут же провалилась в глубокий сон.

Я вернулся к одеялу. Шерил сидела на траве, глядя на меня с вызовом. Дым и вино сделали её взгляд почти агрессивным. Она сама потянулась ко мне, обхватив руками за шею.

— Ты ведь не собираешься просто смотреть на звезды, Кит? — прошептала она.

Я притянул её к себе. Мы целовались долго и жадно. Затем я полез в декольте платья, приподнял бюстгальтер и слегка поласкал ее грудь. Шерил даже застонала. У девушки была крепкая грудь с маленькими сосками, которые стояли колом. Как и кое что у меня.

— Только тихо! — произнес я на ухо близняшке, прикусил мочку. Еще один стон. Правда тихий.

Уже не сомневаясь, я развернул её спиной к себе, заставив встать на колени на одеяле. Шерил не сопротивлялась, напротив, она сама приподняла подол желтого платья. Я приспустил с нее белые трусики, резко вошел. Ох какая печка! И не девственница…

Шерил зажала рот рукой, её попка ритмично двигалась мне навстречу, подмахивая в такт моим движениям. Это было животное, дикое чувство — здесь, под буквами Голливуда, в теле молодого парня. Да еще с видом на ночной Лос-Анджелес. Боже, спасибо за этот подарок! Я отслужу.

Я кончил буквально за минуту на ягодицы девушки, чувствуя полное опустошение. Шерил осталась лежать на одеяле, тяжело дыша. Даже не понятно, был ли у нее оргазми или нет - она же все это время зажимала рукой рот. Я аккуратно вытер её пучком сухой травы и салфетками, помог ей привести одежду в порядок.

— Кит... — она посмотрела на меня, её взгляд всё еще был затуманен. — Никогда... никогда такого не было. Ты сумасшедший. А если бы Сью проснулась

— Мы бы ее позвали к нам — пошутил я

— Ты казанова!

— Нет, плейбой

— Ловелас!

Кстати, вот тоже отличное название для журнала. Зачем копировать Хефнера? Пусть тоже делает свой Плейбой.

Мы встали, я начал собирать остатки нашего пикника. Шерил тоже поднялась. Её заметно шатало.

Я сел за руль, чувствуя, как адреналин сменяется тревогой. Мои руки чуть подрагивали. Теперь главное — не попасться патрульным, чуют запах из машины - начнут мотать нервы. Выпивший водитель и две неадекватные девицы в машине — это прямой билет за решетку.

— Шерил, где вы живете? — спросил я, заводя мотор. — Постарайся объяснить дорогу внятно.

Она кое-как продиктовала адрес в районе Западного Голливуда. Я ехал предельно осторожно, стараясь не превышать ни на милю. Город внизу сиял мириадами огней, но для меня они теперь были сигнальными огнями опасности.

Внезапно впереди, на повороте бульвара, я увидел знакомые красно-синие проблесковые маячки. Сердце ухнуло куда-то в район пяток. Патрульная машина стояла у обочины, опрашивая кого-то.

— Черт, — прошипел я.

Я медленно выключил фары, благо свет уличных фонарей позволял хоть что-то видеть, и плавно свернул в боковой переулок. Остановился за мусорными баками, заглушил мотор и замер. Мимо, по основной дороге, с воем сирены пронеслась еще одна полицейская машина. Пронесло. Копы явно ехали на какой-то вызов и не интересовались одиноким «Плимутом» в тени.

Шерил, сидевшая рядом со мной, вдруг издала странный звук — не то смешок, не то стон. Она была возбуждена этим риском.

— Хочу еще, Кит! — выдохнула она. Я обернулся к Сьюзан. Она все еще спала.

Прежде чем я успел что-то возразить, близняшка ловким движением скинула трусики, перебралась через рычаг передач и уселась ко мне на колени, лицом к лицу. Это было безумие, но я не смог устоять. Мы занимались любовью прямо там, в темном переулке, под звуки сирен.

Наконец, окончательно выпотрошенный и морально, и физически, я доставил их к дому. Это было невзрачное здание, где они снимали комнату. Сьюзен пришлось будить долго, она никак не хотела возвращаться в реальность.

— Вставай, соня, приехали, — Шерил подмигнула мне, вытаскивая сестру из машины. — Кит, это было... незабываемо. Надо обязательно повторить!

— Само собой. У тебя какие планы? Тоже в актрисы?

— Ага, прямо по сценарию сестры. В понедельник выхожу официанткой к ней в кафе.

— Вот посетителям будет развлечение, таращиться на вас

— Двойные чаевые — засмеялась Шерил, пытаясь повесить на качающуюся Сьюзан ее дамскую сумочку. Та постоянно сваливалась. Эх, сфоткать бы эту сцену, а еще лучше заснять на видео. Ведь обе небось в жизни ой как хорошо устроятся… Показать потом почтенным матроном пленочку. Я поймал себя на мысли, что Хью Хефнер небось не просто так сделал элитный бордель в своем знаменитом поместье, где перебывала вся американская элита — от политиков до звезд шоу-бизнеса и спорта. Небось он на них на всех собирал компромат… Плел паутину. Что у него там было в бассейне? Грот любви с водопадом? Тайные комнаты? В каждую по миниатюрной видеокамере и… Ой, куда меня понесло то. И вроде даже почти не пил.

Я смотрел, как Шерил уводи шатающуюся Сьюзен к подъезду, и в тусклом свете фонаря её желтое платье казалось единственным ярким пятном в этом городе. Я посмотрел на свои руки на руле. Пальцы болели, в кармане осталось меньше сорока долларов, а впереди была рабочая неделя и туманное будущее.

— Ну и денег это всё стоит, — пробормотал я, включая первую передачу. — Красивая жизнь в пятидесятых — дорогое удовольствие.

Я поехал в сторону университета, чтобы оставить машину Джиму. Город засыпал, а я думал о том, что мне нужно гораздо больше, чем пятьдесят тысяч долларов на первый номер журнала. Я хочу не просто выживать, а владеть всем этим миром!

— Кит, у тебя сегодня день рождения?

Этот вопрос застал меня врасплох прямо у входа в офис. Я едва успел переступить порог, как наткнулся на мисс Кларк. Она не просто ждала меня, она стояла в такой позе, словно специально репетировала этот момент перед зеркалом последние полчаса. Учитывая её внешний вид, на подготовку у неё ушло явно много времени.

Я замер, пытаясь осознать, откуда у этой женщины такие подробности моей биографии, и тут же вспомнил, что именно Китти на прошлой неделе занималась оформлением моих документов на выплату жалованья. Похоже, она взяла дату из анкеты, которую я заполнял при поступлении. Или из трудового договора.

— От тебя ничего не скроешь, Китти, — ответил я, наконец обретая дар речи, и невольно заскользил взглядом по её фигуре.

Сегодня мисс Кларк выглядела вызывающе торжественно, если не сказать больше. На ней было синее платье-футляр из плотной, слегка поблескивающей ткани, которое облегало её тело с такой беспощадной точностью, что не оставляло места для фантазий о её формах. Глубокое декольте открывало вид на пышную грудь, которая сегодня выглядела совершенно иначе. Под платьем угадывался тот самый бюстгальтер-пуля, который сейчас был на пике моды в Штатах. Грудь Китти превратилась в два идеальных, агрессивных конуса, направленных прямо на меня, словно орудия главного калибра броненосца.

Я с трудом перевёл взгляд выше. Ярко-красная помада с влажным, почти зеркальным блеском делала её губы пухлыми и манящими, а подведённые черным «кошачьи» стрелки придавали глазам хищное выражение. Завитые локоны были уложены волосок к волоску, а на шее поблескивало изящное ожерелье. Когда она сделала шаг ко мне, я услышал характерный стук шпилек по линолеуму и заметил безупречно ровные швы на её нейлоновых чулках. Это был образ женщины, которая точно знает, чего хочет от этого дня. И похоже, получит.

— Что у тебя с пальцем? — спросила бухгалтерша, заметив лейкопластырь на мизинце

— Вывихнул на тренировке — почти не соврал я

— И как же наш именинник планирует праздновать свой день рождения? — она склонила голову набок, облизала губы. В ход пошел главный калибр!

— Честно? Никак, Китти, — я криво усмехнулся и, порывшись в кармане брюк, вытащил потертый кожаный бумажник.

Я раскрыл его, демонстрируя внутренности. Три одинокие десятидолларовые купюры сиротливо прижимались к стенке.

— Видишь? Это мой финансовый кризис, персональная Великая депрессия. Я сейчас вкладываю каждую свободную копейку в будущие инвестиции — сам себя не похвалишь — никто не похвалит — Планирую открыть собственный журнал, и подготовка съедает все ресурсы. Так что мой праздничный ужин сегодня — ну и немного надавить на жалость не помешает — это сэндвич с арахисовой пастой и холодная вода из-под крана.

Мисс Кларк расстроенно покачала головой, подошла вплотную, так что я почувствовал тяжелый цветочный аромат её духов, и, приподнявшись на цыпочки, шепнула мне прямо в ухо, обжигая кожу дыханием:

— Так не должно быть! Приходи ко мне сегодня вечером, Кит. Я устрою тебе настоящий праздник. И не смей отказываться.

Она отстранилась, глядя на меня с победным прищуром, и вложила мне в руку листок со своим адресом. Я проводил её взглядом, отмечая, как аппетитно покачиваются её бедра в узком синем платье. В голове на мгновение всплыли вчерашние образы зеленоглазых близняшек, Шерил и Сьюзан. Они были моложе, свежее, их кожа пахла юностью, а грудь - по крайней мере у техасской феи - была упругой, попка без целлюлита. Но у мисс Кларк была стать, опыт и те самые формы, которые заставляли мужские головы поворачиваться вслед. В конце концов, что я теряю? Один вечер в компании эффектной женщины всяко лучше, чем одиночество в моей каморке. Этот аргумент сработал в воскресенье, сработал и сейчас.

Рабочий день закрутил меня в привычном ритме. Я носился по городу, развозя корреспонденцию, рукописи статей... К середине дня мне пришлось заехать в здание суда, чтобы передать документы для юридического отдела нашего издательства. Вернувшись в офис и отчитавшись, я познакомился с двумя «зубрами» правоведения нашего издательства — мистера Галлахера и мистера Штейна. Эти двое явно не стеснялись своего положения и, несмотря на рабочее время, методично опустошали пузатую бутылку бурбона, стоявшую прямо на массивном дубовом столе. И я что-то сомневался, что главред будет если что на них кричать, как на журналистов или фоторедакторов. О нет, таким специалистам позволено многое, если не все…

— А, малый из редакции, — прохрипел Галлахер, принимая у меня конверт. — Садись, парень. Как тебя там?

— Кит

— Налить? — юрист кивнул на стакан с бурбоном

— Нет, спасибо. Я спортсмен!

— А, ну ладно. Видишь, какие времена? Судьи нынче злые, законы кривые, только старый добрый «Джек Дэниелс» и спасает остатки рассудка.

Я присел на край свободного стула, решив, что это отличный шанс разузнать у подвыпившего юриста о подводных камнях моего будущего бизнеса.

— Мистер Галлахер, я слышал, сейчас большие сложности с цензурой, — начал я, стараясь придать голосу праздное любопытство. — Говорят, издавать что-то более-менее откровенное в наших Штатах — гиблое дело?

Штейн, протиравший очки краем галстука, грустно хмыкнул и плеснул себе еще порцию.

— Гиблое? Это мягко сказано, сынок. Если ты решишь напечатать голую сиську, ты окажешься в таких джунглях, из которых не выберешься живым. Первым, кто перегрызет тебе горло, будет Почтовая служба США. Ты думаешь, почтальоны просто разносят письма? Ха! Генеральный почтмейстер — это верховный инквизитор всей Америки. Благодаря закону Комстока, почта имеет право единолично решать, что является «непристойным», а что нет.

— И что, они могут просто запретить рассылку подписных журналов и газет? — уточнил я.

— О, они могут гораздо больше, — Галлахер подался вперед, обдав меня запахом спиртного. — Если какой-нибудь цензор в распределительном центре решит, что картинка на странице двадцать четыре слишком красноречива, он не просто выпишет штраф. Он аннулирует твою почтовую лицензию второго класса. Это мгновенная смерть для любого издания. Без льготной рассылки стоимость доставки подскочит в пять раз, и любой твой бюджет испарится за неделю. Твой журнал должен выглядеть как просветительский альманах для джентльменов, иначе ни один почтовый вагон не примет этот груз.

Штейн снова надел очки и посмотрел на меня с сочувствием.

— Я видел, как ребята в фотостудиях работают. Это же настоящая пластическая хирургия аэрографом. Они стирают соски у моделей так, что живая женщина превращается в гладкий пластиковый манекен. Там целая наука: «закон трех четвертей», использование реквизита, две ягодицы на одном фото нельзя... Если колено модели прикрывает пах, а рука — грудь, это «искусство». Если же все видно — это уже «порнография». Что только не делается, чтобы обмануть стариков в судейских мантиях.

— Но ведь есть же свобода слова? — я попытался возразить, хотя прекрасно понимал ответ — Первая поправка!

— Забудь, — отмахнулся Галлахер. — В каждом штате есть законы о “непристойности”. За порогом редакции тебя ждет армия фанатиков. Например, национальная организация за пристойную литературу. Эти католические комитеты страшнее ФБР. У них списки по всей стране. Они заходят в каждую лавку, в каждый киоск от Мэна до Орегона. Если твой журнал попадет в их «черный список», они поставят владельцу магазина ультиматум: либо он убирает твой «мусор», либо они объявляют ему бойкот. Ни один прихожанин не купит у него больше ни одной газеты. И продавец выберет спокойствие, а твой тираж будет гнить в подсобках. В каждом городишке есть свой комитет порядочности, для которых слово «секс» — как красная тряпка. Они напишут жалобу и тираж полиция арестует прямо на складе, потом партию приравняют к порнографическим открыткам из портовых доков. Бегай по судам, доказывай обратное…

Я слушал его и понимал, что мой путь будет куда тернистее, чем казалось изначально. Чтобы выжить, мне нужно будет создавать «текстовое алиби» — прятать красоток за статьями о политике, джазе и интервью с серьезными писателями. Нужно заставить цензора продираться сквозь десять страниц текста, чтобы оправдать существование одной фотографии. Издательское дело в пятьдесят втором — это не про свободу, это про виртуозное лавирование между ханжеством и законом.

Вечером, когда рабочий день остался позади, я направился по адресу, указанному Китти. Это был небольшой, но вполне приличный кондоминиум в хорошем районе северного Голливуда. Поднявшись на нужный этаж, я нажал на кнопку звонка и услышал торопливый стук каблучков.

Дверь открылась, и я на мгновение замер. Китти сменила синее платье на нечто более домашнее, но не менее эффектное — шелковый халат глубокого изумрудного цвета, который при каждом движении подчеркивал её формы, показывая в вырезах часть груди или коленки. В квартире царил полумрак, разбавленный мягким светом многочисленных свечей. В воздухе пахло запеченным мясом и чем-то сладким.

— Проходи, именинник, — она улыбнулась, забирая мою куртку. — Я уже начала бояться, что ты передумал.

Стол в небольшой гостиной был накрыт по высшему разряду. Фарфоровые тарелки, поблескивающее серебро, ваза с фруктами. Китти подвела меня к столу и протянула небольшую коробочку, перевязанную лентой.

— Это тебе, Кит. С днем рождения!

Мисс Кларк даже спела мне Хэппи бездай ту ю. Хриплым голосом, прямо Мерлин Монро на дне рождения Кеннеди. Только вот мистера президента в словах не было. Ну да ничего, какие еще мои годы…

Я смущенный и отхеппибезденный принял подарок. Внутри оказались изящные мужские часы на кожаном ремешке. Серебряные TUDOR Oyster. Вещь была явно не из дешевых, и мне стало по-настоящему неудобно.

— Китти, это слишком... Я не могу принять такой дорогой подарок!

— Глупости, — она мягко положила руку мне на плечо. — Я заметила, что ты постоянно спрашиваешь время. Считай это моим вложением в твою пунктуальность. А теперь открывай шампанское.

Вечер потек в интимной и теплой атмосфере. Мы ужинали, и я ловил себя на мысли, что Китти действительно очень постаралась. Блюда были великолепны, а шампанское приятно кружило голову. На десерт она вынесла небольшой торт, на котором красовались две свечи в форме цифр «22».

— Двадцать два года, — она задумчиво посмотрела на меня, подперев подбородок рукой. — Совсем еще мальчишка, Кит. Но в глазах у тебя иногда проскальзывает что-то такое... будто ты прожил не одну жизнь, а три. Я аж вздрагиваю.

А она наблюдательная! И совсем не глупая.

В ходе разговора я узнал о ней больше. Оказалось, что на самом деле её зовут Кейтелин. Она была ирландкой в первом поколении, чья семья приехала в Штаты в поисках лучшей доли, когда она была еще ребенком. Её отец работал на стройках, а мать брала шитье на дом. Кейтелин рано поняла, что её внешность — это капитал, но при этом она не хотела быть просто красивой картинкой или пойти на панель. Она выучилась на секретаря, работала в нескольких крупных фирмах, потом освоила бухгалтерский учет, осела в нашем издательстве. За её кокетством скрывался острый ум и недюжинная житейская хватка. Который впрочем, ей совсем не помог в личной жизни. Тридцать два года, ни детей, не семьи. Несколько длительных романов, все неудачные - мужички сбегали, как только Кейтелин заводила разговор о браке.

— Знаешь, Кит, — она придвинулась ближе, её колено коснулось моей ноги под столом. — Ирландки — они как огонь. Если полюбят, то до конца, а если возненавидят — лучше бежать без оглядки.

Я смотрел в её глаза, подведенные теми самыми стрелками, и понимал, что тянуть больше не хочу. Я протянул руку и коснулся её щеки, медленно проводя пальцем по щеке. Кейтелин закрыла глаза и прильнула к моей ладони.

Мы переместились в спальню, где свет луны, пробивающийся сквозь жалюзи, рисовал на полу полосатый узор. Кейтелин медленно развязала пояс халата, и он соскользнул с её плеч, открывая взору её тело в свете свечей, догоравших в гостиной. Она осталась в одном белье — том самом корсете, который создавал её невероятный силуэт.

Я подошел к ней, чувствуя, как колотится сердце. Мои руки легли на её талию, ощущая жесткую ткань утяжки и тепло кожи над ней. Мы начали целоваться — сначала осторожно, пробуя друг друга на вкус, а затем всё более жадно и требовательно. Её губы, лишившиеся блеска, были мягкими и горячими.

Я медленно расстегивал многочисленные крючки на её спине, пока корсет наконец не поддался. Когда её грудь освободилась от оков «пули», она оказалась еще более впечатляющей — полной, тяжелой, с крупными темными ареолами. Я приник к ней губами, чувствуя, как Кейтелин выгибается навстречу, запуская пальцы в мои волосы.

Мы опустились на кровать. Я ласкал её тело, изучая каждый изгиб. Кейтелин отвечала с той страстью, которую обещала за ужином. Её кожа была атласной и пахла ванилью. На тумбочке я заметил заботливо приготовленные презервативы, воспользовался одним. Все это происходило без слов, Китти даже закрыла глаза. Вот как доверяет!

Когда я вошел в неё, она издала протяжный стон, впиваясь ногтями в мои плечи. Мы двигались в такт, теряя связь с реальностью.

В какой-то момент она перехватила инициативу, оседлав меня и откинув голову назад, так что её волосы рассыпались по моей груди. В полумраке её силуэт казался совершенным изваянием. Качающиеся перед лицом крупные груди возбуждали неимоверно! Я любовался ею, чувствуя, как внутри нарастает неодолимая волна. Мы меняли позы, исследуя друг друга, пока не достигли пика в едином, разрывающем сознание порыве.

Позже, когда мы лежали в темноте, тяжело дыша и глядя в потолок, Кейтелин тихо произнесла:

— С днем рождения, Кит. Надеюсь, этот праздник ты запомнишь надолго.

— Сто процентов!

Я поцеловал оба соска на ее грудях. И она опять возбудилась! Вот же секс-бомба… А я все никак не мог отдышаться.

— Скажи, почему ты… обратила на меня внимание? — спросил я, беря паузу

— Ты видел себя в зеркале? — засмеялась Китти — Голубые глаза, широкие плечи, челюсть как у Джона Уйэна. Мы с Доусон сначала подумали, что к нам вообще киноактер заглянул. Они иногда приходят в издательство на фотосессии для журнала. Ты не думал попробовать себя в Голливуде?

— Это мелко — покачал головой я — Мой путь ясен.

— Журнал? Нужна какая-то изюминка. Конкуренция то большая, постоянно запускаются новые издания.

— Поверь, такого еще не было. Все ахнут.

Я притянул её к себе, вдыхая запах её волос. Этот день действительно оказался особенным. Несмотря на тридцать долларов в кармане и туманное будущее моего журнала, в эту минуту я чувствовал себя самым богатым человеком в этом безумном городе.

Я стоял под тугими струями горячей воды, позволяя им вбивать остатки вчерашнего хмеля в кафельный пол. Ванная комната Кейтелин была настоящим женским храмом — повсюду, на каждой полочке, теснились бесконечные баночки, тюбики и флаконы. Я лениво разглядывал эти трофеи: шампуни с ароматом кокоса, маски на основе какой-то экзотической глины, кондиционеры, обещающие «невероятный объем». Названия брендов мне ничего не говорили, да и не должны были.

Китти… Теперь уже моя Китти. Я посмотрел на свои кубики пресса, на узкие бедра и мощные ноги. Неужели я и правда, так свожу с ума женщин? Мне сначала показалась внешность Кита вполне ординарной. Да, спортивный, с ямочкой на подбородке и голубыми глазами… Но таких вокруг Голливуда - пятачок за пучок.

Сейчас, когда туман страсти рассеялся, включился холодный рассудок.

Китти мне нужна. Свой бухгалтер в издательском бизнесе — это даже важнее, чем толковый юрист. Она знает цифры, знает ходы в налоговой, знает, как выжить в этом бумажном аду. Но влюбленная женщина — это стихийное бедствие. Если позволить ей прибрать меня к рукам, я быстро превращусь в домашнего кота на поводке, а мне нужно строить империю. Значит, будем играть по моим правилам.

Эмоциональные качели — вот, что мне нужно. Старый как мир, но безотказный метод. Требуется быть то обжигающе нежным, то ледяным и отстраненным. Главное — не подпускать Китти слишком близко. Никаких совместных завтраков на постоянной основе, никаких личных полочек в шкафах ее квартиры и уж тем более совместного проживания. Дистанция — залог моей свободы и её преданности.

За дверью послышался легкий шум, звон посуды и аппетитное шкварчание. Китти явно встала пораньше, чтобы приготовить завтрак. И даже уточнила мое любимое меню. Осада началась!

— Кит, милый, ты скоро? — донесся её радостный, почти воркующий голос. — Я готовлю омлет с беконом, как ты любишь! Что тебе еще сделать? Может, тосты с джемом?

С утра она просто порхала от счастья. Я слышал, как она напевает что-то из репертуара Патти Пейдж. Бедняжка уже примеряет роль идеальной жены. Вот что секс животворящий делает с милфами.

Я прислонился лбом к холодному кафелю. Мысли почему-то перескочили на её вчерашние слова о Голливуде. Голубые глаза, челюсть Джона Уэйна… Смешно. Делать карьеру киноактера я не собирался. Это целая профессия, на получения которой надо отдать несколько лет жизни. Потом мысли почему-то перескочили на то, как часто голливудские сценаристы эксплуатируют образ женщины в душе. Почему они так помешаны на этом? Наверное, потому что ванная — самое уязвимое место в доме. За этой хлипкой дверью человек остается один на один со своей наготой, смывая дневную пыль и заботы. Это идеальный момент для драмы: здесь и беззащитность, и интимность, и те самые слезы, которые в потоках воды выглядят куда эффектнее. Киноделы знают толк в эксплуатации женской слабости, превращая обычное мытье в акт либо высокого эротизма, либо леденящего ужаса. Я поставил себе зарубку в памяти насчет эротических фотографий для журнала. Девушка моется, вытирается… Будущий“Плейбой” уже начал жить собственной жизнью в моей голове.

Дверь в ванную приоткрылась, и в облаке пара появилась Китти. На ней был тот самый изумрудный халат, но он едва держался на её плечах. Лицо сияло, глаза искрились нескрываемым обожанием.

— Не против, если я присоединюсь? — прошептала она, и халатик соскользнул на пол, открыв её обнаженное тело.

Она шагнула под душ, вся такая теплая, влажная, стремясь прижаться ко мне. Но я не шелохнулся. Я заставил свой взгляд стать холодным, почти оценивающим, словно я рассматривал не любовницу, а некачественный товар на прилавке. Мой взгляд медленно опустился вниз, к её паху, заросшему густыми рыжеватыми кудрями. Китти, почувствовав перемену в моем настроении, замерла. Она попыталась нежно погладить меня по животу, с целью добраться до члена. Но я резким движением убрал её руки.

— Я люблю, когда там всё подбрито, — произнес я, глядя прямо на её лобковые волосы.

Кейтелин вздрогнула, её лицо залила густая краска смущения и испуга. Она прикрылась руками, словно Венера Милосская.

— О... Кит, я... я не знала. Прости. Я всё исправлю, обещаю! Завтра же...

— Завтра я буду занят, — отрезал я, не меняя ледяного тона. — Дела.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, но не для ласки. Моя ладонь легла ей на шею, властные пальцы слегка сжались. Я надавил, заставляя её опуститься на колени на скользкий пол. Китти подчинилась беспрекословно, глядя на меня снизу вверх широко раскрытыми глазами. Я поднес свой уже вполне однозначно возбужденный член к её лицу.

— Открой рот.

— Но, Кит... я никогда этого не делала, — пролепетала она. — Я не умею...

— Всё когда-нибудь приходится делать в первый раз. Учись.

Едва я переступил порог издательства, как тут же понял, что спокойного утра не будет. Главред Коллинс, словно разъярённый носорог, метался по своему кабинету, исторгая потоки ругательств, которые эхом разносились по всему зданию. Это шла планерка с журналистами. Карали невиновных и награждали непричастных. У журнала горел дедлайн, нужно было сдавать свежий номер. А в нем не хватало материалов. Доставались из портфеля редакции старые материалы, обсуждалось, как их перелицовывать и сделать более актуальными.

А мне на работе подвалил “левак”. Точнее “калым”, т.к. все было почти официально. Ко мне подошёл тот самый журналист Синклер, который протащил джинсу в статью Esquire. Он был бледен, с красными глазами, явно провел бессонную ночь, но держался с напускным достоинством.

— Я слышал, Кит, ты футболист.

— Да, отыграл весь прошлый сезон запасным квотербеком в Троянцах.

— Ага, мы смотрели. Ты такой весь накаченный…

Странные комплименты. Этот Синклер не выглядел заднеприводным…

— К чему этот разговор? — поинтересовался я.

Журналист огляделся по сторонам, затем придвинулся ближе, понизив голос.

— Я хочу прошвырнуться в Уоттс, сделать репортаж — нужно, чтобы кто-нибудь прикрыл. У меня там есть черномазый дружок, но он какой-то мутный, надежды на него мало. Ему продать меня местным бандосам, что высморкаться.

Как оказалось, Уоттс — это главное негритянское гетто в Лос-Анджелесе. Место малоприятное и опасное, особенно для белых. Но тем и притягательное. Репортаж из жизни гетто должен выйти интересным и репортер надеялся его пристроить если не в консервативный Esquire, то уж в Лайф точно. И понятно, что не забесплатно. За такую статью с журнала можно слупить сто, сто пятьдесят долларов.

Я оценил ситуацию. Работа опасная, но, мой личный финансовый кризис заставлял быть более решительным.

— Сколько заплатишь? — поинтересовался я, глядя ему прямо в глаза.

— Двадцатка устроит? — вопросом на вопрос ответил Синклер.

— Давай хотя бы полтинник? — я не собирался уступать, мой внутренний финансист моментально пересчитал все риски — Там же и голову могут проломить…

Синклер на секунду замешкался, а затем его тонкие губы изогнулись в кривой усмешке.

— А ты, малый, не промах, тебе палец в рот не клади. Договорились! Встречаемся завтра в десять утра возле входа в редакцию.

Он кивнул мне и быстро удалился, растворившись в хаосе редакционного отдела. Я же остался стоять, прокручивая в голове детали предстоящей вылазки. Полтинник — это почти половина моей месячной зарплаты курьера, но риск был серьезным. Уоттс в пятьдесят втором году — это не просто бедный район, это бурлящий котел из обиды, расизма и нищеты, где законы белых работали очень избирательно, а чаще всего не работали вовсе.

К походу в местный «Гарлем» я подготовился основательно. Вечером, после работы, засел в своей мансарде, из кровати я аккуратно отвинтил круглое металлическое навершие — оно оказалось на удивление тяжелым, идеально ложилось в ладонь. Продел в декоративную проушину крепкую бечёвку, найденную в залежах старых газет в подсобке. На заднем дворе, под покровом темноты, я потренировался с деревьями. Удары получались хлесткие, оставляющие глубокие борозды на коре. Кистень, если его прятать в широком рукаве рубашки, можно было достать внезапно. Такое самодельное оружие могло сработать против неопытного противника, даже двух, но если мы попадем в толпу, то мало нам не покажется.

Понятно, что против негров со стволами моё оружие тоже не «взлетит», но огнестрела у меня не было, да и пользоваться им я толком не умел. Придется рассчитывать на внезапность и силу удара.

— Это ты Кит? Что ты тут делаешь? — на крыльцо вышла миссис Сильверстоун

— Дышу свежим воздухом перед сном — я незаметно спрятал кистень в рукав

— Будь осторожнее. Вчера кто-то ночью вломился в дом к соседке. Она закричала, взломщик убежал. Боже, столько преступности стало в городе… Цветные бесчинствуют, а полиция ничего не делает! Куда катится Америка?

— Надо уметь самому за себя постоять — я подошел к крыльцу, облокотился на перилы

— Это точно. Думаю прикупить себе револьвер и держать рядом с кроватью — миссис Сильверстоун внимательно на меня посмотрела — Выглядишь измученным. Осунулся. И дома вчера не ночевал!

Все то она видит, за всем следит…

— Подружка появилась

Даже две. Я дал себе слово заглянуть в кафешку, повидаться с близняшками. Хотя это и могло кончится опять какой-то дракой, но мне нужно было думать о моих будущих моделях. Где их брать?

— А… ну смотри, не надорвись! - засмеялась миссис Сильверстоун.

***

На следующее утро, темно-зеленый «Форд Кастом» 1950 года, слегка помятый по бокам, уже ждал меня у обочины возле входа в редакцию. За рулем сидел Синклер, нервно постукивая пальцами по рулю. Он был одет в поношенный твидовый пиджак, а на голове у него красовалась широкополая фетровая шляпа. Когда я подошел, он нервно кивнул на пассажирское сиденье.

— Падай сюда, Кит. Надеюсь, ты готов к приключениям?

— Лучше обойтись без них

— Это точно. К нам на хвост хотел упасть Берни, поснимать в Уоттс. Но я его отцепил.

— Это тот толстенький фотограф из редакции?

— Точняк. Мы с ним иногда работаем вместе. Местные если увидят, что их снимают на камеру - начинают беситься. Могут сразу наброситься. Так что я его послал.

Машина тронулась с легким рывком, Синклер включил приемник. Оттуда доносились бравурные новости о корейской войне. Американцы последовательно выносили ударами с воздуха всю энергетику Северной Кореи, более чем на две недели оставив почти всю страну без электричества. Вот такая реинкарнация войны с Украиной образца 22-27-го годов из будущего. Ведущий был полон оптимизма - северокорейские и китайские войска, в основном, занимают пассивную оборону, активных действий не предпринимают, скоро коммунисты сдадутся. Особенно, если к зиме поднажмем и совсем их оставим без света и тепла. “Враг будет разбит, победа будет за нами” и все в таком духе…

Синклер поморщился, нашел другую станцию с легким джазом.

Мы выехали на бульвар Сансет, двигаясь на восток, прочь от блеска Голливуда. Утренний трафик был не слишком плотным, и журналист, закурив сигарету, принялся рассказывать:

— Я, Кит, — он сделал затяжку, выпуская дым в приоткрытое окно, — пишу для Esquire уже почти десять лет. Начинал с обзоров книг, потом были театральные рецензии. Сейчас мой основной хлеб — это социальная тематика. Правда, Роберт, наш главред, считает, что с ней легко поиметь проблем и это тема не для глянцевого журнала. Поэтому мои материалы всегда идут с боем. Или не идут вовсе.

Я кивнул, вспоминая разговор с Галлахером о цензуре и цензорах. Синклер, похоже, был одним из тех, кто постоянно натыкался на эти невидимые стены.

— И что, многие твои статьи не публикуют? — спросил я, пытаясь выведать больше информации.

— Постоянно, Кит. Постоянно. — В его голосе прозвучала горечь. — Считай, пишу “в стол”. Иногда я думаю, что мне платят просто за то, чтобы аккуратно складывал их в ящик. Роберт — чертов консерватор. Он боится всего, что может вызвать резонанс, боится за рекламодателей, за тиражи. Ему нужны легкие, беззубые материалы о гольфе, яхтах, дорогом бухле…

— Например что последнее тебе не дали выпустить? — я повернулся к нему.

Синклер бибикнул автомобилю, что думал нас подрезать, его взгляд стал жестким.

— Например, моя последняя большая работа. Называется «Невидимые заборы Лос-Анджелеса». Это был материал о том, как девелоперы и банкиры, при поддержке города, создают гетто. Знаешь, эти линии на картах, по которым черным не разрешают покупать дома. Красные зоны, где нет нормальных школ, больниц. Никто не хочет туда инвестировать, и районы умирают. Я провел там три недели, общался с людьми, собирал свидетельства. А Роберт сказал: «Фрэнк, это не наш формат. Кому интересно читать про бедность? Наши читатели хотят забыть о проблемах». Зато охотно опубликовал статью о том, как правильно выбрать сигары к вечернему смокингу.

— Так зачем мы тащимся в гетто? — удивился я

— Да есть мысли доработать статью, дать туда больше позитива, надежды. Тогда уломаю Роберта. Хотя ума не приложу, где там можно собрать “позитива”. Там только от взгляда на безногих военных инвалидов плакать хочется. Знаешь, что придумали северокорейцы? Бамбуковые пехотные мины! Срезается стебель бамбука, которого там жопой ешь, вставляется гвоздик вниз, над ним обычный патрон и нажимной механизм. Идет наш патруль по джунглям. Наступил ногой, выстрел. Солдат ранен в ступню, его надо эвакуировать. Дешево и сердито - сразу три или четыре бойца выпадают из военной операции.

— Или вот еще, — продолжал Синклер, явно входя в раж. — «Тени над апельсиновыми рощами». О том, как живут мексиканские мигранты в долине Сан-Хоакин. Они гнут спины за копейки, их дети работают в поле, а работодатели обманывают их с зарплатой, угрожают депортацией. Я хотел показать, что это рабство в самом его неприглядном виде. Что же Роберт? Сказал, что это «слишком мрачно» для Esquire. «Негры и мексиканцы? Слишком много проблем, Фрэнк. Пусть об этом пишут коммунисты в своих подпольных газетах». А на следующий день напечатал рецепт идеального коктейля для вечеринки в Беверли-Хиллз.

Я почувствовал, как внутри меня что-то щелкнуло. Вот оно. Это было именно то, что мне нужно для «Ловеласа». Не просто картинки, а острый, глубокий контент, который будет шокировать, заставлять думать, и при этом будет «прикрыт» пикантными фотографиями. Если притянут за нюансы в номере - можно будет поднять вой на всю Америку насчет цензуры. Пока в джунглях комми калечат негров, белый американский истеблишмент пытается замести проблемы под ковер.

— Берни, сукин ты сын! — стоило Фрэнку увидеть пухлого фотографа на парковке возле Уоттс, куда мы зарулили оставить тачку, у журналиста “упало забрало”. Он прямо таки начал орать на толстяка, не стесняясь и мата. А тот лишь посасывал сигару, щурился на утренне солнце. В некоторых местах бодрого спича журналиста даже согласно кивал.

— Мне похер, Синклер — наконец, Берни это все надоело, он начал тыкать в Фрэнка сигарой — Мне нужны свежие фото страдающих черномазых и я их получу! А то, что застал вас… Ну это просто так совпало.

— Ага, лечи кого-нибудь другого. Ты уже ходил со мной в гетто и знаешь все мои точки. Короче так. Я Киту плачу за охрану полтос. С тебя половина.

— Договорились — послушно согласился фотограф, оглядел меня с ног до головы. И видимо признал достойным защищать его августейшую фигуру.

Пока мы шли по улицам в сторону Уоттса, я задумался над созданием пула статей, которые можно будет использовать в разных номерах «Ловеласа». Такой вот издательский портфель. И тут Синклер был ценным кадром. Его способность находить острые темы, его талант к расследованиям — это золото, которое Роберт Коллинс просто закапывал в землю. Мой будущий журнал должен был стать той платформой, где такие материалы найдут своего читателя. Я мог бы предложить ему публиковать эти «отвергнутые» статьи, при этом сохраняя их остроту. Пусть читатели приходят за красивыми женщинами, а остаются с умными текстами.

Не прошло и четверти часа, как пейзаж начал резко меняться. Пропали аккуратные газоны, асфальт сменился потрескавшимся бетоном, а кое-где и просто грунтом. Дома стали теснее, однообразнее, многие были обветшалыми, с облупившейся краской и выбитыми стёклами, заткнутыми картоном. Улицы были грязными, по обочинам валялся мусор. Воздух стал тяжелым, пахнущим жареным мясом, мочой, гниющими отходами и почему-то жженым сахаром.

Публика тоже изменилась. Сначала стало больше цветных на улице, потом остались и вовсе только они. Мужчины в грязных майках и рабочих комбинезонах стояли группами возле углов зданий, их взгляды были тяжёлыми и настороженными. Женщины с детьми, одетые в поношенную одежду, спешили по своим делам. В толпе были видны не только бедняки, но и негритянские “модники”. Мужчины в костюмах “зут” с невероятно широкими плечами, длинными разноцветными пиджаками и сужающимися книзу брюками. Но они были единичными явлениями, в основном я видел только кричащую нищету.

Здесь не было пальм, только редкие, чахлые кусты, торчащие из земли. Вместо неоновых вывесок — самодельные, неровные надписи: «Ланчи», «Ремонт», «Галантерея». Музыка из проезжающих машин была громкой, с глухим басам. Ее Фрэнк окрестил афро-джазом.

Это был другой мир, не похожий ни на один район Лос-Анджелеса, который я видел до этого. Мой кистень, спрятанный в рукаве, казался вдруг нелепым и детским. Если на нас разозлятся местные - мигом порвут на британский флаг.

— Ага, вон и склад Мелвина — увидел вывеску Синклер — Там нас должен ждать мой знакомец. Мы договорились в полдень.

Темнокожий мужчина, пожилой, с морщинистым лицом и тяжелым взглядом, вышел из-за угла склада. На нём была чистая, но поношенная куртка, а в руках он держал тяжелую связку ключей, которую ловко перекидывал из руки в руку. Не хуже моего кистеня оружие, если зарядить в голову или лицо...

— Фрэнк, ты как всегда во время, — голос черного был низким, хриплым. Он кивнул, узнав Берни, поразглядывал меня. — Это ваш телохранитель?

— Это Кит, футболист, — Синклер махнул рукой, явно не желая вдаваться в подробности. — Мелвин, нам нужна твоя помощь. Я хочу повидаться с пастором Далби, побывать на его службе. Потом поговорить с каким-нибудь хилером. Можно нелегальным. Посмотреть, на его процедуры.

— Я бы хотел заснять, как именно лечит хилер — тут же вмешался Берни

— Побьют — коротко произнес Мелвин

— У меня все предусмотрено — тут же отреагировал толстяк, показал нам наплечную сумку — Глядите, как ловко я спрятал камеру.

Он открыл баул, там под какими-то тряпками находилась фотокамера с леской на затворе. Объектив был выведен в небольшую дырку, которую прикрывала узорчатая нашлепка внахлест. Сама сумка тоже была с вышивкой, так что даже вблизи ничего не было видно. Кучеряво!

— Хитро сделано — согласился Мелвин — А щелчок затвора?

— Начинаю кашлять — пояснил Берни — Все предусмотрено

— Ладно, будет вам хилер. Один из лучших, из вуду. Приехал с Ямайки недавно.

Мы с корреспондентами переглянулись. Ради такого стоило рискнуть и зарулить в гетто.

— Что еще? — поинтересовался Мелвин — Чувствую себя официантом, что принимает заказ.

— Я слышал… — осторожно произнес Синклер — В Уоттс появились нелегальные негритянские стрип-клубы.

— Мэн! — возмутился негр — Там белых не бывает. Нас за такое уделает на входе охрана.

— Ну может ты сможешь договориться с владельцем? — журналист незаметно достал пачку баксов, отсчитал пятьдесят долларов десятками, аккуратно передал Мелвину. Тут огляделся, осторожно взял деньги.

— Ладно, будет вам черная стрипуха.

***

Церковь пастора Далби снаружи выглядела как обычный склад из потемневшего кирпича, зажатый между прачечной и лавкой старьевщика, но внутри пространство буквально вибрировало.

Мы просочились внутрь в самый разгар службы. Синклер и Берни старались не отсвечивать, но три белых физиономии в этом море антрацитовых лиц сияли, как неоновые вывески в безлунную ночь. Мелвин шел впереди, уверенно кивая знакомым, выполняя роль нашего ледокола в этих неспокойных водах.

Сказать, что это была служба — значит ничего не сказать. Это был экстаз. На возвышении бесновался хор в ярко-синих мантиях. Мужчины и женщины раскачивались в такт, который задавал не только песнопения, но и мощные хлопки сотен ладоней. Богослужение захлестывало зал волнами. Люди не просто пели — они выкрикивали свою боль и надежду прямо в лицо небесам. Женщины в невероятных шляпках с перьями впадали в транс, вскидывая руки кверху и выкрикивая «Аллилуйя!» и «Аминь!». Кто-то пускался в пляс прямо в проходах, и в этом не было грамма того чинного пуританства, к которому привыкли в белых кварталах Лос-Анджелеса. Это была первобытная энергия, обузданная ритмом. Спиричуэлс.

Долго в таком темпе местные негры не выдержали, служба после короткой проповеди высокого, лысого пастора с мясистым носом и губами, закончилась. Народ начала расходится. К священнику тут же метнулся Синклер, отвел его в сторону, начал что-то расспрашивать, чиркая в записной книжке. По лицу репортера было видно, что он роет золотую жилу.

Берни в это время тоже развил бурную подпольную деятельность. Его наплечная сумка «с секретом» висела на животе. Он периодически заходился в натужном кашле, и я понимал, что в этот момент затвор его скрытой камеры делает очередной кадр. Толстяк умудрялся при этом сохранять самое невинное и даже слегка напуганное выражение лица, что в его исполнении выглядело почти комично.

Мне делать было решительно нечего. Я не был ни пишущим журналистом, ни фотографом-шпионом. Поэтому я просто начал бродить вдоль стен, разглядывая убранство. Церковь была бедной, но украшенной с какой-то трогательной страстью. Вместо дорогих витражей в окнах были вставлены куски крашеного стекла, создавая причудливую мозаику. Стены украшали самодельные стяги из бархата и атласа с вышитыми золотой нитью цитатами из Писания. Но больше всего меня поразило распятие за спиной пастора. Иисус на нем не был изможденным евреем. Это был мощный чернокожий мужчина с широкими плечами и волевым лицом, вырезанный из темного, почти черного дерева. Рядом висели сплетенные из сухих трав венки и странные связки цветных перьев.

Черные прихожане проходили мимо нас, бросая на белых пришельцев удивленные взгляды. В воздухе повисло негласное: «Что вы здесь, черт возьми, забыли?».

Мелвин в это время о чем-то доверительно ворковал с огромной негритянкой, настоящей матроной в платье цвета спелой сливы. Она возвышалась над ним, как скала. Я невольно засмотрелся на её формы — груди этой женщины были поистине монументальными, каждая по отдельности больше моей головы. Мелвин, не переставая улыбаться, ловко передал ей пачку купюр. Женщина спрятала деньги в необъятном декольте и благосклонно кивнула.

Я развернулся, чтобы вернуться к Синклеру и пастору, и едва не сбил с ног девушку, которая выходила из бокового ряда.

Замер как вкопанный. Бывают такие моменты, когда профессиональный взгляд ценителя красоты срабатывает быстрее, чем рассудок. Передо мной стояла законченная фотомодель. Высокая, стройная, с длинными, бесконечными ногами. Кожа цвета темного шоколада с матовым отливом, ни капли той карикатурности, которую привыкли рисовать в газетах. Никаких «губ варениками» — четко очерченные, чувственные. Прямой нос, высокие скулы и глаза — огромные, миндалевидные, смотрящие на меня с вызовом и легким испугом.

Её прическа была для 1952 года верхом авангарда: волосы не были выпрямлены, как у большинства местных дам, а уложены в сложную корону из тонких тугих косичек, переплетенных серебряной нитью. Под простеньким хлопковым платьем угадывалась тяжелая, высокая грудь и узкая талия. Живая Наоми Кэмпбелл, только на сорок лет раньше и с какой-то внутренней чистотой в образе.

— Осторожнее, сэр, — произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом. — Вы так смотрите, будто увидели привидение.

Я быстро взял себя в руки и включил всё обаяние, какое мог.

— Привидения обычно бледные и скучные, — я улыбнулся, глядя ей прямо в глаза. — А вы — самое яркое событие в этой церкви после проповеди пастора Далби.

Она приподняла одну бровь. — И что же белые джентльмены ищут в Уоттсе в воскресенье утром? Заблудились по дороге в Голливуд?

— Мы журналисты. Ищем материалы для статей, — я развел руками. — А нашли красоту и грацию. Я — Кит Миллер. А тебя как зовут?

— Я - Эстер. И… меня мама ждет на выходе.

А девочку то пасут… Ну и правильно, такую красоту на улицу одну страшно выпустить.

— Эстер - прелестное имя! Так звали древнеримскую богиню грации — тут же на ходу я придумал легенду — Которая стала причиной раздора олимпийских богов и даже войны

— А я думала ее звали Елена — девушка покачала головой, не ведясь на мое вранье

Еще и образованная. Вообще замечательно!

— Это у греков. А я про римлян. Слушай, я не просто так болтаю. Я занимаюсь издательским делом. Журналы, фотографии... Я смотрю на тебя и вижу лицо, которое должно быть на обложке «Life». У тебя потрясающие данные.

Она недоверчиво сощурилась, оглядывая мой дешевый пиджак.

— Фотомодель? Из Уоттса? Вы, должно быть, перегрелись на солнце, сэр. Белые журналы не печатают таких, как я.

— Это пока не печатают, — я шагнул чуть ближе, понизив голос. — Мир меняется, Эстер. Быстрее, чем кажется. Я хочу сделать несколько пробных снимков. Профессиональных. Ты даже не представляешь, как камера тебя полюбит.

— Мама меня убьет, если узнает, что я путаюсь с белым фотографом, — она качнула головой, но в глазах уже вспыхнул интерес. Тщеславие — это то, что объединяет всех женщин, независимо от цвета кожи.

— Мы найдем способ сделать это прилично. Дай мне свой телефон. Я позвоню, и мы обсудим детали.

Эстер грустно усмехнулась: — Телефон? В нашем доме телефона нет даже у домовладельца. Мы живем вдвоем с сестрой и матерью.

— Как же мне тебя найти? Я не могу просто так потерять будущую звезду.

Она на мгновение замялась, оглянулась на матрону, с которой беседовал Мелвин, а потом быстро прошептала: — Записывайте, если есть на чем. Это номер миссис Грин, нашей соседки через два дома. Она передаст мне, если вы... если вы правда позвоните, а не просто тренируете на мне свое красноречие.

Я быстро выудил из кармана блокнот и карандаш. Записал цифры. — Я позвоню, Эстер. Обязательно.

— Посмотрим, мистер Миллер, — она ослепительно улыбнулась, обнажив ровные белые зубы, и грациозно пошла к выходу. Боже, какая похода! Осанка, бедра двигаются туда-сюда, выписывая плоскую восьмерку… У дверей она обернулась, бросила на меня долгий, оценивающий взгляд и скрылась в ярком солнечном свете улицы.

Мелвин подошел ко мне, вытирая пот со лба. — Вижу, ты уже нашел себе приключение, Кит? Советую быть осторожнее. Такие девочки все наперечет.

— У нее есть парень?

— Откуда я знаю? — пожал плечами наш проводник — Если и есть, то из таких, которому тебе голову проломить — раз плюнуть. Не нужны тебе такие приключения, поверь. В Уоттс скорая не ездит. Захочешь черного шоколада, проще по телефону вызвать шлюху в белом квартале. Дать телефончик?

— Не надо. И это не приключение, Мелвин, — я спрятал блокнот в карман. — Это инвестиция. Пойдем, кажется, Синклер закончил свои секретные переговоры.

Мы вышли на улицу, где жаркий воздух Лос-Анджелеса после прохлады церкви показался нам раскаленным паром. Но в моем кармане лежал номер телефона, который мог открыть мне двери в совершенно другой мир этого города.

После церкви, мы решили перекусить. Наступило время ланча, Синклер намекнул Мелвину, что мы не против отведать негритянской еды.

— Точно уверены? — уточнил наш проводник — Потом неделю будете дристать

— Уже питались тут — отмахнулся Берни — Не умерли. Потом редакция за все платит.

— Чеков для бухгалтерии нам тут не дадут — покачала головой Синклер — Я заплачу.

— Ну ладно, раз такие смелые, пойдемте — пожал плечами Мелвин — Есть тут одно местечко…

По дороге Берни привязался к Синклеру на предмет его общения со священником.

— Ну, Фрэнк, — произнес он расстегивая мокрую от пота рубашку на несколько пуговок,. — О чем вы там шептались с пастором? Он выглядел так, будто собирался отлучить тебя от церкви прямо на месте.

Синклер усмехнулся, вытер шею платком. Он тоже страдал от жары. Как и мы все. Разве что Мелвину было все-равно.

— Далби — тертый калач. Он понимает, что пресса — это его единственный мегафон для местной общины. Знаешь, Кит, я думал, он начнет жаловаться на полицейский произвол или на то, что белые не пускают их в приличные школы. Но он сказал другое. Самая страшная опухоль Уоттса — это не сегрегация. Это ром.

— Ром? — удивился я.

— Паленый ром, — мрачно вставил Мелвин, не оборачиваясь. — “Рот-гат”. Его гонят в каждом втором подвале. Для быстроты брожения добавляют медный купорос. Ну и все, что найдут под рукой. Древесный спирт, денатураты. Люди слепнут через неделю, подыхают через месяц.

— Гетто спивается, Кит— подтвердил Синклер — И делает это с бешеной скоростью.

— Плодятся они еще быстрее — отмахнулся циничный фотограф

— И власти штата об этом знают? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Знают? — журналист рассмеялся. — Они аплодируют стоя, прикрыв глаза ладошкой. Пастор Далби прямо сказал: «Для белых парней из мэрии каждый мертвый ниггер в Уоттсе — это сэкономленный цент на пособиях». Зачем тратить пули, когда они сами заливают себе в глотки яд? Гнойник должен лопнуть сам собой. Это тихий геноцид, Кит. Идеальное преступление, потому что жертвы сами платят за свою смерть.

Договорить про беды гетто мы не смогли, Мелвин привел нас к заведению без вывески - облупившаяся краска на двери и запах, который заставил мой желудок сделать сальто. Это не был запах стейков из фешенебельного «Муссо и Франк», напротив которого располагался офис Эсквайера. Это был дух Юга, густой, как патока. Я не удивлюсь, если и тут в подвале гонят рот-гат.

Внутри было темно и почти пусто. Потолочный вентилятор лениво разгонял мух. Мы уселись за липкий стол, и перед нами без лишних слов поставили четыре надтреснутые тарелки с едой. Меню тут не было - ешь, что подали.

— Это «Соул фуд», парни, — пробасил Мелвин, вонзая вилку в нечто серовато-коричневое. — Еда для души. В белых кварталах такое не подают, там слишком брезгливы для настоящей жизни.

На тарелке дымились «читлинс» — свиные потроха, тушенные в каком-то невообразимом рассоле, рядом лежала горка «колард гринс» (листьев горчицы), пропитанных беконом, и кусок золотистого кукурузного хлеба. Но гвоздем программы были жареные свиные уши — хрустящие, истекающие жиром и обсыпанные кайенским перцем. Их подали отдельно. Как и напитки.

Берни с подозрением ткнул вилкой в потроха.

— Мелвин, я, конечно, за правду жизни, но это выглядит так, будто свинью вывернули наизнанку прямо здесь, на столе.

— Ешь, Берни, — усмехнулся Синклер, уже вовсю работая челюстями. — В этом и суть. Негры на плантациях столетия получали те части туши, которые господа выбрасывали собакам. Потроха, копыта, хвосты, уши. Они научились превращать отбросы в деликатес. Это еда выживших.

Я откусил кусок свиного уха. Хрустнуло на зубах, а потом рот обожгло специями так, что я едва не выронил вилку. Ну такое себе…

— Черт, — я потянулся за стаканом ледяного чая, который был приторно сладким, как консервированный сироп. — Это не ланч, это проверка на прочность.

— Вот именно, Кит, — Мелвин посмотрел на меня своими грустными глазами. — Весь Уоттс — это проверка на прочность. Вы, белые, едите свиную вырезку и думаете, что жизнь — это мягкий кусок мраморного мяса. А мы едим то, что требует усилий, чтобы это прожевать.

Берни, преодолев брезгливость, отправил в рот порцию читлинс. Его глаза округлились.

— Знаете... а ведь в этом что-то есть. Очень специфический вкус. Землистый, тяжелый. Синклер, запиши для статьи: «В гетто даже еда имеет вкус борьбы».

— Запишу, — кивнул Фрэнк, вытирая жирные губы салфеткой. — Но посмотри вокруг. Мы здесь единственные белые. Нас не вышвыривают только потому, что Мелвин с нами — журналист понизил голос — Кит, ты заметил, как за соседним столиком парень на нас смотрит? У него в глазах столько «любви», что можно осветить весь Лос-Анджелес.

Я мельком глянул в сторону. Молодой негр в засаленной кепке действительно сверлил нас взглядом.

— Он видит не журналистов, — тихо произнес я, ломая кукурузный хлеб. — Он видит трех бритых, приглаженных чистоплюев, которые вечером уедут в свои домики с газонами. Для него мы — туристы в зоопарке.

— А разве это не так? — Мелвин внезапно перестал улыбаться. — Вы пришли сюда за «жареным» материалом. За снимками хилеров и голых негритянок. Вы едите наши потроха, чтобы потом рассказать об этом за коктейлем в баре «Амбассадор». Но вы никогда не узнаете, каково это — когда эта еда единственная и на следующий ланч бабок уже нет.

В зале повисла тишина. Слышно было только, как скрипит старый вентилятор. Я то как раз очень понимал про “следующий ланч”. Мой финансовый кризис никуда не делся и даже деньги за поход в “гетто” от Синклера не сильно спасали ситуацию.

***

Следующим в нашей программе был визит к негритянскому хилеру. Целитель жил совсем в каких-то трущобах - нам пришлось здорово попетлять по кварталу, прежде чем мы его нашли. Наконец, спустившись в неприметный подвал, мы оказались в своеобразном “приемном” отделении, где сидела целая очередь из пациентов. Мужчины, женщины, дети, старики… Даже какая-то бабка с песелем неясной породы. Похоже, что хилер лечил все и вся. По стенам висели пучки сухой травы, перевязанный черной лентой. Пахли они… странно. У меня даже начала немного кружиться голова.

— Хилер из Гаити — тихо инструктировал нас Мелвин — Его зовут Папа Жак. Говорят, он лечит даже тех, на ком белые врачи поставили крест. Но помните: никакой самодеятельности. Если он почует подвох — мы отсюда не выйдем. У него тут своя «армия» из тех, кому он «помог». Стоит только кликнуть — набегут со всего квартала.

Мелвин перемолвился парой слов с молодым помощником хилера, нас запустили в “кабинет”. Сказали стоять тихо, вдоль стеночки и не отсвечивать.

Атмосфера внутри была гнетущей. Единственное окно было занавешено плотной мешковиной, и свет давали только десятки огарков свечей, расставленных на полу. В центре комнаты, прямо на земляном полу, лежал изможденный чернокожий старик, его ребра выпирали, а дыхание было прерывистым и свистящим.

Воздух был пропитан дымом каких-то трав, от которых еще сильнее начала кружиться голова. Если так пойдет дальше — моя боевая ценность окажется околонулевой.

Папа Жак — огромный косматый старик с дредами и угольно-черной кожей, испещренной шрамами лицом, — сидел на корточках рядом с пациентом. На нем не было рубашки, только поношенные брюки и ожерелье из костей каких-то мелких животных на шее.

Мелвин шагнул вперед, низко поклонился и протянул руку. Я увидел, как между его пальцами блеснули купюры. Хилер принял деньги, не глядя, и кивнул на угол комнаты. Мы забились в тень.

Началось «лечение». Папа Жак начал низко напевать на смеси французского и каких-то гортанных наречий. Он ритмично раскачивался, его руки летали над животом больного. Ритм песнопений ускорялся, свечи начали мерцать. Но не от “магии” - в комнате банально не хватало кислорода. Вот и причина моего головокружения.

В какой-то момент хилер начал впадать в транс, его глаза закатились, обнажив белки. Ну или делать вид, что впал в транс. Тут поди разбери.

Я внимательно следил за каждым его движением. Мой опыт из будущего, насмотренность на всяких Кашпировских и Чумаков, да и просто здравый смысл подсказывали: здесь готовится фокус. И я его увидел.

В какой-то момент Папа Жак накрыл живот пациента широким листом какого-то растения. Его левая рука на мгновение нырнула в складки набедренной повязки. Движение было молниеносным, отточенным годами практики.

— Кх-кх! — вдруг громко и натужно закашлялся Берни. Я улыбнулся про себя. Старый лис! Затвор камеры в его сумке в этот момент наверняка запечатлел самое интересное.

Хилер резко рванул руку вверх. Под ладонью, на коже больного, внезапно проступила кровь. Папа Жак начал буквально «погружать» пальцы в живот пациента. Старик на полу вскрикнул, но не от боли, а от ужаса и экстаза. И вот — финал. С торжествующим воплем гаитянин вытащил из «тела» больного скользкий, окровавленный кусок плоти.

— Тумор! — выкрикнул он. — Злой дух ушел!

Я присмотрелся. Окровавленные потроха… Сердце или печень курицы, спрятанная в ладони и выданная за «опухоль». Классика жанра. В России начала девяностых такие «филиппинские хилеры» и прочие кудесники будут собирать стадионы, высасывая последние деньги из доверчивых граждан, пока не растворятся в тумане вместе с надеждами людей на чудо.

Этот папаша Жак — натуральный убийца, счет жертв которого идет на тысячи. Если он “лечит” опухоли, значит, большая часть среди них злокачественные. Которые имеют тенденцию со временем расти в размерах, раскидывать по телу свои метастазы. На ранней стадии их еще можно вылечить методами официальной медицины. Но стоит затянуть, понадеявшись на вот таких целителей-убийц… У это Жака, зуб даю, огромное кладбище.

Когда мы вышли на свежий воздух, я почувствовал, что мне нужно немедленно вымыть руки, хотя я ни к чему не прикасался.

— Парни, ну вы же понимаете, что это был цирк? — спросил я, глядя на Синклера. — Обычный ловкий фокус с куриными потрохами. Он его даже не резал, там ни шрама не осталось, ни раны, ничего! Кровотечения потом тоже не было. Вытер тряпкой и все.

Берни довольно похлопал по своей сумке и широко улыбнулся:

— Кит, дружище, мне плевать, верит ли он в духов. Главное, что у меня на пленке есть момент, когда его окровавленная рука выходит из-под листа. Для статьи это будет выглядеть как чудо или как величайшее мошенничество века. И то, и другое продается одинаково хорошо.

Фрэнк Синклер зажег сигарету и глубоко затянулся:

— Обман, говоришь? Кит, вся современная медицина — это в какой-то степени жульничество и афера. Ты про талидомид что-нибудь слышал?

— Про что?

— Это новое «чудо-лекарство» от тошноты для беременных, — Фрэнк сплюнул. — Его сейчас пихают везде в Европе и начинают у нас. Только вот есть сведения, которые фармацевтические гиганты прячут под сукно. Тысячи детей рождаются уродцами: без рук, без ног, с ластами вместо конечностей. Официальная наука, Кит, убивает эффективнее, чем старый гаитянин с куриным сердцем. Папа Жак хотя бы дает им надежду, прежде чем они подохнут от паленого рома. А корпорации дают им увечья и называют это «прогрессом».

Мелвин, который всё это время молча курил в стороне, резюмировал:

— В Уоттсе веры нет никому, мистер Миллер. Белым врачам мы не нужны — они ставят на нас опыты или просто игнорируют. Гаитянские хилеры? Я знаю, ниггеров, которых они вытащили с того света. К кому я сам пойду, если тяжело заболею? Ясное дело - к хилеру.

Я посмотрел на ржавую крышу лачуги. Солнце уже садилось, нам предстоял поход в негритянский ночной клуб. Желудок протестующе заурчал и я даже не знал - это от ланча или от страха.

***

Уоттс вечером превращался в иное измерение. Если днем это был просто бедный, перенаселенный район, то после заката он становился густым, липким и опасным, как болото, полное аллигаторов. Фонари горели редко, и их тусклый желтый свет едва пробивал мглу, в которой растворялись тени.

Я чувствовал, как внутри нарастает холодный комок напряжения. Это было не то волнение, которое испытываешь перед важной сделкой, а первобытный инстинкт хищника, почуявшего чужую территорию. Моя рука непроизвольно нащупала в рукаве кистень — поможет ли?

— Клуб называется «Черная Орхидея» — Мелвин опять нас вел по “гетто” какими-то дворами. То и дело на нас выскакивали лающие собаки, мимо пробегали крысы — Место не для слабонервных. Там не любят чужаков, так что держите языки за зубами.

Клуб располагался в подвале бывшего мебельного склада. Снаружи — ни вывесок, ни огней, только массивная стальная дверь и двое огромных негров, чьи плечи, казалось, подпирали козырек здания. “Черные атланты”. Когда мы вышли из машины, их взгляды впились в нас с такой силой, что все замерли.

Наконец, Мелвин пошел вперед. Начался долгий, вязкий разговор на непонятном мне сленге. Охранники разглядывали нас троих — белоснежных пришельцев из другого мира с нескрываемым подозрением. Один из них, с кулаками размером с пивную кегу, шагнул ко мне, обдав запахом дешевого табака и пота.

— Белоснежки решили устроить себе сафари? — пробасил он.

Я не отвел взгляда. В моем прошлом я видел парней и пострашнее, бандитов из 90-х с кастетами и пистолетами, но здесь правила игры были явно иными. Мелвин что-то быстро шепнул главному охраннику, коротко кивнув в мою сторону. Тот внезапно заулыбался, обнажив золотой зуб, и понимающе покивал.

— Ладно, — буркнул гигант. — Проходите. Но чтобы без эксцессов. Посажу вас на втором ярусе, от греха подальше. Сверху и обзор лучше, и никто вас не тронет.

Мы спустились по крутой лестнице. В лицо ударил плотный, как войлок, воздух, пропитанный тягучей мелодией саксофона, парами виски и мускусом. Клуб был устроен оригинально: два яруса. Внизу, в полумраке, бурлила толпа. Сотни черных тел раскачивались в ритме дикого, необузданного бибопа. В центре — круглая сцена с блестящим стальным шестом, уходящим в потолок.

Нас проводили на балкон второго яруса, к столику в самом углу. Отсюда сцена была как на ладони. И то, что я увидел, заставило кровь прилить к лицу. А что так можно!?

На сцене извивались две негритянки. Это не был чопорный стриптиз из белых клубов центра города. Это была магия плоти. Их кожа, темная и блестящая от масла, ловила отблески красных прожекторов. Одна из них, высокая, с бедрами, которые, казалось, жили собственной жизнью, медленно скользила вниз по шесту. Её движения были тягучими, как патока.

Берни сидел, вцепившись в свою сумку. Я слышал, как он часто кашляет. Его палец лихорадочно дергал леску, прикрепленную к затвору, скрытого под узором. Щелк, щелк, щелк. Каждый кадр — это была бомба.

— Смотри, Кит, — прошептал Синклер, указывая вниз. — Это же чистая энергия. Никаких масок, никакой фальши. Одни животные инстинкты!

Я кивнул, но краем глаза заметил нечто странное. Мелвин, который только что сидел рядом с нами, тихонько встал, и бочком, бочком исчез в двери. Я напрягся. С чего бы ему сваливать? В туалет? Саксофон взвыл на сцене, шум усилился и тут дверь распахнулась. Внутрь протиснулись трое негров в кожаных жилетках на голое тело. Первый был настоящим амбалом —бугрящиеся грудные мышцы, бицепсы, трицепсы на руках были размером с мою ногу. Второй тоже был гориллой еще той. Надбровным дугам бы позавидовал любой питекантроп из далекого прошлого. Третьего разглядеть в проходе было сложно, но и так все было понятно.

— Ну что, белоснежки, — произнес качок, поигрывая массивной цепью на кулаке. — Шоу закончилось. Теперь начинается сбор пожертвований. Выворачивайте карманы и сумки, иначе…

Дожидаться разъяснения политики партии я не стал. Вложившись всем телом, махнул кистенем. И врезал шаром от кровати качку прямо в лоб. Тот даже моргнуть не успел. Глухой стук, глаза закатываются, негр начинает заваливаться назад. Второй стоял чуть сбоку и вторым хлестким ударом я попал горилле в нос. Не уложил, но явно покалечил. Хруст, крик, номер два роняет нож в руках на пол, хватается за окровавленное лицо. Третий понимает все правильно, развернувшись с воплем валит назад. А я хватаю бутылку рома со стола и запускаю ее вниз, на танцпол. Потом вторую.

— Что ты делаешь?! — хватает меня за рукав Синклер. Я пробивая ногой в пах раскачивающейся “горилле”, валю его на пол и поворачиваю к журналисту:

— Надо их отвлечь! Бежим!

Внизу и правда раздаются негодующие крики, саксофон перестает играть. Если местные схлестнутся на танцполе друг с другом, то владельцам клуба будет не до нас.

Я схватил Берни за шиворот, буквально подталкивая его к лестнице. Снизу уже доносился шум — толпа почуяла драку наверху. Музыка оборвалась на высокой ноте, сменившись криками и звоном разбитого стекла. Мы летели по ступеням, перепрыгивая через две, пока яростные вопли за спиной сливались в один безумный гул.

***

Мы выбегали из «Черной Орхидеи» так, словно сам дьявол гнался за нами по пятам. Я, Синклер и Берни, – три белых пятна в кромешной тьме Уоттса, – неслись по скрипучим ступенькам черного хода, перепрыгивая через две, а то и через три сразу. Сзади, из глубин прокуренного подвала, доносился яростный рев, звон разбитого стекла и глухие удары – похоже, что посетители устроили там настоящий погром. Адреналин кипел в венах, застилая глаза пеленой, легкие горели, но я понимал: остановиться сейчас — это подписать себе смертный приговор.

Первым начал отставать Берни. Его пухлое тело, не привыкшее к таким физическим нагрузкам, предательски тряслось, а хриплое дыхание становилось всё более прерывистым. Он задыхался, цеплялся за мое плечо, умоляя сбавить темп.

— Помедленнее… пожалуйста… — выдавливал он из себя, словно выкашливал последние слова. — У меня… у меня сердце…

— Беги, пока оно не остановилось от свинца! — прорычал я, вталкивая его в спасительную прохладу ночного переулка.

Синклер, хоть и был худощавее, тоже выглядел загнанным. Его лицо, обычно бледное, приобрело землистый оттенок, а глаза метались по сторонам, выискивая затаившуюся опасность. Мы петляли по незнакомым дворам, перепрыгивали через заборчики, продирались сквозь заросли каких-то колючих кустов, пока наконец не выскочили на пустынную улицу.

К нашему удивлению, погони за нами не было. Лишь далекие крики и вой сирен, доносящиеся откуда-то издалека, свидетельствовали о том, что в «Черной Орхидее» кипят нешуточные страсти. Возможно, наш погром был лишь прелюдией к чему-то более масштабному, или же местные бандиты не посчитали нас достаточно ценной добычей, чтобы тратить силы на преследование по всему кварталу. Спустя пару кварталов, когда шум стих, а сердце начало успокаивать свой бешеный ритм, мы перешли на быстрый шаг, а потом и вовсе остановились, загнанно дыша.

Местные негры, вышедшие из своих лачуг на шум, смотрели на нас с удивлением, но агрессии не проявляли. Возможно, к подобным сценам здесь привыкли, или же наш вид — трое перепуганных белых, чудом спасшихся из какой-то передряги — вызывал у них лишь скучное любопытство.

— Что будем делать? — поинтересовался Синклер, прислонившись к стене обшарпанного здания и пытаясь отдышаться. Он достал сигарету, но руки так дрожали, что прикурить ему не удавалось.

— Возвращаемся к машине, наш тур окончен, — ответил я, чувствуя, как в мышцах нарастает приятная дрожь после выброса адреналина. Я стащил кистень с запястья, глубоко вдохнул и выдохнул, окончательно успокаиваясь.

— Ты их убил? — поинтересовался Берни, еле выдавливая слова. Его глаза, навыкате, были полны ужаса. — Это фелони!

Ага, он имеет в виду, что это уголовка.

— Нет, лишь оглушил. Я выкинул кистень в ближайшую помойную кучу, - тяжелый металлический шар с глухим стуком упал в бак с мусором, растворившись среди гниющих отходов и пустых бутылок.

— Зачем тогда избавляешься от орудия преступления? — спросил Синклер, наконец прикуривая свою сигарету. Дым выходил у него прерывистыми струйками.

— Не смешно, Фрэнк. Ты мне торчишь премию, имей в виду! На такое месилово я не подписывался.

— Ага, будет тебе бонус. Матерью клянусь! Ты нас всех спас..

Я хрустнул шеей, махнул рукой:

— Если отдышались, пошли дальше.

А хорошо быть молодым! Драка, беготня и вот я уже снова почти огурчик.

— Это Мелвин, сука, нас сдал этим налетчикам.

Диалог продолжили уже на ходу.

— Почему-то я думал, что так и будет, — сказал Синклер, отбрасывая сигарету. — И что нам теперь делать?

— Ничего — пожал плечами я — Сами на себя заявлять точно не будем.

Журналисты засмеялись, я тоже заулыбался. Адреналин, этот природный наркотик, не отпускал, заставляя шутить над пережитым. Спустя четверть часа, мы уже весело болтали, обсуждая происшествие, словно только что вернулись из увеселительной поездки на американских горках.

— Ну и приключений на пятую точку, — усмехнулся Берни, вытирая пот со лба. — Фактуры в гетто мы собрали выше крыши. Теперь я знаю, что публиковать в журнале.

— Телочек на сцене заснял?

— Само собой. Только боюсь с фокусом будут проблемы и с выдержкой. Там было темно…

Это означает, что фотографии со второго яруса могут и не получится. Жаль, второй раз в Орхидею нас не пустят.

***

Уоттс не хотел нас быстро отпускать. Уже на подходе к парковке, где стоял «Форд» Синклера, мы увидели патрульную машину полиции с мигалками на крыше. Красные и синие огни вращались в темноте, отбрасывая причудливые тени на соседние здания. Двое полицейских, оба чернокожие, положили белокожего мужчину на капот и застегивали наручники позади его спины. Рядом стояла небольшая толпа цветных, которые с интересом на всё это смотрели, не проявляя агрессии. Их лица были скучающими, словно они наблюдали за привычным спектаклем. В будущем все будут подобное снимать со смартфонов и пилить контент для соц. сетей. Но сейчас народ просто переговаривался, обсуждая происходящее.

В Синклере, несмотря на пережитый стресс, тут же проснулся профессиональный репортер. Его глаза загорелись, он выпрямился, и усталость, казалось, мгновенно улетучилась. Он тут же ввинтился в толпу, рассекая ряды зевак. Как только полицейские освободились и посадили задержанного в машину, он начал их о чем-то расспрашивать, размахивая своей записной книжкой. Берни, воспользовавшись ситуацией, сумел, судя по новой порции кашля, всё это ещё раз отфотографировать. Он метался вокруг, делая кадры то крупным планом, то общим планом, стараясь запечатлеть каждую деталь.

Как бы его не запалили местные… Вот с каким интересом поглядывают на эти ужимки!

Спустя несколько минут Синклер вернулся, махнул рукой.

— Ничего интересного. Копы поймали макулатурщика.

Он был явно разочарован, видимо, рассчитывал на более громкую историю.

— Дурак думал отсидеться в гетто - дескать полиция сюда не полезет. А у копов здесь полно своих информаторов.

Мы дошли до машины, сели, выехали с парковки. Двигатель завелся с первого раза, и «Форд» медленно пополз по разбитой дороге Уоттса. Внутри салона повисла тишина, нарушаемая лишь гулом мотора и нашим тяжелым дыханием. Я смотрел в зеркало заднего вида, пытаясь осознать пережитое. Несколько часов назад я чуть получил ножом в печень в каком-то негритянском притоне. Назвать Орхидею клубом язык не поворачивался. Судьба, определенно, играла со мной в очень опасные игры. Надо что-то менять в моей жизни. Иначе это все плохо кончится. И тут я, сам того задал самый важный вопрос в моей новой жизни:

— А кто такой макулатурщик?

— Человек, который выписывает необеспеченные чеки, — зевнул Берни, доставая фотоаппарат из сумки и проверяя его. Лицо толстяка расслабилось, видимо, он уже окончательно пришел в себя.

— Разве банк, который принимает такой чек, не должен проверить наличие денег на счете? — удивился я.

Мои знания о банковской системе пятидесятых годов были довольно смутными.

— В теории должен, — ответил фотограф, перекручивая пленку в бобине. — Но во-первых, это могут быть разные банки. Если суммы небольшие, то кассиры часто ленятся отзвонить в банк, где находится счёт человека, который выписал чек. Потом банк может быть на другом побережье, и там уже вечер или ночь. Нерабочее время, понимаешь? Да и звонить куда-то через всю страну — это дорого. Но и наконец, на счёте могут быть деньги. А старые чеки, по которым он получил доллары, ещё не дошли в его банк.

— И как же они не разоряются на макулатурщиках?

— Лимиты по личным чекам для незнакомых клиентов. Больше полтинника или сотки тебе на руки не выдадут. Плюс честных людей сильно больше, чем мошенников.

В этот момент у меня в голове вновь заиграла ангельская музыка. Не буквально, конечно. Это было как вспышка света, как внезапное озарение, которое осветило все мои предыдущие сомнения. Даже возникло какое-то сияние перед глазами, словно я поймал луч солнца в кромешной тьме. Вот она! Золотая жила, в которой я добуду стартовый капитал для “Ловеласа”!

Я ведь смотрел фильм с Ди Каприо «Поймай меня, если сможешь». Так ещё играл, как его… Том Хэнкс. Точно. Фэбээровца. А Ди Каприо представлялся пилотом авиакомпании Пан Ам. И раздавал фальшивые чеки, словно копировальная машина. Не личные, а корпоративные. А мне кто мешает??

Мой мозг, привыкший к анализу и быстрому принятию решений, уже начал просчитывать варианты. Чеки авиакомпании. Кассиры, которые ленятся проверять их. Разница во времени между побережьями. Банковские транзакции, которые идут несколько дней. Это была целая система, словно специально созданная для того, чтобы её обманывали - у американцев нет единого клирингового центра, который быстро обрабатывает банковскую информацию. Тут я видел не просто лазейку, а широкую, залитую светом дорогу к финансовой независимости. Пятьдесят тысяч долларов на «Ловелас»? Сто тысяч? Миллион? Это были лишь цифры, которые можно было «нарисовать» на бумаге, превратив их в реальные деньги.

Передо мной распахнулась совершенно новая перспектива. Не нужно вкалывать курьером, лизать задницу Коллинсу, не нужно клянчить деньги у инвесторов. Нужно лишь стать виртуозом своего дела, освоить это «искусство» и превратить его в источник бесперебойного финансирования. Это было рискованно, безумно, но в то же время невероятно заманчиво. Одноразовая афера, без продолжения. Не оставляя лишних следов. И шансов поймать меня у ФБР не будет.

— Кит, с тобой всё нормально? У тебя стеклянный взгляд.

Резкий щелчок пальцев Синклера перед моим лицом вырвал меня из глубокого транса. Я моргнул, фокусируя взгляд на перекрестке. Наш автомобиль остановился на красный свет, журналист обеспокоенно на меня смотрел.

Слова Берни о чеках, Ди Каприо, Пан Аме — всё это звенело в ушах, накладываясь на гул мотора, создавая какофонию возможностей, от которой кружилась голова. Ощущение, что в моей голове открылись шлюзы, и поток информации из будущего хлынул в настоящее, было почти физическим. Я чувствовал себя, словно мне вживили новый процессор, который теперь с невероятной скоростью обрабатывал данные.

— Да, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно — Всё отлично. Просто задумался.

Синклер недоверчиво прищурился, но спорить не стал. Он полез во внутренний карман своего пиджака, извлек оттуда бумажник.

— Вот, держи, — он протянул мне три банкноты. — Пятьдесят — это премия за сноровку. Мне чертовски повезло, что ты оказался не просто футболистом, а ещё и с головой на плечах. Я даже не предполагал, что ты так виртуозно разнесёшь им лица.

Я взял деньги. Сто пятьдесят долларов. Приятный бонус. Мои пальцы сжались, ощущая плотную бумагу купюр. Это было не просто вознаграждение, это был первый реальный капитал, который можно пустить в дело.

Берни, до сих пор сидевший молча, отсчитал из своего бумажника семьдесят пять долларов и, не говоря ни слова, протянул их Синклеру. Журналист кивнул, принимая свою долю, затем повернулся ко мне.

— Заслужил! — подтвердил репорте, его кислое лицо на секунду приобрело торжественное выражение. — Я думал, мы там останемся на запчасти. Никто ещё так быстро не вырубал двух ниггеров. Что за оружие ты использовал?

— Я даже не догнал его сфотографировать… — поддакнул Берни — Для себя.

— Кистень. Банды Нью-Йорка его раньше использовали в драках.

— Ясно. Куда тебя подвезти? — спросил Синклер, включая поворотник — Домой?

— Да, в Сильвер-Лейк.

Журналист нажал на газ и мы помчались по городу. А у меня в голове все крутился и крутился “Поймай меня если сможешь”. Ведь там Ди Каприо все делал очень примитивным образом - он наклеивал на чеки логотипы «Пан Американ», взятые из какого-то детского конструктора или моделей самолетов. Потом в форме пилота заходил в банк, предъявлял их и получал кэш. Почему я так не могу? Примитивная афера, но если поставить ее на промышленную основу…

Я смотрел на проплывающие мимо кварталы города, потом вспомнил, что на углу бульвара Глендейл и Дин-стрит я видел детский магазин.

— Останови здесь,, —попросил я Синклера, когда мы свернули на бульвар — Прогуляюсь перед сном

— Да, нам всем сегодня будет трудно заснуть — согласился журналист.

Синклер притормозил у тротуара. На улице было уже довольно поздно и магазины были закрыты. Но вот витрина, ярко освещённая неоновыми огнями, манила разноцветьем коробок и моделей.

Я вышел из машины, чувствуя, как земля под ногами слегка плывет, но это было уже не от страха или усталости, а от предвкушения.

— Ладно, парни. Увидимся послезавтра в офисе — сказал я, прикрывая дверь. — Спасибо, за деньги, и за приключения.

Репортеры помахали мне и Синклер дал по газам. Я же направился к магазину. В витрине, сквозь толстое стекло, я действительно увидел кучу конструкторов детских самолётов. И среди них — несколько моделей с чётким, узнаваемым логотипом «Пан Ам». Голубой круг, стилизованный глобус и надпись «Pan American World Airways». Именно то, что нужно.

Это явно был знак свыше. Или, по крайней мере, невероятное совпадение, которое подтверждало мою теорию. Вселенная, или кто-то ещё, словно давала мне зелёный свет. Это было слишком идеально, чтобы быть случайностью. Я почувствовал прилив сил, какого давно не испытывал. Мои проблемы казались такими мелкими, такими ничтожными по сравнению с открывшейся перспективой.

Медленным шагом я дошел до дома, всё ещё ощущая новый адреналиновый шторм в крови и легкое головокружение от нахлынувших идей. Вечерняя прохлада Сильвер-Лейк немного остудила мой пыл, но не притупила остроты мысли. Я заметил на крыльце в кресле-качалке домохозяйкиу, поприветствовал ее.

— Кит, — обратилась она ко мне, её голос был мягким, но в нём слышались нотки усталости, обычные для конца долгого дня. — Ты выглядишь совсем измученным. Новая подружка тебя совсем заездила?

Она не знала, что у меня было сразу две, и что вторая оказалась весьма раскованной. Я поймал себя на том, что чуть не расхохотался. Мозг, видимо, ещё не полностью пришёл в себя после пережитого стресса и неожиданного озарения.

— Я не люблю позу наездницы, — ответил я на автомате, совершенно не задумываясь над смыслом своих слов.

Затем я смутился, осознав двусмысленность и неуместность реплики.

— Прошу прощения, миссис Сильверстоун, — быстро добавил я, чувствуя неловкость. — Я… я не это имел в виду. Просто устал.

Хозяйка, женщина со стальным характером и, видимо, привыкшая к самым разным выходкам своих постояльцев, лишь махнула рукой.

— Я не обидчивая, — она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались морщинки. — Главное, не надорвись. Молодость — она такая, с горячей головой и бурлящей кровью. Но силы не безграничны, Кит.

Я лишь кивнул, благодарный ей за деликатность, и поднялся к себе на мансарду.

Моя комната встретила меня душным воздухом и тишиной. Сняв одежду, я рухнул на жесткую кровать, застеленную колким хлопковым бельем. Потолок, низкий и покатый, казался таким близким, что можно было дотронуться рукой. В углу, под самой крышей, маленький паучок старательно ткал свою паутину, ловя мошек, которые залетали в единственное, приоткрытое окно. Я смотрел на него, и в этой его размеренной, целенаправленной работе была какая-то странная философия. Он плел свою сеть, чтобы ловить, чтобы выживать. Я должен был плести свою.

Мой разум всё ещё был занят историей фильма, которую я так подробно вспомнил. «Поймай меня, если сможешь» — он же был снят по реальным событиям. В шестидесятые годы в Штатах действительно жил неуловимый мошенник, который в форме пилота и под разными другими личинами выпотрошил «Пан Ам» на несколько миллионов долларов. Изначально он начинал с мелочи, с таких же поддельных чеков, успел поработать липовым адвокатом и даже доктором.

Готов ли я идти по его стезе? Готов ли ступить на этот скользкий путь мошенничества, который мог привести меня либо к вершинам финансового успеха, либо за решётку? Моя прошлая жизнь была полна хитростей и интриг, но это были отечественные интриги, в которых я понимал правила.

Правду ли говорят, что все люди делятся на два типа? Это те, кто сумел украсть, и те, у кого такая возможность просто не представилась. И разницы между ними нет никакой. С точки зрения моральных принципов.

С этой мыслью, тяжёлой и тревожной, но в то же время невероятно соблазнительной, я и заснул.

***

Я спал, но мой сон был прерван причудливым видением. Мне привиделось, будто в комнату вошел огромный гусь, чей вид был необычайно важным и напыщенным. Он начал гоготать, требуя вернуть перья, которые, по его словам, были спрятаны в моей подушке. Гусь говорил на человеческом языке, и его тон был полон возмущения. Я ответил ему, что не собираюсь ничего отдавать, что перья в подушке принадлежат мне по праву. Гусь, рассвирепев от такого ответа, начал щипать меня своим жестким клювом, причиняя ощутимую боль, но я, разозлившись, вскочил с кровати и хорошенько огрел его этой самой подушк

ой. Он, обиженно гогоча, убежал, но вскоре вернулся с целой свитой — за ним следовали еще пять гусей и пастух, чье лицо было покрыто бородавками. Пастух, не моргнув глазом, потребовал с меня шесть тысяч долларов за перья, причем в его голосе слышалась угроза. Я почему-то почувствовал прилив панического ужаса.

Предложил пастуху фальшивый чек. И даже начал его выписывать. Но тот лишь рассмеялся и напустил на меня всю стаю. Я, не раздумывая, сбежал через окно, едва не сломав себе шею. Прыжок закончился на газоне, птицы полетели следом. Я бежал по незнакомым улицам, пока не примчался на какой-то огромный, пыльный вокзал, где в полумраке мерцали редкие лампы. Подбежав к кассе, я, задыхаясь, сказал: «Один билет до Москвы, пожалуйста». Кассиршей оказалась Кейтелин, моя Китти, с гусиными крыльями за спиной и клювом, через который она прошипела: «Билетов до Москвы нет, мистер Миллер». И в этот момент я проснулся. Фууух!

И что это было? Тяга к возвращению на Родину? Предостережение от аферы с чеками?

Абсурдность сна с трудом переваривалась в сознании, оставляя после себя смутное чувство тревоги и недоумения. За окном уже пробивался рассвет, окрашивая небо в бледно-розовые тона, но в мансарде все еще царил полумрак. Я провел ладонью по лицу, пытаясь отогнать остатки ночного кошмара, и наконец, решив, что голод и природные позывы сильнее любых сновидений, поднялся с кровати.

Сходив в туалет, я занялся зарядкой. Отжимания, пресс, приседания. И так до дрожи в мышцах, сериями. Закончив с зарядкой и помывшись, я спустился на завтрак.

В столовой оказался только Фредди Брукс, мой сосед-музыкант. Он сидел за столом, подперев голову рукой, и, казалось, все еще боролся с последствиями вчерашних выступлений. На его тарелке лежали остатки яичницы, и он лениво ковырял ее вилкой. Увидев меня, он поднял вилку с наколотой колбаской, словно приветствуя ею.

— Значит, Кит, ты не любишь позу наездницы — Фредди ухмыльнулся, его опухшие глаза едва заметно подмигнули. Он выглядел так, словно только что услышал самую смешную шутку в своей жизни. — А почему?

Я поставил кружку с молоком на стол, чувствуя, как внутри нарастает легкое раздражение. Это было слишком личное, слишком интимное, чтобы обсуждать с малознакомым человеком за завтраком.

— Ты что, подслушивал нас с миссис Сильверстоун? — резко спросил я, пытаясь скрыть смущение.

— Да нет — музыкант отмахнулся, засовывая колбаску в рот. — Вы так громко говорили, что я слышал вас на втором этаже. У меня окна как раз выходят на крыльцо.

Я налил молоко в коф, размышляя, что делать сегодня и завтра, когда у меня выпали выходные в издательстве. Скататься в аэропорт и посмотреть, какие авиакомпании там базируются? Не факт, что это будет Пан Ам.

— Ага, не люблю — заметил я, что Брукус все еще ждет ответа — Самая опасная поза из всех существующих.

Фредди склонил голову набок, его взгляд был полон неподдельного любопытства. Он явно ждал продолжения.

— Это потому что девчонка сверху контролирует тебя? И задает темп? — уточнил он, откладывая вилку и подаваясь вперед.

— Вовсе нет — я наложил себе срэмблд эгс, то бишь омлета. — Дело в механике. Если она разойдется, начнет скакать слишком активно и неловко опустится, то сломает член! На полгода выпадешь из “большого секса”.

Фредди удивленно моргнул, его глаза расширились. Он явно не ожидал такого серьезного ответа.

— Да ладно — не поверил музыкант, даже отодвинув тарелку. — Ты сейчас серьезно? Я думал, это просто шутки.

— Ни раз не шучу — я откусил кусок тоста, чувствуя, как энергия наполняет тело. — Если не хочешь лишиться члена и провести полгода, вспоминая о былых удовольствиях, выбирай миссионерскую или раком. Эти позы намного безопаснее для мужского здоровья. Да и позволяют тебе сохранять контроль над процессом. И вообще, купи Камасутру. Там такой набор поз, что жизни не хватит все перепробовать.

Мои слова повисли в воздухе столовой, оставляя Фредди в глубоком раздумье. Он медленно кивнул, видимо, переваривая полученную информацию, и лишь спустя несколько секунд потянулся за своим недоеденным завтраком.

А история с «поймай меня, если сможешь» продолжала жить в моей голове, обещая совершенно иные, но не менее опасные приключения.

***

Чтобы как-то развеяться после всех приключений в Уоттсе и вытравить из сознания тяжелый сон, я вышел на прогуляться. Воздух в Сильвер-Лейк был прохладным, свежим, и я вдохнул его полной грудью, чувствуя, как легкие наполняются морским воздухом. Ветер с утра был со стороны океана.

Я прошел пару кварталов, чувствуя, как понемногу отступает напряжение, но вскоре ноги сами меня понесли на Тэвиот-стрит. И вот здрасьте, знакомая вывеска «The Daily Grind» замаячила впереди, словно маяк в тумане. Та самая кафешка, которую я обещал себе клятвенно не посещать, чтобы не нарываться на новые приключения с местными работягами. В ней работали две мои зеленоглазые подружки. Ладно, пусть одна. Вторая пока стать моей подружкой так и не успела.

Я пришел в кафе аккурат в тот момент, когда завтраки уже закончились, а ланчи еще не начались. На циферблате на стене было одиннадцать тридцать утра, и редкие посетители допивали утренний кофе. Заведение было почти пустое - два человека в тишине доедали свои завтраки.

Однако тишина была обманчива. Из дальнего угла кафе доносились какие-то глухие звуки, похожие на прерывистый плач, перемежающийся с успокаивающими голосами. Я прошел в конец зала, и моему взору предстала группа официанток. В центре этого кружка поддержки, склонившись над столом, сидела Сьюзен. Ее лицо было залито слезами, тушь потекла, оставляя черные разводы на щеках, а ее волосы торчали во все стороны, словно их пропустили через центрифугу.

— О, Кит, — узнала меня Шерил, которая стояла чуть поодаль, держа в руках несколько салфеток и стакан воды. Она выглядела встревоженной, ее зеленые глаза были полны беспокойства за сестру. — Ты вовремя!

— Что случилось? — кивнул я в сторону Сьюзен, которая продолжала горестно всхлипывать, не поднимая головы.

Шерил вздохнула, поправила свои рыжие волосы, которые сегодня были уложены в аккуратный пучок. Она подошла ближе, понизив голос до полушепота, чтобы не расстраивать сестру.

— Сьюзен… она опять пытается пройти на кастинг в киностудию. Продюсер сказал, что они ищут блондинок. И ей позарез стало нужно выбелить волосы.

— Дай догадаюсь. Не все прошло гладко?

— Она купила в аптеке средство Sun-In. Такую пахнущую лимоном штуку, которую брызгают на волосы, а потом нужно полдня сидеть под солнцем.

— Использовала весь флакон? — догадался я

— Точняк.

Я пригляделся к близняшке. Волосы Сьюзен стали цвета спелой моркови, появились волдыри на коже.

— Она сожгла себе корни! - догадался я

— Ага. Вот же дура, да?

Я подошел к Сьюзен, которая, услышав наш разговор, подняла на меня свои заплаканные глаза. Они были еще более ярко-зелеными на фоне красных век. Я осторожно раздвинул ее шевелюру, внимательно осмотрел кожу головы. На самом деле все оказалось не так страшно, как описывала Шерил. Небольшое покраснение, пара волдырей, но ничего критического. Волосы, конечно, приобрели довольно специфический цвет, но, скорее, были похожи на неудачно покрашенный рыжий, чем на морковный.

— Не о чем беспокоиться, — сказал я, стараясь говорить максимально спокойным и уверенным голосом. — Все пройдет. Несколько дней и все будет, как прежде. А цвет… ну, он немного необычный, но точно не такой уж и плохой. А на продюсера просто наплюй. В голове одни блондинки…

Мои слова подействовали на Сьюзен лучше, чем все предыдущие утешения официанток. Она перестала плакать, вытерла слезы платком.

— Спасибо, Кит, я дура, да?

— Конечно, нет. Просто переборщила с этим средством для осветления. Больше так не делай.

Любопытствующие официантки, поняв, что все хорошо и драма закончилась, начали потихоньку расходиться по своим делам, возвращаясь к чистке столов и подготовке к ланчу.

— Шерил, — спросил я, повернувшись к близняшке, которая все еще стояла рядом, держа в руках стакан с водой. — А где ваша хозяйка? Что-то ее не видно.

— Миссис Джонсон уехала заниматься закупками, — ответила Шерил. — Как раз к ланчу должна вернуться. Она нам оставила целую кучу задач.

Сьюзен окончательно воспряла, даже заулыбалась:

— Мне надо сложить сто с лишним салфеток!

После чего посмотрела на меня смущенно. Она явно вспоминала наш пикник на холмах.

— Кит, — начала она, ее голос был чуть хрипловат после слез. — Скажи... чем все закончилось после пикника? Мне так стыдно за то, как я напилась. Я… я почти ничего не помню. Еще и этот косяк Шерил… У меня такое первый раз, клянусь!

Краска вспыхнула на ее щеках, шее, и она опустила глаза.

Я усмехнулся. — Все прошло отлично, Сьюзен. Ты просто уснула в машине, и я доставил вас с сестрой домой в целости и сохранности. Ничего особенного. Со всеми бывает.

…но не у всех проходит - добавил я про себя.

Про сексуальные развлечения с Шерил я, разумеется, промолчал. Зачем травмировать? Близняшка, судя по опущенным глазам, тоже не торопилась информировать сестру о нашей “камасутре”.

В этот момент в кафе начали заходить новые посетители, и Сьюзен, словно очнувшись, быстро упорхнула их обслуживать. Она на ходу поправила волосы, стерла потеки туши, и уже через секунду принимала заказы.

Я остался один, чувствуя скуку после всей этой драмы. Отошел за самый дальний столик, сел. Меню на столе предлагало все-то же жирный американский фастфуд. Все эти жареные беконы, картошка фри и луковые кольца из фритюра, милкшейки с тонной сахара… Съешь любое блюдо и целый железнодорожный состав холестерина поедет по твоим венам.

— Скажи, — тихо произнесла Шерил, присаживаясь рядом. Она слегка покраснела, и ее зеленые глаза смотрели на меня с вызовом. — Ты в меня не кончал второй раз?

Я посмотрел на нее, удивленный прямотой вопроса, и на секунду задумался, как лучше ответить. — А ты ничего не помнишь?

— Как не помнить, — она пожала плечами. — Помню полицию, помню первый раз на холмах. Ты был невероятен, Кит. А вот второй... он выпал из сознания. После этой дряни, что мы курили, и двух бутылок вина я как будто провалилась куда-то.

— Все прошло максимально безопасно, — успокоил я ее, хотя внутри почувствовал легкий укол вины. Никаких презервативов во время того безумного секса я не использовал. Но сейчас было не время это признавать. — Я все предусмотрел. А ты почему интересуешься? У тебя задержка?

— Еще рано для этого, — ответила она, ее голос звучал чуть более напряженно. — Просто... я не помню, чтобы мы предохранялись. И меня это беспокоит.

Она явно была напугана. Мой взгляд скользнул по ее животу, по бедрам. Молодая, стройная, безупречная. Я бы прямо сейчас ее трахнул… А что, собственно, меня останавливает?

Я положил ладонь ей на колено. Мои пальцы слегка сжали ее бедро.

Ее тело вздрогнуло от моего прикосновения. Она нервно оглянулась на барную стойку, которая закрывала наш столик.

— Что ты делаешь? На нас смотрят, — прошептала Шерил, густо покраснев. Она попыталась убрать мою руку, но не очень настойчиво.

— Не ври! Никто на нас не смотрит. Нас не видно, — медленно проводил я ладонью вверх по ее бедру, чувствуя мягкую ткань платья и тепло ее кожи. Ее зрачки расширились, она облизнула губы, и ее грудь под тонкой тканью платья начала ходить ходуном. Дыхание участилось, и я почувствовал, как ее тело напрягается в предвкушении.

Я добрался до трусиков, запустил палец в “святая святых”. О как там горячо…

— Ты совсем сумасшедший? Абсолютно без тормозов? — произнесла Шерил, но ее голос был тихим и прерывистым. Тело же, напротив, выдавало, что она готова хоть сейчас к новым приключениям.

— Я сейчас выйду в женский туалет, — уверенным тоном сказал я, глядя ей прямо в глаза. Мой голос не оставлял сомнений. — А ты через пару минут иди за мной. Первая кабинка от входа.

Я встал, медленно, не торопясь, направился к двери, ведущей в туалетную комнату. Тут было пусто, я спокойно зашел в кабинку, опустил крышку унитаза. Сердце колотилось в груди, но это было приятное, возбуждающее волнение. Сев на унитаз, я глубоко вздохнул. Мне нужно было принять тяжелое решение, а что может лучше разгрузить мозг, чем секс с молодой девчонкой, которая и сама на тебя готова запрыгнуть?

Спустя минуту дверь тихонько скрипнула, и в проеме появилась Шерил. Ее глаза сверкали в полумраке, а дыхание было прерывистым. Она быстро заперла дверь на щеколду, повернулась ко мне и прижалась спиной к холодной стене, глядя на меня с вызовом и страхом одновременно.

— Ты... ты действительно сумасшедший, Кит, — прошептала она, но уже не было в ее голосе осуждения, только чистое предвкушение. Это была та ситуация, когда женщина говорит, нет, а ее тело да.

— Меня…будет искать Сью. Так нельзя…

— Можно!

Я подошел к ней, не говоря ни слова. Мои руки легли ей на талию, притягивая к себе. Ее тело было податливым, мягким, и я почувствовал, как она прижимается ко мне. Наши губы встретились в долгом, глубоком поцелуе. Ее губы были горячими, вкусными, пахнущими кофе и чем-то неуловимо сладким. Я целовал ее жадно, проникая языком в ее рот, и она отвечала мне с не меньшей страстью, запуская пальцы в мои волосы.

Я оторвался от ее губ, чтобы перевести дыхание, и начал расстегивать пуговицы на ее платье. Шерил помогала мне, ее дрожащие пальцы скользили по моей рубашке, расстегивая ее одну за другой. Платье соскользнуло с ее плеч, упало на пол легким облаком. Она осталась в одном тонком бюстгальтере и кружевных трусиках. Ее грудь была упругой и высокой, с маленькими, твердыми сосками. Мои руки скользнули по ее спине, расстегивая крючки бюстгальтера, и он тоже упал на пол.

Я приник к ее груди, целуя каждый сосок, нежно покусывая. Шерил тихо застонала, ее голова откинулась назад, упираясь в стену. Она задыхалась, ее бедра начали двигаться мне навстречу, инстинктивно ища контакта. Я опустился на колени, стянул с нее трусики, и они, как и остальная одежда, оказались на полу, собранные в небольшой шелковый комок. Ее пах, гладкий и влажный, был восхитителен.

Я чувствовал, как ее тело извивается от желания. Она была готова на все. Я встал, развернул ее к стене, прижав к кафелю. Заставил рукой оттопырить попку, резко вошел.

Она издала тихий стон и тут же еще один. Мы двигались в бешеном ритме, торопливо, почти дико. Каждый толчок отзывался в нас обоих волной наслаждения. Шерил подмахивала мне попкой, ее дыхание было прерывистым, а тело — горячим и влажным. Я чувствовал, как ее мышцы сокращаются вокруг меня, и понимал, что она уже близка к пику. Толчок, еще один и она кончает. Да так бурно, что еще минуту, другую сама насаживается на меня с невероятно мощным напором.

И сразу за ней я влетаю в огразм. Тоже сильный, с звездочками перед глазами. Только и успеваю опять все излить Шерил на попку.

— Кит, ты... ты невероятен, — прошептала близняшка, отстраняясь от меня и отрывая туалетную бумагу. Ее глаза все еще горели, а лицо было пунцовым. — А если бы кто-то вошел?

Я лишь усмехнулся, глядя на ее растрепанные волосы и припухшие губы.

— Это было бы незабываемо! — ответил я, помогая ей поднять трусики и платье. — Теперь тебе точно есть, что запомнить.

Мы быстро привели себя в порядок Шерил посмотрела на меня с какой-то новой, смешанной эмоцией — в ней были и страх, и восхищение, и нежность. Она поцеловала меня в щеку, затем быстро открыла дверь и, бросив на меня последний взгляд, выскользнула из туалетной комнаты, оставив меня одного.

Я посмотрел в зеркало. Мое лицо тоже было красным, волосы растрепаны, но в глазах горел огонь. Я почувствовал себя живым, молодым, способным на все. Да, путь к империи «Ловеласа» будет полон приключений, но теперь я был готов к ним.

После кафешки, я решил не оставаться на ланч, после которого будет гарантированная изжога, да и близняшкам явно не до меня со всеми этими толпами чавкающих докеров - двинул в аэропорт Лос-Анджелеса. К нему ходил шаттл с центрального автовокзала и я вполне удобно устроился на первом сидении. Считай дополнительная экскурсия по городу Ангелов. Честно сказать, отсутствие собственной тачки уже начало напрягать. Ладно, на работу удобно добираться трамваем. По холмам туда-сюда, живописные виды… Но если надо куда-то отъехать за город? Увы, я был не в том финансовом положении, чтобы раскатывать губу на Доджы, Олдсмобили и прочие Форды. Даже подержанные мне были не по карману.

Плюсом путешествия на автобусе стало то, что я на вокзале купил утреннюю газету, узнал последние новости. И они впечатляли. Заголовки «Лос-Анджелес Таймс» просто кричали: «ВОЛНЕНИЯ В УОТТС: ПОДПОЛЬНЫЙ КЛУБ СТАЛ ОЧАГОМ БЕСПОРЯДКОВ», «ПОЛИЦИЯ ПРИМЕНЯЕТ СЛЕЗОТОЧИВЫЙ ГАЗ», «МЭР ОБЪЯВЛЯЕТ КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС В УОТТС».

В статье описывалось, как в нелегальном ночном заведении произошла стычка, которая вылилась в массовую драку и погромы. Толпа, подогретая паленым ромом выплеснулась на улицы, начались грабежи, убийства. Ранено тридцать два человека, шестеро погибло. Полиция ввела в гетто дополнительные силы, идут массовые аресты зачинщиков.

Я улыбнулся про себя, перелистывая газету. Как легко, оказывается, разжечь расовый пожар, если знать, куда бросить спичку. Интересно, Синклер уже накатал отчет начальству о наших ночных приключениях? Скорее всего, нет. Фрэнк — тертый калач, он понимает, что признание в посещении нелегального притона подставит и его, и Берни. Что же… Я тоже не собирался идти сдаваться.

***

Аэропорт Лос-Анджелеса в 1952 году был далек от того футуристического гиганта, которым он станет в будущем. Это было шумное, суетливое место, полностью пропахший сигаретным дымом - дымили там везде. В залах ожидания, ресторанах…. Толчея в главном терминале стояла невообразимая. Огромные табло с перекидными табличками щелкали, объявляя рейсы в Чикаго, Нью-Йорк, Мехико.

Я медленно пробирался сквозь толпу, разглядывая кассы и представительства авиакомпаний. «TWA», «United», «Delta»... Но моей целью была «Pan Am». «Пан Американ» — королева небес. Стану Ди Каприо местного разлива, распотрошу слегка богатеньких капиталистов.

Я прислонился к колонне неподалеку от их стойки регистрации и превратился в слух и зрение. Мимо дефилировали пилоты в безупречных темно-синих мундирах с золотыми нашивками на рукавах. Они несли себя как боги, спустившиеся на грешную землю. Стюардессы в аккуратных пилотках и приталенных жакетах казались сошедшими с картин Pin-up.

Мое внимание было приковано к деталям. А именно — к бейджикам-пропускам, приколотым к их груди. Как оказалось, безопасность тут была понятием относительным. Бейджики представляли собой простые ламинированные карточки с фотографией, без печати компании и именем. Плюс должность и департамент. Никаких голограмм, никаких магнитных полос. В моем времени школьник на домашнем принтере сделал бы такой за пять минут. Здесь же мне понадобится хороший печатник и немного наглости.

Я вышел из терминала и прогулялся по округе. Рядом с основным терминалом аэропорта я обнаружил отдельный комплекс «Pan Am». Это было функциональное здание, где, судя по всему, размещались экипажи между рейсами, находились административные офисы и склады. Охрана на входе была чисто символической — пожилой вахтер в форме, который едва поднимал глаза от газеты. Я заметил, что если человек идет в форме пилота или стюардессы, уверенно кивая, на бейджик даже не смотрят. Форма была главным ключом. Форма — это каста.

Проголодавшись, я зашел в аэропортовский ресторанчик. Свободных мест почти не было, и я пристроился за столик, соседствующий с компанией стюардесс «Delta». Они бурно обсуждали свои дела, не обращая на меня внимания.

— Опять этот прямой до Далласа, — жаловалась одна, потирая виски. — Эстафета была просто ужасной, я не спала четырнадцать часов. — Зато командировочные хорошие, — отозвалась вторая, помоложе. — Я слышала, наши перваки получают по семьсот долларов в месяц. Это правда?

Они переключились на обсуждение зарплат. Первый пилот — шестьсот-семьсот баксов. Большие деньги! Я работаю за полтора доллара в час… Второй пилот — четыреста-пятьсот. Неплохо, но не предел мечтаний.

— Ой, девочки, не смотрите вы на этих первых пилотов, — подала голос третья стюардесса, женщина постарше, с усталыми, глазами и тонной макияжа на лице. Она явно была здесь главной наставницей.

— Они все как один — волки-одиночки. Готовы только к коротким интрижкам между рейсами. Жениться? Ха! Они женаты на небе. И не думайте, что вторые пилоты — вариант получше.

Она сделала глоток кофе и заговорила тем самым тоном, который заставляет прислушаться даже случайных прохожих:

— Когда мы начали встречаться с Генри, он был начинающим вторым пилотом. С комплексами, такой застенчивый мальчик. Он на меня смотрел с таким обожанием и восторгом, будто я — Мерлин Монро. Не надеялся даже на счастье в личной жизни. А я, дура, видела, что все его комплексы и гроша ломаного не стоят. Мне так хотелось его вдохновить! Чтобы он плечи расправил, чтобы собой был доволен. И что вы думаете? У меня получилось! Моя любовь, мои комплименты, постоянная поддержка — всё сработало. За десять лет, что мы прожили, этот тихий мальчик превратился в элегантного, уверенного в себе мужчину. Сдал экзамены на КВС. Расправил плечи, поднял голову, осмотрелся вокруг... и понял, что достоин большего, чем просто стареющая стюардесса. Так мы и развелись. Запомните, девочки: не растите из вторых пилотов первых, они этого не оценят.

Я доел свой сэндвич, допил кофе. Этот монолог можно было использовать применительно к любой профессии. Гордыня, жажда признания и чувство собственного превосходства - они у всех. И чем выше человек взлетит, тем больше у него ЧСВ. Закон природы.

Несмотря на то что у меня официально было два выходных, ноги сами несли меня обратно в издательство. Дистанция дистанцией, а ковать железо, пока оно горячо и влюблено по уши, — старая добрая классика. К тому же мне жизненно необходимо было разобраться с тем, как в устроено движение наличности. Система корпоративных чеков — вот мой будущий билет в первый класс. Именно поэтому мне надо было увидеться с Китти.

По дороге я притормозил у цветочной лавки и купил охапку нежных альстромерий — они выглядели достаточно романтично, но не слишком пафосно. В кондитерской за углом прихватил коробку еще теплых пончиков, залитых сахарной глазурью. Запах теста и корицы сводил с ума и буквально требовал все это сразу попробовать. Но я держался!

В издательстве было тихо. Часть народа уже свалила, главная бухгалтерша миссис Доусон тоже отсутствовала. Я поглядел в щелочку двери рабочего кабинета Китти, та сидела за своим столом, заваленным ведомостями. Сегодня на ней была легкая блузка из тонкого шелка цвета слоновой кости и юбка-карандаш, подчеркивающая её крутые бедра. Волосы были заколоты вверх, обнажая тонкую шею, на которой билась жилка. Я смело толкнул дверь.

— Кит! — она вскрикнула от неожиданности, но потом её лицо моментально озарилось счастливой улыбкой. — Боже, ты напугал меня! Что ты здесь делаешь? У тебя же выходной

— Заглянул тебя увидеть, — я положил цветы и пончики на край стола. — Это тебе. Чтобы цифры не казались такими серыми.

Она зарылась лицом в лепестки, вдыхая аромат, и я увидел, как затрепетали её ресницы. — Кит... они чудесные. Ты просто сумасшедший!

Где-то я с сегодня это слышал.

— Подожди, я сейчас поставлю их в вазу и сделаю нам кофе. У меня тут есть отличные зерна, настоящий бразильский помол.

Как только дверь за Китти закрылась, я мгновенно преобразился. Романтичный Миллер исчез, уступив место хищнику. У меня было от силы пять-семь минут. Я метнулся к шкафам с папками. «Расходы», «Типография», «Логистика»... Наконец, я нашел то, что искал — толстую папку с надписью «Возвратные операции и депозиты».

Пальцы быстро перелистывали пожелтевшие листы. Вот оно! Подшитые копии и оригиналы корпоративных чеков. Мой взгляд зацепился за знакомый логотип — синий земной шар «Pan Am». Я начал вчитываться в сопутствующие документы. Оказалось, всё просто. Репортеров постоянно гоняли в командировки, билеты покупались заранее. Но в журналистике планы меняются чаще, чем погода. Командировка отменяется, билеты сдаются обратно. И вот тут наступал ключевой момент: авиакомпания не выдавала наличные, она отправляла возврат денег именным корпоративным чеком по почте на адрес издательства.

Я быстро вытащил из кармана блокнот и карандаш, переписывая поля. Эти чеки отличались от личных, которые я видел у Китти дома. Три строки четкой перфорации по краям, особый шрифт номера, защитная сетка и логотип компании в левом верхнем углу. Это была не просто бумажка, это был документ, внушающий доверие любому клерку в банке.

Я успел закрыть папку и вернуть её на место за долю секунды до того, как в коридоре раздался стук каблуков. Когда Китти вошла с подносом, я уже вальяжно развалился на стуле, рассматривая рекламный плакат Эсквайер на стене.

— Вот и кофе, — она поставила чашки на стол. Я заметил перемену. Пока её не было, она успела не только набрать воды в вазу, но и «поправить» свой образ. Верхняя пуговка блузки была расстегнута, обнажая ложбинку между грудей, а помада стала чуть ярче. Она села напротив, подвигая ко мне коробку с пончиками.

— Ты такой загадочный, Кит, — томно произнесла она. После чего под кофе начала разведывательную беседу. Кто мои родители, да на кого я учусь и где живу…

Пришлось осторожно отползать о такого разговора.

— Да ничего особенного, Китти. Я из Пасадины. Семья среднего достатка, скучная до зубовного скрежета. Отец держит небольшой магазин канцтоваров, мать — образцовая домохозяйка, печет яблочные пироги и обсуждает соседок. Учился в обычной школе, сейчас грызу гранит экономики в Калифорнийском университете. Денег не особо хватает, начал подрабатывать.

— О, так ты будущий экономист? — оживилась она. — Это же замечательно!

Китти попыталась добыть у меня домашний телефон - небось хотела контролировать мое наличие или отсутствие дома. Но и тут я отпетлял - телефона у меня не было.

Бухгалтерша тут же переключилась на мои жизненные планы - Кит, если ты хочешь свой собственный журнал, то без диплома журналиста будет трудно. Почему бы тебе не перевестись на соответствующий факультет? Ты такой талантливый, так складно говоришь... У тебя точно получится. Ты же особенный, я это сразу почувствовала.

Она сыпала комплиментами, а я ел пончик и смотрел на неё, как на лабораторный образец. Женская сексуальность в пятидесятых — это туго закрученная пружина. Общество навязывает им образ святош в передниках, но стоит только немножко отворить эту дверь, проявить капельку интереса, смешанного с доминированием, и пружина распрямляется с бешеной силой. Китти буквально вибрировала от желания быть полезной, быть замеченной, быть моей.

— Кит... — она замялась, её голос стал тише. — А когда мы увидимся снова? Вне этих стен?

— На выходных, — коротко бросил я.

Китти вдруг резко поднялась, подошла к двери и повернула замок. Щелок механизма прозвучал в тишине бухгалтерии как выстрел. Она вернулась к моему стулу, её дыхание стало неровным.

— Я так скучала по тебе с самого утра... — прошептала она.

Она медленно опустилась на колени прямо на жесткий ковролин передо мной. Её руки легли мне на бедра, пальцы слегка дрожали.

— Хочешь... я сделаю тебе минет? — она подняла на меня глаза, полные покорности и затаенного бесстыдства. — Мне так понравилось прошлый раз в душе... когда ты заставил меня. Я всё утро об этом думала. Так стыдно и так сладко!!

Ого какой вулкан я разбудил... Утром у меня уже был секс с Шерил, но стало интересно проверить возможности организма.

Я ничего не ответил. Просто откинулся на спинку стула и медленно расстегнул ширинку. Китти глубоко вздохнула, облизала губы. Она освободила мой член из плена белья, её ладони были горячими и влажными. Действительно, волнуется.

Она начала осторожно, словно пробуя на вкус запретный плод. Её губы, накрашенные яркой помадой, коснулись самой головки, и я почувствовал тепло её языка. Китти старалась изо всех сил. Она обхватила ствол рукой, помогая себе ритмичными движениями, в то время как её рот поглощал меня всё глубже.

Я смотрел на неё сверху вниз. Её идеальная прическа начала распадаться, пряди падали на лицо, но она не обращала на это внимания. Она двигалась с каким-то исступленным усердием, стараясь угодить, стараясь доказать, что она достойна моего внимания. Звуки всасывания и её приглушенное мычание наполняли комнату. Она то замедлялась, лаская уздечку кончиком языка, то снова насаживалась глубоко, до самого горла, так что её глаза начинали слезиться, а на щеках проступал лихорадочный румянец.

Её пальцы впились в мои колени, она вся превратилась в один сплошной инструмент удовольствия. Китти отдавалась процессу с яростью грешницы, нашедшей своего бога.

Я положил руку ей на затылок, слегка направляя её движения, задавая тот темп, который был нужен мне. Она подчинялась мгновенно, ловя малейший импульс моей воли. Это была чистая, незамутненная власть, которая возбуждала не меньше, чем её умелые губы.

Финал оказался скомканным. Я внезапно и бурно кончил, а Китти подавилась моей спермой. Закашлялась, схватила салфетки со стола, вытираясь и разглядывая блузку - не попало ли предательское семя ей на одежду.

— Извини! — покаялся я, помогая бухгалтерше привести себя в порядок — Сам не ожидал, что ты меня так возбудишь…

— Так это же хорошо? — робко улыбнулась Китти, вытирая белые брызги с лица — Тебе понравилось?

— О да!

— Слушай, Кит, а это правда про студенческое родео?

— Что?

— Ну старшекурсники хвастают таким челенджем друг перед другом. Мол, надо во время занятия любовью со своей девушкой в миссионерской позе назвать ее другим именем. А потом удержаться на ней 5 минут.

Я засмеялся. Китти тоже.

— Нет, вранье — успокоил я ее — Первый раз слышу о такой забаве.

Из бухгалтерии я выходил с ощущением правильно проделанной работы. Не скоротечный блоуджоб с милфой-бухгалтершей, а стратегическая операция! В кармане жег бедро блокнот с заветными цифрами и деталями чеков «Pan Am». Ну и чего уж там, в паху еще разливалось приятное тепло. Китти осталась приводить в порядок свой боевой раскрас, глядя на меня глазами преданного спаниеля. Женщины — это не только удовольствие, это ценнейший ресурс. Но сейчас мне нужен был другой специалист. Технический.

Я спустился на второй этаж издательства, где пахло кислыми реактивами и дешевым табаком. Здесь обитали художники и фотографы — каста неприкасаемых, чьими глазами мир видел новости.

Берни сидел в своей конуре, окутанный красным светом фонаря. Он был мрачнее тучи. Его вечно помятый пиджак висел на спинке стула, а сам он, закатав рукава грязной рубашки, возился с кюветами.

— Ну что там? — я прислонился к косяку, стараясь не вдыхать слишком глубоко едкие пары проявителя. — Весь мир замер в ожидании твоих шедевров из Уоттса.

Берни глухо рыкнул, не оборачиваясь. — Весь мир может идти нахер, Кит.

Он выудил щипцами мокрый отпечаток и швырнул его в стопку брака. На листе виднелось нечто серое, размытое, напоминающее не то танцовщицу, не то взрыв на макаронной фабрике.

— Зерно размером с кулак, — проворчал он, наконец повернувшись ко мне. Его глаза под очками были красными от бессонницы и злости. — Света в этой «Орхидее» было меньше, чем в заднице у шахтера, выдержку не угадать и не выставить. Половина всех кадров — мусор, из клуба так все. Движение смазано, лиц не разобрать. Выходит, что нас чуть не прирезали ради кучи серых пятен.

— Не кипятись, — я подошел ближе, рассматривая удачные снимки. Те, что получились, были по-настоящему живыми: оскал негра-качка, испуганные глаза Синклера. — Это опыт. В следующий раз доработаем корпус, поставим объектив получше. У меня есть идеи, как сделать затвор бесшумным.

Берни скептически хмыкнул, но гнев его явно поутих. Он вытер руки о фартук, помял сигарету в руках.

— Доработаем… Легко сказать. Ладно, чего пришел?

Я выдержал паузу, рассматривая висящие на прищепках негативы.

— Слушай, Берни. Ты ведь мастер света. Ты умеешь делать так, чтобы кожа на снимке выглядела как шелк. Да и ретушью на “ты”. Если мне понадобится… Сможешь пофотографировать голую модель? За деньги, разумеется.

Берни замер. Его физиономия медленно расплылась в понимающей, слегка похотливой ухмылке. Он оживился так быстро, будто в него вкололи порцию адреналина.

— О-о-о… Так вот мы к чему клоним! Что, Кит, решил сделать «нюшки» своей новой подружки? — он подмигнул мне. — Приобщаемся к высокому искусству? Можем устроить, парень. Я в этом деле не новичок, уже фотографировал “мохнатое золото”.

Он подошел к шкафу в углу и с грохотом отодвинул ящик, заваленный какими-то тряпками.

— У меня даже реквизит есть! — Берни триумфально выудил кружевной чепчик и крохотный белый фартук. — Можем нарядить твою кралю французской горничной. Классика, всегда пользуется спросом. Или хочешь экзотики?

Он начал выкидывать на стол вещи: короткий халатик медсестры с красным крестом на самом интересном месте, какую-то укороченную форму, напоминающую одежду стюардессы. Тут я чуть не заржал в голос, еле справился с улыбкой.

— Стюардесса — это сейчас последний писк, — Берни возбужденно заходил по комнате. — Все грезят небесами и этими девочками в облегающей форме. Представь: она в одной пилотке и перчатках, отдает честь.

Я смотрел на этот ворох дешевого кружева и атласа, и в голове окончательно сложился пазл. Ежемесячная “подружка” номера, в конце года конкурс на лучшую “крольчиху”. Причем с голосованием по почте читателями. Это создаст эффект “вовлечения”. То, что нужно…

— Только, Кит — Берни замялся — Если Коллинс узнает, что мы используем лабу для печати порнухи…

— Это не порнуха, Берни, — мягко перебил я его. — Это мягкая эротика. И за ней будущее! А лаба и студия… Конечно, снимем под фотосессию где-нибудь отдельное помещение. Не парься.

Я видел, как в его глазах загорелся огонек азарта. Берни был циником, но он был художником, которому надоело снимать разбитые тачки на авариях и рожи политиков. Ему хотелось красоты. И денег. А я готов был дать ему и то, и другое.

***

Оставив Берни в его химическом царстве грез о голых стюардессах, я поднялся на этаж выше. Здесь атмосфера была иной — треск пишущих машинок сливался в сплошной пулеметный гул, а воздух был пропитан не реактивами, а дешевым кофе и амбициями. Редакция работала в режиме аврала.

Синклер обнаружился в самом дальнем углу. Он ожесточенно, едва не пробивая бумагу, долбил по клавишам своего «Ундервуда». Галстук сбит набок, а на лбу блестели капли пота.

— Эй, Фрэнк, ты так его разнесешь, — я подошел и положил руку ему на плечо.

Он вздрогнул, мазнул по мне безумным взглядом и выдохнул облако табачного дыма.

— Кит! Черт, не до шуток. Коллинс рвет и мечет. Срочное задание в номер по вчерашним погромам. Мэр требует крови, полиция, что ее будут отмазывать, а читатель — жареных фактов. Я пишу передовицу «Ярость в Уоттс: Кто поджег фитиль?».

Я чуть опять не заржал. Фитиль то зажгли мы с Фрэнком, а Берни метался вокруг, как курица с отрубленной головой.

— Познакомься, кстати, — Синклер кивнул в сторону соседнего стола, заваленного огрызками карандашей и испачканными тушью листами. — Это Дадли. Наша совесть и наша желчь. Причем одновременно.

Я перевел взгляд на соседа Фрэнка. За такой же пишущей машинкой сидел чернявый и плешивый мужичок семитской внешности. Нос крючком, темные глаза, щеки как у хомяка. Но не толстый. Даже можно сказать субтильный.

— Привет, я Кит

— Слышал про тебя — покивал мне носатый — Тебя уже вся редакция знает.

— Кроме вас

— Я в отпуске был

Дадли был известным колумнистом и, что важнее, автором тех самых едких политических карикатур, над которыми смеялся весь город и штат. Собственно, они и были кучей свалены у него на столе. В издательстве шептались, что карикатуры приносили ему чеки с двумя нулями и славу главного пересмешника Калифорнии. А колонки он вел для удовольствия, набивая свой медийный вес.

На меня он скорее произвел тягостное впечатление. Глубокие мешки под глазами, почти синяки, скорбные складки у рта и взгляд человека, который только что вернулся с собственных похорон и остался крайне недоволен качеством гроба.

— Я думал, карикатуристы — веселые люди, — честно признался я, обращаясь скорее к Синклеру.

— Веселье — это анестезия для идиотов — тут же отбрил меня Дадли — Мир катится в ад, молодой человек. Посмотрите на эти новости. Власти — продажные импотенты, которые не могут навести порядок в собственном сортире. Черные — стадо животных, которое сжигает собственные дома, думая, что это греет их души. А мы? Мы — стервятники, описывающие процесс гниения, накручивая круги над курганами.

Он с остервенением провел каретку пишущей машинки, вставил новый лист. После чего продолжил всех ругать, методично и с каким-то мазохистским наслаждением. Себя в том числе. Мизантропия этого человека была почти физически ощутимой.

Я осторожно тронул Синклера за локоть. — Фрэнк, на пару слов в коридор.

Мы вышли из комнаты корреспондентов, Синклер прислонился к стене, жадно затягиваясь сигаретой. Вид у него был затравленный.

— Ну? — тихо спросил я. — Чем закончилась наша ночная эскапада? Что в официальном отчете для Коллинса?

Синклер воровато оглянулся и придвинулся ближе.

— Ничем, Кит. Ни-чем. Официально — меня там не было. Я «собирал информацию по телефону у надежных информаторов».

— Почему? — я прищурился. — Такой материал…

— К черту материал! — зашипел Фрэнк. — Ты видел, что там началось после нашего ухода? Там комендантский час, Кит! Полиция ищет зачинщиков. Если в LAPD узнают, что в «Орхидее» в ту ночь тусовались белые журналисты, нас сделают крайними.

— Уверен, они и так узнают

— Мелвин будет молчать. Не в его интересах, нас сливать. Я сидеть в тюрьме не собираюсь, и отвечать за погромы тоже. Мы с Берни дали клятву молчать в тряпочку.

Он вопросительно посмотрел на меня, в его глазах читался неприкрытый страх.

— А ты как? Не проболтаешься? Ты ведь парень новый, мало ли… Трепанешь девкам…

Я спокойно встретил его взгляд.

— Мой рот на замок, Фрэнк. Я умею хранить секреты, особенно те, которые пахнут керосином.

Синклер шумно выдохнул, и его плечи заметно опали. Он с благодарностью сжал мое плечо.

— Спасибо, Кит. Ты настоящий товарищ. Я это запомню. Не многие бы удержались от соблазна прихвастнуть перед коллегами.

— Слушай, Фрэнк, — я решил сменить тему, пока он был в «располагающем» настроении. — Ты как-то заикался, что у тебя есть статьи, написанные «в стол». Что-то острое, что не проходит цензуру Коллинса.

Синклер удивленно поднял бровь:

— Есть такое. А тебе зачем? Решил заняться самообразованием?

— Увлекся политической журналистикой, — я изобразил на лице воодушевление неофита. — Интересуюсь остросоциальными темами. Хочу понять, как писать так, чтобы у читателя зубы сводило, но при этом не подставиться. Может даже в универе переведусь на журналистику. Дай мне почитать твой «архив». Обещаю вернуть в целости.

Фрэнк хмыкнул, вытирая пот со лба. — Ладно, Кит. Завтра принесу папку. Там много желчи, Дадли бы понравилось. Но учти — с отдачей! Когда-нибудь и ты мне поможешь скрыть труп в багажнике, договорились?

— Договорились, — улыбнулся я, понимая, что в моей коллекции рычагов влияния только что появился еще один — и весьма увесистый.

***

Откладывать в долгий ящик аферу с чеками я не стал. Раз уж решился и встал на эти рельсы - надо по ним ехать.

Выйдя на улицу, я нашел первый свободный таксофон. Стекло разбито, внутри все заплевано… Нет, надо, надо перебираться в Беверли Хиллс! В справочнике “Желтые страницы”, я нашел телефон горячей линии «Pan American World Airways.

Сняв трубку и засунув дайм - 10 центов - в монетоприемник, я набрал номер. Рука даже не дрогнула. Выбор сделан.

— Алло, «Pan Am», дежурный оператор слушает.

— Говорит второй пилот Эдвард Руни, — я чеканил слова, чуть понизив тембр. — Послушайте, у меня катастрофа. Я заступил на рейс через пять часов, а моя форма... скажем так, она вышла из строя. Моя благоверная забыла утюг на кителе, пока я был в душе. Там дыра размером с авианосец.

На том конце провода послышался сочувственный смешок. — Ох уж эти жены, мистер Руни. Бывает.

— Есть какой-то вариант достать готовую форму в городе? Срочно.

— Секунду... — послышался шелест бумаг. — Да, у нас есть контракт с магазином «Братья Стерн и Ко» на Уилшир-бульваре. У них всегда есть запас стандартных размеров для наших экипажей. Я сейчас позвоню менеджеру, предупрежу, чтобы вас обслужили вне очереди.

— Вы меня спасаете, — выдохнул я. — Запишу адрес.

Магазин «Братья Стерн и Ко» оказался храмом мужской элегантности. Массивные дубовые панели, запах дорогой шерсти и услужливые тихие продавцы. Менеджер, невысокий мужчина с идеально подстриженными усиками, встретил меня у самого входа.

— Мистер Руни? Нам звонили из авиакомпании. Пройдемте в примерочную.

Когда я вышел из-за занавески и взглянул в ростовое зеркало, я едва не присвистнул. Темно-синий шерстяной китель сидел как влитой, подчеркивая разворот плеч. Белоснежная рубашка с жестким воротничком, галстук, идеально отглаженные брюки с острыми, как бритва, стрелками. Это была не просто одежда, это была броня. Глядя на себя, я понимал, что меня хоть сейчас можно помещать на обложку авиационного журнала. И в этом зеркале отражался человек, которому принадлежал мир.

Продавец аккуратно поправил мне рукав и замялся.

— Мистер Руни, должен предупредить. По нашему соглашению мы выдаем только саму форму. Серебряные «крылышки» и кокарду на фуражку вы сможете получить только на фирменном складе «Pan Am» в аэропорту. У нас строгий учет, символику мы здесь не держим.

Я изобразил легкую досаду, хотя внутри ликовал. Кокарда и крылья — это мелочь, которую я добуду на месте. Главное было сделано.

— Понимаю, правила есть правила. Сколько я вам должен? — я полез во внутренний карман

Продавец вежливо выставил ладонь вперед. — О, что вы, сэр. Ничего не нужно. Счет уйдет напрямую в бухгалтерию авиакомпании в конце месяца. Это стандартная процедура для экстренных случаев. Пожалуйста, просто распишитесь в этом бланке и поставьте свое имя тут... и вот здесь.

Я уверенно вывел «Эдвард Руни» размашистым, неразборчивым почерком. Продавец упаковал все в пакеты и я довольный отправился в аэропорт. Предстоял самый важный этап моей аферы.

Спустя час я был в общественном туалете терминала В аэропорта Лос-Анджелеса. Тут воняло хлоркой и табаком, были слышны объявления о начале регистрации того или иного рейса. Запершись в узкой кабинке, я переоделся. Старая одежда отправилась в сумку, а я предстал перед зеркалом в темно-синей “броне”. Несмотря на отличный крой кителя, без кокарды на фуражке и крылышек на груди я чувствовал себя голым. Ничего, сейчас мы это поправим!

Я вышел в общий зал и притаился за колонной возле служебного прохода, листая вчерашнюю газету. Нужен был «троянский конь». Через десять минут удача улыбнулась мне: шумная кавалькада “панамцев” - три пилота и стайка стюардесс в небесно-голубых костюмах - направилась на выход. Лишь бы они не в город… Нет, шли по направлению к офисному зданию Пан Ам.

Я пристроился к ним в хвост, сбивчиво шагая в такт. Фуражку я снял и нес в согнутой руке, прижимая к боку так, чтобы пустая тулья не бросалась в глаза. Охранник на входе, парень с сонными глазами и челюстью, мерно жующей жвачку, лишь скользнул взглядом по золотым нашивками на моих рукавах и лениво кивнул. Мы прошли.

Как только мы миновали пост, я резко взял вправо, нырнув в первый же боковой коридор. Настоящие асы вычислят самозванца за секунду, стоит им заметить отсутствие «птичек» на моем кителе. Сердце бухало в ребра, но лицо оставалось непроницаемым.

Здание Pan Am внутри напоминало лабиринт. Я шел уверенно, словно по собственной гостиной, читая таблички на дверях: «Диспетчерская», «Навигационный отдел», «Канцелярия». Мимо пробегали клерки с бумагами, но на человека в форме пилота никто не поднимал глаз — здесь это был высший биологический вид.

Наконец, в конце длинного коридора я увидел то, что искал. Склад. Массивная дверь с суровой вывеской: «Посторонним вход воспрещен». Я толкнул её и оказался в царстве стеллажей, уходящих под самый потолок. Пахло пылью и новой кожей.

За стойкой, заваленной формулярами, сидел чернокожий долговязый парень в форменной рубашке. На нагрудном кармане висел бейджик: «Джон Снайп».

— Добрый день, сэр! Чем могу помочь? — негр тут же подорвался, уставился на меня, как Китти три часа назад. Преданно, с заглядыванием в глаза.

— Привет. Дай одну кокарду и парочку крылышек. Сынишка стибрил с формы.

— Сейчас

Парень метнулся в дальний конец стеллажей, а я перевесевшись через его конторку, сгреб в ближайшем контейнере стопку фирменных конвертов Пан Ам. Засунул их в сумку.

— Вы из какого экипажа? — спросил служащий, вернувшись с кокардой, крылышками и достав бланк.

Вот же засада! Из какого? Сейчас меня спалят.

— Вашингтон. Эстафета до Нью-Йорка — наобум сказал я. И к удивлению, чернокожего это устроило. Он спросил мое имя, фамилию, должность, быстро все сам заполнил в формуляре. Мне осталось только расписаться от балды и на выходе прикрепить атрибутику к форме. Все, теперь я “настоящий” пилот! Боже, благослови Америку, у которой пока нет камер видеонаблюдения.

Теперь я был «упакован» полностью, можно пускаться “во все тяжкие”.

Но я не спешил уходить. Пошлялся по коридорам, вестибюлю, заглянул в столовую - перекусил тефтелями с пюре. Чтобы афера с чеками сработала, мне нужно было понять, как пилоты идентифицируют друг друга. А никак! Они просто кивали друг другу и все. Масштабы компании и текучка привели к тому, что встретить знакомого было не так уж и просто. Максимум, что они спрашивали “откуда” и на “каком аппарате”. Последнее означало тип воздушного судна. Их я выучил, глядя на большую графитовую доску с номерами рейсов в вестибюле. Летали на Douglas DC-6 - самый массовый самолет, Lockheed L-1049 был номером два. И только на третьем месте находились Боинг 377.

***

Фирменные конверты оказались самым моим полезным приобретением. Даже полезнее кокарды и крылышек. На обратной стороне мелким шрифтом была указана типография в Лос-Анджелесе, где они были напечатаны.

Я посмотрел на свои новые часы, успеваю. Я обратно переоделся в штатское и рванул в город. В типографии находится всего один единственный замученный клерк, которому приходилось обслуживать сразу трех напористых клиентов. Особенно лютовала дама с высоким начесом и грубым, прокуренным голосом. Требовала сразу много и всего. А еще почти бесплатно.

— Скидки! Где скидки?! — то и дело визгливо вопрошала она

Я попросил образцы продукции и манагер кивнул мне на стопку каталогов, что лежали на конторской стойке. И тут снова открылись ворота в рай. Правда, в этот раз без музыки. Типография печатала все. Бейджики сотрудников, удостоверения пилотов Пан Ам, блокноты, конверты, даже чековые книжки.. А самое главное, у них в каталоге были типовые заполненные бланки. Понятно, что в демонстрационных целях, но тем не менее…

Я тихонько отложил каталог, вышел из офиса. Тут надо очень и очень осторожно! Если сотрудник меня запомнит… Типография оказалась ключевым местом для всей моей аферы.

***

На следующее утро я у лежал в кровати и напрочь отказывался вставать. Тело было готово к тренировке, пробежке по Беверли-Хиллс, отжиманиям и приседаниям, но сознание пасовало. Ну сколько можно? Помогла Мерилин. Она так по-особенному смотрела на меня с календаря… Что я не выдержал, встал, начал отжиматься. Продолжил с подпрыгиванием и хлопком над головой.

Желания общаться с постояльцами не было от слова совсем и я тихо выбрался из комнаты через черный ход. Проскочил.

Я четко понимал одно. Продавец в магазине «Братья Стерн и Ко», негр на складе… Это все ерунда, они меня не запомнят. Но вот кассиры в банках… Это не только девочки-припевочки. Это и ушлые, прожженные дамы, которые тебя отсканируют от и до. Мне нужно было преобразиться.

Магазин театрального реквизита при Национальном театре Лос-Анджелеса встретил манекенами, наряженными костюмами из разных эпох. Первые переселенцы, солдаты времен гражданской войны, женские платья с корсетами и пышными юбками… Старик-продавец с лицом, похожим на печеное яблоко, даже не поднял взгляда от газеты, когда я вошел.

— Мне нужно что-то для роли... профессора или, скажем, солидного человека, — произнес я, оглядывая стеллажи. — Борода, очки. Чтобы выглядело естественно даже при дневном свете.

Старик кряхтя поднялся и вывалил на прилавок коробку с накладными бородами и усами. Я выбрал аккуратную, чуть тронутую сединой бородку-эспаньолку и усы. К ним подобрал массивные роговые очки без диоптрий.

— Клей «спирит гам» берите, — прошамкал торговец. — Иначе сорвете премьеру!

Сорвать свой бенефис я не хотел, поэтому взял, что мне рекомендовали.

Следующий час я провел в общественном туалете кинотеатра, осваивая искусство маскировки. Это оказалось сложнее, чем я думал. Клей резко пах, вызывал жжение и зуд, а борода топорщилась, делая меня похожим на злодея из дешевого вестерна. Я подрезал края складным ножом, расчесывал волоски, пока в зеркале не начал отражаться почтенный командира воздушного судна. Человек, который отвечает за жизнь ста с лишним человек...

Затем я направился в фотостудию. Сделал серию снимков три на четыре. Подождал, пока фотограф проявит, выдаст карточки. И дальше отправился во вчерашнюю типографию. Без формы, но с бородой и усами.

Там тот же самый замученный клерк, которого я видел вчера, всё еще был на посту. Вид у него был такой, будто он не уходил домой, а просто перезагрузился, как примитивный компьютер.

— Добрый день, — я вошел, стараясь придать голосу уверенную хрипотцу, свойственную человеку, который привык отдавать распоряжения. — Я насчет бланков и конвертов. Луис Блэк.

Клерк моргнул, пытаясь выудить мое лицо из сотен других. Борода и очки сработали идеально — он зацепился взглядом за аксессуары, а не за черты лица.

— Ах, да, мистер Блэк. Что-то припоминаю.

— Именно так. Мое руководство в восторге от качества бумаги, но они хотят видеть готовый прототип. Знаете, эти бюрократы из головного офиса... им нужно потрогать вещь, прежде чем выписать чек на крупную сумму.

Менеджер кивнул с пониманием, которое объединяет всех наемных работников мира перед лицом самодурства начальства.

— Итак, большинство компаний, которые мы обслуживаем, пользуется вот такими карточками, — сообщил он, выкладывая на конторку заготовку, которая выглядела как точный дубликат удостоверения Pan Am, только без фирменных знаков. — Здесь личный номер сотрудника, должность, описание, фотография. Поверх идет плотный ламинат. Полагаю, вашему руководству это прекрасно подойдёт.

Он тут же начал расписывать тарифы, скидки при заказе тиража от тысячи штук и сроки изготовления. Я слушал его вполуха, взглядом сканируя пространство за его спиной. Клиентов прибавилось, они даже выстроились в очередь. Я взял карточку в руки. Плотный картон, правильная сетка фона, защищающая от простого копирования.

— Могу я еще раз взглянуть на каталог?

Мне тут же выдали знакомую “книжку”, которую я начал разглядывать. Да, все совпадает. Пока служащий обслуживал других клиентов, я вытащил из каталога образец удостоверения, бейджик и фирменную чековую книжку. На Дэвида Бакли, командира воздушного судна. Что же… Придется статьи им. Я незаметно убрал бумаги в карман и тут же тихо испарился.

После чего вклеил свои фотографии в оба документа, логотипы с детского конструктора, дошёл до ближайшей сети копировальных центров, Там мне все заламинировали, даже выдали расходный чек. Пошлю его в ФБР… Я был полностью готов и у меня “горело”!

Ближайший банк оказался всего в двух кварталах. Я зашел в ближайшее кофе, выпил черный жиди для уверенности, в туалете переоделся в форму пилота, повесил на карман кителя бейджик. Выписал сам себе зарплатный чек на 563 доллара, вложил его в фирменный конверт Пан Ама. Что же… Похоже, готов на 100%.

***

Я толкнул тяжелую дубовую дверь отделения банка «Wells Fargo» на углу Олив-стрит и Пятой, чувствуя, как под форменным кителем по спине медленно катится капля холодного пота. Я поправил фуражку, стараясь, чтобы золотистый краб на околыше сидел идеально ровно, и обвел взглядом операционный зал. Практически пусто. Один охранник, пара клиентов возле многочисленных касс.

Мой выбор пал на крайнюю стойку справа. Там сидела девушка — совсем юная, с аккуратно уложенными каштановыми локонами и легким румянцем, который проступал сквозь слой пудры всякий раз, когда она поднимала глаза на клиента. Идеальная мишень. У таких еще не атрофировалось доверие к людям, а форма капитана воздушного судна для них — это пропуск в мир голливудских грез и трансатлантических перелетов.

Я небрежно прислонился к конторке, одарив её самой обезоруживающей улыбкой из своего арсенала.

— Доброе утро, мисс. Надеюсь, ваш день начался лучше, чем мой. Посадка в тумане — это всегда испытание для нервов, а когда после этого выясняется, что в кармане ни цента на приличный завтрак, становится совсем грустно.

Девушка подняла голову, и её глаза расширились, когда она увидела мои нашивки. Она тут же выпрямилась, поправив воротничок блузки.

— О, капитан! Это звучит ужасно. Чем я могу вам помочь?

— Видите ли, авиакомпания выписала мне зарплатный чек, но я тут встречаюсь недалеко с другом, мне некогда искать «Chase Manhattan». Могу я обналичить чек у вас? Уверен, такая очаровательная леди не заставит доблестного пилота голодать.

Внутри у меня все вибрировало от напряжения. Момент истины. Позвонит ли она в «Chase Manhattan»? Станет ли проверять, существует ли на самом деле капитан Дэвид Бакли? Секунды тянулись как патока. Она взяла чек, внимательно изучила его, а затем провела кончиками пальцев по перфорированному краю. Это был профессиональный жест, автоматическая проверка на подлинность бумаги.

— Прошу прощения, сэр, мне нужно ваше удостоверение, — произнесла она, не переставая улыбаться.

Я протянул ей ламинированную карточку. Фотография, которую я вклеил, смотрелась вполне органично. Она сверила фамилию на чеке с данными в удостоверении, на мгновение задержав взгляд на моем лице. Я ответил ей самым спокойным и открытым взглядом, на который был способен человек, совершающий федеральное преступление.

— Все в порядке, мистер Бакли. Какими купюрами вам будет удобно получить деньги? —

Бинго! Сработало.

— Двадцатками и десятками, если можно, — ответил я, чувствуя, как тяжелый ком в желудке начинает медленно рассасываться.

Она начала отсчитывать наличность. Шорох новых банкнот был слаще любой музыки. Мне выжали приходный ордер, я в нем расписался, получил пачку долларов. Подмигнул покрасневшей кассирше, прикоснулся двумя пальцами к козырьку фуражки и неспешным шагом вышел на улицу.

Оказавшись на тротуаре, я опять же спокойно зашел в ближайшую кофейню, сел за дальний столик. Достав чековую книжку, я принялся за работу. Один чек, второй, третий… Все суммы варьировались от пятисот до пятисот восьмидесяти долларов. Как же хорошо жить в 1952-м году! Ни тебе единого клириногого центра, ни компьютерной сети, которая могла бы в реальном времени отследить транзакции… Ну ничего, вал фальшивых чеков заставит банкиров пошевелить булками и все это быстренько создать.

Достав карту города, в течение следующих четырех часов я двигался по Лос-Анджелесу, словно хорошо отлаженный механизм. Сценарий повторялся с пугающей точностью. Банк «Bank of America» на Гранд-авеню, «Security First National» на Седьмой, «Citizens National»… Я выбирал самые оживленные отделения, где кассиры были завалены работой и меньше всего хотели тратить время на междугородние звонки в Нью-Йорк. Форма пилота действовала магически. Люди расступались, улыбались, а менеджеры залов вежливо здоровались, предлагали кофе.

К обеду я зашел в двенадцатый по счету банк. Ноги уже гудели, а лицо свело от постоянной дежурной улыбки, но азарт гнал меня вперед. Никто не позвонил в «Chase Manhattan». Никто не усомнился в подлинности моих документов. Их убеждала синяя ткань кителя, золотое шитье и та уверенность, которую я излучал.

К обеду я стал обладателем почти семи тысяч долларов. Невероятное состояние по меркам пятидесятых годов, когда новый автомобиль стоит около полутора тысяч, а приличный дом — десять. Но для запуска журнала явно мало. А значит, надо отправляться в турне по Америке.

Прежде чем отправляться с поездкой по Штатам, я занялся самой своей насущной проблемой. Одеждой и обувью! Ну невозможно уже таскаться по городу с поношенными ботинками и застиранными рубашками.

Первым делом я отправился в Уилширский квартал, где располагались лучшие ателье и магазины мужской одежды. Процесс преображения напоминал ритуал. Я методично обходил торговые залы, выбирая вещи с той придирчивостью, которую мог позволить себе только человек, не стесненный в средствах. В «Brooks Brothers» я приобрел три костюма — темно-синий из тонкой шерсти, серый в едва заметную полоску и классический черный для официальных случаев. К ним добавились полдюжины рубашек из египетского хлопка с жесткими воротничками, коллекция шелковых галстуков сдержанных расцветок и кожаные ремни с неброскими пряжками.

В обувном отделе мой выбор пал на оксфорды ручной работы и пару лоферов, которые сидели на ноге как влитые. Не обошлось и без головных уборов: фетровая шляпа от «Stetson» идеально завершала образ джентльмена, знающего себе цену. Для хранения всего этого богатства я купил внушительный кожаный чемодан с латунными замками. Эх, жаль до саквояжей на колесиках еще лет десять ждать…

Заглянул я и в Converse. Купил кеды Chuck Taylor, пару спортивных костюмов для утренних пробежек. Там же приобрел белье, пару свитеров и поло.

Завершающим штрихом стал классический тренчкот — тяжелый, непромокаемый плащ песочного цвета, способный защитить не только от дождя, но и от излишне любопытных взглядов. В его внутренних карманах можно было распихать столько чеков и наличности, что хватило бы на окучивание целой столицы штата.

Между походами по магазинам я не забывал и о деле, продолжая расширять географию своих финансовых побед. Я заглядывал в те отделения банков, которые пропустил вчера, двигаясь по южным и западным окраинам города. Схема работала без сбоев: кассиры, ослепленные блеском моих капитанских нашивок, выдавали наличность с услужливыми улыбками, даже не пытаясь позвонить в Чейз Манхэттон. К банкам добавились и фешенебельные отели — «The Beverly Hills Hotel», «Ambassador» и другие. Консьержи на стойках регистрации, привыкшие к причудам богатых постояльцев, обналичивали чеки «Pan Am» с еще большей легкостью, чем банковские служащие, видя в этом лишь необходимость помочь уважаемому человеку, у которого временно закончились купюры.

К середине дня мой новый чемодан, который я перекидывал из такси в такси, был заполнен одеждой, а карманы — свежими пачками банкнот. Потратил я чуть меньше тысячи долларов, а набил чеками четыре тысячи. Итого, у меня скопилась уже десятка. В основном в мелких купюрах - сотки я опасался брать, их номера могли быть записаны в банках.

Я чувствовал себя неуязвимым, чуть ли не богом, пока не зашел в вестибюль отеля «Biltmore», намереваясь завершить свой дневной марафон последним чеком на шестьсот долларов.

Интерьер отеля впечатлял: мраморные колонны, огромные люстры и мягкие ковры, заглушавшие звуки шагов. Я уверенно направился к стойке администратора, поправляя на ходу фуражку. Однако, не успел я сделать и десяти шагов, как из-за широкой колонны, обитой темным деревом, навстречу мне вышел человек в точно такой же форме, как у меня. Это был высокий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти с обветренным лицом и глубокими морщинами у глаз. На его рукавах золотились четыре полоски командира корабля и он работал в «Pan Am»! Тревога! У меня в голове зазвучал пожарный колокол.

Пилот заметил меня мгновенно и, широко улыбнувшись, преградил мне путь, явно обрадованный встрече с коллегой.

— Добрый день, капитан! — голос у него был густой, с характерной хрипотцой. — Нечасто встретишь наших в этом крыле «Билтмора». Обычно все толкутся в баре у аэропорта.

Я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Моя борода, которую я так тщательно приклеивал утром, вдруг показалась мне огромным, кричащим плакатом с надписью «Мошенник». Я резко вспотел, клей под ней начал нестерпимо зудеть, словно сотни крошечных насекомых решили устроить там пиршество. Только спокойствие! Я заставил себя улыбнуться, хотя мышцы лица слушались с трудом.

— Добрый день. Да, вот, решил заглянуть по делам, встреча у меня тут назначена — ответил я, стараясь придать голосу максимум уверенности.

— Я Билл Грейди, летаю на «ДиСи» из Сан-Франциско, — он протянул мне огромную, жесткую ладонь. Пришлось пожать её. Его хватка была железной. — А вы на чем прилетели? Не припомню вашего лица. Новенький? Вы из восточного дивизиона?

— Да, летаю на Боингах. Дэвид Бакли.

— В восточном дивизионе появились Боинги? — удивился капитан, внимательно приглядываясь ко мне

— Только утром приземлился — проигнорировал я его вопрос — Еще не успел толком прийти в себя.

Грейди понимающе кивнул, но отпускать меня не собирался. Его глаза с интересом изучали детали моей формы, и мне казалось, что он вот-вот заметит что-нибудь, что не соответствует образу пилота Пан Ам.

— Послушайте, Бакли, а что вы думаете по поводу планов нашего профсоюза насчет забастовки в следующем месяце? Говорят, ребята из Майами настроены весьма радикально из-за новых норм налета. Вы поддержите бойкот или останетесь на стороне руководства?

Пот градом покатился по моим вискам, затекая под края накладной бороды. Я не имел ни малейшего понятия ни о каких забастовках, ни о нормах налета, ни о том, какие настроения царят в Майами. Сеть вокруг меня начала стремительно затягиваться.

— Знаете, Билл, я бы с огромным удовольствием обсудил это за стаканом виски, — я изобразил на лице гримасу искреннего сожаления, одновременно бросая взгляд на наручные часы. — Но я в ужасном положении. Договорился с одной очаровательной девчонкой на свидание, и если я опоздаю хотя бы на пять минут, она смоется. Уж больно красивая, киноактриса. Самомнение у нее, конечно...

Грейди громко расхохотался, хлопнув меня по плечу так, что я едва устоял на ногах.

— О, это святое! Идите, капитан, не смею задерживать. Любовь — это единственный полет, где не нужны навигационные карты. И осторожнее с голливудскими актрисками. Уж очень ветренные…

— Обязательно увидимся, — пробормотал я, уже разворачиваясь.

Я не пошел к стойке администратора. Мысль о том, чтобы задержаться в этом холле еще хоть на секунду, казалась мне самоубийственной. Я направился прямиком к выходу, стараясь сохранять размеренный шаг, хотя всё моё существо требовало сорваться на бег. Ноги стали ватными, словно я внезапно оказался в зоне сильной турбулентности. Каждый встречный взгляд казался мне подозрительным, каждый шорох за спиной — шагами полицейского.

Выйдя на улицу, я нырнул в первое же попавшееся такси и велел везти меня в сторону железнодорожного вокзала, хотя ехать туда мне было совершенно не нужно. Лишь когда отель «Билтмор» скрылся за поворотом, я позволил себе глубоко вздохнуть. В вокзальном туалете, я сорвал зудящую бороду, чувствуя, как вместе с ней отходит слой эпителия, и вытер лицо платком, который мгновенно стал влажным от пота.

Сегодня я получил важный урок. Форма дает власть, но она же накладывает обязательства. Моя игра стала опасной, и случайная встреча с настоящим профессионалом едва не поставила на ней крест. Однако, глядя на пухлый чемодан с новыми вещами и чувствуя тяжесть денег во внутренних карманах, я знал одно: страх — это лишь побочный эффект успеха. Я пересчитал деньги в уме. Потратил на шмотки около тысячи, “заработал” на чеках порядка четырех кусков. Итого, десятка. Думаю, с Лос-Анджелесом пора завязывать. День, два, чеки придут в Чейз Манхэттэн и там поднимут кипишь. На след странного пилота в городе Ангелов встанут агенты ФБР.

***

На сегодня оставалось еще одно важное дело. Тачка! Без колес я был как инвалид. Куда-то добраться - целый квест, со стыковочными маршрутами, с ожидаем трамваев… Так что мне нужен был автомобиль. Я выбрал дилерский центр на бульваре Сансет — огромное здание с панорамными окнами, за которыми в лучах утреннего солнца поблескивали хромом лучшие достижения американского автопрома. Стоило мне переступить порог, как ко мне, словно голодная акула, метнулся лысый мужчина в клетчатом пиджаке и с ослепительно белой улыбкой, которая, казалось, была приклеена к его лицу еще в момент рождения.

— Меня зовут Колин — он буквально источал энтузиазм, его рука уже была протянута для рукопожатия. — И я готов поспорить на свой лучший галстук, что вы пришли сюда за статусным автомобилем! Я прав? Я прав?

Мой новый костюм от «Brooks Brothers» и уверенный взгляд делали свое дело — Колин видел во мне не просто клиента, а мешок с деньгами, который нужно выпотрошить по-максимуму.

— Мне нужно что-то солидное. Я не из тех, кто любит просто катиться по дороге, мне нужно чувствовать машину.

Дилер закивал так интенсивно, что его тонкие усики мелко задрожали. Он провел меня мимо новенького седана «Chevrolet», который выглядел слишком скучно, и остановился у «Oldsmobile 88».

— Посмотрите на этого красавца, сэр! Восьмицилиндровый двигатель, 160 лошадиных сил, 4-ступенчатая автоматическая коробка передач Hydra-Matic, кожаный салон. Это настоящая пуля. Молодежь за них готова душу продать. Хотите прокатиться?

Мы выехали на дорогу, и я вдавил педаль в пол. Машина рванула вперед. Мощная, приемистая…. Но тесновато, багажник небольшой. Вернувшись в салон, я покачал головой.

— Слишком шумная, Колин. Покажи мне что-нибудь еще.

Глаза дилера блеснули. Он подвел меня к задней части зала, где в гордом одиночестве стоял темно-синий, почти черный в тени, «Buick Roadmaster». Он выглядел не просто как автомобиль, а как дредноут, сошедший со стапелей для парада победы.

— О, у вас глаз истинного ценителя, мистер…

— Миллер

— Приятно познакомиться! «Buick Roadmaster» это вершина нашего мастерства. Обратите внимание на кузов. Характерной его чертой является выпуклое, состоящее из двух частей ветровое стекло, которое дает отличный обзор. На этой модели установлен хромированный боковой молдинг, идущий вниз от переднего крыла, а затем вверх вокруг задней арки, что создает динамику даже когда машина стоит на месте.

Я медленно обошел «Бьюик» кругом. Его габариты внушали уважение, а глубина окраски напоминала ночное небо над Атлантикой.

— А что это за дырки на крыльях? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— Только на автомобилях Roadmaster впервые появились декоративные вентиляционные отверстия на передних крыльях, которые иногда называют иллюминаторами или, с лёгкой руки одного, «мышиными норками». По четыре отверстия с каждой стороны — это признак высшей модели Roadmaster, у Super их всего три. Первоначально они предназначались для улучшения охлаждения подкапотного пространства.

Колин сделал паузу, заговорщицки понизил голос и подошел ближе.

— Но потом, сэр, в них начали вставлять лампочки, соединенные системой зажигания так, что они моргают в такт с оборотами двигателя.

— Но для чего? — удивился я

— Имитация языков пламени, вырывающегося из выхлопных труб. Молодежь очень любит подобное. У нас, кстати, в мастерской при дилерском центре как раз идет акция — мы можем сделать это для вас прямо сегодня, используя оригинальные компоненты. Будет выглядеть так, будто машина дышит огнем.

Идея с лампочками мне неожиданно понравилась. В этом было что-то вызывающее, легкий налет безумия, который идеально ложился на мою нынешнюю жизнь. Машина, которая имитирует пламя в такт биению стального сердца — что может быть лучше для человека, живущего по подложным документам?

— Сколько у нее лошадок? — поинтересовался я, усаживаясь на место водителя. Внутри все было просторно, удобно, отличная приборная панель со стереофонической радиолой — хочешь слушай радио, хочешь пластинки. Кожаный салон тоже понравился. Как и багажник.

— Сто пятьдесят лошадей — пояснил дилер, — Автоматическая трансмиссия с гидротрансформатором. Есть модели с кондиционером

— Такие же синие? — я представил, как закажу издательским иллюстраторам языка красного пламени по синему фону. Аэрография еще не в моде? Ну и что, стану родоначальником.

— Найдем.

— Ну что же… Давай прокатимся.

Мы сели в «Бьюик», проехали по бульвару. С коробкой передач пришлось сначала помучится - непривычная, но потом, как освоился, все пошло поживее.

— Послушай, Колин, — после того, как мы вернулись, я вытащил пачку банкнот и демонстративно пересчитал несколько крупных купюр. — Мне нравится «Бьюик». Беру синий с кондиционером и радиолой. Если ваши парни установят эти чертовы лампочки за час и сделают это идеально, я накину сверху сто долларов премии лично тебе и твоей команде. И еще одно — мне нужны крепления на крышу для досок для серфинга. Хочу в выходные съездить в Малибу, а запихивать доски в такой салон — это преступление.

Колин на мгновение замер, глядя на деньги, затем его лицо озарилась широкой улыбкой, будто я только что предложил ему пост вице-президента компании.

— Сто долларов? Мистер Миллер, через час этот автомобиль будет готов штурмовать небеса! Присядьте в офисе, угощайтесь кофе, я лично проконтролирую процесс.

Я устроился в глубоком кожаном кресле, наблюдая через стекло, как вокруг «Роадмастера» закипела работа. Четверо механиков в чистых комбинезонах споро возились под капотом, протягивая провода к «мышиным норкам», пока пятый монтировал на крыше элегантные хромированные дуги багажника. Я пил обжигающий кофе и чувствовал, как внутри нарастает приятное предвкушение. Этот автомобиль должен был стать моей крепостью, моим офисом и моим главным инструментом соблазнения.

Ровно через пятьдесят пять минут Колин торжественно распахнул дверь мастерской.

— Прошу вас, сэр.

Я вышел на залитую солнцем площадку. «Бьюик» сиял так, что на него было больно смотреть. Хромированная решетка радиатора, напоминающая оскал хищника, казалось, была готова проглотить любое препятствие на пути. Я сел за руль, ощущая запах свежей кожи и дорогого дерева. Повернул ключ в замке зажигания. Двигатель отозвался сочным, басовитым рыком, в котором чувствовалась скрытая мощь восьми цилиндров.

Я бросил взгляд на отражение в витрине. В такт работе мотора в отверстиях на крыльях запульсировал мягкий оранжевый свет. На холостых оборотах это выглядело как спокойное дыхание, но когда я слегка поддал газу, «пламя» забилось чаще, создавая полную иллюзию того, что под капотом заперто мифическое существо, жаждущее вырваться на свободу.

— Великолепно, Колин. Просто великолепно.

Я отсчитал ему нужную сумму и мы пошли оформлять автомобиль. Roadmaster обошелся мне в 3200 долларов, еще пришлось выложить пятьдесят долларов за держатели на крыше, лампочки и коврики.

Колин вручил мне в офисе вместе с ключами «Pink Slip» - розовый бланк. В Калифорнии так называли свидетельство о праве собственности. Он действительно был нежно-розового цвета и туда вписали все мои данные. По закону у меня была неделя, чтобы доехать до офиса департамент транспортных средств города и получить постоянные номера. В дилерском центре при продаже автомобиля выдавалось временное разрешение на вождение - небольшой листок бумаги, который наклеивался на внутреннюю сторону ветрового стекла, прямо за тем самым выпуклым панорамным стеклом «Бьюика».

— Что же, сэр… — Колин сиял от счастья. Думаю, одних комиссионных ему упало баксов двести, да еще стольник я ему заплатил за скорость — Поздравляю с покупкой! Ждем вас снова.

— Ага, приеду, как заработаю на Роллс-Ройс — закидывая в багажник чемодан с новыми вещами

— Ох… мы не торгуем лимузинами — расстроился дилер

— Так начинайте!

Я включил передачу и плавно отпустил тормоз. Моя новая машина, помигивая лампочками на капоте, тронулась с места с грацией океанского лайнера. Я ехал по Сансету, ловя в зеркале заднего вида отражения зажигающихся «огней» в моих иллюминаторах. Люди на тротуарах оборачивались, провожая взглядом темно-синего гиганта с инфернальными огням. И я чувствовал себя королем этого города, человеком, у которого нет прошлого, но есть совершенно офигительное настоящее.

Я зря парковал свою новую красавицу за квартал до дома миссис Сильверстоун - никто бы ее не запалил. Ибо в столовой шла целая эпическая битва между хозяйкой и Фредди-музыкантом. А все жильцы разделились на две команды поддержки, которые болели за своего кандидата. Я осторожно проскользнул внутрь, застыл в дверях. Все-таки интересно было послушать - чья возьмет?

— …Эйзенхауэр обещает «очистить Вашингтон». От чего? От здравого смысла? — размахивал вилкой Фредди — Этот человек всю жизнь провел в казармах, он привык отдавать приказы, а не вести диалог. Стране нужен интеллектуал, человек широких взглядов, такой как Эдлай Стивенсон!

Миссис Сильверстоун, замершая с половником в руке, медленно повернулась к нему. Её лицо, обычно выражающее лишь материнскую заботу, перемешанную с легкой подозрительностью, сейчас напоминало маску библейской пророчицы, готовящейся обрушить громы и молнии на грешника. А может и половники на голову.

— Фредди, дорогой мой, — начала она обманчиво мягким тоном, который не предвещал ничего хорошего. — Если вы считаете, что интеллект — это умение красиво рассуждать о высоких материях, пока коммунисты затягивают петлю на шее Европы, то мне вас искренне жаль. Эдлай — прекрасный оратор, я не спорю, но он «яйцеголовый». Слишком много слов, слишком мало силы и воли. Нам нужен Айк. Человек, который раздавил Гитлера, сумеет приструнить и Сталина, и коррупционеров на Холме.

Ага, это она говорит про Вашингтонский Холм, где располагаются государственные учреждения. А про Сталина смешно. Никому не удалось приструнить Кобу, все, кто пытался плохо закончили. Включая Гитлера, которого раздавил, разумеется, Советский Союз, а не американцы, которую большую часть войны отсиживались за океаном. И вписались с высадкой в Нормандии, когда уже все фактически было решено.

— Стивенсон говорит о будущем, о социальной справедливости, о том, как сделать жизнь простого рабочего человека достойной! — Фредди вскочил на ноги. — Он не прячется за былыми заслугами и генеральскими звездами. Эйзенхауэр — это шаг назад, в эпоху жесткого консерватизма, где шаг вправо, шаг влево — и ты уже под подозрением у Маккарти! Посмотрите, что происходит с Чарли Чаплиным… Какой позор его преследование! Он ведь уедет из страны.

— Не смейте поминать всуе имя генерала, который спас этот мир! — голос миссис Сильверстоун окреп, она сделала шаг к столу, словно собиралась пойти в атаку через линию фронта. — Программа Эйзенхауэра — это порядок. Это крепкий доллар, это защита наших традиций и семейных ценностей. Он обещает закончить войну в Корее, пока ваши демократы только и делают, что отправляют наших мальчиков в мясорубку без четкого плана победы. Эдлай Стивенсон будет вести бесконечные переговоры и сомневаться, пока Москва с китайцами будут диктовать нам условия!

— Вы не понимаете, — Фредди не сдавался. — Стивенсон — это надежда на новый курс, на продолжение того, что начал Рузвельт. Он понимает, что мир изменился. А Айк… он просто символ. Большая, красивая кукла в мундире, за которой стоят нефтяные магнаты, оружейное лобби и воротилы с Уолл-стрит. Вы хотите, чтобы страной управляли генералы и корпорации?

— Я хочу, чтобы страной управлял человек, который знает разницу между стратегией и демагогией! — отрезала хозяйка, с силой опустив половник обратно в кастрюлю. — Эйзенхауэр — это стабильность. Это уверенность в завтрашнем дне. А ваш Стивенсон… Его съедят за первым же завтраком в Овальном кабинете.

Спор разгорался всё жарче. Фредди припоминал провалы республиканцев времен Гувера, миссис Сильверстоун в ответ цитировала пугающие заголовки о «красной угрозе» и мягкотелости нынешней администрации Трумэна. Остальные жильцы переводили головы с одного на другую. Где еще увидишь такое политическое шоу? Только по телевизору.

Я смотрел на них и думал о том, как забавно устроена эта страна. Один готов пойти на костер за идеи либерализма, другая видит спасение нации в жесткой руке боевого генерала. Оба искренне верят, что от их голоса зависит судьба западной цивилизации.

В какой-то момент Фредди, осознав, что аргументы против бетонной убежденности миссис Сильверстоун бессильны, просто махнул рукой, собрался уходить:

— Что ж, мадам, оставайтесь при своем мнении. Но когда через четыре года вы поймете, что живете в казарме вместо свободной страны, не говорите, что я вас не предупреждал.

— Скорее я увижу коммунистический флаг над Капитолием, чем ваш Стивенсон выиграет хотя бы десять штатов! — бросила она ему в спину, возвращаясь к приготовлению еды.

Я же отправился к себе в комнату - мне было всё равно, кто победит — Айк или Эдлай. Моя собственная избирательная кампания проходила в кассах банков, и пока что я шел с огромным отрывом на должность главного макулатурщика США.

***

На следующий день я на работу не пошел - отзвонился в офис и соврал, что заболел. Смысла в Эсквайре уже не было, все необходимые контакты у меня были, деньги тоже, а тратить свое бесценное время на то, чтобы колесить по городу курьером - спасибо, не надо.

Позавтракав, я нашел в справочнике адрес департамента транспорта и отправился ставить постоянные номера. И сразу попал в длинную утреннюю пробку на бульваре Сансет. И вот тут я заценил наличие кондея в тачке. Солнце жарило как-будто сейчас лето, а не осень, на улицах стоял плотный такой смог. Устав стоять, я заметил дальше по улице магазин грампластинок, съехал на обочину. Там как раз освободилось парковочное место. Засунув десять центов в паркомат и кинув квиток на приборную доску под стекло, я зашел в магазин.

Центральное место в зале занимали стенды с новинками. Внимание сразу привлекала яркая обложка альбома «Songs for Young Lovers» Фрэнка Синатры. Он смотрел на меня с картона — молодой, еще не такой заматеревший. Рядом красовались пластинки Перри Комо и Розмари Клуни. Это была музыка идеальной Америки: уютная, мелодичная, пахнущая яблочным пирогом.

Я двинулся вглубь магазина, где стеллажи делились по жанрам. Надписи «Jazz», «Classical», «Country Western». В джазовом отделе я заметил свежий релиз Чарли Паркера. Его саксофон на обложке поблескивал так же ярко, как хром на моем «Бьюике». Джаз здесь был повсюду — он еще не стал музыкой для интеллектуалов в черных водолазках, он был пульсом этого города.

Но самое интересное происходило у небольшого прилавка в углу, над которым висела табличка «Rhythm and Blues». Там толпилась молодежь в ярких куртках. В 1952 году термин «рок-н-ролл» еще не стал мейнстримом, но воздух уже был наэлектризован. Я увидел пластинки Фэтса Домино и Литтл Ричарда. Это была музыка, которая вскоре взорвет этот чопорный мир, и я чувствовал, что мой «Ловелас» должен звучать именно так — дерзко и ритмично. Обязательно сделаю там секцию музыки. Надо будет только подобрать хорошего обозревателя на нее.

Вдоль стен стояли кабинки для прослушивания. Это были узкие стеклянные боксы с огромными наушниками или встроенными динамиками. Я видел, как одна пара — парень в университетской куртке и девушка с пышным хвостом — теснились в такой кабинке, прижавшись друг к другу. Да… тут можно пообжиматься, зачетное местечко.

Наконец, я нашел то, что мне нужно - маленькие семидюймовые пластинки на 45 оборотов с большой дыркой посередине. Как раз для моего автомобильного проигрывателя. Я перебирал их пальцами: Эдди Фишер, Патти Пейдж... Мой взгляд зацепился за одну обложку. Это был саундтрек к фильму «Поющие под дождем», который только что вышел на экраны. Джин Келли улыбался мне, вися на фонарном столбе. В итоге, я купил ее, пару пластинок с Гленом Миллером, ну и Бесаме Мучо. С последний и начал, когда вернулся в машину. И звучание меня разочаровало. Нет, динамики хорошо передавали звук. Просто на каждом ухабе иголка соскакивала, мелодия прерывалась. Да… технологии пока “на грани фантастики”, только наоборот.

***

В департаменте транспорта царила атмосфера казенного уныния. Очередь была небольшой — в основном офисные клерки в костюмах и домохозяйки в пышных юбках.

Я подошел к окошку, за которым сидела женщина с такой тугой завивкой, что казалось, её волосы сделаны из той же проволоки, что и заборы на аэродроме.

— Добрый день, леди. Кит Миллер. Только вчера купил эту крошку, — я выложил на стойку «розовый слип» на Бьюик и свои документы.

Никаких баз данных не было в помине - только картотека и разные формуляры, которые пришлось заполнить. Регистрация стоила сущие копейки по сравнению с тем, что я выложил за машину, но пришлось заплатить налог на транспортное средство в казну штата Калифорния - двенадцать баксов.

Спустя полчаса ожидания, мне выдали регистрационное свидетельство и стальные номера с черными буквами и цифрами. Выбрать их было нельзя, досталось то, что досталось - IO 9876. Привинтив их на машину, я задумался, что теперь делать.

Тачку нужно было “выгулять”. А еще бы лучше и обмыть. Китти или близняшки? Первой я и так обещал прошвырнуться куда-нибудь на выходных, она отпадала. Близняшки, небось на смене, работают до вечера. А почему бы не скататься в универ? Покрасоваться перед бывшими однокурсниками. И однокурсницами. Глядишь кто-то да клюнет.

***

Сказано - сделано. Я отправился в Калифорнийский университет и уже через сорок минут колесил по узким асфальтовым аллеям, наслаждаясь тем, как мягко рокочет двигатель и как солнечные блики играют на безупречно отполированном темно-синем капоте. Мои «мышиные норки» на крыльях ритмично подмигивали оранжевым светом, привлекая внимание каждого встречного.

Это было странное чувство — возвращаться туда, где еще недавно меня смешали с грязью и я стал никем. Нищебродом Китом Миллером в поношенном пиджаке, вечно озабоченным поиском лишнего доллара на обед и ужин. Сейчас же я вальяжно откинулся на кожаном сиденье, одна рука небрежно лежала на руле, а на запястье поблескивали новые часы. Я видел знакомые лица. Вот мимо прошла группа ребят с параллельного потока. Они замерли, провожая взглядом мой дредноут. Один из них, кажется, его звали Том, даже выронил учебник, когда я приподнял руку в приветственном жесте и ослепительно улыбнулся. Его челюсть буквально поползла вниз.

Я чувствовал себя экзотической птицей, случайно залетевшей в курятник. На дорожках кампуса преобладали старые «Форды» и побитые жизнью «Студебекеры», на фоне которых мой «Роадмастер» выглядел как инопланетный корабль. Я специально проехал мимо библиотеки дважды, ловя на себе недоуменные и восхищенные взгляды. Это была чистая, незамутненная демонстрация превосходства, и, черт возьми, мне это чертовски нравилось.

Припарковав машину прямо напротив главного корпуса — там, где обычно оставляли свои авто только деканы или очень богатые попечители, — я вышел, поправил свой самый дорогой шелковый галстук за сорок баксов и уверенным шагом вошел в здание. Тяжелые дубовые двери захлопнулись за моей спиной, отсекая шум улицы.

Я подошел к расписанию, посмотрел, где сейчас занимается третий курс экономфака. У них была лекция по истории права в триста двенадцатой аудитории. Я поднялся на четвертый этаж и прислонился к стене рядом с массивной дверью. Из-за нее доносился монотонный бубнеж профессора, рассуждающего о прецедентном праве. Чтобы не терять время зря, начал подделывать новые чеки Пан Ама. Всегда должен быть запас - вдруг подвернется возможность где-нибудь обналичить…

Наконец раздался звон колокола. Спустя минуту двери распахнулись, и в коридор хлынула толпа студентов. Они выходили, позевывая и обсуждая планы на вечер. Я стоял чуть в стороне, сложив руки на груди и сохраняя на лице выражение легкой скуки.

— Эй, смотрите! Это что, Миллер? — воскликнул долговязый, парень с копной кудрявых волос.

Ребята обступили меня плотным кольцом. Они смотрели на мой костюм, на туфли из дорогой кожи, на мою новую прическу, дорогие часы на запястье.

— Ого, Кит! Как ты круто выглядишь! Что с тобой случилось? Ты ограбил банк или нашел богатую тетушку в Чикаго? — вопросы посыпались со всех сторон.

— Нашел крутую работу? Где так поднялся, приятель? — в голосах сквозила смесь зависти и искреннего любопытства.

Я лишь загадочно улыбался, поправляя запонки.

— Я теперь занимаюсь издательским бизнесом. Нашел нишу, которую никто не догадался занять, — ответил я уклончиво, стараясь не выходить из образа успешного человека. — Рынок любит смелых, господа.

В этот момент из аудитории показался Ларри. Он шел, уткнувшись в свои записи. Подняв глаза и увидев меня в центре этого импровизированного митинга, он замер. Его очки чуть сползли на кончик носа.

— Кит? — пробормотал он, не веря своим глазам. — Это действительно ты?

Я пробился сквозь окруживших меня ребят и подошел к нему. Хлопнул его по плечу, чувствуя, как он вздрогнул.

— Здорово, Ларри. Засиделся ты тут в пыльных кабинетах, а погода шепчет! Пойдем прошвырнемся.

Я подмигнул ему, игнорируя десятки любопытных глаз. Мы вышли в коридор, спустились на первый этаж.

— Как насчет того, чтобы прокатиться на Манхэттен Бич? Океан сегодня потрясающий, на пляже конкурс проводят в пять часов - Королева Серфа. Я в Лос-Анджелес Таймс прочитал. Чего киснуть на парах?

— Да ну… — отмахнулся парень — Прошлый раз мы на пляже только облизывались на девчонок, а они над нами смеялись…

Когда мы вышли на крыльцо и спустились на парковку, Ларри увидел припаркованный «Бьюик», дверь которого я открыл ключом. Он остановился так резко, что я чуть не пролетел вперед. Его взгляд метался от хромированной решетки до багажника.

— Но как, Кит? Откуда у тебя Роудмастер?!? Это же... это же целое состояние! Ты что, продал душу дьяволу? Или машина арендная?

— Купил на днях. Улыбнись миру и он улыбнется тебе в ответ. Ну что, едем на пляж? Девчонок можно подцепить прямо тут, раз уж местные на на Манхэттен Бич такие задаваки.

Мы сели в салон. Запах новой кожи окончательно выбил Ларри из колеи. Он осторожно коснулся приборной панели, словно боялся, что она растает под его пальцами, щелкнул выключателями проигрывателя. Заиграла музыка оркестра Глена Миллера. Я завел двигатель, и «Бьюик» отозвался мощным, уверенным рыком. Лампочки в «мышиных норках» синхронно вспыхнули.

— Ну с такой тачкой может и подцепим кого — неуверенно произнес Ларри.

— Даже не сомневайся!

— Ладно, поехали. Только давай в кампус заскочим. Возьму плавки и полотенце. Да, тебе пришли письма, я забрал их.

— Фотоаппарат есть?

— Да

— Возьми, поснимаем на пляже королев Серфа

Я вырулил на дорожку к общаге, прибавил газу. Почти все студенты и студентки, что шли мимо нас пялились на Роудмастер, на меня с Ларри. Многим я подмигивал, махал руками. И это работало.

Из кампуса Ларри принес мне целую пачку писем, я бросил их в бардачок - позже разберу. Небось, маман пишет, волнуется. Надо будет ей черкнуть пару строк, мол работаю, строю свою собственную жизнь, дать немного обиды на семью из-за косяка с оплатой универа. Чтобы не приехали разыскивать и “спасать”.

— Кит, пойми, это всё конечно круто, машина просто отпад, и костюм на тебе шикарный, но давай будем честными — Ларри возился с зарядкой новой пленки в фотоаппарат — Сейчас будний день, у девчонок в голове только конспекты и подготовка к зачетам. На такой тачке их нужно цеплять в субботу вечером, где-нибудь у «Драйв-ин» кафешек, на танцах в центре или хотя бы у кинотеатров под открытым небом.

— Хватит ныть — отмахнулся я — Ты думаешь, что для успеха нужны декорации, огни дискотеки или правильная фаза луны. Но истина в том, что подцепить и трахнуть можно любую женщину, хоть королеву. Вообще любую. И в любое время. Они могут дать даже во время месячных. Просто нужно знать правильный подход. И первый твой промах в том, как ты на них смотришь.

— Да как я на них смотрю? — Ларри обиженно засопел. — Как нормальный парень смотрит на красивую девушку. С восхищением.

— Вот именно, — я усмехнулся. — Это и есть твоя первая ошибка. Спускай красивых женщин с небес на землю в своих мыслях. Перестань возводить их на пьедестал. Каждый раз, когда ты видишь эффектную красотку, твой внутренний голос начинает шептать, какая она невероятная, идеальная и недостижимая. Ты сам создаешь дистанцию, которую потом боишься преодолеть. Красота в этом мире — продукт маркетинга и усилий. Спорт, диета, дорогая косметика и хороший парикмахер, часы перед зеркалом. Это заслуживает уважения за дисциплину, но никак не поклонения.

— Легко тебе говорить, — парировал Ларри, нервно теребя пуговицу на рубашке. — Ты на себя посмотри. Красавчик, волевой подбородок, крутые шмотки. И где я. Худой, да еще эта пакля рыжих волос… А если она меня просто пошлет?

— Вот твой второй шаг в бездну неудачников, — продолжил я. — Ты проживаешь отказ еще до того, как он произошел. Ты еще не открыл рот, а в твоем воображении девчонка уже рассмеялась тебе в лицо или окатила ледяным презрением за твою никакую прическу. Ты проигрываешь битву в своей голове, даже не вступив в нее. Но будущее еще не наступило. Почему ты крутишь негативный сценарий? Почему бы не представить, что она только и ждет, когда кто-то вроде тебя подойдет и скажет хоть слово? Даже если случится отказ — что это меняет в масштабах Вселенной? На этой планете несколько миллиардов женщин. Один отказ — это не приговор и не удар по личности. Это просто статистическая погрешность, несовпадение настроений в конкретный момент времени.

Я завел автомобиль, включил кондиционер. Калифорнийская жара никуда не делась. Ларри слушал меня внимательно, хотя на его лице все еще читался скептицизм.

— Допустим, — сказал он. — Но я же вижу себя в зеркале. Я недостаточно хорош для тех, кто выглядит на миллион долларов. У меня нет твоей уверенности, Кит. Я просто… обычный парень.

— И снова мимо, — я покачал головой. — Ты сам рушишь свою самооценку. Перестань заниматься этим ментальным самоуничтожением. Мужчины катастрофически переоценивают значение собственной внешности для женщин. Да, обложка важна, но харизма, юмор и внутренняя энергия бьют симметрию лица в девяти случаях из десяти. Посмотри вокруг: сколько красавиц вешаются на парней, которых трудно назвать Аполлонами? Почему? Потому что те спокойны, уверены и знают себе цену. Женщины чувствуют внутренний стержень. Если ты умеешь вызывать эмоции, легкое напряжение, если ты можешь заставить ее улыбнуться или почувствовать твою надежность, твои лопоухие уши или отсутствие бицепсов перестают иметь значение.

— Значит, мне нужно просто притвориться уверенным? — уточнил Ларри.

— Не притвориться, а стать. И лучший способ — это техника ложного отказа. Иди знакомиться с твердым намерением услышать «нет». Поставь себе задачу получить пять отказов за день. Когда «нет» перестает тебя пугать, ты становишься расслабленным. В голосе появляется спокойствие, в поведении — легкая дерзость. И именно эта свобода от результата притягивает их сильнее всего. Парадокс: тот, кто не боится проиграть, чаще всего выигрывает.

— А если я просто боюсь? — Ларри поправил очки, которые снова съехали.

— Действуй по первому импульсу, — отрезал я. — Увидел — подошел. Самый сильный враг — это промедление. Как только ты начинаешь размышлять, стоит ли подходить, тревога разрастается. Твой мозг — отличный адвокат, он найдет тысячу причин, чтобы защитить тебя от мнимого дискомфорта. Первая мысль — самая чистая и выполнимая. Чем дольше ты стоишь и смотришь, тем выше становится стена между вами. Привыкай ломать этот барьер сразу.

— Кит, это звучит как целая наука, — Ларри тяжело вздохнул. — Но я не уверен, что смогу просто так подойти к кому-то прямо сейчас.

— Сможешь. И начнем мы с главного правила, которое ты должен вбить себе в череп. Запомни: красивым женщинам ни в коем случае не стоит делать комплименты. Никогда. Они слышат их по десять раз на дню от каждого встречного. Как только ты рассыпаешься в похвалах ее глазам или платью, ты мгновенно становишься в один ряд с десятками других угождающих мужчин. Ты становишься предсказуемым, скучным и дешевым. Ты сразу отдаешь ей власть над собой. С шикарными женщинами нужно вести себя так, будто их красота — это нечто само собой разумеющееся, почти фоновый шум. Будь вежлив, но слегка отстранен. Будь интересен сам по себе, а не как ее фанат.

Я вырулил от кампуса и вернулся обратно к главному корпусу. Как раз заканчивался длинный перерыв, студенты потянулись обратно на занятия.

— Смотри, — я кивнул в сторону аллеи, откуда шел народ.

В нашу сторону, взявшись под руку и цокая каблуками по асфальту, шли две девушки. Это были те самые шикарные блондинки, о которых мечтает каждый студент в этом универе. Ноги от ушей, обалденные фигуры, подчеркнутые узкими юбками и облегающими блузками. Одна была натуральной голубоглазой блондинкой с мягкими чертами лица и золотистыми локонами, другая — явно крашеная, почти платиновая, с вызывающе яркой шевелюрой и дерзким взглядом. Они о чем-то весело переговаривались, заливаясь жизнерадостным смехом, который, казалось, заполнял всё пространство вокруг. Они не просто шли — они несли себя миру, зная, какой эффект производят на окружающих.

Ларри буквально вжался в сиденье. Он даже в мыслях не мог представить, что таких девчонок можно снять. А я представлял. И в своей “прошлой жизни” не раз это делал.

— Вот именно о них я и говорил. Идеальный пример для нашего практического урока. Хватит теории, Ларри. Сейчас мы проведем наглядный мастер класс.

— Не надо, Кит! Вон та, голубоглазая, Рейчел - это подружка Билла

— Квотербека?

— Ага.

— Ну так тем лучше! Еще и отомстим этому дебилу. Просто подыграй мне. Соглашайся и кивай.

Я нажал на кнопку, и стекло водительской двери плавно ушло вниз, открывая доступ к полуденным зноем. Выйдя из машины, я не стал глушить мотор; восьмицилиндровый двигатель продолжал издавать свой уверенный, низкий рокот, от которого слегка вибрировал асфальт под подошвами моих туфель. Я небрежно наклонился внутрь салона, опершись локтем о край двери, и продолжил болтать с Ларри, который все еще выглядел так, будто его насильно усадили в кабину реактивного самолета перед самым взлетом.

Стук каблуков по тротуару становился отчетливее, приобретая ту особую ритмичность, которая характерна для уверенных в себе женщин. Девушки были совсем рядом, я чувствовал шлейф их духов. Выпрямившись, я извлек из салона новенькую пластинку с записью «Бесаме Мучо» в глянцевой обложке. Мельком взглянув на свои часы, я повысил голос, обращаясь к Ларри так, чтобы меня гарантированно услышали прохожие:

— Ну, нам пора уже ехать. Конкурс красоты на Манхэттен Бич начнется через два часа, а нам еще в пробках на Сансете стоять, — я произнес это максимально буднично, словно поездки на подобные мероприятия были моей ежедневной рутиной.

— Кит, это ты?! — звонкий, наполненный неподдельным изумлением голос заставил меня обернуться.

Рейчел замерла в паре шагов от капота «Бьюика», ее глаза за округлились. Она быстро повернулась к своей спутнице, указывая на меня пальчиком с ярко-красным маникюром.

— Это Кит Миллер, он бэкап в команде Билла, — пояснила она подруге, хотя в ее голосе сквозило сомнение, действительно ли перед ней тот самый парень, которого она знала раньше.

— Да, это я, — я улыбнулся, глядя на них. Какие же все-таки красотки! — Вот, заехал за Ларри. Мы действительно торопимся на побережье, там сегодня одно мероприятие, меня позвали принять участие в организации.

Рейчел сделала шаг ближе, продолжая разглядывать меня с таким видом, будто я был экспонатом в музее естественной истории, который внезапно ожил и заговорил.

— Ну ты сильно изменился, Кит. Просто невероятно, — выдохнула она.

Я воспользовался паузой, чтобы внимательно изучить ее. Рейчел была из тех девушек, чья фигура напоминала песочные часы — классический силуэт пятидесятых, подчеркнутый узкой талией и широкими бедрами, которые сейчас облегала юбка-карандаш из плотной ткани. Ее блузка с короткими рукавами-фонариками была застегнута на все пуговицы, но это лишь сильнее акцентировало внимание на высокой груди. В ее облике чувствовалась та правильная калифорнийская ухоженность, которая требовала немалых усилий, но подавалась как нечто естественное.

— Да, — ответил я, крутя пластинку в руках. — Занялся издательским бизнесом, дела пошли в гору быстрее, чем я ожидал. Ловить мяч на поле — это, конечно, весело, но делать бабки — гораздо интереснее.

Я перевел взгляд на вторую девушку, ту самую крашеную блондинку с дерзким лицом.

— Представишь нас, Рейчел? — поинтересовался я девушки, передавая Ларри через открытое окно пластинки. — Ларри, поставь музыку, поедем под Консуэлу Веласкес. У нее такой пронзительный голос, у меня от этого исполнения мурашки по всему телу.

— Ее зовут Кристи, — ответила за подругу Рейчел. — Мы учимся на одном курсе.

Кристи, в отличие от Рейчел, не выглядела ошеломленной. Она стояла, скрестив руки на груди, изучая меня с нескрываемым вызовом. Ее платиново-белые волосы были уложены в жесткие локоны, которые не шелохнулись даже от легкого дуновения ветра. Там все явно мощно залито лаком.

— А что, в этой машине действительно есть проигрыватель пластинок? — Кристи кивнула на салон. — Как круто. Никогда не видела такого вживую.

— Да, новая модель

Я медленно оглядел ее сверху вниз, не скрывая своего интереса. Мой взгляд задержался на ее ключицах, затем переместился ниже, оценивая плотный трикотаж ее блузки, облегающий небольшую, но крепкую грудь, прошелся по линии бедер и остановился на стройных ногах в туфлях на высокой шпильке.

— Привет, Кристи, я Кит. Слушай, а не хочешь с нами на пляж? Там сегодня проводят конкурс королев серфинга, мы с Ларри входим в состав жюри, так что лучшие места у самой воды нам гарантированы.

Рейчел едва не выронила сумочку из рук.

— Да ладно… В жюри?

— А я хочу! — внезапно ответила Кристи, вызывающе вскинув подбородок.

— Кристи, ты с ума сошла? У нас же через пятнадцать минут семинар по праву, профессор Гринвуд нас убьет! — Рейчел испуганно схватила подругу за локоть.

— Да надоели мне эти семинары, — Кристи отмахнулась, продолжая внимательно изучать «Бьюик» и ритмично мигающие оранжевые огоньки в «мышиных норках» на крыле. — У папки взял покататься? — спросила она, насмешливо прищурившись.

— А ты острая на язычок, — я рассмеялся, чувствуя, как ситуация полностью переходит под мой контроль. — Люблю таких. На, гляди, если сомневаешься.

Я выудил из кармана пиджака регистрационное свидетельство и показал ей строку, где черным по белому было отпечатано имя владельца. Кристи бегло взглянула на документ и хмыкнула, оценив мою предусмотрительность.

— Но у нас даже нет купальников! Мы же не можем ехать на пляжный конкурс в городских платьях! — Рейчел продолжала сопротивляться, но я видел, как расширились ее зрачки. Она уже «плыла», очарованная блеском хрома, моим новым образом и открывающейся перспективой прогулять скучные занятия ради чего-то по-настоящему яркого.

— Это вообще не проблема, леди, — я широко распахнул пассажирскую дверь, приглашая их внутрь. — Я куплю вам любой купальник на выбор в самом дорогом пляжном магазине на Манхэттен Бич. Полотенца, крема, солнцезащитные очки — всё, что вам может понадобиться.

Кристи не раздумывая запрыгнула на заднее сиденье, Рейчел постояла на тротуаре еще секунду, оглядываясь на здание университета, словно прощаясь со своей академической добропорядочностью, и нырнула вслед за подругой.

Я обошел машину, сел за руль и мягко нажал на педаль газа. «Бьюик» плавно тронулся с места, оставляя позади пыльные дорожки кампуса и удивленные лица студентов. Краем глаза я видел Ларри; он сидел, вжавшись в спинку сиденья, его лицо стало пунцовым, а руки безвольно лежали на коленях. Он даже не шевелился, боясь, видимо, разрушить этот странный сон.

— Поставь пластинку, Ларри, не спи, — я слегка толкнул его в плечо.

Тот, вздрогнув, наконец справился с механизмом проигрывателя. Спустя мгновение по салону поплыла густая, тягучая мелодия «Бесаме Мучо». Голос Консуэлы Веласкес заполнил пространство, перекрывая шум встречного ветра. Я переключил передачу, чувствуя, как мощь двигателя передается на руль, и, не обращая внимания на девушек на заднем сиденье, обратился к своему другу.

— Слушай, Ларри, я тут подумал насчет первой полосы нашего журнала. Нам нужно будет заказать у Барни еще парочку таких световых решений для фотосессии, — я начал говорить с ним так, будто мы обсуждали обычные деловые вопросы, полностью игнорируя тот факт, что в машине сидят две самые завидные красотки факультета, которые только что бросили учебу ради поездки с нами.

Парень молча кивнул, все еще не в силах вымолвить ни слова, а я смотрел на дорогу, где в мареве горячего воздуха уже угадывались очертания пальм, ведущих к океану.

— Я мало что в этом понимаю — наконец, нарушил молчание Ларри.

— Послушай, я серьезно, — сказал я, выруливая на Сансет бульвар. Слава богу пробка рассосалась, трафик пошел сильно быстрее — Мне нужен человек, которому я могу доверять. Хочешь работать со мной?

— А что за журнал?

— Мужской, лайф-стайл. Крутая брендовая одежда, аксессуары, техника, досуг и путешествия.

Теперь я бросил короткий взгляд в зеркало заднего видео. Блондинки активно перешептывались. Ага, все идет как надо…

Ларри повернулся ко мне, его глаза за линзами очков стали размером с блюдца.

— Ты открываешь свой журнал? Свой собственный? — он выпал в еще больший осадок, чем при виде машины.

— Жизнь меняется быстро, если подтолкнуть ее в нужную сторону, — я прибавил газу, и мы плавно вылетели на основную дорогу, ведущую в сторону побережья. — Это будет не просто обычный журнал, это будет манифест новой жизни. И мне нужен толковый парень для ведения дел. Заместитель. Ну, так что?

Ларри несколько секунд молчал, глядя на проносящиеся мимо пальмы. Я буквально кожей чувствовал, как девушки на заднем сидении внимательно прислушиваются к диалогу.

Потом он вдруг рассмеялся — громко и немного истерично.

— Конечно, хочу! Черт, да я об этом только мечтать мог!

***

Манхэттен Бич представлял из себя ровно тот же самый пляж Плайя-дель-Рей, на котором мы с Ларри уже были. Длинный прибрежный бульвар с пальмами, магазинчики, золотистый песок с отдыхающими. Их был не сказать чтобы много - будний день. Волны были высокие - самое оно кататься на серфе.

Я припарковался возле самого шикарного пляжного магазина под названием Голден бич, помог девушкам выйти. И тут же, не вступая с ними в разговоры, выдал Ларри толстую пачку денег — Проводи девушек, как они выберут то, что им надо, расплатись. У меня тут небольшое дело, я быстро.

— И каков же лимит покупок? — тут же попыталась подколоть меня Кристи. О да, эта будет долго и упорно искать лимит. Во всем. А вот умная Рейчел промолчала. И даже дернула подругу за рукав.

— Его нет — коротко ответил я, наклонился к уху пунцового Ларри, тихо произнес:

— Они будут тебя пытать насчет меня. Делай загадочный вид, никакой конкретики.

— Я их боюсь, Кит!

— Я тоже. Но страх - мобилизует. Давай, не тушуйся. Купальники они тебе на себе не покажут — так что дефиле отменяется. Выбирать будут долго, успеешь успокоиться. Больше помалкивай, загадочный вид, никаких комплиментов.

Проводив троицу в магазин, я почти бегом направился в самый крупный бар “Большая Волна”. Именно он проводил конкурс красоты Королева Серфа.

***

Солнце стояло в зените, превращая песок в раскаленную сковороду, а соленый бриз лишь слегка разбавлял густой, липкий воздух, пропитанный запахом лосьона для загара и дешевого пива. Я быстро покрылся потом, снял пиджак, закатал рукава рубашки. И тут же остро пожалел, что у меня нет хороший бейсболки. Ну какая шляпа на пляже… Может успею купить?

Я быстро нашел бар «Большая Волна». Это было приземистое строение из потемневшего от соли дерева, чья крыша была густо покрыта сухими пальмовыми листьями, создавая подобие гавайской хижины. Прямо перед входом на песке уже вовсю кипела жизнь. Серферы, эти загорелые бастарды океана, сгрудились плотной толпой, создавая хаотичное движение шорт и выгоревших на солнце кудрявых шевелюр. Навскидку человек сто. Многие из них уже успели приложиться к бутылкам, и их смех становился всё громче и развязнее. Среди этого мужского царства мелькали стайки девчонок, чьи купальники явно бросали вызов общественной морали пятьдесят второго года.

Возле входа в бар соорудили самодельный деревянный постамент с грубо намалеванными цифрами «1», «2» и «3». Рядом стояли фанерные ящики с прорезями — явно урны для голосования. Атмосфера была наэлектризована ожиданием чего-то запретного. Я обошел бар, поизучал обстановку. Много припаркованных машин, байков, на противоположной стороне улицы застыл черно-белый «Форд» полицейского департамента. Внутри сидели двое патрульных в темных очках, чьи неподвижные силуэты напоминали стервятников, ждущих, когда добыча сделает неверный шаг. Ну понятно. Не факт, что еще конкурс состоится…

Я вошел под навес бара, где за стойкой, заваленной пустыми стаканами, обнаружил человека, который никак не вписывался в этот праздник юности. Это был коренастый мужчина лет пятидесяти с лицом, напоминающим пожеванный старый ботинок. Его красная лысина была густо покрыта каплями пота, а на предплечье красовалась поблекшая татуировка с якорем и надписью «Midway».

— Ты здесь главный по этому балагану? — спросил я, перекрывая гул голосов.

Он поднял на меня тяжелый, невыспавшийся взгляд и вытер руки о грязный передник.

— Допустим.

— Я Кит Миллер.

— Я Большой Хэнк, владелец этого бара и организатор конкурса. Если ты из газеты, то проваливай, нам лишнее внимание ни к чему. Уже пожалел, что эти стервятники узнали.

— Я не из газеты, Хэнк, — я достал из внутреннего кармана пиджака пачку купюр и демонстративно пролистал их краем большого пальца так, чтобы он услышал сочный шелест новой бумаги. — Я твой новый спонсор. Владелец мужского журнала «Ловелас», который скоро станет главной темой для разговоров в этом штате. Это деньги на приз победительницам. Считай это моим вступительным взносом.

Хэнк посмотрел на деньги, но, к моему удивлению, не протянул руку сразу. Его лицо исказилось в гримасе, которую можно было принять за попытку улыбнуться.

— Деньги — это хорошо, парень. Но сейчас мне больше пригодились бы связи в мэрии - отвадить тех двоих в форме с той стороны улицы. Видишь их? Полицейские грозятся прикрыть лавочку в любой момент. Собственно, поэтому мы и проводим всё это в будний день, а не в выходные. Может патрулю будет лень возиться с бумагами в жару? Что думаешь?

— А кто запрещает проводить конкурсы красоты в будни? Да и в выходные?

— Законы Калифорнии.

Хэнк тяжело вздохнул и кивнул на толпу девчонок снаружи.

— По законам о непристойности бикини здесь под запретом. А эти дуры только в них и приперлись. Копы уже подходили, предупреждали. Они собираются измерять рулеткой расстояние от пупка до края плавок. Если там меньше пяти дюймов или если задница прикрыта не полностью — арест. Девок сажают в кутузку, нас закрывают и выписывают штраф. А у меня тут ставки, пиво киснет, и народ требует зрелищ. Половина уже перепилась.

Я чуть не засмеялся. Да этот Хэнк и напоил всех, пытается успеть сделать выручку до начала скандала. Я посмотрел на патрульную машину. Ситуация была классической для этого времени: закон был на стороне полиции, но человеческие слабости еще никто не отменял.

— Какая еда у тебя тут есть, Хэнк? — спросил я, поворачиваясь к нему спиной и оценивая кухню за стойкой. Там работало два негра.

— Да любая, — буркнул он. — У нас тут пляжная кооперация. Итальянская — пиццы, спагетти, соседний китаец воки делает, есть сэндвичи, что угодно. Если надо что-то особенное, я просто свистну парням из «Луиджи» или «Золотого Дракона», мы все тут дружим против системы. А тебе зачем? Решил перекусить перед арестом? Не передумал стать спонсором?

— Не передумал. Сделай две большие пиццы пепперони и упаковку ледяной колы, — распорядился я, выкладывая на стойку еще пару банкнот. — Уже время обеда, попробуем провести небольшую дипломатическую миссию. Деньги патрульные вряд ли возьмут — слишком много свидетелей вокруг, побоятся подставы. Но горячая еда и холодная газировка в такой полдень... Это не коррупция, это простая человеческая вежливость.

Хэнк недоверчиво хмыкнул, но скрылся на кухне. Через пятнадцать минут передо мной стояли две дымящиеся коробки, от которых исходил божественный аромат пряной колбасы и расплавленного сыра. Забрав пакет с бутылками колы, которые были настолько холодными, что на стекле мгновенно выступил иней, я направился через дорогу.

Патрульные заметили мое приближение еще когда я сошел с деревянного настила на асфальт. Тот, что сидел за рулем — крепкий офицер с рыжеватыми усами, — приоткрыл дверь и вышел наружу. На лице у него были капли пота, выглядел он не очень. Как и второй коп - высокий, с лошадиным лицом и шрамом на правой щеке. Кондеев в тачке копов не было от слова совсем.

— Чем могу помочь, сэр?

Полицейский оценил мой костюм, часы, был вежлив.

— Я просто подумал, что в такой зной сидеть в металлической коробке — это сущее наказание. А запах из «Большой Волны» наверняка сводит вас с ума уже целый час.

Я подошел вплотную и поставил коробки с пиццей на капот их «Форда». Щелкнул крышкой бутылки и протянул одну патрульному на пассажирском сидении. Тот на автомате ее взял.

— Это от заведения и от журнала «Ловелас». Мы тут затеяли небольшую съемку для первого номера. Пепперони из печи и кола из холодильника. Совершенно безвозмездно, просто в знак уважения к вашей нелегкой службе. Спасибо, что защищаете нас.

Ага, дубинками… Вон, у обоих висят на поясе.

Патрульные переглянулись.

— Мы не можем принимать подарки от гражданских лиц во время проведения массовых мероприятий, — сказал усатый, но в его голосе уже не было прежней стали.

— О каких подарках вы говорите, офицер? Это просто еда, которая остынет через пять минут. Я не прошу вас нарушать закон. Напротив, я хочу, чтобы всё прошло максимально гладко. У нас тут спортивные соревнования — каждая претендентка должна проехать на доске, показать мастерство владения волной. Потом голосование и награждение. Всё займет не больше пары часов. Нам бы очень не хотелось, чтобы кто-то из горячих серферских голов начал проявлять недовольство из-за излишнего рвения закона в вопросах длины купальников. Согласитесь, арестовать десяток полуголых девиц на глазах у толпы пьяных парней — это верный способ устроить бунт на ровном месте. А он и так у вас идет в Уоттс, правда?

Это был удар не в бровь, а в глаз. Властям все никак не удавалось подавить беспорядки в гетто.

Я выдержал паузу, глядя на то, как усатый офицер оценивает ситуацию. Он явно взвешивал на весах перспективу спокойного обеда с пепперони и перспективу драки с сотней разъяренных молодых людей под палящим солнцем.

— Журнал «Ловелас», говорите? — он взял бутылку и приложил ее к вспотевшему лбу. — Хорошо. Мы пока перекусим. У вас есть два часа! Но предупреждаю сразу: если от окружающих посыплются жалобы или если мое начальство проедет мимо и увидит что-то, что нельзя будет развидеть, — мы будем обязаны вмешаться. И тогда никакая пицца тебя не спасет.

— Я вас услышал, офицер. Всё будет в рамках приличий... ну, насколько это вообще возможно на пляже.

Он коротко кивнул и потянулся за первой коробкой. Я развернулся и пошел обратно к бару, чувствуя на своей спине их взгляды. Первый барьер был пройден, и теперь у меня было время, чтобы подготовить выход моих «королев Серфа».

Хэнк стоял на пороге бара, скрестив руки на груди и наблюдая за тем, как патрульные с аппетитом уплетают итальянскую кухню прямо в машине. Когда я подошел, он покачал головой.

— Ну и наглец же ты, Миллер. Подкупить патруль двумя лепешками с сыром — это надо было додуматься.

— Это не подкуп, Хэнк. Это управление рисками. А теперь давай распорядись, чтобы на постамент вынесли рупоры. И пришли мне пару крепких парней, чтобы расчистить площадку перед урнами. Шоу должно начаться, пока копы еще не доели второй кусок.

Я оглянулся на пляж. Ларри уже вел наших блондинок в сторону бара. Рейчел и Кристи шли в новых ярких купальниках, которые они, судя по всему, выбрали под негласным лозунгом «минимум ткани — максимум внимания». Рейчел прикрывалась легким парео, а Кристи шла с абсолютно прямой спиной, открыто демонстрируя свою офигительную фигуру и не обращая внимания на свист и выкрики со стороны серферов. Более того, из под лифчика купальника у нее торчали соски! Она выглядела как хищник, вышедший на охоту, и я понял, что мой выбор был абсолютно верным.

— Двести тридцать долларов, Кит!

Ларри был в ауте, потными руками тайком пересчитывал деньги в пачке:

— Осталось триста семьдесят!

— Отдай их вон тому лысому организатору, скажи, что это в фонд премий. И готовься все фотографировать. Мне нужные все снимки, что получится тут сделать!

Толпа заволновалась, почуяв смену декораций. Парни в шортах начали теснить друг друга, пытаясь занять места поближе к постаменту. Хэнк прокричал что-то своим помощникам, и из динамиков, установленных под навесом, хрипло заиграла бодрая гавайская мелодия. Шоу началось!

Солнце в тот день на Манхэттен Бич не просто светило — оно плавило асфальт и заставляло океан искриться так, будто в воду высыпали грузовик бриллиантов. У бара «Большая Волна» уже яблоку негде было упасть. Старая деревянная терраса гудела, а песок вокруг был усеян телами, досками для серфа и яркими полотенцами.

Хэнк взобрался на импровизированный подиум из пустых ящиков, вытер пот с шеи, сияя как начищенный медный тазик. Взял рупор и заорал в него:

— Народ! Слушайте сюда! — заорал он, размахивая пачкой бумаг. — Сегодня мы выбираем не просто королеву пляжа, мы выбираем лицо «Большой Волны» 52 года! Смотрите на эти листки — это ваши бюллетени! Вы сами решите, кто достоин короны. И призы у нас сегодня — не просто бесплатный бургер или кола! На кону настоящие деньги, детки! Триста баксов за первое место! Триста! Это же поддержанный «Студебеккер» в рассрочку! За второе — двести, за третье — сотню.

Толпа взревела так, что чайки в испуге рванули в сторону горизонта. Хэнк начал раздавать девушкам карточки с номерами, которые следовало прикрепить к купальникам. У меня сложилось сткойкое ощущение, что они не переживут встречу с океаном. Но он был в своей стихии, хлопал парней по плечам, подмигивал девчонкам и совершенно не думал, чем все закончится. Мне казалось, что он и сам подбухнул на радостях.

— А теперь, — Хэнк выдержал паузу, — я хочу представить человека, без которого этот праздник жизни бы не состоялся. Наш главный спонсор, человек, который знает толк в стиле и волнах… Кит Миллер из журнала… Какого?

Бармен впал в ступор. Он явно забыл название.

— Ловелас! — я выскочил на “подиум”, чуть не упал с ящиков, но удержался — Народ! Сегодня мы с вами должны выбрать не просто красивых девчонок! А тех единственных, что заставят наше сердце замереть! Помните об этому, когда будете голосовать.

Тут я бросил быстрый взгляд сначала на Рейчел, потом на Кристи. И обе задышали! Подействовало…

Толпа отозвалась дружным, почти первобытным воплем. Я увидел, как из патрульной машины вылезли полицейские.... и остались стоять у капота.

Я взял стопку бюллетеней у Хэнка и пошел сквозь толпу, раздавая их направо и налево. Парни тянули руки, девчонки хихикали. Кто-то спросил, буду ли я и дальше шляться в рубашке брюках.

— Плавки взял, не беспокойтесь! — закончив раздавать бюллетени, я сходил, переоделся в туалет “Большой Волны”.

— Номер один, волна тебя ждет! — когда я вышел, Хэнк уже запустил конкурс. В океан побежала первая девушка с серфом. Причем в бикини! Толпа повалила следом, бар опустел.

Вернувшись под навес нашего столика, я увидел Рейчел. Она выглядела так, будто попала в эпицентр торнадо. Ее пальцы судорожно сжимали край парео, а глаза метались по сторонам.

— Что случилось?

— Я не должна быть здесь!

— Эй, тише, — я коснулся ее плеча. — Это просто Калифорния. Никто тебя не съест.

— Кит, тут столько людей... — прошептала она. — И эти полицейские... Они смотрят.

— Пусть, — усмехнулся я. — За просмотр денег не берут.

Кристи, в отличие от подруги, расцвела. Она уже успела накрасить губы вызывающе-алой помадой, которая на солнце казалась почти светящейся, внимательно осмотрела кубики моего пресса. Девушка. выпрямила спину, подставив лицо лучам, выпятив грудь, и явно наслаждалась каждым брошенным в ее сторону взглядами.

— Может, девчонок тоже заявить? — Ларри кивнул на Кристи. — С такими данными грех сидеть в тени.

— Я? — Кристи рассмеялась, вызывающе глядя на меня. — А почему бы и нет? Кит, принесешь мне номер?

Нормально так все завертелось…

— Ты стоять то на доске умеешь?

— Научусь!

Я сходил к Хэнку и вернулся с двумя карточками. Одну я протянул Кристи, вторую — Рейчел.

— Это так, на всякий случай, — подмигнул я.

— Нет, нет, я не умею!

— Не умеешь, научим — схохмил я — Не хочешь — заставим

Кристи засмеялась грудным смехом, Рейчел закрыла лицо:

— Пожалуйста, не надо заставлять…

Пока я крепил номер появился Хэнк с подносом. На нем стояли пузатые бокалы с трубочками:

— За счет заведения для почетных гостей! — объявил он. — «Голубые Гавайи» для дам и «Зомби» для джентльменов.

Кристи тут же перехватила высокий бокал с синей жидкостью и зонтиком, попробовала.

— Мммм.. Вкусно то как! Кит, ты волшебник… Сейчас бы торчали на лекциях.

Рейчел даже не притронулась к напитку:

— Кит, мы тебе что-то должны за купальники?

— Попробовать прокатиться на серфе — засмеялся я

Ларри пригубил бокал, встал:

— Пойду пофотографирую соревнования!

Стесняется девушек в купальниках, да и они его тоже.

— Давай. Слушай, Рейчел, — я прищурился, отпивая свой крепкий коктейль. Да… рома сюда Хэнк явно не пожалел — А как поживает университетский квотербек?

Девушка замешкалась, взяла бокал, отпила коктейль. Явно хотела взять паузу, а вместо этого закашлялась.

— Крепкий!

Кристи же спокойно сделала большой глоток и фыркнула, ее смех был резким и пьянящим. — Ой, не смеши меня, обычный Гавайи! А твой Билл, жадный как Скрудж. А с тех пор, как ему сломали челюсть и пошли эти бесконечные счета от дантистов и хирургов, он вообще каждый цент экономит. Скоро будет требовать, чтобы ты платила за свой попкорн в кино!

Ларри, который не успел уйти и протирал салфеткой объектив камеры, ляпнул: — Так это Кит ему челюсть и сломал.

Наступила тишина. Даже шум прибоя, казалось, стал тише. Рейчел замерла с бокалом у самых губ, глядя на меня расширенными от ужаса глазами.

— Так это был ты?!? — выдохнула она.

Кристи лишь мне просто отсалютовала бокалом. Судя по ее заинтересованному взгляду она бы дала мне прямо сейчас.

— Обычное дело, — тут же вставил Ларри, заметив мой недовольный взгляд. — Парни зацепились на треннировке, немного подрались. Тренер все разрулил, никто не в обиде. Спорт, понимаете?

— За мир во всем мире! — произнес я тост, потом еще один.

Напряжение начало спадать, подтаивая под жарким солнцем и алкоголем. На воде начались первые заезды, девушки старались изо всех сил, но каких-либо достойных пируэтов на волне изобразить не могли. Лучшая продержалась секнуд двадцать с небольшим, сделала пару боттом-тернов. Ларри, повесив камеру на шею, зашел по колено в океан, чтобы поймать лучший кадр, щелкал затвором, как заведенный.

— Седьмая лучше всех! — крикнул он.

На волну выскочила блондинка под номером восемь. Ее желтый купальник был на грани фола, но держалась она уверенно - проехала метров сорок, изящно балансируя, пока пена не накрыла ее доску. Следом шел номер девять — эта девчонка явно знала, что делает, она даже попыталась сделать двойной разворот, вызвав шквал аплодисментов.

Я поднял новый тост. Потом еще один. Когда количество участниц перевалило за десяток, я снова поднялся.

— Пора, — сказал я, глядя на Рейчел и Кристи.

— О чем ты? — Рейчел испуганно вцепилась в стул. — Я никогда в жизни не стояла на доске!

— Да я тоже, если честно, — добавила Кристи, хотя в ее глазах уже плясали чертики.

— У нас сделка! — напомнил я

— Я согласна! — первая решилась Кристи

— Посмотрите на них! — я указал на берег, где очередная девчонка с визгом свалилась с доски в десяти метрах от берега. — Тут половина участниц еле-еле на ногах держится. Главное — как ты выглядишь, когда падаешь. Ну и купальник не потерять

Девчонки переглянулись. «Голубые Гавайи» сделали свое дело: страх в глазах Рейчел сменился легким туманом азарта, а Кристи уже поправляла лиф, вставая.

— Давайте! Что вы теряете? — настаивал я. — Весь пляж смотрит на участниц. Если упадете — я вытащу.

Я протянул им руки, и после секундного колебания обе девушки поднялись. Алкоголь, закатное калифорнийское солнце, веселые крики серерферов — гремучая смесь, толкающая на самые безумные приключения.

Я сходил к Хэнку, взял у него две доски. Рядом с баром был небольшой пункт проката, поэтому был даже выбор. Разумеется, я вытащил из кучи самые легкие доски. После чего перетащил их на берег, показал девушкам, как привязывать страховку к ноге.

Океан был теплым, как парное молоко, и тягучим от растворенного в нем азарта. Я чувствовал себя хозяином этой стихии, дирижером, который заставляет волны играть нужную мелодию, а женщин — танцевать под мою дудку. Кристи и Рейчел барахтались в пене, их смех смешивался с грохотом прибоя. Коктейли Хэнка определенно начали действовать: движения девушек стали плавными, а зрачки расширенными.

— Так, русалки, слушайте сюда! — крикнул я, перекрывая шум воды. — Сначала учимся держать баланс на коленях. Если сразу встанете — переломаете себе всё, что мне так уже стало дорого.

Я подтянул к себе тяжелую доску из бальсы. Кристи первая ухватилась за край, ее пальцы с ярко-красным лаком впились в дерево.

— Давай, Кристи, запрыгивай, — скомандовал я.

Она попыталась вскарабкаться, но доска вильнула. Я тут же оказался рядом. Мои ладони легли на ее бедра, плавно соскользнув ниже. Я ощутил упругую, мокрую кожу ее попы, едва прикрытую лоскутком ткани. Под предлогом того, что помогаю ей занять центр доски, я прижал ее к себе. Кристи не только не отстранилась, она выгнула спину, подставляясь под мои руки.

— Ой, Кит, она такая скользкая! — взвизгнула она, оборачиваясь. Ее лицо было в паре сантиметров от моего, дыхание было прерывистом, сквозь купальник торчали соски груди. Эту можно брать уже прямо сейчас.

— Я тебя держу, детка. Не сорвешься.

Рейчел наблюдала за нами, закусив губу. Она выглядела напуганной, но в то же время завороженной. Когда пришла ее очередь, я действовал тоньше. Подсаживая ее, я обхватил ее за талию, и «случайно» мои ладони скользнули вверх, сминая ткань лифа. Она охнула, но не оттолкнула меня. Просто замерла на мгновение, глядя мне в глаза, и в этом взгляде было больше желания, чем она сама была готова признать.

Ларри в это время носился по мелководью. Его камера щелкала без остановки.

— Шикарно! Кристи, еще раз улыбнись! Рейчел, прогнись сильнее! — командовал он, заходя почти по пояс в воду.

В коротком перерыве, когда девчонки пытались самостоятельно отплыть чуть дальше, я подошел к Ларри. Вода стекала с моего торса, я чувствовал себя чертовым богом этого пляжа.

— Слышь, фотограф, — шепнул я ему на ухо. — Расклад такой: твоя Кристи, моя Рейчел. Понял? Потом можем и поменяться.

Ларри на секунду замер, переводя взгляд с одной девицы на другую. В его глазах мелькнуло сомнение.

— Не знаю, Кит... Кристи такая... напористая. А Рейчел вообще как из монастыря сбежала.

— Насчет Рейчел не уверен, уж очень пугливая, — признал я, глядя, как она пытается укротить доску. — Но Кристи 100% даст. Она уже горит. Только давай без ревности, ладно? Если Рейчел в последний момент сорвется, то я после тебя Кристи оприходую. Она не обидится, поверь.

— А где? — Ларри недоуменно оглядел людный пляж.

— В океане, конечно, — я усмехнулся. — Заходишь подальше, сейчас стемнеет, нас отсюда и не видно будет. Девушка обвивает тебя ногами, берешь ее за попу — ну и дальше сам понимаешь, как всё работает. Вода скроет всё лишнее.

Ларри сглотнул, и я понял — он на крючке.

Праздник набирал обороты. Очередные кандидатки на звание Королевы падали в воду, вызывая крики толпы. Мы вернулись к «тренировкам». Кристи уже вошла во вкус. Под водой ее рука вдруг коснулась моего колена, поползла выше и уверенно накрыла мой вставший член. Я не остался в долгу. Моя ладонь тоже скользнула ей в плавки, пальцы нашли то, что искали. Там было жарко, несмотря на прохладную воду океана. Кристи закинула голову назад, громко рассмеялась и вдруг... вскрикнула.

Волна накрыла ее с головой. Когда она вынырнула, по ее лицу потекли черные ручьи — тушь не выдержала калифорнийского драйва.

— Черт! Я как панда! — крикнула она, смеясь. — Кит, я в туалет, поправлю макияж!

Она рванула к бару, виляя бедрами так, что половина парней на берегу забыли, как дышать. Я остался наедине с Рейчел. Она сидела на доске, свесив ноги в воду, и смотрела на заходящее солнце.

— Ты молодец, — сказал я, подплывая ближе. — У тебя получается лучше, чем у многих.

Она обернулась. Ее лицо было чистым, капли воды блестели на ресницах. Девушка предусмотрительно не красилась и никакая волна ей не была помехой. Вдруг, без предупреждения, она подалась вперед. Ее губы коснулись моих — сначала робко, а потом с какой-то отчаянной страстью. Я ответил, притягивая ее к себе, чувствуя вкус соли и той самой чистоты, которую так хотел испортить.

— Эй, номер двенадцать! Твой заезд! — заорал с берега Хэнк.

Она отстранилась, раскрасневшаяся, с безумным блеском в глазах.

— Кит, я не смогу...

— Слушай меня, — я взял ее лицо в ладони. — Даже если упадешь — плевать. Тут все падают. Главное — попробуй. Лучше жалеть, что не получилось, чем о расстраиваться, что не рискнула.

Я помог ей развернуться носом к берегу. Пошла хорошая, ровная волна. Я толкнул доску, придавая ускорение, поплыл следом.

— Давай! — крикнул я.

Рейчел лежала на животе, вцепившись в борта, и визжала так, что, казалось, перекрывала шум океана. Доска набрала скорость, оседлав пенный гребень.

— Вставай! — заорал я во все горло. — На ноги! Не на колени, на ноги!

И тут произошло чудо. Я видел это как в замедленной съемке. Она уперлась ладонями, резко выкинула ноги вперед и... встала. Хрупкая фигурка в бикини на фоне золотого заката. Она летела по волнам, крича от дикого, первобытного восторга. Она даже смогла перенести вес, заставляя тяжелую доску чуть довернуть. Только у самого берега, когда волна начала рассыпаться, она кувыркнулась в воду.

Берег взорвался. Вопли, свист, аплодисменты. Даже копы у машины начали хлопать.

Тут же подплыла Кристи, уже с «новым» лицом.

— Я видела! Это было круто! Я тоже хочу!

Я запустил и ее. Кристи визжала еще громче, но на ногах не удержалась — кувыркнулась почти сразу, вынырнув с хохотом и потерянным лифом, который тут же нацепила обратно. Зато я успел рассмотреть ее грудь. Точно, крепкая двойка с большими, темными сосками. Которые продолжали торчать так, словно пытаясь мне о себе напомнить.

Рейчел приплыла ко мне, сияющая. Она бросилась мне на шею, уже не стесняясь ни Ларри, ни толпы.

— Кит! Это самое лучшее приключение в моей жизни! Самое-самое! Спасибо тебе!

Как говорится, спасибо в карман не положишь. Я четко представлял глядя на ее пухлые губы, как она может меня отблагодарить.

Солнце практически село, вечеринка превратилась в безумный калейдоскоп. Хэнк, обливаясь потом, вытащил на песок огромные колонки, из которых ударил ритм-энд-блюз. Толпа сгущалась, превращаясь в единый потный, танцующий организм.

Я понял — момент настал. Схватил Рейчел за руку и потащил к ящикам, которые были нашей сценой. Она пыталась сопротивляться, смущенно смеялась, но я был неумолим.

— Я не могу! Это нечестно

— Можешь! Я главный спонсор и решаю, что честно, а что нет…

Кристи тем временем, уже совсем пьяная от новых коктейлей, что нам притащил Хэнк, вешалась на Ларри и что-то шептала ему на ухо. Лицо парня горело от смущение.

— Народ! — гаркнул я, вскакивая на ящики и затягивая ее за собой Рейчел. — Наступили время голосования! Выбираем Королеву Серфа

Народ завопил от радости, начал выстраиваться в очередь к урне. А я же не торопился спуститься с “подиума”, приобнял Рейчел за талию, да так, чтобы было видно ее номер.

Девушка стояла, раскрасневшаяся, в мокром купальники, со сбившимися волосами — и она была чертовски красива.

— Время пришло! Голосуйте! — Хэнк подхватил мой призыв.

Очередь бодро пошла, молодежь бросала бюллетени, тут же подхватывали новые коктейли с барной стойки. Сегодня Хэнк сделать тройную выручку.

Солнце полностью рухнуло в океан, окрасив мир в кроваво-фиолетовые тона. Зажглись факелы у бара, кто-то развел костер прямо на песке из топляка. Алкоголь лился рекой — в ход пошло дешевое пиво и виски из фляжек. Стало темно, только круги света от факелов выхватывали танцующие фигуры.

Рейчел и Кристи, обнявшись, танцевали в самом центре круга. Они кричали что-то друг другу в уши, запрокидывали головы к звездам и смеялись так, будто завтра никогда не наступит. Кристи махала бокалом, Рейчел просто кружилась, забыв о своей скромности.

— Это лучший день! — донеслось до меня сквозь грохот музыки. — Самый лучший день в жизни!

Я стоял в тени навеса, прихлебывая из бутылки и глядя на них. План работал идеально. Ночь только начиналась, и океан ждал своих героев.

***

Я даже не удивился, когда Хэнк подсчитал бюллетени и победила Рейчел. Она получила сто семь голосов, номер два, стройная индианка по имени Дорис, которая сделала сразу два поворота - оказалась на втором месте с девяносто шестью бюллетенями. Третья место заняла Ева - совсем не молодая дама, правда подтянутая, сильно загорелая, явно опытная серфингистка. Она получила сорок семь голосов. Народ мужского пола явно среагировал на красоту и грацию Рейчел, а не на ее способности, которые отсутствовали.

Ларри отвязался от Кристи, которая закричала “ура”, сделал несколько фоток. Хэнк вручил девушкам конверты и даже по букету цветов. Кто-то пытался протестовать и свистеть явной несправедливости, но владелец бара просто прибавил звук колонок и врубили заводную песни. Толпа бросилась опять в пляс.

— Кит, мне не кажется все это честным — пролепетала Рейчел спускаясь с “подиума” и хватаясь за мою руку — ее явно повело

— Все по правилам было — отмахнулся я, прихватывая девушку за талию

Кристи тоже зацепились за Ларри, который единственный среди нас был более-менее трезв.

Чтобы не выхватить у агрессивных серферов, расстроенных проигрышем своих претенденток, я предложил откочевать в сторону от бара. Мы подхватили бокалы с “Зомби”, куда я тайком попросил Хэнка налить вместо рома абсента, ушли левее по пляжу. Тут уже никого не было, лишь прибой. Девушек изрядно качало, они постоянно смеялись, шепча на ухо друг друга какие-то непристойности. Хотел бы я слышать какие!

На небольшой дюне, Ларри разжег костер из плавника, сделал нам из песка “лежаки” с подголовниками. В небе появились звезды, ярко светила Луна. Какое же счастье быть молодым, здоровым, видеть Млечный Путь! Пройдет лет десять и его перестанет быть видно в городской черте - слишком велико станет искусственное освещение.

— А теперь купаться! — крикнул Кристи, размахивая снятым лифом. Голые груди так и прыгали из стороны в сторону — Голыми!

Девушка засмеялась и стягивая с себя нижнюю часть купальника, бросилась в океану. Я кивнул Ларри и тот не мешкая, устремился следом.

— И что ты будешь делать со мной? — пьяно спросила Рейчел, тоже стягивая с себя лиф. Делала она это медленно, покачиваясь и протянув одну ногу вперед и коснувшись ее моего паха. Там уже само собой все стояло и просилось наружу. К крупному бюсту в форме груши и небольшим алым соскам.

— Ты неправильно ставишь вопрос — засмеялся я, прихватывая девушку за попку и подвигая ближе к себе — Что ты со мной планируешь делать?

Я поцеловал пупок Рейчел, мои пальцы мигом залезли по ткань плавок купальника, нащупали заветную точку. Я раздвинул половые губы девушки, погладил клитор. Как же она отреагировала! Застонала, чуть ли не сама насадилась на мои пальцы:

— Еще!

Со стороны берега уже слышались громкие стоны Кристи и нас это еще больше завело. Я уже глубоко засунул пальцы, начал их там двигать. По ним буквально текло!

— Продолжай, пожалуйста, не останавливайся!

Ага, сейчас… Я тоже не железный. Быстро сбросил плавки, сдвинул ткань купальника Рейчел в сторону, посадил ее рывком сверху на свой член. Тут она издала чуть ли не крик наслаждения. Начала двигаться и очень даже активно. Сам рассказывал Фредди-музыканту насчет позы “наездницы”, ее опасности и вот, получите, распишитесь - подружка квотербека меня оседлала и скачет. Плюсом этой позы были потрясающие груди Рейчел перед моим лицом. Я мог делать с ними что хотел - зарыться в них, целовать…

Наконец, девушка содрогнулась в оргазме, выгнулась дугой, издала финальный крик.

— Боже! У меня никогда не было такого секса!

Разумеется. Абсент начинал действовать, теперь ее точно накроет. Делай, что хочешь… А что собственно, я хотел? В голову пришли различные извращения, мой опыт подсказывал, что другого такого шанса больше не будет - я перевернул блондинку спиной к себе, заставил встать на колени, оперевшись руками на рукотворный холмик Ларри. Вошел в нее сзади и тут же шлепнул ладонью по шикарной попке. А потом еще раз. И еще раз.

О… Это Рейчел очень даже понравилось. Она начала мне подмахивать, на каждый шлепок отзывалась сильным стоном, почти криком. Я даже не подозревал в ней столько страсти… Впрочем, тихони они все такие. Только приоткроешь топку и оттуда такое летит, что диву даешься.

Во второй Рейчел, уже вместе со мной, кончила перед самым приходом Кристи и Ларри. И они даже предупредили о своем появлении:

— Эй, ребята, мы идем!

— Вы так и не искупались? — пьяно поинтересовалась голая Кристи. Он с изумлением смотрела на полуголую Рейчел, которая свернулась калачиком и уже спала на песке. Уработал я ее..

— Тебя ждали — я наклонил к себе счастливого Ларри, прошептал ему на ухо — Пофоткай Рейчел!

— А разве так можно??

— Я разрешаю. Кристи сейчас отвлеку.

— Света мало. Надо в костер плавника подкинуть. Вспышки то у меня с собой нет…

— Кристи, потрешь мне спинку? — поинтересовался я, вставая

— Серьезно?!

Я не отвечая, потопал к океану. Освежиться и правда надо было. Волнения не было, почти полный штиль. Интересно, тут водятся акулы? Вроде бы даже про белую рассказывали в газетах…

Кристи догнала меня возле самой воды:

— Как же ты трахал эту недотрогу! Весь пляж, небось, слышал. Ты ее шлепал?

— Ну и слух у тебя… Как Ларри? Хорош?

— Ты знаешь, что он оказался девственником?

— Откуда ты знаешь? — удивился я

— Он сам признался после секса.

— Ну что можно сказать… Круто лишиться девственности в океане. Да еще с такой роскошной девушкой — я прихватил Кристи за попку, сжал одну из ягодиц. А пятая точка у блондинки будет даже покруче, чем у Рейчел!

— Ты сексуальный гигант, Кит! — Кристи вильнула попенцией, обхватила меня руками. Он нее пахло ромом, морем и еще чем-то. Интересно, есть ли предел моих сил? Потяну я три раза за ночь?

— Ларри не будет ревновать?

— Мы договорились, что нет.

— Тогда я согласна! Делай со мной все, что хочешь…

Ну и я сделал. Секс в океане — это же прекрасно! Заодно и обмылся от пота.

***

— Тебя призывают в армию?! — Ларри выхватил конверт, резко вскрыл его…

Утром мы проснулись все в песке, с солью на губах и сильным похмельем. Все смущенно отводили взгляды, быстро собирались, отряхивались. Большая Волна был закрыт на замок, но кафешка рядом уже работал - получилось сходить в туалет, минимально привести себя в порядок. Я пообещал всех вернуть в целостности и сохранности в универ, к первой паре. Благо время позволяло.

Рейчел и Кристи оккупировали переднее сиденье Роадмастера, начали прихорашиваться, глядя в большое зеркало заднего видео и небольшое на солнечной шторке пассажирского сидения. А я забрал письма из бардачка, начал их разглядывать. И тут сзади тихо подошел Ларри, заметив официальный конверт, вытаращил глаза. Почти силой у меня его забрал, с ошалевшим взглядом:

— Приплыли, Кит, — негромко сказал он, вскрыв его и . — Твоя категория 2-S официально приказала долго жить. Теперь ты 1-A. «Годен без ограничений». Универ тебя сдал. Нет, какая же все-таки сука, этот Стэкпол! Мог бы потянуть время, не сообщать в призывной участок сразу об отчислении…

— Это повестка? — обалдел я

В я видел как машине Кристи сосредоточенно подводит брови, чуть высунув кончик языка, а Рейчел, вооружившись тяжелым золотистым футляром, выводила на губах идеальный алый контур. Глаза у обоих были припухлыми, но в целом даже не скажешь, что шесть часов назад они так отжигали, что порнофильмы отдыхают. Причесались, причипурились… И обратно целочки-припевочки.

Мой мозг напрочь отказывался обрабатывать информацию насчет призыва, поэтому я продолжал тупо разглядывать девчонок. А они видя мое внимание, устроили целый перфоманс. Говорили друг другу что-то на ушко, томно опускали взгляды в область моего паха…

— Нет, это не повестка — Ларри почесал в затылке — Система работает так. Деканат отправил насчет тебя форму 109 в твой призывной совет, как только чернила на приказе об отчислении просохли. Дядя Сэм не любит терять своих племянников из виду, особенно когда в Корее нужно свежее мясо. Они сняли с тебя бронь, поменяли твою категорию. Собственно, об этом письмо.

Ларри перевел взгляд на меня, потом на девушек в машине, которые как раз заливисто рассмеялись — Кристи капнула тушью на колено и теперь забавно пыталась её стереть.

— Ну и что дальше?

— Будет новое письмо. По последнему зарегистрированному адресу в картотеке Selective Service. То есть опять в кампус. Если, конечно, ты не явишься в призывной участок и не поменяешь там свой адрес добровольно.

— Дураков нет — коротко ответил я — Не собираюсь удобрять собой рисовые поля Кореи

— И это правильно — покивал Ларри.

— И о чем будет следующее письмо?

— Медицинская комиссия — пожал плечами парень — Глянут тебя военные врачи…

—... и сразу загребут в армию?

— Да нет, система медленно работает.

Я увидел, как Рейчел в машине достала из сумочки флакон духов и брызнула на запястья. Тонкий аромат жасмина на мгновение перебил запах моря.

— Сколько у меня времени? — я тяжело вздохнул. Все планы идут к черту.

— После медосмотра у тебя будет от двух недель до месяца. Максимум два. Зависит от того, какие квоты на штат пришлет Вашингтон и как их выполнили в прошлом месяце.

— А если податься в бега?

— Ну так себе идея. Тебя признают уклонистом, а это федеральное уголовное преступление. Сразу попадешь в картотеку и все, любой коп наденет на тебя наручники, как только установит личность после остановке на дороге или еще где.

— Что же делать?

Девушки закончили приводить себя в порядок, вылезли из машины. При этом Рейчел схватилась за попу, резко покраснела. Опять начала что-то шептать Кристи, показывая на меня. Неужели делится нашим легким пляжным бдсм?

— Ларри, должен же быть способ откосить? Люди же как-то соскакивают.

— Способы есть, Кит, но они тебе не понравятся, — Ларри прищурился на солнце. — Первый — это категория 4-F. Медицина. Если ты сможешь доказать, что у тебя сердце как у восьмидесятилетнего старика или ты видишь не дальше своего носа. Но врачи на комиссии — те еще спецы, их трудно обмануть. Можно попытаться косить под психопата или заявить, что тебе нравятся парни, но это клеймо на всю жизнь, тоже занесут в картотеку. После войны тебя не возьмут даже почту разносить.

— А что насчет семьи? — быстро спросил я.

— Жениться собрался? — Ларри усмехнулся. — Если ты завтра поведешь Рейчел под венец и она через месяц забеременеет, у тебя будет шанс. Армия не любит оставлять семьи без кормильца. Но это должен быть реальный ребенок или справка от врача о беременности. Просто кольцо на пальце не дает стопроцентной гарантии — народу в Корее нужно много.

— Есть еще бронь по работе, 2-A, — продолжал Ларри, не дожидаясь моей реакции. — Если ты устроишься на оборонный завод и твой босс напишет, что без тебя танки не поедут…

Ага… Что-то наклевывается.

— Ну еще остается альтернативная служба, — добавил Ларри. — 1-O. Отказник по совести. Если ты докажешь, что твоя религия запрещает убивать. Но готовься к тому, что тебя заставят таскать раненых с поля боя без оружия в руках. Это еще опаснее, чем быть стрелком в окопе. Все одно отправят на 38 параллель. Только без автомата.

Я скомкал письмо, потом вообще порвал его на куски, спустил в ливневку.

— Знаешь, что делает большинство парней в этой ситуации? — тихо сказал Ларри. — Они не ждут, пока их загребут в пехоту. Они идут и записываются добровольцами в Военно-воздушные силы или на Флот. Да, служить придется не два года, а четыре. Но зато вместо Кореи ты будешь сидеть на авиабазе где-нибудь на Окинаве или на палубе авианосца, получать хорошие бабки. Там шансов вернуться целым куда больше.

Рейчел подошла ко мне, обдав облаком жасмина, и ласково коснулась моего плеча.

— Кит, милый, ты чего такой хмурый? — пропела она, заглядывая мне в глаза. — Когда мы теперь увидимся? На выходных?

— Нет, у меня дела в Вегасе — нахмурился я. Вот не буду отступать от своих планов! Чек-тур обязательно состоится!

Я посмотрел на её сияющее лицо, на яркое солнце над головой, на свой новый «Роадмастер». Всё это казалось декорациями к фильму, который вот-вот закончится, и в зале включат свет.

— Ну вот… — Кристи тоже надула губки — Я думала, мы прошвырнемся куда-нибудь в Малибу!

— Обязательно прошвырнемся, дорогая! — пообещал я — Но сначала дела. Мне нужно решить все по журналу. Вы же слышали мои планы?

Обе девушки синхронно кивнули, заулыбались. А вот Ларри внимательно на меня смотрел, покачивая головой. Судя по всему он уже не верил в наш проект с “Ловеласом”. А я резко понял, что моё беззаботное время заканчивается. Прямо здесь, под палящим солнцем на Манхэттен-Бич. И теперь мне предстояло решить — ждать, пока за мной придут вояки, или самому сделать этот чертов шаг навстречу судьбе, которая пахнет порохом и кровью.

Делать шаги навстречу судьбе я начал сразу после того, как развез ребят по кампусу. Последним высаживал Ларри и тут смущаясь, спросил, что ему делать с отснятой вчера пленкой.

— Прояви ее, напечатай фотографии. Сможешь сделать тайком? — спросил я

— В вечернее время в университетской фотолаборатории пусто — пожал плечами парень — Сделаю. Но что ты планируешь делать с этими снимками?

— Шантажировать ими, конечно

Надо было видеть лицо Ларри.

— Рейчел? Да как ты…

— Успокойся! — я хлопнул друга по плечу — Само наличие таких фотографий — мощный инструмент контроля. Нам для мужского журнала понадобятся красивые девчонки. Каждый месяц, из года в год. Где их брать?

— Ну рекламу дадим — неуверенно произнес Ларри

— И придут какие-то шлюхи жирные. Нет, красавицы — это штучный товар, за ними придется побегать, поискать. Нам понадобится свое портфолио издательское, которое мы будем показывать кандидаткам. Мол, посмотрите, у нас все прилично, искусство.

— Что-то я сомневаюсь, что я вчера смог снять на приличном уровне…

— Так ты же учишься, набиваешь руку. Я тебе еще двух красоток подгоню. Близняшки с зелеными глазами. Представляешь?

Ларри бросило в краску:

— Кит, нас посадят за такое!

— За что?

— Нарушение законов о нравственности.

— Их скоро отменят — уверенно произнес я, потом вспомнил кое о чем, достал из кармана двести долларов, сунул Ларри — Отдай тренеру. Скажи Кит нашел деньги, благодарит за помощь.

— Ага, отдам — покивал парень — А если спросит насчет футбола…

— Скажешь, что я теперь играю “в высшей лиге”. И там пипец, как тяжело будет.

— Я серьезно!

— Ладно, скажи, что через пару лет, я стану спонсором Троянцев. Построю им новый стадион.

— Да он поржет только

— А ты поспорь с ним на бабки….

***

После кампуса, я отправился закрывать все вопросы в Эсквайр.

Внутри редакции все осталось прежним: тот же запах дешевого табака, кофе и типографской краски, который въедался в стены десятилетиями. Фрэнк Синклер сидел за своим заваленным бумагами столом, долбя очередную заметку и его поношенный пиджак в клетку выглядел особенно жалко на фоне моего нового облика. Когда я подошел ближе, он поднял голову, и я увидел, как его глаза за стеклами очков начали медленно округляться, а челюсть непроизвольно пошла вниз, обнажая желтоватые зубы. Он не просто удивился, он буквально онемел на несколько секунд, после чего медленно поднялся со своего места, не сводя с меня ошарашенного взгляда.

— Кит, это ты или мне пора завязывать с виски по вечерам? — Фрэнк вышел из-за стола и начал обходить меня по кругу, словно осматривал диковинный экспонат в музее, периодически протягивая руку, чтобы потрогать ткань моего рукава. — Откуда у тебя, черт возьми, взялись деньги на такой костюм, и что это за котлы у тебя на запястье, которые стоят больше, чем моя тачка?

— Она у тебя старая.

— Нет, я серьезно!

Я позволил ему закончить этот ритуальный осмотр, сохраняя на лице вежливую, но слегка отстраненную улыбку, которая так хорошо подходит людям с большим капиталом.

— Мне досталось внушительное наследство, Фрэнк, так что жизнь сделала резкий поворот в более приятную сторону, — ответил я, поправляя галстук и чувствуя на себе взгляды других сотрудников, которые начали отвлекаться от своих печатных машинок. — И теперь я планирую заняться делом, которое мне действительно интересно: я открываю свой собственный журнал.

Синклер издал короткий, сухой смешок, в котором сквозило недоверие пополам с профессиональной горечью человека, съевшего пуд соли на газетных полосах.

— Журнал? Кит, парень, ты явно перегрелся на солнце, пока катался с нами, потому что издательский бизнес — это тяжелая, неблагодарная и крайне низко маржинальная затея, где ты скорее просадишь свое наследство, чем заработаешь хотя бы на новую пару ботинок.

Я отрицательно покачал головой, глядя в окно на проезжающие мимо желтые такси.

— Это только потому, Фрэнк, что нынешние издатели ведут бизнес совершенно неправильно, застряв в прошлом веке со своими консервативными взглядами. Старики продолжают писать для стариков, обсуждая политику и цены на зерно, совершенно не понимая, что интересы молодежи изменились, и их эти интересы попросту не интересуют. Я создам нечто новое, лайф-стайл для мужчин, который будет говорить о жизни, стиле и удовольствиях, а не о скучных съездах партий. Ты кстати, обещал мне папку со своими статьями…

— Да, я принес — растерянно произнес Фрэнк. Открыл ящик стола, дал мне папку —Тексты крепкие, но для нашего формата они слишком прямолинейны…

— Я посмотрю и дам тебе знать. Договорились?

Фрэнк что-то еще говорил, но я уже не слушал его соображений, направляясь к кабинету главного редактора. Тот сидел за массивным дубовым столом, изучая верстку, и когда я вошел, он даже не сразу поднял глаза. Однако, когда его взгляд все же зацепился за мой облик, он замер, и его лицо приобрело то самое выражение недоумения, которое я уже видел у Синклера.

— Миллер? Это что, на тебе костюм от Брук Бразерс? — он откинулся на спинку кресла, рассматривая меня так, словно я внезапно заговорил на латыни.

— Именно так, сэр, — ответил я. — Пришел поблагодарить вас за предоставленную возможность и ценный опыт, который я здесь получил. Много чего узнал и понял. Увы, мои обстоятельства изменились. Я увольняюсь.

Главный редактор нахмурился, его рука потянулась к стакану с виски, стоявшему на краю стола.

— Увольняешься? Послушай, миллионер ты наш, ты же проработал у нас всего две недели, я только-только начал запоминать, как тебя зовут!

Я лишь слегка пожал плечами, не видя смысла в долгих объяснениях.

— Мне улыбнулась удача, сэр, а в наше время такую удачу нужно хватать за хвост и не отпускать ни при каких обстоятельствах. У меня грандиозные планы, и нынешнее место работы в них, к сожалению, больше не вписывается.

— Ну ладно — пожал плечами Коллинс — Удачи тебе. Если что, заглядывай.

***

Последней, с кем мне предстояло поговорить в этом здании, была Китти. Она сидела в своем отделе, окруженная горами папок, и когда я подошел к ней, она просто застыла, выронив карандаш из пальцев. Ее глаза расширились, и она смотрела на меня так, словно перед ней стоял не живой человек, а призрак из очень дорогого и качественного сна. Фрэнк номер два.

— Кит, господи, ты ли это? — она наконец обрела дар речи, и ее голос дрогнул. — Что произошло? Откуда эти дорогие вещи? Ты кого-то ограбил? Хотя подожди. Галстук новый, костюм тоже…

Моя бухгалтерша банально испугалась. В ее картине мира молодой парень 22 лет не может себе позволить шмот за пятьсот баксов.

— Пойдем на ланч, Китти, там я тебе все объясню, — сказал я, протягивая ей руку и помогая подняться из-за стола.

Мы вышли на улицу, и я вел ее к парковке, стараясь не слишком обращать внимание на то, как прохожие оборачиваются нам вслед. Китти сегодня одела приталенной короткое платье и оно отлично подчеркивало ее талию и попу. Было на что посмотеть!

По пути я вкратце обрисовал ей ситуацию: внезапное и крупное наследство, необходимость заняться юридическим оформлением капиталов и мое твердое решение уйти из найма. Китти слушала меня, затаив дыхание, но в ее взгляде сквозило явное подозрение, которое она не решалась высказать сразу.

— И сколько именно ты получил? — она наконец не выдержала, когда мы уже почти подошли к кафе. — Кит, посмотри на себя, ты выглядишь как человек, который ограбил национальный банк. Скажи честно, ты точно не подался в криминал?

Я не удержался от смеха, открывая перед ней дверь уютной кафешки, где пахло свежей выпечкой и жареным беконом.

— Китти, разве так выглядят мафиози? К тому же, я не итальянец, а значит, этот путь для меня в семью закрыт по причине отсутствия правильных родственных связей. Так что успокойся, все мои деньги абсолютно легальны и получены честным путем.

Мы устроились за угловым столиком, заказали сэндвичи и кофе, и я перешел к главной теме нашего разговора. Описал свои планы насчет Ловеласа, издательства.

— Значит, про журнал — это все правда? — Китти смотрела на меня, все еще не до конца веря в реальность происходящего.

— Чистейшая правда, и ты мне нужна для того, чтобы этот проект взлетел, — я подался вперед, понизив голос, чтобы нас не подслушали за соседними столиками. — Мне требуется офис под редакцию, и нужно заняться этим немедленно.

— А сколько у тебя вообще есть денег на все это? — поинтересовалась она, вертя в руках салфетку.

Я проигнорировал ее прямой вопрос, сосредоточившись на деталях, которые уже сложились в моей голове в четкую картину.

— Типографию мы пока возьмем на стороне, заключать долгосрочные контракты на печать сейчас не имеет смысла, нас явно ждут суды и владельцы могут испугаться — я начал загибать пальцы. — Денег хватит на то, чтобы обеспечить выпуск нескольких первых номеров в самом лучшем качестве. Концепция у нас простая и эффективная: лайф-стайл, мужской журнал нового типа. Но я уверен, что читать его будут и женщины, потому что там будет эстетика, которой сейчас не хватает, там будет про права женщин и все такое прочее. И мне нужно, чтобы именно ты занялась всей финансовой подготовкой. Мы сейчас сходим к нотариусу, я оформлю на тебя доверенность, и ты начнешь регистрацию компании.

— Какую именно компанию регистрировать? — тут же отреагировала Китти, в которой начал просыпаться профессиональный интерес деловой женщины.

Я заранее изучил этот вопрос, понимая, что в нынешней Калифорнии существует всего три юридические формы предприятий, и выбор между ними определит будущее моего бизнеса.

— Есть Sole Proprietorship, единоличное владение, но это слишком мелко для моих масштабов, — начал я объяснять, наблюдая за ее реакцией. — Есть Partnership, партнерство, но я не хочу делить власть и ответственность на начальном этапе с кем-то еще. Поэтому мы выбираем Corporation — корпорацию. Это самый серьезный вариант, который позволит нам в будущем выпускать акции, привлекать крупных инвесторов и партнеров на моих условиях. Мы берем именно этот вариант.

Я достал из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт, в котором лежали две тысячи долларов новенькими хрустящими купюрами, и положил его на стол перед ней.

— Вот деньги на регистрацию, на оплату всех пошлин и услуг риэлтора, который будет искать подходящее здание. У тебя есть ровно три недели, Китти. Мне нужно помещение в центре города, обязательно с отдельным входом. Это должно быть два этажа общей площадью не менее десяти тысяч квадратных футов.

В этот момент за окном кафе послышался шум: по улице начал медленно двигаться небольшой антивоенный митинг. Люди несли плакаты с лозунгом «Bring the boys home», требуя вернуть солдат из Кореи. Их окружал плотный кордон полиции, офицеры в синей форме внимательно следили за порядком, и над толпой разносилось ритмичное скандирование, которое на мгновение перекрыло гул городского транспорта.

Китти отвлеклась на протестующих, после чего снова повернулась ко мне, и в ее глазах читалось искреннее изумление.

— Кит, десять тысяч футов? Куда нам так много места на самом старте? Это же огромная площадь для молодой редакции. Как кстати, назвать компанию?

— LV Corporation.

— Аббревиатура от журнала?

— Да.

Я взял свой сэндвич, откусил кусок и начал методично перечислять помещения, которые уже распланировал в своем воображении.

— Давай считать вместе, Китти, чтобы у тебя не осталось сомнений в моей адекватности. Нам нужны как минимум три полноценных кабинета для руководства по пятьсот футов каждый. Просторная переговорная для встреч с рекламодателями — еще триста. Архив для хранения номеров и документации — двести. Но самое главное — это фотостудия и собственная фотолаборатория, на которые я закладываю сразу тысячу футов, потому что визуальный контент будет нашим главным преимуществом. Вот видишь, уже две тысячи набралось, а мы еще даже не начали.

Я сделал глоток кофе и продолжил, видя, как она внимательно следит за моими расчетами.

— Нам потребуется большой секретариат для приема звонков и посетителей, отдельная большая комната под верстку и макетирование, где будут стоять огромные столы для paste-up — это еще тысяча квадратных футов. Нужно помещение под телефонный коммутатор и телетайп, это около ста пятидесяти футов, плюс обязательно комната отдыха и мини-столовая с хорошим кофейным аппаратом, чтобы сотрудники не бегали в соседний квартал за каждым стаканом. Ньюс-рум для журналистов планирую большой, open-space. Еще тычяча футов. А добавь к этому коридоры, санузлы, складские помещения для бумаги и инвентаря — вот тебе и наберется нужный объем. Я не хочу через полгода переезжать из-за того, что нам стало тесно.

— Верю, верю, — Китти сказал, глядя на меня с новой долей уважения. — Ты явно все просчитал заранее, и это пугает и восхищает одновременно.

Она на мгновение задумалась, ее взгляд стал серьезным, и она начала медленно водить кончиком ногтя по моей ладони, которая лежала на столе.

— Для меня это все очень серьезно, Кит. Такие жизненные перемены происходят не каждый день, и я боюсь ошибиться. Ты точно уверен, что хочешь видеть именно меня в этом бизнесе? Ведь все знают, что любовники редко когда могут работать дружно и эффективно. В какой-то момент личные обиды или страсть начинают мешать делу, и все рушится.

Я посмотрел ей прямо в глаза, не переставая расправляться с сэндвичем.

— Нет, Китти, в моем понимании все работает ровно наоборот. Только того человека, которого ты проверил в постели, кому ты доверял самое интимное и с кем делил моменты слабости, можно по-настоящему пустить в серьезный бизнес. Все остальные предадут тебя при первых же серьезных трудностях или за спиной начнут вести свою игру. Ты в деле?

Она помолчала несколько секунд, глядя на конверт с деньгами, потом резко кивнула и уверенным движением убрала его в свою сумочку.

— Да, я в деле. Мне нужно выдать тебе какую-то расписку за эти деньги? Все-таки сумма немаленькая.

Я рассмеялся, откидываясь на спинку стула, и почувствовал, как напряжение последних часов начинает отпускать.

— Нет, Китти, никакой расписки не нужно. Лучше отсоси мне. Я уже так устал от всех этих вопросов про уставы, корпорации.

Китти моментально покраснела, буквально вспыхнула до самых корней волос, и испуганно оглянулась по сторонам, проверяя, не услышал ли кто-то из посетителей или официантов.

— Кит, мы же не одни!

Это не было грубым эпатажем, а тонким расчётом. Если ты можешь так позволить себе говорить с красивой, умной женщиной,- , это означает, что у тебя высокий статус, а такое они чуют маткой.

— Ну так пойдем в туалет…

— Кит, ты неисправим! — прошептала она, но в ее глазах при этом вспыхнул озорной огонек. Бог ты мой… да она возбудилась!

— Что мне действительно сейчас нужно, — продолжил я, возвращаясь к деловому тону, — так это использовать адрес твоей квартиры и твой домашний телефон для связи с нужными людьми на первое время. Пока у нас нет офиса, мне нужно какое-то место, которое я смогу указывать в документах. Я могу напечатать на своих визитках твои контакты?

Китти прикусив губу.

— Конечно можешь, но есть одна проблема: меня в будни почти никогда нет дома, я на работе плюс буду постоянно в бегах по твоим поручениям, у нотариусов и риэлторов. Кто будет отвечать на звонки?

Я достал из кармана сложенную газету и указал ей на рекламное объявление компании Graybar Electric.

— Смотри сюда, это реклама автоматического автоответчика. Да, техника дошла и до этого. Мы купим такой аппарат, я запишу своим голосом типовой деловой ответ, и устройство будет фиксировать все входящие сообщения. Тебе нужно будет только периодически прослушивать записи и перезванивать тем, кто нам интересен.

— Да, пожалуй, так это сработает, — согласилась она, постепенно привыкая к мысли о том, что ее жизнь теперь будет наполнена высокотехнологичными гаджетами и крупными суммами денег.

— Сколько времени займет оформление наследства?

— Недели три.

— За это время я что-то подыщу под редакцию.

После ланча мы расстались, и я направился в небольшую типографию, расположенную неподалеку. Внутри было шумно от работы печатных станков, воздух был пропитан запахом свинца и свежих чернил. Там я заказал партию визиток и уже через час держал в рука небольшую аккуратную коробку из плотного картона.

Я открыл ее и взял верхнюю карточку из стопки. Визитка была выполнена на дорогой, слегка текстурированной бумаге молочного оттенка. Шрифт был строгим, лаконичным и очень современным. На ней значилось всего несколько строк, которые теперь определяли мою новую сущность: «Кит Миллер. Издатель». Ниже шел адрес квартиры Китти и номер ее телефона. Я провел пальцем по выпуклым буквам, ощущая вес своего нового статуса. Десять минут назад я был просто парнем в дорогом костюме с чужими деньгами в кармане, а теперь, держа в руках эту маленькую бумажку, я официально стал частью делового мира Лос-Анджелеса. Ну или я теперь мог думать, что стал.

Карта Соединенных Штатов, расстеленная на полу моей мансарды, казалась мне огромным игровым полем, где каждая обведенная точка была не просто городом, а потенциальным источником капитала. Я методично прокладывал маршрут, который должен был стать моим триумфальным турне по всей стране, и кончик карандаша уверенно замер над Невадой. Лас-Вегас был первой и самой важной целью, тем самым «жирным куском», где концентрация легких денег и азарта достигала предела, позволяя рассчитывать на максимальный улов. После этого я планировал двинуться в сторону Феникса, а затем, перелетев жаркие пустыни Аризоны и бескрайние просторы Техаса, добраться до восточного побережья.

Мой план включал в себя посещение всех основных столиц штатов, где финансовая жизнь била ключом. Я собирался окучить все атлантического побережье, начиная с залитых солнцем городов Флориды и заканчивая респектабельными мегаполисами Новой Англии, такими как Ричмонд, Вашингтон, Нью-Йорк и Бостон. Затем маршрут должен был повернуть в обратную сторону, пересекая северные штаты в сторону Сиэтла, чтобы оттуда спуститься по Тихоокеанскому побережью через Салем и Сакраменто обратно в Лос-Анджелес. Этот грандиозный круг почета требовал не только времени, но и безупречной организации, ведь каждый мой шаг должен был быть просчитан с большой точностью. Деньги, время, перелеты…

Перед отъездом мне предстояло уладить дела с моим жильем, которое теперь казалось мне тесным и совершенно неподходящим. Собрав вещи, я спустился в гостиную к миссис Сильверстоун, которая как раз занималась поливкой своих бесчисленных гераней. Сообщил ей о своем намерении съехать. Она была искренне огорчена моим внезапным решением, но я поспешил ее успокоить, поблагодарив за безупречное гостеприимство и ту домашнюю атмосферу, которую она создавала все это время. Когда она потянулась за кошельком, чтобы вернуть мне часть предоплаченных денег за текущий месяц, я мягко остановил ее руку, сказав, что в этом нет никакой необходимости.

— Ты так разбогател, что сорок долларов для тебя пустяк? — удивилась хозяйка

— Нашел интересную и перспективную работу в издательском бизнесе. Платят хорошо, но предстоит много поездок.

— Жаль, очень жаль. Я привыкла уже к тебе. Да и по дому ты помогал…

Пришлось пообещать по возвращению из поездки заглянуть к ней на кофе.

***

Следующим пунктом в моем списке дел был визит в ювелирный магазин, расположенный в Беверли Хиллс. Хозяин заведения, пожилой мужчина с тонкими, цепкими пальцами, внимательно выслушал мои пожелания, пока я рассматривал ассортимент изделий. Мой выбор пал на два изящных золотых кулона, выполненных в классическом стиле, но из разного золота: один отливал холодным блеском белого металла, а второй имел теплый, насыщенный оттенок красного золота. Я попросил ювелира сделать на обратной стороне каждого изделия аккуратную гравировку с разными надписями. Сью — “Моей путеводной звезде”. Для пробивной хитрованки Шерил — “Возврату не подлежит”. Услышав второй вариант владелец магазина засмеялся:

— Надеюсь, у этой девушки хорошее чувство юмора!

— Отдам ей чек вашего магазина — отшутился я в ответ — Если что, то принесет сдавать кулон вам же.

— Дисконт на обратный выкуп — тридцать процентов

Ничего себе у них тут дикий капитализм…

Пока мастер занимался работой, я наблюдал за ним, чувствуя, что мне в ближайшем будущем понадобятся такие же ювелирные движения. Придется пройти по краю, очень тщательно выверять все свои ходы.

Завершив все формальности, я поехал к кафе, где работали Сьюзен и ее сестра Шерил. Припарковал «Роадмастер» подальше от входа и стал дожидаться окончания их смены - внутрь не пошел, не дай бог напорюсь на работяг, с которыми уже имел возможность схлестнуться два раза. О нет, мне теперь, как кинозвезде придется беречь лицо.

Вскоре двери открылись, и я увидел, как девушки, весело переговариваясь и держась под ручку, выходят наружу. Они еще не заметили меня, и я позволил себе пару секунд понаблюдать за их легкими движениями и простыми белыми платьями а-ля “колокольчик” с милыми поясками на талии. Затем нажал на клаксон, и резкий, уверенный звук заставил их вздрогнуть и обернуться в мою сторону.

Их глаза моментально стали квадратными, как только они поняли, кто сидит за рулем этого хромированного подмигивающего лампочками монстра. Сьюзен замерла на месте, прикрыв рот ладонью, а Шерил, которая всегда отличалась большей дерзостью, сделала несколько шагов вперед, не веря собственным глазам.

— Серьезно, Кит? Это что, твой «Роадмастер»? — Шерил подошла вплотную к дверце, проводя пальцем по полированному борту. — У тебя же был какой-то «Плимут», который чихал на каждом перекрестке. Откуда у тебя взялось это сокровище?

Я посмотрел на Сьюзен, чье лицо выражало смесь удивления и восторга, а затем перевел взгляд на Шерил. По тому, как она облизнула губы и как лихорадочно заблестели ее глаза, я понял, что она уже готова на все, лишь бы оказаться внутри этого кожаного салона. Вот прямо трусы снимает мысленно. Я лишь широко улыбнулся и махнул им рукой, приглашая занять места.

— Прыгайте в машину, дамы, — сказал я, открывая перед ними двери. — Дела пошли в гору, и теперь нам нужно как следует обкатать этого красавца. Как насчет того, чтобы поужинать сегодня в действительно хорошем месте?

Девушки с визгом и смехом забрались внутрь, вдыхая запах дорогой кожи. Я резко нажал на педаль газа, и «Бьюик» с характерной пробуксовкой рванул с места, оставляя на асфальте черные полосы жженой резины и заставляя прохожих испуганно оборачиваться. Мы неслись по бульвару Сансет, и ветер трепал волосы девушек, которые не переставали щебетать о том, какой и удачливый.

— И скрытный! — тут же добавила Сьюзен — Регулярно пропадаешь куда-то.

Интересно, Шерил рассказала ей о нашем сексе на голливудских холмах? Я посмотрел в зеркало заднего вида на сестру Сью, та все мигом поняла, незаметно покачала головой.

— И дальше пропаду. Предстоит большая поездка, но после нее — обещаю, ваша жизнь круто изменится.

— Каким же образом? — поинтересовалась Шерил

— Увидишь.

***

Для ужина я выбрал самый роскошный ресторан Лос-Анджелеса - итальянский “Dolce vita”. Место, где собирались сливки общества и где вход строго охранялся швейцарами в ливреях. Когда мы вошли внутрь, Сьюзен и Шерил моментально притихли, чувствуя себя крайне скованно в этой обстановке избыточной роскоши. Огромные хрустальные люстры заливали зал мягким светом, на столах сияло серебро и тончайший фарфор, а воздух был пропитан ароматами дорогих сигар и французских духов. Окружающая публика выглядела так, словно сошла с экранов кинотеатров: дамы в вечерних платьях с открытыми плечами и спинами, мужчины в смокингах, среди которых я заметил пару лиц, часто мелькавших в светской хронике.

Девушки в своих простых хлопковых платьях, теперь выглядели здесь совершенно чужеродно. Сьюзен старалась держаться поближе ко мне, постоянно поправляя подол и не зная, куда деть руки, а Шерил, хоть и пыталась сохранять независимый вид, тоже заметно побледнела. Я был доволен произведенным эффектом - так и задумывалось. Шерил следовало немного осадить и поставить на место. Иначе потом сядет на голову.

Официант, чей вид был более аристократичным, чем у многих присутствующих, проводил нас к столику в центре зала. Я сделал заказ, не глядя в меню, выбрав лучшие деликатесы, которые могла предложить кухня этого заведения - брускетты с помидорами, капонату, салаты Капрезе и баклажаны, запеченные с моцареллой. На горячее - бифштекс по-флорентийски с трюфелями. На столе вскоре появились устрицы на ледяной подложке и бутылка дорогого итальянского шампанского, которое игриво искрилось в бокалах.

Девушки опять на все это смотрели с широко открытыми глазами, ели осторожно, стараясь не перепутать многочисленные приборы.

— Кит, а у тебя точно хватит денег на всю эту роскошь? — спросила Сьюзен пробуя устрицу. Как правильно ее есть, она не знала — пришлось продемонстрировать.

— Хватит — заверил я девушку, заказывая вторую бутылку “шампуня”

— Ой, какая склизкая… — Сьюзен с опаской всосала в себя морского гада политого соком лимона

— Первый раз пробудешь устрицы?

— Кит, откуда у нас на ранчо морепродуктам взяться было? — укорила меня Шерил — Я мидии и гребешки впервые увидела только в Лос-Анджелесе.

— Ну значит, я еще больше расширил твой кругозор

— Как же мы тебя за это теперь отблагодарить? — зеленоглазая фурия с вызовом посмотрела на меня. Была в этом взгляде и толика возбуждения.

— Потом решим — отмахнулся я

Когда с основным блюдом было покончено, я достал из кармана две бархатные коробочки и положил их на стол перед ними.

— Это небольшой подарок в знак моих к вам чувств, — произнес я, наблюдая за тем, как они затаили дыхание.

Сьюзен открыла свою коробочку первой и, увидев кулон из белого золота с гравировкой, моментально покраснела до корней волос.

— В знак чувств к нам обеим сразу? — тихо спросила она, переводя растерянный взгляд с меня на сестру. — Кит, это так странно и... так дорого.

Ей явно было непривычно получать подобные подарки, в то время как Шерил, быстро достав свой кулон из красного золота, уже примеряла его, явно довольная собой и ситуацией. Она быстро освоилась и теперь смотрела на меня с вызовом, допивая шампанское из бокала.

— А почему ты так мало пьешь, Кит? — спросила она, заметив, что мой бокал все еще почти полон. — Бутылка же стоит целое состояние.

Я покачал головой, чувствуя, как внутри нарастает приятное предвкушение завершения этого вечера.

— За рулем, можно позволить себе лишь совсем немного, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — К тому же, у меня на сегодня еще большие планы — я собираюсь довести вас домой в целости и сохранности.

Когда Шерил ушла “припудрить носик”, Сьюзен прямо меня просила:

— Кит, что происходит?

— Ты о чем?

— На свидание приглашал ты меня, а запала на тебя Шерил

— Да ладно! — изобразил я удивление

— Только о тебе и болтает. Все расспрашивает меня о “том бэкапе с пикника”, хочет даже сходить на ваш футбольный матч.

— Я ушел из команды

— Да? Почему? — Сьюзен явно расстроилась.

— Потому как планирую запустить свой собственный журнал. И мне понадобится ваша помощь.

— Наша?

— Мне нужны будут модели сопровождать меня на разных мероприятиях. Журнал мужской, эпатажный…

Сьюзен задумалась.

— Ты хочешь стать киноактрисой — нажал я — Карьера модели неплохая ступенька на пути в Голливуд.

— Да, пожалуй, это так. Сейчас многие девочки снимаются для календарей, постеров…

Тут вернулась Шерил. Тут же нас просчитала:

— О чем вы тут тайно шепчитесь?

— О работе модели. Хочешь попробовать?

Я рассказал про мужской журнал, про “подружек” номера. Шерил мигом согласилась.

— Я в деле!

— Но нужно будет подписать контракт. Буду платить деньги, ну и требовать за них.

— Дорогой, я готова и без денег, даром! — засмеялась зеленоглазая фурия, поглаживая кулон.

— Шерил! Прекрати! — возмутилась Сьюзен — Кит очень серьезен

Вечер пролетел незаметно, я расплатился по огромному счету - почти сто сорок долларов - и когда мы вышли из ресторана, ночной Лос-Анджелес встретил нас долгожданной прохладой и неоновыми огнями. Я вел машину уверенно и спокойно, чувствуя, как девушки на заднем сиденье о чем-то перешептываются, периодически поглядывая на меня в зеркало заднего вида. Когда мы подъехали к их дому, небольшому двух подъездному дому в Чайна Таун, я заглушил мотор и повернулся к ним.

Шерил, переглянувшись со Сьюзен и получив от нее едва заметный кивок, вдруг подалась вперед и коснулась моего плеча.

— Знаешь, Кит, вечер получился потрясающим, — сказала она, и в ее голосе уже не было той прежней дерзости, только мягкая настойчивость. — Может быть, ты не поедешь сейчас к себе, а останешься у нас? Места хватит всем. У нас есть бутылочка Grasshopper!

Мятный ликер? Отлично ляжет на шампусик…

Я посмотрел на них обеих — на смущенную, но явно согласную Сьюзен и на предвкушающую Шерил — и понял, что мое путешествие по Америке начинается даже лучше, чем я мог себе представить.

— Бутылочка Grasshopper это отлично! Говорите, куда ехать.

***

Я припарковал свой сверкающий «Роадмастер» в одном из тех тупиковых переулков Чайна-Тауна, где ночной туман смешивался с едким дымом из кухонь дешевых закусочных и запахом гниющей рыбы. Мой автомобиль выглядел здесь совершенно чужеродным объектом, словно кусок чистого хрома, брошенный в кучу ржавого железа, и я поймал себя на мысли, что оставлять такую машину без присмотра в этом районе — затея довольно рискованная. Девушки, кажется, тоже почувствовали перемену атмосферы; их недавнее веселое возбуждение после роскошного ужина сменилось какой-то пришибленной сосредоточенностью, когда мы вышли на тротуар. Мы направились к массивному, серому зданию доходного дома, чьи стены были покрыты сеткой трещин, а тяжелая входная дверь скрипнула так натужно, будто не открывалась со времен золотой лихорадки.

— Как приехала Шерил — словно оправдываясь произнесла Сьюзен — Мы были вынуждены переехать в комнату побольше. Только вот район…

— Главное не где, главное с кем! — пошутил я

Внутри пахло дешевым чистящим средством и чем-то кислым, что обычно сопровождает жизнь большого количества людей на ограниченном пространстве. Мы поднялись по узкой деревянной лестнице, ступени которой прогибались под моим весом, на третий этаж, где длинный коридор освещался единственной тусклой лампочкой, раскачивающейся на голом проводе под потолком. В самом конце этого туннеля виднелась приоткрытая дверь, за которой раздавался монотонный шум воды и отчетливо пахло хлоркой — общественная уборная и ванна на весь этаж, судя по всему, были единственным удобством этого заведения.

— Проходи, Кит, только у нас тут... ну, ты сам видишь, не «Беверли-Хиллз», — Шерил достала ключ, начала ковыряться им в двери. Она сдалась и девушка сделала приглашающий жест рукой.

Комната оказалась небольшой, едва ли больше тридцати квадратных футов, и большую часть пространства занимали две узкие железные кровати, стоящие рядом друг с другом. Между ними едва хватало места, чтобы пройти, а в углу теснился единственный платяной шкаф с перекошенной дверцей, который сестрам приходилось делить на двоих. Сьюзен, едва мы вошли, мгновенно залилась краской и, не говоря ни слова, бросилась к веревкам, натянутым прямо над кроватями.

— Господи, Сьюзен, он видел и не такое, расслабься, — фыркнула Шерил, наблюдая, как сестра лихорадочно сдергивает сохнущие чулки и лифчики, пытаясь запихнуть их в шкаф.

— Мне просто неловко, что здесь такой беспорядок, — пробормотала девушка, наконец-то справившись с бельем и присаживаясь на край своей постели, прикрыв колени ладонями.

Шерил тем временем достала из тумбочки початую бутылку дешевого мятного ликера, в которой оставалось едва ли на пару хороших глотков каждому, и протянула ее мне.

— Это все, что у нас есть для продолжения банкета, — сказала она, и в ее голосе послышались непривычное смущение.

Я снял пиджак, повесил его на дверцу шкафа. Потом обувь и подтяжки. Мы пили по очереди, прямо из горлышка, и крепкий алкоголь неприятно обжег мне пищевод, оставляя горькое послевкусие мяты и спирта, которое резко контрастировало с тем изысканным шампанским, что мы пили в ресторане. Девушки о чем-то тихо шептались между собой в углу, периодически поглядывая на меня, и я видел, как выпитое спиртное и общая усталость после длинного дня начинают брать свое. Сьюзен первая начала зевать, прикрывая рот ладошкой, и я заметил, как ее веки отяжелели.

— Нам завтра очень рано на смену, — сказала она, глядя на меня с виноватой улыбкой. — Хозяйка кафе не прощает опозданий, даже если ты гуляла с миллионером на «Роадмастере».

— Да, миссис Джонсон жесткая женщина — согласился я, размышляя, где мне придется тут лечь. Место явно было мало.

— Ладно, пора устраиваться, — Шерил поднялась и начала доставать из-под кровати какие-то старые, пахнущие нафталином одеяла. — Кит, тебе придется спать на полу между нами. Мы постелим побольше, так что будет почти как на перине.

Они ловко соорудили мне лежанку прямо на потертом линолеуме, дали небольшую плоскую подушку и, выключив свет, начали раздеваться в густой темноте комнаты, которую лишь слегка разбавлял свет уличного фонаря. Я слышал шорох ткани, звук падающих туфель и скрип кроватей, когда они наконец улеглись. В этой тишине каждый звук казался мне оглушительным. Я лежал на спине, чувствуя, как от пола тянет легким сквозняком, и понимал, что эта ночь вряд ли закончится простым сном, хотя и не мог предугадать, как именно все обернется.

Прошло около получаса, и когда я уже начал потихоньку проваливаться в дрему, с левой стороны, там, где лежала одна из сестер, я почувствовал движение. Мягкая ладонь осторожно коснулась моего лба, скользнула по щеке и медленно спустилась к груди, заставляя мое сердце забиться быстрее в предвкушении. Я перехватил руку девушки, ощущая, как она настойчиво тянет меня вверх, приглашая разделить ее узкую постель, и я, не раздумывая, повиновался этому безмолвному призыву.

Кровать была настолько узкой, что нам пришлось прижаться друг к другу максимально плотно, и я почувствовал жар ее тела сквозь тонкую сорочку, которая казалась почти невесомой. Я начал ласкать ее, рука сама собой скользнула под ткань, находя нежную грудь, но когда я попытался опустить ладонь ниже, в трусики, девушка вдруг сжала ноги, проявляя какую-то странную, почти детскую скованность. Я почувствовал, как она вся напряглась, когда мои пальцы коснулись ее киски и попытались проникнуть дальше. Тем не менее, она вся текла и явно хотело. Так и полыхала жаром.

Я перешел к поцелуям, находя ее соски и чувствуя, как она выгибается подо мной, издавая тихие, прерывистые стоны. Тут уже я ждать не стал. Я решительно стащил с нее трусики и, почти преодолевая физическое сопротивление, раздвинул ей бедра. Вошел резко, с напором, ощущая, как она вздрогнула и тихо ойкнула.

— В чем дело? — прошептал я ей на самое ухо, замедляя движения. — Тебе больно?

— Все хорошо, — ответила она прерывистым шепотом, и я почувствовал, как ее пальцы впились в мои плечи. — Не останавливайся, пожалуйста, продолжай.

— Сьюзен? — спросил я, потому что эта реакция совершенно не вязалась с тем образом дерзкой Шерил, который я успел составить.

— Нет, это я, Шерил, — ответила девушка, подаваясь мне навстречу с каким-то отчаянным порывом, словно пытаясь доказать свои слова делом.

Я не поверил ей, слишком явным был контраст между ее словами и поведением, но спорить не стал, позволяя страсти взять верх над логикой, пока скрип пружин под нами не стал похож на ритмичный аккомпанемент. Она в какой-то момент даже вцепилась зубами в мое плечо, сдерживая вскрик, и я почувствовал, как ее тело содрогается в финальном порыве, прежде чем я сам кончил ей на лобок.

Мы лежали так еще несколько минут, я чувствовал, как она в темноте чем-то вытирается, а затем я, найдя ее губы, еще раз поцеловал ее, ощущая странную нежность к этой зеленоглазой красавице. Понимая, что вдвоем на этой железной полке нам не выспаться, я осторожно спустился обратно на свои одеяла, стараясь осмыслить произошедшее и слушая, как с левой стороны раздается мерное сопение засыпающего человека.

Любопытство не давало мне заснуть, и я, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, протянул руку направо, нащупывая край второй кровати. Моя ладонь скользнула под одеяло и почти сразу наткнулась на гладкую, теплую кожу ноги. Я начал медленно подниматься вверх, обнаружив, что вторая близняшка спит на животе. Когда мои пальцы проникли в пространство между ее бедер и начали ласкать ее, она проснулась мгновенно, но не испугалась, а лишь тихо вздохнула, гладя меня по волосам точно так же, как это делала сестра.

Другой рукой она перехватила мою ладонь и уверенно направила ее к своей промежности, которая уже была горячей и мокрой, готовой принять меня без лишних прелюдий. Она начала активно подмахивать попкой, оттопыривая ее навстречу моей руке, и я, понимая, что эта игра становится все интереснее, перебрался к ней на кровать. Я лег сверху, входя в нее медленно и глубоко, наслаждаясь тем, как она податлива и отзывчива на каждое мое движение.

— Быстрее! — хрипло прошептала она, и в этом голосе уже не было никакой имитации или скромности. — Пожалуйста, Кит, быстрее!

— Шерил, это же ты! — сказал я, прикусывая ей мочку уха и продолжая двигаться все так же неспешно, намеренно растягивая удовольствие.

Она молчала, лишь ее дыхание становилось все более прерывистым, а движения — более порывистыми, пока она снова не взмолилась о скорости.

— Шерил, не ври мне, я же чувствую разницу, — повторил я, ускоряясь и чувствуя, как она буквально вибрирует под моим телом.

— Да, да, это я! — выдохнула она, и я начал буквально долбить ее, чувствуя, как мощный оргазм сотрясает ее тело почти мгновенно.

Когда мы затихли, обнявшись на узком матрасе, я почувствовал, что надо расставить точки над i.

— Зачем это вранье? — тихо спросил я, прижимаясь губами к ее уху. — Сьюзен ведь представилась твоим именем, я это понял почти сразу.

Шерил вздохнула и чуть отстранилась, глядя в темноту, где угадывался силуэт шкафа.

— Она девственница, Кит, — ответила она так же тихо, и в ее голосе прозвучала неожиданная серьезность. — Точнее, теперь уже была. У нее вечно ничего не получалось с парнями, она все время чего-то боялась, зажималась. А тут появился ты — такой весь из себя крутой бэкап, богатый, на «Роадмастере»... и она просто впала в ступор. Но я видела, как она на тебя смотрит. Ну я и предложила ей поменяться со мной местами в темноте, думала, ты не отличишь.

— А я и не отличил сначала, — признался я, вспоминая свои ощущения. — Но она вела себя слишком скованно, на тебя это было совершенно не похоже.

— Спи уже, сексуальный гигант, — хмыкнула Шерил, легонько подталкивая меня к краю кровати. — Завтра будет тяжелый день.

Я послушно перебрался на свои одеяла на полу и, чувствуя себя абсолютно опустошенным, мгновенно заснул.

В английском языке есть довольно грубая, но удивительно точная пословица — «to wake up with the first fart of the first sparrow», что в буквальном переводе означает проснуться с первым пуком первого воробья. Именно это состояние я ощутил, когда мои глаза открылись в предутренней мгле тесной комнаты в Чайна-Тауне. В помещении все еще царил густой сумрак, но за окном, там, где за нагромождением городских крыш угадывались контуры гор Сан-Габриэль, небо уже начало подергиваться холодной, едва различимой серостью. Город еще спал, и тишина в доходном доме казалась почти осязаемой, нарушаемой лишь далеким гулом редких машин и размеренным дыханием двух девушек, спавших на своих узких железных кроватях.

Я осторожно поднялся со своего импровизированного ложа на полу, стараясь, чтобы хруст суствов никого не разбудили. Мои мышцы слегка ныли после бурной ночи и неудобной позы, но адреналин и осознание того, что сегодняшний день станет поворотным в моей новой биографии, вытесняли физический дискомфорт. Я начал одеваться, нащупывая в темноте детали своего гардероба; рубашка казалась прохладной, а щелчок пряжки ремня прозвучал в тишине комнаты подобно выстрелу. Девушки даже не пошевелились. На тумбочке Шерил тускло поблескивал никелированный корпус будильника, чьи стрелки замерли в районе шести утра. До того момента, когда его дребезжащий звон вырвет сестер из мира грез в реальность их тяжелой смены, оставалось еще добрых полчаса.

Прежде чем окончательно покинуть это временное убежище, я не удержался от порыва, продиктованного чисто мужским любопытством. Подойдя к кровати Сьюзен, я максимально осторожно, затаив дыхание, приподнял край выцветшего одеяла. В тусклом свете, пробивающемся сквозь грязное стекло, на простыне в районе изумительной попки отчетливо виднелось небольшое темное пятно, которое в этой серости казалось почти черным. Шерил не соврала — я действительно стал первым мужчиной в жизни Сьюзен, и осознание этого факта вызвало во мне странную смесь гордости и мимолетного укола совести, который я тут же подавил. Сейчас у меня не то положение, чтобы иметь твердый принципы и убеждения. Да, я планировал из близняшек сделать “подружек” Ловеласа. Кстати, как и из университетских блондинок.

Я нашел на столе какой-то обрывок квитанции и, с трудом различая буквы в полутьме, накорябал несколько строк карандашом, который едва оставлял след на плотной бумаге. Сообщение получилось коротким и немного вычурным в духе эпохи: я написал, что вынужден уехать по неотложным делам раньше срока, но обязательно вернусь либо на щите, либо со щитом, и буду думать о них каждую свободную минуту. Посоветовал не скучать. Оставив записку на видном месте рядом с будильником, я бесшумно выскользнул в коридор.

К моему облегчению, «Роадмастер» стоял на прежнем месте, и его хромированные детали уже начали ловить первые, еще слабые отблески наступающего утра. В этом районе оставить такую машину без присмотра на ночь было сродни самоубийству, но, видимо, удача сегодня действительно решила занять место на моем пассажирском сиденье. Я завел двигатель, наслаждаясь его ровным, басовитым рокотом, который эхом отразился от стен кирпичных зданий, рванул в сторону аэропорта. Дороги были практически пусты, и я позволил себе немного прибавить газу, чувствуя, как тяжелый кузов «Бьюика» уверенно вжимается в асфальт на поворотах.

Уже на трассе, когда до терминала оставалось несколько миль, я заметил в зеркале заднего вида силуэт полицейского «Шевроле». Офицер пристроился в хвост, выключил мигалку. Я плавно сбросил скорость и прижался к обочине, помня золотое правило этой страны: сидеть на месте и не делать резких движений. Иначе в тебя могут выпустить всю обойму служебного револьвера. Опустив боковое стекло, я вдохнул прохладный утренний воздух, смешанный с запахом бензина и придорожной пыли, приготовил документы. К машине подошел молодой полицейский, чья выглаженная форма и начищенная бляха сияли в лучах уже показавшегося солнца. Прямо красавчик, можно ставить на рекламный плакат. А ты записался в американскую полицию?

— Сэр, вы знаете, по какой причине я решил вас остановить? — офицер наклонился к окну, внимательно разглядывая салон и мое лицо. Принюхался.

— Думаю, дело в том, что вы впервые в жизни увидели такие необычные лампочки на капоте, — я не смог удержаться от улыбки, протягивая ему свои права и документы на машину.

Полицейский на мгновение замер, на его лице отразилось искреннее изумление.

— Вы совершенно правы, сэр, — он взял документы, продолжая изучать обводы «Роадмастера». — Честно говоря, я не совсем уверен, что подобная иллюминация легальна в штате Калифорния. Это выглядит слишком вызывающе.

— Это только начало, офицер, — я почувствовал, как во мне просыпается азарт игрока. — В моих ближайших планах сделать качественную аэрографию и пустить красные языки пламени по всем дверям, чтобы машина выглядела так, будто она вырвалась прямо из преисподней.

Полицейский хмыкнул, произнес:

— Я свяжусь с участком и вернусь к вам.

После чего отошел к своей патрульной машине. Я видел в зеркало, как он что-то диктует в рацию, периодически поглядывая на мой «Бьюик». Через пару минут он вернулся, протягивая мне документы обратно, и в его жестах уже не было прежней официальной холодности.

— Повезло вам, сэр, в правилах эксплуатации нет четкого запрета на дополнительные декоративные огни, если они не имитируют спецсигналы. Все легально, так что можете ехать дальше. Удачной вам дороги.

Я поблагодарил его и, плавно тронувшись, доехал до аэропорта Лос-Анджелеса, который уже прямо с утра напоминал растревоженный муравейник. Припарковав «Роадмастер» на дальней платной стоянке, предназначенной для длительного хранения автомобилей, я направился к кассе. Тридцать два доллара за три недели парковки казались грабежом, но за безопасность моего хромированного сокровища это была вполне приемлемая цена. Получив квитанцию, я забрал из багажника чемодан, где среди гражданских вещей лежала отглаженная форма пилота, и направился к остановке специального шаттла.

Сам автобус-шаттл, который должен был доставить меня к терминалу, был почти пуст. Я устроился на заднем сиденье, глядя в окно на бесконечные ряды самолетов, застывших на летном поле под лучами восходящего солнца. Когда мы подъехали к главному входу, двери открылись, и первым, что я увидел, была группа сотрудников авиакомпании «Пан Ам», выходивших на смену. Пилот в безупречном темно-синем кителе с золотыми нашивками и две стюардессы в элегантных пилотках и приталенных жакетах шли ко входу с такой уверенностью, будто весь этот мир принадлежал им одним. В моей системе координат это было неоспоримым знаком удачи — встретить “коллег” в такой момент означало, что небо дает мне свое благословение.

Внутри терминала царила суета, я подошел к высокой стойке авиакассы, за которой скучала молодая женщина с идеальной укладкой и пластиковой улыбкой, которую она, казалось, на ночь, словно вставную челюсть, вынимает изо рта и кладет в стакан с водой. Я выложил двенадцать долларов и купил билет на ближайший рейс до Лас-Вегаса. Получив на руки картонный посадочный талон, я почувствовал, как внутри меня окончательно все успокаивается. Пути назад нет.

***

Посадка на рейс до Лас-Вегаса в начале пятидесятых годов напоминала скорее торжественное шествие, чем ту суетливую и унизительную процедуру с раздеванием и обысками, к которой я привык в своем прошлом-будущем. Здесь не было бесконечных очередей к детекторам металла и подозрительных взглядов сотрудников безопасности; вместо этого я просто прошелся по залитому солнцем бетону аэродрома, вдыхая густой, сладковатый запах авиационного керосина и прогретого металла. Мой Douglas DC-6, сверкающий полированным алюминием, замер у терминала, напоминая огромную серебристую рыбу, готовую в любой момент сорваться в небесную синеву. Поднявшись по трапу, я оказался в салоне, который по своим масштабам и отделке больше походил на гостиную элитного мужского клуба, чем на внутренности транспортного средства.

Мое место возле прохода оказалось поистине королевским: большое кресло, обтянутое мягкой кожей цвета кофе с молоком, было настолько широким, что в нем легко могли бы поместиться двое таких, как я. Расстояние до впереди стоящего сиденья позволяло полностью вытянуть ноги, не рискуя упереться коленями в спинку соседа, что в моем прежнем мире считалось бы непозволительной роскошью даже для первого класса трансатлантических лайнеров. Рядом со мной расположился грузный мужчина в безупречном костюме-тройке, который, едва усевшись, извлек из кармана массивный золотой портсигар и с видимым удовольствием закурил толстую сигару. Надо сказать, смолил он очень аккуратно, пуская дым вверх в сторону вытяжного вентилятора. И никто не возмутился. Я тоже промолчал. Справа, от него устроилась дама в элегантной шляпке с вуалью; она раскрыла свежий номер «Vogue» и сразу же погрузилась в чтение.

Взлет прошел с тем благородным рокотом четырех мощных поршневых двигателей, который вызывает в теле приятную вибрацию, а не тот истошный визг турбин, от которого закладывает уши. Самолет плавно оторвался от земли, и Лос-Анджелес начал стремительно превращаться в аккуратный макет с ровными рядами домов и ниточками дорог, по которым ползали крошечные жучки автомобилей. Когда мы набрали нужную высоту и индикатор «Пристегните ремни» погас, в салоне началась та магия сервиса, которую человечество умудрилось полностью растерять за следующие семьдесят лет.

Первая стюардесса, чья улыбка казалась такой же искренней и яркой, как калифорнийское солнце за иллюминатором, катила перед собой массивную, обитую деревом тележку, ломящуюся от гастрономических изысков. На белоснежной скатерти красовались головки выдержанных сыров, подносы с экзотическими фруктами и, к моему искреннему изумлению, настоящая хамонная нога, закрепленная в специальном зажиме. Девушка с ловкостью опытного шеф-повара нарезала тончайшие, почти прозрачные ломтики мяса длинным, узким ножом, укладывая их на тарелки вместе с кусками еще теплого, хрустящего багета. Никакой одноразовой посуды - настоящий фарфор.

— Желаете немного красного калифорнийского к закуске, сэр? — ее голос звучал мелодично, а движения были лишены той профессиональной задерганности даже у будущих стюардесс бизнес-класса.

Я отказался, разглядывая тяжелые хрустальные бокалы, куда наливали вино. И они меня навели на мысль, как странно устроена история прогресса. В будущем мы научимся летать в десять раз быстрее и строить самолеты из композитных материалов, но при этом загоним пассажиров в пластиковые стойла и будем кормить их разогретой в микроволновке субстанцией, которую стыдно назвать едой. Здесь же, в 1952 году, полет был событием, праздником жизни. Куда он потом пропал?

Вслед за первой тележкой появилась вторая, за рулем которой стояла еще одна красавица — высокая блондинка с идеальной осанкой. Очень похожа на Рейчел… Она везла небольшой, окованный медными обручами бочонок.

— Холодное пиво, сэр? Свежее, фильтрованное, — она остановилась напротив меня, и я заметил, как лукаво блеснули ее глаза. Я ей понравился и это чувствовалось.

— Это именно то, что мне сейчас нужно, чтобы окончательно поверить в реальность происходящего, — ответил я, протягивая руку к высокому стакану. — Наливайте, милая.

Она ловко открыла кран, и густая белая пена начала медленно подниматься к краям бокала. Я залюбовался ее движениями, чувствуя, как во мне просыпается привычное желание пофлиртовать, тем более что обстановка к этому располагала как нельзя лучше.

— Скажите, а в вашей авиакомпании случайно не выдают членские билеты в «Mile High Club»? — спросил я, когда она подавала мне напиток.

Девушка на секунду замерла, на ее лице отразилось искреннее недоумение, смешанное с вежливым любопытством.

— Простите, сэр? Клуб любителей высотных миль? Я никогда не слышала о такой организации. Это что-то вроде союза часто летающих пассажиров или какого-то закрытого общества джентльменов?

Я едва сдержал улыбку, осознав, что этот термин, ставший в моем будущем избитой шуткой, здесь еще просто не изобрели.

— Ну, можно сказать и так, — я сделал небольшой глоток холодного, терпкого пива, понизил голос. — Это сообщество людей, которые считают, что на высоте нескольких тысяч футов правила земного приличия действуют не так строго, и ищут способы... скажем так, уединиться в небесах.

До нее начало доходить истинное значение моих слов. Стюардесса заметно покраснела, ее взгляд метнулся к двери туалета в конце салона, а затем обратно ко мне. Она поправила свою аккуратную пилотку, и в ее голосе появилась забавная смесь строгости и девичьего смущения.

— О, сэр... Мне право неловко обсуждать подобные вещи. Я сомневаюсь, что это вообще физически возможно в таких тесных помещениях. Да и правила... хотя, если подумать, в наших инструкциях нет прямого запрета на это. Нам категорически запрещено открывать закрытые двери туалетов, если только внутри не возникла авиационная опасность или пожар.

— Значит, если я запрусь там с девушкой и не буду разводить костер, я в полной безопасности? — я подмигнул ей, наслаждаясь ее замешательством.

— Сэр, вы невыносимы, — она тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Но я буду внимательно следить, не идет ли из-под двери дым. Хотя, честно говоря, я не представляю, как можно променять такое удобное кресло и это замечательное пиво на... сомнительные приключения в крохотной кабинке.

— Вы правы, — согласился я, откидываясь на спинку кресла. — Комфорт здесь такой, что искать еще какие-то приключения кажутся верхом неблагодарности.

Она покатила свою тележку дальше, а я остался наедине со своими мыслями, глядя на проплывающие внизу облака. Это был удивительный мир, который искренне верил в бесконечный рост и процветание, не подозревая, что через несколько десятилетий все это великолепие будет принесено в жертву эффективности и массовости.

Сосед слева, закончив свою сигару, благодушно прикрыл глаза, погружаясь в сон под мерный гул моторов. Дама с журналом заказала себе еще один бокал вина, и в салоне воцарилась та уютная атмосфера покоя, которая бывает только в очень дорогих и очень надежных местах. Я закрыл глаза, чувствуя, как хмель мягко туманит сознание, и подумал, что Лас-Вегас встретит меня уже совсем другим человеком — человеком, который точно знает цену настоящему качеству жизни.

Я проснулся от того, что гул двигателей «Дугласа» изменил свою тональность, становясь более натужным и низким, а корпус самолета едва заметно качнуло, словно мы пересекли невидимую границу в плотных слоях воздуха. Мой сосед, тот самый грузный мужчина, чья сигара недавно так благородно дымила в салоне, завозился в своем кресле, поправляя галстук и бросая тревожные взгляды в сторону кабины пилотов. Он выглядел заметно бледнее, чем в начале полета, и его пухлые пальцы нервно барабанили по подлокотнику, обтянутому дорогой кожей.

— Прошу прощения, — он обратился сначала к даме справа, которая как раз закрыла свой журнал, а затем перевел взгляд на меня. — Вы не будете против, если я снова закурю? Знаю, что это может показаться злоупотреблением вашим терпением, но я до смерти боюсь этих железных птиц, а особенно моментов, когда они решают вернуться на землю. Сигара — единственный способ для меня не впасть в панику и сохранить подобие достоинства.

Дама вежливо улыбнулась, кивнув, а я лишь сделал приглашающий жест рукой, не видя причин отказывать человеку в его маленькой слабости, тем более что в этом салоне запах дорогого табака казался естественной частью интерьера.

— Кажется, мы уже подлетаем, — ответил я, чувствуя, как самолет действительно начал плавное снижение.

Я прильнул к иллюминатору, стараясь рассмотреть то, что скрывалось за пеленой легких, разорванных облаков. Внизу, залитая ярким полуденным солнцем, расстилалась долина Лас-Вегаса — это было выжженное, охристо-желтое пространство пустыни Мохаве, среди которой, словно оазис, проступали четкие контуры невысоких зданий и полоски асфальтированных дорог. Было в этом виде нечто первобытное и в то же время многообещающее; город казался крошечным пятнышком цивилизации, брошенным в бесконечность песков.

Заметив, что мой сосед наконец раскурил свою сигару и немного расслабился, я обратил внимание на толстую книгу, которая до этого лежала у него на коленях. На обложке, выполненной в темных, суровых тонах, были изображены драккары с вооруженными топорами и круглыми щитами викингами на борту. Корабли прорезали свинцовые волны северного моря, а выше красовалось название: «Когда драконы выходят в море».

— Любопытный выбор для чтения в полете, — произнес я, указывая на книгу. — Это художественный роман о приключениях или что-то более серьезное, документальное?

Толстяк выпустил струю ароматного дыма и посмотрел на обложку с некой нежностью, смешанной с профессиональной усталостью.

— О, это абсолютно документальный труд. Один мой коллега по университету потратил десять лет на систематизацию находок и перевод саг, и вот прислал мне свою новую книгу. Читать такое в воздухе — своеобразная ирония, учитывая, что викинги боялись небесного гнева не меньше, чем я боюсь отказа гидравлики.

— Вы изучаете викингов профессионально? — я не смог скрыть легкого удивления, окинув его взглядом. — Простите мою прямолинейность, но вы больше похожи на успешного бизнесмена или владельца крупного завода, чем на человека, копающегося в пыли веков.

Мужчина негромко рассмеялся.

— Внешность обманчива, особенно в нашей стране, где каждый старается выглядеть на миллион долларов, даже если в кармане два доллара на ближайший бар. Позвольте представиться: доктор Артур Харрисон, профессор археологии и антропологии. Я специализируюсь на дохристианских культурах Северной Европы.

Я впервые почувствовал, что в этом новом мире мне пора начинать действовать официально, и, достав из внутреннего кармана пиджака тонкий кожаный футляр, извлек оттуда свою визитную карточку. Она была безупречна: тяжелая бумага верже, каллиграфический шрифт и лаконичная надпись “Кит» Миллер”. Издательский дом «LV».

— Очень приятно, доктор. Кит Миллер, — я протянул ему карточку. — Я как раз планирую запустить проект, который будет исследовать современные нравы, так что ваши археологические изыскания могут оказаться неожиданно актуальными. Хотя, признаться, я всегда скептически относился к наследию викингов. Куда они делись? Просто растворились в истории, не оставив после себя ни великих храмов, как Византия, ни свода законов, как Рим. Кому сегодня интересны бородатые варвары, умевшие только жечь деревни и сочинять плохие стихи?

Харрисон затянулся, и его взгляд стал острым и проницательным, словно он увидел во мне не просто случайного попутчика, а оппонента в научной дискуссии, которого нужно немедленно и аргументированно разгромить.

— О нет, мистер Миллер, вы глубоко и фундаментально не правы, — он постучал пальцем по обложке книги. — Вы смотрите на форму, но упускаете суть. Рим оставил камни, которые рассыпаются в прах, а викинги оставили психологическую матрицу выживания и успеха в условиях дикого Севера, которые никому не порекомендуешь. Именно сейчас, когда мир оправляется от великой войны, открывается огромный пласт мудрости, который нам только предстоит исследовать.

— И в чем же заключается эта мудрость? — я усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. — В умении сбить хирд и разграбить какой-нибудь монастырь?

— В умении владеть собой, а не топором, — возразил археолог, его голос стал весомым. — Бог Один в своих песнях наставлял: редко лежачий волк находит мясо. Это же чистая физика успеха, мой друг. В эпоху мечей или в эпоху ваших журналов и газет правило одно: вставай раньше всех, если хочешь получить славу или землю. Один лишний час утром — это не просто кофе, это сотни часов чистого времени в год, вырванные у суеты. Тот, кто поднимается с рассветом, быстрее завоевывает репутацию, пока остальные только протирают глаза. Разве это не про наших современных предпринимателей?

Я и сам был жаворонком… Возможно, тут что-то есть.

— Звучит как лозунг из дешевого пособия по саморазвитию, — парировал я, хотя в памяти всплыла моя сегодняшняя записка сестрам в Чайна-Тауне. — Но викинги были известны и своим буйным нравом. Пьяные пиры, драки... Где здесь мудрость?

— Мудрость в мере, мистер Миллер. В сагах прямо сказано: если не знаешь меры и пьешь слишком много эля, твое сердце станет открытым для всех, и ты потеряешь главный щит — свой разум. Они не были аскетами, но презирали тех, кто превращался в посмешище. В мире, где за одно слово могли убить, умение держать язык за зубами, когда хмель туманит голову, считалось высшим достоинством. Это вопрос выживания, а не морали. Глупец считает, что проблемы решаются только топором, но мудрый знает ценность слов и сообразительности. У них даже были поэтические баттлы — флютинг, где побеждал самый остроумный, а не самый сильный. Разве это не то, чем вы собираетесь заниматься в своем издательстве? Побеждать словом и язвительной шуткой?

Пока я только думал насчет карикатур - делать под них раздел или нет…

— Вы слишком идеализируете их, доктор, — я покачал головой, глядя, как полоса аэродрома внизу становится все ближе — Мне эти разговоры напоминают байки про японский самураев. Ах, какие они были возвышенные, не боялись смерти…

— Вы читали Хагакурэ?

— Допустим.

Я посмотрел на соседа внимательнее. Этот грузный человек в облаке сигарного дыма сейчас казался мне куда более глубоким, чем любой из тех лощеных дельцов, которых я встречал в Лос-Анджелесе.

— И что же? Есть там ценные советы?

— Безусловно.

— И последний урок от викингов, который вам точно пригодится в бизнесе, — Харрисон улыбнулся, когда колеса самолета с легким толчком коснулись бетона взлетно-посадочной полосы. — Никогда не смейтесь над чужими промахами, ибо завтра они могут постучать и в вашу дверь. Ошибки других — это бесплатный и ценный урок. И помните: гнилая ветка найдется на любом дереве. Не позволяйте предательству одного человека заставить вас разочароваться во всем мире. Дерево ценится по крепости ствола, а не по единственному сухому сучку.

Самолет начал замедляться, и рев двигателей сменился свистом. Я молчал, переваривая услышанное. Лас-Вегас за окном больше не казался мне просто набором зданий в пустыне; он казался ареной, где древние правила северных воинов будут действовать с той же неумолимой силой, что и тысячу лет назад.

— Благодарю за лекцию, доктор, — произнес я, когда самолет окончательно остановился. — Кажется, я начну утро в Вегасе немного раньше обычного. И, возможно, я действительно поищу в своем новом «дереве» те самые гнилые ветки, прежде чем они успеют испортить мне весь вид.

Харрисон кивнул, туша сигару в пепельнице подлокотника, и на его лице снова появилось выражение обычного, немного уставшего от жизни пассажира, который просто рад, что полет закончился благополучно.

***

Оказавшись в здании аэровокзала Лас-Вегаса, я первым делом направился в сторону мужских уборных. Туалет встретила меня запахом хлорки, ослепительным блеском белого кафеля и мерным гулом вентиляции, едва справлявшейся с наступающей полуденной жарой. Убедившись, что в кабинке я предоставлен самому себе, я открыл чемодан и начал процесс трансформации, который в моей прошлой жизни назвали бы сменой маски, а здесь это было единственным способом выжить и преуспеть.

Тяжелая ткань темно-синего кителя легла на плечи с приятной весомостью, а золотые нашивки на рукавах отразились в мутном зеркале над раковиной, мгновенно превращая меня из праздного гуляки в надежного профессионала, которому люди доверяют свои жизни на высоте в десять тысяч футов. Я тщательно поправил фуражку, убедившись, что козырек сидит именно под тем углом, который придает лицу выражение легкой усталости и непоколебимой уверенности одновременно. Потом наклеил бороду, надел очки. Теперь из зеркала на меня смотрел капитан Дэвид Бакли — человек с безупречной репутацией и пустым банковским счетом, который я намеревался исправить в ближайшие несколько часов.

Выйдя из аэропорта, я сразу почувствовал, как горячий воздух пустыни ударил в лицо, заставляя щуриться даже сквозь темные стекла очков, и направился к ряду стоявших у входа такси. Желтый «Де Сото» с шашечками на дверях плавно тронулся с места, едва я закрыл за собой дверь и назвал водителю конечный пункт назначения.

— В «Дезерт Инн», сэр, и не слишком торопитесь, я хочу немного посмотреть на город, — произнес я, откидываясь на сиденье и чувствуя, как ткань формы слегка прилипает к спине. Кондиционера в машине не было.

За окном такси разворачивалась панорама, которая в 1952 году еще только начинала приобретать очертания будущей мировой столицы порока и азарта. Мы ехали по шоссе 91, которое местные уже начали называть Стрипом, и я видел, как среди бесконечного песка и редких кустов мескита возвышались футуристические для этого времени здания отелей. Мы миновали «Эль Ранчо» с его почти деревенским очарованием и «Фламинго», чьи розовые неоновые трубки даже при дневном свете выглядели дерзко и неуместно на фоне величественных гор. Город рос буквально на глазах: повсюду виднелись строительные краны, кучи гравия и рабочие в пропотевших рубашках, возводившие новые стены казино, которые вскоре должны были поглотить миллионы долларов доверчивых туристов.

«Дезерт Инн» возник впереди как венец архитектурной мысли того времени — белоснежный фасад с четкими геометрическими линиями, окруженный изумрудно-зелеными лужайками, которые поддерживались в таком состоянии лишь благодаря героическим усилиям ирригационных систем. Это был не просто отель, а настоящий город в городе, символизирующий новую эру роскоши, где комфорт ставился превыше всего, а границы между днем и ночью стирались окончательно.

Когда такси остановилось у парадного входа, швейцар в ливрее подбежал к машине с такой скоростью, будто от моего прибытия зависела судьба всего заведения. Я вышел из автомобиля, сохраняя ту самую походку пилота, который только что завершил сложный трансатлантический рейс и мечтает лишь о ледяном виски и мягкой постели. Тут же подскочили носильщики, забрали у меня чемодан.

В холле «Дезерт Инн» царил приятный полумрак, а воздух был пропитан запахом дорогого парфюма, табака и тем специфическим озоновым ароматом, который дает мощная система кондиционирования. Под ногами расстилались ковры с таким ворсом, что шаги становились абсолютно бесшумными, а в глубине зала уже слышался характерный перестук шариков рулетки и звон монет, падающих в чрево игровых автоматов.

Я подошел к стойке регистрации, выполненной из темного полированного дерева, за которой стоял молодой клерк с идеально зачесанными волосами.

— Добрый день, капитан, — он почтительно склонил голову, увидев мои нашивки. — Рады видеть вас в «Дезерт Инн». Вы у нас впервые или уже останавливались ранее?

— Впервые, — я устало улыбнулся, выкладывая на стойку свои поддельные документы на имя Дэвида Бакли. — Моя компания обычно бронирует места в центре, но в этот раз я решил, что заслужил немного тишины и хорошего вида на горы. Надеюсь, у вас найдется свободный люкс с ванной?

— Безусловно, сэр. Пятый этаж, вид на бассейн и горы. Желаете сразу оформить проживание?

— Да, и еще один момент, — я небрежно извлек из бумажника зарплатный чек на шестьсот долларов, который выглядел настолько подлинным, что у меня самого на секунду возникло желание в это поверить. — Мне нужно обналичить этот чек. В аэропорту была жуткая очередь к кассиру, а мне бы не хотелось остаться без наличных, если я решу заглянуть в ваш игровой зал вечером.

Клерк внимательно изучил чек, провел пальцами по водяным знакам и кивнул, не выказав ни тени сомнения. В этом мире форма пилота была лучшей гарантией платежеспособности, а в Лас-Вегасе наличные деньги двигались со скоростью света, и никто не хотел задерживать гостя, готового их тратить. Через пару минут передо мной лежала аккуратная пачка хрустящих банкнот, и я, оставив щедрые чаевые, поднялся в свой номер в сопровождении коридорного.

Люкс оказался именно таким, как я и ожидал: панорамные окна, массивная мебель в стиле мид-сенчури модерн и кровать, на которой можно было бы припарковать мой «Роадмастер». Но отдыхать в мои планы не входило. Едва за коридорным закрылась дверь, я разложил вещи и помчался наружу. Моя охота только начиналась.

Следующие три часа превратились в методичный и утомительный объезд окрестных банков и кредитных организаций, расположенных как на самом Стрипе, так и в более старой части города, на Фримонт-стрит. Я действовал по одной и той же схеме, которая работала безукоризненно - в каждом банке я рассказывал короткую историю о задержке рейса, необходимости срочно оплатить счета компании или просто о желании иметь при себе крупную сумму наличных для покупки антиквариата.

В двух отделениях «First National Bank» я обналичил два чека по восемьсот долларов каждый, в «Bank of Nevada» — еще на семьсот бакинских. Я перемещался на разных такси, меняя водителей и направления, чтобы не создавать подозрительных маршрутов. В глазах банковских клерков я был уставшим героем неба, человеком, чей авторитет не подвергался сомнению, и они с готовностью отсчитывали мне стодолларовые купюры, сопровождая процедуру вежливыми пожеланиями удачного полета. К четырем часам дня мой портфель, который я носил с собой, стал ощутимо тяжелее.

Последнюю остановку я сделал в небольшом отделении на окраине города, где пожилой кассир долго рассматривал мой документ, но в итоге тоже сдался под напором моей уверенности и безупречной легенды. Когда я вернулся в свой номер в «Дезерт Инн», солнце уже начало клониться к закату, окрашивая горы в багровые и фиолетовые тона. Я закрыл дверь на все замки, задернул плотные шторы и вывалил содержимое портфеля на кровать.

Передо мной лежала целая гора денег — аккуратные пачки, перетянутые банковскими лентами, и просто россыпь купюр. Я начал методично пересчитывать добычу, чувствуя, как внутри разливается холодное торжество охотника, чей план сработал до последней детали. Двенадцать тысяч четыреста долларов. Лас-Вегас встречал меня очень благожелательно.

Я подошел к окну и чуть отодвинул штору. Внизу загорались первые огни, город готовился к очередной разгульной ночи. Я посмотрел на свои руки — они были спокойны. Никакого тремора, никакого страха. Я убрал деньги в сейф, снял грим и переоделся. Сходить что ли в казино? Глядя на то, как сумерки окончательно поглощают пустыню, оставляя лишь яркое, пульсирующее пятно города, я решился на кутеж.

Вечерний Лас-Вегас окончательно сбросил с себя оцепенение пустынного зноя, превратившись в сияющий электрический кокон, внутри которого время теряло всякий смысл. Когда я спустился в главный зал казино «Дезерт Инн», меня встретила симфония звуков, которую невозможно было услышать больше нигде: сухой треск вращающихся барабанов игровых автоматов, ритмичный стук костей о борта столов для крэпса и приглушенный, почти благоговейный гул голосов в зонах для высоких ставок. Воздух здесь был еще плотнее, чем днем, пропитанный дымом сотен сигарет и тем специфическим электрическим напряжением, которое исходит от людей, поставивших на кон больше, чем они могут позволить себе потерять.

Я начал свой обход с периферии, где стройными рядами стояли «однорукие бандиты» — тяжелые хромированные монстры, собиравшие свою жатву из никелевых и четвертаковых монет. Здесь ошивалась самая простая и, пожалуй, самая грустная аудитория: пожилые дамы в выцветших платьях, механически дергавшие за рычаги, и пьяные туристы, надеявшиеся на чудо ценой в пять центов. В этих людях не было азарта, лишь тупое, граничащее с трансом ожидание, которое превращало их в часть механизма. Я прошел мимо них без тени интереса, понимая, что эта математика выстроена на статистическом изморе, и отправился к столам с рулеткой. Тут все было поживее. Да и публика поприличнее.

Рулетка была игрой среднего класса — здесь кипела жизнь, слышались возгласы разочарования и редкие вскрики восточного восторга, а за столами толпились мужчины в костюмах и женщины, чьи украшения при ближайшем рассмотрении могли оказаться качественной бижутерией. Это была игра чистой случайности, лишенная интеллектуального изящества, где шарик прыгал по ячейкам вопреки всякой логике, подчиняясь лишь законам трения и гравитации. Чуть дальше, у столов для крэпса, царило форменное безумие: игроки в азарте дули на кости, выкрикивали заклинания и хлопали друг друга по плечам, создавая атмосферу шумного кабака, в котором социальные различия временно стирались в общем порыве перед броском.

Но мой путь лежал вглубь зала, туда, где за тяжелыми бархатными шнурами располагалась зона для баккара — игры, сохранившей в себе остатки европейского аристократизма и ледяного спокойствия. Здесь не кричали и не умоляли судьбу; здесь царила тишина, нарушаемая лишь шорохом карт по зеленому сукну и короткими фразами крупье. Баккара и покер - вот две самые достойные игры казино. Аудитория здесь была иной: мужчины в смокингах, чьи лица напоминали бесстрастные маски, и женщины в бриллиантах. Именно баккара всегда привлекала меня своей математической чистотой и возможностью играть против банка, сохраняя при этом ледяную дистанцию от самого процесса.

За столом, который я выбрал, распоряжалась крупье — молодая женщина, чья внешность идеально вписывалась в эстетику этого заведения. У нее были острые, почти хищные черты лица, подчеркнутые безупречным макияжем с акцентом на ярко-красные губы, и холодные серые глаза, смотревшие на игроков с вежливым, но абсолютным безразличием. Ее темные волосы были уложены в тугую, аккуратную прическу, не допускавшую ни одной выбившейся пряди, а руки в тонких лайковых перчатках двигались с точностью часового механизма. Да и сама она напоминала робота. Эдакая “Снежная королева”.

— Желаете присоединиться к игре? — ее голос прозвучал низко и мелодично, она быстро оценила мой костюм, часы, признала достойным.

— Безусловно, — ответил я, опускаясь на свободное кресло и выкладывая перед собой стопку банкнот, обналиченных днем. — Мне кажется, небо сегодня благосклонно к тем, кто привык доверять своим инстинктам.

Я начал играть по классической системе Мартингейла, удваивая ставки после каждого проигрыша и возвращаясь к исходной сумме при выигрыше. Это была скучная, но эффективная стратегия для человека с моим запасом наличности и стальными нервами. Крупье, которую, судя по табличке на груди, звали Эвелин, раздавала карты с завораживающей грацией, и я начал замечать, что моя удача сегодня не просто присутствует, а буквально преследует меня по пятам. Новичкам везет! Старое правило.

Когда сумма моих фишек на столе выросла на три тысячи долларов, я позволил себе легкий флирт, ловя ее взгляд в те редкие моменты, когда она не была занята подсчетом ставок.

— Скажите, Эвелин, ваша беспристрастность — это врожденное качество или результат долгих тренировок в подземельях этого казино? — спросил я, когда она в очередной раз передвинула ко мне солидную кучу фишек.

— Это профессиональная необходимость, — она едва заметно улыбнулась уголками губ, не прекращая тасовать колоду. — Эмоции за этим столом стоят слишком дорого, а я предпочитаю оставаться в рамках установленного бюджета.

— Разумный подход, — я снова удвоил ставку на «банк». — Но иногда правила существуют для того, чтобы их слегка нарушать, не так ли?

К тому моменту, когда мой чистый выигрыш перевалил за шесть тысяч долларов, атмосфера за столом начала меняться. Я чувствовал на себе внимательный взгляд менеджера зала — сухощавого мужчины в темном костюме, который уже несколько минут стоял неподалеку, сложив руки за спиной. Моя удачная серия явно выходила за рамки статистической погрешности, которую казино готово было терпеть. Менеджер сделал едва заметный жест, и Эвелин, кивнув мне на прощание коротким движением головы, собрала фишки и отошла от стола, уступив место массивному мужчине с непроницаемым лицом “бульдога” и тяжелым взглядом.

— Прошу прощения, плановая смена персонала, — произнес новый крупье, голос которого напоминал скрип несмазанных петель. Хотят поломать мне игру.

Я уже собирался сгрести фишки в кассу и закончить на этом вечер, решив, что лишнее внимание мне сейчас ни к чему, как вдруг почувствовал тонкий, дурманящий аромат жасмина. Рядом со мной на свободный стул опустилась женщина, чье появление мгновенно заставило замолчать даже самых азартных игроков за соседними столами.

Это была брюнетка с кожей цвета слоновой кости и фигурой, которую не смогло бы скрыть даже самое мешковатое платье, хотя ее наряд — темно-синее шелковое платье с глубоким декольте — явно не преследовал целей конспирации. Волосы женщины были уложены в прическу “Мирей Матье” - сессон. Ее грудь, высокая и тяжелая, была едва сдержана тонкой тканью, а на шее поблескивала нить натурального жемчуга, подчеркивавшая длину ее изящной шеи. Она повернула ко мне голову, и я утонул в глубине ее огромных, почти черных глаз, обрамленных густыми ресницами.

— Я наблюдаю за тобой уже некоторое время, красавчик, — произнесла она, и ее голос был похож на бархат, по которому провели ладонью. — Кажется, сегодня тебе везет гораздо больше, чем всем остальным в этом зале. Не будешь против, если я разделю твою удачу?

Я замер, чувствуя, как внутри просыпается старый, инстинктивный азарт, не имеющий отношения к деньгам. Шикарная женщина. Сколько ей? Двадцать восемь, тридцать? Бог мой, какие у нее губы! Пухлые, чувственные… Я опустил взгляд вниз. А вот тут природа подкачала. Подол платья обнажал слегка полные ноги. Но в целом, баланс был в большом плюсе.

— С такой женщиной я готов разделить не только удачу, но и вечер после игры. Меня зовут Кристофер. Для друзей - Кит.

А чего тянуть? Сразу пошел в атаку.

— Кит, как это мило! Я Долли

Фу… Ну что за имя? Баланс качнулся в отрицательную зону. А не профессионалка ли она? Я пригляделся к Долли, к украшенным двумя золотыми кольцами пальцам, к маленькой черной сумочке Кристиан Диор…

Так и не придя ни к какому выводу - сделал ставку. Дилер начал выкладывать карты. И мне опять везло. Крупье хмурился, его движения стали более резкими, но он ничего не мог поделать против череды девяток, которые я открывал одну за другой.

— Откуда ты, Кит? — поинтересовалась Долли — Чем занимаешься?

— Издатель — я подал ей свою визитку — Прилетел утренним рейсом из эЛэЙ по делам. А ты чем занимаешься? Местная?

— Я из Канзаса — Долли сунула визитку в сумочку, сделала несколько ставок и все неудачные. Фишки у нее были минимального номинала и ставила она их по одной. Экономит. — Художница.

Я заметил, как она внимательно следит за моими руками, словно пытаясь разгадать секрет неожиданной удачи.

— Вы всегда так рискуете, Кит, или это только сегодня небо решило выдать вам кредит доверия? — спросила она, слегка касаясь моего плеча краем своего мехового манто, которое она так и не сняла, несмотря на духоту в зале.

— В компании такой женщины любой проигрыш превращается в инвестицию в приятные воспоминания, — я улыбнулся, глядя, как крупье открывает карты, и снова забирая выигрыш, который уже едва умещался в отведенном мне секторе. Нет точно, пора сворачиваться. Не стоит испытывать судьбу - тем более у меня завтра тяжелый день, не все еще банки Вегаса окучены…

Долли наклонилась ко мне так близко, что я ощутил щекотливое прикосновение ее волос к своему уху:

— Если ты действительно хочешь настоящего развлечения, а не этой драмы с картами и фишками, мой номер — сто семьдесят четвертый. Я беру пятьдесят долларов за два часа, семьдесят пять за ночь, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала та самая деловая конкретика, которая мгновенно расставила все точки над «i».

Все-таки шлюха, — подумал я про себя, ощущая легкий укол разочарования, который, впрочем, тут же сменился практическим интересом, подкрепленным бурлящим в крови тестостероном. Образ загадочной незнакомки рассыпался, обнажив привычную схему товарно-денежных отношений, что в моем нынешнем положении было даже удобнее, чем затяжные и сложные ухаживания. Да и с американскими ночными бабочками было любопытно познакомиться. Раздеваешь такую, а у нее не вдоль, а поперек! Сюрприз…

— Чего тянуть, пошли, — шепнул я ей в ответ, не видя смысла продолжать игру, когда главная ставка вечера уже была сделана, и начал собирать фишки в кассету, игнорируя недовольный взгляд менеджера зала. Рыбка уплыла, до новых встреч.

Мы поднялись со своих мест и направились к кассе, где я обменял свой выигрыш на увесистую пачку банкнот, а затем двинулись в сторону жилого корпуса отеля, мимо сверкающих витрин дорогих бутиков и лениво прогуливающихся пар в вечерних нарядах. Долли шла рядом, покачивая бедрами в такт своим мыслям, и я заметил, как она то и дело бросает оценивающие взгляды на меня, словно прикидывая, насколько глубоки карманы у этого залетного издателя.

Пока шли, раздумывал над ценами. Сейчас элитная мохнатка идет по полтиннику. Пройдет пятьдесят лет - инфляция скажется и на эскортном бизнесе. В бытность заместителем министра я уже цен ниже двух тысяч бакинских за ночью и не помню. Некоторые заряжали и по три куска.

Сейчас сорок долларов были приличной недельной зарплатой инженера, а семьдесят пять может получать какой-нибудь обычный подметала за месяц! Впрочем, учитывая мой сегодняшний куш и те пачки денег, что лежали в сейфе наверху, я мог позволить себе эту маленькую роскошь без малейшего ущерба для бюджета.

Мы подошли к массивным дверям лифта, облицованным полированной латунью, и я нажал кнопку вызова, чувствуя, как внутри нарастает предвкушение чего-то выходящего за рамки обычной гостиничной интрижки. Чем хороша шлюха? Тем, что готова сделать то, на что приличная никогда не пойдет, ну или будет ломаться год…

Двери лифта плавно разошлись, и мы оказались в небольшой кабине, отделанной темным деревом и зеркалами, которые многократно отражали наши фигуры, создавая иллюзию бесконечного множества Китов и Долли. Как только двери закрылись, я достал из кармана стодолларовую купюру и на глазах у Долли медленно распрямил ее, заставляя бумагу издать тот самый характерный, сухой хруст, который для профессионалок ее толка звучит слаще любой симфонии. Она тут же преобразилась: ее глаза вспыхнули хищным блеском, а кончик языка медленно облизал пухлые, ярко накрашенные губы, словно она уже чувствовала вкус этих денег. Да, бабки таких дам возбуждают больше, чем члены…

Мы были в лифте одни, и я, повинуясь внезапному импульсу, нажал на кнопку экстренной остановки, отчего кабина дернулась и замерла между этажами, погружая нас в интимную тишину, нарушаемую лишь тихим гудением вентиляции.

— Что… что происходит? — испугалась Долли

— Дашь мне прямо тут, — сказал я, глядя ей в глаза с той долей властности, которая не терпит возражений, и решительно засунул сложенный стольник в ее маленькую черную сумочку.

Долли на мгновение замерла, ее зрачки расширились, и я увидел, как на ее шее забилась жилка, выдавая неожиданно сильное возбуждение, вызванное, скорее всего, именно этой грубой и быстрой сменой декораций.

— Я так еще никогда… — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала не фальшивая робость, а искреннее изумление человека, который привык к предсказуемым сценариям дорогих номеров.

— Все когда-то бывает в первый раз, — ответил я, сокращая расстояние между нами и прижимая ее к холодному зеркалу, которое тут же запотело от нашего дыхания.

Я бесцеремонно задрал подол ее шелкового платья, открывая вид на стройные бедра, затянутые в тонкие нейлоновые чулки с ровными швами, и просунул руку в ее кружевные трусики. Там было мокро, и эта влага была живым подтверждением того, что даже самую фригидную профессионалку можно привести в состояние крайнего возбуждения, если использовать необычный подход и добавить в процесс немного опасности и непредсказуемости.

— Подожди… — она попыталась отстраниться, но ее движения были вялыми, лишенными решимости. — Только в презике.

Она торопливо полезла в свою сумочку, и через секунду в ее пальцах появился небольшой бумажный квадратик гондона.

— Сначала давай без него, — я положил руки ей на плечи и с силой надавил, заставляя ее опуститься на колени на мягкий ковер лифта.

Я освободил свой член из плена форменных брюк, и Долли, не заставляя себя долго ждать, приняла его, закрыв глаза и начиная двигаться с тем мастерством, которое выдавало годы практики, скрытые за фасадом светской дамы. Она отлично справлялась, ее губы плотно обхватывали головку, а руки упирались в мои бедра, создавая опору для ритмичных движений, которые заставляли меня забыть о том, где мы находимся. Я чувствовал, как напряжение последних дней уходит, сменяясь чистым, первобытным удовольствием, и в какой-то момент понял, что пора переходить к основной части нашего импровизированного представления иначе все это так и закончится прямо ей в рот. Не то, чтобы я был против, но за стольник хотелось большего.

— Теперь можно и презерватив, — произнес я, тяжело дыша и помогая ей подняться с колен.

Я быстро надел латекс, не сводя взгляда с раскрасневшегося лица и растрепавшихся волос, которые теперь выглядели куда более привлекательно, чем ее идеальная прическа в казино. Я развернул Долли спиной к себе, наклонил ее, заставляя упереться руками в латунные поручни лифта, и снова задрал платье, открывая вид на ее попку, которая оказалась на удивление крепкой и атлетичной для женщины ее круга. Я спустил ее трусики до колен, любуясь тем, как зеркала отражают эту сцену со всех сторон, создавая впечатление настоящего группового секса, где я был единственным актером и режиссером одновременно.

Долли судорожно схватилась за поручни, ее пальцы побелели от напряжения, и когда я вошел в нее одним мощным движением, она издала короткий, сдавленный ах, который тут же утонул в шлепках наших соприкасающихся тел.

— Ты просто зверь, Кит, — прохрипела она, и я почувствовал, как ее мышцы сжимаются вокруг меня, отвечая на каждый мой толчок.

Я начал двигаться быстро и жестко, не заботясь о романтике или нежности, ведь в этом застывшем лифте не было места для сантиментов, а была только голая физиология. Дабы придать ей яркость, я собрал волосы Долли в пучок, подтянул ее к себе, заставив выгнуться. Вот тут то ее конкретно проняло. Стоны участились, стали громче… Стены кабины слегка вибрировали от наших движений, и я видел в зеркале свое лицо — лицо человека, который наконец-то получил то, чего хотел, и не собирается на этом останавливаться. Разрядка наступила быстро, мощным толчком, который заставил меня на несколько секунд потерять связь с реальностью и прижаться к ее спине, тяжело вдыхая запах ее пота и парфюма.

Когда я наконец отстранился и начал приводить себя в порядок, Долли все еще стояла, наклонившись вперед и тяжело дыша, ее плечи мелко дрожали, а подол платья был смят и задран почти до талии. Я поправил пиджак, галстук и, слегка похлопав ее по попке, которая все еще хранила тепло моих ладоней, спросил:

— Ты ведь явно не успела получить свое удовольствие, Долли? Нам определенно стоит продолжить это в номере, где нет риска, что механик лифта решит проверить, почему застряла кабина.

Она медленно выпрямилась, глядя на меня ошарашенным взглядом. Натянула трусики, поправила платье.

— Кит, если ты так же хорош в марафоне, как и на стометровке, я дам тебе бесплатно!

Это ли не высшее признание моих заслуг? Я нажал на кнопку отмены остановки, и лифт снова ожил, продолжая свой путь к сто семьдесят четвертому номеру, где у нас явно будет продолжение!

Номер сто семьдесят четыре в «Дезерт Инн» оказался просторным люксом, где тяжелая мебель из темного дерева соседствовала с мягкими коврами песочного цвета. Долли, едва мы переступили порог, жестом указала мне на дверь ванной комнаты, отделанную светлым мрамором, и предложила освежиться, в то время как сама она направилась к массивному шкафу, в недрах которого скрывались ее многочисленные наряды.

Я заперся в ванной, включил горячую воду и позволил тугим струям смыть с плеч липкий азарт казино, который за несколько часов успел пропитать кожу не хуже табачного дыма. Стоя под душем, я закрыл глаза и начал методично анализировать ситуацию, переводя эмоции в сухие цифры и логические цепочки, как делал это сотни раз в своей прошлой жизни. Тогда правда, масштабы игры были иными, но правила выживания оставались прежними.

Согласно карте, которую я изучил еще в самолете, в Лас-Вегасе и его ближайших пригородах насчитывалось около пятидесяти банковских отделений и представительств различных финансовых организаций, и при сохранении нынешнего темпа мне требовалось дня два, чтобы закрыть этот вопрос с “посевом макулатуры” окончательно. Если приплюсовать сюда еще и фешенебельные гостиницы со своими кассами и многочисленные казино, готовые обналичивать чеки респектабельных клиентов без лишних вопросов, то за три дня работы мой чистый доход должен был составить около тридцати тысяч долларов. С учетом сегодняшнего выигрыша в баккара общая сумма на руках приближалась к сорока тысячам — приличные деньги для пятьдесят второго года, на которые можно было не просто безбедно жить, а строить фундамент настоящей империи.

Однако возникла проблема, о которой я думал все время, пока вытирался жестким гостиничным полотенцем: деньги требовали легализации, поскольку банальное зачисление таких сумм на личный банковский счет Кита Уайта неизбежно привлекло бы внимание ФБР, которое явно начинет мониторить крупные внесения наличных, опасаясь влияния организованной преступности. Что же делать? Кажется, стандартный дипломат, плотно набитый стодолларовыми купюрами, вмещает в себя примерно семьсот тысяч долларов, и вряд ли за весь мой нынешний вояж по Соединенным Штатам мне удастся собрать сумму, превышающую этот объем. Просто потому, что Лас-Вегас - самый богатый город на моем маршруте. Если не брать Нью-Йорк. Дальше будет сильно “беднее”.

План созрел сам собой: я буду планомерно разменивать мелкие и средние купюры на банкноты крупного номинала, которые гораздо проще перевозить, тем более что досмотра багажа в аэропортах не фактически не существует. После возвращения в Лос-Анджелес я просто внесу эти средства в качестве уставного капитала в «LV Corp.» - в банке не станут спрашивать, личные ли это сбережения или займы от частных лиц. В городе регистрируется сотни компаний в месяц и никто не станет копать так глубоко, чтобы проверять происхождение активов новообразованной структуры, занимающейся издательским делом.

— Скажи мне, — я повернул голову в ее сторону, поймав ее лукавый взгляд, — а ты по-настоящему художница или это была лишь красивая сказка для привлечения внимания скучающих джентльменов в зале баккара?

Она на мгновение замялась, и в ее глазах промелькнула тень чего-то похожего на искреннее смущение, которое она тут же попыталась скрыть за привычной маской профессиональной соблазнительницы.

— Ну, я действительно училась в художественной школе в Сан-Франциско перед тем, как... — она замолчала, подбирая слова, но я не собирался облегчать ей задачу.

— Перед тем, как начала торговать мохнатым золотом, — закончил я за нее, не ставя целью оскорбить, а лишь констатируя факт, который был очевиден нам обоим.

— На зарплату начинающей художницы в этом городе не проживешь, Кит, а мне всегда хотелось иметь красивые вещи и жить в таких номерах, а не в каморках над прачечной, — вздохнула Долли, и я увидел, как ее рука непроизвольно потянулась к краю моего полотенца.

Лучше скажи, ты можешь нарисовать мне логотип для компании прямо здесь и сейчас?

Долли удивленно приподняла брови, и ее лицо на мгновение утратило свою сексуальную агрессивность, сменившись выражением крайнего недоумения.

— Прямо сейчас? Кит, ты самый странный клиент из всех, что мне попадались за последний год, а поверь, в Вегасе я видела много оригиналов.

— Ага, я настоящий извращенец, меня возбуждает качественная графика, — я рассмеялся, чувствуя, как напряжение окончательно уходит. — Так что, справишься?

— А что именно нужно изобразить? — “Овечка” подобралась, и в ее движениях появилась профессиональная сосредоточенность художника.

— Стилизованную голову кролика, — ответил я, стараясь говорить максимально буднично, хотя понимал, какую бомбу я сейчас закладываю под фундамент будущего медиа-рынка. — В профиль, с длинными ушками, в галстуке-бабочке. Знаешь, такой пижонский вид, самоуверенный и слегка ироничный.

— Ну, это совсем не трудно, я таких зверушек в школе сотнями рисовала, — Долли дотянулась до ящика прикроватной тумбочки, извлекла оттуда фирменный гостиничный блокнот с логотипом «Дезерт Инн» и ручку.

Она пристроила блокнот на колене, закусила губу и начала быстро набрасывать контуры. Я наблюдал за тем, как под ее рукой оживает образ, который через несколько десятилетий станет узнаваемым в любой точке земного шара. Линии были уверенными и четкими; она действительно обладала талантом, который просто нашел себе другое применение в условиях жесткого капитализма пятидесятых. Через пару минут она протянула мне листок, и я увидел того самого зайца — он получился практически один в один как эмблема «Плейбоя», с тем же легким наклоном головы, одним заваленным вперед ухом и надменным выражением мордочки.

— Забавно получилось, даже не думала, что кролик может выглядеть так игриво, — Долли сама залюбовалась результатом своей работы, рассматривая рисунок под лампой.

— Слушай, а ты сможешь сделать этот вариант пером и тушью, в большом формате? — я серьезно посмотрел на нее, понимая, что мне нужно юридически чистое закрепление этого образа. — Черным на белом, максимально аккуратно, без лишних штрихов.

— Конечно, дорогой, у меня есть кисточки и гуашь, я иногда рисую эскизы для своих нарядов, когда совсем скучно, — она снова рассмеялась, поглаживая меня по колену. — А зачем тебе это нужно? Неужели ты действительно собираешься делать это лицом своей фирмы?

— Именно так, и за этот логотип ты продашь мне все права официально, по договору, в вечное владение. Мы сходим завтра к нотариусу, я заплачу тебе сто долларов сверх нашего уговора за эту работу, и мы оформим бумаги. Только при тебе должны быть все документы, подтверждающие личность.

Долли пожала плечами, и в ее взгляде снова появилось то самое выражение готовности к любой сделке, которое делает жизнь в этом городе такой простой и понятной.

***

Ночь я провел в своем номере. Поднялся с кровати, ощущая скованность в мышцах, вспомная наставление археолога из самолета - удача сопутствует лишь тем, кто умеет опережать солнце. Там еще что-то было про спящую собаку, которая никогда не найдет мяса, а лежачий викинг не захватит богатой добычи. Чтобы не позволить организму окончательно поддаться ленивому ритму игорной столицы, я извлек из чемодана серый трикотажный костюм и кеды, отправился на пробежку.

Стрип в этот час представлял собой странное и даже пугающее зрелище, напоминая огромную, еще не остывшую декорацию к фильму о конце света, где выключенные неоновые вывески казино выглядели скелетами мифических чудовищ. Я бежал по пустому тротуару, мерно отсчитывая вдохи и выдохи, и ловил на себе недоуменные, почти сочувственные взгляды темнокожих водителей такси, которые, прислонившись к своим начищенным до блеска «плимутам» и «шевроле», ожидали запоздалых игроков у входов в отели. Для них человек, добровольно подвергающий себя физическим нагрузкам в то время, когда приличные люди либо спят, либо проигрывают последние центы за столом блэкджека, явно казался существом с другой планеты.

Возле одного из фонтанов казино я остановился, чтобы сделать серию упражнений, используя каменный парапет в качестве опоры для отжиманий. Тут же почувствовал, как кровь быстрее побежала по жилам, смывая остатки сонливости. Воздух пустыни, еще не отравленный дневным зноем и выхлопными газами, был удивительно сухим и чистым, а тишина нарушалась лишь редким шорохом шин по асфальту и отдаленным гулом уборочных машин. Закончив разминку, я вернулся в отель, принял душ.

После быстрого завтрака, состоявшего из яичницы с беконом и поллитра крепкого черного чая, я направился к лифтам, чтобы выполнить самую сложную часть утреннего плана — извлечь Долли из ее номера. Мой настойчивый стук в дверь оставался без ответа несколько минут, пока наконец за замком не послышалась какая-то возня и приглушенное ворчание, свидетельствующее о крайнем недовольстве обитательницы комнаты. Когда дверь приоткрылась, на пороге показалась растрепанная «овечка» в измятом шелковом халате, чьи глаза, обведенные темными кругами от вчерашней туши, смотрели на меня с нескрываемой ненавистью.

— Ты точно садист, Кит, — прохрипела она, пытаясь пригладить ладонью копну светлых волос, которые в утреннем свете выглядели скорее как стог сена, чем как прическа. — Я ни за какие деньги и ни при каких обстоятельствах не соглашалась вставать в такую рань. Уходи

— Нет

— Прошу тебя!

— Нет. Ты просто еще не осознала до конца, насколько круто и бесповоротно изменилась твоя жизнь в тот самый миг, когда ты имела счастье встретить меня в этом вертепе, — ответил я, бесцеремонно проходя в номер и раздвигая тяжелые шторы, чтобы впустить в комнату безжалостный утренний свет. — Вставай, у нас сегодня день великих свершений.

Мне потребовалось около получаса красноречивых уговоров, легкого шантажа и мотивационных речей, прежде чем Долли удалось убедить в необходимости привести себя в божий вид и спуститься на завтрак. Она двигалась медленно, словно зомби, и постоянно жаловалась на несправедливость мироздания. Пока она неохотно ковыряла вилкой в тарелке с омлетом, я внимательно изучал увесистый том «Желтых страниц», отыскивая адрес ближайшего юриста, обладавшего правом нотариального заверения документов. Подходящая контора обнаружилась всего в нескольких кварталах от отеля, и, судя по объявлению, ее владелец обещал решать любые деликатные вопросы с максимальной скоростью и конфиденциальностью.

***

В девять утра мы уже сидели в приемной мистера Галлоуэя. Офис был заставлен стеллажами с юридической литературой в кожаных переплетах, на которых лежал тонкий слой серой пыли, а под потолком лениво вращался старый вентилятор, лишь перегонявший душный воздух из одного угла в другой. Пока мы ожидали приема, Долли, внезапно обретшая твердость руки, сосредоточенно рисовала на чистом листе бумаги тот самый образцовый силуэт кролика, который должен был стать лицом моей будущей империи.

— Держи, Кит, я даже сделала для тебя копию, чтобы ты не волновался, если оригинал вдруг решит съесть какой-нибудь невадский койот, — сказала она, протягивая мне листы с удивительно чистым и лаконичным рисунком, в котором уже угадывался тот самый стиль, за который в будущем будут платить миллионы.

— Надеюсь, мистер Галлоуэй не упадет в обморок от специфики нашего соглашения. — заметил я, рассматривая графическое воплощение своей идеи.

Юрист, появившийся спустя полчаса после начала работы офиса выглядел помятым. Лысый, полноватый Галлоуэй похоже здорово злоупотребли вчера вечером и теперь от него пахло смесью бурбона и мятных леденцов. Тем не менее, профессиональная привычка брать деньги за любые телодвижения взяла верх над любопытством, и он быстро приступил к оформлению документов.

— Итак, молодой человек, вы желаете оформить договор бессрочной переуступки авторских прав на данное графическое изображение, — произнес он скрипучим голосом, поправляя очки в роговой оправе и внимательно изучая рисунок кролика. — Весьма необычный выбор для коммерческого логотипа, но закон штата Невада не запрещает передачу прав на изображения млекопитающих, если это происходит по доброй воле сторон и подкреплено соответствующим вознаграждением.

Процесс оформления занял не более сорока минут, в течение которых юрист сделал договор, пустил рисунок Долли к нему приложением под номером 1. Зарегистрировал его, сверил наши фотографии на автомобильных правах. Всё выглядело максимально официально и юридически безупречно, создавая ту самую непробиваемую броню, которая должна была защитить мой проект от любых претензий в будущем. Когда последняя страница была подшита в папку, я почувствовал странное облегчение, словно закрыл важный гештальт, связывающий меня с реальностью этого времени.

— Долли, оставь мне свой домашний телефон в Лас-Вегасе, так как нам, возможно, потребуется утрясти еще какие-то формальности или подписать дополнительные бумаги, — сказал я, протягивая ей очередную стодолларовую банкноту.

“Овечка” приняла деньги с той естественной грацией, которая присуща только людям, привыкшим к постоянному обороту наличности, и быстро набросала расписку о получении суммы. Затем, перевернув листок, она размашистым почерком написала номер телефона и протянула его мне, слегка коснувшись моей руки своими длинными пальцами.

— Звони, если вдруг решишь, что тебе нужно нарисовать еще целое стадо кроликов или просто станет скучно среди твоих серьезных бумаг, — произнесла она с легкой улыбкой, в которой уже не было утренней злобы. — Ты мне понравился, Кит, и парень ты, судя по всему, вовсе не жадный, а в этом городе это качество ценится выше, чем любые другие навыки.

Мы вышли из душной конторы в уже раскаленный воздух Вегаса, и я проводил взглядом фигуру Долли, которая направлялась в сторону ближайшей стоянки такси. “Овечка” играла боками, покачиваясь пятой точкой туда-сюда словно выписывала бесконечную восьмерку. Я почувствовал новый всплеск желания. Может остановить ее и опять отвести в номер? Ну что такое для меня сорок бакинских… Я с трудом взял себя в руки. Нет, дело важнее. Меня ждали бабки Лас-Вегаса. Большие бабки.

Оставшуюся часть дня я посвятил методичному, почти механическому обходу и объезду банковских отделений, которые были разбросаны по Лас-Вегасу и его ближайшим пригородам, словно грибы после редкого пустынного дождя. Я окучил еще тринадцать офисов, в каждом из которых разыгрывал одну и ту же сцену, варьируя лишь мелкие детали разговоров в зависимости от возраста и настроения кассиров. Десятки сотенных купюр постепенно наполняли мой портфель, создавая приятную тяжесть, но вместе с ней росла и усталость, которая к вечеру начала сказываться на быстроте реакций и уверенности в движениях.

Только в последнем, тринадцатом по счету отделении, расположенном на самой окраине города в небольшом кирпичном здании с пыльными витринами, всё пошло не по привычному сценарию, который до этого момента казался мне безупречным. Я вошел в помещение, когда до официального закрытия оставалось менее пятнадцати минут, рассчитывая на то, что сотрудники будут торопиться домой и предпочтут не затягивать процедуру верификации. За стойкой сидела молодая кассирша с острыми чертами лица и холодными серыми глазами, которые не выразили ни тени того привычного восхищения формой пилота, да и моя широкая улыбка, от которой уже болели щеки, не произвела на нее впечатление. ПМС что ли? Она приняла мой чек на восемьсот сорок долларов с таким выражением, словно я протянул ей не финансовое обязательство крупного банка, а несвежую рыбу, требующую немедленного исследования в лаборатории.

Попытка пофлиртовать, обычно действовавшая на женщин этой возрастной категории безотказно, наткнулся на ледяную стену профессионального равнодушия, и я почувствовал, как внутри меня начинает зарождаться неприятный холодок. Девушка внимательно изучила водяные знаки, провела пальцем по подписи и, не говоря ни слова, нажала кнопку вызова менеджера. Через минуту из боковой двери вышел грузный мужчина в помятом сером костюме, чья лысина блестела в свете люминесцентных ламп, словно отполированный бильярдный шар.

— В чем проблема, мисс Эванс? — спросил он, бросая на меня короткий, оценивающий взгляд человека, который за свою карьеру видел слишком много фальшивых улыбок и сомнительных документов.

— Мистер Гендерсон, этот джентльмен предъявил чек на восемьсот сорок долларов, выписанный нью-йоркским отделением Чейз Манхэттен, — ответила она, передавая ему бумагу. — Сумма достаточно велика для нашего отделения, тем более в конце рабочего дня. Я не хочу выйти за лимит.

Менеджер взял чек, пощупал бумагу, поднес его к самому лицу и пожал плечами, не выказывая при этом никаких явных признаков враждебности, но и не спеша давать разрешение на выдачу денег.

— Позвоните в головной офис в Нью-Йорке, уточните, покроют ли они этот чек, — распорядился он, возвращая документ кассирше и продолжая наблюдать за моей реакцией.

Девушка подняла трубку телефона, но прежде чем начать крутить диск, она посмотрела на меня с явным подозрением и задала вопрос, который в другой ситуации мог бы показаться мелочным.

— Сэр, вы оплатите междугородний звонок?

Я понимал, что любой отказ или даже малейшее колебание будет выглядеть в высшей степени подозрительно и поэтому лишь слегка кивнул, стараясь сохранить на лице выражение легкой скуки и легкого раздражения от бюрократической волокиты. Я незаметно бросил взгляд на наручные часы — стрелки неумолимо приближались к пяти часам пополудни по местному времени, что означало, что в Нью-Йорке уже восемь вечера. Разница в три часа давала мне надежду на то, что в центральном офисе уже все разошлись, и процедура верификации просто не сможет состояться физически.

— Конечно, оплачу, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и уверенно. При этом я чувствовал, как тонкая струйка холодного пота медленно течет под накладной бородой, вызывая нестерпимый зуд.

— Время — деньги, и я ценю ваше стремление к безопасности, хотя это и задерживает мой ужин.

Кассирша начала дозваниваться по общей линии, и в тишине пустого банковского зала щелчки телефонного диска звучали подобно выстрелам в закрытом тире. Она долго слушала гудки, время от времени посматривая на меня и обмениваясь короткими фразами с менеджером, который продолжал стоять рядом, скрестив руки на груди. Наконец, на том конце провода кто-то ответил, и она попросила соединить ее с отделом верификации чеков.

— Подождите на линии, я уточняю информацию, — произнесла она, обращаясь скорее к менеджеру, чем ко мне.

Наступило томительное ожидание, во время которого я изучал трещины на потолке и старался дышать как можно более естественно, подавляя желание вытереть лицо платком. Не дай бог случайно сдерну бороду или усы. В отделе верификации никто не брал трубку — судя по всему, дежурный сотрудник либо уже ушел, либо просто игнорировал звонок в столь поздний час. Разочарованная кассирша, после еще нескольких попыток достучаться до сознания нью-йоркских коллег, с тихим вздохом повесила трубку и снова подозвала ушедшего менеджера, шепотом объясняя ему ситуацию.

— Никто не отвечает, мистер Гендерсон, вероятно, офис уже закрыт.

Менеджер снова взял мое удостоверение пилота, которое я предусмотрительно выложил на стойку вместе с чеком. Он долго изучал мою фотографию, сверяя ее с оригиналом, затем проверил срок действия лицензии и, видимо, пришел к выводу, что риск оправдан, а солидный вид клиента в форме известной авиакомпании является достаточной гарантией надежности.

— Ладно, мисс Эванс, не будем заставлять капитана ждать вечно из-за того, что в Нью-Йорке сотрудники слишком рано расходятся по барам, — произнес он с легкой усмешкой, которая должна была служить извинением за задержку. — Обналичьте чек, но запишите данные лицензии в реестр.

Кассирша начала отсчитывать купюры, и звук пересчитываемых соток показался мне самой прекрасной музыкой, которую я слышал за последний год. Когда пачка денег наконец оказалась в моих руках, я на подрагивающих ногах направился к выходу, стараясь не сорваться на бег и сохранять достоинство офицера гражданского флота до самого конца. Даже не являясь им.

Оказавшись на улице, я глубоко вдохнул горячий воздух, который теперь показался мне удивительно свежим, и быстро прошел к машине такси, чувствуя, как адреналиновый откат начинает медленно заполнять сознание тупой и тяжелой усталостью. А работа макулатурщика то не такая уж легкая…

***

Добравшись до своего номера в отеле, я первым делом избавился от опостылевшей маскировки - бережно снял накладную бороду, стараясь не повредить клейкий слой, сложил форму в чемодан и тщательно вымыл лицо горячей водой, пытаясь смыть вместе с остатками грима и липкий страх, пережитый в последнем банке. Отражение в зеркале выглядело бледным и изможденным. А ведь Вегас - это только первый пункт моего американского турне! Что же будет дальше?

Переодевшись в легкие брюки и чистую рубашку, я спустился в казино, где вечерняя жизнь только начинала набирать свои привычные, безумные обороты. Здесь, среди шума игровых автоматов и криков у столов с рулеткой, я чувствовал себя в относительной безопасности, скрытый толпой и анонимностью большого игорного дома. В залах казино всегда была бесплатная выпивка для игроков, и это было именно то, что мне сейчас требовалось, чтобы снять стресс.

Я направился к привычному столу для баккара, расположенному в глубине зала и за ним увидел знакомое лицо — на раздаче сегодня снова работала Эвелин. Она узнала меня, едва заметно кивнула и жестом предложила занять свободное место.

Едва опустившись на стул, я подозвал проходящую мимо официантку в короткой юбке и попросил двойной виски со льдом.

— Снова решили попытать удачу, сэр? — спросила Эвелин, ловко тасуя колоду карт. — Сегодня вечер обещает быть тихим, если, конечно, вы не планируете сорвать банк в ближайшие полчаса.

— Тишина — это именно то, за чем я сюда пришел, — ответил я, выкладывая на сукно несколько фишек небольшого номинала.

— Вы выглядите так, словно только что вышли из эпицентра шторма, — заметила она, сдавая первые карты. — Надеюсь, наш виски поможет вам найти берег.

— Виски в этом городе — единственное, что обладает честным вкусом, в отличие от обещаний политиков или гарантий нотариусов, — пошутил я, стараясь унять мелкую дрожь в пальцах, которая всё еще напоминала о недавнем визите в банк. — Скажите, Эвелин, если бы вам предложили гарантированную сотню сейчас или призрачный шанс на тысячу через час, что бы вы выбрали?

Она на мгновение замерла, глядя мне прямо в глаза, и в ее взгляде промелькнула искра живого интереса, выходящего за рамки должностных обязанностей.

— В этом здании все выбирают тысячу, и именно поэтому владельцы казино ездят на «кадиллаках», а игроки — на автобусах, — ответила она, открывая карты. — Но лично я предпочитаю наличность в кармане, потому что завтрашний день в Лас-Вегасе — это всегда лотерея с очень плохими шансами.

— Мудрый подход, — согласился я, принимая стакан с виски от подошедшей официантки. — Кажется, мы с вами в чем-то похожи, хотя и находимся по разные стороны этого стола.

Я сделал первый глоток обжигающей жидкости, чувствуя, как лед приятно холодит губы, а алкоголь начинает медленно расслаблять зажатые узлы мышц в плечах и шее. Руки всё еще подрагивали, когда я тянулся за своими картами, но это была уже не дрожь страха, а скорее остаточная вибрация перенапряженного механизма, который наконец-то получил необходимую смазку и начал переходить в режим ожидания.

***

Второй стакан виски со льдом принес долгожданное оцепенение, когда острые углы реальности начали постепенно скругляться, а гул залов казино превратился в некое подобие отдаленного морского прибоя. Мои ставки на баккара, изначально осторожные и почти робкие, неожиданно снова начали приносить плоды, словно само провидение решило компенсировать мне тот колоссальный выброс кортизола, который я испытал в банковском отделении. Передо мной росла внушительная гора фишек, общая стоимость которых уже перевалила за три тысячи долларов. Мартингейл работал и я не собирался от него отступать.

В какой-то момент я заметил, что сквозь толпу праздных зевак и мелких игроков ко мне направляется человек, чье появление не сулило ничего хорошего — это был тот самый менеджер зала, высокий и неприятно подвижный мужчина в безупречном смокинге, который в мой прошлый визит организовал быструю смену крупье, едва я начал выигрывать. Моей первой мыслью было, что сейчас последует обвинение в счете карт или каком-то ином изощренном мошенничестве, после чего меня просто вышвырнут из заведения, предварительно забрав весь выигрыш.

Однако, вопреки моим опасениям, менеджер не стал звать охрану, а остановился в паре шагов от стола и, дождавшись окончания раздачи, склонился к моему уху, обдав меня запахом дорогого одеколона и мятной жевательной резинки.

— Прошу прощения за беспокойство, сэр, — произнес он тихим, почтительным голосом, в котором, тем не менее, отчетливо слышались металлические нотки профессионального манипулятора. — Мы наблюдаем за вашей игрой и должны признать, что вы — игрок серьезного масштаба. Для таких статусных клиентов, как вы, обычный общий зал может казаться слишком шумным и тесным, поэтому администрация предлагает вам переместиться в наши приватные вип-комнаты на втором этаже.

Я слегка повернул голову, стараясь рассмотреть его лицо, но он сохранял выражение профессиональной предупредительности.

— В чем преимущество этого предложения, помимо отсутствия лишних глаз? — спросил я, не спеша забирать свои фишки со стола.

— Там играют такие же серьезные люди, как и вы, — менеджер едва заметно улыбнулся, и эта улыбка напомнила мне оскал сытой акулы. — Сегодня у нас собралась хорошая компания для покера. Правила довольно жесткие, но тоже впечатляют масштабом: банки начинаются от пятисот долларов, верхнего лимита нет, а овербеты разрешены без ограничений. Если вы чувствуете, что удача сегодня на вашей стороне, это именно то место, где она может принести вам действительно значительные плоды.

Перспектива сыграть по-крупному показалась мне заманчивой. В этом была какая-то порочная логика: раз уж я решил идти ва-банк в этой жизни, то не имело смысла останавливаться на полпути в дешевом зале для туристов. Я собрал фишки в специальный лоток и поднялся со своего места, давая понять менеджеру, что принимаю его вызов.

Мы пересекли зал и подошли к лестнице, скрытой за тяжелыми портьерами из темно-красного бархата, где двое массивных охранников с каменными лицами расступились, пропуская нас на второй этаж. Здесь атмосфера разительно отличалась от царящего внизу хаоса: коридор был застелен ковром, полностью поглощающим звуки шагов, а по обе стороны располагались массивные дубовые двери с позолоченными номерами. Мой провожатый остановился у двери под номером 204, коротко постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл ее, жестом приглашая меня войти внутрь.

Комната оказалась лишена окон, воздух здесь был настолько плотным от табачного дыма, что его, казалось, можно было резать ножом. За столом сидели трое игроков, а четвертая участница — совсем молодая девушка-крупье в строгом жилете — выглядела почему-то напуганной.

Я сразу понял, что попал в ситуацию, которую в моем времени назвали бы «short-handed», то есть игра в сокращенном составе, где агрессия и психологическое давление играют куда большую роль, чем математическая вероятность выпадения нужных карт. Когда я подошел ближе и при свете лампы смог разглядеть своих будущих партнеров, у меня возникло четкое и не самое приятное ощущение, что меня пригласили сюда не в качестве почетного гостя, а в качестве главного блюда на званом обеде.

Все трое присутствующих были итальянцами, причем их внешний вид и манера держаться не оставляли сомнений в принадлежности к определенным кругам, которые в Лас-Вегасе того времени чувствовали себя полноправными хозяевами. Двое из них, сидевшие по бокам, походили на типичных «пехотинцев» — чернявые, молодые, набриолиненные черные волосы, зачесанные назад с идеальной симметрией, острые черты лиц и чересчур широкие плечи пиджаков, скрывавшие, вероятно, не только атлетическое сложение, но и кобуры с короткоствольным оружием. Третий был иной породы. Носатый, с тяжелым подбородком и глубоко посаженными глазами. Они придавали ему сходство с каким-то хищным ископаемым ящером. В его массивных пальцах, унизанных золотыми перстнями с крупными камнями, застыла большая сигара, пепел от которой он ронял в большую пепельницу. Такой и убить можно.

— Привет! — поздоровался я, усаживаясь и выкладывая фишки на стол. Ни в коем случае нельзя показывать таким людям страх или слабость.

— Что-то ты молодо выглядишь, парень — произнес носатый с итальянским акцентом — Восемнадцать есть?

— И даже двадцать два есть — кивнул я, обратился к крупье, на бейджике которой было написано Бэтти— Красавица, сдай ка мне фулл-хаус!

— Еще и наглый — буркнул левый “пехотинец”, закуривая — Звать то как?

— Кит. А тебя?

— Я Сальваторе. Это Гвидо — кивнул сосед на своего молодого товарища — А это капобастоне Рокко

Носатый не глядя на меня, скинул пару карт.

Капобастоне? Кажется, так называется 3-й человек в иерархии итальянской мафиозной семьи. После дона и консильери. Типа нашего бригадира... Вот я попал!

С первых же раздач я попытался придерживаться осторожной тактики, играя «по-маленькой», чтобы прочувствовать стиль оппонентов и понять, насколько глубоко они готовы зайти в блефе.

Однако мои попытки минимизировать риски тут же вызвали бурную реакцию со стороны дона Рокко, который с грохотом опустил стакан на стол после моей попытки сделать минимальную ставку.

— Слушай меня внимательно, парень, — его голос стал угрожающе тихим. — Ты пришел в вип-комнату, а не в детский сад на утренник. Мы здесь не для того, чтобы перекидываться центами. Сальваторе, покажи нашему другу, как мы здесь привыкли вести дела.

“Пехотинец” криво усмехнулся и, не глядя в свои карты, двинул в центр стола стопку синих фишек, мгновенно подняв цену входа в игру до уровня, который для обычного человека составлял месячную зарплату. Мне ничего не оставалось, как принять вызов, хотя я уже понимал, что эта партия превращается в методичное раздевание заезжего фраера.

Следующий час превратился в череду необъяснимых и болезненных поражений, которые следовали одно за другим с пугающей закономерностью. Я проигрывал на раскладах, которые в любой нормальной ситуации должны были принести мне победу, и это заставляло меня анализировать происходящее с удвоенной силой. Например, в одной из раздач мне пришел отличный флеш на червах, и я, будучи уверенным в силе своей руки, ответил на агрессивный овербет Гвидо, который с самого начала вел себя так, будто у него на руках полная ерунда. Каково же было мое удивление, когда при вскрытии выяснилось, что он собрал более высокий флеш на пиках, причем нужная ему карта пришла последним ривером, словно по заказу.

В другой раз я зашел в банк с парой королей, которые на флопе превратились в сет. Я плавно наращивал ставку, надеясь выманить у Сальваторе побольше фишек, и тот охотно шел на повышение, громко рассуждая о том, что сегодня вечером небеса благоволят к честным итальянским труженикам. На терне пришла безобидная на первый взгляд семерка, и я, решив, что пришло время для решительного удара, двинул в центр стола сразу пятьсот долларов. Сальваторе, даже не моргнув глазом, принял ставку, а на вскрытии небрежно бросил на сукно две семерки, которые дали ему фулл-хаус.

Мне стало искренне любопытно, как именно они это все делают. По-хитрому подглядывают карты? Я внимательно осмотрел стол. Он был с высокой планкой по краям, на нем не лежали никакие блестящие предметы, которые могли бы отражать карты… Загадка.

— Что такое, Кит? — Сальваторе громко расхохотался, забирая очередной банк. — Кажется, твой самолет попал в зону турбулентности? Не переживай, мы обеспечим тебе мягкую посадку. Может быть, ты хочешь заказать еще виски?

Я уже принял внутреннее решение, что пора заканчивать этот балаган, даже если это приведет к открытому скандалу и необходимости пробиваться к выходу с боем. У меня в кармане всё еще оставалась значительная часть наличности, и я не собирался дарить ее этим недоделанным мафиозо с разговорами о том, что “недавно Джонни Малыша нашли мертвого в Канзас-сити с бильярдным кием в заднице”.

Я медленно собрал свои оставшиеся фишки в кучу, готовясь встать и высказать всё, что я думаю об их «честном» покере, когда тишина вип-комнаты была буквально взорвана резким звуком удара двери о стену.

В помещение ворвался еще один чернявый итальянец, чье лицо было искажено гримасой страха. Его пиджак был расстегнут, галстук сбит набок, а на лбу блестели крупные капли пота.

— Дон Рокко! Полиция!

— Где? Здесь, в казино?! — носатый подорвался, “пехотинцы” тоже мигом оказались на ногах

— Да! Облава. Они уже идут сюда. Со служебной собакой!

Гвидо внезапно замер, и его рука, судорожно вцепилась в оттопыренный карман серого пиджака. Лицо парня мгновенно приобрело землистый оттенок, а глаза расширились так, будто он увидел собственного палача, уже заносящего топор. Он в страхе перевел взгляд на Рокко, чьи густые брови сошлись у переносицы, образуя глубокую и опасную складку.

— У меня порошок на кармане! — прохрипел Гвидо .

— Мудак! — Рокко не закричал, но в его приглушенном рыке чувствовалось столько концентрированной ненависти, что Бетти, сидевшая рядом с колодой карт, непроизвольно втянула голову в плечи. — Сколько там у тебя, дегенерата кусок?

— Два фунта, босс, — Гвидо сглотнул, и я увидел, как на его шее забилась жилка.

— Зачем потащил сюда?!?

— Встреча с дилером должна была состояться через час в переулке за «Фламинго», я думал, успеем разыграть пару раздач, пока время есть.

Рокко сочно выругался, поминая всех святых и анатомические подробности матери своего подручного. Гвидо, окончательно растерявшись, полез в карман и извлек оттуда туго перетянутый полиэтиленовый пакет, внутри которого отчетливо просматривалось белое кристаллическое вещество. Я быстро перевел про себя вес: почти кило герыча, настоящая путевка в один конец для всей компании, включая случайных свидетелей вроде меня.

В коридоре за тяжелой дубовой дверью уже отчетливо слышался топот множества ног, резкие команды и тот специфический гул, который сопровождает организованную полицейскую операцию. Где-то вдалеке заливисто и злобно лаяла собака, и этот звук заставил Рокко окончательно выйти из оцепенения.

— Прячь немедленно! — крикнул он, ударив ладонью по сукну стола.

— Куда?! Нас обыщут до трусов, Рокко! — Гвидо метался по комнате, словно загнанный в клетку хорек, заглядывая под стол и за спинки кресел. — На бабе спрячем! Эй, крошка, сунь это себе под юбку, живо!

Он бросился к Бетти, но та сдавленно вскрикнула и буквально отшатнулась к стене, выставив перед собой трясущиеся руки. В ее глазах застыл такой первобытный ужас, что стало ясно: через секунду она либо упадет в обморок, либо начнет кричать так, что нас услышат в подвалах плотины Гувера.

— Скорее, идиоты, они уже у двери! — Рокко замер у самой двери, уже протянул руку, чтобы провернуть ключ, торчащий в замке.

Тут я, сам себе удивляясь и действуя скорее на инстинктах, сделал шаг вперед. Я выдернул из нагрудного кармана пиджака платок и, накрыв им ладонь, буквально вырвал пакет из рук парализованного Гвидо.

Не тратя времени на объяснения, я одним прыжком поднялся на игровой стол, ощущая под подошвами мягкое зеленое сукно и разлетающиеся в стороны фишки. Прямо над центром стола висел массивный абажур, крепившийся к потолку широким металлическим основанием. Я знал такую конструкцию: плафон из матового стекла прилегал к потолку, но между декоративным кольцом и штукатуркой всегда оставался небольшой технологический зазор, предназначенный для вентиляции патрона. Мои пальцы нащупали эту щель, и я с силой, но осторожно затолкал туда пакет, обернутый в платок. Он вошел туго, скрывшись из виду почти полностью - сходу не найти.

В самый последний момент, когда дверная ручка уже начала поворачиваться под напором снаружи, я спрыгнул вниз. Приземлился я бесшумно, едва не задев плечом Рокко, который смотрел на меня с выражением глубокого, почти религиозного изумления. Я быстро поправил пиджак и, прежде чем принять невозмутимый вид, подмигнул Бетти. Девушка была мертвенно бледной, ее губы шевелились в беззвучной молитве, но мой жест, кажется, немного вернул ей способность соображать.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее вынесли тараном. В комнату стремительно вошли полицейские — шесть человек в форме. Возглавлял группу высокий усатый мужчина в капитанском звании. Рядом с ним шел сержант, с трудом удерживающий на коротком поводке крупную немецкую овчарку. Пес рвался вперед, когти скребли по паркету, а из оскаленной пасти вылетали клочья слюны.

Все замерли, глядя друг на друга. Сцена - приехал ревизор.

— О, сам капа Рокко! Какая приятная и неожиданная встреча в столь неподходящее время, — капитан картинно раскинул руками, но его правая рука при этом тут же вернулась на кобуру.

Овчарка зашлась в яростном лае, пытаясь достать до Гвидо, который вжался в стену. Сержант резко дернул поводок, осаживая животное, но пес продолжал утробно рычать.

— Пушки есть? Живо на стол! — скомандовал капитан

Итальянцы, обменявшись быстрыми взглядами, начали медленно доставать свое оружие. На зеленое сукно, рядом с разбросанными картами и фишками, легли тяжелые вороненые револьверы и один компактный автоматический пистолет. Кажется, Кольт.

Рокко, чье самообладание вернулось к нему с удивительной скоростью, посмотрел на капитана с выражением оскорбленного достоинства.

— У нас есть все необходимые разрешения на ношение, капитан Прим. Мы законопослушные граждане, решившие провести вечер за партией в покер, — произнес он, сохраняя ледяное спокойствие.

— Ага, законопослушные. Каждый с пушкой на кармане. Встали все к стене, быстро! Ноги на ширину плеч, руки за голову. Сейчас мы проведем небольшой досмотр, чтобы убедиться, что вы не прихватили с собой ничего лишнего.

— Вы не имеете права проводить обыск без соответствующего ордера, капитан Прим, — Рокко даже не шелохнулся, продолжая сверлить полицейского взглядом. — Дайте мне телефон, я хочу позвонить своему адвокату. Вы нарушаете четвертую поправку, и я позабочусь о том, чтобы этот инцидент стоил вам карьеры.

— Имею полное право, Рокко, — капитан подошел вплотную к итальянцу, и я увидел, как его усы дрогнули в презрительной усмешке. — Видишь эту собачку? Это Макс, он лучший специалист по поиску запрещенных веществ в этом штате. И судя по тому, как он лает, у него есть веские основания полагать, что в этой комнате пахнет не только вашими вонючими сигарами. При наличии probable cause — вероятных причин — я могу проводить обыск без всякого ордера, и любой судья в этом городе подтвердит мою правоту.

Капитан перевел взгляд на Бетти, которая все еще стояла у стены, прикрывая рот ладонью.

— Девушка, подойдите сюда, — скомандовал он.

Та послушно, едва переставляя ноги, подошла к полицейскому. Было видно, что она вот-вот упадет в обморок от избытка чувств. Овчарка, повинуясь команде сержанта, тщательно обнюхала ее платье и руки, но, не почувствовав искомого запаха, потеряла к ней интерес и снова повернула голову в сторону Гвидо.

— Можете идти, мисс, к вам претензий нет, — бросил Прим, даже не глядя на нее.

Крупье почти бегом скрылась за боковой дверью, и я почувствовал мимолетное облегчение — одним свидетелем меньше. Капитан тем временем снова повернулся к нам, и его лицо приняло угрожающее выражение.

— А вам, джентльмены, особое приглашение нужно? К стене! Живо!

Итальянцы, понимая, что сейчас не время для дальнейших споров, подчинились. Они встали в ряд, широко расставив ноги и упершись руками в холодную поверхность стены. Я последовал их примеру, стараясь сохранять дыхание ровным и не выдавать своего волнения. Нас начали обыскивать быстро и профессионально. Офицеры бесцеремонно хлопали ладонями по карманам, забирались под полы пиджаков и выворачивали содержимое наружу.

На столе начала расти куча изъятых вещей: пачки наличности, среди которых я узнал свои свежеполученные в банке сотни, кожаные портмоне, документы, золотые зажигалки и россыпи фишек. Мое портмоне и пачка денег, перетянутая банковской лентой, тоже оказались в этой куче. Овчарка в это время обнюхивала нас по второму кругу. Когда она подошла к Гвидо, ее лай стал просто оглушительным. Она буквально встала на задние лапы, пытаясь добраться до его правого кармана, где еще минуту назад лежал пакет.

— Ищите! Тщательно ищите! — прорычал Прим, указывая своим людям на Гвидо.

Офицеры опустились на колени, подняли штанины брюк итальянца, еще раз его тщательно обхлопали. Они заглядывали под стол, отодвигали тяжелые кресла и даже открыли автоматическую машинку для перемешивания карт, надеясь найти там тайник. Наконец, даже дошли до простукивания пола и стены, но результат оставался нулевым. Собака продолжала лаять, но найти источник запаха полицейские не могли. Гвидо стоял неподвижно, и я видел, как по его виску стекает сразу несколько крупных каплей пота.

— Но собака лает! — капитан Прим выглядел взбешенным. — Рокко, я знаю, что у тебя здесь что-то было. Куда ты это дел?

— Я звоню адвокату и подаю официальную жалобу на незаконное задержание и психологическое давление, — капа заговорил более уверенно, чувствуя, что инициатива переходит к нему. — Ваша собака, вероятно, просто проголодалась или реагирует на запах моей туалетной воды. Вы перевернули комнату вверх дном и ничего не нашли, капитан. Уходите!

Прим ничего не ответил, его взгляд переместился на меня. Он медленно подошел, внимательно изучая мое лицо.

— А ты кто такой? — спросил он, и в его голосе послышалось искреннее любопытство. — Ведь явно не из «семьи».

— Кит Миллер, — ответил я максимально коротко, глядя ему прямо в глаза. — Мои документы лежат на столе, сэр.

Прим подошел к столу, взял мое портмоне и достал оттуда права. Он долго сверял фотографию с оригиналом, потом достал визитную карточку, хмыкнул: “Издатель…”.

— Что ты тут делаешь, Миллер? Каким ветром тебя занесло в вип-комнату к этим ребятам? — его голос стал чуть мягче

— Играл в покер, — я снова ответил коротко, следуя проверенному принципу общения с полицией, который работал во все времена и во всех реальностях: не бойся угроз, не верь их посулам и никогда ничего не проси. — Менеджер зала предложил мне более спокойную обстановку, и я не счел нужным отказываться.

— С этими мифиозо?! — спросил удивленно Прим, указывая на Рокко и его команду. — Ты хоть понимаешь, с кем ты сел за один стол? У этих парней на совести столько грехов, что ими можно замостить дорогу до самого ада и обратно.

— В правилах покера ничего не сказано о моральном облике партнеров по игре, капитан, — заметил я, стараясь, чтобы мой тон оставался нейтральным. — Меня интересовали только их ставки и качество раздачи.

Прим на мгновение замолчал, чувствуя, что здесь что-то не так, но не имея ни одной зацепки, чтобы развить успех. Собака начала нервничать, она крутилась на месте, поскуливая и поглядывая на потолок, но сержант, кажется, списал это на общую усталость животного и обилие табачного дыма в комнате.

— Слушай, Миллер, — Прим снова подошел ко мне вплотную. — Ты кажешься умным парнем. Зачем тебе эти проблемы? Расскажи мне, что и куда они скинули, и я обещаю, что ты выйдешь отсюда свободным человеком.

Я глубоко вздохнул и вытянул руки вперед, запястьями вверх.

— Капитан, если я в чем-то обвиняюсь или арестован, то, пожалуйста, надевайте наручники прямо сейчас. Везите меня в участок, оформляйте и вызывайте дежурного адвоката. Я свои права знаю достаточно хорошо, чтобы понимать: любой допрос может проводиться только в его присутствии.

Я стоял с протянутыми руками, глядя прямо на капитана. Полицейские за его спиной выглядели растерянными — они действительно перевернули в комнате все, что могли, но результат оставался нулевым.

— Что? Забыли наручники дома?

Прим долго смотрел на мои руки, затем на Рокко, который продолжал стоять в позе оскорбленного аристократа. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием овчарки.

— Ладно, парни, сворачиваемся, — наконец решил Прим, с ненавистью глядя на Рокко. — На этот раз тебе повезло. Но запомни мои слова: я тебя все равно достану. Рано или поздно ты совершишь ошибку, и тогда ни один адвокат в мире тебе не поможет.

Полицейские начали быстро покидать комнату. Сержант увел собаку, которая напоследок еще раз злобно гавкнула в сторону стола. Когда дверь за ними окончательно закрылась и в коридоре стихли шаги, мы все, словно по команде, облегченно упали на свои стулья. Напряжение, державшее нас последние десять минут, начало медленно отпускать, оставляя после себя ощущение полной эмоциональной выжженности.

— Черт возьми, парень, — Рокко первым нарушил тишину, глядя на меня с нескрываемым уважением. — Я видел много дерзких парней, но такого впервые…

Покряхтывая капа встал, подошел к Гвидо. Резко ударил его ладонью по щеке. Так, что голова мотнулась.

— Имбечилло!

Это как раз понятно. Гвидо, действительно, имбицил таскать на себе кило герыча.

— Сали — Рокко повернулся ко второму подручному — Сходи, проверь, как там Бетти и ушла ли полиция. Гвидо! Ты больше не в семье. Уезжай на Сицилию. В Штатах тебе делать нечего.

Парень вытащил платок, начал вытирать кровь - Рокко разбил ему нос. Голову он не поднимал, смотрел в пол. Не оправдывался.

Вернулся Салли:

— Уехали с концами.

— Достань и унеси — Рокко кивнул на потолок. Салли легко залез на стол, вытащил пакет. Засунул его в карман пиджака, спрыгнул. Я тем временем сгребал вещи со стола - убрал бумажник, собрал деньги и свои фишки.

Салли ушел, капа уселся напротив меня. Повертел в руках визитку, что зачитывал капитан. Потом написал на ней номер телефона:

— Будут какие-то проблемы… Любые! — с нажимом произнес он — Звони, я их решу. Ты теперь друг семьи, здорово нас выручил.

— Какой семьи? — уточнил я

— Гальяно — коротко ответил Рокко, подвинул ко мне все лежавшие фишки на столе, встал, не глядя на Гвидо, вышел.

С Гвидо я встретился к своему удивлению еще раз в тот же день. Уже совсем поздно вечером, в баре отеля. Сначала я сходил в номер, принял душ. Сменил пропотевшую рубашку на новую. Посчитал свой “выигрыш”.

К моим собственным трем тысячам, с которыми я зашел в вип-комнату комнату, Рокко добавил еще пять тысяч в крупных фишках — своеобразный гонорар за молчание, быструю реакцию и риск, который я разделил с его «семьей». Итого восемь дополнительных и внеплановых тысяч долларов лежали передо мной на кровати. Я аккуратно сложил их в лоток, решив обменять на кэш и завязать с играми. Меня от них уже тошнило.

Спустившись обратно в главный холл казино и посетив кассира, я обнаружил, что атмосфера заведения претерпела значительные изменения, превратившись из неторопливого царства азарта в кипящий котел человеческих страстей. Большие толпы народа стекались к центральному залу. Там был установлен помост с боксерским рингом, установлены дополнительные прожекторы, заливавшие пространство резким, почти хирургическим светом. По периметру торчало несколько телевизионных камер. Из разговоров прохожих и выкриков зазывал я быстро понял, что сейчас начнется одно из главных спортивных событий сезона — боксерский матч за звание чемпиона мира в тяжелом весе.

Мне определенно требовалось какое-то внешнее действие, способное перебить липкое послевкусие от встречи с полицией и мафией, и поэтому я, не раздумывая долго, подошел к кассе и купил билет в один из первых рядов. На ринге сегодня сходились легендарный Рокки Марчиано и претендент Джо Уолкотт - стадион буквально вибрировал от предвкушения кровавого зрелища, которое должно было подтвердить или опровергнуть статус непобедимого чемпиона. Я пробрался к своему месту, осмотрелся. Публика была вся сплошь элитная, женщины в вечерних платьях, мужчины в костюмах…

Диктор, чей голос из-за плохих микрофонов казался избыточно скрипучим и дребезжащим, долго представлял бойцов, перечисляя их регалии и послужные списки под оглушительный рев трибун. Марчиано выглядел как ожившая глыба гранита — невысокий для тяжеловеса, но невероятно плотно сбитый, с короткими и мощными руками, которые он держал перед лицом в своей характерной защитной манере. Уолкотт, напротив, казался более пластичным и подвижным, его движения были наполнены какой-то кошачьей грацией..

Бой начался под бешеный гул толпы, но мне, к собственному удивлению, стало скучно уже после третьего раунда, когда первоначальный всплеск адреналина угас. Я сидел и наблюдал за тем, как двое крупных мужчин методично наносят друг другу удары, большая часть из которых приходилась по защите или вскользь, вызывая у зрителей восторженные вопли, которые казались мне совершенно необоснованными. Они много возились в клинче, наваливаясь друг на друга всем весом и заставляя рефери постоянно разнимать их, что превращало поединок в затяжную и вязкую борьбу, лишенную той эстетики, к которой я привык.

Мое восприятие было безнадежно испорчено спортом будущего, который был совсем иным — более быстрым, разнообразным и технологичным в плане подготовки и тактики. Глядя на Марчиано, я видел не великого чемпиона, а парня с колоссальной природной мощью, который совершенно не умел пользоваться преимуществом в дистанции или работать ногами. Их техника казалась мне архаичной, движения — предсказуемыми, а темп боя — удручающе низким, словно я смотрел замедленную съемку старой кинопленки, где каждый кадр сопровождается ненужными помехами.

Все дошло до чемпионских раундов, когда оба бойца уже тяжело дышали, а их лица превратились в багровые маски, залитые потом и кровью, которая при свете прожекторов казалась черной. В тринадцатом раунде Марчиано, который, казалось, действовал уже на одном упрямстве, подловил Уолкотта на выходе из клинча и нанес сокрушительный удар справа в челюсть. Уолкотт рухнул на настил мгновенно, словно из него выдернули невидимый стержень, и замер в какой-то неестественной позе, пока рефери отсчитывал секунды его поражения. Зал сошел с ума, люди вскакивали со своих мест, кидались друг другу на шеи и орали так, будто только что произошло чудо, но я лишь равнодушно застегнул пуговицу пиджака и направился к выходу, чувствуя себя чужим на этом празднике жизни. Нет, современный бокс - это явно не мое.

***

Я направился в бар отеля, надеясь найти там тишину и порцию алкоголя, которая помогла бы мне окончательно отпустить этот день. Помещение бара было погружено в уютный полумрак и в самом углу я заметил знакомую фигуру — это был Гвидо, который сидел перед почти пустой бутылкой вина и с таким усердием изучал содержимое своего стакана, словно надеялся найти там ответы на все вопросы мироздания.

Я подошел и молча сел на соседний стул, жестом подозвав бармена. Заказал джин с тоником. Гвидо медленно повернул голову, его глаза были красными, а на щеке всё еще виднелся след от недавнего удара Рокко, который к этому времени приобрел отчетливый синюшный оттенок.

— Спасибо тебе еще раз, Кит, — произнес он, и я с удивлением отметил, что его голос звучит твердо, а речь лишена того криминального жаргона, который он использовал в присутствии дона. — Если бы не твоя идея с плафоном, я бы сейчас уже сейчас сидел в КПЗ. Мне бы дали 8 лет. А может и все девять, если бы доказали распространение.

Нормальные такие сроки.

— Ты же, кажется, больше не в семье? — я с интересом посмотрел на него, отпивая первый глоток. Падающего толкни, а упавшего подбери и обогрей. Тут вырисовывалась любопытная комбинация — Рокко выразился довольно недвусмысленно, отправив тебя на историческую родину за твой прокол с порошком.

Гвидо пренебрежительно махнул рукой, и в этом жесте промелькнула уверенность человека, который знает правила игры изнутри гораздо лучше, чем сторонний наблюдатель.

— Рокко скоро отойдет, он всегда так орет, когда пугается, — ответил он, криво усмехнувшись. — Да и выслать солдато из Штатов может только сам дон. А он сидит в Нью-Йорке и вряд ли станет копаться в нашем грязном белье. Рокко здесь всего лишь смотрящий. Отсижусь полгодика в соседнем штате, дождусь пока пыль уляжется, а потом вернусь к делам.

— У тебя есть план? — спросил я, разглядывая его античный профиль. Почти древний римлянин. Прямой нос, глубоко посаженные глаза…

— Сначала я найду ту гниду, что меня сдала с этим пакетом, — в голосе Гвидо прорезался холод, от которого повеяло настоящей опасностью. — Копы пришли слишком вовремя, прямо на второй этаж. Кто-то очень хотел, чтобы я сел надолго, или чтобы Рокко потерял лицо перед партнерами. В нашем бизнесе такие вещи не прощаются.

— Я бы на твоем месте взял паузу. Копы так и ждут, что ты начнешь потрошить дилеров. Примут на горячем.

— Тоже так думаю. Как у нас говорят, месть — это блюдо, которое подают холодным.

Я продолжал присматриваться к Гвидо, и чем дольше мы разговаривали, тем больше я понимал, что первое впечатление о нем как об «имбециле» было глубоко ошибочным. Он рассуждал здраво, логично, его речь была правильной и даже в чем-то изысканной, я даже не слышал итальянского акцента, которым так щеголял Рокко. Было очевидно, что парень либо хорошо образован, либо обладает незаурядным природным интеллектом, который он умело прятал под маской типичного мафиозного боевика - солдато.

— Знаешь, Гвидо, — я достал из кармана свою визитку. — Если поймешь, что Лас-Вегас стал для тебя слишком тесным, приезжай ко мне. У меня в Калифорнии намечаются серьезные дела, и мне нужны люди, которые умеют быстро соображать и сохранять спокойствие под дулом пистолета.

Гвидо взял визитку двумя пальцами, поднес ее к свету лампы и долго изучал шрифт, словно пытался прочитать между строк тайный смысл моего предложения.

— Ты предлагаешь мне работу? — он посмотрел на меня с искренним удивлением, которое на мгновение сделало его лицо почти мальчишеским. — После того, что ты видел сегодня в вип- комнате?

— Именно так, — я утвердительно кивнул, допивая джин-тоник. — Я ценю кадры не по их прошлому, а по их потенциалу. Подумай над этим на досуге. Лос-Анджелес — город больших возможностей.

***

Финальный день в Вегасе я посвятил последнему рывку по оставшимся банкам. Ну и решил “добить” город в кассах казино, благо их тут было больше дюжины. Разумеется, кроме моего собственного, в отеле которого я остановился. Такие запредельные риски мне были не нужны.

Поэтому, переодевшись в свой привычный маскарад, отправился в соседнее казино «Пустынная Роза».

Оно встретило меня привычным гулом, в котором смешивались звон высыпающихся из лотков монет, стрекотом шарика рулетки и призывы крупье делать ставки.

Я подошел к кассе, стараясь сохранять на лице выражение легкой скуки, подобающее человеку, для которого обналичивание крупных сумм является рутиной, а не событием всей жизни. Пожилая кассирша за бронированным стеклом, приняла мой чек без лишних вопросов, привычно провела пальцами по перфорации.

— Одну минуту, сэр, — произнесла она, не поднимая глаз, и её тонкие пальцы с ярко-красным маникюром начали быстро отсчитывать стодолларовые банкноты. “Роза” должна была принести мне еще шестьсот долларов наличными. Жадничать не будем, стабильность - признак мастерства.

Я наблюдал за её движениями, отмечая про себя, как плавно и профессионально она работает с наличностью, словно эти бумажки были не эквивалентом человеческого труда и жизней, а просто колодой карт в руках опытного дилера. Наконец пачки десяток и полтинников были аккуратно сложены в конверт и переданы мне через лоток. Я поблагодарил её коротким кивком, убрал деньги во внутренний карман пиджака. Теперь меня ждало казино “Рояль”. Прямо как в книжках про Джеймса Бонда.

Путь к выходу лежал через центральный зал, мимо рядов игровых автоматов, которые в этом времени выглядели как громоздкие чугунные монстры, пожирающие четвертаки с ненасытностью механических чудовищ. Я миновал бар, где пара девиц в стиле пин-ап, чьи формы казались гипертрофированными из-за особенностей кроя платьев, смеялись над шутками какого-то подвыпившего техасца в ковбойской шляпе. Всё шло по плану: казино, потом аэропорт. Я уже видел впереди стеклянные двери, за которыми раскинулась раскаленная парковка Вегаса, и почти ощутил сухой жар пустынного ветра на своем лице.

До дверей оставалось не более десяти шагов, когда два человека, возникшие словно из-под земли, преградили мне путь. Они не были похожи на обычных вышибал — на них были хорошо подогнанные серые костюмы, а в движениях чувствовалась та военная выправка, которая отличает профессиональных охранников или сотрудников безопасности казино от уличных громил. Тот, что был постарше, с коротко стриженными седеющими волосами и цепким взглядом, сделал шаг вперед, произнес:

— Сэр, я заместитель начальника службы безопасности казино Дейв Пауланер. Пройдемте с нами!

Я замер, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, а покалывание в пальцах превращается в отчетливое жжение.

— Я очень спешу, джентльмены, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул и не дал петуха. — В чем, собственно, дело?

— Капитан, у нас есть подозрение, что чек, который вы только что обналичили фальшивый!