Короли франков из династии Меровингов, известные в истории под названием «ленивых королей», постепенно утратили реальную власть над собственным государством, которая сконцентрировалась в руках их майордомов (управителей дворца). Майордом заведовал королевским имуществом и доходами; он наблюдал за всем, что происходило во дворце; во время малолетства короля майордом заботился о его воспитании; в отсутствие короля он заменял его в качестве председателя королевского суда. Графы и герцоги попали в некоторую зависимость от майордомов; что же касается королей, то они превратились в пустых марионеток при всевластных майордомах, в призраков на троне.

Одним из таких майордомов и был Карл Мартелл из рода Каролингов, сын и наследник майордома Пипина Геристальского, человек, которого с полным основанием можно назвать «Отцом рыцарства».

В VII веке государство франков делилось на три королевства: Австразию, Нейстрию и Бургундию, и в каждом из них был свой король и свой майордом. Пипин Геристальский, майордом Австразии, вел успешную борьбу против майордомов двух других франкских королевств. Его сын продолжал ту же политику, пока над страной не нависла сарацинская угроза.

Арабы, иначе именуемые сарацинами («восточными»), подчинив к началу VIII столетия почти всю Испанию, в скором времени устремились в Южную Галлию. В 719 году они взяли Нарбонн, в 725-м — Каркассон и Ним. Легкая арабская конница, усиленная африканскими берберами, быстро наступала по старой римской дороге, ведущей с юга на Пуатье, Орлеан и Париж.

Одна из арабских хроник изображает сарацинское вторжение в Галлию как ужасное стихийное бедствие, внезапно обрушившееся на землю франков:

Дальновидный Карл Мартелл заблаговременно оценил размеры опасности и принял необходимые меры по реформированию армии. Пешее франкское войско не могло эффективно противостоять легкой коннице арабов. Это наглядно показали события 725 года под Арлем, где вооруженные секирами франкские солдаты были окружены арабской конницей и почти поголовно полегли под ударами кривых сабель. Учитывая этот печальный опыт, Карл Мартелл в короткий срок сумел создать тяжелую рыцарскую конницу, способную смять и раздавить бездоспешного противника.

Снаряжение рыцаря, состоявшее из лат, щита, каски, кирасы, стремян, копья и тяжелого меча, стоило очень дорого, равняясь по цене стаду из 20–25 коров, поэтому приобрести рыцарское вооружение могли только владельцы земельных феодов. Но свободной земли к тому времени уже не было, и Карл Мартелл принялся раздавать земли из государственного фонда в военные бенефиции, а, кроме того, прибег к секуляризации, отобрав у церкви часть ее земельных владений, чем заслужил яростные проклятия со стороны церковников.

В скором времени рыцарская конница была сформирована. Так началась эпоха рыцарства; в течение семи веков закованные в броню всадники господствовали на полях сражений, сметая легкую кавалерию и вытаптывая пехоту противника.

В 732 году 50-тысячное сарацинское войско под командованием вали Абд-аль-Рахмана, подавив сначала сопротивление баскских горцев, двинулось по старой римской дороге в направлении на Бордо. Разгромив у Бордо армию аквитанского принцепса Эда, закутанные в белые покрывала всадники, похожие на призраков, показались в окрестностях Пуатье. Здесь 25 октября и развернулось грандиозное двухдневное сражение армии Карла Мартелла с арабами, показавшее полное преимущество тяжелой рыцарской конницы.

Основу войска Карла составляло пешее ополчение, набранное из австразийцев, нейстрийцев и прирейнских племен (всего около 30 тыс.). Франкские пехотинцы, вооруженные традиционными францисками (секирами с одним или двумя лезвиями), дротиками-ангонами, мечами и луками, по замыслу полководца, должны были сдержать первый натиск врага, а рыцарской кавалерии (не более 1 тыс.) отводилась главная роль — в решающий момент боя нанести арабам сокрушительный удар.

Место для предстоящей битвы было выбрано почти идеально. Карл перекрыл старую римскую дорогу, ведущую на Тур, удачно расположив войско у слияния рек Клён и Вьенна, прикрывших его фланги, где разместилась рыцарская конница, получившая строжайший приказ не вступать в дело до особого распоряжения. Многочисленная пехота, выстроенная фалангой, заняла позиции в центре. Арабская конница, лишенная, таким образом, возможности маневра, могла предпринимать лишь фронтальные атаки через холмы, сильно осложнявшие ее действия.

Прибыв на место, опытный Абд-аль-Рахман сразу же оценил, насколько сильна позиция противника. Приказав разбить походный лагерь, сарацинский военачальник выжидал целых пять дней, надеясь спровоцировать франков на нападение, но Карл Мартелл, твердо державшийся заранее продуманного плана, не предпринимал ничего, хладнокровно испытывая его терпение.

На шестой день горячий южанин не выдержал и начал сражение. Первыми в атаку поскакали конные лучники, в чью задачу входило нарушить безупречное построение фаланги. Тысячи стрел взвились в воздух и забарабанили по поднятым щитам франков, словно град по деревянной крыше. Но галлы переняли многие приемы из военного искусства римлян, в частности, умение мгновенно создавать «черепаху» из огромного количества тесно сомкнутых щитов, поэтому ущерб от обстрела оказался ничтожным.

Вслед за конными стрелками в бой вступили массы мусульманской конницы, рассыпавшиеся лавой. Волна за волной накатывались они на неподвижную фалангу, стремясь врубиться в неприятельские ряды, разорвать и смешать их, но ополченцы стояли непоколебимо, как исполинская стена. Этот момент битвы замечательно иллюстрирует Исидор Паценский, писавший:

Франкские пехотинцы отражали натиск невиданной силы, не сходя с места. Воины передних рядов непрерывно метали во врага дротики и франциски, поскольку их товарищи организованно передавали им свое оружие из глубины фаланги, и вал из сарацинских трупов перед ее фронтом с каждой минутой поднимался все выше и выше, создавая все более серьезную помеху для атакующей конницы.

Сражение продолжалось весь день до захода солнца и прекратилось лишь с наступлением темноты. В этот день франкские рыцари, вынужденные довольствоваться пассивной ролью зрителей, так и не обнажили свои мечи.

Наутро все повторилось сначала, а к полудню наступил переломный момент. Когда рабам, наконец, удалось глубоко вклиниться в ряды пехоты, настало время для рыцарской контратаки. По знаку Карла Мартелла герцог Эд Аквитанский, командовавший при Пуатье рыцарской кавалерией, нанес противнику фланговые удары сокрушительной силы. Железной лавиной смяв отряды сарацинской легкой конницы, рыцари ворвались во вражеский лагерь и захватили его, после чего мусульмане обратились в повальное бегство.

Арабскому летописцу причины поражения соотечественников представлялись несколько иначе:

Как бы там ни было, картина финального этапа сражения вырисовывается достаточно ясно. Пытаясь переломить его ход в свою пользу, мусульманский полководец лично повел в бой резерв, но был убит. Гибель предводителя довершила разгром его армии; сарацины, разбитые наголову, в полном беспорядке умчались прочь; дальнейшее продвижение арабов на восток было остановлено.

Эта победа майордома Карла спасла народы Европы от порабощения мусульманскими захватчиками. Словно ударом тяжелого боевого молота Карл сокрушил и отбросил непобедимых до того сарацин назад, в Испанию. За это его и прозвали «Мартелл», что означает «Молот».

Храбрый воин и выдающийся полководец, Карл Мартелл, став хозяином всей Галлии, подчинил своей власти также Тюрингию (721), Бургундию (733), Фризию (734), Аквитанию (735), Прованс (737), Аллеманию (738), вел успешные войны с саксами (720, 722, 724, 738).

Королем при майордоме Карле был Тьерри IV, который умер в 737 году. Карл Мартелл не стал заменять его другим «ленивцем», а продолжал управлять, уже от своего имени, всеми делами королевства. Но титула короля он себе не присвоил. Римский папа Григорий III, одарив его множеством подарков, в числе коих были такие бесценные реликвии, как, например, ключи от гробницы св. Петра, в сопроводительном письме называл Карла Мартелла «почти-король».

Так майордом Карл, «Отец рыцарства», заложил основы могущества франкского государства, а его прославленный внук, Карл Великий, опираясь на достижения не менее великого деда, довершил начатое, создав из разрозненных королевств единую Франкскую империю.

Карл Мартелл умер 22 сентября 741 года. После его смерти франкские церковники, озлобленные секуляризацией, сочинили о нем глупые байки. Какие-то «святые» люди, якобы, видели Карла мучающимся в аду, а когда разрыли его могилу (и зачем, спрашивается?), то нашли вместо тела черную шипящую змею. Впрочем, служители культа, как непревзойденные мастера рукотворных «чудес», во все времена и во всех землях отличались исключительно богатым воображением.

Прирожденный воин, Карл Великий почти всю свою жизнь провел в походах и сражениях. Боевое крещение Карл принял в 761 году, сопровождая своего отца, Пипина Короткого, в его аквитанском походе. Став королем франков (768), а затем и императором (800), он, пытаясь расширить пределы своей империи, только и делал, что воевал: с баварами и лангобардами, саксами и басками, вильцами и аварами… В результате его завоеваний образовалась обширная Франкская империя, которая, впрочем, вскоре после смерти великого воителя распалась на отдельные части.

Жизнеописание Карла Великого оставил потомкам Эйнгард, главный камерарий его двора. Из этой биографии известно, что Карл обладал крепким телосложением и высоким ростом. Его открытое веселое лицо с большими выразительными глазами в преклонном возрасте украсила благородная седина. Короткая толстая шея и выпирающий живот несколько портили его в целом пропорциональную фигуру.

Одевался Карл скромно, отдавая предпочтение народному франкскому костюму: на тело надевал полотняное белье, сверху тунику, обшитую бахромой, и штаны. В зимнее время укутывал плечи и грудь пелериной из соболиных шкур. Поверх всего Карл носил зеленый плащ. Король препоясывался мечом с золотой или серебряной рукоятью, усыпанной драгоценными каменьями — единственная роскошная деталь его экипировки, показывающая любовь к оружию.

В нашем распоряжении есть детальное описание одного из мечей великого императора. Легендарный меч Карла Великого имел обоюдоострый клинок длиной около 90 см. Рукоять меча, изготовленная из позолоченного серебра, заканчивалась плоской, вертикально поставленной головкой. Обе ее стороны украшали изображения треугольного щита с эмалевым рисунком: с одной стороны на щите в золотом поле изображен черный орел, с другой — белый лев в красном поле. Ножны меча, выполненные из золотой жести с чеканкой и филигранью, украшены жемчугом.

Если бы не такой меч, наряд Карла мало бы чем отличался от одежды простых франков. Только в особо торжественных случаях император облачался в златотканые одежды, на ноги обувал сапоги, усеянные драгоценными каменьями, и увенчивал голову золотой короной.

Карл любил верховую езду, охоту, музыку, был прекрасным пловцом. Отличали его умеренность в еде и питье. Человек образованный и красноречивый, он высоко ценил ученых, оказывая им свое покровительство. Воспитанный в христианской вере, Карл всю жизнь неуклонно ей следовал.

Любвеобильный Карл пять раз вступал в брак (его жены: Химильтруда, Дезидерия, Хильдегарда, Фастрада и Лютгарда), а после того еще имел четырех незаконных жен — Мальдегарду, Герцинду, Регину и Аделаиду. Разумеется, все эти женщины наградили его многочисленным потомством. Впрочем, многие дети умерли в младенчестве.

Следуя обычаям франков, Карл обучал сыновей верховой езде, обращению с оружием и охоте, а дочерей обязывал прясть лен и трудиться по дому. Дочерей своих пожилой император так обожал, что ни за что не желал расставаться с ними, выдавая их замуж. Неудивительно поэтому, что его незамужние дочери не отличались высоконравственным поведением: Хруотруда почти открыто сожительствовала с аббатом Сен-Дени, а Берта имела сына от придворного поэта Ангильберта.

Выше уже упоминалось о многочисленных войнах Карла Великого. Самой продолжительной и ожесточенной из них была война с саксами (772–804). Народ саксов делился на западных (вестфальских), центральных (анграрийских), восточных (остфальских) и северных (нордальбингенских) саксов. Используя одних против других, Карл предпринял целую серию походов вглубь их территории, захватывая основные укрепления и разрушая культовые центры и, в конце концов, подчинил себе отдельные районы, заменив их новым разделением на графства. Казалось, саксы были покорены окончательно. Однако в 782 году против владычества франков поднялось мощное восстание под предводительством анграрийца Видукинда. Целых три года кровопролитных боев потребовалось Карлу, чтобы подавить это выступление. Эйнгард, апологет Карла Великого, так пишет о непокорных саксах:

Карл Великий, до крайности раздраженный «коварством» восставших саксов, учинил в Вердене страшную резню, приказав казнить 4500 заложников. Эйнгард, прославляя в своем сочинении великодушие Карла, почему-то «забывает» упомянуть об этом кровавом эпизоде.

Далее Эйнгард повествует:

Вряд ли Карла можно было бы назвать Великим, если б он не понимал, что одним насилием невозможно добиться лояльности саксов. Поэтому в 797 году король франков издал «Саксонский капитулярий», в соответствии с которым отменялся режим террора и уравнивалось положение саксов и франков перед законом. Подтверждение правильности новой политики мы находим у того же Эйнгарда:

В результате замирения саксов Франкское королевство включило в себя всю Германию, и пределы империи Карла Великого раздвинулись до границ датской Ютландии и земель северо-западных славян.

Одновременно с Саксонской войной король франков вел ряд других, меньших по масштабу войн. В 773 году к Карлу с просьбой о помощи обратился папа Адриан — на него напал король лангобардов Дидье и отнял у его святейшества несколько городов. Со времен Хлодвига франки были верными союзниками римских пап, поэтому Карл Великий незамедлительно откликнулся на этот отчаянный призыв о помощи. Франки выступили двумя армиями, взявшими лангобардов в клещи в результате широкого маневра. Карл захватил Верону и осадил Павию, столицу лангобардского короля. Продержавшись более полугода, Павия капитулировала. Дидье, постриженный в монахи, был отправлен в пикардийский монастырь в Корби, а его сокровища Карл приказал раздать своим победоносным солдатам. В 781 году он поставил королем Италии своего сына Пипина.

Если война против лангобардов увенчалась успехом, то Испанский поход 778 года закончился полным провалом. Карл ввязался в испанскую авантюру по предложению мусульманского губернатора Сарагосы, боровшегося тогда с арабским эмиром Кордовы. Он сильно пожалел о том, что вмешался в их междоусобную распрю, когда вчерашний союзник предал его, вследствие чего франкское войско потерпело неудачу под Сарагосой. Решив немедленно прекратить поход, Карл повернул на север. Но худшее еще ждало его впереди. В Ронсевальском ущелье на арьергард его армии неожиданно напали горцы-баски, которые уничтожили крупный отряд франков. В этом сражении пали маркграф бретонской марки Хруотланд, сенешаль Эггихард и граф двора Ансельм. Ронсевальской битве впоследствии был посвящен французский героический эпос «Песнь о Роланде», где под именем бесстрашного и могучего рыцаря Роланда выведен маркграф Хруотланд.

Неудачей закончились и походы Карла против славянского племени вильцев (велатабов) в 789 году. Он разбил их в нескольких сражениях, но покорить так и не смог.

Пожалуй, наибольших успехов Карл Великий достиг в войне с аварами (791–799). Этот кочевой тюркский народ в конце V века осел в Паннонии и образовал свое разбойничье государство — Аварский каганат. С тех пор Центральная Европа сотрясалась от их опустошительных набегов. Франки, отделенные от аваров широкой полосой ничейной земли, простиравшейся от Эна до Винервальда, пока не испытывали на себе злобы беспощадных тюрков, но Карл решил нанести им превентивный удар. Три похода предприняли франки против аваров — первым предводительствовал сам Карл, вторым — маркиз Эрик де Фриуль, а третьим — Пипин, сын Карла.

В результате этих экспедиций авары были сломлены и поставлены на колени. Ринг, столицу каганата, представлявшую собой сильно укрепленный лагерь у слияния Дуная и Тиссы, франки разрушили до основания. Победителям досталась изрядная добыча — 15 громадных телег они нагрузили золотом и драгоценностями.

По-видимому, эта жестокая война сопровождалась полным истреблением неприятеля, поскольку с тех пор государство и народ аваров перестали существовать. О том же говорит и Эйнгард:

Что касается ничьей земли, то франки постепенно присоединили ее под именем Остмарк («Восточная земля»). Впоследствии она стала называться Австрией.

Таков краткий обзор войн и походов Карла Великого. В 813 году император, почувствовав приближение смерти, назначил своим соправителем сына Людовика. В январе 814 года Карл слег, пораженный жестокой лихорадкой, к которой вскоре добавился плеврит. Великий император скончался 28 января 814 года на 72-м году жизни.

Созданная завоеваниями Карла Великого империя оказалась непрочной. Его внуки, передравшись за наследство, по Верденскому договору 843 года разделили ее на три части. Впоследствии эти части стали независимыми государствами — Францией, Италией и Германией.

О бретонском маркграфе Хруотланде доподлинно практически ничего не известно, но слава легендарного франкского рыцаря, тем не менее, прогремела на весь христианский мир и пережила века. Эту триумфальную славу обеспечила ему бесценная жемчужина средневековой народной поэзии — героический эпос «Песнь о Роланде», где реальный Хруотланд выведен под именем Роланда, благородного и бесстрашного паладина короля франков Карла Великого. Весьма туманные и загадочные события, связанные с бессмертным подвигом Роланда в Ронсевальском ущелье, в романтическом освещении неизвестного автора эпоса выглядят следующим образом.

Семь лет франкский король Карл Великий воевал с испанскими маврами. В походе на Пиренеи великого короля сопровождали 12 пэров королевства: архиепископ Турпен, датский герцог Ожье, гасконец Аселен, Тибо из Реймса, Анри Ришар, Жерен, Жерье, Милон, Оливье, Ивон, Роланд и Ганелон.

Когда франкское войско осадило Кордову, ее правитель Марсилий решил откупиться богатыми дарами. К Карлу явился его посол Бланкандрен с золотом и двадцатью заложниками, представший перед советом пэров. Роланд советовал королю не доверять хитрому и коварному Марсилию, а Ганелон, отчим Роланда, напротив, уговаривал всех поверить мирным заверениям посла. На этой почве между Роландом и Ганелоном вспыхнула крупная ссора. Поскольку Карл склонялся к миру, разгоряченный спором Роланд порекомендовал направить послом к Марсилию именно Ганелона, и король согласился с этим.

Посольская миссия пришлась Ганелону очень не по душе: Марсилий, отличавшийся вспыльчивым нравом, как-то уже казнил двух франкских послов. Поскольку это опасное поручение досталось Ганелону по совету Роланда, отчим затаил яростную злобу на пасынка и дал себе слово жестоко отомстить ему.

Представ перед престолом мавританского владыки, Ганелон был вынужден передать ему условия мира, выдвинутые королем франков: Испания должна быть разделена на две части; одной из них станет управлять Марсилий, а второй — Роланд.

Услышав такие речи, Марсилий в гневе хотел зарубить Ганелона, но его удержал опытный Бланкандрен, считавший, что посла можно подкупить и перетянуть на свою сторону. Так и произошло. Ганелон вступил в сговор с маврами по двум причинам: во-первых, из-за своей алчности, а во-вторых, из-за страстного желания погубить ненавистного Роланда. Предатель получил от Марсилия богатые подарки: меч и шлем, усыпанные драгоценными каменьями, и золотую брошь для жены. Кроме того, мавританский царь обещал ему ежегодно по 10 мулов, груженных золотом, если Ганелон поможет погубить войско франков.

К Карлу Ганелон вернулся с ключами от Сарагосы, богатой данью и заложниками. Не подозревая о коварстве посла, король повел войска во Францию. Ганелон предложил Карлу назначить командиром арьергарда Роланда. Кто, как не его пасынок, лучший рыцарь среди франков, сможет надежно прикрыть отход войск? Сочтя совет Ганелона разумным, Карл принял его, оставив с Роландом лучших бойцов: Оливье, Жерье, Жерена, Атона, Астория, Турпена, Жерара, Гефье и Готье де л'Она. Отважный Роланд, приняв командование над 20-тысячным арьергардом, поблагодарил короля за оказанные ему доверие и честь.

Тем временем мавры подготовили засаду в Ронсевальском ущелье. Их несметное войско возглавили 12 лучших сарацин: брат Марсилия Фальзарон, племянник царя Аэльро, амираль из Балагета, альмасор из Морианы, Корсали из Берберии, Мальприми из Бригана, Торжис из Тортелозы, Эскреми из Вальтерны, Эсторган, Эспорамарен, Шернобль и Маргари-красавец из Севильи.

Основные силы франкского войска ушли уже далеко вперед, когда отряд Роланда приблизился к Ронсевалю. Здесь арьергард франков внезапно атаковали многочисленные враги. Перед битвой Оливье трижды обращался к Роланду с просьбой протрубить в рог, чтобы войска Карла пришли к ним на помощь, но гордый рыцарь, боясь запятнать свою честь, наотрез отказался сделать это. По его мнению, истинный рыцарь должен не считать врагов, а бить их.

Франки сражались героически. Неистовый Роланд бился как лев, разрубая мавров вместе с лошадьми одним ударом своего меча. Чудеса храбрости проявляли Оливье и архиепископ Турпен. Все сарацинские военачальники пали, а царь Марсилий лишился правой руки по локоть. Но и франков становилось все меньше и меньше. Когда в живых осталось лишь 60 бойцов, Турпен попросил Роланда протрубить в рог, чтобы Карл вернулся, похоронил их и отомстил врагу за гибель арьергарда. Теперь, когда воинский долг был выполнен с честью, Роланд что есть духу затрубил в свой Олифант.

Горное эхо подхватило, усилило и многократно повторило тревожный сигнал. Заслышав звук Олифанта, Карл догадался, что арьергард попал в засаду, и мгновенно понял все. Он приказал немедленно арестовать изменника Ганелона. Предателя схватили, посадили на цепь и сдали в обоз поварам.

К тому времени мавры уже покинули поле боя. Из всего франкского отряда в живых остались лишь Роланд и Турпен, оба тяжелораненые. Роланд начал собирать тела павших друзей, оплакивая их гибель. От горя и ран он внезапно потерял сознание. Турпен, взяв его рог, отправился за водой, чтобы привести Роланда в чувство, но это усилие погубило его — архиепископ умер на берегу ручья.

Один мавр, во время битвы прикинувшийся мертвым, захотел завладеть мечом Роланда — Дюрандалем, но израненный рыцарь пришел в себя и убил вора одним ударом. Чувствуя, что его смерть близка, Роланд решил сломать меч, чтобы он не достался врагам. Рыцарь с размаху бил мечом о гранитный камень, но Дюрандаль, оправдывая свое имя («Дюрандаль» означает «Твердый»), со звоном отскакивал от него и даже не щербился. Отчаявшись сломать клинок, Роланд лег на меч, чтобы скрыть его своим телом.

Вернувшись, король Карл застал лишь поле, усеянное трупами, и горько оплакал погибших, особенно героя Роланда. Король послал пятерых рыцарей за Дюрандалем, однако они оказались не в силах разжать мертвую руку Роланда, крепко сжимавшую рукоять драгоценного меча. Тогда Карл взмолился Богу, и меч сам выпал из десницы мертвого героя. Старый король с благоговением снял с Дюрандаля рукоять, в которой были заключены святые реликвии: капли крови св. Василия, зуб св. Петра, волосы св. Дениса и обрывок риз Девы Марии, а клинок бросил в воду, «ибо он знал, что никто не достоин носить его после Роланда».

Тела Роланда, Турпена и Оливье поместили в мраморные гробы, а их сердца завернули в шелк и отправили на родину. Разгромив войска царя Балигана, союзника Марсилия, король Карл возвратился во Францию.

Жена Роланда, Альда, узнав о смерти мужа, умерла от горя. Что же касается изменника Ганелона, то суд баронов приговорил его к смертной казни: предателя за руки и за ноги привязали к лошадям, а затем разорвали на куски.

Реальные события, имевшие место в 778 году, подверглись в «Песни о Роланде» большим искажениям. Действительно, Карл Великий, вмешавшись в междоусобную борьбу двух мусульманских правителей (Абдеррахмана и Ибн аль-Араби), предпринял поход в Испанию, но он продолжался не семь лет, как сказано в эпосе, а всего семь месяцев. Взяв несколько городов, Карл осадил Сарагосу, но вскоре был вынужден снять осаду, так как его союзник, Ибн аль-Араби, изменил Карлу.

Когда франкское войско возвращалось на родину, его арьергард действительно подвергся внезапному нападению, но не мавров, а горцев-басков. Баски полностью уничтожили арьергард. Среди погибших были сенешаль Эггихард, граф двора Ансельм и маркграф Бретани Хруотланд, послуживший прототипом легендарного Роланда. В эпосе красочно описывается, как король Карл отомстил врагам, но на самом деле нападавшие баски, сделав свое дело, беспрепятственно скрылись, и «покарать их не удалось».

В средние века образ неистового Роланда, воспетого во французском героическом эпосе, стал идеалом бесстрашного, верного и безупречного рыцаря.

О Рагнаре Лодброке по прозвищу «Волосатый Зад» (у этого героя есть и другое, более благозвучное прозвище — «Кожаные Штаны»), самом легендарном викинге, достоверно известно немногое. Сведения о его подвигах содержатся в основном в скандинавских сагах, но кое-какой материал о Рагнаре дают и франкские хроники времен короля Карла Лысого (843–877).

Рагнар родился в Норвегии, но был тесно связан с двором датского короля Горрика. Отважный воин и мореход, он плавал на своем драккаре от Оркнейских островов до Белого моря; военные набеги стали образом его жизни. «Запад за морями» — гласил девиз Рагнара. По преданию, три его дочери выткали для отца волшебное знамя с изображением священного ворона. Перед походом знамя расчехляли, и если ворон на нем взмахивал крыльями, значит, викингов ожидала удача. Если же ворон безжизненно свисал в складках знамени, что могло происходить только в безветренную погоду, Рагнар откладывал поход до лучших времен.

Самым успешным из его походов стал дерзкий набег на Париж в 845 году. В марте корабли Рагнара вошли в устье Сены и устремились к столице франков. Король Карл II Лысый, предупрежденный дозорными о приближении противника, разделил свое войско на две части, расположив его, таким образом, по обоим берегам реки. Но викинги, внезапно яростно атаковавшие ту часть войска, которая показалась им слабее, добились полной победы. Для устрашения оставшихся на противоположном берегу Рагнар приказал повесить 111 захваченных пленников на островке посреди Сены. Акт устрашения удался на славу: перепуганные франки отказывались идти в бой, и Карлу Лысому не оставалось ничего иного, как откупиться от страшного врага. Встретившись с королем в Сен-Дени, Рагнар получил от него 7 тысяч фунтов серебра. Взамен викинг пообещал никогда больше не вторгаться в его владения, поклявшись в этом именем Одина и своим мечом. Однако очень скоро он нарушил священную клятву — возвращаясь домой, Рагнар опустошил берега нижней Сены и ограбил монастырь св. Бертена в Сент-Омере.

При дворе датского короля Рагнара Лодброка встретили как героя. Старый разбойник, окруженный толпой восхищенных слушателей, с упоением рассказывал им о своих «великих подвигах» в королевстве франков. Как часто бывает в подобных случаях, Рагнар несколько приврал, утверждая, что покорил всю страну от моря и до моря. В доказательство он продемонстрировал замки от ворот Парижа и части медной крыши храма Сен-Жермен-де-Пре.

Через несколько лет после этого триумфа (точная дата неизвестна) Рагнар Лодброк совершил грабительский набег на земли английского королевства Нортумбрия. Здесь ему повезло значительно меньше — воины Рагнара были перебиты, а сам он, весь израненный, оказался в плену. Король Элла обрек его на ужасную смерть, приказав бросить в глубокий колодец, кишащий ядовитыми змеями. Умирая среди страшных скользких гадов, Рагнар, вспомнивший перед смертью о своих сыновьях, произнес, согласно легенде, знаменитую фразу: «Как бы захрюкали сейчас мои поросята, если б узнали, каково пришлось их старому кабану!».

Скальды повествуют о реакции сыновей Рагнара, услышавших рассказ о жуткой кончине своего родителя: Бьерн Железный Бок так сжал древко копья, что на нем остались вмятины от его пальцев; Хвитсерк, игравший в тот момент в шахматы, с такой силой сдавил фигурку коня, что из-под его ногтей брызнула кровь; Сигурд Змеиный Глаз, подрезавший ножом ногти на руках, не заметил, как срезал с пальцев мясо до самых костей; а лицо Ивара Бескостного, попеременно бледневшее, красневшее и синевшее в продолжении рассказа, в конце концов, почернело как у мертвеца и чудовищно распухло от великого гнева.

Страшная месть сыновей Рагнара не заставила себя долго ждать. Собрав сильную дружину, они переплыли пролив, высадились в Восточной Англии и, захватив множество коней, поскакали в Йорк. Викинги разгромили наспех собранные войска короля Нортумбрии, а самому Элле уготовили лютую казнь, применявшуюся норманнами в особых случаях и носившую название «кровавый коршун». Содрав кожу со спины жертвы, неумолимые мстители вырвали ей ребра со стороны спины и, вытащив еще пульсирующие легкие, разложили их в виде крыльев подле обезображенного трупа. Так был отомщен Рагнар Лодброк.

История сохранила боевую песнь Рагнара, которая в переводе Н.М. Языкова звучит так:

Ивар, сын Рагнара, прозванный за свою поразительную ловкость Бескостным, и был тем предводителем викингов, который возглавил карательную экспедицию против короля Нортумбрии Эллы. Осенью 866 года Ивар вместе с братьями и бесстрашной дружиной в тысячу воинов высадился в Восточной Англии. Там викинги обзавелись лошадьми, и весной следующего года двинулись на север по старой римской дороге. Переправившись через Хамбер, Ивар осадил Йорк. А в Нортумбрии в это время шла кровавая междоусобица: два короля, Элла и Осберхт, отчаянно бились между собой за власть над королевством. Узнав о прибытии страшных норманнов, оба короля сочли за благо на время прекратить свои распри и объединить силы против безжалостного врага. Однако было уже поздно — Ивар овладел Йорком до подхода англосаксонского войска, а потом наголову разгромил его под стенами города. Осберхт пал в битве, а Элла был пленен и предан лютой казни — так свершилась месть братьев за их отца, Рагнара.

После победы у Йорка викинги овладели всей Нортумбрией, одним из семи англосаксонских королевств. Но это было только начало. Ярость норманнов, сеявших повсюду смерть и разрушения, не знала предела. Хронист Симеон Даремский так описывал происходящее:

Сделавшись хозяином Нортумбрии, Ивар обратил свирепый взгляд в сторону Мерсии, сильнейшего из англосаксонских королевств. В 868 году викинги подступили к Ноттингему. Король Мерсии в страхе обратился за помощью к соседнему Уэссексу, и его отчаянный призыв был услышан — Альфред и Этельред, молодые сыновья уэссекского короля, привели к нему свои дружины. Храбрые принцы убеждали владыку Мерсии смело атаковать неприятеля, но окончательно перетрусивший король не внял их советам и вступил в переговоры с викингами. В результате переговоров Ивар получил Ноттингем и большую сумму выкупа.

В 869 году Ивар двинул дружину в Восточную Англию. Здесь завоеватели перебили местное ополчение, а короля Эдмунда предали мучительной смерти: его привязали к дереву и расстреляли из луков. После этой победы сыновья Рагнара разделились: Ивар навсегда покинул Англию, а Хвитсерк остался покорять Уэссекс. С кем отправились остальные братья, неизвестно.

Между тем Ивар покорил Ирландию и одержал ряд побед в Шотландии. Согласно анналам Ольстера, Ивар и его соратник Олаф в 870 году снова прибыли из Шотландии и «великое множество пленных, англичан, бриттов и пиктов было увезено в Ирландию». По возвращении из похода грозный завоеватель Восточной Англии, Нортумбрии, Мерсии и Ирландии обосновался в Дублине, где и скончался два года спустя. По крайней мере, об этом свидетельствует следующая запись в упомянутых анналах:

Хэстинг, родившийся во Франции, стал кровавым кошмаром собственной родины. Французские летописцы характеризуют его как самого злобного человека, когда-либо жившего на свете. Этот прирожденный разбойник, собравший вооруженную банду себе подобных, «дебютировал» в 838 году, когда он на нескольких кораблях совершил набег на Сомму и Луару, после чего сжег Амбуазский замок.

В 842 году Хэстинг возглавил флот из большого количества кораблей для более масштабного грабежа Франции. К тому времени его слава уже настолько прогремела, что к Хэстингу стеклись искатели добычи и приключений со всей Скандинавии, а знаменитый вождь викингов Рагнар Лодброк вверил ему собственного сына Бьерна («Медведя»). Впоследствии этого Медведя-Бьерна прозвали Железнобоким, так как он был неуязвим в бою.

Перед отъездом викинги принесли великую жертву богу Тору и окропили головы воинам свежей кровью. В июне 843 года ладьи Хэстинга подошли к Нанту. Жители города, принявшие поначалу драккары викингов за купеческие корабли, едва успели закрыть ворота, но разбойники выбили их тараном и ворвались в город. Там они убивали всех подряд: воинов, детей, женщин, стариков, монахов. Некоторые монахи попытались укрыться в соборной церкви св. Петра, но викинги сокрушили двери, зарезали священника прямо у алтаря, перебили всех монахов и, ограбив церковь, подожгли ее. Захваченную добычу норманны свезли на остров Нуармутье на Луаре. С тех пор остров стал базой грабителей, откуда они совершали набеги по всей стране — на ладьях, конными или пешими. Огромное количество золота, серебра и драгоценностей перекочевало туда из ограбленных городов, замков, церквей и монастырей.

В 845 году дружина Хэстинга соединилась с войском Рагнара, направлявшимся на штурм Парижа. Франки потерпели сокрушительное поражение в бою с викингами, и король Карл Лысый был вынужден откупиться от алчных данов, чтобы спасти столицу — им выплатили 7 тысяч фунтов серебра. Возможно, Рагнар с Хэстингом и не отказались бы от такой лакомой добычи, как Париж, если бы среди их воинов не распространилась настоящая эпидемия дизентерии. Многие викинги умерли, другие едва держались на ногах, поэтому вожди предпочли забрать выкуп и убраться восвояси. Впрочем, через десять лет Хэстинг с Бьерном вновь появились у стен Парижа. Карл Лысый, боявшийся норманнов пуще чумы, опять откупился от них, выложив около 700 фунтов золота и 3 тысяч фунтов серебра. После этого Хэстинг на некоторое время потерял всякий интерес к Франции. Как и всякого викинга, его влекла не только добыча, но и воинская слава. Однажды Хэстинг обратился к дружине с пламенной речью: «Все государства мира открыты для нас; все они да увидят нашу славу. Если мы подарим Медведю римскую корону, то наша слава разнесется по всему свету!».

Викинги радостными возгласами поддержали своего вождя; им тоже давно не терпелось увидеть великий Рим, хотя представления о его географическом положении имели самые смутные.

Хэстинг основательно подготовился к экспедиции. Весной 860 года флотилия из 62 кораблей вошла в Гибралтарский пролив. Надо заметить, что путь к Риму норманны избрали довольно-таки извилистый. Сначала их занесло в Испанию, находившуюся тогда под властью арабов. Мавры не слишком любезно встретили непрошенных гостей, и Хэстинг, потеряв два корабля, покинул берега Испании, взяв курс на юг. Викинги пересекли пролив, разграбили Альхесирас и высадились в Северной Африке в районе мыса Кабо-Тре-Форк. Отдохнув здесь с неделю и вдоволь подивившись на негров, они вновь посетили Испанию, а затем и Балеарские острова. Разумеется, везде, где можно, норманны грабили все, что возможно.

Наконец путешественники вспомнили о главной цели своей экспедиции. Вполне вероятно, что Хэстинг и сам толком не знал, где находится этот пресловутый Рим, поскольку, увидев однажды красивый белокаменный город на побережье Генуэзского залива, в полном восторге решил, будто это и есть Вечный город. На самом же деле перед викингами предстал вовсе не Рим, а Луна — небольшой, но богатый и цветущий итальянский город.

Жители Луны, узревшие многочисленный флот с вооруженными людьми на борту, поспешили закрыть ворота и приготовились к обороне. Хэстинг, понимая, что взять штурмом такой город будет нелегко, пустился на хитрость. В сопровождении небольшой свиты он явился к воротам и предстал перед местными графом и епископом. Одарив их богатыми подарками, Хэстинг заявил, что не имеет никаких враждебных намерений, его флот занес сюда сильный шторм, и через пару дней, отдохнув на берегу, морские скитальцы продолжат свой путь. Затем, прикинувшись тяжелобольным, Хэстинг изъявил смиренное желание принять перед смертью крещение, умоляя графа и епископа стать его восприемниками. Отцы города выразили свое согласие, и в тот же день церемония совершилась в местном соборе, после чего Хэстинг возвратился на корабль.

Ночью горожане были разбужены громкими воплями и стенаниями, а наутро явились послы викингов с известием о смерти своего вождя. Умирая, конунг просил передать церкви богатые дары и похоронить его в городском монастыре. Получив милостивое согласие, печальные послы удалились.

В день похорон несколько десятков безоружных викингов внесли в ворота гроб с телом покойного. Хэстинг лежал в нем в полном парадном вооружении. Впереди похоронной процессии шли несколько человек с богатыми дарами в руках: золотыми поясами и перстнями, мечами и секирами, оправленными в золото и серебро, чашами и кубками, усыпанными драгоценными каменьями. Викингов встречал сам епископ вместе со всем духовенством. С восковыми свечами и большим распятием процессия в траурном молчании проследовала в монастырь, где уже была приготовлена могила.

В монастыре граф и епископ со скорбными лицами встали у гроба усопшего. После произнесения заупокойных молитв, когда тело стали опускать в могилу, «покойник» с живостью выскочил из гроба и одним взмахом меча снес голову графу. Через секунду окровавленный клинок по рукоять погрузился в толстый живот епископа.

Все присутствовавшие оцепенели от ужаса. Воспользовавшись этим, двое викингов бросились к дверям монастыря и заперли их, а остальные, выхватив мечи из-под плащей, устроили дикую резню. За несколько минут все знатные лица города, присутствовавшие при погребении «живого трупа», были перебиты. Одновременно из гавани нахлынули толпы норманнов. Взобравшись на стены, они уничтожили опешившую от неожиданности стражу у ворот, и вскоре город оказался в руках хитрых и злобных врагов.

Весь день на улицах и в домах кипела кровавая бойня; викинги вырезали всех, за исключением наиболее красивых девушек и женщин. Завалив драккары награбленным добром, радостные воины отчалили от берега. Но поживиться плодами своей коварной победы им так и не пришлось. Выйдя в открытое море, норманны угодили в ужасный шторм. Чтобы спастись, они были вынуждены выбросить всю свою добычу и прекрасных пленниц в бушующие волны. Когда шторм утих, выяснилось, что на плаву осталось не более 20 кораблей — остальные вместе с их экипажами сгинули в пучине. Так и не добравшись до Рима, Хэстинг развернул свою поредевшую флотилию и отправился в обратный путь.

Викинги возвратились во Францию и принялись за старое. Король Карл Лысый, в конце концов, уразумел, что откупиться от ненасытных разбойников невозможно; порочная практика выкупов не снимала проблему, она лишь опустошала государственную казну, а викинги становились только сильнее и наглее. Поэтому король франков переменил тактику. Теперь он предлагал наиболее авторитетным вождям… целые графства своего королевства в обмен на клятву верности и, таким образом, превращал грозных норманнов в своих вассалов.

Подобная метаморфоза произошла и с Хэстингом, получившим в управление графство Шартрское. Какова была его судьба в дальнейшем, доподлинно неизвестно. По одной версии, Хэстинг вторично крестился и остался во Франции навсегда, теперь уже в качестве графа и королевского вассала; согласно другой — продал графство бывшему соратнику Герлону (Теобальду) и отбыл из страны в неизвестном направлении.

В IX веке Англия, раздробленная на семь королевств, подвергалась жестокому натиску со стороны датских норманнов. Наиболее упорное сопротивление захватчикам оказало саксонское королевство Уэссекс, расположенное на юге Британских островов. Король Уэссекса Альфред в тяжелейшей борьбе с данами сумел отстоять не только свое королевство, но и всю западную часть Англии.

По свидетельству Ассера, епископа Шерборна и биографа короля Альфреда, в детстве герой отличался слабым здоровьем, но это не помешало ему стать со временем храбрым воином и превосходным охотником. Благочестие и блестящий ум, присущие Альфреду, роднят его с Карлом Великим. «С колыбели его наполняла любовь к мудрости», — пишет о нем Ассер.

Впервые Альфред, младший брат короля Этельреда, пошел в бой в январе 871 года. Тогда его храбрость и решительность спасли саксонское войско от неминуемого поражения. Эта битва с данами, уже захватившими Лондон, произошла на беркширских низинах, при Эшдауне.

Викинги, громко бряцая щитами, с боевым кличем приближались к лагерю саксов, а король Этельред вместо того, чтобы вывести войско навстречу врагу, с усердием, достойным лучшего применения, изливал душу в молитвах. Его странное поведение едва не привело к катастрофе, но прирожденный вождь спас положение. Епископ Ассер повествует:

Альфред стремительно атаковал неприятеля, укрепившегося на холме. Битва была упорной и кровопролитной. Саксы, увлекаемые вперед храбрым принцем, шаг за шагом продвигались вверх по склону и, в конце концов, сбили данов с вершины холма. Воины долго преследовали бегущего врага. Трупы данов усеяли беркширские низины. Среди убитых победители обнаружили одного из конунгов викингов и пятерых ярлов.

Этот первый триумф Альфреда был в то же время первым поражением непобедимых до того данов. В том же 871 году король Этельред умер, и Альфред, унаследовавший корону брата, унаследовал и тяжелую войну с норманнами, продолжавшуюся с переменным успехом. Летом 871 года даны, получившие большое подкрепление, нанесли саксам ответный удар под Уилтоном. Чтобы сохранить армию и укрепить свою власть в стране, новый король предпочел откупиться от сильного врага, и это дало ему целых пять лет передышки. Даны же тем временем окончательно покорили Мерсию — саксонское королевство в самом центре Англии.

В 877 году новый вождь данов, Гутрум, вознамерившийся покорить Уэссекс, занял Уорхэм и возобновил нападения на королевство Альфреда. Король саксов снова прибег к испытанному средству, попытавшись утихомирить ярость алчных викингов с помощью золота. Гутрум взял выкуп и поклялся на «священном кольце» прекратить войну, но тут же вероломно нарушил свои клятвы, внезапным нападением захватив Эксетер. Возмущенный Альфред поднял саксонскую пехоту, но выбить врага из мощной крепости не смог.

Внезапно на помощь королю Уэссекса пришла сама природа, словно разгневанная действиями клятвопреступников. Сильнейший шторм уничтожил 120 кораблей викингов, пучина поглотила более 5 тысяч воинов. Этот неожиданный и страшный удар стихии, погубивший весь флот данов, заставил Гутрума отказаться от своих обширных планов и заключить с саксами мирный договор летом 877 года. Однако мир этот продлился не более полугода. Очередное нападение даны совершили накануне праздника Крещения, когда религиозные саксы увлеклись подготовкой к торжествам и, утратив всякую бдительность, предавались обильным возлияниям. Неожиданное вторжение повергло их в полное смятение. Армия саксов совершенно рассеялась: одни разбежались по домам, другие отплыли на континент, и лишь незначительная ее часть, сохранившая верность своему королю, укрылась вместе с ним на острове Ательней, посреди лесов и болот Сомерсета.

Для Альфреда настали самые черные дни. Даны торжествовали победу, и народу Уэссекса казалось, что их свобода и королевство погибли безвозвратно. Но гордый король не склонил головы, развязав партизанскую войну против захватчиков. Епископ Ассер так рассказывает о том тяжелом положении, в котором оказался Альфред:

Невзгоды не сломили волевого короля саксов. Часто он, подобно простому лазутчику, переодевшись и изменив свою внешность, появлялся в Уэссексе. Он и его люди умудрялись поддерживать связь с теми из подданных Альфреда, которые остались ему верны, и укреплять в них дух сопротивления.

Началом перелома в войне с данами следует считать события, произошедшие в 878 году у Эксмора. Викинги осадили этот укрепленный пункт саксов, но «… осадив его, они думали, что таны короля скоро не выдержат голода и жажды… так как в крепости отсутствовали запасы воды. Христиане…, вдохновленные небом, решили либо умереть, либо победить. Поэтому на рассвете они обрушились на язычников и в первом же бою положили много врагов, включая их короля. Лишь немногие спаслись, бежав на корабли».

В этом бою саксам удалось захватить у врага легендарное знамя Рагнара Лодброка с изображением священного ворона. Крылья ворона безжизненно свисали, что саксы сочли дурным предзнаменованием для данов.

Весть о том, что их король жив и сражается, вызвала патриотический подъем у населения. Через своих агентов Альфред передал повеление всем солдатам и ополченцам собраться в конце мая у Селвуда, на границе трех графств. Под его знамена стеклось множество воинов, «… и когда они увидели короля, то встретили его словно восставшего из мертвых после столь многих тягот, и великая радость преисполнила их».

Используя высокий боевой дух своей новой армии, король Альфред решился на генеральное сражение с данами, которое произошло в 878 году у Этандуна, в долине Белого коня. В ожесточенном четырехчасовом сражении даны были разгромлены, и Уэссекс вновь обрел свободу. Враги запросили пощады. Мир, заключенный с Гутрумом, продолжался на этот раз около 14 лет.

Легенды передают, что накануне великого сражения при Этандуне в боевом лагере данов появился нищий музыкант, чудесно игравший на арфе. Воины скоро привыкли к этому чудаку и даже подкармливали его, бросая, как собаке, куски лепешек и мяса. Арфист, собрав эти куски в мешок, относил еду своей семье, а затем снова возвращался и развлекал солдат виртуозной игрой. Поскольку музыкант не понимал их языка, даны громко обсуждали при нем все детали предстоящего сражения, а потом очень удивлялись, почему все их уловки пропали даром, как будто противник заранее знал все, что они предпримут. Когда же Гутрума после битвы провели в ставку Альфреда, вождь данов остолбенел — на походном троне восседал улыбающийся король с арфой в левой руке.

Еще древние римляне, которые, как известно, кое-что смыслили в политике, говорили: «Если хочешь мира, готовься к войне». Мудрый король Альфред, по-видимому, хорошо усвоил эту нехитрую истину и не терял времени даром. За эти четырнадцать мирных лет он укрепил армию, реорганизовав фирд (ополчение из свободных крестьян); защитил всю страну крепостями, построив их вдоль пролива, у устья Северна и в долине Темзы; укрепил союз с Мерсией, выдав свою дочь за короля Этельреда и освободив вместе с ним Лондон. Но главное значение Альфред придавал созданию военно-морского флота, способного побеждать таких искусных мореходов, как викинги. «Англосаксонская хроника» сообщает:

Осенью 892 года началась третья война с данами. Огромный флот викингов, состоявший из 330 кораблей, внезапно атаковал Кент с севера и юга. Теперь король Альфред уже не участвовал в сражениях — на поле боя его успешно заменяли сын Эдуард и зять Этельред. Но это вовсе не означает, что король сидел, сложа руки. Вот что говорится в «Англосаксонской хронике» о его роли в третьей войне:

Четыре года спустя даны были побеждены. Часть из них вернулась на родину, а остальные поселились в так называемой Области датского права — оккупированной территории на востоке Англии.

Третья война с данами, в отличие от двух первых, не угрожала гибелью саксонским королевствам, подтверждение чему мы находим все в той же хронике: «По милости Бога, армия [данов] не нанесла большого урона английскому народу».

Главная заслуга в победе над страшными данами, несомненно, принадлежит королю Альфреду. Благодарный народ Англии прославил своего героя в хрониках, песнях и легендах, назвав его Альфредом Великим.

Викинг Роллон, норвежец по происхождению, отличался таким могучим телосложением, что его вес не могла выдержать ни одна лошадь. Не имея возможности ездить верхом, этот Геркулес передвигался исключительно на своих двоих, за что и был прозван Ходоком. Сын Регнвальда, ярла Мера, Роллон промышлял разбоем, не считаясь с законами Харальда Прекрасноволосого. За это разгневанный король объявил его вне закона, а отец лишил наследства. Отвергнутый родиной изгой некоторое время обретался в Шотландии, затем присоединился к данам и участвовал в набегах на англосаксонские королевства.

Надо полагать, что Роллон пользовался в кругу морских разбойников огромным авторитетом, если в 886 году он возглавил большое войско из данов, норвежцев, шотландцев и ирландцев, направившееся в Северную Францию. Высадившись на побережье, армия викингов разделилась: одна ее часть двинулась на ладьях вверх по Сене водным путем, а вторая, ведомая Роллоном — сухопутным. Местом сбора армии вожди назначили Руан. Ходок Роллон, оказавшийся действительно хорошим ходоком, первым добрался до намеченной цели и 25 июня без особого труда овладел Руаном. Воины, отплывшие на ладьях, по всей вероятности, занимались грабежом на берегах Сены, поскольку они прибыли в Руан только в ноябре.

Вновь соединившаяся армия, невзирая на наступившие холода, немедленно выступила в поход на Париж. В авангарде армии шел отряд Зигфрида, который и начал осаду столицы франков еще до подхода основных сил. Вопреки ожиданиям, парижане упорно защищались, и осада города затянулась на три месяца. Зигфрид был полон решимости довести дело до победного конца, но другие вожди викингов, и Роллон в том числе, утомившись осадой, предпочли поискать себе более легкой добычи. Дружины викингов рассыпались по окрестностям, и с этих пор единая армия норманнов перестала существовать. Что касается Роллона, то его отряд разграбил Байе и Эвре, после чего Ходок на долгое время исчез из поля зрения хронистов. Его имя вновь всплывает из тьмы веков лишь в начале X столетия, когда Роллон, в очередной раз обрушившийся на Нейстрию, вторично напал на Руан. В ставку вождя викингов в Жюмьеже явился для переговоров руанский архиепископ. Прелат предложил сдать город, но при одном непременном условии: всем жителям Руана должна быть сохранена жизнь. Роллон охотно согласился с этим и уже на следующий день вступил в город.

В 911 году Роллон попытался захватить Париж, но жители столицы, отстроившие к тому времени мощные укрепления, довольно легко отразили его натиск. Тогда он осадил Шартр, но и здесь потерпел сокрушительное фиаско: герцоги бургундский и французский напали на викингов в их собственном лагере и истребили около шести тысяч разбойников. Несмотря на эти неудачи, Роллон не пал духом и собирался продолжать борьбу. В это время король Франции Карл Простак, вопреки своему нелестному прозвищу, поступил очень мудро, решив приручить давнего врага. Он предложил Роллону начать мирные переговоры. Местом проведения переговоров был избран Сен-Клер на реке Эпте, а посредником между королем франков и вождем викингов выступил архиепископ Руанский. Речь этого мудрого церковника приводит в своей книге «Роман о Роллоне» летописец XII века Роберт Вас:

Роллону чрезвычайно понравилось неожиданное предложение короля, но опытный разбойник решил набить себе цену: вдобавок к территории Нейстрии, обещанной Карлом, он потребовал еще и Бретань. Король, не имевший реальной власти над названной провинцией, разрешил Роллону завоевать ее собственным мечом.

Теперь, когда все было улажено, новый вассал короля должен был совершить обряд присяги на верность. Тут произошел довольно комичный эпизод, описанный в той же книге Роберта Васа:

Приняв крещение и женившись на прекрасной Гизелле, Роллон отбыл в свои новые владения, лежавшие на севере Франции. С тех пор они и получили название «Нормандия», поскольку их заселили норманны Роллона, а он сам стал первым герцогом Нормандии. Эти владения включали в себя современные департаменты Эр, Кальвадос, Манш, Орн и Сену Приморскую. Последующие правители Нормандии расширили территорию герцогства за счет Бесана, Майна, Котантена и Авранша.

Бывший разбойник оказался хорошим политиком и рачительным хозяином. Роллон разделил земли Нормандии на участки и по жребию распределил их между своими дружинниками, превратившимися теперь в землевладельцев. Норманнские феодалы, обеспечившие мир на своих землях, сумели привлечь на них поселенцев, ранее покинувших эти разоренные места. Мудрый Роллон сплотил разноплеменных поселенцев в единый народ, заново отстроил разрушенные храмы и крепости, ввел четкие законы, гарантировавшие гражданам безопасность их жизни и собственности, а также всячески способствовал развитию просвещения.

Заслуги Роллона-политика трудно переоценить, поскольку через несколько лет Нормандия совершенно преобразилась, сделавшись самой богатой и многолюдной провинцией королевства, средоточием утонченной французской культуры.

Историки называют норвежского конунга Харальда Сигурдарсона («Сурового правителя») «последним викингом», поскольку после его гибели масштабные грабительские походы викингов практически прекратились. Жители Скандинавии оставили свое опасное занятие и переключились на морскую торговлю. Разумеется, это произошло не в одночасье. Отдельные походы викингов отмечаются вплоть до XIII века, но эти единичные набеги утратили прежний размах и представляли собой уже исключение из правила.

Жизнь и смерть Харальда Сурового — это жизнь и смерть настоящего, «классического» викинга. Последний полулегендарный герой-викинг совмещал в себе все черты, присущие норманнским разбойникам: решительность, выносливость, стойкость, хитрость, вероломство, мстительность и жестокость. Так же, как и его собратьев, Харальда Сурового терзала неуемная жажда добычи, власти и славы.

Едва достигнув 15-летнего возраста, Харальд вместе с братом Олафом, пытавшимся вернуть отцовский престол, сражался в битве при Стикластадире. Олаф Святой был убит, а раненного юношу Харальда один из воинов вынес на руках из гущи схватки и укрыл в лесу в хижине какого-то бонда. Залечив свои раны, юный викинг подался в Швецию, а в 1031 году отплыл в русские земли и поступил на службу к киевскому князю Ярославу Мудрому.

На Руси Харальд провел три года. Молодой викинг влюбился в дочь Ярослава, Елизавету, и даже сочинил в ее честь несколько песен. Но Харальд хорошо понимал, что короли и князья выдают своих дочерей только за прославленных государей, а потому он, потомок королевского рода, решил непременно добиться воинской славы и короны. И он добился и того, и другого.

В 1031 году Харальд участвовал в походе князя Ярослава против польского короля, а в 1034-м — уже во главе собственной дружины из 500 воинов нанялся на службу к византийскому императору. По приказу кесаря он доблестно сражался в Болгарии, Малой Азии, Палестине, Сицилии, на Кавказе и островах Эгейского моря. Одна из византийских хроник, «Наставления императору», так повествует о военных заслугах молодого викинга:

Норвежская «Сага о Харальде Суровом» восхваляет его многочисленные военные подвиги и приводит довольно сомнительные и малоправдоподобные факты из жизни Харальда при византийском дворе: якобы он возглавил заговор против Михаила Калафата и собственноручно выколол императору глаза, а императрица Софья тщетно пыталась женить на себе молодого отважного викинга.

Как бы там ни было, Харальд навсегда сохранил любовь к Елизавете Ярославне. Вернувшись в 1045 году на родину, он заставил правившего Норвегией и Данией своего племянника Магнуса Доброго поделиться властью, а в 1047 году, после таинственной смерти Магнуса, завладел его короной. Теперь 30-летний король, овеянный военной славой, смог осуществить свою давнюю мечту, женившись на дочери Ярослава Мудрого.

Сделавшись королем Норвегии, Харальд быстро заслужил репутацию и прозвище Сурового правителя (Сигурдарсона). Огнем и мечом он подавил восстание бондов, не желавших платить ему налоги, а также покончил с непокорными хевдингами, такими, как Эйнар Брюхотряс, который «свел знакомство с остренным клинком [Харальда]».

Наведя твердый порядок внутри государства, норвежский конунг начал затяжную войну с данами. Датский престол после смерти Магнуса Доброго занял Свейн Эстридсен, его давний соперник в борьбе за власть. Харальд, мечтавший объединить Норвегию и Данию под своей короной, наносил Свейну одно поражение за другим. В 1049 году он захватил и сжег главный торговый город Дании, Хедебю; в 1064 году у Ница Харальд уничтожил флот Свейна, состоявший из 70 кораблей; но все было напрасно — даны неизменно поддерживали неудачника Свейна. В конце концов даже воинственный норвежский конунг вынужден был признать, что все безмерно устали от этой нескончаемой войны, и весной следующего года заключил со Свейном мир, оставив Данию за ним.

Но викинг есть викинг, и жизнь без войны для него пресна. В 1066 году, когда в Англии умер король Эдуард Исповедник, к богатой стране протянули жадные руки сразу два властолюбца: Вильгельм, герцог Нормандский, и Харальд, король Норвежский. Харальд Суровый опередил своего конкурента, так как флот Вильгельма долгое время не мог выйти в море из-за противного ветра. Кроме того, норвежскому конунгу удалось сохранить в тайне подготовку к вторжению в Англию, и высадка его войск оказалась для Гарольда Кроткого, унаследовавшего английский престол, полной неожиданностью. На стороне норвежцев выступил бывший эрл Нортумбрии Тостиг, родной брат нового английского короля, ненавидевший его всеми фибрами души.

Соединенный флот Харальда и Тостига насчитывал около 300 кораблей с 9 тысячами воинов на борту. Эта армада, разграбив по пути следования Кливленд, Скарборо и Холдернесс, вошла в Хамбер и по Узу поднялась до Риколла. Здесь произошла битва за Нортумбрию, поскольку дорогу на Йорк викингам перекрыли ополчения эрла Нортумбрии Моркере и эрла Мерсии Эадвине. Ожесточенное сражение длилось почти целый день, и лишь к вечеру норвежцам удалось сломить сопротивление эрлов, после чего Харальд беспрепятственно вступил в Йорк, жители которого изъявили ему полную покорность. Запасшись здесь провиантом и прихватив заложников, викинги вернулись к Риколлу, где стояли их драккары. Отсюда конунг с непонятной целью повел воинов к Стамфорд Бридж (Стамфордскому мосту) на Дервенте, где неожиданно столкнулся с армией английского короля Гарольда.

В битве у Стамфорд Бридж 25 сентября 1066 года сошлись примерно равные по численности и вооружению войска викингов и англосаксов, но на стороне последних было одно важное преимущество — внезапность. Харальд явно недооценил своего противника; он никак не ожидал, что английский король совершит такой стремительный марш, а потому и не предпринял никаких мер предосторожности.

Норвежцы и англосаксы бились упорно до тех пор, пока Гарольд не применил излюбленный в то время прием ложного отступления. Когда обрадованные мнимым бегством врага викинги перешли в атаку, Харальд, доблестно сражавшийся в первом ряду, получил смертельную рану — стрела вонзилась ему в горло. Лишившись вождя, норманны дрогнули и начали отступать, а отступление скоро превратилось в паническое бегство. «Англосаксонская хроника» так рассказывает об этом сражении:

Через год после этой битвы тело Харальда Сурового перевезли из Англии в Норвегию и захоронили в Нидаросе, в церкви св. Марии. По свидетельству скальдов, «последний викинг» имел крепкое телосложение, большую голову, длинные густые усы и ассиметричные брови.

После гибели Харальда норвежский трон унаследовал его сын Олаф Тихий, предпочитавший жить с соседями в мире. Набеги норманнов прекратились; кровавая эпоха викингов завершилась.

Эрл Уэссекса Годвин, отец Гарольда, был самым могущественным человеком в Англии. «Его до такой степени превозносили, как будто он правил королем и всей Англией», — говорится в «Хронике» Флоренция Вустерского. Так оно, по существу, и было. Король Эдуард Исповедник, слабовольный, тихий и чрезвычайно набожный монарх, являлся лишь марионеткой в его руках. Свое влияние Годвину, лидеру датской партии при английском дворе, приходилось отстаивать в острой борьбе со сторонниками норманнской партии. В 1051 году последним даже удалось одержать временную победу и отправить Годвина в изгнание. Однако уже в следующем году могущественный эрл при поддержке армии, набранной им во Фландрии, и активной помощи сына Гарольда вернулся в Англию и восстановил прежнее влияние своей семьи, в свою очередь изгнав из страны всех сторонников Нормандии.

В 1053 году, после смерти Годвина, его старший сын Гарольд унаследовал как огромные земельные владения своего отца, так и его власть, сделавшись фактическим правителем государства. Тринадцать лет он управлял Англией от имени безвольного Эдуарда Исповедника. Впрочем, это правление было далеко не безоблачным. Дело в том, что семья Годвина дала трещину: взаимная ненависть разделила Гарольда и его брата Тостига, эрла Нортумбрии, человека завистливого и злобного. Эта вражда в дальнейшем привела к ужасным последствиям.

Далеко идущие последствия имело также одно неожиданное приключение Гарольда. В 1064 году он, совершая инспекционное плавание у южного побережья Англии, угодил в жестокий шторм, выбросивший его корабль на французский берег. Граф Понтье, владелец тех земель, в соответствии с тогдашним «береговым правом» потребовал от Гарольда огромный выкуп, угрожая в противном случае конфискацией корабля со всем его грузом. Нормандский герцог Вильгельм, неожиданно вмешавшийся в этот спор, потребовал от вассала немедленно освободить Гарольда и всех его спутников. Алчный граф был вынужден подчиниться и сопроводить потерпевших кораблекрушение ко двору герцога.

Гарольд и Вильгельм быстро подружились. Они весело проводили время в пирах, вместе охотились и даже сражались с бретонцами. Вильгельм посвятил своего гостя в рыцари. Однако эта дружба была не совсем бескорыстна — нормандский герцог преследовал далеко идущие цели. Опираясь на династические связи своего отца, Роберта Дьявола, Вильгельм претендовал на корону Англии, и главным его соперником мог стать со временем именно Гарольд. Поэтому он предложил своему гостю заключить договор, в соответствии с которым Вильгельм после смерти бездетного Эдуарда Исповедника становился королем Англии, а Гарольд — эрлом Уэссекса, то есть вторым лицом в королевстве.

Надо полагать, что такое распределение ролей не очень-то понравилось Гарольду, ведь он и сам метил на английский престол. Тем не менее ему пришлось принести Вильгельму торжественную клятву, скреплявшую данный договор, иначе нормандский герцог просто-напросто не выпустил бы его живым.

Эдуард Исповедник скончался 5 января 1066 года, и с его смертью угасла великая династия саксонских королей. Гарольд, пользовавшийся в Англии всеобщей поддержкой и рекомендованный в качестве наследника самим Эдуардом, торжественно короновался в Вестминстерском аббатстве. Он и думать забыл о клятве, данной Вильгельму, считая ее вынужденной и, следовательно, не имеющей никакой силы.

Итак, Гарольд стал королем Англии, достигнув того, о чем не мог и мечтать его могущественный отец. Но весной в небе явилось зловещее знамение, предвещавшее близкий конец его короткого царствования — то была комета, наводившая ужас на суеверных людей средневековья. А вскоре королю Гарольду, встревоженному появлением кометы, приснился вещий сон. Он видел, будто весь морской горизонт покрылся бесчисленным количеством кораблей, плывущих в сторону Англии. Это грозное видение повергло его в трепет. Одна из сцен знаменитого полотна из Байе, на котором изображена вся история завоевания норманнами Англии, запечатлела вещий сон Гарольда. На ней изображен трон Гарольда, а под ним — целое скопище кораблей, словно материализовавшихся из страхов и тревог короля англосаксов.

Однако первый удар последовал не с юга, как можно было ожидать, а с северо-востока, со стороны Норвегии. Мстительный брат Гарольда, Тостиг, которого король изгнал из страны, явился к норвежскому конунгу и убедил его предпринять вторжение в Англию. Состояние обороны острова оставляло в то время желать лучшего, побережье почти не охранялось, и Харальд Суровый, увлеченный мыслью сделаться властителем Англии, поддался на уговоры Тостига. В сентябре 1066 года норвежский флот с Харальдом и Тостигом во главе поднялся по Хамберу. Норвежцы, разгромив ополчения местных эрлов, остановились лагерем неподалеку от Йорка, у Стамфорд Бридж.

Пришло время королю Гарольду обнажить меч, и он, совершив стремительный марш на север, уже через пять дней во главе дружины и ополчений предстал перед врагом. Англичане атаковали противника, захваченного врасплох, но викинги яростно отбивались. Тогда Гарольд применил прием ложного отступления. Строй норвежцев раскрылся, а англичане, внезапно прекратив отступление, развернулись лицом к опешившему врагу и нанесли скандинавам большой урон. При этом король Харальд Суровый был смертельно ранен стрелой, и командование взял на себя Тостиг. Гарольд предложил брату помириться и обещал сохранить жизнь всем уцелевшим викингам, но они с презрением отвергли это предложение, и почти все полегли под ударами английских секир. Тостиг, не скрывавший своей злобы, был захвачен в плен и казнен. После битвы Гарольд приказал наделить Харальда и Тостига английской землей, коей они так жаждали, выделив им по семь футов на могилу.

Королю не удалось отпраздновать эту блестящую победу. Едва отгремело сражение у Стамфорд Бридж, как запыленный гонец принес ему ужасную новость — норманнский флот Вильгельма подошел к Певенси. Гарольду с остатками войска пришлось спешно мчаться с севера на юг. Через неделю король был в Лондоне и, собрав все наличные силы, устремился к Певенси. 13 октября англичане заняли мрачный Тельхэмский холм и перекрыли новому врагу дорогу на Лондон.

Гарольд выбрал удачную позицию для обороны. С одной стороны к Тельхэмскому холму подступал густой лес, служивший естественным укреплением позиции англичан, а с двух других сторон холм обрывался крутыми спусками. Единственную открытую для атаки сторону Гарольд приказал перегородить частоколом, заслонив бреши между кольями высокими щитами, вкопанными острыми концами в землю.

Основную силу армии Гарольда составляла пехота, вооруженная длинными тяжелыми секирами. Оружие саксонских крестьян-ополченцев было слабее — оно состояло из окованных железом рогатин и палиц. Англосаксонское войско насчитывало около 10 тысяч бойцов; примерно столько же было и у норманнов. Однако в отличие от англичан герцог Вильгельм располагал многочисленной рыцарской конницей.

14 октября 1066 года состоялось переломное в истории Англии сражение при Гастингсе. Поначалу англичане успешно отбивали все атаки вражеской кавалерии. Их тяжелые секиры сокрушали шлемы рыцарей, прорубали кольчуги, убивали и калечили лошадей. Норманны никогда не сталкивались в бою с такими стойкими пехотинцами.

По злой иронии судьбы, Гарольда погубило при Гастингсе то, что помогло ему при Стамфорд Бридж — ложное отступление. Только применил эту уловку на сей раз не Гарольд, а Вильгельм. Храбрые, но неопытные английские крестьяне с радостными криками покинули укрепление и беспорядочными толпами устремились в погоню за врагом. Им пришлось жестоко поплатиться за это.

Вильям из Пуатье, капеллан герцога Нормандии, считал, впрочем, что там имело место не притворное отступление, а самое настоящее паническое бегство, и только личное вмешательство Вильгельма предотвратило неминуемое поражение норманнских рыцарей:

Сильно поредевшие английские отряды сплотились вокруг королевского штандарта и продолжали стоять насмерть. Но тут лучники Вильгельма начали массированный обстрел их позиции. Ливень стрел, от которого невозможно было укрыться, обрушился на обороняющихся. Сначала пали оба брата Гарольда — Гирт и Леофвин, а через несколько минут стрела впилась в правый глаз короля. Смертельно раненный, он рухнул с коня и умер рядом со своим штандартом. Увидев гибель короля, англичане бросились бежать по направлению к лесу, но лишь немногим удалось спастись — рыцари настигали их и рубили, никому не давая пощады.

Так решилась судьба Англии. Завоеватели жестоко подавили все попытки сопротивления, установив в королевстве режим кровавого террора. Вильгельм стал королем Англии. Что же касается короля Гарольда, то его тело после сражения таинственным образом исчезло. По одной версии, кровожадные норманны, сорвав с убитого короля дорогие доспехи, изрубили его в мелкие куски. Согласно другой, нагое тело Гарольда, завернутое в пурпурное покрывало, спрятали среди скал у бухты. На все просьбы матери Гарольда выдать ей тело сына для погребения Вильгельм Завоеватель отвечал решительным отказом, заявляя, что королю лучше остаться лежать на саксонском берегу, защищая который он доблестно пал в бою. Существует также утверждение, что позднее тело нашли и захоронили в Уолтхэмском аббатстве, некогда основанным самим Гарольдом — последним англосаксонским королем.

Вильгельм, знаменитый завоеватель Англии, родился в результате романтического союза герцога Нормандии Роберта Дьявола с простой девушкой Арлеттой, дочерью дубильщика кож. Иными словами, он был бастардом, незаконнорожденным, и это наложило неизгладимый отпечаток на его характер. Вильгельм очень болезненно реагировал на любые намеки по поводу его происхождения и жестоко мстил своим обидчикам. Однажды, будучи уже в зрелом возрасте, когда он осаждал французский город Алансон, горожане в насмешку вывесили на стенах шкуры животных и, потешаясь, кричали Вильгельму:

— Кожа, кожа! Кожаный герцог!

Дикая ярость обуяла честолюбивого норманна. Он велел отрубить всем пленникам руки и ноги и перебросить окровавленные обрубки через стены, а когда город пал, с самых знатных горожан заживо содрали кожу.

В 1034 году, перед тем как отбыть в Святую землю, Роберт Великолепный (он же Роберт Дьявол) собрал своих баронов и сказал им:

В следующем году, возвращаясь из Иерусалима, Роберт Дьявол внезапно умер, и Вильгельм стал полновластным герцогом Нормандии. Генрих, король Франции, признал его права и оказывал юноше всяческую поддержку. Однако многим баронам не нравилось, что ими управляет бастард, и в 1047 году против него возник заговор. Заговорщики планировали убить Вильгельма во время охоты, но верный шут успел предупредить своего хозяина об опасности. Вильгельм ускакал от убийц и укрылся в Фалезе, столице норманнских герцогов. Оттуда он обратился за помощью к французскому королю, и тот прислал войска, с помощью которых герцог разгромил мятежников при Вал-э-Дюне.

Незаконнорожденный герцог обладал непомерным честолюбием. В 1051 году, по свидетельству хроники, он посетил бездетного короля Англии Эдуарда Исповедника, и король пообещал Вильгельму сделать его своим наследником. С тех пор мечта о королевской короне не покидала честолюбца. Помешать осуществлению его планов мог только могущественный Гарольд, поэтому Вильгельм, воспользовавшись благоприятным случаем, навязал своему сопернику договор, описанный в предыдущем биографическом очерке.

В те далекие времена люди придавали большое значение клятвам, данным перед Богом, но трижды священной считалась клятва, произнесенная над какой-либо реликвией. Гарольд, клявшийся соблюдать заключенный между ними договор, возможно, и не подозревал о том, что под алтарем спрятана одна из таких реликвий — мощи св. Эдмунда.

К 1066 году герцог Нормандии основательно укрепил свое положение, подавив оппозицию среди собственных баронов, стабилизировав границу с Бретанью, отобрав Мэн у Анжуйской династии и породнившись с графом Фландрским через брак с его дочерью Матильдой. Можно легко себе представить, какие чувства испытывал Вильгельм, когда ему сообщили о смерти Эдуарда Исповедника и воцарении Гарольда. Комета Галлея, так напугавшая наивных христиан, внесла в его душу успокоение: «волосатая звезда» предвещала, по мнению Вильгельма, не что иное, как скорое падение Гарольда — клятвопреступника и святотатца.

Божественный промысел, как известно, осуществляется через посредство людей, поэтому Вильгельм немедленно начал тщательную и планомерную подготовку к завоеванию Англии. Идея норманнского герцога захватить и поделить земли Англии привлекла под его знамена многих рыцарей и баронов из Бретани, Фландрии, Италии, Испании, не говоря уже о его собственных подданных. К весне 1066 года в Сент-Валери, у устья Соммы, собралась внушительная армия вторжения: 700 кораблей, 7 тысяч рыцарей и 2–3 тысячи лучников. Однако погода решительно воспротивилась намерениям герцога Вильгельма — в течение полутора месяцев эта армада не могла отплыть из-за противного ветра. Армия авантюристов, не спаянных крепкой дисциплиной, уже начала разлагаться, когда герцог прибег к радикальным религиозным мерам — по его просьбе из аббатства Сент-Валери монахи доставили мощи св. Эдмунда и торжественно пронесли их по берегу пролива. На следующий же день подул попутный ветер, и Вильгельм отдал приказ к отплытию.

Плавание через Ла-Манш прошло без каких-либо осложнений. Чтобы его флот не рассеялся в сгущающихся сумерках, герцог повелел зажечь на верхушке мачты своего корабля яркую лампу, послужившую путеводным маяком для всей армады.

28 сентября норманнский флот, преодолев пролив, встал на якоря в заливе Певенси. Высадке захватчиков никто не препятствовал, поскольку побережье охранялось из рук вон плохо. Герцог пожелал первым ступить на «свою» землю. Выпрыгнув из лодки, он поскользнулся и упал ничком. Воины забеспокоились, сочтя это дурным знаком, но Вильгельм, рассмеявшись, обратил все в шутку

— Видите, я уже взял Англию обеими руками!

Пока норманны сооружали форты для защиты флота, подоспела англосаксонская армия Гарольда. Решающее сражение произошло у Гастингса 14 октября. Поскольку англичане укрепились на высоком холме, Вильгельму пришлось атаковать их на этой сильной позиции. Почетное право первым начать атаку получил храбрый рыцарь и известный менестрель Иво Тайллефер. Рассчитывая поразить врагов, он, выехав из рядов, в одиночку поскакал в сторону холма. При этом рыцарь на скаку подбросил вверх копье и щит, а затем ловко поймал их. Но англичане не оценили его акробатических этюдов — как только Иво приблизился к их позициям, его немедленно зарубили. Так пролилась первая кровь.

Вильгельм хорошо продумал план сражения. Так как английская пехота стойко оборонялась, он чередовал атаки рыцарской конницы с жесточайшим обстрелом из луков. Англосаксонские воины, тесно сгрудившиеся на холме, несли большие потери от стрел. Раненых, вопивших от боли, невозможно было вынести из плотной толпы, а убитые, сжатые со всех сторон, оставались стоять на ногах.

В этой битве Вильгельм проявил себя подлинным героем. Он бросался на выручку товарищам, попавшим в окружение; рискуя жизнью, прикрывал собою раненых и при этом еще успевал командовать. Под ним убили трех коней, но, сменив павшего на очередного, Вильгельм вновь устремлялся в самую гущу схватки. После боя соратники герцога с изумлением увидели, в каком плачевном состоянии оказалось его вооружение: щит был так изрублен, что едва не распадался на куски; шейный обод посеченной кольчуги сильно прогнулся; шлем, весь в трещинах и вмятинах, потерял свою форму, а клинок меча, покрытый засохшей кровью, оказался сплошь в зазубринах.

Как известно, победе норманнов способствовал ложный маневр, имитировавший отступление. После того как Гарольд, пораженный стрелой в глаз, рухнул под своим знаменем, английские ратники начали разбегаться.

Спустя примерно десять лет после тех событий была создана удивительная Байейская вышивка. На этом дивном гобелене, вытканном на отрезке ткани длиной 70 метров и шириной 50 сантиметров, в 58 сценах запечатлена вся история завоевания Англии норманнами. Автором этого шедевра легенда называет Матильду, жену Вильгельма. Фрагмент гобелена, носящий название «Синий конь», изображает один из самых трагических моментов битвы при Гастингсе, когда норманнские рыцари бросились преследовать убегающих англичан. На обратной стороне Тельхэмского холма оказался глубокий ров, куда попадали многие рыцари вместе с лошадьми. В страшной давке и сумятице им никак не удавалось выбраться наружу, а англичане яростно добивали их сверху топорами. Впоследствии норманны окрестили это гибельное место Рвом Дьявола.

Итак, Вильгельм уничтожил главного противника и разгромил его войско, но ему еще предстояло подчинить все королевство своей власти. Для этого он широко использовал тактику кровавого террора. Когда Вильгельм двинулся через Кент на Лондон, англичане затаились и не спешили изъявлять норманнам свою покорность, а горожане Ромни даже истребили небольшой отряд захватчиков. Их постигла ужасная месть, заставившая содрогнуться самые смелые сердца. Подступив к Лондону, Вильгельм безжалостно опустошил окрестности столицы. Тогда устрашенные знать и духовенство вышли ему навстречу и униженно умоляли принять корону. Коронация Вильгельма состоялась на Рождество в Вестминстерском аббатстве. Сделавшись королем Англии, Вильгельм щедро вознаградил своих соратников землями и крепостными крестьянами.

Север Англии, находившийся под властью саксонских эрлов Эадвине и Моркере, долго не признавал Завоевателя. Король предпринял карательный поход на север, опустошая по пути целые графства. О том, какие зверства творил там нормандец, достаточно красноречиво свидетельствует хронист Ордерик Виталий:

Захватчики действовали с предельной жестокостью, охотясь на людей, как на диких зверей. Но сопротивление саксов продолжалось очень долго, не менее 20 лет. Местные легенды сохранили имена саксонских вождей, не склонивших головы перед норманнами, таких, как Вальтеоф, Хируорд Бодрый и Эдрик Лесовик.

Завоевав Англию, Вильгельм не собирался отказываться и от своих континентальных владений. Здесь он неожиданно встретил противника в лице собственного сына Роберта, получившего прозвище Короткий Сапожок за свой маленький рост. Роберт, рыцарь-авантюрист, любитель сражений и приключений, потребовал у отца герцогство Нормандию. Разгневанный Вильгельм проклял и изгнал сына. Тогда Роберт нашел убежище у короля Франции Филиппа, подстрекая последнего к войне с норманнами. В ходе этой войны отец и сын сошлись однажды в рыцарском поединке. Роберт пронзил копьем руку отца и, сбросив его с коня, уже собирался добить раненного, когда вмешательство одного англичанина спасло Вильгельма от неминуемой смерти. Правда, впоследствии Роберт раскаялся и примирился с отцом.

Причиной смерти Вильгельма Завоевателя стал, казалось бы, совершенно пустячный случай. Норманны захватили и разрушили французский город Монт. Вильгельм проезжал по улицам сожженного города, когда его конь внезапно споткнулся на обломках. Пожилого короля резко бросило на луку седла. Полученная травма вызвала мучительную болезнь. Все лето 1087 года Вильгельм провел в Руане, в монастыре Сен-Жервез, тяжко страдая от сильных болей в животе. Чувствуя приближение смерти, Вильгельм призвал к себе сыновей и огласил им свою предсмертную волю. Старшему сыну Вильгельму, преданному отцу, досталась английская корона; неблагодарный Роберт получил-таки Нормандию; что же касается младшего сына, Генриха, то на его долю владений не хватило, и ему пришлось удовольствоваться лишь крупной суммой денег.

Вильгельм Завоеватель скончался 9 сентября 1087 года. Уже после смерти великий герой подвергся унизительным оскорблениям: слуги обворовали тело, сняв с него все перстни и даже одежду, а кладбищенский сторож долго торговался из-за цены на могилу.

Вот как оценивает «Англосаксонская хроника» правление короля Вильгельма:

Однако тот же хронист отдает ему должное как храброму рыцарю и властному королю, вполне оправдавшему прозвище «Завоеватель»:

Популярнейшие герои древнерусских былин и персонажи легендарной картины В.М. Васнецова «Три богатыря» — личности исторические. Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович жили и сражались с врагами родной земли в далекую романтическую эпоху домонгольской Руси. Народная фантазия приписала этой боевой троице многочисленные ратные подвиги и победы над могучими степняками, злобными великанами-исполинами, крылатыми многоглавыми змеями-драконами и прочими темными силами Зла. А что нам известно о них, как о реальных людях? К сожалению, почти ничего. Но мы все же попытаемся собрать воедино сохранившиеся крупицы истины, чтобы разглядеть, пусть смутные и расплывчатые, образы славных богатырей в тусклом зеркале «преданий старины глубокой».

Истинный русский рыцарь, князь Святослав Игоревич всю жизнь провел в походах и сражениях. Боевое крещение он принял уже в трехлетнем возрасте. Мать Святослава, княгиня Ольга, мстившая древлянам за убийство мужа, выступила в 946 году с киевской дружиной против столицы древлянского князя Мала. У стен Искоростеня и произошло сражение, которое символически начал ребенок-воин. Сидя на коне, он первым метнул копье в сторону неприятеля, и хотя копье, направленное слабой детской рукой, упало возле ног его коня, дружина воодушевилась этим многообещающим залогом будущего славного вождя и одержала победу над древлянами.

Святослав с самого юного возраста воспитывался среди дружинников и не мечтал ни о чем, кроме воинской славы. Наставниками смелого отрока были воеводы его покойного отца, Асмуд и Свенельд. Неудивительно поэтому, что со временем из мальчика вырос настоящий военный вождь, в котором так нуждалась утомившаяся от скуки обыденной мирной жизни киевская дружина. Теперь у дружинников был свой вождь, молодой, сильный, отчаянно храбрый, грезивший, подобно им, о походах, боях, добыче и славе.

Вот как описывает летописец неприхотливые воинские повадки молодого князя:

С подлинным благородством рыцаря, которому чужды хитрость и коварство, Святослав бросал врагам гордый вызов, предупреждая их о своем нападении:

Описание внешности князя Святослава оставил известный византийский историк X века Лев Диакон:

Предоставив матери управление государством, Святослав предался своему любимому делу. Первый поход он совершил в 964 году против вятичей — славянского племени, жившего по берегам Оки. Победив вятичей, Святослав потребовал от них дани, однако выяснилось, что бедные поселяне уже обложены данью хазарами и неспособны платить ее и тем, и другим. Это подсказало молодому завоевателю направление его следующего удара.

Хазарский каганат, переживший пору своего расцвета, во второй половине X века уже клонился к упадку, оставаясь, тем не менее, достаточно грозным противником. Хазары отняли у восточных славян легендарную Тмуторокань, закрыв им тем самым выход к Черному морю; кроме того, Хазария контролировала волжский речной путь, мешая торговле Руси со странами Востока. Таким образом, поводов к войне с Хазарским каганатом имелось предостаточно.

В 965 году Святослав обрушился на Итиль, столицу Хазарии, и, разгромив войска кагана, опустошил город. Затем русская дружина двинулась на юг вдоль берега Волги и нанесла хазарам второе крупное поражение у города Семендер, более древней столицы каганата. Преследуя отступающего врага, дружина Святослава по Северскому Донцу вышла к мощной хазарской крепости Саркел (русичи называли ее Белой Вежей, т. е. «Белым Домом»), расположенной в среднем течении Дона. Эта крепость защищала северные рубежи Хазарии от набегов венгров, печенегов и русичей. Здесь, под стенами старой крепости, произошла еще одна битва, в ходе которой войско хазар было окончательно разгромлено. Сам каган вместе с немногими уцелевшими бежал в горы.

Разрушив Саркел, Святослав устремился дальше на юг и вышел к Таманскому полуострову, где находилась пресловутая Тмуторокань. Русские витязи захватили этот стратегически важный город, победив здешних хазар и их союзников — ясов (предков осетин) и касогов (предков черкесов).

Сокрушив могущество Хазарии и вернув Руси выход к Черному морю, Святослав в следующем, 966 году, вновь явился в земли вятичей и, сломив слабое сопротивление, обложил-таки их данью в свою пользу.

Нестор, древнейший русский историк, называет прародиной восточных славян земли по течению Дуная, на которых раскинулось Болгарское царство. Вероятно, и Святослав считал так же. Мысли воинственного князя постоянно обращались в ту сторону, и однажды во сне он увидел себя властителем тех земель. Тогда-то, наверное, у него и зародилась мечта создать собственную империю со столицей в Переяславце, у устья Дуная.

Святослав, легкий на подъем (кстати говоря, «Легкий» — одно из прозвищ, данных князю современниками), собирался недолго. Осенью 967 года 60-тысячное русское войско, спустившись на ладьях по Днепру, вышло в Черное море и направилось к устью Дуная. Застигнутые врасплох, болгары были разбиты, а их царь Петр, пораженный позорным бегством своей армии с поля боя, впал в сильнейший эпилептический припадок и вскоре умер. По свидетельству летописи, 80 болгарских городов присягнули на верность новому властителю, после чего Святослав стал полновластным хозяином Северной Болгарии.

Соседство воинственных русичей вызывало большую тревогу и опасения за свои земли у византийского императора Никифора. Византийцам еще памятны были походы на Константинополь русских князей — Аскольда и Дира, Олега и Игоря. Чтобы отвести угрозу от византийских рубежей, император вступил в тайные переговоры с печенежскими ханами, подстрекая их к нападению на Киев. Святослав, конечно же, поспешит на выручку своей столицы, ведь там находится его мать, княгиня Ольга, и тогда греки смогут вздохнуть спокойно.

Расчеты императора Никифора оправдались лишь наполовину. Действительно, когда в 968 году печенеги осадили Киев, Святославу пришлось на время оставить свои новые владения на Дунае и ехать на Русь, чтобы отогнать печенегов, но император никак не ожидал, что Святослав вернется так скоро. Впрочем, Никифор подготовил ему весьма неприятный сюрприз, возмутив против власти киевского князя его новых подданных — болгар.

Киевляне встретили Святослава горькими упреками:

Княгиня Ольга, больная и старая, тоже уговаривала сына прекратить заморские авантюры и остаться в стольном Киеве, но на все ее речи Святослав упрямо твердил только одно: «Не любо мне в Киеве быть». Вскоре, 11 июля 969 года, княгиня Ольга скончалась. Похоронив мать, Святослав разделил государство на уделы между тремя сыновьями: старший сын, Ярополк, сел княжить в Киеве; средний, Олег, получил в управление беспокойную Древлянскую землю; младший же, Владимир, уехал далеко на север, в богатый Новгород. После этого суровый воитель поспешил туда, куда манило его храброе сердце.

Восставших болгар постигла жестокая расправа. По словам Льва Диакона, «… объятых ужасом испуганных мисян [болгар] он умерщвлял с природной жестокостью: … с бою взяв Филиппополь, он… посадил на кол двадцать тысяч оставшихся в городе жителей и тем самым смирил и обуздал всякое сопротивление и обеспечил покорность».

Святослав прекрасно понимал, кто инспирировал болгарский мятеж. Война с Византией стала неизбежна. Тем временем у империи появился новый хозяин — Иоанн Цимисхий (т. е. «Туфелька», как его прозвали за малый рост), свергнувший и убивший императора Никифора. В лице Иоанна Цимисхия Святослав встретил еще более опасного соперника, чем в его предшественнике. Цимисхий, прекрасный воин и полководец, отличался, кроме того, большим государственным умом, невероятной хитростью и коварством.

На угрозы Иоанна Цимисхия начать против русичей войну, Святослав ответил в присущей ему манере: «Хочу на вы идти и взять город ваш». Вслед за этим русские войска вторглись на территорию империи.

Византия была очень сильна, и война шла с переменным успехом. Но Святослав допустил одну роковую ошибку, имевшую очень тяжелые последствия — он совсем забыл об ущельях, отделявших Болгарию от Византии. Через эти ущелья, оставленные без охраны, византийская армия в апреле 971 года внезапно вышла к Переяславцу и осадила столицу Болгарского царства. Через два дня крепость пала, и к Святославу, находившемуся тогда в Доростоле, пробились лишь жалкие остатки русского гарнизона во главе со Свенельдом.

Дальнейшие события русско-византийской войны связаны с крепостью Доростол, героически оборонявшейся от превосходящих сил врага в течение трех месяцев. Перед решающим сражением Святослав обратился к своим воинам с речью:

Храбрая дружина отвечала на это:

Вечером того же дня русское войско сделало вылазку из крепости. Впереди шел Святослав. Первый натиск русичей был страшен, и греческая пехота попятилась. Византийский историк рассказывает, что у Святослава состоялся рыцарский поединок с могучим богатырем Анемасом, сыном критского эмира, убившим накануне русского воеводу Икмора. Анемас выбил Святослава из седла, но после поединка русские воины окружили гиганта и убили его.

Русское войско уже одолевало врага, когда внезапно все изменилось. Разразившаяся буря засыпала песком глаза русичам, и они ослабили натиск. Воспользовавшись помощью стихии, византийский император лично возглавил контратаку своей тяжелой кавалерии. Одновременно с флангов ударили отряды Варды Склира и стратопедарха Петра. С тяжелыми потерями отступили дружинники назад в крепость, унося с собой израненного стрелами Святослава.

Дальнейшее сопротивление становилось бессмысленным — русичей осталось слишком мало. Но и византийская армия понесла серьезные потери, поэтому Иоанн Цимисхий с готовностью вступил в переговоры, предложенные Святославом.

Мирный договор с императором был заключен на вполне приемлемых условиях. Святослав обязался оставить Доростол, покинуть Болгарию и освободить всех пленных. Византийцы, со своей стороны, обещали беспрепятственно пропустить русские корабли на родину со всей захваченной на войне добычей, и даже обеспечить войско Святослава продовольствием на дорогу — каждый русский воин получал по 20 килограммов хлеба.

Конечно, Святослав рассматривал этот мир как временный и собирался в дальнейшем продолжать войну с греками до победного конца, что видно из следующих его слов: «Пойду на Русь, приведу еще больше дружины». Понимал это и Цимисхий. Вероломный византиец, не желая отпускать живым такого опасного врага, вновь обратился к услугам кочевников. Подкупленные его послами, печенеги устроили засаду на днепровских порогах. Это было самое удобное место для нападения — пока русичи будут перетаскивать свои ладьи берегом, им можно нанести внезапный удар в спину, перебить малочисленную дружину и завладеть всей добычей.

У брода Крария, находившегося перед первым порогом, тоже стояли печенеги, и Святослав решил перезимовать на острове Хортица, дожидаясь, очевидно, подкреплений из Киева. Зимовка оказалась тяжелой, воины съели все запасы продовольствия, и начался голод. Местное население, пребывавшее в крайней нищете, не могло прокормить голодную дружину, и скудные продукты питания приходилось покупать за невероятно высокую цену. Так, например, конская голова стоила полгривны серебра.

Наступила весна 972 года, но подкрепления из Киева так и не подошли — жителей стольного города, которых киевский князь покинул ради чужих земель, мало заботила его судьба. Тогда Святослав решил пробиваться к Киеву с боем. Мудрый воевода Свенельд советовал князю: «Обойди пороги на конях, ибо у порогов стоят печенеги». Но гордый воитель счел такой маневр признаком трусости и смело и безрассудно двинулся через пороги, навстречу судьбе и неизбежной гибели. Лаврентьевская летопись кратко сообщает о его трагической кончине:

Так погиб мужественный русский витязь Святослав. У некоторых читателей последние слова из летописного отрывка, наверное, могут вызвать недоумение. Зачем понадобилось изготавливать чашу из человеческого черепа? Что за странный и отвратительный обычай? Обычай, может быть, и отвратительный, но вовсе не редкий по тем временам. По поверьям древних, останки великого воина сохраняют часть его могущества и силы, переходящие к тому, кто владеет ими. Этот варварский обычай мы встречаем у многих нецивилизованных народов, например, у североамериканских индейцев, снимавших скальпы со своих врагов и носивших эти жуткие кровавые трофеи с той же самой целью.

Короткая жизнь русского героя поражает предельной насыщенностью событий. Всего за восемь лет он успел дважды совершить поход на вятичей, разгромить Хазарский каганат, завоевать Болгарское царство, отразить натиск на Русь печенегов и в течение двух лет вести упорную войну с могущественной Византийской империей. За это время, по подсчетам современных историков, Святослав прошел походами не менее восьми с половиной тысяч километров!

Главный герой знаменитого «Слова о полку Игореве» был истинным сыном своего времени. А время то было не из легких: Русь, раздираемая на части междоусобицами князей, не могла оказать решительного отпора внезапным набегам хищных половцев, опустошавших ее южные земли. Вина за это целиком ложится на русских князей, ставивших своекорыстные интересы выше интересов родины. Напрасно неизвестный автор гениального «Слова…» призывал их к объединению, показав на примере своего антигероя всю гибельность такой политики.

У Святослава, князя Северского и Черниговского, женатого на половецкой княжне (имя ее в летописях не упоминается), было три сына: Олег, Игорь и Всеволод. Отец воспитал из них хороших воинов, обучив верховой езде, фехтованию на мечах, стрельбе из лука, метанию копья и аркана. В 1164 году князь Святослав умер, и братья Святославичи лишились Чернигова — город захватил другой русский князь, Святослав Всеволодович, впоследствии великий князь Киевский. Олег, старший из трех братьев, после смерти отца унаследовал Северское княжество, а Игорь и Всеволод, пока не имевшие уделов, жили у него.

Игорь Святославич, высокий, стройный, сероглазый, с длинными светлыми волосами и волевым подбородком, производил приятное впечатление. Он был женат на Ефросинье, дочери прославленного галицкого князя Ярослава Осмомысла. Этот брак подготовил еще покойный отец Игоря, стремившийся к дружескому союзу с сильным Галичем.

Молодой Игорь, рано познавший войну, активно участвовал в кровавой междоусобице русских князей. В 1169 году престольный Киев, «мать городов русских», впервые в истории подвергся штурму и разграблению. И не со стороны каких-то внешних врагов — грабили столицу и жгли православные храмы свои же, русские князья, сын и брат Андрея Боголюбского. В составе их рати находилась и дружина Святославичей, которую вели Игорь и Всеволод. Ограбив славный древний город, братья вернулись домой с богатой добычей. С тех пор столица Древнерусского государства лишилась своей ведущей роли в политической жизни страны.

В 1179 году умер старший из Святославичей — Олег, и Святослав Всеволодович, новый киевский князь, утвердил Игоря в качестве Северского князя. Так Игорь Святославич сделался правителем небольшого удельного княжества, граничившего со степью, главными городами которого были Новгород-Северский, Путивль и Курск.

Усобица продолжалась, и Игорь Святославич, вовлеченный в братоубийственную войну, выступил на стороне князя киевского Святослава Всеволодовича против коалиции русских князей, возглавляемой Всеволодом Большое Гнездо. В этой, равно как и в других междоусобицах, князья широко использовали помощь кочевников. Летом 1181 года князь Игорь вместе с половецким ханом Кончаком сражался у Днепра против объединенной армии дорогобужского князя Мстислава и черных клобуков. Половцы были разбиты, и союзники едва успели спастись от преследования, прыгнув в лодку, найденную у берега. Они вместе бежали до Новгорода-Северского. По дороге Кончак и Игорь поклялись друг другу в вечной дружбе, которую решили скрепить в будущем браком своих детей. Этой дружбе между половецким ханом и русским князем предстояло вскоре большое испытание.

По возвращении в родные кочевья Кончак задумал большой поход на Киев, сулящий богатую добычу. Готовился хан к походу основательно: собирал войска, выписал иноземных мастеров, искусных в изготовлении катапульт и стенобитных орудий. Однако сохранить свои замыслы в тайне Кончак не сумел — союзные Киеву торки, занимавшие пограничную зону между Русью и Степью, сообщили Святославу Всеволодовичу о перемещениях больших масс половецкой конницы, и киевский князь решил нанести врагу превентивный удар.

Летом 1184 года объединенная рать южнорусских князей во главе с самим Святославом Всеволодовичем выступила в поход, и 30 июля в битве у реки Орели разгромила авангардные отряды половцев, которые вел хан Кобяк. Впрочем, степняки, захваченные врасплох и прижатые к реке, не смогли оказать русским серьезного сопротивления. Семь тысяч половцев попали в плен. Кобяка постигло справедливое возмездие — его казнили за прежние набеги на Русь.

Гибель авангарда не остановила Кончака. В феврале 1185 года он двинул на Русь главные силы. По свидетельству русского летописца, половцы вези с собой изрядное количество катапульт, пороков, а также «… луки, которые могли натянуть лишь 50 человек».

Лазутчики своевременно предупредили киевского князя и об этом наступлении. Святослав Всеволодович вновь повел русскую рать навстречу врагу. Перед выступлением он послал гонца к Игорю Святославичу, приказывая присоединиться со своей дружиной к русскому войску. Но Северский князь, не участвовавший в первом походе против половцев, проигнорировал и второй. Половцы не угрожали его княжеству, так зачем же портить отношения с другом Кончаком? И тогда Игорь Святославич сочинил сказку, чтобы оправдаться перед великим князем. В поход-то он, дескать, выступил, да вот незадача: на реке Суле его дружина попала в густой туман и сбилась с пути, так что пришлось возвращаться. Короче говоря, заплутали в трех соснах.

Надо думать, что подобное объяснение, полученное через гонца уже на марше, вряд ли удовлетворило киевского князя. Но теперь ему было не до Игоря — предстояло решающее сражение с половцами. 1 марта 1185 года у реки Хорол русские войска внезапно атаковали половецкий лагерь. Не выдержав стремительного натиска, Кончак бежал, бросив всю свою военную технику. Однако основные силы армии вторжения половецкий хан уберег. Понимая, что угроза для Киева сохраняется, Святослав Всеволодович запланировал еще один поход, на этот раз нацеленный в самое сердце половецких кочевий с тем, чтобы одним решительным ударом навсегда покончить с заклятым врагом. Всю весну он усиленно готовился к этому походу, вел переговоры с русскими князьями, одних уговаривая, других стращая. Но все планы великого князя пошли прахом из-за авантюры Игоря Святославича.

23 апреля 1185 года Северский князь вместе с братом Всеволодом, сыном Владимиром и племянником Святославом, князем Рыльским, выступив из Курска, начал свой сепаратный поход против половцев, ярко и образно описанный в «Слове о полку Игореве». Зачем же он это сделал и на что рассчитывал, имея не более 5–7 тысяч бойцов?

Причин, побудивших Игоря Святославича выступить в этот поход, было несколько. Во-первых, страх перед гневом великого князя, не поверившего в его наивную сказку о туманах. А ведь могущественный Святослав Всеволодович, если расценит его действия как измену, может и удела лишить Северского князя! Стало быть, надо как-то реабилитироваться в его глазах. Вторая причина — богатая добыча, которую князь Игорь рассчитывал захватить в беззащитных половецких становищах. Все половецкие войска еще в марте находились на левобережье Днепра; там они, вероятно, и останутся, готовясь к очередному походу на Киев. Следовательно, князь Игорь, двигаясь на восток, может не опасаться встречи с ними. Третья причина — слава, которая достанется Северскому князю по дешевке. С половцами у него мир, значит, нападения с его стороны они не ожидают. Вот такой коварный план созрел в голове князя Игоря, задумавшего прихлопнуть одним ударом сразу трех зайцев.

Через неделю, 1 мая, произошло событие, нагнавшее страху на дружину Игоря. Солнечное затмение в те далекие времена считалось зловещим предзнаменованием, предвестником большой беды. Русские воины остановились; многие потребовали повернуть назад, пока не поздно. И тут Игорь Святославич, человек несуеверный и трезвомыслящий, продемонстрировал ум и находчивость. Он подтвердил своим воинам, что затмение, конечно, очень дурной знак, да только не для них, а для врага. Ведь и половцы его видят! Так что все в порядке, можно продолжать поход. Дружинники, не зная, что возразить на это, понемногу успокоились и двинулись дальше.

Высланные вперед разведчики захватили пленного. Из его показаний стало ясно, что половцы, вопреки ожиданиям, осведомлены о приближении русского войска. Князь Игорь подосадовал, но возвращаться с пустыми руками, как предлагали воеводы, наотрез отказался

— Если теперь мы, не бившись, вернемся — то стыд нам будет хуже смерти. Поедем на милость Божию.

10 мая за степной речкой Сюурлин показались половецкие кибитки. Русские дружинники с ходу атаковали кочевников, но те не приняли боя — побросав пожитки, они галопом ускакали в степь. Молодые и горячие князья гнались за ними до самого вечера, но только даром заморили своих коней. Усталые, они расположились на ночлег в захваченном становище.

Пробуждение было ужасным: вся степь сотрясалась от топота множества копыт и клубилась пылью от края до края. Игорь Святославич сразу сообразил, что произошло — его расчеты оказались неверны, главные силы половцев находились неподалеку и теперь неудержимой лавиной неслись вперед, чтобы раздавить маленькое русское войско. Вели половцев два могучих хана: Кончак и Гза.

Мужественный князь не потерял голову. Игорь приказал дружинникам отходить на север. Но пешие ратники не поспевали за всадниками, и половецкая конница окружила русских у берегов Каялы. Здесь и произошло главное сражение. Перед боем Игорь Святославич обратился к воинам с гордыми словами

— Братья! Этого мы искали, так дерзнем же. Стыд страшнее смерти.

Целый день длилась кровавая сеча. Все атаки половцев были отбиты, но русским так и не удалось пробиться к реке. Заморенные и страдавшие от жажды кони плохо слушались седоков. Люди тоже очень устали — налеты половецких отрядов продолжались и ночью, поэтому никто из русских так и не смог сомкнуть глаз. Враг же, имевший подавляющее численное преимущество, бросал в бой свежие отряды.

Наутро сражение возобновилось с прежним ожесточением. Русские бились геройски, но сказывались усталость и численное превосходство неприятеля. Князь Игорь рубился в первых рядах, подавая пример простым воинам. Всеволод бился как разъяренный тур, пока не сломал копье и меч. Но постепенно сопротивление русских стало ослабевать, и к полудню наступил перелом. Один из полков не выдержал натиска половцев и побежал. Князь Игорь поскакал за беглецами, пытаясь их остановить, но был ранен в левую руку и выронил щит. Тотчас же несколько арканов взвились над его головой, и князя стащили с коня.

Через несколько часов все было кончено. Всеволод, Владимир и остатки войска сложили оружие. В плену у половцев оказались несколько тысяч дружинников. Так печально закончилась авантюра князя Игоря. Но еще хуже было то, что с гибелью его войска в русской обороне открылась зияющая брешь, чем враги и не преминули воспользоваться.

К счастью, ханам не удалось договориться. Гза хотел напасть на беззащитное Северское княжество, Кончак же настаивал на походе на Киев. В результате половецкое войско разделилось, что спасло Русь от серьезной опасности. Кончак ударил по Переяславлю, но дойти до Киева не смог — великий князь отбросил врага. Разорив левобережье Днепра, хан ушел назад, в степь. Набег Гзы закончился полным провалом — он осадил Путивль, но взять город не сумел. Киевский князь отправил сыновей на защиту Северской земли. Гза вовремя отступил, но отряд его сына, увлекшийся грабежом, был настигнут русичами и полностью истреблен. Жаждущий мести Гза вернулся в кочевья и потребовал у Кончака голову князя Игоря.

Игорю Святославичу не так уж плохо жилось в плену. Кончак заверил старого приятеля в дружбе, даже просватал свою дочь за сына Игоря, Владимира. Тем не менее, за свое освобождение князь Игорь должен был заплатить большой выкуп — 2 тысячи гривен. Как говорится, дружба дружбой, а табачок врозь. Размер выкупа был определен и за других знатных пленников: за каждого князя по тысяче гривен, за каждого воеводу — по 200. Так что Кончак собирался хорошенько нагреть руки на этом деле, и кровожадное требование Гзы никак не соответствовало его финансовым расчетам. Между ханами назревал острый конфликт, грозивший перерасти в кровавую междоусобицу.

В сложившейся ситуации Игорь Святославич почел за благо не дожидаться в чужом пиру похмелья и склонился на уговоры некоего Лавра, о котором конюший Игоря говорил, что он «муж твердый, но оскорблен от некоторых половцев». Лавр уже давно уговаривал князя бежать, но Игорь, опасаясь, что тот подослан половцами, поначалу отказывался. Теперь же, видя, что жизнь его висит на волоске, князь решился. Побег удался, и уже через две недели Игорь Святославич обнимал Ефросинью, заливавшуюся слезами от счастья — для нее год разлуки с любимым мужем показался вечностью.

Скорее всего, Кончак даже обрадовался такому исходу дела, ведь Северский князь был ему нужен как потенциальный союзник. Если Кончак и не способствовал его побегу, то уж во всяком случае, не препятствовал — исчезновение яблока раздора разрядило конфликтную ситуацию. А вскоре возвратился домой сын князя Игоря, и не один, а с молодой женой — Кончаковной. Так дружба русского князя с половецким ханом выдержала испытание на прочность.

Великий князь Святослав Всеволодович не стал наказывать Игоря за его авантюру, ограничившись горьким упреком: «Не сдержали вы молодости своей и отворили ворота поганым в Русскую землю».

Испытывал ли при этом Игорь Святославич стыд и раскаяние? Хотелось бы в это верить. Точно известно лишь то, что в 1198 году, после смерти черниговского князя, Игорь Святославич унаследовал его княжество, а еще четыре года спустя наш антигерой, не совершив больше ничего, заслуживающего внимания, тихо скончался в славном городе Чернигове.

Призыв римского папы Урбана II к борьбе за освобождение Гроба Господня из рук «неверных», прозвучавший в 1095 году на Клермонском соборе, был услышан во всех концах Европы. Зажигательная речь этого выдающегося оратора средневековья воспламенила сердца сотен тысяч верующих, которые с громкими возгласами: «Так хочет Бог!» — тут же нашили кресты на свои одежды, показывая тем самым готовность немедленно выступить в поход ради освобождения христианских святынь Иерусалима. Среди желающих отправиться в крестовый поход были представители всех сословий средневекового феодального общества. Однако у многих из них доминировали вовсе не религиозные мотивы. Жажда наживы, стремление захватить изрядный кусок земли, сочащийся, по словам папы, «млеком и медом», побуждали многих авантюристов из числа феодалов оставить свои привычные занятия и принять крест. К таким крестоносцам относился и Боэмунд Тарентский, один из предводителей Первого крестового похода.

Словесный портрет этого незаурядного человека умелой рукой набросала Анна Комнина, дочь императора Византии, в своей книге «Алексиада»:

Сын норманнского герцога Апулии Роберта Гвискара, Боэмунд был прирожденным рыцарем. Еще юношей он участвовал в войнах отца против Византийской империи, где отличился при взятии города Диррахия. Храбрый, ловкий и честолюбивый, Боэмунд был готов с легкостью отказаться от своего маленького владения в Южной Италии ради надежды приобрести на Востоке большое царство. Поэтому, едва его слуха достигли известия с Клермонского собора, Боэмунд сразу же прекратил осаду Амальфи и собрал вокруг себя множество новоиспеченных крестоносцев.

По свидетельству летописцев, армия Боэмунда насчитывала 10 тысяч конницы и 20 тысяч пехоты, причем ядро этого воинства составили норманнские бойцы, закаленные в битвах с греками и сицилийскими сарацинами. В крестовом походе Тарентского князя сопровождали лучшие рыцари Апулии, Калабрии и Сицилии, такие, как Ричард Салернский, его брат Ранульф, Герман Канийский, Роберт Сурдевальский, Роберт Гозский, Буаль Шартрский, Готфрид де Монтегю, и славнейший из всех — Танкред, племянник Боэмунда, истинное зерцало рыцарства по представлениям многих современников и потомков.

Пунктом сбора всех ополчений крестоносцев стал Константинополь, поскольку именно император Византии Алексей Комнин, владениям которого угрожали мусульмане, обратился за помощью к папе Урбану. Каждое из этих ополчений добиралось до столицы Византийской империи своим путем. Что касается армии Боэмунда Тарентского, то она, погрузившись на корабли, пересекла сначала Адриатическое море, а уже дальше следовала по суше, через Эпир и Фракию.

Будучи союзником крестоносцев, император Алексей, тем не менее, преследовал лишь собственные цели. Воспользовавшись тем, что отряды крестоносцев подходили к Константинополю разрозненно, стягиваясь сюда на протяжении всей осени 1096 года, он постарался навязать им свою волю, заставив их вождей принести ему вассальную присягу. К строптивым применялась сила — выражаясь современным языком, византийская армия была приведена в полную боевую готовность.

Боэмунд Тарентский, давний недруг императора, прикинувшись смиренной овечкой, послушно, как школьник, пробубнил слова требуемой клятвы. У него не вызвало протеста даже требование императора передать в его руки все города, которые крестоносцы завоюют в Малой Азии. Разумеется, Боэмунд не собирался выполнять ни единого пункта из этой дурацкой клятвы, рассматривая ее как пустейшую формальность. Не затем он отправился в этот опасный поход, чтобы таскать каштаны из огня для презренного ромея. Лукавый византиец, со своей стороны, не верил ни единому слову вождей франков, поэтому, ради обеспечения собственных интересов, Алексей Комнин решил, что войско крестоносцев в походе будет сопровождать сильный византийский отряд.

Тем временем к Константинополю стягивались все новые и новые толпы рыцарей креста. Изголодавшиеся по пути, они, словно бесчисленные стаи прожорливой саранчи, разлетелись по окрестностям столицы в поисках продовольствия и фуража. С местным населением грубые франки особенно не церемонились. Император Алексей, засыпанный жалобами своих подданных на грабежи латинян, поспешил переправить буйных союзников через Босфор. Весной 1097 года крестоносцы вступили на территорию Малой Азии. Их громадное войско, не поддающееся исчислению, почти не встречало сопротивления, пока не подступило к Никее, столице султана Килидж-Арслана.

Рассеяв отряды султана, крестоносцы осадили Никею. Когда город уже готов был пасть, византийский император вступил в тайные переговоры с осажденными, убеждая их сдаться его воинам и угрожая в противном случае страшной резней, которую свирепые крестоносцы не замедлят учинить в захваченном городе. Испуганные жители поспешили впустить в Никею византийский отряд, а греки захлопнули ворота перед самым носом крестоносцев.

Ярость воинов креста невозможно описать. И хотя император, желая подсластить горькую пилюлю, приказал своим солдатам выдать крестоносцам большую часть захваченной добычи, эта компенсация никого не устроила. С тех пор за императором Алексеем закрепилась репутация вероломного предателя.

От Никеи орды крестоносцев двинулись к столице Сирии — Антиохии. По дороге они разделились на два корпуса, каждый из которых следовал своим маршрутом. Этим и воспользовался жаждавший мщения Килидж-Арслан («Львиная Сабля»). Хитрый как лис и храбрый как лев, он уже давно шел по следам крестоносцев. В долине Горгони, близ Дорилеи, корпус Боэмунда попал в засаду, устроенную в горах. 150-тысячное войско мусульман стремительно атаковало противника, смяло отряд Танкреда и ворвалось в лагерь крестоносцев. Однако Роберт Нормандский, выхватив из рук знаменосца свой белый с золотом стяг, повел рыцарей в контратаку. Боэмунд поддержал потрепанный отряд Танкреда и призвал воинов не падать духом — в самом начале боя он отправил гонцов за помощью. И действительно, вскоре показался корпус Готфрида Буйонского, с марша атаковавший сарацин. Удар Готфрида был настолько сильным и неожиданным, что все огромное войско Килидж-Арслана бежало в великой панике. На поле боя остались 23 тысячи убитых турок; крестоносцы же потеряли в битве при Дорилее около 4 тысяч человек.

Антиохия, один из крупнейших городов Восточного Средиземноморья, представляла собой почти неприступную крепость: 450 башен возвышались над ее толстыми стенами; город прикрывали с разных сторон горы, река, болото и море. Защищал Антиохию умный и энергичный полководец Баги-Зиян с отборным войском.

Около года крестоносцы тщетно осаждали Антиохию. Они тяжко страдали от болезней и холодных дождей. Каждый седьмой умер от голода. В довершение всех бедствий пришло известие, что туркам идет на выручку мосульский эмир Кербога с 200-тысячным войском. Если бы эта армия подошла к Антиохии раньше падения города, то участь крестоносцев была бы решена, и им не осталось бы ничего, кроме позорного плена или почетной гибели.

Положение спас Боэмунд. Он вступил в сговор с неким Фирузом, командовавшим тремя башнями осажденного города. Этот предатель согласился пропустить рыцарей в город через свой участок обороны. Тогда Боэмунд на военном совете предложи князьям провести их в город, но с одним непременным условием: Антиохия должна перейти в его владение. Те поначалу отказались, ссылаясь на присягу, принесенную императору. На самом деле они просто не желали отдавать одному человеку столь лакомый кусок. Однако Тарентский князь имел на руках один очень важный козырь — он напомнил им о страшном Кербоге: «Время не терпит, — заявил он, — торопитесь действовать: завтра, может быть, будет поздно!».

Поколебавшись, князья под давлением обстоятельств были вынуждены принять условие Боэмунда. В ночь на 3 июня 1098 года Боэмунд Тарентский первым поднялся по кожаной лестнице на башню Трех Сестер. За ним следовали 60 рыцарей его отряда. Они заняли две соседние башни и расчистили путь для всего войска. Крестоносцы ворвались в город и учинили свирепую резню, перебив более 10 тысяч жителей. Погиб и сам Баги-Зиян, но его сыну, собравшему несколько тысяч мусульман, удалось пробиться в цитадель, расположенную на южной окраине города, и все попытки выбить его оттуда успехом не увенчались.

Пятого июня к Антиохии подошла армия Кербоги, и осаждавшие превратились в осажденных. Вскоре в разграбленном городе начался страшный голод. Крестоносцы ели траву, древесную кору, панцирные ремни и даже падаль. Далеко не все выдержали это суровое испытание: одни малодушные сдавались в плен, другие ночами спускались по веревкам со стен и убегали в горы. Среди этих «веревочных беглецов» оказался и знатный француз, граф Стефан Блуасский, один из самых богатых феодалов Европы, имевший, по словам современников, «столько замков, сколько дней в году».

Сознавая всю серьезность сложившегося положения, князья видели, что спасти их может лишь твердая воля единого вождя. Таким вождем и был избран Боэмунд Тарентский, правда, сроком всего на 14 дней, ибо тщеславные и честолюбивые князья не желали иметь над собой постоянного начальника.

А Боэмунд Тарентский вновь спас армию. Он установил в войске строгую дисциплину и приказал поджигать дома тех крестоносцев, которые отказывались сражаться. А затем, 28 июня, повел рыцарей на прорыв. Армия Кербоги, хотя и многочисленная, но страдавшая от внутренних раздоров и плохо слушавшаяся султана, рассеялась при первом же решительном натиске крестоносцев, сплоченных железной волей норманнского князя. Так Боэмунд одержал блестящую победу и отстоял Антиохию.

Вскоре после этой победы крестоносцы обнажали мечи друг против друга. Предметом раздоров стала Антиохия. Боэмунд Тарентский напомнил князьям то условие, на котором он провел их в город, и требовал теперь его исполнения. Однако Раймунд Тулузский, предводитель провансальцев, яростно противился этому, в свою очередь напоминая Боэмунду о ленной присяге, данной императору Византии. Большинство крестоносцев поддерживали Боэмунда, так как Алексей Комнин неоднократно выказывал свое вероломство и потому не заслуживал верности с их стороны. Так, император не оказал никакой помощи осажденным в Антиохии крестоносцам, хотя имел полную возможность сделать это — его войска находились тогда в Малой Азии. Он же, напротив, узнав о бедствиях воинов креста от дезертиров, поспешно отвел своих солдат к границам империи.

Несмотря на все это, Раймунд не уступал. Тогда разъяренные норманны схватились за мечи и выбили провансальцев из города. Боэмунд сделался владыкой Антиохии, а графу Раймунду Тулузскому пришлось поискать себе другую поживу.

Итак, Боэмунд Тарентский достиг заветной цели, завладев столицей сирийского княжества, и идти дальше, к Иерусалиму, вовсе не собирался. Пока религиозные фанатики будут отвоевывать у мусульман Иерусалим, он лучше позаботится об укреплении и расширении своих новых владений. Для него крестовый поход закончен.

К сожалению, Боэмунд сумел нажить себе слишком много врагов, а посему не мог спокойно почивать на лаврах. Он отказался передать Антиохию византийскому императору, и Алексей Комнин открыл против него враждебные действия. В этом императора ромеев активно поддерживал Раймунд Тулузский, чье самолюбие князь Тарентский больно ущемил, выставив его из Антиохии. Кроме того, Боэмунду приходилось обороняться от многочисленных турецких эмиров. К одному из них, эмиру из династии Даншимендов, владыке Каппадокии, он однажды и угодил в плен. Но заключение продолжалось недолго; выкупленный из плена, неистовый Боэмунд продолжил свою борьбу за Сирию. Такое положение вещей сохранялось до 1104 года. Весной же этого года в битве при Харране Боэмунд Тарентский потерпел сокрушительное поражение от мусульман. Ему с Танкредом и еще шестью рыцарями едва удалось спастись бегством.

Катастрофа под Харраном перечеркнула все надежды Боэмунда создать на Востоке сильное норманнское государство. У него не хватало сил противостоять столь многочисленным врагам, и тогда Боэмунд решил обратить свой меч против самого заклятого из них — императора Византии. Оставив наместником в Антиохии племянника Танкреда, он отплыл в Апулию. Ради безопасности Боэмунд прибег к оригинальной уловке: все плавание к берегам Италии он провел, лежа в гробу и изображая покойника.

Итальянцы встречали Боэмунда как Бога. Огромные толпы с ликующими возгласами следовали за ним повсюду. Люди бесцеремонно расталкивали друг друга, чтобы только разок взглянуть на него, «словно они собирались увидеть самого Христа».

Собрав в Италии 60-тысячное войско, Боэмунд Тарентский начал военную кампанию против Алексея Комнина, воспользовавшись при этом планом, составленным еще его отцом, Робертом Гвискаром. Первым делом следовало овладеть Диррахием, а оттуда уже через Салоники наступать на Константинополь. Но увы, этот план претерпел осечку на первом же пункте — Диррахий взять не удалось. При этом армия норманнов понесла в битве у города такие тяжелые потери, что Боэмунд был вынужден подписать с императором унизительный мирный договор, окончательно сломивший его честолюбие. Князь принес торжественную клятву на кресте, терновом венце и копье Христа в том, что отныне он объявляет себя вассалом императора и его сына; что он обязуется помогать Византии против всех ее врагов; что все земли, завоеванные им, будут переданы империи; а своего племянника Танкреда Боэмунд станет рассматривать как злейшего врага, если тот не покорится императору ромеев.

Такое унижение и катастрофическое крушение всех его планов подорвали волю и здоровье честолюбивого норманнского князя, и вскоре, в 1111 году, он умер в Апулии, проклиная свою злосчастную судьбу, сначала вознесшую его к звездным вершинам, а затем безжалостно низринувшую в мрачные глубины отчаяния.

Вождь провансальского ополчения в Первом крестовом походе, граф Раймунд IV Тулузский, ярый приверженец церкви, отличался глубокой религиозностью, бесстрашием и непоколебимой твердостью характера. Человек уже немолодой, прославленный рыцарь, принимавший участие в походе Альфонса VI на Толедо и обагривший свой меч кровью испанских мавров, он без всяких колебаний оставил богатейшие владения на берегах Роны и Дордони ради святого дела. Впрочем, двигало им не только религиозное рвение. Граф Раймунд наряду с высокими достоинствами имел и немало недостатков: алчный, завистливый, он обладал непомерным честолюбием. Так же, как и Боэмунд Тарентский, провансальский граф лелеял надежду приобрести на Востоке какое-нибудь царство. Иными словами, думая о Боге, он не забывал и о собственной выгоде.

В 100-тысячной армии крестоносцев, которую граф Раймунд вел в Константинополь через Альпы, Ломбардию и Далмацию, находилось множество знатных светских феодалов и князей церкви. Среди первых особенно выделялись: Вильгельм Сабранский, Элезар Монтредорский, Гуссье Латурский, Пьер-Бернар Монтальякский, Раймунд Лилльский, Элезар Кастрийский, а также графы Клермонский, Руссильонский, Тюреннский и виконт Беарнский. Интересы церкви в провансальском войске представляли: папский легат Адемар де Пюи, владевший с равным успехом как божьим словом, так и боевой палицей, и епископы Аптский, Оранжский, Лодевский и Толедский.

После принесения вассальной присяги императору Алексею, Раймунд получил от него необходимое количество кораблей и переправился со своей огромной армией в Малую Азию. Первым крепким орешком для крестоносцев стала Никея. Этот укрепленный город располагался на небольшом возвышении среди обширной, окруженной горами котловины. Поскольку ополчения крестоносцев прибывали беспорядочно, волна за волной, то город был сначала окружен норманнами, лотарингцами и фландрцами с северной и восточной стороны; с западной стороны город омывало озеро, а южная сторона до подхода войск Раймунда оставалась свободной. Разумеется, провансальцы сразу же по прибытии не замедлили занять эту сторону, замкнув тем самым кольцо окружения.

Именно с юга 17 мая 1097 года к городу подступила армия султана Килидж-Арслана. Раймунд Тулузский, не желая делиться славой с другими вождями крестоносцев, поспешил атаковать мусульман и нанес им тяжелое поражение. Провансальцы перебили около 30 тысяч сарацин, потеряв при этом всего лишь 3 тысячи бойцов. Ликующие победители даже не стали преследовать бежавших в панике врагов. Эта серьезная ошибка привела к тому, что Килидж-Арслан, быстро оправившись от нанесенного ему поражения, устроил впоследствии засаду крестоносцам под Дорилеей.

После падения Никеи крестоносцы двинулись к Антиохии. Сирийский климат был крайне неблагоприятен для европейских рыцарей; страшная жара и жажда изматывали их, многие болели и умирали. Во время отдыха у Антиохетты, столицы Писидии, открывшей свои ворота перед христианской армией, граф Раймунд опасно занемог. Он был не в состоянии двигаться самостоятельно, и воинам пришлось в течение нескольких недель нести его на носилках вслед за войском. Мучимый лихорадкой, пожилой граф горячо молил Бога послать ему исцеление. Он не может умереть, пока не увидит Иерусалима, пока не припадет, охваченный священным трепетом, к подножию Гроба Господня. И чудо произошло — ко времени прибытия в Антиохию Раймунд поправился, что еще более укрепило его веру.

3 июня 1098 года крестоносцы овладели Антиохией, но их радость была недолгой — через два дня город обложили бесчисленные полчища Кербоги. Император Алексей вместо того, чтобы помочь своим союзникам, бросил их на произвол судьбы, отведя греческие войска к границам империи.

Положение было отчаянным. Перед крестоносцами замаячил призрак голодной смерти. Шатающиеся от слабости, с помутившимся рассудком, они дошли до того, что ели мертвечину. Малодушные бежали или сдавались в плен и принимали ислам. Теперь спасти воинство Христа могло только чудо. Именно чудо — граф Раймунд, проводивший все время в постах и молитвах, ни минуты не сомневался в том, что Бог не оставит своих верных слуг. И он оказался прав.

Однажды к графу Тулузскому пришел провансальский священник Петр Варфоломей, поведавший о своем чудесном видении. Во сне священнику явился апостол Андрей. Святой указал ему место у алтаря в церкви св. Петра, где было зарыто то самое копье, которым тысячу лет назад римский центурион Лонгин пронзил Господа на кресте. Сердце Раймунда вздрогнуло от радости. Вот оно, долгожданное чудо! Теперь крестоносцы спасены.

Немедля ни минуты, граф, сопровождаемый священником, бросился в церковь. Святое копье действительно оказалось в указанном месте. С каким благоговейным трепетом держал Раймунд эту бесценную реликвию, покрывая ее бесчисленными поцелуями! Слезы текли по седой бороде коленопреклоненного графа, когда он возносил хвалы Господу за его неизреченную милость.

Радостная новость моментально облетела весь город. Толпы людей давились у порога дома Раймунда, чтобы собственными глазами лицезреть чудесное копье. Торжествующий граф показал им реликвию, и все войско охватила вспышка религиозного фанатизма.

Теперь победа была обеспечена. Воодушевленные крестоносцы приготовились к вылазке. И хотя главнокомандующим избрали Боэмунда Тарентского, победы над сарацинами добился вовсе не он, а сам Господь! Раймунд, потрясавший во время сражения священным копьем, знал это твердо. Однако после того, как армия Кербоги, пораженная Господом, в ужасе бежала от стен Антиохии, норманны, эти нечестивые безбожники, подняли на смех Раймунда и Петра Варфоломея, нахально утверждая, что священник сам же и зарыл обыкновенное копье под алтарем, а потом одурачил легковерных христиан.

Ярость Раймунда, услышавшего такие богомерзкие речи, не знала границ. Граф, не стесняясь в выражениях, высказал Боэмунду Тарентскому все, что он думал о нем и его норманнском сброде. Чтобы убедить маловеров, Раймунд Тулузский предложил провести испытание — пусть Петр Варфоломей пройдет сквозь пламя с чудесным копьем в руке! Бог, конечно же, защитит священника, и огонь не сможет опалить ни одного волоска на его голове. Однако Петр Варфоломей сначала здорово струсил и наотрез отказался от подобного предприятия. Немалого труда стоило Раймунду убедить этого болвана в том, что ему, находящемуся под защитой самого Господа, не угрожает ни малейшая опасность.

На следующий день испытание состоялось. На глазах у всех Петр Варфоломей, с крестом в левой руке и священным копьем — в правой, взошел на пылающий костер и через минуту совершенно невредимый сошел с него на землю. Бороду он, правда, опалил, но ведь это пустяки. Зато все смогли убедиться, что за копье держал он в своей деснице.

Вечером, как обычно, граф молился перед распятием, когда к нему ворвался епископ Адемар. Глаза у святого отца выпучились точно у краба. Задыхаясь от волнения, он выпалил невероятную новость: священник Петр Варфоломей… только что скончался!

Граф остолбенел. Рука, занесенная для крестного знамения, застыла в воздухе. Как же так?! Этого же просто не может быть! Как он мог умереть, если находился под покровительством самого…

Часа два Раймунд просидел в оцепенении, тупо уставившись в одну точку. В голову лезли странные мысли… И вдруг он облегченно рассмеялся. Граф вспомнил, как Петр Варфоломей поначалу трусил и упорно отказывался идти на костер. Чудесное копье оберегло священника от жгучих языков пламени, но Бог не простил Петру его колебаний. Вот он и умер. Все очень просто.

Граф, мысленно восхваляя мудрость Божию, вновь бросился на колени перед распятием. Всю ночь он провел в молитвах.

После победы над Кербогой и снятия осады, Боэмунд Тарентский нахально заявил свои права на Антиохию, напоминая князьям, на каком условии он провел их в этот город. Раймунд Тулузский, со своей стороны, напомнил норманнскому выскочке, что он, во-первых, никогда не давал согласия на это условие, а во-вторых, все города, взятые воинами креста у «неверных», они, согласно присяге, обязаны передать императору Алексею.

Вспыхнула ссора. Словесная перебранка между норманнами и провансальцами скоро переросла в драку. Засверкали мечи, и началось настоящее побоище. Лишь к вечеру князьям удалось остановить кровопролитие. Больше всего Раймунда возмутило то, что вожди крестоносцев поддержали в этом конфликте Боэмунда. Не скрывая своей ярости и досады, граф покинул Антиохию с большим отрядом, оставив, впрочем, часть своих людей в городе для обеспечения собственных интересов. Однако норманны на следующий же день выбили их из города.

Пока прочие князья предавались отдыху и развлечениям, Раймунд Тулузский решил, что пришло время подумать и о приобретении новых владений здесь, на Востоке. С этой целью он направился вглубь Сирии, к прекрасной и цветущей Мааре. Но едва он начал осаду, как к Мааре подтянулись норманнские отряды Боэмунда, чтобы помешать Раймунду стать единоличным хозяином города. Тулузский граф, охваченный диким гневом, поклялся сжить со света ненавистного врага.

Тем временем рядовые крестоносцы, видя, что их вожди преследуют лишь своекорыстные цели, взбунтовались и потребовали вести их к Святому городу. Только 7 июня 1099 года войска, наконец, подошли к Иерусалиму. Завидев стены Святого города, крестоносцы пали на колени и возблагодарили Бога. Отряды Раймунда заняли позиции с южной стороны Иерусалима. Перед штурмом крестоносцы по его мудрому совету предприняли крестный ход вокруг города. Босиком, безоружные, с громким пением гимнов шли они вдоль стен, с высоты которых на них таращились в немом изумлении орды сарацин. После крестного хода воодушевленные рыцари пошли на приступ, но были отбиты. Пришлось строить осадные машины — материалы и необходимые инструменты им доставили генуэзские моряки, прибывшие в гавань Яффы. 15 июля, после двухдневного штурма, крестоносцы ворвались в город и перебили всех жителей. По словам очевидца, в мечети Омара, где прятались многие мусульмане, «кровь доходила до колен рыцаря, сидящего на коне». Граф Раймунд, как и другие, нисколько не сомневался в том, что подобный «подвиг» был угоден Богу.

Теперь встал вопрос о кандидатуре иерусалимского короля. Его выбирали всем войском. Граф Раймунд был убежден в том, что управлять Святым городом вправе лишь настоящий поборник веры, человек храбрый, мудрый и благочестивый, такой, как он. Но эти бараны рассудили иначе, вручив корону Готфриду Буйонскому.

Готфрид, храбрый и честный рыцарь, оценив по достоинству заслуги провансальского графа, передал ему во владение княжество Лаодикею. Но эта подачка не смогла развеять досаду и разочарование старого графа, тяжело переживавшего потерю иерусалимского венца.

В 1101 году в Святую землю прибыли новые полчища крестоносцев. Это были ломбардцы во главе с графом Альбертом Бландратским; коннетабль Конрад с двумя тысячами немцев; а также герцог Бургонский, граф Блуасский, епископы Ланнский и Суассонский, возглавлявшие отряды французских рыцарей. Все эти отряды соединились в единую армию в Никомедии. В качестве главнокомандующего 260-тысячной армии был приглашен Раймунд Тулузский, находившийся тогда в Константинополе.

Новые крестоносцы потребовали вести их в Пафлагонию, «чтобы завоевать царство Хорасанское». Поначалу поход крестоносцев через неизвестные им земли проходил успешно. Они захватили Анкиру и, передав ее византийскому императору, устремились к Гаргару. По словам летописца, рыцари двигались «через необитаемые страны и через ужасные горы». Турки то и дело устраивали засады, уничтожали отставших. Раймунду и герцогу Бургонскому пришлось возглавить арьергард войска, подвергавшийся частым нападениям мусульман. Вскоре к прочим бедам добавился голод. Крестоносцам пришлось питаться листьями и корой деревьев. У Констамна многие погибли: когда голодные воины завидели ячменное поле и бросились собирать колосья, турки подожгли его. Дороги становились все опаснее; по следам крестоносцев шли бесчисленные враги. В этих условиях граф Раймунд предложил воинам вступить в решающую битву с сарацинами. Ободряя павших духом, он показал им чудесное копье, найденное в Антиохии, и заверил, что с такой святыней христианам не страшен никакой враг. Командующего поддержал епископ Миланский, обладатель еще одной реликвии — руки св. Амвросия. Имея такие залоги благословения Божьего, говорил он, воины креста, без всякого сомнения, одержат великую победу.

Однако вышло иначе. Крестоносцы сражались разрозненно; каждый отряд действовал по собственной инициативе, и турки поочередно разгромили их один за другим. Катастрофическое поражение привело Раймунда в полное замешательство. Слепой вере графа был нанесен тяжелейший удар, и хотя после того страшного дня атеистом он не стал, его до самой смерти уже не покидали мучительные сомнения.

Если верить средневековым хроникам, 160 тысяч крестоносцев усеяли своими костями пустынные долины Каппадокии. Граф Раймунд, бросив остатки войска, бежал к Синопу, а оттуда морем — в Константинополь.

Последние годы своей жизни Раймунд Тулузский в союзе с императором Византии провел в борьбе с заклятым врагом — Боэмундом Тарентским. Но ему не удалось сдержать свое слово и сжить врага со света — смерть настигла его раньше, в 1105 году. Можно предположить, что, умирая, старый Тулузский граф горько сетовал на судьбу и роптал на Бога.

По оценкам современников, лучшим из вождей Первого крестового похода был герцог Лотарингский Готфрид Буйонский, человек честный, мужественный и благочестивый. Летописцы также отмечают его большую физическую силу, скромность и благоразумие.

Согласно легенде, над родом герцогов Буйонских тяготело древнее проклятие. Многие предки Готфрида совершали тяжкие преступления против церкви. Так, например, Готфрид Бородатый сжег Верденский собор вместе со священником и прихожанами. За эти грехи Господь сурово карал нечестивцев — все они умирали насильственной смертью. Готфрид Горбатый, дядя будущего героя крестового похода, посвятивший его в тайну проклятия, тоже не избежал общей участи — в 1076 году в Нидерландах его заколол кинжалом наемный убийца.

Готфриду Буйонскому, всерьез поверившему в родовое проклятие, в своей жизни тоже приходилось грешить. Воюя на стороне германского императора, он поднял меч против самого папы и участвовал в штурме Рима. Господь, конечно же, накажет его за это. Готфрид, проводивший много времени в молитвах и благочестивых размышлениях, пришел, в конце концов, к выводу, что он должен искупить грехи рода. Его мать, Ида Арденнская, вполне одобрила решение сына и напророчила ему великий подвиг во имя церкви.

Как раз в это время в Буйонском замке гостил аскетичный монах Петр Пустынник, проповедовавший крестовый поход. Аббат Гвиберт Ножанский, автор хроники «Деяния Бога через франков», так описывает эту интересную личность:

Петр Пустынник был прекрасным оратором, своими зажигательными речами он умел доводить слушателей до состояния религиозного экстаза:

Готфрид, живший мечтой о благочестивых подвигах, сразу проникся речами фанатичного монаха. Отвоевать у «неверных» христианские святыни — вот богоугодное дело, которое наверняка поможет ему, его братьям и его потомкам избавиться от тяготеющего проклятия. И Готфрид начал энергично готовиться к походу. Первым делом он объехал владения своих соседей и вассалов, созывая их на священную войну. Затем стал собирать средства, необходимые для обеспечения его крестоносцев. Не останавливаясь ни перед чем, Готфрид продал почти все свои замки за 1300 марок серебром и 3 марки золотом, и даже заложил герцогство Лотарингское (с правом выкупа в течение трех лет).

Перед выступлением в поход благочестивый герцог щедро одарил церковников: монахи аббатства Сент-Юбер получили от него золотую ритуальную утварь, а каноники Маастрихта — замок Рампуль на Маасе. Завершив все приготовления, после торжественной мессы в церкви св. Петра в Буйоне, 15 августа 1096 года Готфрид Буйонский выступил, наконец, в крестовый поход.

Под знаменами Лотарингского герцога собралась внушительная армия, состоявшая из 10 тысяч рыцарей и 80 тысяч пеших ратников. Его сопровождали два родных брата — Евстафий и Балдуин, двоюродный брат — Балдуин Бурский, а также весь цвет северофранцузского дворянства: графы Гарнье де Грэ, Дюдон де Гутц, Конон де Монтегю, Готфрид Гашский, Жерар Керизийский, Рено и Пьер Тульские, Гуго де Сен-Поль и многие другие. Армия Готфрида следовала вдоль Дуная через Венгрию и Болгарию на Константинополь, где соединилась с другими ополчениями крестоносцев.

Требование Алексея Комнина принести ему вассальную присягу, подкрепленное демонстрацией военной силы империи, вызвало возмущение у Готфрида Буйонского. Когда французский принц, граф Гуго Вермандуа, первым из вождей крестоносцев давший ленную присягу императору, попытался склонить к тому же и Лотарингского герцога, он получил от Готфрида суровую отповедь: «Ты, сын короля, стал рабом, и хочешь из меня также сделать раба?». Однако, поразмыслив на досуге и осознав, что без византийского флота крестоносцам не переправиться в Малую Азию, Готфрид решился ради святого дела пожертвовать личными амбициями и принес-таки требуемую присягу.

В ходе Первого крестового похода Готфрид Буйонский прославил себя многочисленными рыцарскими подвигами. В битвах с сарацинами ему не было равных. В летописи говорится: «Он косил мусульманские головы, как колосья на бороздах или как траву на лугах». Однажды он поразил своих врагов тем, что одним взмахом меча снес голову верблюду.

Храбрый и благородный, Готфрид не раз рисковал жизнью, спасая товарищей. Во время отдыха у стен Антиохетты на одного крестоносца напал медведь. Герцог, вооруженный лишь кинжалом, не задумываясь, схватился врукопашную с разъяренным зверем. Медведь страшными когтями разодрал бедро отважному воителю, но Готфрид, не взирая на рану, сумел повалить и прикончить его.

Как истинный рыцарь, Готфрид Буйонский прекрасно владел любым видом оружия. Когда крестоносцы штурмовали Никею, на стенах крепости появился сарацин гигантского роста, метавший двумя руками такие огромные каменные глыбы, что ломались штурмовые лестницы. Многих рыцарей сбросил он со стены. Тогда Готфрид поднялся по лестнице с самострелом в руках и поразил великана точным выстрелом в сердце.

В бою Готфрида всегда видели впереди. Во время осады Иерусалима он под вихрем стрел, камней и «греческого огня», первым перебрался с верхней площадки осадной башни на стену крепости. Случайно или нет, но вышло так, что крестоносцы ворвались в Иерусалим именно в пятницу, в три часа пополудни, то есть в тот самый день и час, когда Иисус Христос умер на кресте.

Цель крестового похода была достигнута, и крест восторжествовал над полумесяцем. После победы князья предложили иерусалимскую корону Готфриду Буйонскому, как наиболее достойному из всех. Но скромный воин отказался и от короны, и от королевского титула. Свой отказ он мотивировал тем, что не имеет права носить золотой венец там, где Царь Царей (Иисус Христос) носил терновый венец. Поскольку князья настаивали, Готфрид, в конце концов, согласился управлять иерусалимскими владениями, выбрав для себя почетный титул «Защитника Гроба Господня». Его преемники подобной скромностью не отличались — они носили и корону, и королевский титул.

Завершив свою миссию, большинство крестоносцев покинуло Святую землю и отправилось восвояси. Иерусалимское королевство, включавшее тогда помимо самого Иерусалима еще 20 небольших городков и защищаемое всего тремя сотнями рыцарей во главе с Танкредом, оказалось в окружении враждебных мусульманских эмиратов. Несмотря на это, Готфрид Буйонский успешно управлял своими палестинскими владениями, расселяя там христианских колонистов и собирая дань с мусульман. Он проявил себя и в качестве мудрого законодателя, издав свод законов для нового государства — так называемые «Иерусалимские ассизы». Неизвестный местный летописец сообщает по этому поводу следующее:

Согласно одной версии, Готфрид Буйонский внезапно умер в 1100 году, возвращаясь из военной экспедиции против султана Дамаска. Но есть и другая, утверждающая, что герцог, как и его предки, умер насильственной смертью, будучи отравлен плодом, поднесенным ему эмиром Кесарии. Как бы то ни было, Готфрида торжественно похоронили в церкви Святого Гроба у подножия Голгофы. Соратники по крестовому походу высекли на его надгробии такую эпитафию:

К сожалению, могила эта не сохранилась до нашего времени — ее уничтожил сильный пожар 1808 года.

В истории крестовых походов Танкред, маркграф Брундизия, выступает как благородный, благочестивый и бесстрашный рыцарь. Таким его видели современники, такой образ идеального рыцаря донесли до нас и некоторые историки, например, Ф. Шлоссер, назвавший Танкреда «Ахиллом крестового похода». Однако этот образ не вполне соответствует действительности. Возможно, до завоевания Иерусалима Танкред и был таким, каким его изображали, но он не выдержал испытания властью и дошел до того, что вступил в союз с врагом против единоверцев.

В крестовый поход Танкред выступил вместе со своим дядей, Боэмундом Тарентским. Гордый нрав норманнского рыцаря проявился еще до начала военных действий. Танкред, в отличие от других вождей крестоносцев, наотрез отказался приносить вассальную присягу византийскому императору. Не помогли никакие уговоры и угрозы. Строптивцу пришлось даже скрываться некоторое время от ищеек императора. При выступлении крестоносцев из Константинополя, Танкред, переодетый, незаметно присоединился к ним, затерявшись в толпе рядовых ратников.

Император Алексей Комнин никогда ничего не забывал. Не забыл он и дерзости молодого норманнского рыцаря. Во время осады крестоносцами Никеи, император через послов вновь напомнил Танкреду о своем неизменном требовании. После долгих уговоров со стороны Боэмунда Тарентского и других князей, Танкред объявил, что он обещает быть верным императору до тех пор, пока сам император пребудет верным делу крестоносцев. Это было все, чего смогли добиться от гордого рыцаря, преисполненного чувства собственного достоинства. А поскольку император Алексей допустил вероломство и предательство по отношению к своим союзникам, сначала отобрав у них Никею, а потом бросив умирать в осажденной Антиохии, Танкред счел себя свободным от данного им слова.

Никто не вправе оспаривать и воинскую доблесть молодого норманнского рыцаря — его подвиги прославляли как современники, так и потомки. В битве при Дорилее, когда на малочисленный отряд Танкреда обрушились основные силы армии Килидж-Арслана, храбрый рыцарь яростно бился с сарацинами, нагромождая вокруг себя горы трупов до тех пор, пока не поспела помощь. При осаде Антиохии Танкред, сопровождаемый лишь одним верным оруженосцем, часто выходил на «вольную охоту» и устраивал засады на сарацин. Во время одной такой «охоты» он в одиночку напал на целый отряд. В качестве трофеев его оруженосец предъявил пораженным крестоносцам 70 отрубленных голов.

Отважный Танкред брался за любое опасное предприятие, лишь бы заслужить славу первого рыцаря. Мусульмане, осажденные крестоносцами в Антиохии, получали от своих продовольствие через ворота св. Георгия, находившиеся с западной стороны. Для успеха осады было необходимо перекрыть эти ворота. Такое решение приняли князья на военном совете, но никто добровольно не вызвался на столь опасное дело. Танкред же, не задумываясь, взялся за него. С небольшим отрядом норманнов он захватил монастырь, находившийся на холме вблизи ворот св. Георгия, и продержался на этом важном посту, хладнокровно отражая все атаки неприятеля.

Нельзя отказать Танкреду и в благоразумии. Когда крестоносцы, взявшие Антиохию, оказались блокированными войсками Кербоги, многие малодушные бежали из города, спускаясь с крепостных стен на веревках. В числе таких «веревочных беглецов» был и Петр Пустынник — знаменитый проповедник крестового похода, человек, имевший огромную власть над умами рядовых крестоносцев. Понимая, какое дурное влияние окажет на них исчезновение авторитетного проповедника, Танкред бросился в погоню за Петром, настиг его и заставил вернуться.

Несмотря на свою ярость в бою, Танкред вовсе не был кровожаден; он мог испытывать чувства жалости и сострадания к мирным и безоружным людям. Это ярко иллюстрирует следующий пример. Крестоносцы, ворвавшиеся в Иерусалим 15 июля 1099 года, предавали мечу всех евреев и мусульман. Когда толпа затравленных людей укрылась в храме Соломона, Танкред и Гастон Беарнский, чтобы защитить несчастных, передали им свои знамена.

По достижении цели крестового похода многие его участники покинули Святую землю. Но Танкред остался. Он, возглавивший отряд в 300 рыцарей, стал щитом и мечом нового Иерусалимского королевства. После того, как Танкреду удалось отразить нападение мусульман на Антиохию, имевшее место в 1101 году, Боэмунд Тарентский временно передал этот город под его управление.

Вероятно, именно с тех пор и началось перерождение Танкреда из благородного рыцаря в алчного и беспринципного феодала. Теперь он был богат (все ценности, захваченные крестоносцами в мечети Омара, достались ему), имел немалые владения, с которыми не собирался расставаться. Императору Алексею, предъявившему свои права на Антиохию, это было показано с полной ясностью — Танкред считал себя свободным от всяких обязательств по отношению к нему. Если это вполне можно понять и даже одобрить, то как понять отказ Танкреда заплатить выкуп за родного дядю, Боэмунда Тарентского, когда тот угодил в плен к мусульманам? Да очень просто — Танкред не желал возвращать Антиохию дяде, а ведь тот имел все права на этот город, завоеванный им в ходе крестового похода. Чтобы отстоять свои новые владения, Танкред в 1108 году повел войну против Балдуина Бурского и Жоселина Куртнейского, вступив в союз со злейшим врагом христиан — халебским эмиром Ризваном. Довольно странное зрелище представляла эта война крестоносца Танкреда в союзе с «неверным» против князей-крестоносцев.

Такова оборотная сторона образа идеального рыцаря. Впрочем, через некоторое время Танкред помирился с иерусалимским королем, и Балдуин закрепил за ним Антиохийское княжество. Умер Танкред в 1112 году, совсем ненадолго пережив своего дядю и покровителя Боэмунда Тарентского, которого он предал.

Младший брат Готфрида Буйонского, Балдуин, отважный, но крайне честолюбивый рыцарь, заняв иерусалимский престол, сумел не только отстоять, но и расширить владения крестоносцев на Востоке. Его единственным скипетром, по выражению французского историка Г. Мишо, являлся меч.

Балдуин выступил в Первый крестовый поход вместе с братом Готфридом. В Константинополе, где собирались разрозненные ополчения крестоносцев, произошел весьма любопытный эпизод с его участием. Об этом случае с возмущением поведала в «Алексиаде» дочь византийского императора, Анна Комнина. Во время приема вождей крестоносцев в тронном зале, один из них, а именно граф Роберт Парижский, улучив момент, когда повелитель греков на минуту покинул престол, нагло уселся на императорский трон. Пораженный император от неожиданности и негодования лишился дара речи. Когда граф Балдуин, всегда преклонявшийся перед коронованными особами, велел дерзкому сойти с трона, тот вспылил и со злобой ответил, указывая на императора: «Взгляните, пожалуйста, на этого мужика, который один сидит, тогда как столько полководцев стоят на ногах».

Граф Балдуин храбро сражался с мусульманами на Востоке, но в отличие от своего брата он преследовал своекорыстные цели и покинул воинство Христово задолго до освобождения Иерусалима. Ему не терпелось сделаться единоличным правителем какой-нибудь страны. Поэтому в 1097 году Балдуин со своим отрядом отделился от основных сил и направился на юго-восток к городу Евфратезе. Там он вступил в союз с армянами, совместно с ними разбил несколько отрядов сельджуков и приобрел такой авторитет, что князь Торос из Эдессы пригласил его к себе. Балдуин прибыл в Эдессу и был объявлен тамошним князем своим наследником. Опираясь на взбунтовавшихся жителей Эдессы, он в марте 1098 года сверг своего благодетеля и провозгласил себя графом Эдесским.

Эдесское княжество стало первым латинским владением на Востоке и оплотом христиан против турецких нападений из глубин Азии. Но тем самым Балдуин подал дурной пример другим князьям и баронам. Ведь их стремление также основать свои княжества содействовало распылению сил и угрожало достижению главной цели крестоносцев — освобождению от «неверных» Иерусалима.

Тем не менее, как о том говорилось выше, Первый крестовый поход завершился успешно, и Готфрид Буйонский, отклонивший корону, все же воцарился в Иерусалиме. Но через год он умер, и встал вопрос о преемнике. Иерусалимское королевство, находившееся в состоянии непрекращающейся войны с мусульманским миром, нуждалось в короле-воине. Выбор иерусалимских вельмож пал на брата покойного правителя, прославившегося в сражениях с турками. Направляясь в Святой город с 400 рыцарями и 1 тысячей пехотинцев, Балдуин подвергся нападению со стороны эдесского и дамасского эмиров вблизи Бейрута. Несмотря на многократное численное преимущество противника, крестоносцам удалось рассеять врага, и Балдуин воцарился в Сионском дворце.

Новый иерусалимский король вполне оправдал надежды своих подданных, ибо он управлял государством, не покладая меча. Он отразил все набеги неприятеля и провел несколько удачных военных кампаний, в результате чего значительно расширил свои владения. Балдуин завоевал многие прибрежные города: Арсуф, Цезарею, Аккру, Сидон, Бейрут и другие.

Конечно, не все его битвы были удачны. Но один интересный случай, когда Балдуин проявил человечность и милосердие, послужил в дальнейшем его спасению от неминуемой гибели. Однажды во время похода против аравийцев на берегу реки Иордан воины Балдуина обнаружили стонущую в родовых муках мусульманку. Король, тронутый страданиями молодой женщины, накрыл ее своим плащом, велел уложить роженицу на ковер и принести фрукты и мехи с водой. Когда женщина родила, рыцари привели верблюдицу, чтобы покормить молоком новорожденного малыша. После того, как мать несколько оправилась, Балдуин приказал одной рабыне-мусульманке проводить ее домой, к мужу.

С тех пор прошло около года. Большое войско мусульман напало на христианские владения и попыталось отбить у них Рамлу. Король Балдуин во главе 300 рыцарей и 900 пехотинцев смело выступил против вдесятеро превосходящих сил врага. Перед решающей битвой он подбодрил крестоносцев и прибавил: «Нет спасения в бегстве, так как Франция очень далеко, а на Востоке нет убежища для побежденных». Маленькая королевская армия с яростью набросилась на сарацин, обратила их в бегство и с распущенными знаменами торжественно вступила в Яффу. Однако вскоре мусульмане повторили нападение, и Балдуин, окруженный лишь горсткой рыцарей, был разбит. В этой битве погибли герцог Бургундский, граф Стефан Блуасский и почти все королевские рыцари. Самому Балдуину едва удалось спастись, спрятавшись в густых кустарниках, покрывавших поле боя. Но сарацины, не найдя короля среди убитых, подожгли кустарники. Задыхаясь в едком дыму, Балдуин с трудом продержался до вечера, а затем, под покровом темноты, пробрался в Рамлу.

На следующий день город подвергся осаде. У малочисленных защитников Рамлы не было никаких шансов, и они приготовились к смерти. Вдруг к Балдуину явился какой-то эмир с предложением вывести его из города потайным ходом. Король поначалу чрезвычайно удивился тому, что один из его врагов желает спасти ему жизнь. Тогда эмир открыл причину такого странного поступка — он оказался мужем той самой женщины, которой помог когда-то Балдуин. Поблагодарив его, король отказался покинуть своих солдат. Но рыцари со слезами на глазах умоляли его воспользоваться такой возможностью и спасти королевство, и Балдуин решился. Эмир вывел его из осажденного города и проводил до Арсуфа. Там они, оба растроганные до слез, распрощались навеки. А через некоторое время король Балдуин собрал войска, разгромил мусульман в трех битвах и полностью очистил от врагов свое королевство.

В 1117 году Балдуин составил план подчинения Египта, войска которого он бил неоднократно. Во главе отборной рыцарской армии он пересек пустыню и захватил прибрежный город Фараму. Так осуществился первый пункт его стратегического плана. Но судьба внесла в него свои коррективы: возвращаясь с богатой добычей домой, король Балдуин опасно занемог и скончался в Эль-Арише. Перед смертью король-рыцарь попросил доставить его набальзамированное тело в Иерусалим и похоронить подле могилы брата Готфрида. Так умер славный правитель, чье царствование прошло в почти непрерывных походах и сражениях.

Людовик VII Младший, сын Людовика VI Толстого, с юных лет отличался набожностью, склонностью к мистике, любовью к духовному чтению и крайней нерешительностью. Современный летописец так характеризует его: «Князь довольно одаренный, но набожный и мягкий». Эти черты, более свойственные монаху, нежели государю, можно легко объяснить, если учесть, что его опекуном был известный аббат Сен-Дени Сугерий, возвысившийся еще при Людовике Толстом.

В самом деле, Людовик VII ревностно соблюдал религиозные нормы, усердно постился, щедро раздавал церковникам пожертвования на строительство храмов и даже защищал их интересы с оружием в руках. Так, он спас епископа Овернского от местного графа, разорявшего монастыри и угрожавшего жизни самого епископа. Разумеется, церковники стояли за Людовика горой, всячески превознося «христианнейшего из королей».

Каким бы набожным ни был монарх, он все-таки не монах, и ему нужна супруга. Брак Людовика VII с Элеонорой Аквитанской, заключенный в 1137 году, подготовил его отец, прекрасно понимавший, какую ценность для французской короны представляет собой огромное герцогство Аквитания.

Очаровательная зеленоглазая блондинка с высоким лбом, разлетающимися четкими бровями, прямым носом и волевым подбородком сразу покорила сердце Людовика. В момент заключения брака невесте исполнилось 15, а жениху — 17 лет. Сначала ей понравился застенчивый русоволосый и голубоглазый юноша, но Людовик был слишком робок и совершенно не искушен в искусстве любви, и быстро надоел пылкой красавице. Она то и дело заводила себе новых любовников, а обманутый муж жутко ревновал и следил за каждым ее шагом. Поистине, Элеонора явилась сущим проклятием для своего супруга.

Первая крупная неприятность произошла из-за младшей сестры Элеоноры. Четырнадцатилетняя Аликс приехала в Париж вместе с сестрой и, подобно ей, не отличалась высоконравственным поведением. Один из блестящих кавалеров французского двора, граф Рауль де Вермандуа, настолько потерял голову, что развелся ради этой девочки со своей женой Жильбертой Шампаньской. Оскорбленная женщина пожаловалась дяде, Тибо Шампаньскому, и тот объявил войну графу. Дела Рауля де Вермандуа шли очень скверно. Тогда Элеонора потребовала от короля защитить влюбленную парочку, и Людовику пришлось ввязаться в эту междоусобную войну, во время которой произошел один весьма неприятный инцидент. Королевские войска взяли Дорман, Эперне и Витри. Жители последнего во время штурма укрылись в соборе. Солдаты подожгли собор, в результате чего там сгорели заживо 1300 человек. Король приказал повесить виновных, но это не смогло освободить его душу от чувства вины за содеянное святотатство. Людовик горько раскаивался в том, что послушался свою непутевую супругу и затеял эту братоубийственную войну.

Никакие молитвы и покаяния не помогли королю обрести душевное спокойствие, поэтому он очень обрадовался, узнав о проповеди Бернара Клервосского. Святой Бернар призывал к новому крестовому походу, поскольку дела крестоносцев на Востоке были очень плохи. В результате Первого крестового похода им удалось закрепиться на узкой береговой полосе и основать несколько небольших христианских государств, но мусульмане, оттесненные в глубь материка, скоро оправились от нанесенных им поражений и перешли в контрнаступление. В 1144 году Атабек Мосульский, Имад эд-Дин-Зенки, по прозвищу Светоч Веры, взял штурмом Эдессу. Угроза нависла и над другими латинскими княжествами. Тогда король Иерусалимский Балдуин III воззвал о помощи ко всем христианам Европы.

В следующем году, на рождественском съезде в Бурже, Людовик VII принес торжественный обет принять крест и заявил, что он лично возглавит Второй крестовый поход в Святую землю. На пасху 1146 года в Везеле он предстал вместе с Бернаром Клервосским перед огромной толпой. Платье короля украшал крест. Бернар зачитал перед собравшимися обращение папы Евгения III, содержавшее призыв к новому крестовому походу, а затем произнес горячую проповедь. Толпа пришла в такое возбуждение, что от желающих принять участие в походе не было отбоя. У Бернара даже не хватило для всех заготовленных крестов, и тогда он разорвал на полосы свою одежду, чтобы наделать крестов из нее. Горячему поборнику веры удалось убедить принять крест даже германского императора Конрада III, хотя у того хватало проблем и в собственном государстве. Конрад поначалу использовал всяческие увертки и отговорки, чтобы остаться дома, но Бернар, пригрозив суеверному императору днем Страшного Суда, все же добился своего. Пока император собирал в поход немецких крестоносцев, Людовик посетил римского папу и получил от него знаки паломничества: котомку и посох.

Королева Элеонора неожиданно тоже изъявила горячее желание участвовать в крестовом походе. Она даже собрала отряд знатных дам, готовых поднять меч во славу Господа. В отряд дам-крестоносцев вошли такие высокородные особы, как герцогиня Буйонская и графиня Тулузская. Они очень серьезно отнеслись к своей миссии, каждодневно упражнялись во владении копьем и мечом, привыкали к ношению доспехов. Для дам сшили и особую форму, состоявшую из длинной белой туники с красным крестом, белого плаща с разрезом сбоку до пояса, красных в обтяжку рейтуз и красных сапог с оранжевыми отворотами. Однако для войска французских крестоносцев они представляли только лишнюю обузу. За дамами тащился громоздкий обоз с камеристками, слугами, поварами, парикмахерами, портными и музыкантами. Галантные рыцари во время стычек с мусульманами всячески оберегали милых дам, не позволяя прекрасным амазонкам рисковать жизнью в боях. Так что дамы отличились только в любовных баталиях с французскими кавалерами.

Собравшись в Меце, французская армия, насчитывавшая свыше 6 тысяч рыцарей, выступила в поход в 1147 году. Через Германию войско двинулось к Константинополю, где должны были соединиться все отряды крестоносцев. В Константинополе Людовик узнал, что немцы во главе с Конрадом опередили их и уже переправились в Малую Азию. Византийский император Мануил, стремясь поскорее отделаться от грубых франков, грабивших дома в окрестностях столицы и безжалостно истреблявших оливковые насаждения, распустил слух о невиданных победах немцев, чем возбудил зависть у французов, поспешивших переправиться через Босфор. А между тем Мануил, мягко говоря, несколько исказил истину. На самом деле немецкие отряды были разбиты сарацинами под Лаодикеей и с большими потерями отступили к Никее. Сам германский император получил при этом серьезное ранение.

Узнав обо всем этом и побаиваясь углубляться в Малую Азию, Людовик повел свою армию вдоль морского побережья. Путь был не из легких — то и дело приходилось форсировать небольшие речки и потоки. Отдохнув в долине Козьего замка, французская армия направилась в Лаодикею. По дороге крестоносцев постоянно тревожили легкие отряды мусульманской конницы; в горных ущельях сарацины устраивали засады и нападали на них сверху. У реки Меандр сарацины перекрыли брод. Тогда Людовик, укрыв пехоту и обоз в середине войска, отразил нападение, а затем, укрепив авангард и фланги, перешел в наступление. Отряды крестоносцев, нанеся хорошо скоординированные удары по врагу с разных сторон, обратили мусульман в бегство, перешли реку и вступили в Лаодикею, жители которой в панике бежали при их приближении. Пройдя через опустевший город, король повел армию к Атталии. Здесь путь пролегал по узкой горной тропе; справа возвышалась отвесная скала, а слева зияла бездонная пропасть. Авангард французов под командованием Жоффруа Ранконского перешел через горный проход и остановился лагерем по другую сторону горы. Неприятель, увидев, что крестоносцы разделились, внезапно напал на арьергард, где находился король Людовик с небольшим отрядом и обозами.

Это был самый опасный момент похода. Вся свита короля полегла под стрелами сарацин, и Людовику пришлось в одиночку отбиваться от множества врагов на вершине утеса. Вероятно, сарацины хотели взять короля живым. Это и спасло его. С несколькими солдатами из охраны обоза ему чудом удалось вырваться из смертельного кольца, перейти проход и присоединиться к авангарду. Обоз был потерян, но рыцари были очень обрадованы, увидев своего короля, которого уже считали погибшим и оплакивали.

Двенадцать суток по пустынной местности, под проливными дождями армия добиралась до Атталии, надеясь найти там пищу и кров. Однако греки закрыли перед ними ворота и не пустили измученных воинов в город. Страдающим от голода и холода крестоносцам пришлось разбить лагерь в поле. Правитель Атталии, опасаясь, что крестоносцы могут надумать силой захватить город, предложил им корабли для отправки назад, в Антиохию. Людовику пришлось скрепя сердце согласиться на этот вариант. Суда прибыли только через пять недель, и их оказалось совершенно недостаточно для того, чтобы перевезти всю армию. На борт поднялись только знатные рыцари — те, кто мог заплатить за перевозку. Отплывая, Людовик плакал, глядя на несчастных брошенных солдат, в мольбе простиравших к нему руки. Дальнейшая их судьба оказалась трагична; все они погибли от голода, холода и сарацинских сабель.

Из Антиохии Людовик VII с остатками войска отправился в Иерусалим, где встретился с императором Конрадом. Король Иерусалимский Балдуин III собрал военный совет. На совете приняли решение взять Дамаск. Эта крепость, в случае успеха предприятия, смогла бы стать надежным оплотом для Иерусалимского королевства. Всю богатую добычу при взятии Дамаска Балдуин обещал крестоносцам.

В мае 1148 года, перейдя Антиливанский хребет, Людовик и Конрад во главе крестоносцев вышли на Дамасскую равнину. Однако приблизиться к Дамаску оказалось не так-то просто. Сады перед городом мусульмане превратили в сильные укрепления, перерезав их земляными валами, разделенными, в свою очередь, бесчисленными узкими проходами. Все эти проходы, а также входы и выходы защищала мусульманская пехота, поражая крестоносцев копьями через маленькие отверстия в земляных насыпях и осыпая их стрелами. Конница сарацин перекрывала подходы к берегу реки Барады, протекавшей напротив укреплений Дамаска.

Крестоносцы яростно обрушились на конницу врага, и та, после жаркой схватки, отступила в город. Теперь можно было приступать к осаде. Но Дамаск был надежно прикрыт толстыми стенами и высокими башнями. Крестоносцы допустили большую ошибку, предприняв атаки на город с востока, поскольку со стороны реки город был защищен гораздо слабее. Кроме того, между немецкими, французскими и иерусалимскими рыцарями вспыхнула ссора, когда они вздумали поделить еще не завоеванный город. Все это, конечно, мало способствовало успеху осады. Несколько несогласованных штурмов были отбиты, а вскоре к Дамаску прибыли подкрепления: султаны Алеппский и Мосульский привели большое войско, и крестоносцам пришлось отступить, оставив всякие надежды овладеть Дамаском.

В конечном итоге Второй крестовый поход потерпел полный провал. Людовик винил в этом коварных греков и восточных христиан. Поговаривали, между прочим, о том, что иерусалимские рыцари были подкуплены эмиром Дамаска. Они якобы получили от него 250 тысяч золотых, причем эмир безбожно надул их, всучив вместо золотых позолоченные медные монеты.

Как бы там ни было, Людовик VII после неудачи под Дамаском полностью разочаровался в своих союзниках и вернулся на родину. А вернувшись, затеял бракоразводный процесс с Элеонорой. Дело в том, что его не в меру любвеобильная супруга во время похода продолжала изменять королю, пока тот мужественно сражался с сарацинами. Среди любовников Элеоноры был даже ее родной дядя, князь Раймон Антиохийский. Когда Людовик осыпал неверную супругу яростными упреками, она хладнокровно заявила, что в ее изменах виноват он сам. Ведь он скорее монах, чем муж…

После этого терпение Людовика лопнуло окончательно, и хотя у него еще сохранялись остатки чувств к супруге, он, тем не менее, решился на развод. К тому же Элеонора рожала ему одних только дочерей, а королю ведь нужен наследник. Аббат Сугерий, управлявший страной во время отсутствия Людовика, всячески противился разводу королевской четы, понимая, что это означает для Франции потерю Аквитании, но после его смерти развод все же состоялся на церковном соборе в Божанси в 1152 году.

Элеонора особенно не переживала из-за этого развода. От претендентов на руку богатой красавицы не было отбоя, и уже 18 мая 1152 года она вышла замуж за Генриха Плантагенета. Спустя два года ее новый супруг унаследовал английскую корону. Элеонора родила ему четверых сыновей, один из которых, Ричард Львиное Сердце, прославился как непобедимый король-рыцарь.

Благодаря наследству Элеоноры, под рукой Генриха II оказались теперь Нормандия, Анжу, Турень, Пуату, Ангумуа, Лимузен, Марш, Сентонж, Перигор и Гасконь. Людовик тщетно пытался протестовать. Бок о бок с его королевством выросло новое государство, враждебное и грозное. Ненасытный Генрих, не довольствуясь полученным, протягивал еще руки к Оверни и Берри. Борьба между королями заняла почти двадцать лет, продолжаясь до самой смерти Людовика VII. А еще спустя полтора столетия территориальный спор между королями Англии и Франции привел к развязыванию нескончаемой Столетней войны.

После крестового похода Людовик VII по-прежнему проводил политику покровительства по отношению к церкви, защищая ее владения от посягательств хищных феодалов. Так, в июне 1155 года он провозгласил в Суассоне всеобщий мир сроком на десять лет «по прошению людей Церкви и по совету своих баронов ради укрощения пыла дурных и удержания насилия тех, кто грабит». В 1163 году папа пожаловал благочестивому королю Людовику орден Золотой розы, признав тем самым его заслуги в сохранении Божьего мира.

Людовик VII избрал в качестве своей эмблемы лилию. Он облачался в плащ голубого цвета с золотыми вышивками, напоминающими созвездия. Король как бы хотел показать, что он соединяет мир земной и мир небесный, возвышаясь над всеми смертными. Каждый зубец его короны, по словам Сугерия, олицетворял один фьеф, а сам венец символизировал единение всех провинций королевства.

Король Людовик VII умер в 1180 году и был похоронен в аббатстве Барбо. Во главе похоронной процессии шел его сын Филипп, которым Господь вознаградил Людовика за добросовестное выполнение своего христианского и королевского долга. Впервые рядом с телом короля возложили атрибуты высшей власти — корону, скипетр и государственную печать.

Балдуин IV, унаследовавший иерусалимский трон в 1174 году после смерти своего отца, короля Амальрика, был бесстрашным рыцарем, человеком железной воли и в то же время несчастнейшим из смертных. Дело в том, что еще в детстве его поразила проказа — этот жуткий бич Ближнего Востока, считавшийся божьей карой. Граф Раймунд Триполийский, исполнявший при несовершеннолетнем короле обязанности регента, сделал все возможное, чтобы спасти своего подопечного, но ни франкские, ни сарацинские лекари не смогли остановить прогрессирующую болезнь. К тринадцати годам отвратительные пятна проказы расползлись по всему телу несчастного мальчика.

Преодолев сопротивление знати, не желавшей видеть на престоле прокаженного, Раймунд Триполийский добился коронации Балдуина, оставшись при нем главным советником и фактическим правителем королевства. Однако скоро юный король начал тяготиться столь плотной опекой и удалил от себя регента, справедливо полагая, что и сам сможет справиться с бременем королевской власти.

Молодой король являл собой весьма печальное зрелище: вечно напудренный и нарумяненный, чтобы скрыть язвы проказы, он источал такой дурной запах, что все восточные благовония оказались бессильны перебить его. Гниющий заживо король был обречен на смерть. Наследника он иметь не мог, поэтому все придворные интриги плелись вокруг его сестры, Сибиллы. Муж Сибиллы, маркграф Вильгельм Монферратский по прозвищу «Длинный меч», умер в 1177 году, оставив ее с новорожденным на руках. Ловкие интриганы, понимая, что второй муж Сибиллы имеет реальные шансы на иерусалимскую корону, наперебой подсовывали ей своих кандидатов. Однако прокаженный король раз и навсегда пресек их потуги, выдав сестру замуж за человека пустого, не имеющего в королевстве никакой поддержки и потому не опасного для него. Таким человеком был Гвидо де Лузиньян, сын аквитанского барона, нерешительный и трусоватый рыцарь, приехавший в Святую землю в конце 60-х годов. Он обладал, пожалуй, единственным достоинством — привлекательной внешностью. Сломив сопротивление сестры, не желавшей выходить за такое ничтожество, король устроил их брак в 1178 году.

Ко времени правления Балдуина IV Иерусалимское королевство представляло из себя узкую полоску земли, вытянувшуюся вдоль Средиземного моря и ограниченную горами Ливана и пустыней Синая. Мудрый враг, прославленный в веках султан Саладин, получивший власть над Египтом и частью Сирии, и стремившийся объединить все земли Ближнего Востока под знаменем ислама, появился тогда у границ христианского королевства. Балдуин IV, не колеблясь, вступил в жестокую борьбу с Саладином, и эта борьба шла с переменным успехом, но, к несчастью для христиан, судьба отпустила их королю гораздо меньший срок, чем его грозному противнику. А после смерти прокаженного короля иерусалимский престол занимали лишь ничтожества, неспособные противостоять военному гению Саладина.

Пока король Балдуин был еще в силах, он лично водил армии против мусульман. Превозмогая чудовищную боль и испытывая невероятные мучения, прокаженный король садился в седло и сражался, как подобает настоящему рыцарю. Позже, поскольку страшная болезнь прогрессировала, его уже возили на колеснице, напоминающей катафалк, и герой вместо меча воздевал вверх беспалую руку — все его пальцы съела проказа.

В конце 1178 года Балдуин IV встретил армию Саладина у Аскалона. Уверенные в своих силах, сарацины рассыпались по окрестностям, опустошая все на своем пути подобно саранче. Балдуин, воспользовавшись этим обстоятельством, всего с 375 рыцарями обрушился на лагерь Саладина. Напрасно сарацины отчаянно трубили в трубы, созывая рассеявшихся товарищей; их поражение было полным, все дороги покрылись трупами мусульман, и сам Саладин едва спасся, один, без всякой свиты, умчавшись в степь на верблюде. Однако султан быстро восстановил свои силы. Война продолжалась; успех сменялся неудачей, и этой войне не предвиделось конца.

В 1182 году Саладин попытался овладеть Бейрутом, чтобы разорвать Иерусалимское королевство на две части, но Балдуин отразил его. Затем султан атаковал Алеппо и Мосул, чтобы завершить объединение исламских земель, но прокаженный король вторгся на эти территории, дошел до окраины Дамаска и вынудил Саладина отступить.

К 1183 году плачевное состояние Балдуина IV еще более ухудшилось — он потерял зрение и больше не мог лично участвовать в походах. Догнивая в Сионском дворце, он, тем не менее, еще управлял государством. Понимая, что смерть его близка, Балдуин решился передать иерусалимский престол своему племяннику, трехлетнему сыну Сибиллы от первого брака, а регентом при маленьком Балдуине V назначить Гвидо де Лузиньяна. Нельзя сказать, что его решение было особенно удачным, и прокаженный король вскоре сам убедился в этом.

Саладин с небольшой армией вторгся в Галилею, безжалостно опустошая этот самый плодородный район королевства. Именно тогда представился удобный случай одним ударом покончить с опасным врагом — на тот момент в распоряжении короля Балдуина находилось грозное войско из 1300 рыцарей и 20 тысяч пехотинцев. Король, назначив Гвидо де Лузиньяна главнокомандующим, двинул эту армию навстречу врагу. Но бездарный аквитанец все испортил: он остановился ввиду лагеря неприятеля близ Скифополя и нерешительно топтался на месте до тех пор, пока сарацины не ускользнули.

Гнев короля был ужасен. Он лишил Лузиньяна регентства, приказал отобрать у него владения — Аскалон и Яффу и предать его суду как изменника. Перед Гвидо замаячил топор палача, и тогда он в великом страхе бежал из Иерусалима и заперся в Аскалоне. Все попытки выманить его оттуда успеха не имели. Осаждать сильную крепость не представлялось возможным — Саладин мог воспользоваться раздором в королевстве и нанести неожиданный удар.

В сложившейся обстановке прокаженный король почел за благо поспешить с коронацией малолетнего Балдуина V и назначить ему в регенты на этот раз человека проверенного — им стал ни кто иной, как Раймунд Триполийский, бывший регент самого короля. А несчастный больной король, позабытый всеми, доживал свои последние дни. Что творилось в душе этого молодого человека, едва дожившего до 23 лет, какие адские телесные и душевные страдания он испытывал, невозможно вообразить без содрогания. В марте 1185 года могила, наконец, поглотила свою жертву. А в следующем году умер и бедный ребенок — Балдуин V. Иерусалимским королевством завладел тогда никчемный Гвидо Лузиньян, а завладев, привел его на край гибели.

Красивый и бравый рыцарь, гроза сарацин, Рено Шатийонский стяжал сомнительную славу отпетого разбойника и поджигателя войны. Приехав в Антиохию в 1153 году, он настолько очаровал вдову тамошнего князя Констанцу, что вскоре стал ее любовником, а затем и мужем. Антиохийский патриарх Аймерих, фактический правитель княжества, не желал допускать и мысли о вторичном замужестве Констанцы, поэтому венчание свершилось втайне. Когда же патриарх узнал о выборе влюбчивой княгини, он был вне себя от ярости. Рено же, сделавшись князем Антиохийским, повел себя надменно и бесцеремонно, не скрывая своего презрения к престарелому князю церкви. Дабы показать, кто теперь хозяин в Антиохии, Рено приказал слугам раздеть строптивого старика, обмазать его медом и выставить на рыночной площади города на растерзание слепням и оводам. После этого истязания несчастного патриарха бросили в темницу.

Подобное обращение с высшим иерархом церкви выходило за всякие рамки. Иерусалимский король и его бароны, возмущенные нахальной выходкой Рено, потребовали немедленно освободить узника. Уезжая из Антиохии, патриарх Аймерих проклял наглеца.

Рено Шатийонский, человек без чести и совести, любил только свободу и деньги. В 1156 году, подкупленный византийским императором Мануилом, он внезапно напал на армянское царство Киликию, не посчитавшись с тем, что армяне были единственными союзниками европейских христиан на Востоке. Разграбив прибрежные города, захватив богатую добычу и множество рабов, Рено, счастливо избегнувший встречи с войсками армянского царя Тороса, поспешил вернуться в Антиохию. Затем он написал императору Мануилу, требуя вознаграждения за свой пиратский рейд. Но Мануил холодно отвечал в том смысле, что разбойник достаточно вознагражден захваченной им добычей, и будет с него.

Обманутый Рено не преминул отомстить. Он заключил военный союз с недавним врагом, армянским царем Торосом, против своего сюзерена, императора Мануила (Антиохийское княжество находилось тогда в вассальной зависимости от Византийской империи). Пока армяне, истекая кровью, бились с войсками империи, Рено напал на слабо защищенный Кипр, тогдашнюю провинцию Византии, и разграбил восточное побережье острова, после чего сообщил императору, что теперь они в расчете.

Грабитель явно недооценил могущество Византии. Мануил сломил сопротивление армян, принудив Тороса к покорности, и Рено Шатийонский перепугался — в одиночку ему не выстоять. Боясь потерять Сирию, Рено пошел на чудовищное унижение: в монашеской одежде, без штанов, с веревкой на шее, он валялся в ногах у императора, оглашая дворец жалкими воплями. Как пишет Гийом Тирский, «…он кричал о прощении и кричал так долго, что все почувствовали тошноту от этого и многие французы стали его презирать и осуждать».

Могущественный император простил своего презренного раба и сохранил за ним сирийские владения. В апреле 1159 года Мануил посетил Антиохию. Император торжественно въехал в город на белом коне и под звуки труб и барабанов важно проследовал по улицам, украшенным коврами, драпировками и цветами. Его сопровождали король иерусалимский и многие бароны, а Рено покорно шел пешком, ведя за узду коня императора.

После пережитого унижения Рено вовсе не присмирел, скорее напротив — превратился в отъявленного негодяя. Своей любимой резиденцией он избрал неприступный замок Крак де Шевалье, откуда и производил грабительские нападения на торговые суда и караваны. Шайка рыцарей-бандитов, настоящих мерзавцев, составляла ему компанию.

Однажды Рено крупно не повезло. В 1160 году, во время одного из набегов, он нарвался на засаду и угодил в плен к сарацинам. Целых 16 лет томился Рено в тюрьме города Гамбы. И никто, даже жена Констанца, не пожелал выкупить из плена неудачливого разбойника.

Выпущенный на свободу в 1176 году, сильно постаревший Рено ненавидел всех: мусульман — за то, что они столько лет гноили его в темнице; христиан — за то, что не помогли из нее выбраться. К жене он не вернулся. Вновь обосновавшись в своем разбойничьем вертепе, Рено взялся за старое. Ему было глубоко наплевать на то, что между христианами и мусульманами наконец-то установилось перемирие. Своими нападениями и жестокостями Рено озлобил сарацин; теперь хрупкий мир вновь могла сменить беспощадная война. Регент иерусалимского королевства, Раймунд Триполийский, попытался обуздать зарвавшегося бандита, чтобы сохранить мир с Саладином: в 1185 году он осадил Крак де Шевалье, но взять замок не смог.

Терпение султана правоверных лопнуло окончательно, когда Рено захватил богатый торговый караван, направлявшийся в Дамаск. Разбойник перебил купцов и пленил любимую сестру Саладина, поправ все законы чести и совести. Султан в ультимативной форме потребовал от Гвидо де Лузиньяна, нового короля Иерусалима, примерно наказать распоясавшегося наглеца. Однако король, озабоченный собственным шатким положением на троне, медлил с ответом, и тогда Саладин объявил христианам «священную войну», поклявшись не вкладывать меча в ножны до тех пор, пока последний из них не покинет пределы его страны. Что же до Рено Шатийонского, то Саладин принес торжественный обет прикончить его собственными руками.

Весной 1187 года мусульманская армия перешла в наступление на земли иерусалимского королевства. Первое поражение крестоносцы потерпели уже в мае, близ Назарета, где погибли 130 храмовников и госпитальеров, включая великого магистра последних. Армия Саладина, разоряя вражескую территорию, в начале июля подступила к крепости Тивериаде и осадила ее.

Смертельная опасность заставила христианских баронов на время забыть о своих раздорах и сплотиться вокруг короля Гвидо. Армия иерусалимского короля, состоявшая из 2 тысяч рыцарей, 18 тысяч ратников и 6 тысяч лучников, представляла собой довольно грозную силу. С рыцарским отрядом прибыл в Иерусалим и Рено Шатийонский.

Армия крестоносцев выступила на помощь Тивериаде. По совету магистра храмовников, оказавшемуся гибельным, христиане под палящими лучами солнца пересекли безводную местность, оторвавшись от источников воды, и атаковали противника 4 июля у деревни Лубил. Рыцари, испекшиеся в своих доспехах, сражались вяло, и атака христиан была отбита. Войско крестоносцев с изматывающими арьергардными боями отступило к деревне Хаттин, где укрепилось на большом пологом холме, поросшем вереском.

К ночи холм окружила конница сельджуков, и крестоносцы оказались в западне. Воды не было. Измученные жаждой и отчаявшиеся, многие из крестоносцев под покровом темноты перебежали в лагерь Саладина. Утром сарацины подожгли вереск, и едкий сизый дым пополз по холму, на вершине которого еще гордо развевались рыцарские знамена и орденские стяги: белый с красным крестом — тамплиеров, и черный с белым крестом — госпитальеров.

Рено, поднявшийся на ноги раньше всех, пошел со своими рыцарями на прорыв, но сарацины, готовые к этому, осыпали крестоносцев стрелами и заставили их отступить обратно, в дым и пламя. После этого солдаты Саладина ринулись на штурм. Особенно яростная схватка закипела у королевского шатра, в центре холма, там, где возвышался Святой Крест. Один из современников так описывал эту знаменитую христианскую реликвию:

Но крестоносцам не помог и Святой Крест. Пехотинцы, отрезанные от рыцарей, первыми сложили оружие. За ними сдались рыцари, бароны и сам король. У мусульман не хватало веревок, чтобы перевязать всех пленных. К такому позорному разгрому привели трусость и нерешительность короля Гвидо, и пагубные советы великого магистра тамплиеров.

Знатных пленников привели в шатер торжествующего Саладина. Султан весело оглядел жалкие фигуры прячущих глаза крестоносцев. Здесь были все, кого он хотел увидеть: и магистры рыцарских орденов, и коннетабль, и маршал, и бароны, и сам король. Саладин задержал взгляд на короле Гвидо, нервно облизывавшем пересохшие губы, и приказал подать ему чашу охлажденного шербета. Сделав глоток, король передал чашу магистру тамплиеров, тот, отпив в свою очередь, передал ее следующему. Когда чаша перешла в руки Рено, султан, прищурив глаза, негромко произнес:

— Пей, это твой последний в жизни глоток.

Рено вздрогнул так, что едва не выронил чашу. Однако он быстро справился с собой, спокойно отпил и передал чашу дальше.

— Впрочем, — продолжал султан, поднимаясь с роскошного ложа с обнаженной саблей в руке, — возможно, я и помилую тебя, если ты перейдешь в нашу веру.

Рено взглянул в глаза Саладина и прочел в них свою смерть.

— Нет! — почти выкрикнул он.

— Ты хорошо подумал? — спросил Саладин, занося саблю для удара.

— Ненавижу! — процедил сквозь зубы Рено.

Сверкнул клинок, и кровь брызнула в лицо сиятельным пленникам. Помертвевшие от страха, они попятились назад, а султан продолжал яростно рубить дергающееся в агонии тело во исполнение данного им обета.

На следующий день палачи обезглавили всех пленных тамплиеров и госпитальеров — по мнению повелителя правоверных, эти христианские убийцы были ничем не лучше мусульманских ассасинов. Саладин пощадил лишь магистра тамплиеров (храмовников) — вероятно, за его глупые советы, способствовавшие победе султана. Что касается всех прочих рыцарей, то им предстояло дожидаться в плену выкупа.

Поражение христиан при Хаттине (Тивериаде) открыло Саладину путь к Иерусалиму, и вскоре Святой город вновь перешел в руки мусульман. Счастливая звезда крестоносцев, подернувшись кровавой дымкой, померкла.

Император «Священной Римской империи германской нации» и король Германии Фридрих I из династии Штауффенов проводил активную завоевательную политику, приняв личное участие в пяти военных походах в Северную Италию, а также во Втором и Третьем крестовых походах.

Среднего роста, стройный, со светло-русыми волосами и рыжеватой бородой (отсюда и его прозвище «Барбаросса» — «Рыжебородый»), Фридрих был знаменитым рыцарем своего времени, всегда сражавшимся в первых рядах, победителем многих турниров и покорителем дамских сердец.

Впервые молодой Фридрих, носивший тогда титул герцога Швабского, принял участие в военных действиях еще при жизни дяди, императора Конрада III. В неудачном Втором крестовом походе Фридрих зарекомендовал себя отличным воином и хорошим организатором. Наследником имперского престола Конрад видел не своего малолетнего сына, а именно племянника Фридриха. В 1152 году Конрад III умер, и германские электора, в соответствии с волей покойного, избрали новым императором Священной Римской империи Фридриха Барбароссу, достигшего к тому времени 28-летнего возраста.

Всю последующую жизнь Фридрих Барбаросса проводил двойственную политику — королевскую (в качестве короля Германии) и имперскую (в качестве императора Священной Римской империи). Впрочем, приоритетной являлась именно вторая. Главную свою цель Фридрих подчеркнул в письме к римскому папе — он намерен «…восстановить величие Римской империи в ее прежней силе и блеске». Это подтверждает и летописец Радевик в следующих словах:

Королевскую корону Фридрих получил в Ахене, а за императорской необходимо было ехать в Рим, на поклон к папе. Между тем, политическая ситуация в Италии отличалась большой сложностью. Три великие силы противостояли там друг другу: во-первых, римский папа, духовный вождь католиков и крупный светский феодал, владевший Папской областью; во-вторых, король Сицилии и Южной Италии Рожер из норманнской династии; и в-третьих, богатые итальянские города, зачастую враждовавшие и с папой, и с сицилийским королем, и друг с другом. Таким образом, Фридрих Барбаросса со своими войсками и претензиями на верховное господство над Римской империей представлял уже четвертую силу.

Итак, целью первого похода в Италию была императорская корона. Знатным римским послам, встретившим его на пути к Вечному городу, Фридрих без обиняков дал понять, кто теперь хозяин Италии и в чьих руках верховная власть: «Я — законный обладатель ее; пусть, кто сможет, вырвет палицу из руки Геркулеса». Так же гордо и заносчиво Барбаросса отнесся и к папе Адриану IV. Их первая же встреча едва не привела к серьезному конфликту. Дело в том, что, по традиции, император должен был спешиться и держать стремя папского коня, чтобы помочь папе сойти на землю. Но Фридрих проигнорировал этот унизительный для него обычай, поэтому оскорбленный папа, в свою очередь, отказал ему в традиционном лобызании. Тем не менее, церемония коронации совершилась в храме св. Петра 18 июня 1155 года. Однако при известии об этой коронации в Риме вспыхнуло восстание горожан против нового императора-властолюбца. Целый день шли кровопролитные уличные бои с солдатами Фридриха. И хотя восстание к исходу дня было подавлено, Барбаросса не решился оставаться долее в мятежном городе, вывел свою армию из Рима и отправился восвояси.

Это было только начало: в будущем Фридриху предстояло совершить еще пять военных походов в Италию. Борьба растянулась на долгих 22 года и закончилась она не в пользу императора. А германские феодалы, пользуясь отсутствием Фридриха, выходили из повиновения и поднимали мятежи, подрывая престиж королевской власти в Германии.

Великий понтифик при каждом удобном и неудобном случае старался подчеркнуть свое верховенство и превосходство над императором. В октябре 1157 года, на сейме в Безансоне, посланник папы кардинал Бандинелли прямо назвал Фридриха вассалом папы: «От кого же император и держит свою власть, как не от папы?» — высокомерно заявил он.

Граф Оттон Виттельсбахский хотел зарубить зарвавшегося прелата, но император удержал его руку, уже обнажившую оружие. Барбаросса приказал послам папы немедленно удалиться, а на прощание напомнил им: «Если бы нас не было в церкви, вы узнали бы, как тяжелы немецкие мечи».

Наиболее упорное сопротивление оказали Фридриху свободолюбивые жители Милана, не желавшие признавать над собой власти пришлого императора. Ему пришлось дважды (в 1158 и 1159 гг.) осаждать непокорный город. Три года миланцы героически сопротивлялись, но все же в феврале 1162 года, изнуренные голодом, были вынуждены капитулировать. Император решил примерно наказать строптивцев. По свидетельству очевидца событий, нотариуса Бурхарда, святыня их города — колесница, на которой возвышался крест с изображением св. Амвросия, была опрокинута перед победителем под звуки труб, «звучавших, как похоронная песнь, над погибшей гордостью Милана».

Горожане, в одежде кающихся, с веревками на шее, с головами, посыпанными пеплом, пали на колени перед императором, плача и умоляя о пощаде. Граф Бландратский просил за побежденных, «но лицо императора оставалось жестким, как камень». Фридрих все же помиловал их, но взял в заложники наиболее именитых граждан и рыцарей. Валы, рвы и башни Милана были разрушены, и в знак проклятия по развалинам проведена плужная борозда.

— Милан должен осушить ту чашу скорби, которую он готовил для других, — сказал при этом Барбаросса.

Однако Милан, подобно фениксу, вскоре возродился из пепла — восстановить городские укрепления ему помогли соседние города и византийский император Мануил, еще один могущественный враг римского императора.

Дела Фридриха Барбароссы в Италии шли все хуже. Новый папа Александр III (бывший кардинал Бандинелли, тот самый, которому император грозил тяжестью немецких мечей), в ноябре 1165 года объявил императора низложенным, а его подданных — свободными от присяги на верность. Итальянцы, опираясь на авторитет святого отца, отложились от императора. Немецких чиновников изгоняли из страны, разрушенные города восстанавливались. В декабре 1167 года против Фридриха образовалась Ломбардская лига, в которую вошли многие североитальянские города: Милан, Кремона, Брешия, Бергамо, Феррара, Мантуя, Верона, Виченца, Падуя, Лоди, Парма, Пьяченца, Модена, Болонья и Венеция. Папа благословил Ломбардскую лигу и призвал ее членов к решительной борьбе с низложенным императором.

Ломбардцы возвели в Северной Италии крепость Александрию (названную в честь папы) с целью не допустить немецкие войска в глубь страны. В 1175 году Фридрих Барбаросса осадил Александрию, но гарнизон крепости держался стойко, и с наступлением зимы императору пришлось отойти в Павию.

Решающая битва с Ломбардской лигой произошла 29 мая 1176 года у деревни Леньяно. Здесь ломбардцы разбили военный лагерь и окопали его глубоким рвом, позади которого стояла пехота, вооруженная длинными копьями. Перед лагерем встали отряды миланских рыцарей, а в самом Леньяно расположились брешианские рыцари, называвшие себя «дружиной смерти», поскольку они поклялись победить или умереть.

Фридрих Барбаросса во главе немногочисленной армии (одна ее часть в это время осаждала Александрию, а другая охраняла дороги) решительно пошел в атаку. Немцам удалось прорвать ряды миланских рыцарей, и те поспешно отступили в укрепленный лагерь, укрывшись за спинами пехотинцев. Но вот именно эти-то пехотинцы, которых никто всерьез не принимал, показали пример стойкости и героизма: все атаки немцев разбились об их железные ряды. Когда армия императора прочно увязла в оборонительных порядках пехоты, брешианские рыцари и остатки миланцев нанесли сильный и неожиданный фланговый удар. Тут же и пехота, сомкнув ряды и ощетинившись копьями, вышла из-за валов и устремилась в контратаку.

Разгром немцев был полным. Сам император, выбитый из седла и окруженный итальянскими рыцарями, лишь чудом спасся. Потеряв свой штандарт, он бежал вместе со всеми. Это поражение означало крушение имперской политики Фридриха. Одолеть сопротивление объединившихся итальянцев оказалось ему не под силу.

Волей-неволей Фридриху Барбароссе пришлось перенести акцент своей политики на Германию, проводя время в борьбе с непокорными феодалами, сильнейшим из которых был герцог Саксонии Генрих Лев. Фридрих сломил сопротивление неверных вассалов и добился в Германии того, чего не смог добиться в Италии — полной покорности своих подданных. Летописец Рагевин констатировал:

Утвердив свою власть в Германии, Фридрих Барбаросса принял участие в Третьем крестовом походе. В латинских государствах сильные позиции занимали представители Франции, влияние же Германии на Ближнем Востоке было ничтожным. Закрепиться в Святой земле — такую очередную политическую задачу ставил перед собой Фридрих Барбаросса.

Официальной целью Третьего крестового похода папа провозгласил освобождение Святого города — Иерусалима, захваченного султаном Саладином в 1187 году. К этому времени Фридриху исполнилось 63 года, его рыжая борода поседела, он стал грузен, но закаленный ветеран по-прежнему легко держал в своих руках оружие. Еще полный энергии, Фридрих, не устрашившись новых тягот и лишений, лично возглавил поход германских крестоносцев.

Отправляясь в дальний поход, Барбаросса хотел быть спокоен за свой тыл. Поэтому в 1188 году на съезде в Майнце он потребовал от всех своих вассалов торжественной клятвы верности. Получив же ее, начал тщательно готовить армию крестоносцев. Учтя печальный опыт Второго крестового похода, когда плохо вооруженные бедняки стали тяжелой обузой для войска, он запретил принимать в армию людей, не способных уплатить взнос в 3 марки серебром. Набранную и укомплектованную армию (около 30 тысяч бойцов) он разделил на отряды по 500 человек, причем командиры отрядов несли полную ответственность за каждого своего солдата. Для укрепления дисциплины в армии крестоносцев действовали военные суды и тайный совет из 16 баронов.

Перед началом похода Фридрих Барбаросса направил Саладину жесткую ноту, требуя немедленно уйти из Иерусалима, вернуть Святой Крест, захваченный сарацинами при Хаттине, а также освободить всех пленников-христиан. В ответ на эти требования Саладин выдвинул свои условия: христиане немедленно сдают ему все сирийские города, находящиеся в их руках, после чего он вернет Святой Крест, пленников и разрешит безоружным паломникам беспрепятственно посещать иерусалимские святыни.

Эти справедливые условия мусульманского владыки Фридрих Барбаросса счел не только неприемлемыми, но и оскорбительными. В мае 1189 года император с армией германских крестоносцев выступил из Регенсбурга. Двигаясь в Малую Азию по суше, армия проследовала через Венгрию, Болгарию и Византию в Киликийскую Армению.

Византийский император Исаак Ангел обещал Фридриху помощь и снабжение его армии плодами, овощами, лесом и фуражом, с тем чтобы немцы мирно пересекли территорию империи. Однако, вступив в тайное соглашение с Саладином, он коварно нарушил свое слово, не выполнив ничего из обещанного. Более того, Исаак отрезал крестоносцам доступ к съестным припасам и заключил их послов в тюрьму, требуя в заложники наследника германского императора. В ответ Барбаросса потребовал заложников от византийцев, а его голодная армия прошла по византийской территории, как по вражеской стране, захватив Адрианополь, Филиппополь и Дидимотикон, угрожающе приблизившись к стенам самого Константинополя. Конфликт едва не перерос в настоящую войну. Летописец отмечал:

Испуганный правитель ромеев вынужден был пойти на попятную и освободить послов. В Адрианополе Исаак заключил с Фридрихом следующее соглашение: византийцы предоставляют крестоносцам суда для перевозки через пролив, вручают заложников и снабжают воинов Фридриха провиантом.

Весной 1190 года немецкие войска переправились через Геллеспонт. Разгромив отряды иконийского султана, армия крестоносцев захватила Иконий и двинулась дальше горными тропами через Тавр. 10 июня 1190 года Фридрих I Барбаросса трагически погиб в результате несчастного случая при переправе через речку Салеф. Его конь, поскользнувшись на камнях, устилавших дно горной речки, сбросил всадника в воду. Старый император, ударившись головой о камни, потерял сознание и захлебнулся в быстром потоке. Когда рыцари вытащили его из стремнины, Фридрих был уже мертв.

Смятение, охватившее все войско при известии о его гибели, не поддается описанию. Крестоносцы в ужасе решили, что Бог отвернулся от них. По свидетельству летописца, «…все были охвачены таким сильным горем, что некоторые, мечась между ужасом и надеждой, кончали с собой; другие же, отчаявшись и видя, что Бог словно бы не заботится о них, отрекались от христианской веры и вместе со своими людьми переходили в язычество».

Герцог Швабский, сын покойного, приказал похоронить внутренности императора в Тарсе, столице Киликийской Армении, а его кости, словно мощи святого, всюду возил с собой. Когда он внезапно умер под Аккрой, мешок с костями бесследно исчез.

Что же касается армии немецких крестоносцев, то ее будто бы в самом деле преследовал злой рок. После смерти Фридриха Барбароссы армия распалась на две части. Первая из них ушла в Антиохию, но там разразилась эпидемия чумы, и большинство крестоносцев пали жертвами «черной смерти». Вторая часть пошла через Алеппо, была окружена и перебита сарацинами, а остатки ее пленены. До Палестины добрались не более 5 тысяч человек. Там они влились в армии французских и английских крестоносцев, приведенных в Святую землю Филиппом Августом и Ричардом Львиное Сердце.

Филипп II, сын Людовика VII и Алисы Шампанской, прославлен в истории Франции как мудрый государственный деятель, сумевший значительно расширить пределы королевства, и как бесстрашный рыцарь, участник Третьего крестового похода, а также многих сражений с англичанами, фламандцами, немцами и собственными непокорными вассалами. Венцом его воинской славы явилась решающая победа при Бувине над коалицией врагов Франции.

Король Филипп имел изящное телосложение и приятное лицо с правильным, слегка заостренным носом. Его голову, кудрявую в молодости, в более зрелом возрасте украсила солидная плешь. Величественность чувствовалась в каждом его движении. Характер выдавал в нем прирожденного политика. Филипп был предусмотрителен и расчетлив, упорен и скрытен, иногда жесток и вероломен. Так, свою вторую жену, датскую принцессу Ингебургу, чем-то не угодившую ему в первую брачную ночь, он заточил в монастырь, объясняя свой поступок в духе того времени: она, якобы, его околдовала. Бедняжка провела в ужасных условиях, часто впроголодь, около 20 лет, но, когда в том возникла политическая необходимость, Филипп вернул ее на супружеское ложе.

Принц Филипп стал королем в 15 лет, и сразу же был вынужден вступить в борьбу с непокорными вассалами, не желавшими повиноваться юнцу. Мятежные феодалы: герцог Бургундский, графы Фландрский, Намюрский, Блуасский, Сансеррский и Шампанский образовали против него коалицию. Однако юнец был не так-то прост. Филипп очень ловко воспользовался противоречиями между ними, сталкивая врагов друг с другом, и в итоге разбил их всех поодиночке. Так в самом начале своего царствования он сломил сепаратизм своевольных герцогов, графов и баронов.

Своей главной политической задачей молодой король считал борьбу с Плантагенетами, владевшими со времен его отца обширнейшими территориями во Франции. Английского короля Генриха II и его сыновей — Генриха Младшего, Жоффруа Бретонского, Ричарда Аквитанского и Иоанна, впоследствии прозванного Безземельным, Филипп считал самыми заклятыми врагами. Воевал он с ними почти непрерывно, с тем чтобы лишить Плантагенетов их французских владений. В этой борьбе он использовал все ту же тактику, изобретенную еще римлянами — «разделяй и властвуй». Король Филипп мастерски владел этой тактикой, заключая союзы с братьями против их отца, Генриха II, или с одним братом против другого. При этом он не забывал поддерживать возмущения бретонцев и аквитанцев, недовольных английским игом.

Эта борьба была ненадолго прервана участием Филиппа II в крестовом походе. Из трех королей, отправившихся в Святую землю, Филипп был меньше всего заинтересован в этом походе, однако он не мог позволить себе выйти из большой политической игры и отдать всю инициативу в руки английского и германского королей. Поэтому в январе 1188 года в Жизоре Филипп обменялся братским поцелуем со своим главным врагом — королем Англии Ричардом Львиное Сердце, после чего они оба торжественно приняли крест.

Короли выступили в поход в 1190 году разными путями: Филипп направился в Геную, где его войско погрузилось на корабли, а Ричард прошел через Францию и Италию. Соратники-враги соединились на Сицилии. Уже там начались ссоры и свары между ними. Жители Сицилии встретили крестоносцев Ричарда очень нелюбезно, и тот, разъярившись, захватил Мессину. Филипп тут же потребовал от Ричарда свою долю в захваченной добыче, вступив в то же время в тайные переговоры с сицилийским королем, предлагая ему помощь против англичан. Все это, разумеется, не могло привести Ричарда в восторг.

К моменту прибытия двух королей в Святую землю (третий, германский император Фридрих Барбаросса, погиб нелепой смертью — утонул в горной речке) крестоносцы уже второй год тщетно осаждали сильную сарацинскую крепость Аккру. Это была странная осада. Отряды иерусалимских, французских, датских, английских и фламандских крестоносцев, разбившие лагерь у высоких стен Аккры, упорно штурмовали крепость, а их самих, в свою очередь, осаждала армия Саладина, окружившая крестоносцев со стороны суши. Не раз воинам Саладина удавалось прорваться к городу и подать помощь осажденным, после чего рыцари отбрасывали сарацин назад, и все начиналось сначала. И если гарнизон Аккры получал подкрепления с суши, то крестоносцы — со стороны моря, поскольку все новые отряды из разных стран Европы время от времени прибывали под Аккру. Таким образом, ни одна сторона не могла получить решающего перевеса.

Положение изменилось весной 1191 года, когда сюда прибыли дружины Филиппа и Ричарда. Правда, раздоры между ними долго препятствовали успеху крестоносцев. Первым делом короли начали перекупать друг у друга солдат. Узнав, что Филипп платит своим воинам по три безанта, Ричард «велел возвестить по войску, что всякий воин, из какой бы он ни был земли, получит от него, если захочет к нему наняться, четыре золотых безанта». В результате вассал французского короля, граф Анри Шампанский, большое количество пехотинцев, а также прислуга боевых машин Филиппа перешли на службу к Ричарду.

Дальше — больше. По словам английского хрониста Роджера Ховденского, «…во всех тех начинаниях, в каких участвовали короли и их люди, они вместе делали меньше, чем каждый поодиночке. Французский король и его люди презирали английского короля и его вассалов, и наоборот… Короли, как и их войско, раскололись надвое. Когда французский король задумывал нападение на город, это не нравилось английскому королю, а что угодно было последнему, неугодно первому. Раскол был так велик, что почти доходил до открытых схваток».

Оба короля постоянно вредили друг другу, вели сепаратные переговоры с Саладином, и взаимная ненависть их все возрастала. Филипп, кроме того, завидовал рыцарской славе Ричарда, будучи не в состоянии затмить его удивительных подвигов. Тем не менее, короля Филиппа никак нельзя упрекнуть в трусости. Он активно участвовал в боях, не гнушаясь тяжелого и опасного труда простого солдата. Так, например, 2 июля 1191 года Филипп II лично вмешался в обстрел Аккры, метко поражая своими стрелами мусульман на зубцах крепости.

Согласно плану короля Филиппа, вокруг города возвели высокий вал, с вершины которого вели непрерывный обстрел метательные машины крестоносцев. Здесь английское орудие «Божья праща» состязалось с французской «Злой соседкой», забрасывая в крепость огромные морские валуны, убивавшие иногда по дюжине сарацин. Громадные осадные башни беспрестанно осыпали врага ливнем стрел и камней.

Наконец, 12 июля 1191 года Аккра сдалась на милость победителя. В соответствии с условиями капитуляции, Саладин обязался вернуть крестоносцам всех пленных христиан и Святой Крест, захваченный им в битве при Хаттине. Что касается пленников-мусульман из гарнизона Аккры, то султан должен был выкупить их в строго установленный срок за 200 тысяч безантов.

После взятия Аккры король Филипп счел, что уже достаточно потрудился во славу Христа. Сказавшись больным, он отдал распоряжение готовиться к отплытию. «Французский король собрался в путь, и я могу сказать, что при отъезде он получил больше проклятий, чем благословений», — писал хронист Амбруаз. Это и неудивительно. Крестовый поход не мог считаться завершенным, пока Иерусалим оставался в руках «неверных», следовательно, в глазах Ричарда и других крестоносцев Филипп стал дезертиром и предателем.

Король Филипп отплыл из Сирии 3 августа 1191 года — дома его ждали дела поважнее. А Ричард остался продолжать бесконечную и безнадежную войну, принесшую ему много славы, но мало проку.

По возвращении из Святой земли король Филипп возобновил борьбу с Плантагенетами за французские земли. Сначала противником Филиппа был Генрих II, потом вернувшийся из плена Ричард, затем, после гибели Ричарда, его брат, Иоанн Безземельный. Кстати говоря, Иоанна прозвали Безземельным именно после того, как король Филипп отнял у него Нормандию, Тулузу, Анжу, Мэн и Пуату, то есть почти все владения английской короны во Франции. Однако хитрый и жадный Иоанн не желал признавать свое поражение. К 1214 году ему удалось сплотить мощную антифранцузскую коалицию. В ее состав вошли феодалы Северной Франции, Бельгии, Фландрии, Лотарингии и даже часть немецких баронов во главе с самим императором Оттоном.

Генеральное сражение с войсками коалиции произошло 27 июля 1214 года при Бувине. Вражеская армия была многочисленнее: она насчитывала 1500 рыцарей и 7500 пехотинцев, против которых французский король смог выставить лишь 1200 рыцарей и 5000 пехотинцев. Зато французская армия отличалась большей сплоченностью. Ее командующий, иоаннит Герен, сумел воспользоваться просчетами противника и развернуть своих солдат по фронту таким образом, чтобы не допустить обхода с флангов.

В центре строя ратников обеих армий находились короли. Французы подняли возле короля орифламму и его знамя с золотыми лилиями. Императорский же штандарт с орлом, укрепленный на колеснице, соседствовал с вымпелом в виде дракона.

Перед началом боя 50-летний король Филипп благословил своих коленопреклоненных воинов и произнес зажигательную речь, призывая их защитить родину и Святую Церковь. Дело в том, что германский император был отлучен от церкви, а кроме того, немцам обещала помочь колдовскими чарами престарелая графиня Фландрская, известная своими связями с нечистой силой.

Сражение началось неудачно для французов. Немцы Оттона, вооруженные длинными ножами — коварным оружием, проникавшим в стыки между рыцарскими латами, смяв французскую пехоту, стремительно бросились вперед. Граф Фландрский, поклявшийся лично убить Филиппа, приблизился к нему на расстояние броска копья. Король оказался в смертельной опасности: враги, прорвав ряды королевской свиты, крючьями стянули его с коня, и Филипп едва не погиб под копытами. Но несколько французских рыцарей, закрывших его грудью, подняли короля и вновь усадили в седло.

Этот самый опасный момент сражения оказался и переломным. Напав на короля, немцы нарушили строй, что позволило Герену разъединить войска коалиции и последовательно разбить их левое крыло, центр, а затем и правый фланг. В ходе боя император также оказался на волосок от смерти: меч французского рыцаря, скользнув по его кольчуге, насмерть сразил коня. Оттон не стал искушать судьбу — вскочив на запасную лошадь, он ускакал во весь опор, бросив свою колесницу и орла со сломанными крыльями.

Король Франции победил. В битве полегло множество вражеских пехотинцев, около 400 рыцарей попали в плен. В числе пленников находились и личные враги короля: графы Ферранд Фландрский, Рено де Даммартен и другие.

После победы при Бувине, по выражению неизвестного летописца XIII века, «не было никого, кто осмелился бы пойти войной на короля Филиппа, и он жил в великом мире и спокойствии, и все земли пребывали в мире многие годы».

За высокие заслуги перед Францией Филипп II получил почетное прозвище «Август». Первым ввел его в обращение еще при жизни короля монах Ригор, оставивший потомкам свой объемистый труд — историю царствования Филиппа II.

Монферрат, маленькое владение в Северной Италии, играло большую историческую роль, служа привратником Италии со стороны Франции и Швейцарии. Маркизы Монферратские, искусные политики и дипломаты, умело лавировали между гвельфами и гибеллинами, обычно поддерживая последних, так как опасались соседства римского папы. Семья была немецко-итальянской и занимала заметное положение в Священной Римской империи. Отец Конрада, Вильгельм, много лет провел в Иерусалиме; брат, тоже Вильгельм по прозвищу «Длинный Меч», был первым мужем королевы Сибиллы Иерусалимской. Конрад Монферратский, храбрый, сильный и коварный рыцарь, слыл отменным полководцем и флотоводцем. Главной целью своей жизни честолюбивый маркиз считал добычу королевской короны. Богатый и влиятельный, Конрад Монферратский шел на любые ухищрения ради достижения этой цели и, в конце концов, добился-таки своего. Однако царствовать ему не пришлось.

Несколько лет Конрад провел в Константинополе, где император Византии доверил ему высокий пост главнокомандующего. После того, как вспыльчивый маркиз испортил отношения с повелителем ромеев, он в 1187 году отплыл в Святую землю.

К этому времени положение крестоносцев на Востоке было почти катастрофическим — в их руках оставались только Иерусалим, Тир, Аскалон и Триполи. Осенью Саладин захватил Иерусалим; защитники Тира, осажденные неприятелем, также подумывали о капитуляции. Именно в этот критический момент на горизонте показались паруса эскадры Конрада Монферратского, который, прорвав блокаду, с десятком рыцарей и сотней византийских лучников вступил в Тир.

Прибытие Конрада в корне изменило сложившуюся обстановку. Энергичный и деятельный, он быстро наладил эффективную оборону города, расширил рвы, восстановил полуразрушенные укрепления и отбил все приступы мусульман. Его успехи вселили надежду в сердца всех христиан Святой земли.

Саладин, бессильный сломить героическое сопротивление защитников Тира, воодушевленных таким ярким вождем, решил взяться за дело по-иному и разыграть последний оставшийся козырь. Султан приказал доставить к нему Вильгельма Монферратского, отца Конрада, захваченного в плен в битве при Хаттине и содержавшегося в дамасской тюрьме. Саладин предложил Конраду открыть перед сарацинами ворота Тира в обмен на жизнь и свободу его отца. В придачу владыка правоверных обещал наградить маркиза богатыми владениями в Сирии. В случае отказа от его предложения отец Конрада умрет. Маркиз ответил на это, что ради спасения отца он не станет предателем и изменником делу крестоносцев. Раздосадованный Саладин предпринял еще один безуспешный штурм Тира. После этого армия мусульман, отступив от Тира, отправилась осаждать Триполи, но эта осада окончилась для Саладина столь же неудачно. Таким образом, не будет преувеличением сказать, что маркиз Конрад Монферратский сыграл весьма важную роль в спасении Иерусалимского королевства.

Тем временем иерусалимский король Гвидо Лузиньян, также находившийся в мусульманском плену после разгрома при Хаттине, получил свободу, заплатив за нее Аскалоном. Бездомный король вместе с королевой Сибиллой искал приюта в Тире, но маркиз Конрад, презиравший никчемного Лузиньяна, не открыл ему ворота. Рыцари и горожане с высоты городских стен осыпали Гвидо язвительными насмешками и закидали навозом.

В 1190 году отряды английских, французских, немецких, фламандских, итальянских и датских крестоносцев осадили важную крепость Сирии Аккру. Осада затянулась, так как армия Саладина оказывала действенную помощь гарнизону крепости. Тогда в Тир прибыл ландграф Людовик Тюрингенский, который и уговорил маркиза Конрада поддержать крестоносцев под Аккрой — авторитет спасителя Тира был очень высок, особенно среди немцев. Кроме того, ландграф сообщил маркизу печальную новость: трагически погиб германский император Фридрих Барбаросса, а его деморализованное войско рассеяно сарацинами.

Опасаясь, что Саладин добьет немцев, Конрад, не теряя времени, выступил со своими отрядами навстречу остаткам немецкого войска. Двигаясь вдоль побережья, маркиз вскоре повстречал небольшой немецкий отряд, предводительствуемый сыном покойного императора, герцогом Швабским. Вместе с ним они и прибыли 7 октября 1190 года в лагерь крестоносцев под Аккрой.

Меньше всех обрадовался появлению Конрада Монферратского Гвидо де Лузиньян, справедливо полагавший, что честолюбивый маркиз охотится за его короной. Так оно и вышло. Когда в январе 1191 года от заразной болезни умерла королева Сибилла, Конрад составил хитроумный план захвата иерусалимского престола. Совершенно неожиданно для всех он объявил, что женится на Елизавете, младшей сестре Сибиллы, и в качестве ее мужа сделается иерусалимским королем.

Заявление Конрада Монферратского повергло баронов в легкий шок. Дело в том, что маркиз-то уже был женат, и не на ком-нибудь, а на сестре византийского императора Исаака Ангела! Мало того, Елизавета также не была свободна — несколько лет назад она вышла замуж за барона Готфрида Туронского. Но подобные пустяковые препятствия не могли остановить честолюбивого, решительного и находчивого маркиза. Его брак с византийкой недействителен, поскольку свершался он по обрядам православной церкви; что же касается Елизаветы, так она давно не любит своего мужа и готова развестись с ним.

Можно себе представить, что тут началось! На совете баронов недруги маркиза поддержали Гвидо Лузиньяна, кричавшего в отчаянии, что король у Иерусалимского королевства давно имеется, и этот король — он, но большинство членов совета остановилось на кандидатуре Конрада Монферратского, «…единственного, кто мужеством, мудростью и политическим искусством» сможет спасти Иерусалимское королевство от грозящей гибели.

Яростные споры и препирательства продолжались несколько месяцев. В конце концов, приняли компромиссное решение: королем до конца жизни остается Гвидо де Лузиньян, а Конрад Монферратский ему наследует. А пока его владения на Востоке составят Тир, Сидон и Бейрут.

Уже после краха Третьего крестового похода бароны приняли новое решение: учитывая тяжелое положение королевства, корону незамедлительно передать Конраду Монферратскому. Гонец с этим известием поскакал в Тир, но маркизу, как видно, не суждено было стать королем — через несколько дней он погиб.

28 апреля 1192 года маркиз ехал верхом по улице Тира, когда двое бедно одетых людей внезапно набросились на него и закололи кинжалами. Это были ассасины — фанатичные подданные Старца Горы. Одного из убийц охрана уложила на месте, но второй успел добежать до церкви и попросить там убежища. Однако, когда прошел слух, что маркиза унесли домой еще живого, этот ассасин, тайно покинув церковь, сумел добраться до него и добить. После чего умер под самыми изощренными пытками, не сказав ни слова.

Средневековый каноник Вильям Ньюбургский в книге «История Англии» сообщает об ассасинах следующее:

Тайные причины такой невероятной преданности раскрывает английский историк XIX века Чарльз Гекерторн в своем монументальном труде «Тайные общества всех веков и всех стран»:

Заказчик убийства Конрада Монферратского долгое время оставался неизвестен. Враги английского короля Ричарда Львиное Сердце совершенно безосновательно обвиняли его в этом преступлении, но, скорее всего, маркиз Монферратский чем-то задел самолюбие Старца Горы, за что и поплатился. Именно этой версии придерживался и Вильям Ньюбургский, уверявший, что Старец Горы самолично оправдал Ричарда, разослав всем христианским государям Запада письма с таким текстом:

Самым лучшим рыцарем среди всех монархов Средневековья был, вне всякого сомнения, английский король Ричард I Львиное сердце. Многие короли, императоры и князья принимали участие в походах и сражениях, являя миру рыцарскую доблесть, но таких удивительных и блистательных подвигов, какие свершил король с «львиным сердцем», не дано было свершить никому из них.

Ричарда никак нельзя назвать образцовым государем, ибо за 10 лет царствования он лишь дважды, да и то ненадолго, побывал в своей стране. Все остальное время (если не считать детских лет и времени, проведенного в плену) он только и делал, что воевал: против собственного отца, против сицилийцев, против мусульман, против французов, против брата Иоанна Безземельного… Ричард стремился только к рыцарской славе, война была его стихией, а подвиг — образом жизни.

Ричард, сын Генриха II Плантагенета и Элеоноры Аквитанской, родился в 1157 году в Оксфорде, но воспитывался он в далекой Аквитании, где и создал собственный двор. Высокий, стройный, с тренированными сильными мышцами и ловкими руками, он уже тогда наслаждался рыцарскими поединками и творчеством трубадуров. Талантливые трубадуры Бертран де Борн и Блондель де Нель были его близкими друзьями, и сам Ричард охотно состязался с ними в искусстве сложения песен.

Характер Ричарда противоречив. Добродушие соседствовало в нем с лютой жестокостью, щедрость до расточительности с торгашеской расчетливостью, неукротимая ярость с предусмотрительностью. В Ричарде как бы соединялись противоположные стихии, и недаром Бертран де Борн прозвал его «Да-и-Нет».

Генрих II Английский обращался с сыновьями грубо и деспотично, рассматривая их скорее в качестве своих вассалов. Генрих Нормандский и Ричард Аквитанский в 1173 году подняли знамя восстания против отца-тирана. В этом их поддерживала мать — Элеонора Аквитанская, возмущенная постоянными изменами супруга, король Шотландии, а также население французских земель — нормандцы, бретонцы, анжуйцы и пуатевинцы. В том же году союзник мятежных принцев, король Франции Людовик VII, посвятил Ричарда в рыцари.

Борьба Ричарда против отца продолжалась с краткими перерывами до самой смерти последнего. В ходе этой борьбы, богатой всевозможными перипетиями, выковался и закалился идеальный рыцарь, поражавший воображение современников и потомков.

После смерти Генриха II, 3 сентября 1189 года, Ричард торжественно короновался в Лондоне. Эта коронация оставила по себе память шумными пирами и теми милостями, которыми новый король Англии осыпал как своих приспешников, так и старых соратников отца. С великой щедростью Ричард одарил правами, землями, деньгами и младшего брата Джона, впоследствии прозванного Безземельным. Любимчик отца Джон (Иоанн) вскоре отплатил своему щедрому брату черной неблагодарностью, интригуя против него в непреодолимом желании завладеть престолом Англии.

А нового короля меньше всего интересовали скучные государственные дела. Крестовый поход — вот его стезя, вот где он мог проявить себя в полном блеске! Освобождение Иерусалима — вот достойная его цель! Однако на крестовый поход нужны были деньги, и немалые деньги. Народ и даже церковь обложили так называемой «саладиновой десятиной». Но так как этого было недостаточно, король добывал средства на поход, где только мог. По словам летописца, Ричард «… продавал все — замки, хутора, всякие имения», даже должности и титулы для того, чтобы достойно снарядить своих крестоносцев. «Я продал бы и Лондон, если бы нашелся покупатель!» — заявил однажды Ричард.

Каждый город Англии поставлял для крестоносцев Ричарда по два корабля. Основу армии составили французы — анжуйцы, бретонцы и пуатевинцы. Собственно англичан в этой армии было немного, если не считать английских моряков.

Доверив управление королевства двум чиновникам — Уильяму Лоншану, епископу Эли, и Гуго Пьюсету, епископу Дарема, и поставив для контроля над ними пожилую королеву Элеонору, король летом 1190 года выступил в крестовый поход. Но еще до прибытия в Святую землю Ричарда ожидало немало приключений. Первое из них произошло на Сицилии, где соединились крестоносцы Ричарда и Филиппа Августа.

Танкред ди Лечче, правитель Сицилии, не был в восторге от того, что крестоносцы избрали его остров для отдыха перед походом в Святую землю. Кроме того, Ричард потребовал от него выплаты вдовьей части своей сестры Иоанны, бывшей замужем за предшественником Танкреда, Вильгельмом Добрым. Население Сицилии относилось к заносчивым рыцарям Ричарда с нескрываемой ненавистью. По свидетельству летописца, «… они называли нас смердящими псами, а также обезьяньими хвостами, каждый день чинили пакости, убивая наших паломников и кидая их тела в отхожие места».

Король Ричард, со своей стороны, отвечал грубостью на грубость. Захватив на побережье греческий монастырь и изгнав оттуда монахов, он превратил его в свой штаб, куда свозили провиант, оружие и боевые припасы из Англии. Сюда же он доставил и сестру Иоанну.

Жители Мессины первыми затеяли конфликт с воинами Ричарда, оскорбив их и осыпав английский лагерь стрелами, после чего заперлись в городе, а разъяренные крестоносцы без всякой команды ринулись на штурм. Надо отдать должное Ричарду — поначалу он попытался пресечь беспорядки: «Вскочив на самого быстрого скакуна, он помчался к месту схватки и палкою начал разгонять своих». Однако миром дело все же не кончилось. Через несколько дней в городе убили двух воинов, а лагерь крестоносцев вновь обстреляли, и тогда Ричард пришел в ярость. Началось настоящее сражение, в ходе которого король с горсткой рыцарей разогнал огромную толпу мессинцев. Ночью он совершил один из самых своих оригинальных подвигов. Пробравшись вместе с одним рыцарем по подземному ходу, Ричард умудрился пройти через вражеский город и открыть ворота. Его солдаты ворвались в Мессину и, сломив вялое сопротивление сонных горожан, водрузили на башнях крепости знамена Ричарда.

Сицилию Ричард покинул с пополненной казной (Танкред выплатил-таки «вдовью долю» его сестры — 40 тысяч унций золота) и почетным прозвищем «Львиное Сердце», ибо так его прозвали именно сицилийцы. В море флот Ричарда, состоявший из 200 галер и дромонов, попал в сильнейший шторм. Корабль с его сестрой Иоанной и невестой, наваррской принцессой Беранжерой, прибило к Кипру, где его, в соответствии с «береговым правом», захватили греки. Тиран острова, Исаак Комнин, повелел перебить всю команду, а принцесс удерживал в почетном плену. Самого же Ричарда буря занесла сначала к Криту, потом к Родосу, и уже оттуда он отплыл на Кипр.

Прибыв на Кипр, Ричард потребовал немедленно освободить его сестру и невесту, на что Исаак насмешливо отвечал: «Еще чего захотели, сир!». Видя, что переговоры бесполезны, Ричард высадился на берег и первым делом разогнал береговую стражу. Утром следующего дня Исаак двинулся ему навстречу с сильным войском. Он знал, что корабли с лошадьми крестоносцев еще не подошли, и спешил воспользоваться благоприятным моментом. Но лукавый тиран недооценил своего противника: Ричард приказал своим людям реквизировать у местных крестьян их лошадок, рыцари оседлали этих кляч и ринулись в бой вслед за своим вождем. Хронист Амбруаз так описывает битву на Кипре:

Что касается подвигов Ричарда в этом деле, то он лично захватил знамя Исаака Комнина и, отыскав его среди сражающихся, одним ударом вышиб противника из седла. Перепуганный тиран вскочил на другую лошадь, бросился наутек и скрылся в лесу.

При захвате Никосии, столицы Кипра, Ричарду досталась вся казна бежавшего правителя. Вскоре Исаак явился к нему с повинной. Ричард велел заковать почетного пленника в серебряные цепи и отправить в Триполи, где несчастный тиран, так и не оправившийся от неожиданного потрясения, скоропостижно скончался.

12 мая 1191 года в Лимасоле состоялась свадьба Ричарда и Беранжеры. Вообще Ричарда мало интересовали амурные дела, и на этот брак он согласился только по настоянию своей матери. В дальнейшем, среди войн, походов и сражений, Ричард совершенно забыл о молодой жене. Сразу после свадьбы организовали рыцарский турнир, на котором новобрачный победил всех соперников. После этого он, щедрый сверх всякой меры, подарил Кипр бывшему королю Иерусалима Гвидо Лузиньяну, а сам отбыл к осажденной крестоносцами Аккре.

Ричард высадился в Сирии 8 июня 1191 года. Крепость Аккра, осаждаемая к тому времени уже второй год, служила ключом к Иерусалиму. Кроме того, гарнизон Аккры составлял цвет войска Саладина: там находились многие эмиры и знатные воины. Прибытие Ричарда вдохновило усталых и поникших духом рыцарей. Боевые действия активизировались, но успеху осады препятствовали раздоры в лагере крестоносцев, и прежде всего, между Ричардом и Филиппом Августом. К тому же, вскоре после прибытия под Аккру, Ричард слег от жестокого приступа лихорадки. Но не таков был этот человек, чтобы позволить себе раскиснуть. Как только ему несколько полегчало, Ричард приказал вынести себя на носилках к стенам крепости и дать в руки арбалет. Там, стреляя в сарацин прямо с носилок, он подавал своим воинам пример мужества.

Интриги французского короля Филиппа и других его недоброжелателей из стана крестоносцев нередко выводили Ричарда из себя. Больше всех, пожалуй, Ричард ненавидел хвастливого и спесивого фанфарона, герцога Леопольда Австрийского. Когда крестоносцам удалось захватить участок крепостной стены, Леопольд Австрийский поспешил укрепить на нем свой штандарт. Ричард же, обеспечивший эту победу (как и многие другие), сорвал штандарт, словно тряпку, и швырнул в грязь, а на его место водрузил собственное знамя. Злопамятный герцог навсегда запомнил это оскорбление и поклялся отомстить.

Наконец, 12 июля 1191 года, крепость Аккра пала. Крестоносцам досталось немало золота, серебра, драгоценностей и оружия. По условиям капитуляции Саладин обязывался выдать крестоносцам Святой Крест, всех пленников-христиан, а находившихся в крепости мусульман выкупить за 200 тысяч безантов. Однако Саладин тянул время, дожидаясь подкреплений, и не выполнил условий договора о капитуляции в оговоренный срок (до 20 августа). Ричард был взбешен, проклиная «нечестивую собаку», не умеющую держать слово. Вне себя от гнева, он потребовал немедленно казнить всех пленников. На совете вожди крестоносцев поддержали это требование, хотя и с некоторой оговоркой. На смерть обрекли только рядовых сарацин, но решили «сохранить всех людей высокого звания, чтобы выкупить наших пленников».

Утром к воротам Аккры вывели огромную толпу связанных людей. Солдаты окружили несчастных и, выхватив мечи, принялись рубить направо и налево. Однако пробиться в центр толпы они не могли — путь преграждали груды окровавленных тел; многие пленники в отчаянии бросались на своих палачей и валили их на обагренную землю. Тогда убийцы отступили назад, схватили длинные копья и снова устремились на толпу. Ужасная бойня продолжалась более пяти часов. За это время палачи умертвили около 2700 человек.

После взятия Аккры король Филипп и многие французские рыцари погрузились на корабли и отплыли в Европу, а Ричард, проклиная дезертиров и трусов, с небольшими силами продолжил обреченный поход. Войско крестоносцев двинулось на завоевание прибрежного города Аскалона. Легкая конница мусульман время от времени тревожила его неожиданными налетами, а 7 сентября 1191 года уже целая армия Саладина внезапно из леса атаковала крестоносцев, находившихся на марше. Однако Ричард сумел очень быстро создать глубоко эшелонированную оборону: отряды рыцарей развернулись по фронту, прикрывая пехоту и обозы. По словам летописца, крестоносцы настолько тесно сомкнули свои ряды, что яблоку некуда было упасть. Отбив все атаки мусульманской конницы, рыцари перешли в контратаку. Хронист Амбруаз так повествует в своей «Истории священной войны» о действиях Ричарда в этот момент:

Справедливости ради необходимо отметить, что помимо Ричарда в этой битве под Арсуфом особенно отличились тамплиеры и рыцари Жака д'Авена.

Блестящая победа под Арсуфом открыла крестоносцам дорогу на Аскалон. Заняв город, Ричард принялся укреплять его, восстанавливая полуразрушенные стены и башни. Здесь, отмечает Амбруаз, он подал пример трудового подвига:

Надменный и ленивый Леопольд Австрийский с презрением отказался принимать участие в строительных работах. Между ним и Ричардом завязалась перепалка, и разъяренный король влепил герцогу-тунеядцу увесистую пощечину. Нечего и говорить о том, с каким нетерпением ожидал Леопольд благоприятного момента для низкой мести. А пока ему пришлось проглотить обиду — он не смел вызвать Ричарда на поединок, поскольку это было бы равносильно самоубийству. Ни в крестоносном, ни в мусульманском войске не имелось бойца, равного ему по силе, ловкости и отваге.

Летописцы донесли до нас описание множества ярких и удивительных подвигов, совершенных рыцарем Львиное Сердце. Вот лишь некоторые из них. Однажды крестоносцы остановились, не решаясь напасть на численно превосходящего неприятеля. Тогда Ричард бросился на сарацин в одиночку. Враги окружили короля, но он разогнал их всех. Когда же Ричард вернулся к рыцарям, то поразил их своим видом: в его кольчуге застряло такое количество стрел, что он походил на дикобраза. В другой раз Ричард, приблизившись к вражескому отряду, внезапно спешился, сел на землю и принялся преспокойно обедать на глазах у изумленных сарацин.

Львиное Сердце имел обыкновение в одиночку разъезжать перед рядами неприятеля, вызывая знатных турок на поединок. Однако после того, как он убил нескольких эмиров, одним взмахом меча отсекая голову вместе с плечом, разрубая врага пополам или сокрушая его вместе с лошадью, желающие вступать с ним в единоборство перевелись.

Ричард принимал самое деятельное участие во всех делах крестоносцев: собственноручно таскал тяжелые камни для укреплений; стоял ночную стражу у Аккры; лично уничтожил десятки, если не сотни сарацин; стойко переносил голод, холод, жару, болезнь, шторм и прочие напасти. Для своих это был истинный вождь и вдохновитель, для мусульман — настоящее страшилище. Когда лошадь сарацина пугалась чего-либо, он говорил ей: «Что с тобой? Разве ты увидела короля Ричарда?» А матери пугали им капризничающих детей: «Молчи, не то я позову Ричарда!». Таким образом, слава Ричарда распространилась как среди друзей, так и среди врагов, и даже вошла в фольклор еще при жизни героя.

Однако, несмотря на большие жертвы и великие подвиги, конечная цель крестового похода так и не была достигнута. Иерусалим остался в руках Саладина. Причина этого заключается в переплетении многих неблагоприятных для крестоносцев обстоятельств. Во-первых, их силы были на исходе, многие пали духом и разуверились в возможности достижения поставленной цели. Во-вторых, военный совет баронов, на котором важнейшую роль играли магистры рыцарских орденов, вопреки настояниям Ричарда принял решение отказаться от немедленного похода на Иерусалим и заняться завоеванием побережья. При этом члены совета указывали Ричарду на отрезанность Иерусалима от моря, а также на то, что Саладин недавно возвел в Святом городе новые мощные укрепления. В-третьих, Ричард получил из Европы тревожные вести: коварный принц Джон готовил мятеж против старшего брата, а король Филипп Август вторгся в его французские владения. Все это, вместе взятое, и привело Ричарда к принятию трудного решения — заключению перемирия с Саладином 2 сентября 1192 года.

Перемирие заключалось сроком на три года. В соответствии с его условиями, за крестоносцами закреплялась только узкая береговая полоса между Тиром и Яффой — всего пять городов. Христианские пленники и Святой Крест так и оставались в руках сарацин. Посещение Святого города разрешалось лишь безоружным пилигримам.

Подписывая такое невыгодное соглашение, Ричард дал понять Саладину, что партия вовсе не окончена, а только отложена. Львиное Сердце велел передать Саладину, для чего ему нужны эти три года: один — чтобы вернуться в Англию; второй — чтобы собрать армию; третий — чтобы вновь явиться в Святую землю и освободить ее. Впрочем, он предлагал султану и компромиссный вариант: выдать свою сестру Иоанну за Сафадина, брата султана, предоставив им совместно управлять Иерусалимом. Тогда прекратилась бы вражда между христианами и мусульманами. Но этот проект не одобрили ни вожди крестоносцев, ни эмиры Саладина.

Отправив жену и сестру вместе с остатками своей армии прямиком на Марсель, Ричард избрал для себя другой путь — через Германию. 9 октября он отплыл из Святой земли на небольшом судне и в сопровождении немногочисленной охраны. Король стоял на корме лицом к берегу и плакал. На прощание он произнес:

— О, Сирия! Вручаю тебя Богу. Если бы дал он мне силы и время, чтобы тебе помочь!

Приключения Ричарда на этом не закончились. Потерпев кораблекрушение в Адриатическом море, он и его спутники были выброшены на берег около Триеста. Владельцем этих земель являлся граф горицкий Мейнгард, вассал заклятого врага Ричарда, Леопольда Австрийского. Король направил к нему с посольством рыцаря Бетюна — необходимо было получить пропуск через земли графа. Между тем, Ричард переоделся, выдавая себя за ливанского купца. Бетюн преподнес Мейнгарду подарок от мнимого купца: золотой перстень с рубином большой ценности. Этот дорогой подарок навел графа на подозрения. Передав Ричарду через Бетюна слова благодарности, граф обещал на следующий день лично посетить щедрого купца. Король встревожился. Ночью он ускакал в сопровождении пажа и рыцаря Эстана. Беглецы добрались до окрестностей Вены и остановились на ночлег в придорожной харчевне. Но враги не дремали. Леопольд Австрийский, предупрежденный графом Мейнгардом, был настороже. Пажа Ричарда, пошедшего в город на разведку, схватили и подвергли пытке. Так открылось место пребывания Ричарда. 20 декабря, ночью, в харчевню ворвался отряд воинов и захватил спящего короля. Вот когда пробил час мести для Леопольда Австрийского!

Ричарда заключили в замке Дюренштейн — уединенной крепости у Дуная, окруженной дикими скалами. Герцог Леопольд, по всей видимости, решил тайно сгноить его в этой тюрьме. Тем временем обеспокоенные друзья Ричарда тщетно разыскивали его повсюду. Существует легенда о том, каким оригинальным способом было открыто местонахождение плененного короля. Известный трубадур Блондель де Нелль в поисках Ричарда прошел через всю Германию, делая остановки у каждого замка и распевая романс, который когда-то они по строфе сочинили вместе с королем. Трубадур пел свою строфу и ждал, не откликнется ли Ричард своей. Так он добрался до Дюренштейна, где в ответ на свое пение с радостью услышал громовой голос Ричарда, подхвативший его песню.

Скорее всего, это только красивая легенда. Несомненно лишь то, что тайна узника каким-то образом была раскрыта. И тогда Леопольд Австрийский продал своего важного пленника германскому императору Генриху VI за 50 тысяч марок. С апреля 1193 года тюрьмой Ричарда стал имперский замок Трифельс, расположенный на Пфальцском хребте. Однако спрятать короля-рыцаря от всего мира не удалось — кто-то из его друзей сумел перехватить письмо Генриха VI к Филиппу Августу. Чтобы оправдать свои действия относительно короля Англии, император устроил показательный суд над ним. В Шпейере, куда доставили узника, немецкие законники попытались очернить Ричарда и свалить на него все неудачи крестоносцев. В чем его только не обвиняли: и в убийстве Конрада Монферратского, и в союзе с ассасинами, и в предательском соглашении с Саладином, и даже в трусости! В заключение обвинительной речи император потребовал смертной казни для английского короля.

Бледный, но не сломленный Ричард, хладнокровно выслушал все эти чудовищные обвинения. Когда ему наконец предоставили слово, он вместо того, чтобы каяться и просить о помиловании, произнес пламенную речь, обвинив короля Филиппа Августа и германских баронов в трусости, неумении воевать и бегстве с поля боя. По словам очевидца, Ричард «будто сидел на своем троне» и потрясал рукою, словно мечом. Его речь произвела сильнейшее впечатление на слушателей, так что большинство электоров империи проголосовали за оправдание Ричарда. Тем самым расчеты германского императора и французского короля на устранение опасного соперника были перечеркнуты. Тогда император заявил, что пленник получит свободу, но только за выкуп, и заломил немыслимую сумму — 150 тысяч серебряных марок! Это вдвое превышало годовой доход английской казны.

Чтобы выкупить короля из плена, всем англичанам пришлось пойти на большие жертвы. Ввели специальный налог: каждый мирянин обязывался предоставить четверть движимого имущества. Церковь жертвовала драгоценные предметы культа. Только принц Джон, заранее распустивший слух о смерти короля в плену, всеми силами стремился сорвать операцию по выкупу. Он и Филипп Август предлагали императору по 1500 марок за каждый месяц тюремного заключения Ричарда, но тот предпочел получить кругленькую сумму сразу, и в начале февраля 1194 года узник вышел на свободу. Узнав об этом, король Филипп предупредил своего союзника: «Берегитесь, дьявол на свободе!».

16 марта Ричард Львиное Сердце прибыл в Лондон. Англичане с ликованием встретили героя крестового похода, а принц Джон поднял открытый мятеж, был разбит и бежал во Францию. Дабы закрепить свои права, Ричард повторно короновался, а затем, собрав армию, пересек пролив и открыл военные действия против короля Франции. Он одерживал одну победу за другой, и принц Джон счел за благо пасть к его ногам, умоляя о прощении. Великодушный Ричард простил своего подлого и вероломного брата, и даже вернул ему некоторые поместья.

Готовясь к войне с королем Франции, во время его плена прибравшим к рукам некоторые города и замки Нормандии, Ричард, невзирая на запрет папского престола, впервые ввел в Англии рыцарские турниры:

Для того, чтобы заполучить ключ к Руану, Ричард возвел в излучине Сены сильно укрепленный замок Шато-Гайяр («Дерзкий замок»). Он очень гордился новой крепостью, ласково называя ее «мое чудесное дитя».

— Даже если бы ее стены были железными, я бы взял ее! — в гневе воскликнул Филипп Август. На что Ричард ему отвечал:

— Даже если бы они были из масла, я бы удержал ее!

В битве при Жизоре Львиное Сердце вновь нанес королю Филиппу тяжелое поражение, и в 1199 году враги заключили очередное перемирие. Но вскоре судьбе было угодно прервать жизненный путь героя.

Однажды королю сообщили интересную новость: на землях виконта Лиможского Видомара найдено удивительное сокровище — рельеф из золота, изображающий императора и его семью, сидящих вокруг золотого стола. Ричард, испытывавший денежные затруднения из-за продолжительной войны, потребовал от своего вассала выдачи клада. Однако виконт не пожелал делиться с сюзереном. Тогда Ричард осадил его замок Шалюз — слабую и плохо защищенную крепость. Король нисколько не сомневался в успехе осады, и вот именно в тот момент, когда гарнизон крепости уже готов был капитулировать, арбалетная стрела вонзилась в шею героя чуть повыше левого плеча. Наконечник стрелы удалили, но вскоре началась гангрена, и Ричард понял, что он обречен. По его приказу привели лучника Пьера Базиля, сделавшего этот роковой выстрел. На вопрос Ричарда, почему он стрелял в него, Базиль отвечал, что сделал это из мести: король убил его отца и братьев. Великодушный Ричард приказал выдать юноше 100 шиллингов и отпустить с миром. Но этот его приказ не был выполнен: после смерти Ричарда, последовавшей 6 апреля 1199 года, со стрелка заживо содрали кожу, а труп затем повесили на крепостной стене.

Заклятый враг Ричарда, Леопольд Австрийский, не смог порадоваться его преждевременной гибели, так как к тому времени он и сам уже был мертв. О страшной смерти герцога подробно рассказывает каноник Вильям Ньюбургский в «Истории Англии» (кн. V, гл. 8):

Ричард Львиное Сердце был прежде всего рыцарем, а уж затем королем. Он сражался всю жизнь, но, кроме громкой славы, почти ничего не добился. Наделенный многими достоинствами, Ричард имел немало и недостатков. По словам его биографа Джемса, Ричард «это тип своего времени; его хорошие и дурные свойства верно представляют собой пороки и достоинства феодализма и рыцарства».

Один из самых выдающихся трубадуров XII века, неукротимый рыцарь Бертран де Борн, жил в Лимузене, в замке Аутафорт, вместе со своим братом Константином. Этот крепкий замок, где до поры до времени братья проживали в мире и согласии, возвышался на берегу озера в центре Бориского леса, господствуя над селением Бельгард, что в Дордони.

Всю свою жизнь Бертран де Борн провел в сражениях и побуждая к сражениям других. Он любовался войной, как художник любуется прекрасным пейзажем; вид пробитых щитов, сломанных копий, искореженных шлемов, закованных в цепи пленников радовал его глаз. Ему нравилось видеть льющуюся кровь, трупы врагов, богатую добычу, отнятую у неприятеля. Это был страстный певец войны. Все его чувства ярко переданы в «Сирвенте о войне»:

Война для Бертрана — родная стихия, образ мыслей и жизни. Он не приемлет никакой другой формы жизни, насмехаясь над теми рыцарями и баронами, что стремятся жить в мире:

Но война не может продолжаться бесконечно. Когда прекращаются битвы и наступает мир, неистовый приверженец войны впадает в уныние:

Имея такой воинственный нрав, трудно уживаться с людьми. Неудивительно поэтому, что у него возникли раздоры с братом из-за замка Аутафорт. Желая обелить себя и взвалить всю вину на брата Константина, Бертран пишет:

Бертран изгнал брата из родового замка, сделавшись его единственным владельцем. Константин направил свои жалобы к их сюзеренам, виконту Лиможскому и герцогу Аквитанскому Ричарду Львиное Сердце. Последний принял его сторону в этом семейном конфликте. Скорее всего, это и побудило Бертрана де Борна присоединиться в 1182 году к возмутившимся против Ричарда баронам. Мятежники поддержали притязания Генриха Плантагенета, младшего брата Ричарда. Ожесточенную борьбу между принцами Бертран де Борн еще больше разжигал своими воинственными сирвентами. Это плохо для него закончилось. Ричард при поддержке арагонского короля осадил и захватил Аутафорт, изгнал оттуда трубадура и передал замок Константину. Однако вскоре Ричард, любивший музыку и сам неплохой певец, покоренный талантом Бертрана, вернул ему замок. Бывшие враги подружились и попеременно услаждали слух один другого сирвентами и тенсонами. Бертран, тоже искренне полюбивший доблестного короля-рыцаря, прозвал его за бескомпромиссный характер «мой Да-и-Нет».

Не все песни знаменитого трубадура о войне. Есть и лирические произведения. Например, любовные песни, в которых он воспевал Матильду, сестру Ричарда Львиное Сердце и супругу Генриха Саксонского, или «Плач», посвященный брату Ричарда, молодому Генриху, умершему от лихорадки.

Типичный феодал, Бертран де Борн, так же, как и все прочие дворяне, презирал, ненавидел и опасался крестьян, веками гнувших спину на своих высокомерных господ. Это хорошо видно из его «Сирвенты о крестьянах»:

Свой незаурядный талант Бертран де Борн обратил во зло людям. Его ненасытная страсть к сражениям, а значит, и к самой смерти, готовность ради войны поднять брата на брата, восстановить сына против отца, побудила Данте поместить трубадура в безднах своего Ада; там он, обезглавленный, вечно бродит в тоске, держа в руках вместо фонаря свою собственную голову:

Сын германского императора Фридриха Барбароссы, Генрих VI, худой как щепка, с диким взором и бледным, угрюмым лицом, оставил по себе недобрую память. Жестокий сверх всякой меры, алчный, злопамятный и вероломный, он, подобно другим своим предшественникам, стремился к воссозданию универсальной Римской империи, облеченной властью над всем миром. Для жителей Европы Генрих VI стал настоящим пугалом, заслужив прозвище Грозного.

В 1186 году Генрих женился на Констанции, тетке короля Сицилии Вильгельма Доброго, что дало ему повод заявить свои права на норманнское королевство Обеих Сицилий; однако на этом поприще он столкнулся с ожесточенным сопротивлением населения, избравшего королем брата Констанции, храброго Танкреда ди Лечче. Генрих повел против него непримиримую борьбу. Чтобы иметь возможность короноваться, он не остановился перед предательством, отдав на разграбление римлянам город Тиволи, их старого соперника. Этим актом, по признанию немецкого летописца, Генрих «не в малой степени опозорил империю».

В феврале 1194 года умер король Танкред, оставив после себя наследником трехлетнего сына Вильгельма. Генрих VI, воспользовавшись благоприятным моментом, выступил в поход. За несколько лет королевство Обеих Сицилий было покорено беспощадным завоевателем. Поход Генриха сопровождался неслыханными зверствами: всех родственников покойного короля казнили, с живых пленников сдирали кожу; сына Танкреда злодей повелел оскопить и ослепить, и даже прах норманнского короля он не оставил в покое — тело Танкреда вырыли, изуродовали и выбросили из могилы.

Ограбленные и запуганные итальянцы, возненавидевшие немецких варваров, прозвали их бесчеловечного вождя «Кровавым Северным Сиянием». Среди людей распространилось пророчество, согласно которому Генрих VI вовсе не человек, а бич Божий, посланный для наказания народов за их грехи.

В конце 1196 года итальянцы, доведенные до полного отчаяния грабежом немцев и тиранией императора, подняли против них восстание. В заговоре, возглавленном неким Джордано, приняли участие представители знати и духовенства. Они призвали народ на борьбу против кровавого тирана. По некоторым сведениям, даже жена Генриха, Констанция, оказывала тайную помощь соотечественникам.

Император потопил в крови вспыхнувший мятеж. Зверства немцев приводят в ужас: несчастных мятежников перепиливали пополам, сжигали на медленном огне, живьем зарывали в землю. Джордано они короновали раскаленной докрасна железной короной. Кровавый террор вновь воцарился в истерзанной стране.

Сразу после завоевания Южной Италии грозный владыка направил ультиматум византийскому императору, требуя от него уступки территорий на Балканском полуострове, между Диррахием и Солунью, ранее завоеванных Гогенштауффенами, но потом возвращенных ими Византии, а также возмещения убытков, понесенных Фридрихом Барбароссой во время крестового похода. Устрашенный император Алексей ввел в государстве особую «алеманнскую подать» (греки называли германских королей алеманнскими) и даже снял драгоценные украшения с императорских гробниц в Константинополе, дабы умилостивить ужасного врага.

Генрих VI привел в трепет весь западный мир. Многие почли за благо добровольно покориться его власти. Так, например, поступили правители Кипра и Киликии, признавшие себя вассалами германского императора. Один только римский папа, отлучивший его от церкви за удержание в плену христианского государя-крестоносца Ричарда Львиное Сердце, всеми силами противодействовал устремлениям Генриха.

В 1195 году грозный император Священной римской империи затеял свой собственный крестовый поход, направленный не только против мусульман Палестины, но в равной степени и против греков Византии, поскольку в случае победы над первыми, он, с помощью вассальных государств Кипра и Киликии, смог бы окончательно окружить Византийскую империю.

К этому времени великий султан Саладин уже умер, оставив после себя 17 сыновей. Никто из них не обладал талантами отца, и верховную власть в империи Айюбидов захватил брат Саладина, Малик-Адил.

12 апреля Генрих писал всем прелатам Германии:

В 1195 году две армии немецких крестоносцев отплыли на Восток. Первой армией командовал герцог Саксонский, второй — граф Лимбургский. В результате совместных действий они овладели Бейрутом. Император собирался выступить во главе третьей армии, однако его грандиозным планам не суждено было свершиться — осенью 1197 года, в возрасте 32 лет, Генрих, к великому облегчению его многочисленных противников, скончался в Мессине от лихорадки. Кровавое Северное Сияние померкло, а немецкие крестоносцы, перессорившиеся без вождя, потерпели в Палестине сокрушительное поражение.

Подробное и правдивое описание необычайных событий Четвертого крестового похода оставил потомкам знаменитый воин Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампанский, в своей книге «Завоевание Константинополя».

Многоопытный администратор, способный военачальник и блестящий дипломат, Виллардуэн в 1190 году отплыл в Палестину вместе с графом Анри Шампанским. Приняв активное участие в Третьем крестовом походе, доблестный маршал отличился при осаде Аккры, но военное счастье не долго сопутствовало будущему летописцу. В самый день свадьбы сиятельного Конрада Монферратского, 24 ноября 1190 года, его отряд нарвался на засаду, и Виллардуэн угодил в плен к сарацинам. Три томительных года провел узник в ужасной восточной тюрьме, прежде чем сумел выкупиться на волю. Родную Шампань он увидел только летом 1194 года.

Папа Иннокентий III, взошедший на престол св. Петра в 1198 году, призвал христиан к очередному походу для освобождения Иерусалима, но государи Европы, занятые междоусобной борьбой, не спешили откликнуться на его страстный призыв. Тогда в Шампань, куда съехались сотни рыцарей на турнир, прибыл горячий проповедник Фульк Нейльский. Он произнес там такую зажигательную речь, так трогательно описал страдания христиан на Востоке, угнетенных безбожными сарацинами, что рыцари позабыли о турнирных подвигах и «даже присутствие дам и девиц, раздававших награды отличившимся». Зараженный всеобщим энтузиазмом, Жоффруа де Виллардуэн вместе с другими знатными рыцарями и баронами принял крест во второй раз.

Главные вожди крестоносцев собрались сначала в Суассоне, а затем в Компьене. Там они избрали предводителем крестового похода графа Тибо Шампанского, а также приняли решение послать депутатов в Венецию с просьбой предоставить корабли для крестоносцев.

В числе шести депутатов находился и Виллардуэн. Именно он, как человек, хорошо владеющий не только мечом, но и словом, выступил с речью в соборе св. Марка перед толпой знатных венецианцев. Свою речь маршал закончил трогательными словами:

Венецианский дож Дандоло и сенат республики дали согласие перевезти через море 4500 рыцарей, 9 тысяч оруженосцев и 20 тысяч пехотинцев, и кормить их всех в течение года. Сверх того, венецианцы обязались выставить 50 боевых галер. Но все эти благодеяния оказывались не даром — крестоносцы должны были заплатить за услуги союзников 85 тысяч серебряных марок.

Весной 1202 года шампанские и фламандские рыцари, принявшие крест, перешли через Альпы и прибыли в Венецию. Вскоре выяснилось, что крестоносцы не в состоянии выплатить республике всех денег — с огромным трудом они наскребли лишь 51 тысячу марок. Тогда дож Венеции, хитроумный 90-летний старик, предложил им сделку — отработать недостающую сумму. Город Задар, расположенный на далматинском побережье, сильно мешал венецианской торговле, и дож предложил крестоносцам захватить этот зловредный город и передать его республике в счет отсрочки платежа. Крестоносцы, не смущаясь тем, что выступают против братьев по вере, так и сделали.

Папа Иннокентий проклял венецианцев за то, что они сбили воинов креста с пути истинного. В послании к вождям крестоносцев папа сурово осудил их действия:

Однако воины креста пропустили мимо ушей увещевания и угрозы великого понтифика. Дож Дандоло направил их усилия в нужное ему русло — вместо отвоевания Святой земли рыцари внезапно обрушились на Византию. Поводом к вторжению послужила слезная просьба царевича Алексея, сына свергнутого императора Исаака Ангела, вернуть византийский престол его отцу. За военную помощь он сулил крестоносцам огромную кучу денег — 200 тысяч марок и содействие 10-тысячной византийской армии.

У вождей похода от алчности разгорелись глаза, и они решили, вопреки мнению многих рядовых воинов, что Святой город может пока и подождать. Тридцатитысячная армия крестоносцев осадила Константинополь, за стенами которого укрепился император-узурпатор Алексей III, родной брат Исаака Ангела. Жоффруа де Виллардуэн передает, как были поражены воины Христа при виде византийской столицы:

Осада этого огромного города заняла всего 13 дней, после чего узурпатор трусливо бежал, а законный властелин вернулся на трон. После столь легкой победы Жоффруа де Виллардуэн в сопровождении Матье де Монморанси и двух венецианских патрициев посетил императора и его сына, выслушал их изъявления благодарности и напомнил венценосцам о денежном вознаграждении, обещанном крестоносцам. Однако византийские владыки всячески медлили, не торопясь раскошеливаться. Тогда французские князья и знатные венецианцы, выведенные из терпения, прислали к императору новых послов с жестким ультиматумом:

Речь послов вызвала бурю негодования. «При этом, — пишет Виллардуэн, — поднялся во дворце страшный шум; послы поспешили скрыться за дверями, и когда они удалились, то каждый из них мог поздравить себя, что дешево отделался, потому что весьма легко могло статься, что их задержали бы или даже не выпустили живыми».

Царевич Алексей, фактически управлявший империей от имени своего несчастного отца Исаака, ослепленного коварным похитителем престола, прекрасно понимал, что расплатиться с крестоносцами все-таки придется, иначе грозные франки перевернут всю столицу вверх дном. На переплавку в монеты он пустил всю серебряную церковную утварь, но этого оказалось недостаточно, и тогда Алексей ввел в государстве особый налог. Эти его действия вызвали возмущение у населения столицы, чем ловко воспользовался один из родственников императорского дома, Алексей Дука, по прозвищу Мурзуфл (данное прозвище отражало особенность внешности — сросшиеся брови). Опираясь на недовольство народа, Мурзуфл произвел дворцовый переворот, устранил Исаака и Алексея, и захлопнул перед носом крестоносцев все ворота города.

Воины креста, разъяренные коварством византийцев, предприняли яростный, но бесплодный штурм: «… около третьего часа дня», — говорит Виллардуэн, — «по грехам нашим судьбе угодно было, чтобы нас отразили».

Три дня спустя, 12 апреля 1204 года, крестоносцы повторили приступ. На этот раз они атаковали со стороны моря, поскольку к их услугам были венецианские галеры. Суда, связанные попарно, подплыли под самые стены Константинополя. Воины прикрепили к стенам подъемные мостики. Перейдя по ним, французский рыцарь д'Арбуаз и венецианец Пьеро Альберти захватили первую башню; одновременно внизу крестоносцы выбили таранами несколько ворот. Ворвавшись в них, озлобленные франки подожгли город. Византийцы в панике отступили; вскоре они прекратили всякое сопротивление. Мурзуфл бежал. Крестоносцы, овладевшие Константинополем, принялись грабить древний город. Дворцы, храмы, библиотеки и дома знати были разграблены; варвары безжалостно уничтожали книги, статуи, витражи и другие произведения искусства. Всю награбленную добычу сложили в трех церквах. Вожди запретили простым воинам прикасаться к ней под страхом смертной казни до произведения справедливого раздела. Многие корыстолюбцы ослушались приказа и поплатились за это. Виллардуэн свидетельствует:

Добыча, захваченная в Константинополе, превышала миллион серебряных марок. Летописец Виллардуэн с ликованием восклицает по этому поводу:

Однако после уплаты долга венецианцам и раздела денег между всеми участниками штурма, выяснилось, что на долю каждого приходится не так уж и много: рыцари получили по 20 марок, конные воины — по 10, а пехотинцы всего по 5 марок.

После того, как утихла вакханалия грабежа, встал вопрос о дальнейшей судьбе Византийской империи (после завоевания Константинополя крестоносцами ее стали именовать Латинской). Победители, разумеется, позаботились о ней. Совет баронов и венецианских патрициев избрал императором графа Балдуина Фландрского. Все князья и бароны получили свои владения в разных областях Латинской империи. Что до нашего летописца Виллардуэна, то ему был пожалован титул маршала Романского и богатый фьеф в устье реки Марицы, у Траянополя. С тех пор и до самой своей смерти он являлся одним из высших сановников империи.

Новые хозяева Балкан скоро столкнулись с большими проблемами. Греки, завоеванные, но не покоренные, оказывали захватчикам яростное сопротивление. Ради освобождения родины они даже вступили в союз со своими давними противниками — болгарами и сербами. Да и среди самих крестоносцев начались кровавые распри. Так, Бонифаций Монферратский, именовавшийся теперь королем Фессалоникским, открыл враждебнее действия против императора Балдуина. Князьям с большим трудом удалось примирить их. Виллардуэн пророчески замечает по этому поводу:

Так оно и вышло по его словам. Латинская империя оказалась недолговечной, просуществовав лишь до 1261 года; сопротивление населения, внутренние раздоры и внешние враги привели ее к скорому крушению.

Симон де Монфор, участник Четвертого крестового похода, больше известен в истории как предводитель крестового похода против альбигойцев.

Катарами (с греческого «чистыми»), или, иначе, альбигойцами (по названию города Альби во Франции, служившего им оплотом), называли членов еретической секты, распространившей свое влияние на юге Франции и особенно в графстве Лангедок. Их учение имело своими корнями манихейство, пришедшее из Азии. Катары исповедовали дуализм: они считали, что существует не один, а два бога — бог добра и бог зла, и между ними идет постоянная борьба за господство над миром. Человек является как бы полем боя между ними: бессмертный дух человека устремлен к богу добра, между тем как бренное тело тянет его к богу зла.

Мир существует вечно, учили катары, он не имеет ни начала, ни конца. Земля не была сотворена богом, иначе пришлось бы признать, что бог сотворил много порочного и греховного. Христос никогда не жил, не являлся людям, не умирал на кресте и не воскресал — все это сказки католических попов. Крест не может быть символом веры, так как служил в Древнем Риме орудием казни. Кому бы пришло в голову обожествлять плаху, дыбу или виселицу? Кроме того, катары отвергали все католические таинства, не почитали икон и не строили церквей. Они осуждали собственность и запрещали употреблять в пищу мясо. Катары делились на «совершенных» — аскетов, и верующих — людей, живших обычной жизнью, но разделявших их учение.

Местные феодалы покровительствовали альбигойцам: одни — потому что искренне разделяли их убеждения; другие — потому что боялись вызвать на себя гнев своих подданных; а третьи — потому что религия катаров позволяла им безнаказанно грабить церкви и монастыри. Самыми влиятельными из этих феодалов были Раймунд VI, граф Тулузский, и Раймунд Рожер, виконт Безье и Каркассона.

Широкое распространение ереси на юге Франции серьезно беспокоило папскую курию, поскольку наносило сильный удар по авторитету католической церкви. Поначалу папство действовало методом убеждения — в Лангедок засылали монахов и епископов, известных своим красноречием, которые затевали дебаты на теологические темы с «совершенными». Так, знаменитый «святой» Доминик Гусман в течение 10 лет проповедовал еретикам, и все впустую. Тогда папство стало искать предлога к тому, чтобы вооруженной силой «выжечь скверну».

Поводом для крестового похода послужило убийство в 1208 году папского легата Пьера де Кастельно. Явившись в Тулузу, легат потребовал от Раймунда VI вернуть все захваченное им у католической церкви этого графства, а когда граф отказался, отлучил его от церкви. Раймунд поклялся отомстить. Один из его не в меру ретивых рыцарей решил угодить сеньору. Он вскочил на коня, догнал Кастельно у Сен-Жилля и заколол его кинжалом, в результате чего римский папа Иннокентий III получил прекрасный повод для объявления крестового похода.

Засучив рукава сутаны, папа взялся за дело. Он подтвердил отлучение Раймунда, разрешил его подданных от клятвы верности, наложил интердикт на его владения и предложил их первому, кто их захватит. Тут же он определил и льготы крестоносцам: те, кто падет в бою, получат полное отпущение грехов, а остальным будет выдана индульгенция с назначением двухлетнего покаяния. Крестоносцам разрешалось присваивать имущество еретиков, а их самих обращать в рабство.

Крест приняли многие рыцари Северной Франции, в их числе герцог Бургундский, графы Невера, Оксерра, Сен-Поля, Женевы и даже некоторые феодалы из Южной Франции. В походе их сопровождало множество прелатов, духовным предводителем коих был папский легат аббат Сито, а военное руководство осуществлял Симон де Монфор, «человек чистейший в своей непорочности, упорнейший в достижении цели, преданный делу служения Господу». Впрочем, о его «чистоте и непорочности» хронисту не стоило бы заикаться — подобного изверга нелегко было отыскать даже в то жестокое время. Но об этом ниже.

Возможно, судьба несчастных альбигойцев сложилась бы несколько иначе, если бы граф Тулузский Раймунд VI не оказался жалким трусом. Узнав о выступлении крестоносного воинства, он явился нагим к базилике Сен-Жилль, где подвергся бичеванию в присутствии множества епископов. Каясь в грехах, граф отдал ключи от всех своих замков, обязался исправить зло, причиненное им католической церкви и покарать еретиков. Кающийся грешник получил прощение и крест в придачу. А вот его доблестный вассал, виконт Раймунд Рожер, не уподобился этому предателю — он приготовился к жестокой неравной борьбе.

22 июля 1209 года крестоносцы взяли Безье. Один из рыцарей озадаченно спросил аббата Сито:

— Святой отец, как отличить катаров от добрых католиков?

— Убивайте их всех, Бог на небе узнает своих! — беспечно отмахнулся аббат.

Его «мудрый» наказ был исполнен. Убивали всех подряд: мужчин и женщин, детей и стариков, катаров и католиков… Главная резня происходила у церкви св. Назария — здесь умертвили около 20 тысяч человек. Укрывшихся в храме сожгли прямо на месте, отчего он «раскололся посередине под действием пламени». После Безье та же участь постигла Минерв, Терм и Лавор. В ознаменование победы на их башнях был водружен крест Господень.

Осечка вышла только с Каркассоном, где кровавые каратели, прикрывавшиеся именем Божьим, понесли большие потери. Многолюдный древний город, обороняемый воинами Раймунда Рожера, отразил все приступы. Крестоносцы не смогли захватить город силой, и тогда их вожди прибегли к чудовищному вероломству. Папский легат пригласил виконта в шатер Симона де Монфора на переговоры. Поскольку папский посланец поклялся на распятии, что ему не причинят ни малейшего вреда, храбрый и благородный виконт ответил согласием. Но едва Рожер откинул полог шатра и шагнул внутрь, как его схватили и оковали двумя толстыми цепями. Мужественного рыцаря зверски пытали, а затем умертвили. Потеряв бесстрашного вождя, Каркассон пал, но многие его жители сумели ночью спастись, выбравшись из города по тайному подземному ходу.

Даже многих крестоносцев поражали и возмущали те зверства, что творил «чистый и непорочный» Симон де Монфор. По свидетельству одного из них, рыцаря Фуко, тех пленников, что не имели средств заплатить выкуп алчному главарю крестоносцев, ожидала страшная участь: их бросали в подземелье и оставляли умирать голодной смертью. Когда же палачу приходила охота поразвлечься, он приказывал притаскивать их полумертвыми и на глазах у всех бросать в выгребную яму.

Однажды Монфор вернулся из одной экспедиции с двумя пленниками — отцом и сыном. Изувер пытками заставил отца повесить сына собственными руками, после чего изрубил несчастного старика в куски. В другой раз крестоносцы захватили остатки отряда смелых воинов-альбигойцев, нанесших им немалый урон. Этим отрядом командовал молодой бесстрашный рыцарь Альмарик и его сестра Геральда. Монфор приказал повесить Альмарика и восемь его солдат на одной виселице. Когда перекладина виселицы не выдержала тяжести повешенных и переломилась, убийцы по знаку своего господина изрубили топорами тех, кто еще подавал признаки жизни. Горше всех пришлось Геральде: похотливые садисты долго насиловали и терзали девушку, а, пресытившись, сбросили ее еще живую в колодец и закидали камнями.

Прекрасные земли Лангедока были залиты потоками крови, его города разрушены и сожжены, сотни тысяч мирных людей убиты. Папские легаты предложили эти разоренные земли герцогу Бургундскому и графу Неверскому, но те посовестились их принять. Зато Симон де Монфор охотно согласился стать их сеньором. Однако владеть этими землями оказалось не так-то просто: против Монфора поднялись феодалы юга, начались восстания горожан. В 1210 году в руках Монфора осталось лишь 8 замков из 200. Раймунд VI, державший нос по ветру, теперь тоже взялся за оружие.

Тогда начался новый крестовый поход, в течение двух лет вновь заливавший кровью несчастную страну. Борьба шла с переменным успехом. Сначала крестоносцы взяли Лавор, потом были разбиты под Тулузой. В альбигойскую войну вмешался знаменитый победитель мавров — король Арагонский Педро II, выступивший на стороне тулузского графа. Он осадил Мюре, но в битве у города 12 сентября 1213 года был разбит и пал в бою. Надо отдать должное Симону де Монфору — он был неплохим полководцем. Результатом этой победы явилось подчинение всего Юга.

По решению Латеранского собора 1215 года Монфору окончательно отошла большая часть Тулузского графства, герцогство Нарбонское, виконства Безье и Каркассон. Другую часть Тулузского графства, впрочем, оставили за сыном Раймунда VI — Раймундом VII, доказавшим папе свою лояльность. В следующем году он и развязал войну против Симона де Монфора, пытаясь вернуть себе все владения отца.

После Латеранского собора Монфор отправился в Париж — приносить вассальную присягу королю Филиппу Августу, поскольку тулузские графы числились вассалами французской короны. Собственно говоря, в результате альбигойских войн в выигрыше оказался именно король Франции несмотря на то, что уклонился от личного участия в крестовом походе.

В глазах папы и всей католической церкви Симон де Монфор был героем, беззаветным борцом за веру. Вероятно, поэтому он однажды обратился к епископу Орлеанскому с довольно странной просьбой — посвятить в рыцари его сына Амори. Удивленный епископ напомнил Монфору, что правом посвящения в рыцари обладает только рыцарь, а не духовная особа; но тот настаивал, и церковник, не желая его огорчать, согласился. Необычное посвящение проходило в поле, в шатре Монфора: епископ служил мессу, а два прелата опоясали молодого Амори мечом и запели церковные гимны. Так старый крестоносец ввел новый обычай.

Монфор обосновался в замке Нарбона, рассчитывая управлять оттуда вновь приобретенными землями. Но его новый враг, Раймунд VII, не дремал. Жители Тулузского графства ненавидели убийцу-Монфора и считали графа Раймунда своим законным сеньором. Поэтому Монфора изгнали из Тулузы, куда через несколько дней торжественно вступил Раймунд.

Разъяренный крестоносец осадил Тулузу. Во время приступа Монфор, наступавший в передних рядах, был легко ранен стрелой. Он остановился, чтобы осмотреть рану, и в ту же секунду каменное ядро оторвало ему голову. «Песнь об альбигойском крестовом походе» сообщает такие подробности его смерти:

Отменный выстрел из камнемета оборвал преступную жизнь Монфора 25 июня 1218 года. Амори, сын погибшего злодея, будучи не в силах вести бесконечную войну, в 1224 году передал земли Тулузы французской короне.

Фридрих II Гогенштауффен, сын Генриха VI, король Сицилии, Германии и император Священной Римской империи, настолько поразил воображение современников, что получил от них прозвище «Удивление мира». Его время некоторые историки считают «прологом Ренессанса». Один из них так охарактеризовал личность Фридриха II:

Натура крайне противоречивая, Фридрих сочетал в себе, казалось бы, несочетаемое: умный, недоверчивый и лукавый, он нередко проявлял твердость и даже неумолимую жестокость, напоминая этим отца и деда, а в другое время выступал как приветливый, обольстительный и любезный правитель эпохи Ренессанса. Являясь одновременно королем Сицилии и Германии, он явно недолюбливал последнюю за холодный климат и постоянные мятежи феодалов и, отдавая предпочтение первой, прожил на благословенном юге Италии большую часть своей жизни.

Редко можно встретить среди монархов человека таких способностей и образованности. Фридрих II живо интересовался такими науками, как математика, естественная история, астрономия, медицина; владел пятью языками — итальянским, немецким, французским, греческим и арабским. Он писал стихи, трактаты об охоте и даже изобрел некоторые лекарства, открыл первый королевский университет в Неаполе. Страстный поклонник наук и искусств, император окружил себя учеными, поэтами и художниками. Изумляя подданных, Фридрих часто разъезжал по стране в сопровождении слонов, верблюдов, львов, пантер и леопардов. Двор его поражал восточным великолепием и роскошью.

Гвардия императора также была необычайной для европейского монарха. Для сицилийских арабов, усмиренных им в 1225 году, Фридрих основал в Ночере военные поселения. Со временем он воспитал из поселенцев превосходных солдат. Двадцатитысячная арабская гвардия, готовая умереть за своего повелителя, вызывала удивление и зависть у всех соседей.

Любвеобильный Фридрих, трижды женатый, всегда окружал себя любовницами. В Лючере он, подобно восточному деспоту, имел гарем с наложницами, и даже отправлялся на войну в сопровождении целой толпы прекрасных женщин.

Полнейшее равнодушие к религии, отличавшее этого странного монарха, граничило с атеизмом. В одном послании ко всем христианам папа Григорий IX писал:

Разрыв Фридриха II с папой произошел не сразу. Осторожный император всячески выказывал свою покорность святому престолу и католической церкви, так что у папы даже возникла идея сделать его королем Иерусалима, женив Фридриха на Иоланте, наследнице последнего христианского правителя Святого города, а затем подвигнуть его на крестовый поход.

Во время свадьбы, пышно отпразднованной в Риме при большом стечении духовенства и простого народа, Фридрих принес торжественный обет выступить в крестовый поход и освободить Иерусалим. В 1218 году он отправил на Восток 400 немецких рыцарей во главе с герцогом Баварским, но сам не торопился с исполнением обета. Папа постоянно напоминал ему о данной клятве, но лишь через девять лет, летом 1227 года, Фридрих, собрав на Сицилии несколько десятков тысяч немецких, итальянских, французских и английских рыцарей, объявил о начале крестового похода, чем несказанно обрадовал римского папу, поспешившего благословить императора и его воинство на богоугодное дело. Внезапно в лагере крестоносцев вспыхнула эпидемия. Император, едва успевший отплыть от берегов Сицилии, вернулся обратно и сказался больным. Поход в Святую землю был снова отложен им на неопределенное время.

Раздосадованный папа обвинил Фридриха в симуляции и немедленно отлучил его от церкви. После этого император-атеист сбросил маску покорности, открыто выступив против папы и католической церкви. В ответ на свое отлучение он писал:

В письме к византийскому императору Иоанну Ватаце, с которым Фридрих поддерживал дружеские отношения, он говорит, что римские епископы «не архиереи Христа, но хищные волки, дикие звери, пожирающие народ Христа».

В 1228 году, находясь под отлучением, Фридрих II назло папе самовольно отправился в крестовый поход. В Сирии его ожидало значительное войско: 1500 рыцарей и 10 тысяч пехотинцев. Однако Шестой крестовый поход не ознаменовался великими битвами, поскольку удивительный император сумел достичь главной цели без пролития крови. Вступив в дипломатические переговоры с султаном Малик-Камилом, он добился заключения десятилетнего перемирия с мусульманами. А главное, султан добровольно передал ему Иерусалим, Вифлеем и Назарет.

Злобствующий папа Григорий, называя Фридриха не крестоносцем, а пиратом, наложил интердикт на Иерусалим, когда в него вступил император. Не смущаясь этим, Фридрих в храме св. Гроба собственными руками возложил на себя корону Иерусалимского королевства без всяких церковных церемоний. Через непродолжительное время он вынужден был покинуть Палестину, поскольку папские войска вторглись на Сицилию.

В августе 1230 года Фридрих II разгромил папскую армию и заставил святого отца снять с себя отлучение. Новый папа, Иннокентий IV, в свою очередь предавший его анафеме, объявил крестовый поход против германского императора. Восстала против него и Ломбардская лига, войска которой он наголову разбил в 1237 году при Кортенуове.

Борьба с папой и итальянскими городами продолжалась до конца его жизни. Но не только она поглощала внимание удивительного императора. Фридрих занимался науками, преследовал еретиков, поддерживал Тевтонский орден — еще в 1226 году он дал великому магистру полномочия «завоевать Прусскую землю силами ордена».

Фридрих II скончался 13 декабря 1250 года в замке Фиорентино, близ Лючеры. Вот что писал о его смерти летописец Матье Парижский:

Однако народная молва даровала ему бессмертие. Существует в Германии старинная легенда, посвященная Фридриху II, которую, впрочем, иногда ошибочно приписывают Фридриху I Барбароссе. Согласно этой легенде, удивительный император вовсе не умер — он скрыт в толще гор Кюфхойзер. Там, в пещере, охраняемой троллями, он спит за каменным столом, подперев рукой голову. Чем дольше он спит, тем длиннее отрастает его борода, которая уже дважды обвилась вокруг ножек стола. Когда же она обовьется и в третий раз, старый император проснется, выйдет из горы наружу и повесит свой щит на засохшее дерево, отчего оно зазеленеет. Тогда-то и наступят в мире лучшие времена.

Время царствования Людовика Святого — это эпоха процветания и благоденствия для Франции. Всячески поддерживая мир в собственном королевстве, король совершил два крестовых похода против «неверных». Оба закончились полным провалом, поскольку Людовик IX был хорошим рыцарем, но никудышным полководцем.

Большую половину своей жизни Людовик находился под сильным влиянием матери, властолюбивой Бланки Кастильской, воспитавшей его в послушании и благочестии. Мать ревновала сына к его супруге, Маргарите Прованской, обожаемой Людовиком и ненавидимой Бланкой, опасаясь, и не без оснований, что сноха лишит ее власти над сыном и над государством.

Несмотря на такое воспитание, веселый, остроумный и добродушный Людовик вовсе не был сухим богомольцем или ханжой. Он любил охоту, тратил большие деньги на лошадей, собак и соколов, одевался в пышные одежды — золотую парчу, шелк и пурпур. Нравственно чистый и честный, этот король ненавидел ложь, подлость и лицемерие. Конечно, он был набожным человеком, но его вера никогда не доходила до степени фанатизма.

Молодой король был настолько красив, что современники называли его «прекрасным рыцарем». Автор биографии Людовика, его сенешаль и летописец Жуанвилль, оставил нам такой портрет юного монарха:

Людовик IX славился по всей Европе как образец справедливости. Он всегда старался примирить повздоривших феодалов или защитить бедняка от произвола чиновника. Король имел обыкновение вершить свой справедливый суд, сидя после обедни под знаменитым венсенским дубом, и любой человек, какого звания бы он ни был, мог напрямую обратиться за королевским правосудием. Не раз Людовику, этому Соломону средневековья, приходилось выступать в роли третейского судьи, разрешая споры между иностранными монархами и феодалами. Так, однажды он был призван рассудить английского короля Генриха III с его баронами. Руководствуясь интересами мира, общественного порядка и справедливости, Людовик запретил в своем королевстве междоусобные войны, рыцарские турниры и судебные поединки. Почитая католическую церковь и покровительствуя нищенствующим орденам, король враждебно относился к симонии, поборам римской курии и светским притязаниям папы.

Заботясь о бедных людях, Святой Людовик кормил нищих и калек за отдельным столом в собственном дворце; запретил ростовщичество и предпринял гонения на евреев, занимавшихся этим суперприбыльным ремеслом. Борясь за чистоту нравственности, он повелел изгнать из столицы всех женщин легкого поведения. Чиновников-мздоимцев, а также богохульников подвергали в его царствование суровым наказаниям.

При Людовике IX Франция доминировала в Европе. Король сильной рукой подавлял мятежи феодалов, как это было, например, с выступлением Гуго Маршского в 1242 году. Нанеся в том же году поражение английскому королю при Сэнте, король Людовик, как поборник справедливости, не мог лишить Генриха III континентальных владений Плантагенетов, удовлетворившись вассальной присягой Генриха за эти владения. Многие соотечественники укоряли Людовика за то, что он не воспользовался благоприятным моментом, но король был непоколебим в своих принципах и не пошел против своей совести.

В 1245 году на Лионском соборе папа Иннокентий IV выступил с призывом к новому крестовому походу для освобождения Иерусалима и Гроба Господня. На этот призыв откликнулся только король Франции, возглавивший Седьмой и Восьмой крестовые походы. Причиной этого, как утверждают летописцы, стала тяжкая болезнь короля. Когда он оказался на пороге смерти, Людовик горячо взмолился Богу и принес обет в случае исцеления немедленно отправиться в крестовый поход. Болезнь действительно вскоре отступила, а Людовик, верный данному обету, приказал вышить крест на его рубашке. Одевшись как простой паломник, в платье темного цвета, без меха и украшений, с железными шпорами на сапогах, король, в сопровождении своих братьев и многих рыцарей, также принявших крест, торжественно отправился в аббатство Сен-Дени за орифламмой.

Готовясь к походу, Людовик IX собрал много денег, зафрахтовал корабли и создал базу на Кипре с запасами продовольствия. К моменту выступления армия французских крестоносцев насчитывала около 20 тысяч человек, из них 3 тысячи рыцарей. Перед отплытием король-крестоносец направил грозное письмо султану Египта:

Султан Египта не испугался угроз и приготовился к обороне своих владений. В мае 1248 года король вместе с женой, братьями и войском отплыл на Кипр. Там крестоносцы провели более полугода, пережидая зиму и поджидая отставшие корабли. Весной 1249 года огромный флот крестоносцев, состоявший из 120 больших и 1600 малых судов, вышел из гавани Лимасола. Впечатление от этого величественного зрелища Жуанвилль передает в следующих словах:

Четвертого июня корабли бросили якоря у египетских берегов в виду крепости Дамиетты. На рассвете следующего дня король, папский легат, Жуанвилль и 1 тысяча рыцарей погрузились в лодки и направились к берегу. На сарацины были начеку: они встретили непрошенных гостей таким вихрем стрел, что крестоносцы пришли в полное замешательство. И тогда бесстрашный король прыгнул в море прямо в доспехах. Вода доходила ему до плеч. Прижав щит к груди и сверкая обнаженным мечом, Людовик медленно зашагал к берегу. Рыцари, опомнившись, последовали его примеру. При виде стальных колонн, выдвигающихся из воды, мусульмане в страхе попятились, и крестоносцы благополучно достигли берега. Едва отряд успел построиться в боевые порядки, как его атаковала вражеская конница. Однако все ее налеты разбивались о несокрушимую стальную стену французских рыцарей. Битва продолжалась целый день, и лишь в сумерках сарацины отступили в крепость.

На заре следующего дня авангард крестоносцев сообщил неожиданную новость: Дамиетта пуста, сарацины бежали! Перейдя Нил по деревянному мосту, армия крестоносцев, удовлетворенная первой победой, вступила в город и расположилась на отдых. Но отдых этот затянулся надолго. Дело в том, что король ожидал прибытия своего брата, графа Пуатье, с подкреплениями из Франции, а королева Маргарита ждала ребенка. Тем временем крестоносцы «погрязли в праздности и грехе»; они объедались, спивались и обменивались сопровождавшими их девицами и супругами. Один летописец написал тогда, что «христиане злоупотребили в Дамиетте дарами Бога».

Пока войско крестоносцев разлагалось в бездействии, султан Туран-шах, напротив, времени даром не терял. Казнив дезертиров Дамиетты, он удалился в Мансуру, куда стягивал подкрепления из всех провинций Египта.

Наконец, в Дамиетту прибыл граф Альфонс Пуатье с пополнением из французских и английских рыцарей. На военном совете, рассматривавшем дальнейший план кампании, встал вопрос, куда направить следующий удар: на Александрию или на Каир. На решение совета большое влияние оказал второй брат короля, пылкий граф Роберт Артуа, горячо заявивший: «Когда хотят убить змею, начинают с головы. Мы должны начать со столицы». Так и было решено. Король, оставив беременную супругу под надежной охраной в Дамиетте, нежно распрощался с ней, и войско выступило в поход. Лишь через месяц, двигаясь очень медленно по раскаленной песчаной равнине, крестоносцы добрались до Мансуры. Здесь путь им преградил широкий и глубокий Ашмунский канал. Несколько недель не удавалось преодолеть водную преграду. В течение всего этого времени крестоносцев почти беспрестанно беспокоили вражеские стрелки и конница.

Настоящую панику среди французов посеяло применение сарацинами «греческого огня». Это новое для них оружие, состоящее из смеси серы и горючей смолы, помещенной в горшочки, мусульмане выстреливали из больших самострелов. Смесь возгоралась уже во время полета, оставляя позади себя длинный светящийся шлейф. Пораженный, как и все крестоносцы, Жуанвилль так описывал первую ночную бомбардировку: «Казалось, что по небу летел огнедышащий дракон, от которого исходило столько света, что было видно, как днем». Людовик, морщась от досады, назвал это оружие «негалантным».

Однажды в лагерь крестоносцев пробрался один бедуин и указал им брод через канал. Воины воспрянули духом и перебрались на противоположный берег, оставив один отряд для охраны своего лагеря. На равнине перед Мансурой разгорелась ожесточенная битва. Роберт Артуа с отрядом тамплиеров шел в авангарде. Очертя голову, он ворвался в лагерь сарацин, обратил их в бегство и преследовал до самого города. Король запретил своему неистовому брату далеко отрываться от основных сил, но граф Артуа пренебрег этим запретом. С небольшим отрядом он ворвался в город и жестоко поплатился за это. Враги, увидев, что крестоносцев немного, окружили их со всех сторон. В яростной рукопашной схватке пали граф Артуа, Вильгельм Длинный Меч, один из лучших рыцарей французского войска, и 80 тамплиеров во главе с великим магистром ордена. Флотилия сарацин между тем подожгла незащищенные корабли крестоносцев. В битве под Мансурой погибли 300 рыцарей королевского отряда и почти все англичане. Крестоносцы были отброшены за канал.

На следующий день мусульмане напали на лагерь христиан сразу со всех сторон. Людовик сражался в самых опасных местах, поминутно рискуя жизнью. «Греческим огнем» опалило его одежду и сбрую лошади, и король лишь чудом остался жив. Все атаки сарацин крестоносцы отбили, но при этом сами понесли огромные потери. О наступлении на Каир теперь нечего было и думать.

Враги блокировали крестоносцев, перегородив Нил кораблями. Положение христиан ухудшалось с каждым часом. Они были утомлены, страдали от скверного питания и от смрада разлагающихся трупов. В довершение всех бедствий в лагере разразилась эпидемия какой-то болезни, от которой кровоточили десны, а кожа на ногах, по выражению Жуанвилля, «покрывалась черными и бурыми пятнами наподобие старого сапога, пролежавшего в сундуке долгое время».

Видя, что положение войска безнадежно, король приказал отступать к Дамиетте. Крестоносцы не успели уничтожить мост позади себя, и мамелюки начали преследование. Людовик IX, больной, шатающийся от слабости, вместе с немногими рыцарями шел в арьергарде, прикрывая отход остальных. При очередной атаке мусульманской конницы какой-то предатель призвал крестоносцев сдаваться. Их слабое сопротивление быстро сломили, и король вместе с остатками войска оказался в плену. Мамелюки тут же перерезали большинство пленников, оставив в живых только знатных рыцарей. Туран-шах, угрожая Людовику пыткой, затребовал с него большой выкуп. Король ответил: «Я отдам Дамиетту за свое освобождение, а 400 солидов за освобождение всех пленных». Султан, поразмыслив, принял это предложение.

Однако вскоре произошло непредвиденное событие. Во время празднества, устроенного в честь победы над крестоносцами, мамелюки во главе с эмиром Бейбарсом убили Туран-шаха. Новым султаном провозгласили умного, неустрашимого и жестокого Бейбарса. С ним христианские послы начали новые переговоры. После уплаты выкупа Бейбарс освободил Людовика и 400 рыцарей, но остальных удержал в плену. Тогда и благородный король отказался от свободы, говоря: «Я останусь здесь, чтобы спасти пленников, и чтобы воспользоваться раздорами между сарацинами». Наконец, после того как крестоносцы оставили Дамиетту, король и еще 200 рыцарей получили свободу.

Следующие четыре года Людовик Святой провел в Палестине, ожидая подкреплений для продолжения крестового похода и проводя время в паломничестве по святым местам. Его всюду сопровождала королева Маргарита с сыном Тристрамом. Мальчик родился в то грустное время, когда король находился в плену, потому и получил такое имя (Тристрам означает «Горестнорожденный»).

В 1254 году пришло известие о смерти Бланки Кастильской, так и не дождавшейся возвращения сына из похода. Горько оплакивая эту утрату, король отплыл во Францию. Из Святой земли Людовик привез бесценную реликвию — терновый венец Иисуса Христа. Для нее выстроили дворцовую капеллу, где король любил проводить время в благочестивых размышлениях.

Тем временем султан Бейбарс, воскресивший могущество Саладина, направил все усилия на борьбу с колониями крестоносцев. Он взял и разрушил Яффу, Кесарию, Назарет, Арсуф и Антиохию. Господству христиан в Сирии пришел конец, в их руках осталось лишь несколько прибрежных городов. Ни иерусалимского короля, ни его королевства более не существовало.

Долгое время королеве Маргарите удавалось удерживать благочестивого супруга от нового крестового похода, отвлекая его от этой навязчивой идеи важными и не очень важными государственными делами. Однако летом 1270 года Восьмой крестовый поход все-таки состоялся, хотя желающих участвовать в нем нашлось немного. Для того, чтобы привлечь рыцарей в свое войско, король даже взял на себя путевые издержки и назначил им жалование. Ничего подобного раньше не было. Но времена менялись: теперь увлечь людей заморскими авантюрами, используя один лишь религиозный экстаз, не представлялось возможным.

В этом крестовом походе, оказавшимся последним, короля сопровождали три сына, два брата, зять и дочь (король и королева Наваррские), а также графы Артуа, Бретонский и Фландрский. Поход был чисто французским. По совету брата короля, Карла Анжуйского, преследовавшего своекорыстные интересы, целью похода избрали Тунис.

Четырнадцатого июля флот подошел к берегам древнего Карфагена. Захватив развалины крепости, крестоносцы забили пробоины в стенах досками и обвели укрепления рвом. Сарацины блокировали крепость. Вскоре умиравших от жажды людей начала косить эпидемия чумы. В числе первых умер сын Людовика Тристрам, а скоро заболел и сам король. Предчувствуя близкую кончину, король-крестоносец составил завещание для своего сына Филиппа Смелого и, помолившись, скончался. После заключения перемирия гроб с его телом погрузили на корабль и отправили во Францию. Уже в дороге умерла молодая жена Филиппа. Трижды горестным стал этот путь для Филиппа Смелого, увозившего на родину останки отца, жены и сына.

Франция, утратившая обожаемого монарха, погрузилась во всеобщую скорбь. Но король Людовик IX не умер в памяти людей. Труверы и трубадуры переложили народную скорбь в песни, а церковь причислила его к лику святых.

Что до христианских владений в Святой земле, то они доживали свои последние дни. Преемник Бейбарса, султан Калаун, а затем его сын Халиль нанесли им завершающий удар и полностью уничтожили. Владычество христиан в Палестине, а с ним и эпоха крестовых походов, окончательно ушли в прошлое.

Имя Александра Невского, выдающегося полководца, искусного воина и блистательного дипломата, овеяно неувядающей славой. Всю свою короткую жизнь он посвятил защите Родины, обороняя русскую землю от нападений многочисленных врагов, оберегая ее от гнева всемогущего татарского хана. В прекрасном нравственном облике князя Александра запечатлелись такие замечательные черты, как беззаветное мужество, трогательное мягкосердечие, сострадание к бедам своего народа и стремление к славе родной земли. Неизвестный автор «Жития князя Александра Невского» так характеризует его физический облик:

Александр, сын великого князя Ярослава Всеволодовича, родился в Переяславле-Залесском, но его блестящие победы связаны с Великим Новгородом, князем-наместником которого он стал с 1236 года. Первыми испытали на себе мощную длань молодого князя шведы. Летом 1240 года 5-тысячное войско шведов на ста небольших кораблях (шнеках) вошло в Неву и расположилось лагерем у устья Ижоры. Ярл Биргер, предводитель шведов, направил 20-летнему новгородскому князю дерзкий и презрительный вызов:

Александр Ярославич собрал дружину и сказал ей:

Дружина Александра Ярославича спешно выступила в поход, соединилась в пути с отрядами ладожан и ижорцев, и к утру 15 июля, преодолев около 150 километров, вышла к шведскому лагерю. Осмотрев его из укрытия, молодой полководец быстро составил план сражения, главным фактором которого была внезапность. Конная дружина князя атаковала лагерь противника на берегу, а пешие ополченцы под командованием новгородца Миши наносили тем временем удар вдоль реки, уничтожая мостки, соединявшие корабли с сушей, и препятствуя высадке шведов на берег. Разъединив, таким образом, силы врага, Александр Ярославич намеревался загнать шведских рыцарей, беспечно раскинувших шатры на берегу, в угол, образуемый берегами Невы и Ижоры, а затем сбросить их в воду.

Этот смелый замысел был блестяще претворен в жизнь. Молодой князь во главе своей дружины стремительно ворвался в самый центр вражеского лагеря и ударом копья ранил шведского полководца в лицо: «… возложил Биргеру печать на лице острым своим копьем». Раненный ярл пал на руки оруженосцев. Так, в первую же минуту сражения, шведы лишились командующего, что, естественно, вызвало хаос и неразбериху в их рядах. Однако они не сдались без боя, и сеча закипела по всему берегу.

Летопись повествует о подвигах шести русских воинов в Невской битве. Молодой дружинник Савва подрубил столб шатра вражеского военачальника. Падение шатра Биргера посеяло смятение среди шведов и вызвало ликование русских воинов. Новгородец Сбыслав Якунович, врезавшись в толпу шведов, поразил многих из них ударами боевого топора. Полочанин Яков столь же доблестно бился мечом, за что и заслужил похвалу от самого князя. Дружинник Гаврила Олексич, преследуя шведского воеводу, верхом на коне взлетел по сходням на корабль. От его руки пали воевода, епископ и несколько простых воинов. Новгородец Миша с отрядом ополченцев захватил три вражеских шнеки и, перебросив находившихся в них рыцарей через борт, отправил корабли на дно. Слуга Александра, Ратмир, надежно прикрывая князя от наседавших шведов, получил множество ранений, от которых и скончался уже после битвы. Меч Александра Ярославича также не бездействовал, поминутно обагряясь вражеской кровью.

Победа в битве на Неве, одержанная благодаря таланту молодого новгородского князя, была достигнута с минимальными потерями — по данным летописи, погибло всего 20 дружинников. Что касается шведов, то им был нанесен тяжелый урон: пало 200 знатных рыцарей, а «прочих же без числа». За эту первую славную победу народ русский присвоил князю Александру Ярославичу почетное прозвище — «Невский».

Наступило недолгое мирное затишье. Надменные новгородские бояре, опасавшиеся растущей популярности молодого князя, вынудили Александра Невского покинуть Новгород. В конце 1240 года он уехал на свою родину, в Переяславль-Залесский. Но бояре сильно ошибались, считая, что князь-воитель больше им не нужен. Вскоре объявился новый враг, могучий и беспощадный. Немецкие рыцари из Ливонского ордена, давно зарившиеся на земли Северо-Западной Руси, зимой 1241 года захватили Изборск и Псков. Угроза немецкой агрессии нависла и над Великим Новгородом. Организовать отпор крестоносцам было некому, и тогда новгородские бояре во главе с архиепископом отправились просить защиты у ими же изгнанного князя.

Благородный Александр Ярославич не стал напоминать боярам о нанесенных ему обидах — когда дело шло о защите родной земли, князь забывал о себе. Возглавив новгородское ополчение, он отбил у врага русские города и нанес войскам Ливонского ордена сокрушительное поражение в Ледовом побоище (5 апреля 1242 года). В битве на льду Чудского озера дружины Александра Ярославича и его брата Андрея Ярославича уничтожили 400 и пленили 50 рыцарей ордена. Летопись сохранила знаменитые слова, произнесенные Александром Невским после этого сражения и вошедшие в историю:

Ливонский орден, получивший столь мощный отпор, запросил мира. На десять лет угроза с этой стороны ослабела. Но у Руси, растерзанной монголо-татарскими полчищами, было множество врагов, и мечу Александра Невского не пришлось долго ржаветь в ножнах. В 1249 году несколько литовских ратей неожиданно прорвались к Торжку. С дружиной и новгородским войском Александр Ярославич немедленно выступил против нового врага. Князь настиг непрошенных гостей уже у Торопца, в Смоленской земле. Литовцы были разбиты наголову; Александр в ходе сражения лично зарубил восьмерых литовских князей. Освободив русских пленных, князь-воитель перехватил под Жижцем новую литовскую рать и почти полностью истребил ее. Уже возвращаясь домой, Александр Невский встретил и уничтожил третье войско литовцев в Витебской земле, под Усвятом, после чего в Новгород «сам приде здрав и дружина его».

В 1250 году ярл Биргер, еще хранивший на своем лице «печать», возложенную копьем Александра, завоевал Финляндию, насильно крестил финнов и раздал их земли шведским феодалам. Опьяненные этим успехом, шведы вновь нацелились на Ижорскую и Карельскую земли Руси. Вместе с датчанами они заложили крепость на берегу Наровы, чтобы отрезать русским выход к Финскому заливу.

Александр Невский, ставший к тому времени великим князем Владимирским, находился тогда в столице и был занят государственными делами, но как только позволили обстоятельства, напомнил шведам о себе. Зимой 1256 года князь выступил с полками из Владимира. Узнав об этом, устрашенные шведы оставили крепость и «побегоша за море». На этот раз непобедимый полководец нанес им удар в Финляндии. Русские войска пересекли по льду Финский залив и двинулись на лыжах по заснеженной стране. Шведским рыцарям, чувствовавшим себя хозяевами покоренной Финляндии, вновь пришлось испытать на себе гнев русского князя. Как писал римский папа Александр IV, русские убили «… многих из его [шведского короля] верноподданных, пролили много крови, множество усадеб и земель предали огню», а многих финнов «прискорбным образом привлекли на свою сторону». Финский поход Александра Невского наглядно показал шведам, что русские способны бить врага не только на своей территории.

Двадцать победоносных сражений провел за свою жизнь выдающийся полководец. Но не только мечом послужил он Родине. Александр Ярославич четыре раза ездил в Орду и добился от хана важнейшей привилегии — Русь была освобождена от обязанности поставлять своих воинов в татарское войско. Неоднократно ему удавалось заставить могущественного хана сменить гнев на милость и предотвратить новое нашествие татарских полчищ на истерзанную Русь. Эти дипломатические победы великого князя спасли жизнь тысячам соотечественников. Выдающийся полководец умел смирять свою гордость, защищая русских людей в Орде уже не грозным мечом, а умным и кротким словом.

Тяжкие труды рано подточили силы Александра. Возвращаясь из Орды в очередной раз, он тяжело занемог и скончался в Городце 14 ноября 1263 года. Не исключено, что коварные татары опоили князя медленнодействующим ядом.

Заслуги великого защитника Русской земли не были забыты благодарными соотечественниками. Русская православная церковь причислила благоверного князя к лику святых. По наказу Петра I в 1721 году был учрежден орден Александра Невского. В годы Великой Отечественной войны более 40 тысяч офицеров стали кавалерами этого ордена. Михаил Васильевич Ломоносов увековечил Александра Невского в мозаике; художники В. Васнецов, Н. Рерих, П. Корин запечатлели его нетленный образ на своих гениальных полотнах; композитор С. Прокофьев посвятил ему прекрасную кантату, писатель К. Симонов — замечательную поэму, а кинорежиссер С. Эйзенштейн — превосходный патриотический фильм… И пока жива Россия, в сердцах русских людей будет с благоговением храниться это дорогое имя — Александр Невский…

Довмонт, один из удельных литовских князей, нашел на Руси свою вторую родину, которой верно служил до самой смерти. Храбрый витязь и искусный полководец, он прикрыл пограничный Псков от нападений литовцев, немцев и датчан своим надежным щитом. Грозный меч Довмонта без устали разил врагов русской земли. За выдающиеся заслуги перед ней, русская православная церковь канонизировала Довмонта.

В ΧIII веке Литву раздирали междоусобицы. Князья перегрызлись, как голодные волки. Но в стае всегда найдется самый сильный хищник, который, порвав глотки соперникам, навяжет всем остальным свою волю. Таким хищником и был Миндовг, коварный, сильный и беспощадный основатель Великого княжества Литовского. Князья, недовольные его тираническим правлением, составили против Миндовга заговор. Довмонт, князь Нальшанский, оскорбленный великим князем, также принял участие в этом заговоре. Миндовг был убит, и в стране вновь воцарился хаос. Ливонцы, пользуясь этим, усилили натиск на литовские земли, жестоко расправляясь с «язычниками». Крестоносцы нанесли и Довмонту глубокую, незаживающую душевную рану, похитив его горячо любимую жену. От литовских князей тоже не приходилось ожидать добра. Гердень, метивший на место Миндовга и опасавшийся популярности Довмонта, заманил в ловушку нальшанского князя, но тяжелораненый Довмонт с остатками дружины сумел вырваться из западни, устроенной ему бывшим союзником.

Много горя изведал Довмонт в Литве. Не было ему там места, отовсюду угрожала смерть. И тогда князь решился покинуть жестокосердую мать. Только в какую сторону направить стопы несчастному изгою?

Скитаясь по лесам с дружинниками, Довмонт думал мрачную думу. Воины князя, высланные на разведку, вернулись с тревожным известием: впереди крестоносцы. Довмонт, люто ненавидевший братьев-рыцарей Ливонского Ордена, устроил засаду и перебил весь отряд крестоносцев, возвращавшихся из набега на русские земли. Дружинники князя освободили пленников ливонцев, среди которых оказался один псковский купец. Отдыхая после боя у костра, Довмонт разговорился с русским купцом и, найдя в нем благодарного и внимательного слушателя, неожиданно для себя самого поведал ему обо всех своих несчастьях. Купец помолчал, задумчиво погладил длинную черную бороду, а затем дал Довмонту совет: надо идти князю с дружиной во Псков. Тяжелые времена переживает вольный город — жмут отовсюду враги, сжигают деревни, угоняют людей в полон. Нельзя теперь обойтись псковичам без князя, искусного в ратном деле, и без сильной дружины. Купец, хорошо знавший посадника, пообещал лично переговорить с ним об этом деле.

Поразмыслив, князь согласился. Купец сдержал свое слово. Заручившись согласием посадника Никиты Федоровича и игумена Святого Спаса отца Василия, он выступил на вече перед жителями Пскова, рассказал о том, какой князь великий воин, как вырвал он его и других пленников из цепких лап крестоносцев. Напомнил и о литвинах с датчанами, угрожавших вольному городу. Народ единодушно одобрил кандидатуру Довмонта. Неважно, что он не русский, главное — человек честный и опытный воин. Пусть послужит новому отечеству. Так в 1266 году Довмонт был избран псковским князем. Местный монах-летописец записал:

Псковичам не пришлось раскаиваться в своем выборе. В течение 33 лет Довмонт умело защищал город от многочисленных врагов. Не отсиживался за крепостными стенами — ходил в дальние походы, бил крестоносцев и литвинов на их территории. Разящий меч и надежный щит обрел в его лице вольный Псков.

Первый удар нанес Довмонт литвинам — своим бывшим соотечественникам, среди которых не было у него больше друзей, а были одни только враги. «Братья мои, мужи псковские, — обратился князь к русским воинам, выступившим с ним в поход на Литву, — кто стар, тот отец мне, а кто млад, тот брат мне».

Поход против литовцев был удачен. Русичи сокрушили войска Герденя и возвратились домой с богатой добычей и отбитыми у врага пленниками.

В начале 1268 года Довмонт, возглавивший новгородско-псковскую рать, повел ее против датчан. По воле великого князя Ярослава Ярославича к нему присоединились дружины других русских князей — Святослава Суздальского, Дмитрия Переяславльского и Михаила Тверского, а общее командование объединенным русским войском, насчитывавшим около 15 тысяч бойцов, осуществлял князь Дмитрий Александрович, сын Александра Невского.

Объединились и враги. Ливонцы, вероломно нарушив перемирие с русскими, привели свои отряды на помощь датчанам. Орден выставил 550 рыцарей, 3 тысячи всадников и 5 тысяч тяжелой немецкой пехоты, не считая подвластных крестоносцам куршей и эстов. Вместе с датчанами немцы составили грозное войско, примерно равное по численности русской рати, но превосходящее ее по качеству вооружения.

Генеральное сражение произошло 18 февраля на территории Эстонии, у Раковора. Центр русского войска, занявшего позиции на берегу Киголы, составлял большой новгородский полк под командованием посадника Михаила. Дружина Довмонта по приказу Дмитрия Александровича расположилась на правом фланге, во втором эшелоне, позади переяславльцев и суздальцев. Тем самым Довмонту доверялось нанесение решающего удара в критический момент сражения. Против тверской дружины, стоявшей на левом фланге, неприятель двинул орденскую пехоту, ощетинившуюся копьями и подгонявшую в бой подневольных прибалтийских воинов. Противниками суздальцев и переяславльцев на правом фланге были тяжеловооруженные датчане. Но хуже всех пришлось новгородцам — в самый центр их полка с хрустом и лязгом вломился клин грозных ливонских рыцарей.

Многочасовая битва отличалась невиданным ожесточением. Воины обеих сторон дрались насмерть. Через три часа боя, когда началась метель, левый фланг русских несколько подался вперед, тесня прибалтов и немецкую пехоту; правый фланг рубился с датчанами на прежнем месте, но полк новгородцев, неся огромные потери, медленно, шаг за шагом, отходил к обозам, стоявшим в тылу русской рати.

Быстро темнело. Псковичи, до сих пор еще не вступавшие в сечу, нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Однако Довмонт удерживал ратников от преждевременного выступления, и только когда сумерки сгустились, князь, совершив молниеносный и неожиданный маневр, нанес страшный удар во фланг и тыл ливонцев. Крестоносцы не выдержали натиска свежих сил и попятились; несколько минут спустя большая часть ливонских рыцарей обратилась в бегство. Епископ дерптский, попытавшийся остановить их, был растоптан копытами коней крестоносцев. Псковичи настигали тяжело скачущих всадников и рубили их в спину. Ворвавшись вслед за бегущими рыцарями в лагерь ливонцев, псковичи посеяли там панику, смерть и опустошение. Воодушевленные воины Довмонта продолжали преследование разбитого врага, уходя все дальше и дальше от места боя.

А сражение у реки еще не закончилось — в темноте никто не заметил успеха Довмонта, ни русские, ни немцы. Последние слишком поздно поняли, как мало их осталось, и полегли под ударами мечей все до одного. Оставшиеся в живых прибалты и датчане бежали под прикрытием темноты и метели.

Три дня стояла на поле боя русская рать, подбирая раненных и хороня убитых. Среди князей не было только Довмонта — он гнал рыцарей до самого Раковора. Дружины русских князей, понесшие большие потери и утомленные побоищем, не последовали за псковским князем. Удовлетворенные одержанной победой, они повернули на Русь. А Довмонт тем временем совершал глубокий рейд по вражеской территории. Трупы немцев с черными крестами на белых плащах устилали заснеженную землю там, где проходили псковичи. Разорив владения ревельского наместника, Довмонт вступил на земли Ордена и, захватив несколько замков, истребил их гарнизоны. Нанеся крестоносцам значительные потери, Довмонт, наконец, возвратился во Псков. Героический рейд завершился.

Магистр Ливонского Ордена, Оттон фон Луттерберг, поклявшийся отомстить Довмонту, собрал большие силы и в 1269 году осадил Псков. Но здесь крестоносцев ожидал решительный отпор. Под стенами города Довмонт нанес им еще одно тяжелое поражение и отбросил ливонцев прочь. Усмиренные могучим князем-воителем, немцы и датчане запросили мира. Русские люди всегда рады жить в мире с соседями, поэтому в том же году мирный договор был подписан. На долгих тридцать лет, до самой смерти Довмонта, новгородско-псковские земли обрели мир, тишину и благоденствие.

Нашествие несметных полчищ Чингисхана повергло в трепет и ужас народы Азии, а затем и Европы. Ханы, шахи и цари склонились перед величайшим из завоевателей. После того как великий Китай простерся под копытами низкорослых монгольских коней, пробил час Хорезма — цветущей среднеазиатской державы. Мухаммед, шах Хорезма, напыщенный и неумный владыка, почитавший себя вторым Искандером (Александром), растерялся и трусливо бежал от нукеров Чингисхана, словно заяц от гончих. Зато его сын и наследник, неукротимый Джелаль-эд-Дин, поднял знамя сопротивления и многие годы бесстрашно и отчаянно боролся с монголами, вызвав удивление и уважение самого Чингисхана.

Воспитателем «Последнего Хорезм-шаха», как называют историки Джелаль-эд-Дина, был опытный и отважный воин Тимур-Мелик. С детства наследник мечтал не о величии престола, а о славе храброго воина. Примером для юного героя служили подвиги Александра Македонского. И он добился великой воинской славы, о которой так мечтал в детстве.

Среднего роста, смуглый, со слегка скошенными глазами, с приветливой улыбкой, Джелаль-эд-Дин легко располагал к себе людей. Под его кажущейся беспечностью скрывались твердая вера в себя и неукротимая сила воли. Его и прозвали — Джелаль-эд-Дин Неукротимый.

В 1219 году, когда 100-тысячная армия монголов вторглась в пределы Хорезма, шах Мухаммед, пребывавший в совершенном смятении, собрал высших сановников государства на военный совет. Трусливые советники предложили укрыть армию за городскими стенами и защищаться.

— Защита воина — острие его меча, — громко воскликнул тогда пылкий Джелаль-эд-Дин, побуждая отца вывести войска в поле и сражаться.

Первое сражение с монголами произошло на реке Иргизе. Передовое войско под началом старого опытного полководца Субудая и старшего сына Чингисхана, Джучи, два дня билось с войском хорезмийцев, которыми командовал Джелаль-эд-Дин. К исходу второго дня сыну Хорезмшаха удалось оттеснить монголов к солончаковому болоту, где некоторые из них утонули, другие были изрублены, но основные силы быстро и организованно отступили. Это первое столкновение с монголами многому научило молодого витязя; он сразу оценил военное искусство противника и многое перенял у него.

В начале 1220 года вся огромная армия Чингисхана вторглась в междуречье Амударьи и Сырдарьи. Бездарные полководцы хорезмийцев, избегая решающего сражения, рассредоточили свои войска по крупным городам, попрятавшись за крепостными стенами. Монголы, применяя тяжелую осадную технику, заимствованную ими у китайцев, легко брали один город за другим. Крупнейшие центры Хорезма, Бухара и Самарканд, сдались почти без боя. Упорное сопротивление захватчикам оказали только Ходжент, защищаемый мудрым и храбрым Тимур-Меликом, и Ургенч, оборону которого организовал Джелаль-эд-Дин. Но организованного сопротивления в масштабах страны не получилось: светские и духовные феодалы предали свой народ, перейдя на сторону сильного врага, а Хорезм-шах Мухаммед позорно бежал и нашел свою бесславную смерть на острове прокаженных в Каспийском море.

Пока героические защитники Ургенча сковывали основные силы Чингисхана, неукротимый Джелаль-эд-Дин нанес врагу несколько ощутимых ударов. Перейдя с небольшим отрядом через Каракумские пески, бесстрашный витязь неожиданно напал на крепость Насу, расположенную у подножия гор Копетдага. Шихаб эд-дин ан Насави, личный секретарь Джелаль-эд-Дина, оставивший потомкам подробное жизнеописание «последнего Хорезм-шаха», запечатлел схватку у стен этой крепости в 28-й главе своего произведения:

Монгольский гарнизон крепости был полностью уничтожен. После этой победы Джелаль-эд-Дин всего с тремя сотнями джигитов перебрался через горные хребты северного Ирана в Афганистан, где стал собирать войско для борьбы с Чингисханом. Под его знамена стекались представители многих тюркских племен — узбеки, туркмены, халаджи, харлуки, афганцы, гурцы и другие.

Целых семь месяцев держались бесстрашные защитники Ургенча. Монголы, разъяренные их упорным сопротивлением, разрушили дамбу и затопили столицу Хорезма. Последние патриоты погибли, смытые мощными волнами реки. Вода унесла их тела вместе с обломками рухнувших зданий.

После падения Ургенча весь Хорезм оказался под пятой монголов. Но Чингисхан рано торжествовал победу. Совершенно неожиданно он получил смелый вызов на бой от неукротимого Джелаль-эд-Дина, переданный через гонца: «Укажи место, где мы встретимся для битвы. Там я буду тебя ждать».

Чингисхан не ответил на это послание, но вызов храбреца обеспокоил «Потрясателя Вселенной». Он выслал против «Последнего Хорезм-шаха» 40-тысячное войско во главе с Толи-ханом. Джелаль-эд-Дин с 60-тысячной армией встретил противника в 1221 году неподалеку от Первана. Здесь и произошла знаменитая битва при «семи ущельях».

Сражение продолжалось два дня. На второй день Джелаль-эд-Дин под грохот барабанов во главе отряда конницы ударил в самый центр монгольского войска и расколол его надвое, после чего монголы обратились в бегство:

Победа при Перване имела огромное историческое значение — впервые было разгромлено целое войско непобедимых для того монголов. Только теперь осознал Чингисхан, какого опасного соперника он имеет в лице молодого отважного витязя. К сожалению, счастье скоро изменило славному воину — в его пестром войске начались раздоры, все ханы и эмиры перессорились между собой, после чего многие из них вместе со своими дружинами покинули бесстрашного вождя.

Потеряв многих союзников, Джелаль-эд-Дин приказал отступать на юг, к Инду. Там его и настигло многократно превосходящее по численности войско Чингисхана. Монголы взяли противника в полукольцо и прижали к реке. Чингисхан приказал своим воинам не стрелять в Хорезм-шаха, а захватить его живым.

Джелаль-эд-Дин, завидев на холме самого Чингисхана, с отрядом всего из 700 всадников отчаянно бросился на ставку кагана. Монголы, смятые яростной атакой, в беспорядке отступили. Чингисхану тоже пришлось спасаться: вскочив на коня, он бежал в числе первых. Но хитроумный повелитель монголов приготовил ловушку для молодого льва. Как только всадники Джелаль-эд-Дина достигли холма, на них из засады набросился целый тумен (10 тысяч) «бессмертных» — отборных воинов кагана. Храбрые джигиты были отброшены и вновь прижаты к реке. Тем временем другие тумены монголов опрокинули левое и правое крылья малочисленного войска. Кольцо окружения все туже сжималось вокруг отчаянно отбивавшегося Джелаль-эд-Дина. Понимая, что битва проиграна, бесстрашный витязь повернул коня к берегу и прыгнул с ним с высокой скалы прямо в мутные воды Инда. Увидев этот головокружительный прыжок, пораженный Чингисхан сказал окружавшим его сыновьям:

— Вот каким должен быть у отца сын!

Выбравшись на противоположный берег, Джелаль-эд-Дин погрозил мечом владыке монголов, давая понять, что борьба еще не окончена. Наиболее отчаянные джигиты попытались повторить подвиг своего предводителя, но лишь немногие смогли выплыть — для большинства из них воды реки стали братской могилой. Последние оставшиеся в живых воины закололи мать и жену Джелаль-эд-Дина — они не должны были достаться врагу. Монголы захватили только семилетнего сына Хорезм-шаха. Чингисхан, верный своему принципу не оставлять в живых врагов и их родственников, приказал вырвать у мальчика сердце.

Монгольские тумены, преследуя Джелаль-эд-Дина, вторглись в северо-западную Индию, разорили области Мультана, Лахора и Пешавара, но, столкнувшись с нарастающим сопротивлением индусов, отступили, уводя с собой 10 тысяч пленников. Этих несчастных монголы, испытывавшие недостаток продовольствия, вскоре перебили всех до последнего человека.

Три года провел в Индии неукротимый Джелаль-эд-Дин. Там он женился на дочери султана Дели, а затем всего с четырьмя тысячами верных витязей внезапно появился в Иране и возмутил всю страну. Легендарный герой, явившийся из страны слонов, покорил сердца персов, видевших в нем нового Рустама. Вскоре вся Персия и Хорасан оказались в его власти. Тюркская военная знать со всех сторон стекалась под его знамена.

Целых шесть лет герой сражался против Джагатая, сына умершего Чингисхана. Но монголы были слишком сильны. По мнению такого знатока военного дела, каковым был Наполеон Бонапарт, в монгольской армии «… военная организация была значительно выше, чем в войсках ее противников». С другой стороны, Джелаль-эд-Дину никогда не удавалось собрать такую большую армию, которая могла бы на равных бороться с многочисленной, прекрасно вооруженной и дисциплинированной армией монголов. В течение ряда лет Последний Хорезм-шах скитался по разным землям и странам Азии и Кавказа, но все его попытки сплотить феодальных властителей не достигали цели. Занятые мелкими пограничными конфликтами, они враждовали между собой и не желали объединяться, а на Кавказе Джелаль-эд-Дину даже пришлось отражать нападения со стороны грузин, армян, аваров и алан.

В 1230 году на Мугани монголы разбили отряды Последнего Хорезм-шаха. Джелаль-эд-Дин с немногими уцелевшими джигитами ушел в горы Курдистана. Там, в одном из горных селений, герой был убит во сне подлым убийцей-курдом. О его смерти ан Насави сообщает такие подробности:

Так погиб Джелаль-эд-Дин Неукротимый, победитель при Перване, отважный витязь, мести которого опасался сам Чингисхан.

В декабре 1237 года, оставив за собой дымящиеся руины Волжской Болгарии, несметная армия хана Батыя (по разным оценкам, от 150 до 300 тысяч воинов) вторглась на Русь. Этой неисчислимой армии, прекрасно оснащенной и дисциплинированной, закаленной в боях, предводительствуемой опытными полководцами, противостояли отдельные русские княжества, раздираемые кровавыми междоусобицами. Участь Руси, пораженной язвой феодальной раздробленности, была заранее предрешена.

Первый страшный удар приняла на себя Рязанская земля. Наглые послы Батыя, явившиеся к рязанскому князю Юрию Ингваревичу, потребовали от него дани в размере десятой части имущества, «и в князьях, и в людях, и в конях». Князь гордо ответил:

Хорошо понимая, что одной Рязани не выстоять против всего монгольского войска, Юрий Ингваревич отправил за помощью к великому князю Георгию Всеволодовичу, но тот отказал, собираясь сразиться с Батыем собственными силами. На помощь Рязани пришли только братья Юрия Ингваревича: Давид Муромский, Глеб Коломенский, Всеволод Пронский и Олег Красный. Братья посоветовали рязанскому князю вступить в переговоры с Батыем, принести ему богатые дары, авось не пойдет поганый на рязанскую землю.

С посольством к Батыю отправился сын Юрия Ингваревича, молодой князь Федор Юрьевич. Он держал себя достойно перед монгольским владыкой, в ноги ему не падал. Уязвленный Батый сделал вид, что позабыл о после с его свитой, и приказал подавать обед. Татары уселись и весело принялись за еду. Рязанцам тоже принесли блюдо, но на нем лежали лишь кишки да хвосты. Федор Юрьевич увидел, что татары издеваются над ними, и собрался уходить. Однако Батый удержал его и спросил, почему князь Федор не привез к нему свою красавицу-жену (о Евпраксеюшке он слышал от предателя, перешедшего на службу татарам). Хан, захмелевший от кумыса, отпустил сальную шутку в адрес княжны. Федор Юрьевич, побледнев от гнева, гордо заявил:

Батый рассвирепел и приказал перебить безоружных послов. Живым он отпустил только Аполонницу, старого слугу князя Федора, который и принес в Рязань горестную весть. Узнав о гибели любимого мужа, Евпраксеюшка взяла на руки маленького сына Ивана и бросилась с ним с высокой стены терема вниз, на камни.

Юрий Ингваревич, оплакав сына, невестку и внука, обратился к своим братьям, боярам и воеводам:

Дружины братьев выдвинулись к границам рязанской земли и приняли неравный бой. Мужественно бились рязанцы, но врагов было великое множество. Все дружинники пали смертью храбрых вместе со своими князьями. А Батый осадил беззащитную Рязань. Пять дней жители города без сна и отдыха отражали приступ. Они бились бессменно, шатаясь от ран и усталости, а Батый бросал в бой свежие отряды. На шестой день, 21 декабря, монголы разрушили стены города стенобитными орудиями и прорвались на улицы Рязани.

Город пал. Княгиня Агриппина, женщины с детьми и священники заперлись в соборной церкви — последнем убежище. Но беспощадные враги ворвались и в церковь, предавая все огню и мечу. Женщин насиловали на глазах у всех, а потом вспарывали им животы кривыми саблями. Детям разбивали головы о стены. Священников жгли живьем.

Рязань, сожженная, разрушенная, усеянная трупами, лежала под снежным саваном как страшно изуродованная покойница.

Такое жуткое зрелище предстало пред очами молодого рязанского боярина Евпатия Коловрата, когда он с отрядом из 300 всадников вернулся в родной город. По поручению Юрия Ингваревича Евпатий ездил к тверскому князю умолять его о помощи Рязани. Дружину свою князь не дал, но разрешил ему набрать добровольцев. Желающих биться с татарами было немало, но безоружные и неопытные в ратном деле горожане стали бы легкой добычей для татарских стрел и мечей, и Евпатию с большим трудом удалось отобрать из их числа три сотни бывших ратников, хорошо вооруженных и на добрых конях. Вот с этим-то небольшим отрядом он и поспешил на помощь родному городу, но опоздал.

Горько было осознавать это. Все его родственники и друзья пали в борьбе, а он стоит один на пепелище — невредимый, сильный и.… бесполезный. Но неужели рязанцы погибли все до единого? Не может быть! Спасся же хоть кто-нибудь?!!

Наверное, такие мысли приходили в голову Евпатию Коловрату, когда он стоял со своими черниговцами на главной площади города, превращенного в братское кладбище. Вдруг его взор, застилаемый слезами скорби и отчаяния, остановился на вечевом колоколе — закопченный, тот лежал в груде битого камня. Евпатий очнулся, приказал черниговцам поднять колокол и ударить в набат. Колокольный звон разнесся над мертвым городом. И тут они увидели, как из подвалов, подклетей и развалин поднялись человеческие фигуры. Рязанцы, живые! Их было немного, но это были рязанцы! На заснеженном поле вокруг города тоже появились люди, прятавшиеся в лесу и спешившие теперь на призывный звон вечевого колокола.

Евпатий отобрал всех, способных носить оружие. Вместе с черниговцами набралась дружина численностью в 1700 бойцов. А это немалая сила! Правда, большинство были пешими. Евпатий изложил перед ними свой нехитрый план: они пойдут в погоню за проклятым врагом и убьют ненавистного царя Батыгу!

Конечно, это было безумием — гнаться с одним полком за стотысячным войском… Но никто не струсил, все как один поддержали воеводу Евпатия. Месть, святая и правая!

Гнаться пришлось долго. Монгольские тумены, рассыпавшись по суздальской земле, нацелились на Коломну, Москву, Владимир, сея повсюду смерть и опустошение. Когда дружина Евпатия изрубила первые арьергардные сотни, монголы пришли в полное замешательство. Никак не ожидавшие удара с тыла, охваченные суеверным ужасом, они решили, что на них напали мертвые рязанцы. Панические слухи быстро распространились по всему войску, и дошли, наконец, до хана Батыя. Джихангир повелел приостановить наступление, развернуть тумены и начать облавную охоту на неведомого и страшного врага. Монгольские полки, образовав огромное кольцо, начали сближение, прочесывая леса и сгоняя всех встречных в центр погибельного круга. Петля постепенно затягивалась.

А Евпатий тем временем приказал взять пленных, чтобы выяснить местонахождение кровопийцы Батыги. Один из пленных поведал, что в усадьбе великого князя Георгия Всеволодовича, под Суздалем, собрались какие-то важные ханы. Русские поселяне подтверждали эти сведения: они видели, как к усадьбе проскакали трое монголов с девятихвостным знаменем. Дождавшись ночи, Евпатий внезапно атаковал усадьбу сразу с нескольких сторон. Никто из врагов не ушел живым, но самого Батыя там не оказалось.

Невидимое кольцо врагов продолжало сжиматься. Евпатий со своим полком держал путь на север, истребляя по пути монгольские сотни. И тут он узнал от прятавшихся в лесах поселян тревожную новость: монголы остановили наступление и рыщут по округе. Евпатий решил пробиваться к Угличу и повел дружину лесными тропами через Берендеево болото. Спустившись на лед Плещеева озера, ратники обнаружили, что окружены со всех сторон полчищами врагов.

Здесь, на холмистом берегу озера, и произошла их последняя битва. Рязанцы дрались отчаянно, но татарам все же удалось захватить в плен пятерых тяжелораненых бойцов. Когда их поставили перед ханом, Батый задал вопрос:

Пленники отвечали:

Подивившись их мудрому ответу, Батый двинул в бой «непобедимых» и «бессмертных» — лучшие свои тумены под командованием хана Хостоврула. Хостоврул похвалялся перед Батыем взять Евпатия живьем и привести его на веревке пред ясные очи джихангира. Но сломить упорство рязанцев не удалось и лучшим татарским тысячам. Весь холм покрылся трупами монголов. Когда же Хостоврул съехался с Евпатием, рязанский витязь рассек его пополам, от плеча до седла. Батый, видя, как падают замертво его отборные воины, кусал с досады губы до крови, а его приближенные, поражаясь силе и мужеству рязанцев, говорили хану:

Не желая потерять всех своих лучших нукеров, Батый приказал стрелкам убить Евпатия. Однако стрелы отскакивали от его кованой кольчуги, не причиняя витязю ни малейшего вреда. Евпатий Неистовый продолжал размахивать длинным мечом, при каждом ударе разрубая череп, отсекая руки и головы. Совсем немного, меньше сотни рязанцев оставалось в живых, но не чувствовалось усталости в их могучих десницах — ненависть утраивала их силы.

Уразумев, что в рукопашном бою их не одолеть, монголы подвезли камнеметы и расстреляли героев огромными камнями. Так погибли Евпатий Неистовый и его рязанцы. Только несколько ратников, совсем изнемогших от ран и ушибов, захватили монголы.

Пораженный всем увиденным в этот день, Батый долго стоял в молчании над телом рязанского богатыря. Наконец он произнес:

Монгольский полководец приказал похоронить Евпатия со всеми воинскими почестями, а немногочисленных пленников, в уважение их небывалого мужества, отпустить.

Такова история неистового мстителя Евпатия, дошедшая до нас из старинных летописей, и, прежде всего, из «Повести о разорении Батыем Рязани».

Герой Куликова поля, брянский боярин Александр Пересвет, стал знаменитым воином своего времени. Согласно легенде, Пересвет полюбил какую-то княжну, но получил отказ. Не мил ему стал тогда белый свет. Явился печальный витязь в Троицкий монастырь к Сергию Радонежскому и принял постриг.

Преподобный Сергий, основавший вместе с братом Стефаном Троицкую обитель, имел сильнейшее нравственное влияние на современников. По словам летописца, Сергий «… бысть пастух не токмо своему стаду, но всей Русской земле нашей учитель и наставник». Сам великий князь Дмитрий Иванович выбрал его в качестве духовного наставника и крестного отца своих детей.

В 1380 году грозная туча вновь собралась над Русской землей. Татарский темник Мамай, захвативший власть в Орде, готовился к новому походу на Русь. Сформировав 100-тысячное войско из татар и подвластных им народов, заключив военный союз с князем литовским Ягайло, Мамай так определил свою главную цель:

Иными словами, Мамай не думал ограничиться грабежом русских городов и взиманием дани с русских земель, а собирался завоевать и уничтожить Русское государство как таковое. Поэтому на поле Куликовом решался главный вопрос: быть или не быть Руси.

Чтобы дать отпор наглому завоевателю, великий князь Дмитрий Иванович собирал воинов по всем русским княжествам. В его армию влились дружины князей ростовских, белозерских, ярославских, владимирских, суздальских, переяславльских, костромских, муромских, дмитровских, можайских, звенигородских, угличских и серпуховских. Пунктом сбора войск стала Москва. Здесь под великокняжеским стягом соединилось 60-тысячное войско. Никогда еще русским князьям не удавалось выставить такую многочисленную рать!

Перед битвой князь посетил монастырь св. Троицы и получил благословение своего духовного отца. Сергий предсказал Дмитрию Ивановичу битву кровопролитную и победу славную. Перед расставанием подвижник представил московскому князю двух монахов и просил взять их с собой на битву. Одним из чернецов был Родион Ослябя, а вторым — Александр Пересвет, успевший к тому времени принять схиму — самый строгий монашеский чин. Оба монаха изъявили сильное желание пострадать за Русь и за князя.

Русские войска прошли через Коломну, где в них влились дружины верных князю Дмитрию сыновей литовца Ольгерда, Андрея и Дмитрия. Затем, форсировав Дон, выстроились по полкам у устья Непрядвы.

Сражение началось в 11 часов утра 8 сентября 1380 года, как только разошелся туман, белым саваном окутывавший поле предстоящей битвы. Перед сражением из рядов татарского войска выехал мурза Телебей (Челубей). Он вызывал на поединок сильнейшего из русских богатырей — по древней традиции любая битва должна была начинаться с поединка. Чей воин одолеет, тому войску Бог и дарует победу.

Вызов татарина долго оставался без ответа. Никто из богатырей не решался сразиться с этим Голиафом. Верхом на мохнатом степном коне восседал дородный, кряжистый ордынец, с могучей грудью, с огромной головой, ушедшей в плечи. На нем едва сходилась шуба, надетая мехом наружу поверх кольчуги. В толстой, как бревно, руке страшилище сжимало длинное генуэзское копье.

Ордынец повторил свой вызов, дерзко приблизившись к русским рядам, и опять не нашлось ему достойного противника. Русские ратники нерешительно подталкивали один другого, но никто не выходил, опасаясь осрамиться перед таким количеством зрителей.

Телубей что-то пролопотал по-своему, и татары за его спиной зашлись от хохота: перетрусили русы, сейчас перевяжем их голыми руками. И тут из рядов русского Передового полка выехал на белом коне высокий стройный воин в странном облачении: золоченые латы сверкали из-под длинной черной мантии, прикрывавшей бока коня; куколь с шитым золотым крестом ниспадал складками на шею и грудь. Все это и клобук на голове указывало на то, что странный воин — монах. Это был Александр Пересвет. Оборотившись к своим, он произнес с волнением в голосе:

Пересвет повернул коня к своему противнику, а тот уже пустился вскачь, нацеливаясь копьем. О чем были последние мысли богатыря-схимника? Угадать нетрудно. Он думал о том, что нельзя проиграть этот бой; можно умереть, но проиграть нельзя — его поражение ослабит дух русского войска, посеет сомнение в исходе всей битвы. Этого допустить нельзя! И Пересвет погнал коня прямо на страшного татарина, не надеясь поразить его насмерть копьем, а рассчитывая на скорости протаранить врага.

Это был высокий подвиг самопожертвования. Телубей не успел отвернуть коня в сторону. Всадники с грохотом сшиблись, хрустнули переломившиеся копья, и противники мертвыми распластались на земле. Рядом бились в агонии их кони. Пересвет с пронзенным горлом лежал поперек необъятной груди татарина, в выпученных глазах которого навеки застыло выражение смертного ужаса. Обломок Пересветова копья торчал у него под левой ключицей.

С минуту оба войска растерянно молчали. Потом кто-то крикнул из русских рядов:

— Наш сверху! Сверху!

Это была победа. Пересвет выполнил свой тяжкий долг — он умер, но победил. А значит, победит и русское войско. Победит и великий князь Дмитрий Иванович, которому за эту победу народ присвоит почетное прозвище — Донской.

Весь жизненный путь великого князя Дмитрия Ивановича Донского — это путь воина, беззаветно преданного своей Родине. Знакомство с военным делом, первые опыты обращения с оружием, состоялись у него, так же, как и у любого другого сына дворянина любой страны того времени, еще в раннем детстве. Подобно им, маленький Дмитрий учился виртуозно владеть мечом и боевой палицей, метать топор и сулицу, стрелять из лука и самострела, привыкал носить тяжелые доспехи, без которых не обойтись доблестному рыцарю.

Рано осиротевшего Дмитрия опекал митрополит Алексий. Главу русской православной церкви не столько радовали успехи юного князя в нелегком ратном деле, сколько то, что он «… к духовным делам прилежал и пустошных бесед не творил, и срамных глаголов не любил, от злонравных человеков отвращался, а с благими всегда беседовал».

Шли годы; юный отрок возмужал и превратился в могучего воина, не утратив со временем и нравственной чистоты. Вот как описывает Никоновская летопись внушительный облик московского князя:

Это описание внешности Дмитрия Донского невольно воскрешает в памяти образ былинного богатыря Ильи Муромца, такого же кряжистого, грузного, могучего. А силы московскому князю были ой как нужны, и телесные, и духовные. Кругом враги, и за пределами Руси, и в ее пределах. Пришлось Дмитрию Ивановичу выдержать нелегкую борьбу с тщеславными русским князьями — рязанским, суздальским и тверским, каждый из которых упорно цеплялся за великокняжеский венец, рвал его у другого из рук, обильно поливая русской кровью русскую землю. Сдюжил князь, усмирил соперников, прекратил усобицы, отстоял высокое предназначение Москвы. Но почивать на лаврах было некогда: чуть присмирели внутренние враги, как подняли головы враги внешние. Дерзкий литвин Ольгерд трижды водил рати на Москву (в 1368, 1370 и 1372 гг.), и трижды московский князь взашей выпроваживал незваного гостя.

Но все это были сущие пустяки по сравнению с тем великим делом, которое задумал русский князь-богатырь. Предстояло еще победить врага непобедимого, побороть силу необоримую, избавить многострадальную Русь от тяжкого ига поганых татар. Никто до Дмитрия Донского не мог одолеть этого злобного, хитрого, коварного, неисчислимого, подобно саранче, супостата. Не устояли перед татарами ни мудрые китайцы, ни горячие кавказцы, ни стремительные половцы, ни суровые и воинственные западноевропейские рыцари. А великий князь московский не только устоял, но и разгромил татарского мурзу Бегича на реке Вожа (1378). Впрочем, полки Бегича — лишь авангард того несметного войска, которое готовил в поход на Русь грозный темник Мамай. Судьба Отечества теперь зависела от действий великого князя; теперь решался главный вопрос — быть или не быть Русскому государству.

Дмитрий Иванович вполне осознавал, какая тяжелая ответственность ложится на его плечи. Потому и набирал войска по всем княжествам, не давая себе ни минуты на роздых. Зато и собралась рать невиданная, никогда еще не выставляла Русь такой рати! Произведя смотр войск в Коломне, Дмитрий Иванович остался доволен: тысяч шестьдесят бойцов грозной стеной застыли перед ним, и не каких-нибудь ополченцев-лапотников, а профессиональных ратоборцев-латников, в сверкающих на солнце шишаках и кольчугах, с копьями, сулицами, мечами, бердышами, палицами, луками, самострелами и пищалями. У каждого на плече — миндалевидный щит, стальная личина на булатном шлеме, тело надежно защищено стальными оплечьями, пластинчатыми доспехами и грудными зерцалами, на ногах — кованые набедренники, наколенники и латные сапоги. Такова была русская кованая рать, выведенная московским князем 8 сентября 1380 года на Куликово поле.

Мамай, устроивший свою ставку на Красном холме, не торопился начинать битву, поджидая союзника, литовского князя Ягайло, спешившего к нему на соединение с 30-тысячной ратью. Имея под началом стотысячное войско татар, хан, тем не менее, предпочитал действовать наверняка.

Тем временем русская армия, форсировав Дон, встала у устья впадавшей в него Непрядвы. Дмитрий Иванович расположил русские полки таким образом, чтобы река прикрыла их тылы, а леса — фланги. Тем самым татарская конница, лишенная возможности флангового маневра, была вынуждена атаковать противника в лоб. Центр русских позиций занимали Передовой и Большой полки пеших ратников, насчитывавшие до 25 тысяч бойцов. Их фланги защищали полки Левой и Правой Руки, состоявшие из 5 тысяч тяжеловооруженных всадников каждый. В тылу Большого полка разместился 4-тысячный Резервный полк, а неподалеку от него развевался красный великокняжеский стяг со златотканым ликом Христа, охраняемый тремя сотнями дружинников. Слева в дубраве скрывался Засадный полк, укомплектованный из отборных витязей, под командованием многоопытного воеводы Дмитрия Боброка и двоюродного брата великого князя, Владимира Андреевича Серпуховского, заслужившего в этой битве прозвище «Храбрый».

Особая роль отводилась далеко выдвинутому вперед Сторожевому полку Семена Мелика. Этому подразделению, состоявшему из тысячи конных витязей в булатных доспехах, ставилась задача втянуть армию Мамая в сражение, пока не подошли литовцы Ягайло — соединения двух вражеских ратей никак нельзя было допустить.

Распределив все роли и отдав последние приказания командирам полков, князь Дмитрий Иванович, подобно древним русским вождям, пожелал принять личное участие в предстоящем сражении. К этому его побуждали три причины: во-первых, князю, как истинному воину, не терпелось собственноручно разить врага; во-вторых, его пример ободрил бы и воодушевил русских воинов, особенно новичков; а в третьих, и это самое главное, личное участие в бою позволяло Дмитрию Ивановичу контролировать выполнение его распоряжений командирами русских полков.

Автор «Сказания о Мамаевом побоище» свидетельствует:

Князья и бояре долго отговаривали Дмитрия Донского от его намерения, но великий князь остался непреклонен. Чтобы ввести в заблуждение татар, он обменялся плащами со своим любимым боярином Михаилом Бренком, вставшим у великокняжеского знамени. После этого Дмитрий Иванович под видом боярина выехал в Сторожевой полк и принял участие в завязке боя. Убедившись, что татары втянулись, наконец, в генеральное сражение, он отъехал назад и занял место в первой линии Большого полка.

Выполнив свою задачу, ратники Сторожевого полка отступили и влились в ряды полков Правой и Левой Руки. Татары сначала выпустили грозную тучу стрел, помрачившую солнце и черным ливнем пролившуюся на русские боевые порядки, а затем перешли в наступление. Спешенные ордынцы и наемная генуэзская пехота, построенная фалангой, нанесли главный удар по Передовому и Большому полкам. Передовой полк быстро истаял в страшной сече, но Большой полк выстоял, и тогда татары, используя свое численное преимущество, стали прорываться на левом фланге русских войск.

Дмитрий Иванович, находившийся все время в эпицентре основных событий, бесстрашно бился сначала в рядах Большого полка, а затем, когда ордынцы изменили направление главного удара, сместился к полку Левой Руки. Два раза под князем убивали коня, на шлеме и панцире его не осталось живого места — так они были иссечены, исколоты, измяты, однако булатные доспехи надежно предохранили князя от ран. Это подтверждает и Ермолинская летопись:

Постепенно вокруг Дмитрия Ивановича погибли все телохранители. Пал, сраженный несколькими стрелами, третий конь, и некому было привести князю нового. Выпутавшись из стремян убитого коня, великий князь оказался лицом к лицу сразу с четырьмя татарами. Троих из них он сразил мечом, но четвертый, ордынец гигантского роста, нанес князю несколько страшных ударов железной палицей. Дмитрий Иванович упал и потерял сознание. Очнувшись через некоторое время, тяжело контуженный князь с огромным трудом дополз до дубравы, за которой скрывался Засадный полк, и вновь лишился чувств.

А битва между тем продолжалась по намеченной им схеме, хотя Мамай и внес в нее некоторые коррективы. Татарская конница, усиленная резервом, прорвала левый фланг русских и вышла в тыл Большого полка. Небольшой группе ордынцев удалось даже пробиться к великокняжескому стягу, подрубить его и убить находившегося при знамени боярина Бренка. Татары, вообразив, что убили самого князя Дмитрия, огласили воздух истошным радостным визгом. Но долго радоваться им не пришлось: тяжеловооруженная конница Резервного полка ударила во фланг прорвавшимся татарам; одновременно из дубравы вылетели всадники Боброка и Владимира Серпуховского, нанесшие им в спину удар сокрушительной силы.

Ликование татар сменилось ужасом — они поняли, что русские перехитрили их. Все правое крыло ордынского войска оказалось в кольце окружения. Судьба сражения была решена. Враг обратился в повальное бегство, а русские воины, дав волю веками копившейся ненависти, рубили бегущих и гнали их целых 40 верст до самой реки Красная Меча. Татары, в панике давя друг друга, бросались в воду и тонули. Спастись удалось немногим. Мамай, бежавший в числе первых, добрался до Крыма в сопровождении всего лишь девяти телохранителей.

Победа русских войск была невиданная, ошеломляющая. Несметная вражеская рать рассеялась, словно туман на Куликовом поле. Потери татар составили не менее 60 тысяч. Ягайло, не дошедший до места побоища всего 30 верст и узнавший о его исходе от лазутчиков, ретировался с удивительной скоростью.

Дружинники долго искали великого князя среди убитых и раненных. Когда его наконец нашли под березой на краю дубравы, Дмитрий Иванович уже начал приходить в себя. Известие о великой победе настолько обрадовало богатыря, что он тут же поднялся, превозмогая сильную боль, и потребовал рассказать ему обо всех перипетиях битвы.

Победа на Куликовом поле, доставшаяся немалой кровью (русские войска потеряли убитыми и тяжелоранеными свыше 20 тысяч, в том числе 553 бояр и князей), нанесла сокрушительный удар ненавистному игу монголо-татар. Организатор этой победы, великий князь Дмитрий Иванович, своим ратным подвигом по праву стяжал славу выдающегося полководца и заслужил от благодарных современников почетное прозвище «Донской».

Имя Уильяма Маршала, графа Пемброка, вписано в историю рыцарства золотыми буквами. Выдающийся государственный деятель Великобритании 1-й половины XX века, Уинстон Спенсер Черчилль, в своей интереснейшей книге «История англоязычных народов», совершенно справедливо называет Маршала «звездой европейского рыцарства». Легендарного британского рыцаря, подобно его французскому собрату по мечу, Баярду дю Террайлю, с полным на то основанием можно также именовать «рыцарем без страха и упрека».

Воинская слава Уильяма Маршала действительно прогремела на всю Европу. Он совершил множество удивительных подвигов на полях сражений. Равных ему по силе, ловкости и отваге не нашлось и на ристалище — Маршал одержал победу более чем в 500 турнирных поединках, не проиграв при этом ни одного. Непобедимый рыцарь славился неподкупностью, непоколебимой верностью сеньору и собственному слову, воплотив в себе эталон рыцарской чести. Уильям верой и правдой служил трем монархам из династии Плантагенетов — Генриху II, Ричарду Львиное Сердце и Иоанну Безземельному, а на склоне лет сделался регентом при малолетнем Генрихе III. Все эти короли, в особенности мелочный Иоанн, не всегда могли по достоинству оценить его верное самоотверженное сердце. Видя это, герцог Бургундский, граф Фландрский и другие могущественные феодалы средневековой Европы, наслышанные о подвигах великого мастера меча и копья, много раз пытались переманить Уильяма к себе на службу, предлагая богатейшие земли и достойное содержание, но благородный рыцарь каждый раз давал им понять, что не торгует честью и верностью.

Уильям родился в 1146 году в семье королевского конюшего, барона Джона Фитцгилберта, имевшего к тому времени уже троих сыновей. Суровое право майората лишало его наследства, поэтому все, за исключением знатного происхождения, юноше пришлось добывать собственным мечом. Пылкого молодого человека нисколько не прельщала духовная стезя, проторенная множеством младших отпрысков знатных фамилий. Горячая кровь его бурлила, взывая к военным подвигам и славе. Сэр Джон внял страстным мольбам младшего сына и отправил Уильяма в Нормандию, к дяде, камерарию знаменитого Танкарвилля, для обучения воинскому искусству.

Фортуна не заставила отважного юношу долго дожидаться случая отличиться на поле брани. Звездный час настал для него в 1167 году, когда разразилась война между Англией и Францией. Перед походом Уильяма Маршала торжественно посвятили в рыцари. Гордый своим новым званием, молодой человек в первой же битве у нормандского города Дринкура доказал, что вполне его достоин. В самом начале сражения он пришпорил коня и, опередив всех, первым врезался в ряды неприятеля. С необыкновенным искусством орудуя копьем и секирой, Уильям сбросил с лошадей около десятка французских рыцарей, прежде чем его боевые товарищи успели к нему присоединиться.

На пиру по случаю победы все поздравляли слегка смущенного героя дня со столь славным боевым крещением. Среди прочих к нему подошел и Уильям де Мандевилль, нормандский рыцарь, более знаменитый победами над винными бочками, нежели над вражескими бойцами. Насмешливо поклонившись Маршалу, завистник с деланной скромностью попросил подарить ему седло или уздечку с одного из захваченных коней.

— Но у меня нет того, что вы просите! — несколько обескуражено ответил Уильям.

Мандевилль сделал вид, будто несказанно удивлен:

— Да не может этого быть! — в притворном изумлении воскликнул мошенник. — У вас должно быть не меньше четырех или пяти взятых с бою скакунов с полной сбруей!

Уильям совсем растерялся, покраснел и опустил голову. Он не хотел рассказывать насмешнику о том, что в азарте первого сражения думал лишь о подвигах и славе, а вовсе не о добыче. Неопытный и простосердечный рыцарь не только не захватил ни одного трофейного коня, но и лишился своего собственного, пронзенного копьем в самом разгаре битвы.

Дядя Уильяма, слышавший весь этот разговор, многозначительно помалкивал, пряча в пышных усах хитрую усмешку. Он полагал, что его горячий племянник получил неплохой урок. Уильям и сам это понял, когда подумал о завтрашнем дне. Обратившись к дяде, он сконфуженно попросил одолжить ему какую-нибудь лошадь, хотя бы самую плохонькую, обещая вернуть ее после первого же боя. Камерарий напустил на себя задумчивый вид и, помолчав с минуту, поинтересовался, что он получит взамен. Маршал, не имевший ни гроша за душой, предложил в залог самое ценное из того, чем располагал — плащ, в котором его посвятили в рыцари.

Этот урок Уильям усвоил на всю жизнь. Ему не на кого было рассчитывать, и в случае гибели боевого коня, поломки меча или утраты любой части вооружения, бедный рыцарь не смог бы принять участия в следующем бою. С тех пор он никогда не пренебрегал трофеями. Уже через несколько дней Уильям захватил пару прекрасных коней и вернул себе рыцарский плащ, которым очень дорожил.

Вскоре война закончилась, но Уильям Маршал быстро нашел новое применение своей ловкости и отваге. В течение 16 лет он блистал на турнирах, снискав грозную славу первого рыцаря королевства. Однажды, едва вступив на ристалище, он бросил вызов пяти противникам одновременно и победил их всех. Один из придворных, с восхищением наблюдавший за этой небывалой схваткой, сказал принцу Генриху, сыну Генриха II:

На турнирах Уильям обыкновенно придерживался одной излюбленной тактики: оглушив или ошеломив противника стремительным нападением, он железной рукой хватал его коня под уздцы и оттаскивал всадника, несмотря на сопротивление, за пределы арены, где тот, в соответствии с турнирными правилами, был вынужден признать себя пленником, а затем выплачивать победителю выкуп. Иногда противник Маршала, избегая плена, успевал соскочить на землю, но и в этом случае король поединщиков не оставался в накладе, ведь ему доставался боевой конь соперника — самый ценный и желанный приз рыцаря-победителя.

За долгие годы, проведенные на турнирной арене, Маршал захватил несметное количество боевых трофеев, но не превратился при этом в стяжателя. Уильям был щедр и даже расточителен, часто залезал в долги, что, по понятиям того времени, нисколько не роняло его рыцарского достоинства. Да и побежденных им в бою или на турнире он никогда не обирал до нитки, а иногда и вовсе отпускал с миром, не взяв себе ничего. Один любопытный эпизод прекрасно иллюстрирует эти слова. Однажды, в ту пору, когда слава его уже гремела по обеим сторонам Ла-Манша, Уильям Маршал стал свидетелем того, как 60 английских рыцарей, приперев 15 французов к стене фермерского дома, принуждали их к сдаче. Те решительно отказывались, продолжая отчаянное, но, увы, бесполезное сопротивление. Завидев Маршала, французы закричали, что они либо сдадутся этому достойному человеку, либо умрут на месте. Тогда Уильям подъехал ближе и принял капитуляцию французских рыцарей. Англичане, лишившиеся, таким образом, вожделенной добычи, начали возмущаться и потрясать оружием, но когда Уильям заявил, что с удовольствием даст удовлетворение любому, кто пожелает скрестить с ним мечи, их пыл немедленно угас. Не осмелившись принять вызов современного Ланселота, буяны пристыжено покинули место действия. А тот, похвалив французов за мужество, проявленное в борьбе с численно превосходящим противником, отпустил их восвояси без всякого выкупа. Прощаясь с Уильямом, растроганные дворяне поклялись вечно хранить память о его благородном и великодушном поступке.

На королевскую службу Маршал был приглашен в 1169 году Элеонорой Аквитанской, супругой Генриха II. Королева, восхищенная доблестью и благородством молодого рыцаря, именно его выбрала в качестве воспитателя своего старшего сына, Генриха Молодого Короля. В юном принце Уильям обрел родственную душу. Генриха интересовали только поединки, сражения и осады, поэтому молодые люди быстро подружились. Благодаря заботам Уильяма и природным качествам самого Генриха, из принца очень скоро вырос железный боец, под стать своему наставнику. В групповых турнирных боях они всегда бились бок о бок. В начальном этапе схватки друзья обычно не участвовали, расположившись позади и внимательно наблюдая за происходящим на арене, но когда в седле оставались только самые сильные рыцари, Уильям и Генрих, нацелив копья и пришпорив коней, вихрем налетали на них, сметая всех на своем пути.

На протяжении полутора десятка лет Генрих Молодой Король был для Уильяма одновременно и близким другом, и высоким покровителем, поэтому нетрудно вообразить себе горе славного рыцаря, когда принц внезапно скончался в самом расцвете лет. После похорон скорбящий друг принял на себя все обязательства покойного, как материальные, так и духовные. Выплатив кредиторам Генриха 100 серебряных марок, Уильям, во исполнение принесенного принцем обета, отправился вместо него в крестовый поход. Там, по словам анонимного поэта XIII века, герой «за год совершил больше подвигов, чем иные за семь лет».

По возвращении из Святой земли доблестному крестоносцу нашлось место при королевском дворе. Генрих II, распознавший в нем не только многоопытного воина, но и мудрого советчика, выделил Уильяму значительный фьеф. Теперь наш герой был богат. Денно и нощно занятый на службе, он почти перестал появляться на турнирах. Забот у него хватало, поскольку королевское семейство разделила смертельная вражда.

Генрих II Плантагенет, известный сластолюбец, давно покинул состарившуюся супругу и проводил все свободное время в замке Вудсток в объятиях прекрасной Розамунды. Но Элеонора была не из тех женщин, что легко прощают подобного рода обиды. Улучив благоприятный момент, когда Генрих отсутствовал, мстительная королева сумела под покровом ночи проникнуть в хорошо охраняемый замок и, прокравшись через лабиринт пустых темных залов, с кинжалом в руке (по другой версии легенды, с чашей, наполненной ядом) предстала перед соперницей. Элеонора убила ненавистную фаворитку, но ее ожесточенное сердце не смягчилось и после этого. Обманутая королева настроила против Генриха старших сыновей, Ричарда и Жоффруа, и те подняли в государстве открытый мятеж. Даже принц Джон, любимчик короля, предал отца и принял участие в заговоре. Впрочем, низкий и коварный Джон, в отличии от старших братьев, всегда предпочитал действовать тайно, исподтишка.

Вооруженные силы мятежников возглавил отважный Ричард. В битве при Ле Манн он, не имея на себе даже кольчуги, сражался впереди конницы. Бунтовщики опрокинули передовую линию и прорвали центр королевских войск, но тут путь Ричарду преградил грозный Уильям Маршал, стоявший с отрядом в арьергарде. Лучший рыцарь королевства выбил мятежного принца из седла и занес над ним копье. Видя неминуемую погибель, бесстрашный Ричард в первый (и последний!) раз в жизни взмолился о пощаде. Уильям, не собиравшийся проливать кровь королевского отпрыска, пронзил копьем его коня, а затем с презрением произнес: «Я не стану тебя убивать. Пусть это сделает дьявол!».

Вскоре после этих событий, 6 июля 1189 года, король Генрих II, покинутый всеми, за исключением верного Маршала и нескольких старых соратников, скончался в замке Шинон. Освободившийся престол занял его непокорный сын Ричард. Уильям Маршал, столь непочтительно обошедшийся с Ричардом в недавней битве, отныне не ожидал для себя ничего хорошего. Однако великодушный король, недаром прозванный Львиным Сердцем, и не думал никому мстить. Совсем напротив. Собрав уцелевших сподвижников Генриха II, Ричард поблагодарил их за верность покойному отцу и принял к себе на службу, сохранив за ними все прежние должности и привилегии. Уильяма, одолевшего его в боевой схватке, король-рыцарь отличил особо, сделав недавнего врага своим наместником во Франции и женив на Изабель де Клари, наследнице богатого графства Пемброк.

В Третьем крестовом походе, а также во время войны с королем Франции, Филиппом Августом, Ричард Львиное Сердце использовал Маршала в качестве военного консультанта. О том, насколько высоко ценил закаленного в боях ветерана воинственный английский король, достаточно ясно свидетельствует хотя бы нижеследующий эпизод. В 1197 году армия Ричарда атаковала французов, укрывшихся за высокими стенами замка, но штурм был отбит с большими потерями. Лишь одному английскому рыцарю удалось невредимым взобраться на стену. Заметив, что враги вот-вот сбросят храбреца вниз, 50-летний Уильям Маршал не утерпел и в одиночку бросился на выручку. В мгновение ока он спрыгнул в ров, вылез на противоположной стороне, с юношеским проворством вскарабкался по штурмовой лестнице и присоединился к храброму рыцарю. Вдвоем они с такой яростью напали на защитников замка, что обратили их в бегство, овладели стеной и продержались до подхода основных сил, обеспечив успех всего дела. После боя король Ричард с мягкой укоризной выговаривал своему лучшему капитану: «Сэр Маршал, не годится, чтобы человек вашего ранга и доблести рисковал собой в таких подвигах. Оставьте их молодым рыцарям, которым нужно завоевать известность».

Два года спустя, когда Ричард Львиное Сердце погиб при осаде крепости Шалюз, английский трон наследовал его недостойный брат, принц Джон, он же — король Иоанн Безземельный (1199–1216). Но подданные королей не выбирают. Уильям Маршал, граф Пемброк, с усердием служил и этому лицемерному тирану, защищая династию от мятежных баронов, вынудивших Иоанна подписать Великую хартию вольностей (1215). Жестокий и подозрительный монарх безоговорочно доверял честному старому воину, иначе, находясь при смерти, не препоручил бы его заботам судьбу своего наследника, 9-летнего Генриха. В 1216 году семидесятилетний Маршал возглавил регентский совет, оперевшись на двух других доверенных лиц Иоанна Безземельного — графа Честерского и Юбера де Бурга.

На закате своих дней убеленный сединами ветеран вступил в духовно-рыцарский орден тамплиеров и был похоронен по обряду храмовников в лондонской церкви Темпла, возведенной братьями этого прославленного ордена.

Современники и потомки восхищались деяниями Маршала. Об удивительных подвигах и приключениях идеального британского рыцаря повествует средневековая поэма неизвестного автора «История Уильяма Маршала», созданная вскоре после его смерти.

Сын Симона де Монфора, предводителя крестового похода против альбигойцев, носивший то же имя, переселился в Англию и занял завидное положение при дворе Генриха III. Женившись на дочери короля Элеоноре, Симон унаследовал графство Лестер и в течение четырех лет управлял английскими владениями в Гаскони. Высокое положение де Монфора вызывало зависть у королевских фаворитов, и тогда они оклеветали французского рыцаря. В 1252 году де Монфор попал под суд, и хотя ему удалось оправдаться, Генрих III лишил его занимаемой должности и подверг опале. Утратив позиции при дворе, Симон де Монфор перешел в оппозицию и возглавил мятежных баронов.

В середине XIII века народ Англии был крайне раздражен всевозможными денежными поборами и вымогательствами со стороны правительства. Аристократов же возмущало засилье иностранцев и французских родственников Генриха III, которым король щедро раздавал деньги и земельные владения в ущерб английским лордам. Все это вызвало взрыв недовольства в стране.

В 1258 году бароны с отрядами своих вассалов и вооруженных слуг собрались в Оксфорде и потребовали от Генриха III изгнания всех иностранных советников, а также прекращения незаконных денежных поборов. Перепуганного короля заставили подписать «Оксфордские провизии» — документ, ставивший королевскую власть под контроль совета баронов. Баронский «Совет пятнадцати», возглавленный Симоном де Монфором, в течение некоторого времени фактически управлял государством.

В следующем году на собрании в Вестминстере рыцари обвинили баронов в том, что «они ничего не сделали на пользу государству, как обещали, и имеют в виду только собственную выгоду» и, в свою очередь, выдвинули ряд требований, направленных на защиту интересов рыцарства от произвола как со стороны короля, так и со стороны баронов. На основе этих требований возник новый документ, «Вестминстерские провизии», дополнивший баронские «Оксфордские провизии».

Часть баронов во главе с Симоном де Монфором, понимая, что без союза с рыцарями и горожанами не обойтись, поддержала требования рыцарей; другая же часть, имевшая своим вождем Ричарда Глостерского и стремившаяся к установлению баронской олигархии, выступила против «Вестминстерских провизий».

Так возник раскол в рядах оппозиции. Генрих III, воспользовавшись этим, обратился к папе, и тот освободил короля от необходимости соблюдать подписанные им вышеуказанные документы. Воспрянувший духом король в 1261 году изгнал министров и чиновников, назначенных «Советом пятнадцати».

После смерти Ричарда Глостерского вся баронская партия сплотилась вокруг Симона де Монфора. Так в июле 1262 года возникло двоевластие. В Англии практически сосуществовали два правительства: королевское и баронское. Такая ситуация не могла продолжаться долго — гражданская война стала неизбежной.

Пытаясь предотвратить вооруженное столкновение, Генрих III убедил мятежных баронов обратиться к третейскому суду Людовика Святого, французского короля, славившегося любовью к справедливости. Людовик поддержал в этом конфликте короля Англии и объявил обе провизии незаконными. Однако его вердикт уже ничего не мог изменить, и весной 1264 года в королевстве разразилась гражданская война.

Симон де Монфор встретил превосходящие по численности королевские войска в графстве Суссекс и разбил их 14 мая 1264 года в битве при Льюисе. В начале сражения чаша весов склонялась в пользу роялистов. Принц Эдуард, старший сын английского короля, прорвал центр позиций де Монфора и долго преследовал бегущих пехотинцев. Но эта неудача не смутила решительного Монфора, поскольку в его распоряжении еще остались фланговые части, состоявшие из тяжелой рыцарской кавалерии. Мятежные рыцари одновременным ударом смяли левое и правое крылья королевских войск, и к тому времени, когда принц Эдуард, разгоряченный погоней, вернулся на поле битвы, судьба сражения была уже решена. Король, его брат и вся его свита оказались в плену, и доблестный принц Эдуард, окруженный со всех сторон, был вынужден также сложить оружие и присоединиться к пленникам. В ходе битвы Симон де Монфор, рискуя жизнью, принимал личное участие в атаке рыцарской конницы, был сбит с коня и вынесен из боя на носилках.

После победы при Льюисе настоящим хозяином Англии стал Симон де Монфор. Он управлял страной, удерживая в плену слабовольного короля и гордого принца Эдуарда. В январе 1265 года де Монфор созвал историческое собрание, на которое впервые были приглашены по два представителя от каждого графства и по два горожанина от наиболее значительных городов. Из крупных феодалов там присутствовали лишь 5 графов и 18 баронов. Это событие и принято считать началом английского парламента.

Симон де Монфор пользовался поддержкой рыцарей и горожан, но его положение не было стабильным. Многие бароны переходили в лагерь роялистов, обвиняя его в высокомерии и тираническом образе правления. Гилберт де Клэр, граф Глостерский, открыто обвинил де Монфора в присвоении доходов казны и имущества, конфискованного у побежденных сторонников короля.

Тучи начали сгущаться после бегства из плена принца. После поражения при Льюисе Эдуард дал слово не пытаться бежать, поэтому ему предоставили большую свободу. Принц часто выезжал на охоту и однажды не вернулся с нее, вероломно нарушив данное им слово. Он соединился с такими вождями роялистов, как де Клэр, Клиффорд и Мортимер.

Собрав значительные силы, сторонники короля возобновили военные действия против «мятежников». Они заняли долину Северна, оттеснив войска де Монфора в Южный Уэльс. Сын Симона, шедший с большим отрядом на выручку отцу, попал в засаду у Кенилворта и погиб. Отец, не знавший о гибели сына, перешел Северн возле Вустера и, в свою очередь, угодил в ловушку у Ившема, где 4 августа 1265 года произошло решающее сражение.

Бой происходил под проливным дождем, в условиях разыгравшейся бури. Симон де Монфор бился как лев, но его небольшое войско не смогло устоять против рыцарской кавалерии принца Эдуарда. Почти все соратники «отца парламента», как и он сам, геройски пали на поле брани. Торжествующие роялисты принялись рубить пленных и добивать раненых, и в запале едва не прикончили самого короля, которого де Монфор неотлучно держал при себе как ценного заложника.

Симон де Монфор погиб не напрасно — он дал жизнь английскому парламенту. Народ считал его святым мучеником, поскольку, по словам одного из современников, «… он пожертвовал не только своим имуществом, но и своей жизнью, чтобы освободить бедных от угнетения, водворить правосудие и свободу».

Рассказывали, что на могиле де Монфора творились разные чудеса, и люди толпами стекались туда, на поклонение новому святому чудотворцу. Король, обеспокоенный таким почитанием своего врага, даже издал специальный указ, «… чтобы Симона де Монфора не считали не святым, ни праведным, и чтобы не распространяли слухов о производимых им будто бы чудесах».

Однако этот королевский указ не достиг своей цели; как известно, думать по-своему людям не запретишь.

Со времен Генриха II (1154–1189) английские короли считали себя сюзеренами Шотландии и постоянно вмешивались во внутренние дела этой горной страны. Гордые шотландцы ненавидели англичан, навязывавших им свои порядки и нравы, унижавших их национальное достоинство. Особенно нестерпимым гнет чужеземцев стал при Эдуарде I (1239–1307), надменном и чрезвычайно властном английском короле. Используя династическую неразбериху, вызванную в Шотландии внезапной гибелью короля Александра III (1286), Эдуард поддержал одного из претендентов на престол, Джона Баллиола, и превратил его в свою марионетку.

Наконец терпение шотландцев лопнуло, и они вступили в союз с Францией, воевавшей тогда против Англии. Раздраженный Эдуард вызвал Джона Баллиола в Бервик для дачи объяснений, но шотландская знать не отпустила своего короля на эту встречу. Сочтя это объявлением войны, английский тиран в гневе обрушился на ни в чем не повинный пограничный город и предал Бервик огню и мечу. Тысячи горожан были казнены. В ответ на зверства англичан шотландский герой Уильям Уоллес первым поднял знамя борьбы за национальную независимость.

Уильям был младшим сыном небогатого шотландского рыцаря Малькольма Уоллеса, владельца поместья Элдерсли в графстве Эйршир, но детство свое будущий герой провел в Данипэйсе, близ Стерлинга, где его воспитанием занимался родной дядя-священник. Как видно, святой отец обучал племянника не только грамоте и Священному Писанию, но и азам воинского искусства, поскольку со временем из Уоллеса вырос великолепный боец. Каррик в книге «Жизнь сэра Уильяма Уоллеса из Элдерсли» восхваляет его воинское мастерство в следующих строках:

Тот же автор оставил нам запоминающийся словесный портрет шотландского героя:

Ненависть Уоллеса к оккупантам первоначально носила личный характер. Некий английский рыцарь зарубил отца Уильяма топором, и тогда пламенный мститель впервые пролил вражью кровь, прикончив и самого убийцу, и его оруженосца. Так свершился акт кровавой мести, поставивший Уильяма Уоллеса вне закона.

Некоторое время Уоллес скрывался в Ланарке, в доме своей возлюбленной, но однажды английский патруль выследил его. Пока солдаты ломились в парадную дверь, Уильям выскользнул через черный ход и ушел от погони, укрывшись в диком скалистом ущелье Картленд-Крэгз, сплошь заросшем колючим кустарником. Взбешенный неудачей, Хейзелригг, комендант Ланарка, приказал повесить бедную девушку и всю ее семью, а дом спалить дотла. После казни комендант пообещал крупное денежное вознаграждение тому, кто доставит ему Уоллеса живым или мертвым.

Нетрудно представить себе горе молодого человека, потерявшего за короткое время родного отца и любимую женщину. Терзаемый страшной душевной мукой, он поклялся беспощадно истреблять англичан как бешеных собак, не давая себе ни отдыху, ни сроку, пока не вгонит в гроб последнего захватчика.

В окрестностях Ланарка Уоллес собрал небольшой отряд из местных патриотов, скрывавшихся в лесах и пещерах от преследований оккупационных властей. Однажды ночью они пробрались в город и окружили дом кровавого коменданта. Повстанцы закололи часовых, а Уоллес ворвался в дом и предстал перед побелевшим от страха англичанином в образе неотвратимого ангела мести. Напрасно трусливый негодяй валялся в ногах, умоляя о пощаде — ненависть и боль утраты были столь сильны, что Уильям изрубил Хейзелригга в куски. И впоследствии, верный своей клятве, неумолимый мститель безжалостно убивал каждого англичанина, попадавшегося ему на пути.

Покарав убийц своих близких, Уоллес начал мстить врагам за бесчисленные обиды, нанесенные ими его родине. В самом деле, англичане запятнали себя многими чудовищными злодеяниями, требовавшими отмщения. Сильнейшее возмущение в стране вызвала «Эрская молотильня» — так прозвали в народе массовое истребление шотландской знати. Замысел этого подлого и коварного убийства созрел в голове английского коменданта Эра, задумавшего одним ударом покончить с местной аристократией. С этой целью вероломный душегуб разослал приглашения всем вельможам и дворянам западных графств, созывая их на совет по делам Шотландии. Местом съезда были назначены Эрские амбары — большой комплекс хозяйственных построек на окраине Эра. Англичане заблаговременно приготовились к встрече гостей, развесив на стропилах амбаров множество удавок со скользящими петлями. В назначенный день приглашенные начали поодиночке или небольшими группами съезжаться к месту сбора. Как только вновь прибывшая жертва переступала порог, солдаты ловко накидывали ей петлю на шею и вздергивали трепещущее тело под потолочную балку. Таким образом, всего за один день было предательски умерщвлено несколько сотен шотландских дворян. Но самым поразительным в этой истории выглядит то, что завершение своего черного дела палачи отметили грандиозной попойкой в тех же самых амбарах. От души повеселившись и перепившись до бесчувствия, утратившие остатки совести убийцы заснули мертвецким сном рядом с телами повешенных. Совершенно уверенные в собственной безнаказанности, они даже не удосужились выставить охранение, не подозревая о том, что карающий меч возмездия уже занесен над их головами.

Уоллес, узнав от разведчиков о новом страшном преступлении англичан, не медля ни минуты, поспешил к месту трагедии. Его люди окружили амбары, обложили их сухой соломой и подожгли. Вскоре изнутри донеслись отчаянные вопли. Задыхаясь в едком дыму, солдаты в панике метались по амбарам в поисках выхода, но все двери оказались заблокированными. Некоторым все же как-то удалось выбраться наружу, но там их уже ожидала разящая сталь. Если верить легендам, посвященным подвигам Уоллеса, ни один враг не избежал в тот раз заслуженной расплаты.

Слава народного мстителя прогремела по всей стране, повергая в ужас оккупантов и привлекая к нему все новых и новых патриотов. Отряд Уоллеса вырос настолько, что он сумел овладеть неприступной крепостью Даннотар, выстроенной на вершине нависающего над морем утеса. Устрашенный гарнизон крепости заперся в часовне, но Уоллес без колебаний приказал поджечь божий храм, послуживший убежищем ненавистному врагу. Когда часовня запылала, многие англичане, обезумев от ужаса, стали выбрасываться из окон прямо в морские волны. Падая с головокружительной высоты, охваченные пламенем люди издавали такие душераздирающие крики, что сердца многих шотландцев дрогнули. Пав на колени перед священником, они принялись каяться за сожженный храм и жестокое истребление христиан. Мягкотелость соратников возмутила Уоллеса, который обратился к ним с гневной речью. Генри Менестрель по прозвищу Слепой Гарри, шотландский поэт XV века, приводит резкую отповедь, данную Уоллесом ослабевшим духом бойцам:

Молодой, отчаянно храбрый и ловкий, Уоллес быстро стал любимым вождем бедных шотландских крестьян и горожан. Видя его успехи, к Уоллесу присоединилось и рыцарство. Народный герой освободил юго-запад страны, изгнав оттуда английских солдат и попов. Из неорганизованной массы отважных бойцов он выковал стойкую, неустрашимую армию, спаянную железной дисциплиной. Армию он разделил на тысячи, сотни, десятки и пятерки, назначил в каждом из этих подразделений командиров, обладавших большой властью — неподчинение своему командиру каралось смертной казнью. Основу армии составили пехотинцы-копейщики, а отряды конницы Уоллеса были крайне малочисленны, поскольку у бедных шотландцев коней не водилось.

Первая крупная битва армии Уоллеса с англичанами произошла в сентябре 1297 года у Стерлинг Бридж. Командующий Северной армией англичан Уоррен, граф Суррейский, двигаясь на Стерлинг, подступил к длинному мосту через реку возле аббатства Камбускеннет. Английские солдаты, теснясь и толкаясь на узком мосту, начали переправу. Вражеское войско растянулось от одного берега до другого, чем и воспользовался поджидавший в засаде Уоллес. Во главе своих отважных копейщиков он устремился на английский авангард, уже успевший перейти мост. С развевающимися на ветру длинными волосами, с талией, перехваченной ремнем, сделанным из кожи убитого им английского сборщика налогов, с боевой раскраской на лице и окровавленным топором в руке, Уоллес поверг в трепет вражеских солдат. С громким воплем ненависти ворвался он в ряды англичан, снося головы с плеч и отрубая кисти рук, а за ним двигалась грозная стена шотландцев, густо ощетинившаяся копьями.

В жаркой схватке английский авангард из 5 тысяч человек был уничтожен. Весь предмостный плацдарм покрылся грудами их трупов, а оставшиеся в живых в панике бежали через мост на противоположный берег. Уоррену пришлось уводить свою деморализованную армию подальше от места боя. Уоллес же, развивая успех, перешел в наступление. При его приближении гарнизоны многих крепостей позорно бежали — такого страху нагнал на врага Уоллес. Его армия освободила большую часть страны, и лишь на побережье Твида англичане кое-как наладили линию обороны.

После великой победы при Стерлинге имя Уоллеса было на устах каждого шотландца. В декабре 1297 года бесстрашного вождя сопротивления провозгласили Протектором (Хранителем) Королевства, а будущий король Шотландии, Роберт Брюс, собственноручно посвятил его в рыцари. Однако многие магнаты, кичившиеся знатностью происхождения и завидовавшие славе худородного Уоллеса, отказались признать власть народного вождя. Эта предательская позиция чванливой шотландской знати имела самые трагические последствия для страны.

События в Шотландии заставили Эдуарда Английского внести серьезные коррективы в свой внешнеполитический курс. Понимая бесперспективность войны на два фронта, Эдуард I поспешил подписать мир с Францией, скрепив его двойным брачным союзом: сам король женился на сестре Филиппа Красивого, Маргарите, а своего наследника, Эдуарда Карнарвонского, обручил с его дочерью Изабеллой. Теперь английский король мог сконцентрировать все силы для борьбы с мятежными шотландцами.

Эдуард I лично возглавил английскую армию. В 1298 году при Фолкирке состоялось решающее сражение с шотландцами. Армия Уоллеса заняла оборонительные позиции и отбила несколько атак рыцарской конницы, нанеся ей большие потери. Долгое время англичанам никак не удавалось взломать оборону шотландских пехотинцев, и тогда Эдуард приказал лучникам, расставленным среди второй линии кавалерии, пробить бреши в рядах шотландцев.

Знаменитые английские стрелки хорошо справились с поставленной задачей. Как только в результате убийственного обстрела оборонительные порядки шотландцев были нарушены в нескольких местах, туда тотчас же вклинились английские рыцари. Грозные длинные копья шотландцев стали после этого бесполезны, и армия Уоллеса потерпела сокрушительное поражение.

Тяжело переживая случившееся, герой всю вину за поражение взял на себя и отказался от почетного звания Протектора Королевства. Но разбитые при Фолкирке шотландцы не были побеждены — Уоллес развернул широкомасштабную партизанскую войну против захватчиков. Англичане не знали покоя ни днем, ни ночью. Представители шотландской знати, перешедшие на сторону врага, жили в постоянном страхе — многих из них постигла беспощадная месть народного вождя. В течение целого ряда лет Уоллес возглавлял сопротивление своего народа, но предательство погубило шотландского героя — в 1305 году он был захвачен англичанами.

Король Эдуард, прозванный «Сокрушителем скоттов», ликовал: наконец-то его заклятый враг попался в капкан! Наказать бунтовщика следует так, чтобы вся Шотландия содрогнулась от ужаса! Однако жестокой расправе над героем нужно было придать хотя бы видимость законности, поэтому Уоллес, увенчанный венком из зеленых листьев, словно предводитель лесных разбойников, предстал перед королевским судом в Вестминстере.

Окруженный озлобленными врагами в судейских мантиях, Уильям Уоллес держался с необыкновенным мужеством и достоинством. Главное обвинение, в измене английскому королю, подсудимый сразу же хладнокровно отверг, напомнив прокурору, что он никогда не присягал на верность Эдуарду и, следовательно, не мог ему изменить. Опровергнуть этот железный довод было невозможно, и тогда его обвинили в многочисленных убийствах, грабежах и поджогах, на что Уоллес гордо заявил:

Вопреки всем фактам и здравому смыслу, неправедный суд приговорил патриота к смертной казни как изменника. Приговор был приведен в исполнение в Тайберне 23 августа 1305 года. Мэтью Вестминстерский, сторонник англичан и ярый враг шотландского народа, описал эту лютую казнь в книге «Цветы Истории»:

Растерзанное тело героя англичане действительно использовали для устрашения мятежных шотландцев: голову Уоллеса, насаженную на пику, выставили на обозрение на Лондонском мосту; правую руку повесили на мосту в Ньюкасле; левую руку — в Бервике, правую ногу — в Перте, левую ногу — в Абердине. Но запугать шотландцев не удалось, напротив, своей звериной жестокостью Эдуард лишь озлобил людей. Казнь любимого вождя вызвала в стране новый взрыв возмущения. Дело Уоллеса не пропало; его продолжил и довел до победного завершения другой герой шотландского народа — Роберт Брюс.

Эстафету борьбы с английскими завоевателями принял от Уильяма Уоллеса Роберт Брюс, потомок знатного клана, состоявшего в родстве с древней династией шотландских королей, прекратившейся в 1286 году со смертью Александра III. Волевой и решительный борец за свободу, этот человек стал символом национального единения шотландцев. Собственноручно устранив Рыжего Комина, вождя, предавшего национальные интересы и перешедшего на службу к врагам, Роберт Брюс торжественно короновался в Скоуне 29 марта 1306 года. Так вновь было поднято знамя шотландского сопротивления.

Новый король Шотландии получил блестящее образование, был великодушен и щедр, но при этом слишком горяч, импульсивен, а порою и жесток. Обладая воинским талантом, недюжинной силой и отвагой льва, Роберт прославился не только как выдающийся полководец, одолевший грозные рати закованных в броню англичан, но и как могучий, непобедимый воин, совершивший множество удивительных подвигов, достойных рыцаря Круглого Стола.

Брюс прожил жизнь, полную тревог, лишений и скитаний, многократно изведал горечь потерь и неудач. Ни одному королю Шотландии не выпадало на долю столько тяжелых испытаний. Ему приходилось сражаться не только с захватчиками, но и с собственными лордами, вставшими на путь национальной измены и державшими руку англичан из страха лишиться своих земель в Шотландии и Северной Англии. Предательство соотечественников причинило королю и возглавляемому им делу освобождения страны гораздо больший вред, чем действия англичан.

Черные тучи начали сгущаться над головой Брюса уже вскоре после коронации. Престарелый Эдуард Английский, «Сокрушитель скоттов», как его называли, летом 1306 года выступил в поход и разбил войска шотландцев. С горсткой уцелевших соратников и молодой женой Брюс отступил на север, в горный край, населенный дикими племенами, непрестанно враждовавшими как с жителями равнинной Шотландии, так и друг с другом. Здесь его маленький отряд подвергся яростному нападению горцев из клана Мак Дугалов. Джон Лорнский, глава этого клана, являлся союзником англичан, а кроме того, он состоял в близком родстве с Рыжим Комином, павшим от руки Брюса, и жаждал расквитаться со своим кровником.

Верные рыцари Брюса храбро отбивались от наседавших со всех сторон врагов, но силы были слишком неравны. Тогда король приказал соратникам отступать по узкой горной тропе. Пока Черный Дуглас, ближайший сподвижник и личный друг Брюса, уводил отряд в горы, бесстрашный вождь сам прикрывал их отход. Заметив это, Джон Лорнский повелел своим людям захватить Брюса живым или мертвым. Братья Мак Андроссеры, сильные и свирепые горцы, первыми настигли короля. Они одновременно набросились на царственную жертву: старший брат поймал королевского коня за узду, а младший ухватил Брюса за ногу, силясь выбросить всадника из седла. Молниеносным движением Брюс отсек дерзновенную руку, остановившую его скакуна, а затем поднял коня на дыбы. Первый из братьев отскочил в сторону, обливаясь кровью и вопя во все горло, а второй, потеряв от резкого рывка равновесие, упал прямо под копыта. Брюс быстро прикончил обоих, вложил меч в ножны и уже дал коню шпоры, когда на него внезапно налетел третий враг. То был отец Мак Андроссеров, ставший свидетелем гибели своих сыновей. Завывая от ярости, он, словно пантера, прыгнул на спину Брюсу и сдавил ему шею жилистыми руками. Не имея возможности развернуться, король сорвал с луки седла боевой молот и наотмашь нанес противнику удар сокрушительной силы. Тяжелый молот вышиб старику мозги, однако убитый продолжал цепляться за королевский плащ мертвой хваткой, поэтому, чтобы освободиться, Брюсу пришлось расстегнуть пряжку, сбросив плащ вместе с трупом. Останавливаться было нельзя, так как погоня шла по пятам, и Брюс ускакал, оставив плащ с драгоценной пряжкой в добычу ухватистому мертвецу. Но Джон Лорнский, раздосадованный неудачей, отнял у покойника его трофей. Знаменитая серебряная пряжка Брюса, с зубчатым ободком в виде крепостных стен, с восемью увенчанными жемчужинами башенками и крупным рубином в центре, передавалась с тех пор в клане Мак Дугалов из поколения в поколение, как реликвия, напоминавшая об этом историческом эпизоде.

Преследуемый отрядами лордов-изменников, травивших своего короля, словно зайца, Роберт Брюс, не зная покоя и отдыха, скитался по горам и долинам Шотландии до самой зимы. С наступлением холодов такая кочевая жизнь стала невыносимой, особенно для королевы Елизаветы и ее фрейлин. Опасаясь за их здоровье, венценосный скиталец отправил женщин в замок Килдрамми, что в Абердиншире. То было единственное место на землях Брюса, куда пока еще не добрались английские завоеватели. Возложив охрану замка на младшего брата Найджела, молодого, красивого и храброго рыцаря, сам Роберт укрылся на острове Ратлин, где и провел около года. Здесь, зимуя в жалкой заброшенной лачуге погибшего рыбака, Брюс пережил самые черные дни в своей жизни.

Однажды из Шотландии пришли страшные вести — англичане захватили замок Килдрамми, обезглавили его юного брата, а королеву бросили в темницу. Впервые Брюсом овладело такое отчаяние, что он уже готов был прекратить казавшуюся бесполезной борьбу, уехать в Святую землю и сложить голову за дело Христа.

Этот тяжкий период его жизни овеян легендами, и одна из легенд повествует о том, как Брюс укреплял свою волю, наблюдая за кропотливой работой паука. В один из вечеров, угнетенный мрачными думами, Роберт машинально следил за пауком, пытавшимся протянуть нить паутины от одной потолочной балки до другой. Паук сделал уже шесть неудачных попыток, но всякий раз, сорвавшись вниз, вновь терпеливо принимался за дело, начиная все сначала. Внезапно Брюсу пришло в голову, что и он шесть раз подряд терпел поражения от англичан и их шотландских союзников. Эта мысль заставила его с интересом ожидать седьмой, и решающей, как ему казалось, попытки. А паук, сильно раскачавшись на собственной нити, ловко вспрыгнул на балку. Цель была достигнута!

Несчастный изгнанник воспринял победу маленького существа как предзнаменование своей собственной грядущей победы и воспрянул духом. Так ратлинский паук дал урок терпения и упорства шотландскому королю. С тех пор в роду Брюсов пауки считаются священными.

Весной 1307 года король-изгнанник вернулся в Шотландию, и пламя восстания вновь охватило всю страну. К этому времени грозный Эдуард I уже сошел в могилу, а английский престол унаследовал его слабовольный и развращенный наследник, Эдуард II. Пока он предавался развлечениям, Брюс, собравший армию патриотов, очищал страну от приспешников англичан. Военные дороги привели его к границам Галлоуэя, области на юго-западе Шотландии, населенной потомками древних пиктов. Местные жители, почти столь же дикие и невежественные, как их далекие предки, тоже переметнулись на сторону врага.

Шотландская армия, совершившая длительный переход, нуждалась в отдыхе, и король, оставив ее на попечение Черного Дугласа, отправился в разведывательный рейд по вражеской территории всего с полусотней воинов. Но галлоуэйцы обнаружили дерзких разведчиков и устроили на них настоящую псовую охоту, пустив ищеек по следам маленького отряда. Уходя от преследования, шотландцы переправились через стремительную речку и разбили лагерь на противоположной стороне, в полумиле от берега. В полночь Брюс, захватив оруженосца, направился к берегу, чтобы сменить часовых, охранявших брод. Отпустив усталых дозорных, король присел на камни, освещенные серебристым сиянием луны, и задумался. Поначалу все было тихо, лишь журчала вода, струившаяся вдоль высоких, обрывистых берегов. Внезапно вдалеке послышался приглушенный расстоянием лай собак. Король насторожился. Через какое-то время слух его различил конский топот, звон оружия и бряцанье доспехов. Сомнений больше не оставалось — приближались враги. Тогда Брюс принял решение, свидетельствующее о его поразительной отваге: услав оруженосца поднимать спящий лагерь, он остался в одиночку защищать брод.

Через минуту голова неприятельской колонны показалась на противоположном берегу. Галлоуэйцы тоже заметили дозорного и обстреляли его из луков, но стрелы рикошетили от тройной кольчуги Брюса. Тогда, махнув рукой на одинокого солдата, бессильного им помешать, враги начали переправу. По узкому броду, притопленному водой, галлоуэйцам пришлось двигаться гуськом, друг за другом. Поскальзываясь на мокрых камнях, латники пересекали поток и, кряхтя от напряжения, тяжело карабкались вверх по крутому склону. Как только первый враг оказался в пределах досягаемости, Брюс от души угостил его боевым топором по голове, и тут же пронзил копьем коня, которого всадник тащил за собой в поводу. Громыхая доспехами, латник полетел вниз, а за ним тяжело рухнул смертельно раненный конь, сшибая с ног всех, кто карабкался следом.

Среди галлоуэйцев началась страшная суматоха. Некоторые из них свалились в воду и утонули, другие отпрянули назад, а третьи, теснясь и толкаясь, устремились к берегу. Рыча от злости и ругаясь, на чем свет стоит, они упрямо лезли вверх, но стоило кому-либо из солдат приблизиться на расстояние удара, как он получал от Брюса свою порцию и с дикими воплями улетал вниз, ломая себе шею и опрокидывая позади идущих товарищей. Потеряв десятка два бойцов, галлоуэйцы, наконец, уразумели, что на такой великолепной позиции один бесстрашный воин стоит целой армии. Когда поднятые по тревоге шотландцы прибежали на подмогу своему королю, они с изумлением увидели такую картину: их предводитель, довольно ухмыляясь, сидел на большом камне и отирал пот со лба, а неприятель в полном беспорядке поспешал прочь. Так Брюс в одиночку одолел вражеское войско.

В течение нескольких лет Роберт Брюс брал крепость за крепостью, вырезая английские гарнизоны и беспощадно расправляясь с предателями. А измена таилась повсюду, даже в ближайшем окружении шотландского короля. Однажды покушение на жизнь своего вождя организовали трое негодяев, польстившихся на английское золото. Улучив момент, когда Брюс остался в лагере один, вооруженные до зубов убийцы набросились на него, но, как оказалось, не в добрый час: первого из нападавших герой сразил наповал выстрелом из лука, второго разрубил пополам мечом, а третьего заколол его же собственным кинжалом.

Брюс жестоко покарал предателей из числа шотландской знати. Враждебный клан Мак Дугалов был разгромлен, но Джону Лорнскому, заклятому врагу короля, все же удалось унести ноги. Зато более тридцати представителей клана Коминов, оказавшихся в руках короля, были незамедлительно обезглавлены, и место их захоронения шотландцы с мрачной иронией прозвали Могилой Безголовых Коминов.

Влиятельные лорды Англии, встревоженные успехами Брюса, вынудили Эдуарда II отложить свои содомские забавы и взяться за оружие, возглавив карательную экспедицию в Шотландию. Летом 1314 года во главе сильной армии, насчитывавшей не менее 3 тысяч рыцарей и 25 тысяч пехотинцев, английский король переправился через Твид. Десятитысячное войско шотландцев, ядро которого по-прежнему составляли отважные копейщики, встретило противника 24 июня у Баннокберна.

Трехкратное численное преимущество англичан ничуть не смутило Роберта Брюса, вновь проявившего себя талантливым военачальником и умелым, бесстрашным рыцарем. Во время стычки у замка Стерлинг, имевшей место накануне решающего сражения, Роберт Брюс с несколькими бойцами остановил отряд валлийской пехоты, возглавляемый рыцарем Генрихом де Боэном. Тогда солдаты обеих сторон стали свидетелями короткого поединка между уэльским рыцарем и шотландским королем. Брюс, пеший, с боевым топором в руке, спокойно поджидал летящего на него всадника. Когда рыцарь приблизился, король одним ловким движением отбил в сторону копье де Боэна и, моментально развернувшись, всадил ему топор между лопаток. Видя, с какой легкостью Брюс разделался с англичанином, шотландцы окончательно уверились в своем вожде и ожидающей их победе.

Столь же блестяще Роберт Брюс действовал и в качестве полководца. Фланги шотландского войска надежно прикрывались густым лесом, а на равнине перед позициями воины, по приказу предусмотрительного вождя, заранее выкопали множество небольших ям, тщательно замаскированных ветками и дерном. Немногочисленный отряд конницы, имевшийся в его распоряжении, Брюс использовал для охраны армии от возможных вылазок неприятельских лучников, а тысячу наиболее слабовооруженных горцев он укрыл за соседними холмами.

Сражение при Баннокберне развивалось сначала по обычному сценарию: шотландцы, укрепившиеся на холме, оборонялись, а рыцарская конница англичан атаковала, пытаясь смять оборону копейщиков. Замаскированные ямы-ловушки стали весьма неприятным сюрпризом для рыцарской кавалерии — угодив в них, лошади падали, ломая ноги и сбрасывая всадников. Однако часть конницы, счастливо избегнувшая ловушек, на полном скаку врезалась в ряды копейщиков, и тогда «… поднялся ужасный оглушительный шум от раскалывающихся копий и ржания гибнущих коней».

Лучники англичан, стремясь поддержать атаку рыцарей, послали в воздух тучу стрел, но тем самым нанесли больший урон своим, чем шотландцам — выбрать конкретную цель в перемешавшейся по фронту массе бойцов не представлялось возможным. Тогда лучники попробовали подобраться к шотландцам с левого фланга, но Брюс, внимательно наблюдавший за их перемещениями, тотчас выслал против стрелков конницу. Понеся большие потери, лучники были вынуждены отойти.

Битва кипела уже несколько часов, но никто из противников не имел решающего перевеса. И тут, по специальному приказу, вершины холмов справа от англичан покрылись толпами горланящих бойцов — это была тысяча, спрятанная в засаде. Размахивая знаменами, топорами и дубинами, горцы лавиной хлынули на опешившего врага. Эдуард, решив, что к Брюсу подошло большое подкрепление, подал сигнал к отступлению. Англичане попятились, а потом и побежали. Шотландцы долго преследовали бегущих, нанося врагу тяжелый урон.

Впервые после битвы при Гастингсе англичане потерпели такое страшное поражение, и хотя война продолжалась еще до 1323 года, ее исход уже ни у кого не вызывал сомнений. Результаты победы при Баннокберне были закреплены Нортгемптонским договором 1328 года, который англичане прозвали «постыдным». Шотландия обрела независимость, а Роберта Брюса английское правительство официально признало королем Шотландии к северу от Твида. Так Брюс довел до победного конца борьбу, начатую еще Уильямом Уоллесом.

Последние дни короля-освободителя были омрачены мучительной, неизлечимой болезнью. Проказа, страшный бич Средневековья, свела его в могилу уже в следующем, 1329 году. По одной версии, сердце Брюса хранилось как священная реликвия в аббатстве Мелроуз на побережье Твида, в 60 милях к югу от Эдинбурга. С ним связано одно древнее романтическое предание. Это история о Черном Дугласе и сердце Брюса, которая будет изложена в следующей моей книге.

Предыстория Столетней войны столь удивительна и интересна, подлинные события, имевшие место накануне столкновения двух сильнейших европейских держав, так похожи на приключенческий роман, что обойти их молчанием было бы просто недопустимо. А потому автор предлагает читателю для начала мысленно перенестись вслед за ним в Англию эпохи Эдуарда II.

Роджеру Мортимеру, барону Вигморскому, сеньору Уэльской марки и королевскому наместнику в Ирландии, довелось в полной мере испытать превратности судьбы, стремительно вознесшей его на самые вершины и сделавшей властителем Англии лишь затем, чтобы не менее стремительно низвергнуть с этого пьедестала и обратить во прах.

Покоритель Ирландии имел мужественное лицо с резкими чертами. Стальной взгляд серых глаз, густые брови, спокойная гордая осанка — весь облик этого рыцаря выдавал в нем храброго, властного, решительного и волевого человека. Держался он так величественно, словно был принцем крови.

Роджер Мортимер ненавидел и презирал короля Эдуарда II. В этом он не был одинок, его чувства разделяли многие бароны королевства. Они поначалу лишь посмеивались над противоестественными склонностями Эдуарда — возвеличив Диспенсеров, король предавался любовным утехам с Диспенсером-младшим, в то время как его отец, Диспенсер-старший, фактически управлял государством. Но когда обнаглевшие фавориты стали протягивать жадные руки к их владениям, презрение баронов обратилось в лютую ненависть. В 1321 году заговор баронов, в котором участвовал и Мортимер, возглавил Томас Ланкастер, один из знатнейших аристократов королевства. Вспыхнул мятеж. Однако мятежникам не повезло: королевские войска разгромили их в битве при Шрусбери. Главарю заговорщиков отрубили голову, а Роджера Мортимера заточили в Тауэр пожизненно.

Долго тянулись бессонные тюремные ночи, которые скрашивали лишь мечты и грезы о прекрасной возлюбленной — королеве Изабелле. Роджер хорошо знал, как страдает несчастная королева рядом со своим женоподобным супругом. Узник понимал, что по ночам Изабелла так же одинока, как и он сейчас, а король тем временем расточает отвратительные ласки широкобедрому Гуго Диспенсеру. И еще Роджер помнил ее взгляд, как бы невзначай коснувшийся его там, в Виндзоре. В этом взгляде покинутой молодой женщины он прочел и любовь, и тоску, и призыв…

Уже два года длилось его заточение, но Мортимер не падал духом, рассчитывая на помощь друзей. Среди офицеров Тауэра было немало людей, ненавидевших коменданта крепости и короля Эдуарда. И вот однажды, когда охрана перепилась, перед Роджером распахнулись железные двери темницы.

Он бежал во Францию, к своему кузену Жану де Фиенну. Затем, спасаясь от ищеек короля Эдуарда, перебрался в Париж, где встретил многих соотечественников — изгнанников или таких же беглецов, как он сам. Карл Валуа, дядя французского короля Карла IV, оказывал им свое высокое покровительство.

Согласно данному им обету, Роджер Мортимер носил во Франции только черную одежду, как траур по утраченной родине. Мрачный, решительный Мортимер скоро стал вождем английских изгнанников, чувствовавших в нем необоримую внутреннюю силу. Так же, как и Роджер, они страстно мечтали о возвращении на родину и свержении ненавистного Эдуарда. А пока мстили ему здесь, во Франции, где английский король имел обширнейшие владения. Так, в августе 1324 года мятежные англичане во главе с Мортимером участвовали в победоносном походе французских войск против Гиени и в осаде Ла Реоля. А вскоре в руках у французов оказалась почти вся Гасконь.

Счастье все-таки улыбнулось Мортимеру, когда вести мирные переговоры вызвалась королева Англии Изабелла, родная сестра французского короля. Влюбленные встретились в Лувре. Королева, видевшая в Мортимере истинного рыцаря, Ланселота или Персиваля своего времени, сама призналась ему в любви. Их первый вечер, проведенный в покоях Роджера, закончился клятвой на крови — любовники, порезав себе грудь и прижавшись сердцами, поклялись друг другу не расставаться вовеки. С тех пор везде и всюду их видели вместе. Влюбленные не скрывали своих чувств, а если бы и скрывали, блеск счастливых глаз выдал бы их с головой. Но никто при французском дворе не осуждал Изабеллу — во-первых, потому, что все прекрасно знали об унижениях и оскорблениях, выпавших на ее долю в Англии; а во-вторых, потому, что ее избранник пользовался всеобщим уважением.

Роджер и Изабелла готовились к решающей схватке со своим главным врагом — королем Эдуардом. Для начала королева сделала весьма ловкий ход: она затребовала во Францию своего двенадцатилетнего сына и наследника английского престола, Эдуарда. Повод для этого нашелся — принц должен был принять от Гаскони оммаж (феодальную клятву верности). Как только наследник оказался во Франции, любовники смогли действовать от его имени, что давало им в руки главный козырь. Обручив юного принца с дочерью голландского графа, Иоанна Геннегау, королева и ее верный рыцарь получили и второй козырь: граф дал им солдат, чтобы поддержать притязания своего будущего зятя. Теперь у любовников было войско, достаточное для осуществления их смелых замыслов — около трех тысяч голландских и английских рыцарей.

В сентябре 1326 года армия Изабеллы и Роджера высадилась в английском порту. Как только весть об этом разнеслась по стране, к ним присоединилась целая армия баронов и рыцарей под предводительством Генриха Ланкастера. Могущество Эдуарда II растаяло в одночасье, его приказам никто не подчинялся. Напрасно король издавал ордонансы вроде следующего:

Подобные обещания только повысили рейтинг Роджера. Рыцари переходили на его сторону, а горожане Лондона оставались пассивными свидетелями происходящего, не собираясь защищать презренного короля, погрязшего в содомском грехе. Покинутый всеми, кроме своего верного Диспенсера-младшего, король Эдуард бежал, найдя приют в аббатстве Нис. Но через несколько недель его нашли и арестовали. Диспенсеров вздернули на виселице, а Эдуарда заключили в замок Беркли. Там низложенный король отрекся от престола в пользу своего сына. Там его и убили весьма оригинальным способом: раскаленный докрасна железный прут вставили в анальное отверстие и прожгли бедняге все внутренности. Такой необычный способ избрали для того, чтобы объяснить смерть бывшего короля естественными причинами — никаких видимых следов это убийство не оставило, а делать вскрытие никому и в голову не пришло.

Любовники победили. Они жестоко расправились с врагами и могли теперь упиваться победой, любовью и властью. Хотя королем считался 15-летний Эдуард III, а регентшей — его мать, Изабелла Французская, настоящим властителем Англии в течение четырех лет был Роджер Мортимер. Юный король еще не имел никакого влияния, а страстно влюбленная королева исполняла все желания своего обожаемого рыцаря.

Роджер Мортимер проявил себя властолюбивым и деспотичным правителем. В 1328 году он, желая упрочить свое высокое положение, потребовал от парламента, собравшегося в Солсбери, присвоить ему титул графа Марч. Данное требование Мортимер подкрепил отрядом вооруженных лучников, введенных им в здание парламента. Это была неслыханная дерзость.

Внешняя политика Роджера и Изабеллы вызывала еще большее недовольство английских баронов, поскольку она характеризовалась рядом важных уступок Франции и Шотландии. По договору 1327 года Англия обязалась возместить французам военные издержки и передать им большую часть своих владений в Аквитании. Договор 1328 года с Шотландией, который называли не иначе, как «постыдный Нортгемптонский договор», был еще унизительнее: правительство признавало Роберта Брюса королем к северу от Твида и отказывалось от всех дальнейших притязаний на шотландские территории.

Подобные крайне непопулярные меры оттолкнули от Мортимера даже его вчерашних сторонников. А тот словно специально подливал масла в огонь. Мало того, что он пролил священную кровь короля, надменный временщик приказал еще казнить брата короля, графа Кентского. Это уж было чересчур. Английские бароны возненавидели тирана и составили против него заговор. В заговоре участвовали многие аристократы: лорды Монтегю, Клинтон, Моулинс, Стаффорд, Хаффорд, Хорнеби, братья Боухэн и другие, а руководил ими ни кто иной, как Генри Ланкастер, бывший союзник Мортимера. Для обеспечения успеха переворота мятежники решили перетянуть на свою сторону молодого Эдуарда III. Сделать это оказалось совсем нетрудно.

В 1330 году молодому королю исполнилось уже 19 лет, он был женат и имел наследника. Невзирая на это, Мортимер, как ни в чем не бывало, продолжал единолично управлять страной. Эдуард ненавидел его не только за это; он не мог простить временщику смерти отца и дяди, но больше всего его возмущало то, что Мортимер опозорил его мать, которую юноша очень любил. Она жила с Мортимером во грехе, превратилась из гордой королевы в жалкую наложницу, готовую исполнять любые прихоти своего повелителя, и молодой Эдуард потерял к ней всякое уважение. Таковы были причины, по которым король Эдуард III примкнул к мятежникам.

Заговорщики тщательно продумали план переворота. В октябре парламент собрался в Ноттингеме, а Мортимер с Изабеллой расположились в тамошнем замке под надежной охраной. Но они не знали о том, что к самому сердцу Ноттингемского замка ведет тайный подземный ход, прорытый еще при саксонских королях. Это их и погубило.

Ветреной октябрьской ночью заговорщики, обмотав ноги тряпьем, чтобы заглушить звуки шагов, прокрались по подземному ходу, беззвучно сняли часовых у спальни Мортимера и королевы, и ворвались в комнату. Первым шел молодой король с секирой в руках. Мортимер, выпрыгнув из постели и схватив шпагу, попытался оказать сопротивление, но ему выкрутили руку и заставили выронить оружие. Королева с отчаянным воплем бросилась на помощь возлюбленному, но ее грубо отшвырнули прочь. Затем их обоих протащили по подземному ходу и заключили под стражу.

В ноябре в Лондоне состоялся суд. Роджеру Мортимеру судьи предъявили длинный перечень обвинений: в убийстве короля Эдуарда II; в узурпации власти; в попрании прав парламента; в присвоении огромных земельных угодий, принадлежавших короне; в присвоении денег, отпущенных на войну в Гаскони; в совращении королевы; в притеснениях, чинимых юному королю, и так далее, и так далее…

Роджер Мортимер выслушал все эти обвинения, равно как и смертный приговор, совершенно спокойно, с презрительной улыбкой на губах. Он знал, что проиграл, но держался достойно до самого конца. После того, как его разлучили с Изабеллой, Роджеру было все равно — жить или умереть.

29 ноября 1330 года Роджер Мортимер был повешен. Что до королевы Изабеллы, то судьи по настоянию короля приговорили ее к пожизненному заключению. Впрочем, заперли Изабеллу не в темнице, а в замке Райзинг, что в Норфолке, и казна ежегодно выделяла на ее содержание три тысячи фунтов стерлингов. Этих денег с лихвой хватало на безбедное существование. Сын, заточивший преступную мать, время от времени навещал ее в замке, где она прожила еще почти 30 лет, предаваясь воспоминаниям о пылкой и нежной любви своего ненаглядного рыцаря, Роджера Мортимера.

Притязания английского короля Эдуарда III из династии Плантагенетов на французский престол послужили главной причиной развязывания Столетней войны. Герой Слейса, Креси и Кале, он занял почетное место в мировой истории как король-рыцарь и мудрый правитель государства.

В годы несовершеннолетия Эдуарда страной управляла его мать, Изабелла Французская, и ее любовник, Роджер Мортимер. Их тираническое правление вызвало всеобщее недовольство в английском обществе. Члены парламента подготовили переворот. Арестованным королеве и ее фавориту предъявили ряд обвинений, в том числе и обвинение в злодейском убийстве свергнутого ими Эдуарда II. Мортимер был казнен, а Изабеллу навечно заточили в замке Райзинг, в Норфолке, где Эдуард III, ставший теперь настоящим королем, периодически навещал свою преступную мать.

Эдуард был женат на Филиппе Геннегау, подарившей ему 10 детей. Наиболее известным из них является Эдуард, принц Уэльский, прославленный герой Столетней войны, носивший почетное прозвище «Черный Принц».

Внешне Эдуард III очень напоминал своего деда, Филиппа IV Красивого, короля Франции: те же длинные белокурые волосы и холодные голубые глаза, прекрасно сложенная фигура и величественная осанка. Эдуард не любил пустой болтовни, иногда замечая по этому поводу: «Чем меньше произносишь слов, тем меньше будут искажать их смысл». При этом он вовсе не страдал косноязычием, легко объясняясь с французами на французском, с фламандцами на фламандском, а с церковниками на латыни. Но подданным предпочитал отдавать лишь короткие и четкие приказы.

Свою супругу Филиппу король любил до тех пор, пока ее неброскую красоту не затмила ослепительная графиня Солсбери. С именем этой фаворитки связано основание рыцарского ордена Подвязки. Произошло это следующим образом. В 1348 году, во время бала в захваченном у французов Кале, графиня потеряла со своей прелестной ножки подвязку. Эдуард тут же поднял ее, подвязал себе на ногу и произнес слова, ставшие девизом ордена:

— Позор тому, кто подумает об этом что-нибудь дурное.

Голубая подвязка, символ романтичной и изысканной любви, явилась знаком нового ордена, возглавляемого королем и состоявшая всего из 26 кавалеров. Штаб-квартирой рыцарского братства Эдуард III сделал заново отстроенный замок Виндзор, основанный, по преданию, легендарным королем Артуром. По воле монарха-романтика был восстановлен и знаменитый Круглый Стол. «Рыцари Голубой Подвязки» ежегодно собирались за этим столом в праздник святого Георгия, поэтому орден Подвязки именовали также орденом св. Георгия. Среди кавалеров ордена мы видим сына короля, Черного Принца, графов Ланкастера, Варвика, Стаффорда, Солсбери; лордов Джеймса Одли, Джона Бьюкампа; талантливых полководцев — сэра Нела Лоринга, сэра Джона Чандоса и других прославленных рыцарей своего времени.

При Эдуарде III Англия стала могущественной державой. Король постоянно заботился об укреплении армии и в особенности флота, за что парламент присвоил ему почетный титул «Король моря». Страна богатела на морской торговле, а двор Эдуарда, как отражение этого богатства, блистал золотом и великолепием. Король являлся перед своими подданными в роскошных одеяниях, расшитых золотом, усыпанных драгоценными каменьями, в бесценных мехах и сапогах с золотыми шпорами.

Первый военный поход Эдуард III совершил против Шотландии. В 1333 году он осадил Бервик и нанес сокрушительное поражение врагу при Халидон Хилле, уничтожив до 30 тысяч скоттов. В этом сражении прекрасно проявили себя полки английских лучников, сломившие сопротивление шотландских копейщиков.

Когда во Франции угасла династия Капетингов и корона досталась Филиппу VI Валуа, Эдуард III начал оспаривать ее, заявляя, что имеет все права на французский престол. И в самом деле, он был наследником Капетингов по материнской линии. Однако во Франции после смерти Людовика Сварливого был подтвержден старый салический закон, в соответствии с которым королева не могла передавать сыну корону; наследовать ее мог только отпрыск по отцовской линии, каковым и являлся Филипп VI Валуа, сын брата Филиппа Красивого, Карла Валуа.

Эдуард III мечтал о создании всеевропейской державы, для чего и стремился объединить на своем челе английскую и французскую короны. К тому же к войне его подталкивали знать, купечество и горожане, заинтересованные в тесных экономических контактах с Фландрией. Фламандские купцы также тяготели к Англии, в то время как фламандские феодалы держали руку Франции. Борьба за Фландрию и южные французские земли, со времен Генриха II принадлежавшие Англии по праву наследства, явилась еще одной серьезной причиной развязывания сверхдлинного вооруженного конфликта между Англией и Францией, известного в истории как Столетняя война.

Собственно, война началась с того, что Эдуард III потребовал себе корону Франции. В ответ король Филипп заявил о присоединении Гиени к французскому королевству, и тогда Эдуард объявил ему войну. Вызов, брошенный им сопернику, в передаче Фруассара звучит так:

Английский король очень тщательно готовил армию вторжения. Каждое графство выставило самых надежных ополченцев. Рыцари и лучники составляли цвет этой грозной рати, а возглавил ее сам король.

Летом 1340 года произошла морская битва при Слейсе, у берегов Фландрии, где сошлись флоты двух враждующих королевств. Английский флот в составе 250 кораблей вышел в море 22 июня. На военных и транспортных судах Ла-Манш пересекали 4 тысячи латников и 12 тысяч лучников. Короля Англии в этом плавании сопровождали несколько сотен рыцарей и оруженосцев, а также большая группа придворных дам, пожелавших навестить королеву Филиппу, ожидавшую их во Фландрии.

Рано утром 24 июня англичане с тревогой заметили на горизонте целый лес мачт, поднимавшийся из моря. То были французы, стоявшие на якоре в устье Западной Шельды и полные решимости не пропустить английского короля на континент. Флотилия французов насчитывала более сотни крупных судов и еще около двухсот более мелких; на палубах кораблей столпилось до 40 тысяч человек — нормандских моряков, пикардийских солдат и генуэзских арбалетчиков. Эта грозная армада, возглавляемая адмиралами Югом де Киере и Пьером Бегюше, выстроилась в четыре боевые линии, причем наиболее крупные корабли, соединенные цепями, располагались в первой линии. Среди них выделялся величественный гигант «Кристофль» — трофейное судно, захваченное у англичан во время недавнего морского рейда. В тылу армады затаились хищные галеры опытного генуэзского капитана Барбаверы.

Невзирая на численное превосходство врага, Эдуард решил принять бой. Английские моряки совершили ловкий маневр с таким расчетом, чтобы солнце оказалось у них за спиной. Перед столкновением британский флот перестроился в две боевые линии; на каждом корабле имелись как латники, так и лучники, занявшие боевые позиции на марсах. Битва началась с жестокой перестрелки:

Сблизившись с неподвижной передовой линией противника, англичане стремительно атаковали скованные цепями корабли. Каждый из них выбирал себе жертву по своему вкусу. В воздух взвились сотни абордажных крючьев. «Кристофль», подвергшийся нападению сразу нескольких английских судов, напоминал загнанного матерого вепря, чьи бока терзали острые зубы охотничьих собак. Абордажный бой отличался невиданным ожесточением:

Сражение длилось более девяти часов подряд, до самой темноты. Эдуард, вооруженный секирой, храбро рубился бок о бок со своими латниками, и даже получил легкое ранение в бедро. Но понемногу англичане начали одолевать; сначала был захвачен красавец «Кристофль», а затем, один за другим, и все остальные корабли первой линии французов. С экипажами взятых на абордаж судов захватчики не церемонились — всех, кто не погиб в схватке на залитой потоками крови палубе, безжалостно выбрасывали за борт.

Вечером, когда чаша весов фортуны уже склонилась в сторону англичан, в спину французам ударили фламандцы, приплывшие к месту боя по каналу Ле-Ро на сотнях барок и лодок. Тогда нормандцев и генуэзцев охватила дикая паника. Обезумев от страха, побросав оружие, они, словно потерпевшие кораблекрушение, отчаянно дрались за места в шлюпках. Многие шлюпки, кое-как сброшенные на воду и перегруженные сверх всякой меры, черпали бортами воду и камнем уходили на дно, а торжествующие победители стрелами, копьями и баграми добивали вопящих о милосердии людей, беспомощно барахтающихся в покрасневших от крови волнах.

По определению Фруассара, «это сражение было по-настоящему жестоким и страшным». Морское побоище при Слейсе обернулось катастрофой для Франции, потерявшей около 30 тысяч человек и почти весь флот. Из трех французских адмиралов спасся один лишь Барбавера, бежавший на своей быстроходной галере в момент атаки фламандцев. Юг де Киере был изрублен в куски в абордажной схватке, а Пьер Бегюше — пленен. Капитана Бегюше, повинного в разграблении нескольких прибрежных городов Англии, Эдуард распорядился вздернуть, как пирата, на рее «Томаса» — флагмана английского флота.

Теперь контроль над Ла-Маншем перешел к англичанам, и они произвели высадку своих войск на континенте. По случаю победы при Слейсе в Англии выпустили монету, на аверсе которой был изображен английский король-триумфатор. В стране проходили пышные празднества. Торжествующие англичане едко шутили: «Если бы Бог дал возможность рыбе говорить, то она заговорила бы по-французски, так как съела очень много французов».

Армия англичан, соединившись с фламандцами, начала наступление и осадила Турне. Но город оказал упорное сопротивление захватчикам и выдержал осаду, после чего потянулось длительное перемирие, вызванное нехваткой средств на войну у каждой из враждующих сторон, но вовсе не означающее никакого примирения.

Только весной 1346 года, когда были собраны дополнительные налоги на войну, Эдуард III высадил в Нормандии армию в составе 2500 рыцарей, 12 тысяч лучников и 5 тысяч ратников и перешел в решительное наступление на Париж. Разорив Нормандию и Пикардию, англичане подступили к самым стенам Парижа, но здесь их встретило французское войско, втрое превышающее противника по численности. Наступление захлебнулось и превратилось в отступление. Чтобы оторваться от погони, Эдуард был вынужден предпринять опасную переправу через разлившуюся Сомму. На противоположном берегу англичан поджидали пикардийские рыцари и генуэзские арбалетчики под командованием нормандского барона Годемара дю Фэ, нанесшие им немалый урон во время переправы. Английские лучники, перестреляв генуэзцев, помогли войску преодолеть реку. Однако французы, контролировавшие мост у Аббевиля, тоже перешли Сомму и вновь оказались перед англичанами. Генеральное сражение теперь стало неизбежно.

Эдуард III, помолившись на рассвете, встал во главе 11-тысячной армии, разделенной на три полка. Король в золотисто-алой накидке поверх лат, с белым жезлом в руке, проехал на коне вдоль рядов, «… ободряя воинов и умоляя армию охранить его честь и защитить его право. Он говорил это так мило и с таким ясным выражением лица, что все, кто приуныл, утешились, видя и слыша его».

26 августа 1346 года произошло генеральное сражение при Креси. Обороняющиеся закрепились на покатом склоне холма, надежно прикрывшись с флангов лесными массивами, а с фронта — множеством глубоких замаскированных ям-ловушек. Левое крыло король поручил герою Бретонской кампании, графу Нортгемптону; правое крыло он доверил сыну, юному Черному Принцу, которого в бою усердно опекали опытные воины — графы Варвик и Оксфорд; командование центром Эдуард оставил за собой.

Французская армия, следовавшая к Креси, сильно растянулась на марше, поэтому Филипп VI отдал приказ остановиться примерно в пяти лье от англичан и заночевать в поле, чтобы дождаться подхода отставших отрядов. Передовые части французов остановились, но остальные, не слушая команд коннетабля и маршалов, упрямо лезли вперед. Началась такая давка и неразбериха, что авангард поневоле возобновил движение. Сбившись в кучу и перемешавшись, словно бараны в стаде, французские рыцари и латники беспорядочной толпой валили вперед, пока не вышли к позициям англичан. Фруассар, потрясенный их недисциплинированностью, восклицает:

Потеряв управление войсками, король Филипп отказался от своего первоначального плана, а при виде врага, столь сильно досаждавшего ему в течение длительного времени, он, потеряв также и самообладание, подал знак к началу сражения. Повинуясь этому знаку, коннетабль приказал генуэзским арбалетчикам выдвинуться вперед и обстрелять англичан, но наемники вдруг возроптали: прошагав без привала большое расстояние в тяжелых доспехах, они ужасно устали; недавно закончившийся дождь подмочил тетиву их арбалетов, а теперь ярко засиявшее солнце било им прямо в глаза. В ответ граф Алансонский разразился гневной тирадой:

Понукаемые начальниками, генуэзцы все же выстроились густой цепью перед рядами рыцарей и трижды издали громовой вопль, призванный устрашить врага, но на англичан, застывших в строю, словно изваяния, это не произвело ни малейшего впечатления. Тогда генуэзцы подняли свое подмоченное оружие и произвели несколько залпов, но их стрелы достигали англичан на излете и причиняли последним мало вреда. В ответ на эти жалкие потуги английские лучники показали настоящее боевое мастерство. Фруассар отмечает:

Эффект, произведенный лучниками, был поистине убийственным: поле мгновенно покрылось сотнями тел генуэзцев. Уцелевшие и раненные в панике отпрянули назад, расстроив ряды рыцарской конницы, уже изготовившейся к атаке. Увидев это, король Филипп в гневе приказал перебить собственную пехоту, от которой один только вред. Рыцари, рубя мечами и топча копытами коней генуэзцев, наконец расчистили себе дорогу и устремились в атаку, но и их встретил все тот же смертоносный шквал стрел. С расстояния в 200–250 шагов английские стрелы легко пронзали кольчуги и латы. Раненные лошади французов вздыбились, сбрасывая седоков. В этот момент сквозь строй английских лучников просочилась легкая пехота, напавшая на беспомощных, поверженных наземь рыцарей:

Рыцарская кавалерия французов раз за разом бросалась в бой, и все с тем же успехом. По полю с громким ржанием бешено метались уже сотни обезумевших от боли лошадей. Раненные лошади, мешая развитию очередной атаки рыцарей, фактически создавали для англичан живой заслон. Король Франции, потеряв терпение, тоже очертя голову ринулся в атаку, но до врага он так и не добрался: потеряв двух коней, раненный стрелой в лицо, Филипп Валуа вышел из боя. К позициям англичан прорвались лишь отдельные группы тяжеловооруженных рыцарей, прикрывших и себя, и коней особенно прочными латами. Стрелы отскакивали от их брони, не причиняя вреда. Графы Алансонский, Фландрский, Блуасский, Осеррский, и герцог Лотарингский, вклинившись в баталию Черного Принца, порубили немало английских латников и лучников, но без поддержки оруженосцев и пехотинцев эти бронированные храбрецы не могли продержаться долго. Всех их, одного за другим, стащили с лошадей и немилосердно прикончили. Конница англичан довершила разгром французов. Самоуверенные французские рыцари, считавшие себя лучшими бойцами в Европе, жестоко поплатились за свою спесь. Когда наступила ночь, и сражение прекратилось, вокруг короля Филиппа осталось не более 60 рыцарей. Остальные были либо убиты, либо пленены, либо позорно бежали.

Причина победы Эдуарда при Креси заключалась в прекрасной выучке и железной дисциплине его войска. Английские солдаты действовали четко и согласованно, словно единый живой организм, повинуясь своему королю, подобно тому, как тело повинуется голове.

Наутро после битвы герольды англичан, производившие подсчет убитых французов, по свидетельству Фруассара «нашли 8 знамен, тела 11 принцев, 20 сотен рыцарей и около 30 тысяч простых воинов». Потери же самих англичан были ничтожны. Победоносный король Эдуард III повелел собрать тела самых знатных французских дворян и отвезти их для захоронения в освященной земле в расположенный поблизости монастырь Монтенэй.

После замечательной победы при Креси, Эдуард III, пройдя через Монтрей и Бланжи к Булони, осадил Кале. Этот город, находящийся у Ла-Манша, имел очень важное стратегическое значение. Однако ни морская блокада, ни обстрел города из тяжелых бомбард, не могли сломить упорство героического гарнизона. Осада затянулась на целый год, который Эдуард провел в окопах вместе с солдатами, ни разу не отлучившись в Англию. Возможно, Кале бы и устоял, если бы Филипп VI оказал ему хоть какую-то поддержку. Когда французский король в июле 1347 года подошел к Кале, он вместо того, чтобы напасть на англичан, изрядно обессилевших за время трудной зимовки у стен города, вступил с ними в переговоры, а когда переговоры не удались, внезапно развернул и увел свою армию, бросив несчастных жителей Кале на произвол судьбы. Тогда измученный гарнизон, не получивший никакой помощи от своего государя, изнуренный голодом, капитулировал. Шестеро уважаемых горожан, в одних рубашках и босиком, явились в лагерь англичан, решившись принести себя в жертву, чтобы спасти остальных. Эдуард III, раздраженный длительным и упорным сопротивлением Кале, приказал их повесить. Но королева Филиппа, сопровождавшая его в походе, упала королю в ноги и вымолила помилование для несчастных. Эдуард пощадил их и даже запретил своим солдатам дурно обращаться с пленными.

Таким образом, взятие Кале и удивительная победа при Креси увенчали поход Эдуарда III. Через десять лет его сын, Черный Принц, одержал еще одну, не менее блистательную победу при Пуатье. Однако, несмотря на громкие победы, Эдуард так и не смог добиться главной цели, вынужденный отказаться от притязаний на французскую корону в соответствии с условиями мирного договора в Бретиньи (1360). Но зато этот договор закреплял за английским королем юго-запад Франции, не говоря уже о тех колоссальных суммах выкупа, полученных за пленных французских рыцарей, баронов, графов, герцогов и самого короля Иоанна, который обошелся своему народу в 3 миллиона золотых экю.

Эдуард III состарился и больше не принимал участия в походах против Франции, да в этом и не было необходимости. Черный Принц, Ланкастер, Варвик и другие полководцы теперь с успехом заменяли его на полях сражений Столетней войны.

Похоронив жену, умершую от чумы в 1369 году, пожилой король увлекся некоей Алисой Перрерс, дамой незнатного происхождения и начисто лишенной совести. Эта бесстыжая любовница выманила у короля большинство фамильных драгоценностей покойной королевы и нагло вмешивалась в политику, чем вызвала всеобщую ненависть. В 1377 году смертельно больной король удалился с леди Перрерс в замок Шин Лодж. Когда он впал в предсмертное оцепенение, подлая фаворитка сняла все перстни с его пальцев и бежала, прихватив все подаренные ей и украденные ею драгоценности, а великий король умер, забытый и покинутый всеми.

Весь жизненный путь Иоганна Люксембургского, короля Богемии, пренебрегавшего короной ради меча и копья — это путь истинного рыцаря, рыцаря до мозга костей. Неутомимый искатель приключений, многократный победитель рыцарских турниров, он, даже лишившись зрения, не изменил своего образа жизни и пал со славой в битве при Креси (1346).

Иоганн был старшим сыном императора Генриха VII Люксембургского и принцессы Маргариты Брабантской. Воспитывался он при французском дворе, и в зрелом возрасте много времени проводил во Франции, сдружившись с королем Филиппом VI, таким же авантюристом, мечтавшем о крестовом походе, а получившем Столетнюю войну.

В 1310 году Иоганн, женившись на дочери Вацлава II Элишке (Елизавете Богемской), приобрел корону Богемии, а в 1313 году унаследовал от отца графство Люксембург. Чехи, не очень-то жаловавшие короля-иноземца, предъявили ему ряд условий: Люксембуржец не должен назначать на государственные должности иностранцев; не имеет права принуждать богемских рыцарей ходить в походы за пределы государства; обязуется снизить «генеральную берну» (государственный налог) и т. д. Юный король, не торгуясь, подписал все эти условия, и тут же выбросил их из головы. Опираясь на поддержку отца-императора, он стал управлять по-своему.

Дружбы с чехами не получилось — в 1318 году они подняли против него мятеж, требуя неукоснительного исполнения подписанных при воцарении условий. Чтобы сохранить престол, пришлось пойти на уступки и заключить с ними Домажлицкое соглашение. Вообще, провинциальная Богемия наводила на молодого короля смертную скуку, и он почти все время проводил за границей, чаще всего во Франции, возвращаясь в свое королевство только за очередной суммой денег.

Отважный, сильный и веселый король-рыцарь пользовался большой популярностью при всех дворах Европы. Статный красавец с шелковистой каштановой бородкой, длинными волосами до плеч, холеными руками и гордо закинутой головой, невольно располагал к себе сильных мира сего, покоряя сердца простодушием, изящными манерами и искрящимся остроумием. Помимо французского короля, в число его ближайших друзей входили такие высокопоставленные особы, как германский император Людвиг Баварский и даже римский папа Иоанн XXII.

Одевался Люксембуржец в платье особого покроя, в соответствии с последним писком бургундской моды. Это платье, узкое донельзя, было сшито из многоцветной ткани, с отделкой в шахматную клетку и широкими рукавами, свисающими чуть ли не до колен. Само собой разумеется, дамы были без ума от такого блестящего кавалера. Слава о дерзких любовных похождениях Люксембуржца ходила по всей Европе. То он наставлял рога какому-нибудь мещанину, то лез среди ночи в окно к девице, то дрался с целой толпой соперников или обманутых мужей. С этой славой спорила его слава первого рыцаря, слава турнирного льва. Скольким противникам он пересчитал все ребра, сколько рукавов прекрасных дам и девиц поддел на кончик своего копья!

Иоганн Люксембургский с легкостью пускался в любые авантюры, гоняясь за коронами, как за бабочками. При этом ему нужны были не столько сами земли, сколько доходы с этих земель, для того чтобы продолжать вести беспечную, разгульную, развеселую, сумасбродную жизнь. Считая себя наследником богемской династии Пржемысловичей, Иоганн претендовал на принадлежавший им титул польского короля. Это видно даже из личной печати Люксембуржца, где он изображен скачущим на коне в полном рыцарском вооружении. На значке его копья изображен чешский двухвостый лев, на попоне коня — лев Люксембурга, а на щите всадника — белый польский орел. Но у Польши имелся собственный король, и признавать призрачные права зарвавшегося авантюриста поляки не собирались. Иоганн Люксембургский неоднократно воевал против Польши на стороне Тевтонского ордена, и в итоге завоевал Силезию.

А чего стоила его итальянская авантюра! Поход Люксембуржца в Ломбардию осенью 1330 года напоминал праздничное шествие, триумфальную процессию. Бергамо, Павия, Кремона, Верчелли, Модена, Реджо, наконец, Мантуя и Милан склонились перед ним, открыв ворота небольшому войску рыцарей в блестящих доспехах. В течение нескольких месяцев Иоганн Люксембургский был кумиром почти всей Италии. Германскому императору, обеспокоившемуся за судьбу своих итальянских владений, король-авантюрист заявил, что он вовсе не намерен лишать его этих цветущих земель. Он, дескать, прибыл в Италию для того, чтобы примирить гвельфов с гибеллинами, прекратить нескончаемую резню между ними, а также посетить могилы родителей, похороненных в Пизе.

Неизвестно, что бы предпринял импульсивный Люксембуржец дальше, но тут на его Богемию напали австрийцы, и он, оставив вместо себя в Италии сына Карла, помчался на выручку. А тем временем в Италии против Люксембуржцев выступила мощная коалиция, включавшая войска германского императора, королей Неаполитанского, Польского и Венгерского, герцога Австрийского и маркграфа Бранденбургского. Карл с горсткой своих рыцарей бежал из Ломбардии без оглядки. Так Северная Италия, покоренная Иоганном в одночасье, в одночасье была и потеряна. Авантюра Люксембуржца лопнула, как мыльный пузырь. В результате ему пришлось пойти на компромисс с венгерским королем Карлом Робертом и польским Казимиром Локетком. По Тренчинскому договору 1335 года, заключенному тремя королями, Иоганн Люксембургский отказался от титула польского короля, но сохранил за собой Силезию, чьи высокоразвитые города приносили ему солидный доход.

Вскоре после этого Люксембуржца постигло страшное несчастье — во время одного из турниров он получил тяжелое ранение в голову и постепенно ослеп. Но даже это горе не заставило его перемениться. С помощью верных пажей он по-прежнему одевался с особым шиком и даже учился фехтовать вслепую, а когда началась Столетняя война, выразил горячее желание поддержать собственным мечом своего друга, короля Филиппа Валуа.

В битве при Креси Иоганн Люксембургский совершил бессмертный и бессмысленный подвиг, ухитрившись сделать блестящую авантюру даже из собственной смерти. Сначала он только командовал своими отрядами (офицеры подробно описывали слепому королю все перипетии сражения), но, в конце концов, не утерпел. Слепец приказал оруженосцам накрепко привязать своего коня между их лошадьми, а затем они втроем с веселым гиканьем помчались в самую гущу схватки. Так три рыцаря и скакали в единой связке, раздавая удары направо и налево. Слепой рыцарь размахивал над головой боевой палицей, по команде оруженосцев отвешивая англичанам сокрушительные удары.

Валлийские пехотинцы скоро обратили внимание на эту странную неразлучную троицу. Доспехи слепого короля сверкали серебром, и бедные валлийские голодранцы решили непременно их заполучить, причем целехонькими. Напав с двух сторон, они сначала зарубили обоих оруженосцев, а затем ранили копьем коня Люксембуржца. Падая, конь придавил ногу своему седоку. Торжествующие дикари сорвали шлем со слепого рыцаря и размозжили ему голову, а потом уже стащили с него драгоценные доспехи. Заметив на руке убитого сверкающий бриллиант, один из грабителей отрубил палец с не снимающимся перстнем и унес его с собой.

Так погиб этот рыцарственный король, чьим подвигом так восхищался юный Черный Принц. Эдуард III, английский король, отправил останки слепого героя с почетной охраной его сыну, Карлу Люксембургскому. Карл, в соответствии с традицией того времени, приказал вынуть сердце отца и выварить тело в кипящей воде, чтобы отделить кости от гниющей плоти. Эти драгоценные кости он перевез в родной Люксембург, где и захоронил рядом с самыми священными реликвиями.

Принц Иоанн был сыном Филиппа VI Французского, основателя династии Валуа, и Жанны Хромоножки, королевы весьма скверного нрава. В юности Иоанн носил титул герцога Нормандского. Он был женат на Бонне Люксембургской, дочери знаменитого короля-рыцаря Иоганна Люксембургского. Особой любви к своей супруге Иоанн не питал, хотя и имел от нее 11 детей. Настоящую пылкую страсть он испытывал к Карлу де Ла Серда Испанскому, отпрыску кастильского королевского рода. Вот в нем он действительно души не чаял и, став королем, тут же назначил своего фаворита коннетаблем Франции. Но прекрасный Карл не имел иных талантов, кроме смазливой мордашки и стройных ног, а потому был бит англичанами и на суше, и на море.

К отцу Иоанн относился с неприязнью. Когда в 1349 году жена принца Иоанна умерла от чумы, король Филипп славно позаботился о сыне — нашел ему новую невесту, молоденькую красавицу Бланку Наваррскую. Едва она появилась при французском дворе, король влюбился в нее по уши и женился на красавице сам, оставив сына в дурацком положении. Неудивительно, что принц с тех пор люто возненавидел отца. Чтобы смыть с себя позорное пятно, Иоанн поспешил жениться — уже через месяц состоялась его свадьба с герцогиней Жанной Булонской, вдовой герцога Булонского. Конечно, ни о какой сердечной склонности тут и речи не было. С тех пор Иоанн безраздельно отдал свое сердце Карлу де Ла Серда. Счастливую парочку частенько встречали гуляющими под ручку, что, разумеется, не могло не бесить молодую жену.

Через год после свадьбы, 22 августа 1350 года, на 57-м году жизни, скончался король Филипп. Его здоровье подорвал неистовый пыл 16-летней красавицы-королевы, и он умер, по словам Брантома, «от любовных излишеств, укоротивших дни его жизни». А уже через месяц, 26 сентября, Иоанн торжественно короновался в Реймсе.

До сих пор остается загадкой, почему нового короля окрестили «Добрым». Он, во всяком случае, никакого повода к этому не давал. Скорее уж наоборот. Вскоре после коронации этот добряк велел казнить без суда и следствия коннетабля Рауля де Гина, только что вернувшегося из английского плена. Многие тогда тщетно ломали себе голову, доискиваясь причины подобной жестокости. Впрочем, некоторые поговаривали, что коннетабль, пользовавшийся большим успехом у женщин и имевший множество любовниц как во Франции, так и в Англии, в свое время имел неосторожность черкнуть королеве Бонне любовное письмецо, а король, разбирая бумаги скоропостижно скончавшейся супруги, нашел его и запоздало приревновал.

Новый король не обладал ни государственным умом, ни полководческим талантом. Зато он был упрям как бык, медлителен и довольно туго соображал. Часто Иоанн целыми днями занимался незначительными мелочами в ущерб важным государственным делам. Так, он мог долго и нудно разрабатывать до мельчайших деталей порядок проведения какой-нибудь незначительной церемонии. Любил вводить всевозможные пустяковые новшества, а по части подражания заткнул бы за пояс и мартышку. Когда Эдуард III Английский учредил рыцарский орден Подвязки, Иоанн загорелся «новой» идеей и основал собственный орден Звезды, наивно полагая, что кавалеры ордена станут надежной опорой трону и придадут его царствованию звездный блеск и величие.

Орден Звезды насчитывал в своих рядах ровно 500 рыцарей, каждый из которых приносил обет никогда не отступать в бою и не сдаваться в плен. Экипировку кавалеров ордена Иоанн разработал лично и с большой любовью: рыцари носили белый шелковый плащ, сюрко, наполовину белый, наполовину алый, и алую шапочку с золотой пряжкой в форме звезды, а на пальце — золотое кольцо с финифтью. Орден имел белый стяг, расшитый звездами. Резиденцией ордена служил Благородный Дом в Сент-Уане, все стены которого были обтянуты златотканой и серебряной парчой, а также бархатом, вышитым золотыми звездами и лилиями. По уставу рыцари Звезды, подобно рыцарям Круглого Стола, должны были каждый год съезжаться на великое пиршество и рассказывать об удивительных подвигах, свершенных ими за истекший год. Однако кавалеры Звезды звезд с неба не хватали; они могли похвастать не столько своими рыцарскими подвигами, сколько грандиозными попойками, а слава рыцарей короля Артура их не осенила.

Королю Иоанну везде чудились предатели — он был просто одержим манией преследования. Повсюду ему мерещились заговоры и измена. Впрочем, нельзя сказать, что его подозрения всегда были напрасными. Когда Иоанн Добрый по собственному почину заполучил в зятья Карла Наваррского, носившего противоположное прозвище — «Злой», он действительно пригрел на своей груди гремучую змею. Ведь если Иоанн не оправдывал своего лестного прозвища, то уж его зять оправдывал свое вполне.

Неприятности начались с того, что Карл Наваррский и Карл Испанский, не поделив королевскую кормушку, возненавидели друг друга. Испанец всячески старался очернить наваррца в глазах короля, в чем и преуспел — с каждым днем король относился к зятю все холоднее. Раздосадованный наваррец решился отомстить врагу. Его вассалы подкараулили королевского любимчика, когда тот отправился в Лэгль по каким-то своим делам и остановился на ночлег в местном постоялом дворе. В полночь убийцы ворвались в гостиницу и так искололи кинжалами бедного испанца, что на его теле места живого не осталось. Узнав об этом, король пролил потоки слез, а Карл Злой лишь разводил руками — я, мол, тут совсем не причем. Король, конечно, догадывался, что он очень даже при чем, но конкретных доказательств против наваррца у него не было. Иоанн Добрый затаил в сердце злобу и возлелеял месть. И он дождался своего часа, когда узнал о тайных переговорах наваррца с англичанами: Карл Злой, мечтая о французском троне, уже делил с врагами страны прекрасные земли Франции.

Вот теперь-то у короля руки были развязаны. Карла Злого арестовали в Руане, во время обеда, который давал в его честь дофин Карл, сын Иоанна. Вместе с наваррцем были взяты под стражу убийцы Карла де Ла Серда, давно известные королю. Иоанн повелел немедленно казнить негодяев, и трое приближенных Карла Злого — Жан д'Аркур, Мобюэ де Мэнмар и Колен Дублель, лишились головы. Что касается самого Карла Злого, то казнить его без суда и следствия Иоанн не решился: как-никак король! Хотя его королевство только в лупу разглядывать. Наваррца заточили в одной из башен замка Шато-Гайар, того самого замка, в котором когда-то задушили его развратную бабку Маргариту.

Пока Иоанн занимался борьбой с изменниками, англичане начали новое наступление. Герцог Ланкастер высадился в Котантене и двинулся в направлении Конша, а из Аквитании на соединение с ним выступили войска Черного Принца, подвергая тотальному грабежу и опустошению южные земли Франции.

В декабре 1355 года Генеральные Штаты согласились с требованием короля ввести новый налог на войну, и ему удалось собрать большое войско. Тем временем Ланкастер захватил Конш и Бретей. Тогда Иоанн начал за ним охоту, как за зайцем, но англичанин ловко запутал следы и ускользнул. Зато прямо в руки короля сам пришел Черный Принц, искавший Ланкастера, а нашедший французов. Королевские войска перехватили англичан близ Пуатье. Король Иоанн довольно потирал руки: попался разбойник, теперь уж никуда не денешься! Ему казалось, что победа обеспечена: его армия в 4–5 раз многочисленнее отряда Черного Принца, отягощенного к тому же огромным обозом с награбленным добром. Поэтому король отправил восвояси плохо вооруженное пешее ополчение — толку-то от этой пехтуры! Он не забыл, как десять лет назад, во время битвы при Креси, пехота стала помехой для войска, и король Филипп, его отец, в сильном гневе приказал своим рыцарям: «Теперь же перебейте эту шваль: они обременяют нас и без толку загораживают нам путь!». И теперь, чтобы раздавить жалкую кучку английских мародеров, с лихвой хватит 20–25 тысяч бойцов, что собрались под королевской орифламмой!

Коннетабль выстроил армию в три боевые линии: первой линией командовал герцог Орлеанский, второй — дофин Карл, а третьей — сам король, при котором неотлучно находился его 14-летний сын Филипп.

Между тем Черный Принц приготовился к обороне. Он занял очень выгодную позицию на холме среди густых изгородей виноградника. Англичане перекрыли единственную дорогу, ведущую вверх по склону. Их левый фланг прикрывало болото, а правый — сосновая роща и вагенбург из составленных вместе повозок. В виноградниках и за повозками засели лучники, укрепившие свои позиции частоколом, а рыцари спешились и расположились за лучниками. Поскольку фланговый удар исключался, французам приходилось атаковать в лоб, наступая по узкой дороге, где в ряд могли пройти лишь три-четыре всадника.

Черный Принц не строил себе иллюзий. Он и не надеялся выстоять против такой силищи и потому вступил в переговоры с Иоанном. Переговоры шли целый день (это время англичанин очень эффективно использовал для укрепления своих позиций). Сначала Черный Принц предложил вернуть всю захваченную добычу и всех пленников без выкупа за право свободного прохода. Затем английский полководец пошел на еще большие уступки: он вернет все завоеванные им земли и замки. Наконец, англичанин предложил возместить золотом все убытки, нанесенные им в течение этой и даже прошлогодней кампании.

Все эти предложения король Иоанн с презрением отклонил и выдвинул встречное условие: принц Уэльский и еще 100 лучших английских рыцарей должны явиться в лагерь французов и сдаться на милость короля. Только тогда он откажется от штурма. Конечно, такое требование было совершенно неприемлемым для Черного Принца, и он изготовился к бою.

И вот 19 сентября 1356 года произошла трагическая битва при Пуатье. Перед битвой король приказал рыцарям спешиться и укоротить свои копья. В конном строю наступал лишь авангард — всего 300–500 рыцарей, а остальные, отягощенные доспехами, с трудом заковыляли по раскисшему от дождя полю Мопертюи. Никто тогда даже и не задумывался о значении этого зловещего названия, а ведь «Мопертюи» означает «потери»!

С самого начала все пошло комом. Оба маршала и коннетабль, находившиеся в авангарде, не дожидаясь приказа короля, ринулись в атаку. Их встретил смертоносный ливень стрел. До изгородей добрались единицы. В первые же минуты боя погибли коннетабль и маршал Клермон, а второй маршал, Одрегем, раненный в ногу, угодил в плен. Затем в бой вступила линия герцога Орлеанского. Пешие французские рыцари, стесненные доспехами, упорно продирались сквозь кусты и виноградники под убийственным обстрелом валлийских лучников. Многие из рыцарей пали, пораженные стрелами. Когда в дело вступила линия дофина, на нее обрушились английские ратники с копьями и боевыми топорами. В то же время рыцари Черного Принца вскочили в седло и нанесли яростный удар по левому флангу наступающих французов. Англичане действовали настолько слаженно и решительно, что войска дофина обратились в бегство, сшибая с ног своих же рыцарей, с огромным трудом карабкавшихся вверх по склону. Сам дофин бежал в числе первых и больше на поле боя не вернулся.

Видя этот позор, король ввел в сражение свою линию. Но ничего уже нельзя было поправить: паника охватила французов, и они разбегались в разные стороны. Тем не менее, королю надо отдать должное — сам он бился как настоящий рыцарь. Прикрывая собой маленького Филиппа, который мешался у него под ногами, король Иоанн плющил вражеские шлемы своей боевой палицей так, словно они были картонные. Когда после особенно мощного удара палица сломалась, король подхватил с земли обоюдоострую секиру и продолжал свой героический бой. Однако его героизм оказался бесполезен: англичане и гасконцы обступили короля железной стеной со всех сторон. К тому же он получил ранение в лицо, и кровь заливала королю левый глаз. Он ничего не видел этим глазом, и юный Филипп поминутно предупреждал его об опасности, грозящей с левой стороны.

Когда железное кольцо вокруг короля сжалось до того, что уже невозможно было взмахнуть секирой, Иоанн прекратил бессмысленное сопротивление и сдался Дени де Морбеку, французскому рыцарю, состоявшего на службе у английского принца. Счастливец Морбек отвел короля и Филиппа к палатке английского полководца. Черный Принц, опьяненный нежданной победой, принял их очень любезно, долго восхищался рыцарскими подвигами Иоанна, сравнивая его с Роландом, а затем учтиво пригласил короля и других знатных французских пленников на ужин.

В несчастной битве при Пуатье погиб весь цвет французского рыцарства — около 3 тысяч бойцов, более 2 тысяч попали в плен. Такого разгрома не было даже при Креси. Что же до короля Иоанна, то он быстро утешился и смирился со своим позорным поражением. Его доставили в Бордо, а оттуда кораблем переправили в Англию.

В плену к Иоанну II относились со всеми полагающимися почестями. Ему предоставили шикарные апартаменты в замке Савойя, где с ним обращались не как с пленником, а как с дорогим гостем. Чтобы король не скучал, из Франции прибыла многочисленная прислуга и его любимый шут. Плененный король часто посещал Виндзорский дворец, принимал участие в различных празднествах и увеселениях, да и английские дамы не обделяли его своим вниманием. Одна из них, имя которой история не сохранила, стала его любовницей. Так что жилось королю в Англии очень даже неплохо, настолько неплохо, что он почти забыл о своей родной Франции.

А во Франции никто и не думал винить короля за поражение. Напротив, все его жалели и называли не иначе, как Иоанн Храбрый. Эта жалость обошлась французам недешево — Эдуард III назначил баснословную сумму за выкуп короля: 3 миллиона золотых экю (или 500 тысяч фунтов стерлингов), что в 8 раз превышало годовой доход английской короны. Это непосильное бремя легло на плечи французских налогоплательщиков, на чем свет стоит клявших трусливых рыцарей и изменников-баронов.

Четыре года король находился в плену. В счет выкупа ему пришлось запродать даже свою собственную 11-летнюю дочь Изабеллу (за 600 тысяч флоринов), выданную замуж за жестокого итальянского тирана Висконти. Этот Висконти славился тем, что устраивал псовую охоту на собственных подданных, словно на лесную дичь, после чего полуживых людей, затравленных собаками, сжигали в печи. После получения денег за Изабеллу короля Иоанна освободили, но его сына Филиппа оставили в качестве заложника до тех пор, пока король не выплатит сумму выкупа сполна.

Вернувшись во Францию, король принялся выколачивать деньги из разоренной войной страны, но тут пришло известие, что его сын, содержавшийся в Кале, бежал из плена. Иоанн очень обрадовался этому известию. Но не потому, что его сын обрел свободу, а потому, что это дало повод заскучавшему во Франции королю вернуться к своей обожаемой англичанке. Это, дескать, дело чести, и потому он сам должен остаться заложником до полной уплаты выкупа.

Больше ему не суждено было вернуться. По словам Фруассара, «проведя всю зиму в сплошных увеселениях и развлечениях, король Иоанн Добрый скоропостижно скончался 8 апреля 1364 года».

Эдуард, принц Уэльский, сын английского короля Эдуарда III, получил свое романтическое прозвище за цвет лат, изготовленных из вороненой стали. Он участвовал в набегах на Наварру и Испанию, а главное, сыграл немаловажную роль в Столетней войне.

Звание рыцаря 16-летний Эдуард честно заслужил в 1346 году, в битве при Креси, где он командовал отрядом валлийских лучников. В ходе сражения юный принц подвергался смертельной опасности, но не дрогнул, выдержав атаку французской рыцарской конницы. В критический момент, когда под напором врага уже рухнуло знамя Черного Принца, английские полководцы, опекавшие храброго юношу, направили гонца за помощью к королю. Сэр Томас Норвич во весь опор поскакал к ветряной мельнице, где находилась ставка Эдуарда III. Фруассар подробно передает любопытный разговор, состоявшийся между гонцом и королем Англии:

После разгрома французов король Эдуард обнял и расцеловал юношу, сказав при этом:

— Милый сын, Господь дал тебе стойкость… Ты хорошо проявил себя и достоин быть владыкой.

Увы, стать королем ему не было суждено. Зато Черный Принц вошел в историю как великий воин, неустрашимый рыцарь, победитель французского короля Иоанна II.

Там, у Креси, юный принц был безмерно восхищен рыцарским подвигом Иоганна Люксембургского, короля Богемии. Этот король, а точнее, истинный рыцарь от султана шлема до шпор на сапогах, доблестно сражался на стороне французов, несмотря на то что был совершенно слепым. Его направляли два оруженосца, скакавшие слева и справа от него, а их лошади были накрепко связаны с лошадью героического слепца. После боя их всех троих нашли мертвыми в этой неразрывной связке. Черный Принц был настолько потрясен такой возвышенной смертью, что взял себе на память три страусовых пера со шлема убитого кумира. С тех пор эти белые перья красовались на его шлеме. Три серебряных страусовых пера, эмблема Люксембуржца, были вышиты и на черном знамени принца Уэльского.

К 25 годам это уже был закаленный во многих боях рыцарь. Высокий, стройный, всегда с приветливой улыбкой, он, тем не менее, глядел на собеседника синими, холодными, как сталь глазами с таким суровым выражением, что каждого невольно пробивала дрожь. При этом он был щедр к своим друзьям и любил повеселиться, когда представлялась возможность. Черный Принц обладал талантом полководца, а также исключительной выдержкой — даже в минуту смертельной опасности он не терял головы.

Эдуард носил целый букет титулов: принц Уэльский, принц Аквитанский, герцог Корнуэльский, граф Вудстокский, граф Честерский, сеньор Бискайский. Немудрено, что на всех, кроме своего отца и других монархов, он взирал свысока.

Черный Принц, без сомнения, был самым известным воином Европы той эпохи, но его набеги в Аквитании носили мародерский характер. Солдаты принца, английские лучники и ирландские ратники, грабили, разрушали и сжигали все на своем пути. Бедные на родине, здесь они обогащались за счет французских вилланов. Брали все: коней, коров, свиней, гусей, кур, вино, деньги, оружие, а что не могли унести, предавали огню. От простых солдат не отставали и рыцари, только они были поразборчивее — набивали свои повозки золотыми и серебряными изделиями, дорогими тканями и другими ценными предметами.

В 1355 году Черный Принц высадился в Жиронде, пополнил свои отряды гасконскими и пуатевенскими рыцарями, а затем двинулся в очередной шевоше (грабительский поход) по Лангедоку, взял и сжег Каркассон и Безье, нагнав страха на весь этот край. При этом его главная цель состояла, конечно, не в грабеже, а в том, чтобы подорвать экономическое могущество французского короля.

Тактика Черного Принца отличалась исключительной простотой: его авангарды разведывали дорогу и определяли, какие города и замки хорошо укреплены, после чего англичане обходили их стороной и нападали только на беззащитные города и села. Впереди обычно шли рыцари и латники, убивавшие всех, кто не успел унести ноги. За ними следовали лучники, собиравшие съестные припасы для войска и выбрасывавшие из домов все ценное, прежде чем их поджечь. А замыкали это грабительское шествие плохо вооруженные рубаки-бедняки, грузившие все добро в повозки.

В начале 1356 года Черный Принц направился к Луаре на соединение с войсками своего брата, герцога Ланкастера, шедшего из Бретани. От Бержерака, следуя уже по французским королевским землям, он прошел через Шато-л'Эвек, Брантом, Рошешуар, Ла Перюз, оставляя после себя дымящиеся развалины.

Коннетабль Франции, герцог Афинский, предложил весьма разумный военный план против англичан: во-первых, не дать Черному Принцу переправиться через Луару, для чего взять под охрану крупными отрядами все мосты; во-вторых, обеспечить надежную связь между этими отрядами и слать гонцов к королю в случае любой тревоги; в-третьих, не вступать ни в какие стычки с неприятелем ни при каких обстоятельствах, даже самых благоприятных, до тех пор, пока вся королевская армия не соберется воедино; в-четвертых, не дать соединиться войскам Ланкастера и Черного Принца; и в-пятых, разбить их поодиночке.

Чтобы иметь информацию о передвижениях англичан за Луарой, коннетабль отрядил 300 рыцарей под командой прославленного мессира Бусико на разведку. Отряд Бусико нарвался на неприятеля и, понеся большие потери, укрылся в замке Роморантен. Пока Черный Принц осаждал замок, его лазутчики сообщили о том, что французский король идет на него со всем войском. Англичанин встревожился: необходимо спешить на соединение с Ланкастером. Он немедленно выдвинулся на запад. Спустившись в долину реки Шер, миновал Сент-Эньян, Тезе и Монришар, не давая своим людям времени пограбить. Четыре дня Эдуард ждал брата в Монлуи, надеясь, что Ланкастеру удастся переправиться через Луару. Не дождавшись, выступил к Монбазону, где расположил свою армию на ночлег. На следующий день он направился к Шательро, а король Иоанн преследовал его войско, почти наступая на пятки. Теперь англичанам было уже не до грабежа — они двигались быстрым маршем. Ночью обоз с добычей и пленниками перевезли через Вьенну и отправили к Пуатье, а утром и все войско принца проследовало тем же путем. Но англичанам не удалось уйти: король Иоанн обошел с востока Пуатье и перерезал им дорогу. В то время как Ланкастер поспешно отступал на запад, Черный Принц столкнулся с огромной армией Иоанна Доброго у Пуатье.

Армия принца едва достигала 5 тысяч бойцов, причем половину из них составляли лучники. Французское же войско, по различным оценкам, насчитывало 20 или даже 25 тысяч. Сражаться в таких условиях было бы чистым безумием, и Черный Принц сделал все, чтобы этого сражения не произошло. Он вступил в переговоры с королем Иоанном, пошел на всевозможные уступки, но тот был неумолим, решив навсегда покончить с Черным Принцем и его мародерами. И тогда произошла битва, завершившаяся триумфом принца Уэльского. Разбив укрепленный лагерь среди виноградников Мопертюи, принц противопоставил спешенным французским рыцарям укрытых за частоколом лучников. Когда французские ряды расстроились под шквалом стрел, Черный Принц нанес удар рыцарской конницей во фланг. Одновременно с кавалерией в контратаку перешли и английские ратники.

Сам принц во время сражения ни минуты не оставался на одном месте: он без устали носился на коне по всему лагерю, отдавая приказы, посылая подкрепления и подбадривая своих солдат. Слаженные действия английских рыцарей и лучников, их железная дисциплина и полководческий талант Черного Принца привели к блестящему результату: маленькое войско англичан, стойко обороняясь и умело контратакуя, наголову разгромило большую, но не спаянную единой волей французскую армию. Сам король, 60 его баронов и около 2 тысяч рыцарей попали в плен. Великолепная, блистательная победа! И хотя Черный Принц всю свою недолгую жизнь провел в бесконечных походах и сражениях, он не смог приобрести большей славы, чем слава победителя при Пуатье. Подорвав здоровье в непрестанной борьбе, Черный Принц умер в 1376 году, так и не став королем. Зато он заслужил славу великого воина, а престол после смерти Эдуарда III наследовал сын принца, Ричард.

Алчность, коварство, измена и жестокость — именно такие слова могут служить девизом этого рыцаря-интригана, предателя национальных интересов Франции и палача Жакерии. Внук Людовика X, он всю жизнь добивался французской короны в борьбе с домом Валуа, войдя ради этой цели в сговор с врагами родины.

Карл родился в Эвре. После смерти матери, в 1349 году, он унаследовал наваррский трон. Свое характерное прозвище новоиспеченный король получил в Памплоне, столице маленькой гористой Наварры, куда летом 1350 года отправился короноваться. Вступив туда впервые в жизни, Карл повел себя настолько бесцеремонно по отношению к своим новым подданным, так грубо попирал их права и привилегии, что очень скоро вызвал недовольство наваррской знати.

Делегация наваррцев застала Карла во время верховой прогулки и попыталась предъявить ему свои претензии. Но Карл никого и слушать не стал, приказав своей свите схватить главных заводил и повесить их на ближайших деревьях. Вот после этого случая его и стали величать не иначе, как Карл Злой и в Наварре, и во Франции.

Черная душа этого негодяя была насквозь изъедена пороками, как трухлявый гриб червями. Убить человека для него было проще, чем высморкаться, и он убивал по любому поводу. Так, однажды Карл отравил храброго гасконского капитана Сегина де Бадефоля, долгое время верно служившего ему, и только лишь затем, чтобы сэкономить на выплате жалования.

Вряд ли кто распознал бы в нем злодея при первой встрече. Маленького роста, ловкий, подвижный, он производил очень приятное впечатление своими любезными речами и вежливыми манерами. Его выдавали только хитрые лисьи глазки, светившиеся лукавством.

Помимо Наварры, Карл Злой владел многими сеньориями во Франции — Эвре, Меланом, Нантом, Паси и так далее, то есть являлся крупным феодалом земель, расположенных недалеко от Парижа. В условиях войны с англичанами король Иоанн Добрый предпочел видеть его в числе своих друзей, нежели среди врагов. В 1352 году они породнились — Карл Злой обвенчался с дочерью короля, Жанной. Невесте, правда, шел всего восьмой год, но это никого не смущало. Жених не был обделен женским вниманием; любезный и речистый говорун очень нравился дамам.

Сердечной дружбы между зятем и тестем не получилось. Фаворит короля, коннетабль Карл де Ла Серда, возненавидел наваррца и принялся вредить ему, чем только можно. Карл Злой, разумеется, в долгу не остался, а отплатил врагу с процентами, подослав к нему убийц. Когда коннетабля зарезали, дружбе короля французского с королем наваррским пришел конец. Тогда Карл Злой начал сколачивать новые союзы и сеять смуту в королевстве. Первым делом он вступил в тайный сговор с англичанами. Вместе с герцогом Ланкастером они составили в Авиньоне весьма оригинальный договор, поделив шкуру неубитого медведя. Согласно условиям договора, Карл Злой признавал Эдуарда III Английского королем Франции и даже обязался помогать ему в войне против короля Иоанна, получая взамен половину французского королевства — Нормандию, Шартр и Лангедок в придачу к своей Наварре, Эвре и прочему.

Чтобы скрыть предательство, Карл Злой делал вид, что ищет примирения с королем Франции. А сам между тем успел обработать и дофина Карла, наследника короля Иоанна, склонив принца к заговору против отца. Наваррец внушил дофину крамольную мысль обратиться к дяде — императору Карлу IV, с просьбой прислать ему солдат. Так за довольно короткое время смутьян успел причинить королю Франции кучу неприятностей: убить коннетабля, сговориться с врагами — англичанами, втянуть в заговор против Иоанна его старшего сына…

Король, возненавидевший Карла Злого со дня убийства своего любимчика-коннетабля, о многом догадывался, но его подозрения переросли в уверенность только после показаний некоего Фрике де Фрикана, дворянина из свиты Карла Злого. Под угрозой применения пытки тот поведал обо всех темных делишках хозяина. Разъяренный король лично арестовал Карла Злого в Руане, во время обеда у дофина. Убийц коннетабля незамедлительно казнили, а короля Наваррского заточили в замок Шато-Гайар. Не решившись казнить венценосного пленника, имевшего немало влиятельных друзей, король применил к нему пытку страхом.

Карла поместили в ту самую комнату, где некогда уморили его бабку, Маргариту Наваррскую. Опасаясь, что его постигнет та же страшная участь, заключенный напрочь лишился сна. Пища, подаваемая узнику, горчила, и он почти ничего не ел, боясь отравы. Мало того, тюремщики то и дело потешались, сообщая трясущемуся от страха пленнику о предстоящей назавтра казни. А на следующий день заявляли, что казнь отложена на день, но уж завтра ему точно отрубят голову. Когда подходил очередной срок, Карлу говорили, что король передумал и изменил способ казни — его повесят, а виселицу уже возводят (со двора доносился стук топоров). Через день сообщали: все решено окончательно — его утопят, и для наглядности демонстрировали узнику большой кожаный мешок.

От всех этих ужасов Наваррец едва не поседел. Затравленный и дрожащий, с красными от бессонницы глазами, вздрагивающий при каждом шорохе, он превратился в Карла Жалкого. Но все закончилось для него благополучно. Можно себе представить, как он обрадовался, узнав о поражении французов при Пуатье и пленении короля Иоанна! К тому времени Карл провел в заключении уже около двух лет. Многочисленные друзья наваррца — бароны, прелаты и именитые горожане, оказали сильное давление на дофина, и Карл Злой обрел наконец свободу. Он быстро разобрался в непростой политической обстановке, сложившейся в стране после катастрофы при Пуатье, и первым делом возобновил сердечные отношения с англичанами.

Король находился в плену, а в столице тем временем началось восстание горожан во главе с прево Этьеном Марселем. Дофин потерял реальную власть и бежал из Парижа. Преследуя своекорыстные цели, Карл Злой вошел в союз с восставшими парижанами против дофина, и те отдали город в его распоряжение, провозгласив своим капитаном.

Весной 1358 года и без того сложная политическая ситуация еще более усложнилась — вспыхнула Жакерия. Восстание французских крестьян, получившие название от презрительного прозвища Жак-Простак, данного вилланам феодалами, началось в Бовэзи и быстро распространилось в Пикардии, Иль-де-Франсе и Шампани. Разоренные войной, ограбленные англичанами и бандами наемников, обремененные непосильными налогами, доведенные до крайности, они взялись за оружие.

Запылали дома и замки феодалов. Дворянские семьи вырезали без всякой пощады. Слова: «Истребим всех дворян до последнего!» — стали девизом жаков. Стихийное движение возглавил Гийом Каль, человек, сведущий в военном деле и прекрасный оратор. Крестьяне называли его своим генеральным капитаном, а феодалы — королем жаков.

Шеститысячное войско Каля представляло смертельную угрозу для всего класса феодалов, и перепуганные дворяне сплотились вокруг наваррца. По их просьбе Карл Злой возглавил отряды рыцарей Пикардии, Нормандии и Наварры — всего около тысячи рыцарей, и повел их против жаков. Противники встретились у деревни Мело. Однако Карл Злой не торопился атаковать врага. Жаки заняли очень выгодную позицию на холмах, огородили свой лагерь повозками и выдвинули вперед лучников и арбалетчиков. Учитывая это, а также их численное преимущество, Карл колебался, понимая, что силой тут не взять. Тогда он пустил в ход свое главное оружие — коварство.

Десятого июня Карл Злой пригласил к себе Гийома Каля якобы для переговоров, поручившись честным словом за его безопасность. Наивный вождь восставших поверил в честность вероломного предателя и даже не потребовал заложников. Карл Злой повелел схватить его и тут же отдал приказ о наступлении. Оставшись без опытного вождя, крестьяне растерялись. По словам современника событий:

Гийома Каля палачи подвергли зверским пыткам. Карл Злой приказал раскалить докрасна железный треножник и водрузить его на голову Каля. При этом он воскликнул, издеваясь:

— Вот так мы коронуем короля жаков!

Кровавая расправа с восставшими крестьянами продолжалась до конца лета и прекратилась только потому, что дворяне спохватились: а кто же буде по осени убирать их поля?

Разгром крестьян означал также и конец парижского восстания. Дофин Карл перерезал дороги, ведущие к столице, в результате чего в город прекратился подвоз продовольствия, а в конце июня во главе большой армии осадил Париж. В этой ситуации Этьен Марсель решился впустить в столицу английский отряд, приведенный Карлом Злым. Однако это вызвало недовольство горожан, Этьен Марсель утратил былую популярность и был убит 31 июля сторонниками дофина. Дофин Карл вступил в Париж и расправился с главными участниками восстания, а Карл Злой бежал к своим союзникам — англичанам.

В 1364 году, когда Иоанн Добрый умер в плену, дофин получил корону. Карл V, как его теперь называли, оказался весьма толковым королем. Он сумел сплотить все силы на борьбу с англичанами. Под его руководством были собраны наемные отряды, усовершенствована артиллерия и, как результат, одержан ряд побед над врагом. К концу правления Карла V (1380) в руках англичан остались лишь 5 приморских городов.

Что же касается Карла Злого, то его честолюбивые мечты о французской короне так и остались мечтами. Бертран Дюгеклен, коннетабль нового короля Франции, обезвредил ядовитую гадину, разгромив отряды наваррца в том же 1364 году при Кошереле, и Карл V отнял у побежденного врага его обширные владения в Нормандии. С той поры Карл Злой не играл более никакой заметной роли в жизни страны, а умер он в 1387 году с позорным клеймом предателя и кровавого палача Жакерии.

Природа жестоко насмеялась над этим храбрым до безрассудства и благородным рыцарем, наделив его несоразмерно большой головой, похожей на наковальню, и маленьким приплюснутым носом. К тому же он стал кривым, лишившись левого глаза в одном из сражений. Но под этой уродливой внешностью скрывались пламенное сердце и чистая душа.

Бертран Дюгеклен, происходивший из бретонской рыцарской семьи, больше всего на свете ценил честь воина. Свой фамильный герб, изображавший черного двуглавого орла на серебряном поле, Бертран покрыл неувядаемой славой, гремевшей по всей Франции.

Бертран был непобедимым поединщиком, сразившим многих лучших английских рыцарей. Герцог Ланкастер, осаждавший в 1356 году город Ренн, пожелал встретиться с прославленным французским рыцарем, о котором он так много слышал. Английский герольд с белым флагом отправился в Ренн и передал Дюгеклену приглашение герцога. Тот, с позволения коменданта крепости, капитана де Пеное, принял любезное приглашение одного из выдающихся полководцев своего времени. Ланкастер с большим почетом встретил французского гостя и, приказав подать вина, завел разговор о подвигах Дюгеклена. Бертран, смущаясь, попросил сменить тему. Тогда герцог заговорил о войне, об успехах англичан, и, в конце концов, попытался переманить Дюгеклена на свою службу. Отважный рыцарь, горячо любивший свою родину, ответил герцогу вежливым, но решительным отказом. В этот момент в шатер полководца вошел граф Пемброк — один из лучших рыцарей во всем английском войске. Он хотел было обратиться к своему начальнику, но, заметив Дюгеклена, неожиданно изменился в лице и подошел к нему со словами:

— Это вы убили Пемброка, моего славного родича, бывшего правителя Фужера?

Бертран спокойно подтвердил слова англичанина.

— В таком случае, — продолжал Пемброк, — я желаю отомстить за его смерть и требую трех ударов меча с вами.

Бертран вскочил со своего места и, радостно пожимая руку англичанину, с живостью воскликнул:

— Не только три, но даже шесть и еще более!

С позволения герцога поединок назначили назавтра в английском лагере. Когда Бертран возвратился в Ренн и отчитался во всем коменданту крепости, капитан де Пеное упрекнул его в излишней горячности и высказал свои сомнения относительно честности англичан; старый воин опасался, что другие английские рыцари могут прийти на помощь Пемброку, и тогда Дюгеклен погиб. Но гордый бретонец ответил своему начальнику, что честь не позволяет ему отказаться от поединка. К тому же он прекрасно владеет оружием и ничего не боится.

В назначенный час Дюгеклен был на ристалище. Его противник, высокий и плотный, покрытый сверкающей броней, уже ожидал Бертрана. Поглазеть на поединок сбежалась целая толпа горожан. Герцог Ланкастер, назначивший судей поля, тоже занял почетное место среди зрителей. Английские рыцари, любуясь своим грозным бойцом, нисколько не сомневались в его победе — Пемброк был гораздо выше и сильнее бретонца.

По сигналу герольда противники пришпорили коней и помчались навстречу друг другу. При первой схватке Дюгеклену удалось легко ранить англичанина в плечо, но в ответ он получил оглушающий удар боевой палицей, от которого треснул его щит. Поскольку вторая и третья схватки никому из них не принесли победы, поединок на этом должен был и закончиться, но Бертран предложил противнику биться до победного конца. Пемброк охотно согласился. При четвертой схватке француз нанес ему такой сокрушительный удар секирой по шлему, что англичанин замертво свалился с коня. Это зрелище заставило английских рыцарей содрогнуться, а горожане разразились радостными криками, поздравляя победителя.

Не менее знаменитый поединок произошел у Дюгеклена в 1359 году. На этот раз герцог Ланкастер осаждал Динан, который защищал Бертран Дюгеклен. Военные действия шли вяло, часто прерываясь продолжительными периодами затишья. В один из таких периодов, когда между французами и англичанами действовало перемирие, знатный английский рыцарь Фома Кентерберийский, сильно завидовавший славе Дюгеклена, осмелился сделать ему большую пакость. Однажды вечером он захватил в плен младшего брата Бертрана, который безоружным прогуливался за стенами крепости. Захват безоружного рыцаря, да еще во время перемирия, расценивался тогда как бесчестный поступок, позорящий дворянина.

— Он хотел вас оскорбить и ищет для этого повод, — сказали Дюгеклену товарищи по оружию.

На что бретонец сурово ответил:

— Повод уже есть, но я заставлю его пожалеть, что он доискался такого повода!

Не теряя времени, Бертран вскочил на коня и поскакал в ставку герцога Ланкастера. Узнав о причине его визита, герцог приказал вызвать в ставку Фому Кентерберийского. Когда тот прибыл, английский военачальник упрекнул его за поступок, недостойный рыцаря, и потребовал выдать пленника его брату. Однако Фома надменно заявил, что он никому не обязан давать отчета в своих поступках, а затем швырнул латную перчатку в лицо Дюгеклену. Бертран, сдерживая гнев, спокойно поднял ее и произнес:

— Вы хотите поединка? Что ж, вы его получите, и тогда я докажу в присутствии всех, что вы наглец и вероломный рыцарь.

Дуэль состоялась в Динане, куда прибыл и герцог Ланкастер со свитой английских дворян. Фома Кентерберийский заставил долго ждать себя, а когда наконец явился, имел далеко не такой воинственный вид, как накануне. Он попросту трусил и искал примирения. Но жестоко оскорбленный Бертран Дюгеклен не допускал и мысли ни о каком примирении.

В самом начале боя Бертран выбил меч из рук подлого англичанина и, спрыгнув с коня, перебросил этот меч через барьер. Фома попытался свалить на землю и растоптать конем пешего противника, но Бертран железной рукой опрокинул его вместе с конем. Вынужденный спешиться, англичанин снял с луки седла боевой топор и бросился на бретонца. Несколько минут они, прикрываясь щитами, яростно рубились. Наконец французский рыцарь обезоружил врага и прижал его к земле. Тогда герцог Ланкастер попросил пощады для побежденного. Бертран, который никогда не поднимал руку на безоружного, с легким сердцем даровал ему жизнь. Фому, имевшего очень жалкий вид, подняли с земли, после чего герцог Ланкастер с позором изгнал его из своего войска.

Истинный сын своего времени, Бертран Дюгеклен, подобно другим рыцарям, любил приносить разнообразные обеты, которые современному читателю могут показаться более чем странными. Так, он часто клялся, что не будет ничего есть, пока не сразится с англичанами. Клялся не брать в рот ни куска мяса и не менять платья, пока не овладеет Монконтуром, а перед поединком с графом Пемброком Бертран заявил, что не встанет из-за стола, пока не съест три миски винной похлебки во имя Пресвятой Троицы.

Отважный до безрассудства в бою, Бертран робел перед женщинами, стесняясь своей уродливой внешности. Это долгое время не давало ему познать радости любви. Бедный рыцарь, лишенный женской ласки, тяжко страдал. Но вот однажды, а именно после поединка с Фомой Кентерберийским, одна прекрасная дама по имени Тифения Равенель громко высказала свое восхищение Бертраном. Очарованная его отвагой, силой и искусством фехтовальщика, она сказала ему с глубокой нежностью в голосе:

— Господин Бертран, я вас только что видела на дуэли. Вы были так прекрасны!

Щеки смущенного рыцаря запылали огнем. Не найдя, что ответить, Бертран вскочил на коня и умчался прочь. Прошло немало времени, прежде чем он осмелился сделать ей предложение. Влюбленная дама тотчас же ответила согласием. Возвратившись с этого свидания, Бертран обхватил руками свою уродливую голову и зарыдал от счастья.

12 сентября 1360 года Тифения Равенель стала его женой. Счастливый новобрачный, забросив меч и латы, несколько лет упивался любовью. Казалось, он и думать забыл о ратных подвигах и воинской славе. Франция стонала под пятой англичан, а Бертран тем временем наслаждался семейным счастьем. Идиллия продолжалась до тех пор, пока Тифения не обратилась к нему с гневной речью:

— Сударь, вами начато прекрасное дело, и только благодаря вашим усилиям Франция сможет вновь обрести утраченные провинции. Но я вижу, что из-за любви ко мне вы готовы потерять честь. Это недопустимо, к тому же я не смогу этого пережить. Знайте же, если вы не отправитесь воевать, ни одна женщина на свете не сможет вас любить.

Эти слова отрезвили Бертрана, и, пристыженный, он отправился на войну. Его помощь очень требовалась дофину Карлу, который в это время вел боевые действия против союзника англичан, наваррского короля Карла Злого. Узнав о том, что 13 мая 1364 года дофин собирается короноваться в Реймсе, король наваррский задумал похитить его по дороге из Парижа в Реймс. Войско наваррцев под командованием Жана де Грайи, зятя Карла Злого, расположилось лагерем на холмах близ Кошреля, поджидая дофина. Здесь-то наваррцев и встретил отряд Дюгеклена. В ожесточенном двухдневном сражении наваррцы были разгромлены.

Эта блестящая победа, давшая возможность дофину короноваться в Реймсе под именем Карла V, предопределила дальнейшую судьбу Дюгеклена. Молодой король оценил выдающиеся способности отважного рыцаря, и после победы у Кошереля началась его карьера полководца, а в 1370 году Карл V предложил ему жезл коннетабля Франции. Скромный бретонец долго отказывался от столь высокой чести, говоря:

Опасения Бертрана Дюгеклена были вовсе не напрасны. Многие аристократы при французском дворе открыто выражали недовольство, считая, что столь высокий пост не может занимать незнатный дворянин, но король, убедившийся в незаурядном полководческом таланте бретонца, настоял на своем, и Дюгеклен все же удостоился высшего воинского звания — коннетабля Франции.

Новый коннетабль, отказавшись от крупных сражений, использовал в войне с англичанами на юго-западе Франции почти партизанскую тактику. На врага он всегда нападал внезапно, когда английские солдаты растягивались на марше. Прежде чем осаждать какой-либо город, Дюгеклен вступал в тайные соглашения с горожанами, а уж затем, заручившись их поддержкой, неожиданно для врага шел на приступ. Успех неизменно сопутствовал энергичному коннетаблю. Его умелые боевые действия вызвали патриотический подъем в тылу английских войск. Народ Франции поднялся на борьбу с захватчиками. Победы Дюгеклена привели к перелому в ходе Столетней войны — к концу его жизни в руках англичан осталось всего 5 французских портов.

В 1380 году бесстрашный рыцарь и талантливый полководец умер. Карл V, признавая выдающиеся заслуги Бертрана Дюгеклена перед отечеством, распорядился похоронить его с почестями в королевской усыпальнице Сен-Дени. Когда тело покойного коннетабля доставили в храм, посреди хора была воздвигнута «пылающая часовня», уставленная свечами и факелами, под сенью которой находилось восковое изображение Дюгеклена.

Подробное описание пышной траурной церемонии содержится в хронике Фруассара:

Такая помпезность была принята только на похоронах королей и принцев крови; это были исключительные почести, которых заслуженно удостоился непревзойденный рыцарь и победоносный коннетабль Бертран Дюгеклен.

Никогда Англия не была так близка к окончательной победе в Столетней войне, как в годы царствования Генриха V из династии Ланкастеров. Воинственный король, одержавший блистательную победу над французским рыцарством при Азенкуре (1415), уже примерил к своему челу корону Франции, когда таинственная смерть сразила его в самом расцвете лет и похоронила вместе с ним боевую славу англичан.

Генрих V обладал твердым, рыцарственным характером. Современники особенно выделяли его справедливость. Но это не совсем так; в приступе яростного гнева или порыве отчаяния он часто совершал крайне жестокие и несправедливые поступки. Внешность молодого короля производила благоприятное впечатление: овальное лицо с прямым носом и румяными щеками, обрамленное темными гладкими волосами; выразительные глаза, в минуты гнева сверкающие огнем; стройное, подвижное, крепко сложенное тело.

Главные политические цели Генриха V отличались имперским размахом. Он страстно желал объединить под своей властью Англию и Францию, две ведущие державы западного мира, после чего намеревался организовать грандиозный крестовый поход против турок, чья возрастающая с каждым годом мощь начинала угрожать странам Европы.

В 1414 году Генрих тщательно готовил армию вторжения, перед которой ставилась задача окончательно сломить упорство Франции, раздираемой внутренней борьбой между арманьяками и бургиньонами при безумном короле Карле VI. Для обеспечения успеха морского вторжения Генрих распорядился построить шесть крупных и большое количество мелких кораблей. Тщательно отобранная и прекрасно обученная экспедиционная армия состояла из 6 тысяч первоклассных лучников и 2500 рыцарей, при каждом из которых находилось по два-три оруженосца. Таким образом, в войске Генриха V насчитывалось не менее 14 тысяч превосходных бойцов.

Заключив военный союз с Бургундией, король Генрих во главе своей армии отплыл из Англии 11 августа 1415 года. Высадившись в устье Сены, англичане атаковали прибрежный французский город Арфлер. Однако гарнизон Арфлера оказал упорное сопротивление захватчикам, и город был взят только после полуторамесячной осады, когда артиллерия разрушила все его укрепления. Взбешенный король жестоко расправился с героическими защитниками крепости. Делегацию горожан, явившихся в английский лагерь для переговоров, англичане заставили выдать ключи от города, стоя на коленях, с веревками на шее. Оставшихся в живых после кровавой расправы Генрих V повелел выселить из города, превращенного теперь в английский форпост на побережье Франции.

Еще во время осады Арфлера в лагере англичан началась эпидемия, и королю пришлось отослать домой несколько тысяч больных солдат. С остатками армии (6–7 тысяч) Генрих направился в контролируемый англичанами порт Кале, где его должен был ожидать флот, но уже неподалеку от цели похода, у Азенкура, дорогу преградило большое французское войско (до 20 тысяч бойцов). Сведения о противнике у Генриха были самые приблизительные. Уэльский капитан Дэвид Гэм, производивший разведку, на вопрос короля о численности французов ответил бравадой:

Генрих V, по-видимому, не вполне разделял оптимизм храброго валлийца. Принимая во внимание усталость своих солдат после длительного марша, свирепствующую среди них болезнь, а также подавляющее численное преимущество противника, он вступил в переговоры, предложив вернуть французам Арфлер и всех пленников за право прохода к Кале. Но французский король выдвинул неприемлемое для него встречное условие — Генрих V должен навсегда отказаться от притязаний на французскую корону. Переговоры зашли в тупик, и сражение стало неизбежным.

Французские рыцари еще вечером 24 октября выстроились в три боевые линии. Хотя сражение началось только на следующее утро, многие из них так и провели всю ночь в седле, бесполезно утомив и коней, и самих себя, но зато их богатые доспехи и красивые расшитые плащи остались незапятнанными грязью, покрывавшей вспаханное поле предстоящей битвы.

Анонимный английский хронист, участник знаменитого сражения, так описывал мощь французского войска:

Наутро Генрих V выехал к своим солдатам в королевской мантии, расшитой леопардами и лилиями (геральдическими символами Англии и Франции). Подбодрив воинов, он отдал приказ:

Взвилось королевское знамя с гербами Англии и Франции. Рядом с Генрихом заплескался его личный бело-синий штандарт с красным крестом св. Георгия у древка и эмблемой белоснежного лебедя с золотой короной на шее в центре полотнища. «Бог и Мое Право» — властно гласил королевский девиз, вышитый золотом на штандарте.

Французы не торопились начинать бой, и тогда Генрих двинул вперед своих солдат, чтобы спровоцировать вражескую атаку, заведомо обреченную на провал на этой совершенно раскисшей от дождей пашне. Приблизившись к неприятелю на расстояние полета стрелы, маленькое войско остановилось и закрепилось на месте. Английские лучники расположились в виде шести больших клиньев, окружив свои позиции рядами вбитых в землю кольев. Каждый из этих клиньев поддерживал небольшой отряд рыцарей. Получив приказ, лучники осыпали стрелами тесно сгрудившихся неприятельских рыцарей, мешавших действовать собственным стрелкам и артиллерии. Когда первая линия французских рыцарей наконец пошла в атаку, копыта их лошадей увязли в топкой грязи, покрывавшей вспаханное поле. Многие рыцари пали, пронзенные стрелами; многие вывалились из седла и были захвачены в плен; однако место погибших и плененных заняли бронированные бойцы второй линии. Английские лучники, отложившие луки и схватившиеся за мечи, храбро контратаковали их при поддержке своих рыцарей. Вторая линия французов, оставив на земле большое количество убитых и раненных, отступила в полном беспорядке.

Тот же неизвестный англичанин яркими красками передает грандиозную картину катастрофического поражения несметной французской армии:

В этот момент французские обозники и крестьяне, зайдя с тыла, принялись грабить беззащитный лагерь англичан. Среди прочего они похитили Большую государственную печать, корону и весь гардероб Генриха V. Грабители производили ужасный шум, и король, вообразивший, что французские войска ухитрились нанести удар с тыла, пришел в отчаяние. Решив, что все погибло, он отдал чудовищно кровожадный приказ — перерезать всех пленников. Этот приказ, грубо попиравший рыцарские правила ведения войны, Генрих отдал лишь потому, что счел положение своей армии безнадежным. А дело между тем обстояло как раз наоборот; французы, понеся огромные потери, начали отступление, так и не введя в бой третью линию. На поле боя остались обезображенные тела коннетабля Франции Карла д'Альбре, герцогов Алансонского, Брабантского и Барского, полторы тысячи рыцарей и пяти тысяч пехотинцев. Потери же англичан не превышали 400–500 человек.

Слава Азенкура затмила даже блеск побед при Креси и Пуатье. С тех пор французские рыцари, откровенно опасавшиеся англичан, больше не отваживались на участие в генеральных сражениях, предпочитая им мелкие стычки и оборону укрепленных замков.

Генриха V, отплывшего после битвы из Кале, на родине ожидал сумасшедший триумф. Англичане ликовали, с восхищением разглядывая захваченные трофеи и самого короля в простой одежде, с покореженным шлемом и погнутым выщербленным мечом — свидетельствами его доблести.

В 1417 году король Генрих V совершил второй поход во Францию, продолжавшийся три года и вновь завершившийся полным триумфом. К 1419 году англичане овладели всей территорией Нормандии, после чего французский король капитулировал. Этот ошеломительный успех увенчал договор в Труа, заключенный между двумя королями в мае 1420 года. В соответствии с договором Карл VI Безумный оставался королем Франции, но он признавал Генриха наследником французской короны после своей смерти и регентом королевства при жизни, что означало фактическое объединение двух корон в руках Генриха V. Теперь он носил титул «Король Англии и Наследник Франции». Для закрепления своего положения Генрих женился на Екатерине, прекрасной дочери безумного короля.

Однако, как оказалось, до полной победы было еще далеко. Дофин Карл, сын Карла Безумного, которого Труасский договор лишил престола и заклеймил как бастарда, возглавил сопротивление англичанам. Чтобы покончить с этим врагом и окончательно покорить Францию, Генрих V предпринял в 1421 году третий поход на континент. Этот поход также развивался вполне успешно, но в августе 1422 года 35-летний король скоропостижно скончался от какой-то неизвестной болезни (предположительно, от дизентерии). А вскоре после его смерти империю, созданную мечом великого завоевателя, постиг полный крах.

Английский историк Стаббс так оценивает личность Генриха V:

Панегирик Стаббса, безусловно, содержит немало прикрас и преувеличений; но что также не подлежит никакому сомнению, так это рыцарская доблесть и полководческий талант Генриха V.

Томаса Монтегю современники по праву считали самым искусным, опытным и удачливым из всех английских капитанов, ведь он не проиграл ни одного сражения, в котором лично командовал войсками. Будучи еще безусым юнцом, Монтегю храбро сражался с французами во многих кампаниях Столетней войны. В 1414 году Генрих V посвятил графа Солсбери в рыцари ордена Подвязки, а в 1415-м новый кавалер оправдал оказанную ему высокую честь в битве при Азенкуре, после чего отличился при осаде Кана и Руана. В 1419 году король назначил его наместником в Нормандии, закрепив за Солсбери графство Перш, домен Небур и земли Лонгви.

В качестве наместника английского короля Солсбери, вместе с людьми герцога Бургундского, участвовал в подготовке Труасского договора (1420), возгласившего о фактическом объединении французской и английской корон под эгидой Генриха V. Но французы, чье национальное достоинство унижал этот договор, не признавали его, равно как и дофин Карл, считавший себя законным наследником французского престола. Таким образом, договор в Труа привел лишь к обострению борьбы в переломные годы Столетней войны.

Символом сопротивления позорным условиям Труасского договора стал небольшой городок Мелен на Сене, расположенный южнее Парижа. Гарнизон Мелена возглавил рыцарь Гийом де Барбазан, горячий патриот Франции. Английская армия, в составе которой находился и отряд капитана Солсбери, в течение 18 недель безуспешно осаждала непокорный городок. Генрих V приказал доставить в английский лагерь помешанного французского короля Карла, убеждая осажденных открыть ворота города ему. Героические защитники отказались сделать это, утверждая, что французский и английский короли являются смертельными врагами, и Карл VI в данном случае действует по принуждению со стороны Генриха V.

Выстоять против целой армии истощенный от голода гарнизон Мелена, конечно же, не смог. В конце концов, город был взят, а многие из его защитников повешены. Что касается самого Барбазана, то его англичане посадили в тесную железную клетку, словно диковинного зверя.

Осада Мелена знаменовала собой начало нового этапа Столетней войны: на смену рыцарским правилам ведения военных действий пришло невиданное до того ожесточение борьбы и пробуждение национального самосознания французского народа, возмущенного Труасским договором.

После взятия Мелена граф Солсбери доблестно сражался еще во многих битвах. В марте 1421 года Солсбери выступил на выручку герцогу Кларенсу, осуществлявшему шевоше по провинции Анжу и внезапно столкнувшемуся у Божэ с 5-тысячным корпусом французов и шотландцев под общим командованием коннетабля Франции де Ла Файета. Путь Солсбери пролегал по вражеской территории, и опытный капитан, стремясь пройти быстро и беспрепятственно, приказал своим солдатам вместо алого креста св. Георгия нашить на одежду белый французский крест. Солсбери был уже на подходе, но герцог Кларенс сам все испортил. Презрев категорический запрет короля вступать в бой с французами без поддержки лучников, Томас Кларенс безрассудно атаковал противника всего с 1500 рыцарей и латников, погубил большую часть своих людей и погиб сам. Солсбери, подоспевший слишком поздно, сделал все, что смог: отбил у врага тело герцога и спас остатки его отряда от полного уничтожения. Генрих V, получивший от графа подробный отчет о происшедшем, не стал скорбеть о смерти брата. Возмущенный глупостью Кларенса, король в гневе воскликнул:

Два года спустя, в июле 1423-го, Солсбери вновь возглавил спасательную экспедицию. На этот раз помощь требовалась союзникам — бургундцам, блокированным в Краване франко-шотландской армией Амори де Северака и сэра Джона Стюарта. Совершив стремительный марш с 5-тысячным англо-бургундским корпусом, Солсбери достиг берега Йонны. Осажденный Краван возвышался на противоположном берегу реки, а на узкой полосе между городом и берегом широко раскинулся вражеский лагерь. Англичане нерешительно остановились у кромки воды, не зная, что предпринять — ни моста, ни брода поблизости не было. Тогда находчивый полководец приказал плотникам соорудить некое подобие моста из армейских повозок. Строительного материала не хватило, поэтому «мост» не достигал правого берега Йонны, но это не смутило отважного капитана. Посвятив в рыцари около 80 молодых дворян, граф с кличем: «Святой Георгий!» первым пробежал по импровизированному мосту и спрыгнул в воду. Вновь посвященные, стремясь оправдать высокое звание рыцаря, не колеблясь, последовали за своим командиром. Пройдя по пояс в воде под прикрытием лучников, обстреливавших французов с берега, маленький авангард завязал рукопашный бой с неприятелем. Через несколько минут храбрецов поддержали бургундские и английские латники, форсировавшие реку тем же порядком. Когда все осаждающие обратились к нему спиной и втянулись в сражение, сеньор де Шателю, комендант Кравана, произвел вылазку, напав на противника с тыла.

В конечном итоге Солсбери одержал полную победу. В жестокой битве у Кравана французы и шотландцы потеряли до трех тысяч бойцов. Маршал Франции де Северак позорно бежал вместе с немногими уцелевшими, а коннетабль Шотландии сэр Джон Стюарт, лишившийся в этом бою глаза, сдался на милость победителя.

17 августа 1424 года Солсбери принял участие в грандиозной «битве трех наций» при Вернейле. В этот день ему пришлось тяжелее всех. Регент Бедфорд поручил графу командование левым флангом, который подвергся бешеной атаке со стороны шотландцев Арчибальда Дугласа. Приняв на себя главный удар, Солсбери не отступил ни на шаг и, отбиваясь по-колено в крови, держался до тех пор, пока не произошел перелом в сражении. Но даже и после того, как французские рыцари и ломбардские наемники бежали с поля боя, шотландцы Дугласа, проявлявшие в этот день чудеса героизма и стойкости, продолжали биться с отчаянием обреченных, пока не пали все до последнего.

К 1425 году, одерживая одну победу за другой, Солсбери завоевал для короля Англии провинции Шампань и Мэн. Лишь однажды, при осаде Монтаржи (1427), опытный капитан потерпел досадную неудачу, когда его солдат отбросили от осажденного города полки Ла Гира и Орлеанского Бастарда.

В 1428 году, накануне решающих боев за Орлеан, Солсбери отправился в Англию за подкреплениями. Там он сформировал армейский корпус, срок службы которого ограничивался по контракту шестью месяцами. В состав корпуса Солсбери входили: 1 рыцарь-знаменосец, 8 кандидатов в рыцари, 436 солдат, 2170 лучников, 4 артиллериста и 80 человек обслуживающего персонала — плотники, каменщики, оружейники и прочие мастера-ремесленники. С этими силами английский полководец пересек Ла-Манш и захватил Рамбуйе, Мен, Божанси и Жаржо, а 12 октября 1428 года приступил к осаде главной крепости — Орлеана.

Взятию Орлеана Солсбери придавал исключительно важное значение, поскольку этот крупный город на Луаре служил как бы мостом, соединяющим северные и южные провинции Франции. Север страны оккупировали английские и бургундские войска; юго-запад, т. е. Аквитанский фьеф, с XII века принадлежал британской короне по праву наследования. Таким образом, в случае падения Орлеана, почти утратившиеся боеспособность войска дофина Карла обречены: арманьякам не выдержать одновременного натиска с северного и западного фронтов.

Наступление англичан на Орлеан началось со стороны Шартра. Здесь произошел один неприятный для Солсбери эпизод. В «Хронике Нормандии» рассказывается о том, как «некий кудесник», Жан из Мена, обладавший даром ясновидения, предупредил английского полководца о нависшей над ним смертельной опасности и посоветовал ему «поберечь голову». Однако Солсбери, заподозривший в нем шпиона арманьяков, не поверил пророчеству французского колдуна и, как оказалось, напрасно.

В течение июля 1428 года англичане овладели небольшими городками в районе Бос-Анжервиля: Жанвилем, Тури, Артенэ, Пате и Оливэ, после чего подступили к самому Орлеану. Первым делом Солсбери захватил форт Турель — две его башни защищали подходы к мосту через Луару, ведущему к воротам города. Орлеанцы сами разрушили одну из арок моста и укрепили островок Бель-Круа, служивший до этого мостовой опорой, поэтому Турель была сдана противнику без боя. После этого англичане начали методично окружать город бастидами (фортами): по дороге на Блуа они возвели бастиду Сен-Лоран; дорогу на Париж и Шатоден перекрыли бастиды Лондон и Париж; между ними расположилась бастида, названная Руаном, а на перекрестке дорог на Жьен и Питивье выросла бастида Сен-Лу. Все эти бастиды, связанные между собой частоколом и укрепленными валами, заблокировали трое из четырех ворот города: Ренар, Базье и Паризи; только Бургундские ворота, остававшиеся еще свободными, давали орлеанцам зыбкую надежду на получение помощи.

Систему бастид, блокировавших город, англичане возвели по распоряжению Солсбери, но уже после его гибели. 15 октября полководец задумчиво смотрел на Орлеан с высоты форта Турель, пытаясь составить в уме наиболее эффективный план осады, как вдруг резкий звук выстрела из бомбарды заставил его попятиться от окна, выходящего на город. «Дневник осады Орлеана» так повествует о дальнейшем:

Несмотря на ужасную рану, он умер не сразу; мучительная агония Солсбери растянулась на целых 12 дней. По крайней мере, так утверждает анонимный автор «Дневника…»: «В ночь на 27 октября скончался граф Солсбери… смерть, которого ошеломила и огорчила англичан, ведущих осаду». Орлеанцы же сочли гибель Солсбери Божьей карой и знаком грядущих добрых перемен.

Так свершилось пророчество французского кудесника.

Величайшей героине французского народа посвящено огромное количество книг, брошюр, статей, пьес и кинофильмов. Ее короткая, но яркая и совершенно необыкновенная для молодой девушки жизнь настолько насыщена всевозможными событиями и фактами, что было бы чистейшим безумием пытаться рассказать о ней в коротком биографическом очерке. Поэтому здесь автор лишь кратко коснется некоторых военных вопросов, связанных с образом Рыцарственной Девы.

После испытания, учиненного Жанне богословами в Пуатье, дофин Карл распорядился изготовить для нее ратные доспехи. В каталоге коллекции старинного оружия, собранной в Амбуазском замке, под номером 31 упоминается о «латах Девы, паре латных рукавиц, шлеме с кольчужным нашейником. Его края позолочены, внутри он обшит двойным слоем темно-малинового золототканого атласа».

Жанна д'Арк носила военную одежду из прямоугольных стальных пластин и бригандин, представлявший собой жилет, внутри которого тоже имелось множество маленьких стальных пластин, соединенных заклепками, чьи головки составляли правильный геометрический рисунок.

По свидетельству хрониста Жана Шартье, Дева «обладала полным снаряжением, была вооружена, словно рыцарь армии, сформированной при дворе короля». Братья Ги и Андре де Лаваль видели Жанну неподалеку от Роморантена «… в доспехах, только голова оставалась непокрытой, с маленькой секирой в руке, на большом вороном скакуне». Писарь ратуши города Альби добавляет к этому: «Жанна была закована в белое железо с головы до ног».

Запись казначея дофина, Эмона Рагне, содержащаяся в его отчетах за апрель 1429 года, называет сумму денег, истраченную на доспехи Жанны:

Сто ливров — сумма изрядная, по крайней мере, вполне достаточная для экипировки благородного рыцаря.

Обычно Жанна появлялась на людях с непокрытой головой, но во время боевых действий она защищала голову шлемом с широкими бортами или саладом — особым типом шлема с небольшим забралом и высоким гребнем. Мечей у Девы было несколько. Первый меч ей подарил Робер де Бодрикур, капитан Вокулера, тот самый, к которому девушка обратилась с просьбой препроводить ее к дофину. Второй меч был захвачен у какого-то бургундца, но чудесное приключение с третьим мечом Жанны напоминает легендарные истории времен короля Артура. Когда Деве потребовался новый меч, она высказала необычную просьбу: отправить кого-либо в церковь Сент-Катрин-де-Фьербуа. На недоуменный вопрос, откуда ей известно, что в этой церкви, где она никогда не бывала, хранится какой-то меч, Жанна отвечала:

Любопытная деталь — когда Жанну схватили у Компьеня, при ней был не этот меч, а тот, что ранее принадлежал бургундскому рыцарю. Невольно возникает интересное предположение: не этот ли чудодейственный меч из церкви неизменно приносил ей удачу? И не потому ли Дева была пленена, что при ней в тот момент по какой-то причине его не оказалось? Впрочем, подобные предположения могут завести очень далеко. Чудес, связанных с Орлеанской Девой, более чем достаточно, но это — отдельная тема.

Художнику по имени Ов Пулнуар Жанна заказала изготовить знамя, поскольку это ей также внушили сделать голоса:

С этим знаменем в руках Жанна д'Арк всегда шла на приступ, чтобы никого не убивать; так она утверждала на суде, и нет никаких оснований ей не верить. Знамя с образом Бога Жанна почитала как святыню. На вопрос судей, что она предпочитала больше, меч или знамя, девушка отвечала без малейших колебаний: «Я предпочитала, и даже в сорок раз больше, мое знамя моему мечу». Судьи задали ей еще один вопрос относительно знамени: «Почему на миропомазании короля ваше знамя занимало в Реймском соборе место лучшее, чем знамена остальных капитанов?» На что без промедления последовал гордый ответ: «Оно хорошо потрудилось, и справедливо, чтобы оно было в чести».

Что до боевых коней, то, по словам Жанны, их у нее было пять, не считая семи рысаков. Больше прочих Орлеанская Дева дорожила тем конем, что подарил ей герцог Алансонский, очарованный той ловкостью и грацией, с какими Жанна выполняла военные упражнения.

Перед отправкой в осажденный Орлеан дофин Карл собрал военную свиту для Девы. Свиту составляли: интендант Жан д'Олон, отвечавший за безопасность Жанны; два пажа — Луи де Кут и Раймон; и два герольда, Амблевиль и Гийенн, исполнявшие роль гонцов для связи с дофином и французскими капитанами. Эти гонцы также передавали послания Девы англичанам. Сохранился текст третьего, последнего ее письма, адресованного захватчикам:

Жанна д'Арк вступила в Орлеан 29 апреля 1429 года. Ее прибытие было встречено приветственными кликами и ликованием горожан и солдат гарнизона. По воспоминаниям Жана Орлеанского, руководившего обороной города, «… в руке она сжимала свое белое знамя с изображением Господа Нашего, держащего в руке цветок лилии; со мной и Ла Гиром она пересекла реку Луару, и мы вместе вошли в город Орлеан».

Сразу же по прибытии девушка призвала нерешительных капитанов к активным боевым действиям. 4 мая Жанна впервые пошла в бой. Она так уверенно повела солдат на штурм английской бастиды Сен-Лу, словно всю жизнь командовала армией. Впрочем, тут же проявилась и ее женская природа: при виде корчащихся в пыли раненных на ее глазах показались слезы сострадания. И тогда, и в последующих боях, Жанна проявляла гуманность и милосердие не только к своим солдатам, но и к поверженным врагам.

Тот день принес первую победу: бастида Сен-Лу пала. 6 мая была одержана вторая победа — французы захватили бастиду Августинцев. И снова успех обеспечил личный пример храброй девушки. Вот как повествует об этом ее интендант д'Олон:

8 мая Жанна повела войска на главный форт англичан — Турель, контролировавший мост через Луару. Турель была сильно укреплена, и штурм долго не приносил успеха. К тому же в этом бою Дева получила первое ранение — стрела вонзилась ей в плечо. От боли девушка расплакалась, и ее вынесли с поля боя. Однако после того, как удалили обломок стрелы и смазали кровоточащую рану оливковым маслом и жиром, Жанна, к всеобщему удивлению и восхищению, вернулась на позиции. Французские солдаты уже подумывали об отступлении от Турели, когда вернувшаяся к ним бледная, но непреклонная Жанна вновь сплотила их и повела на решительный штурм, описанный д'Олоном:

На следующий день англичане покинули оставшиеся у них укрепления и отступили прочь от города. Так осада Орлеана, продолжавшаяся более полугода, была снята всего за девять дней. Возможно, Жанне потребовалось бы для этого еще меньше времени, если бы не колебания и нерешительность опасливых французских капитанов. Горожане восприняли происшедшее как чудо, ниспосланное самим Господом, но Орлеанская Дева пока не считала свою миссию завершенной; 13 мая Жанна встретилась с дофином и убедила его следовать за ней в Реймс, на коронацию.

С точки зрения военных, поход на Реймс представлял собой нелепое и опасное предприятие, поскольку приходилось продвигаться по территории, контролируемой бургундцами, союзниками англичан; но у Жанны были свои аргументы, о которых поведал Жан Орлеанский:

12 июня на пути к Реймсу французские войска овладели крепостью Жаржо. Как всегда, Жанна была впереди: со знаменем в руках она взбиралась по штурмовой лестнице, когда на ее голову обрушился большой камень. Ударившись о стальную каску, камень разлетелся на куски, а оглушенная девушка упала в ров. Однако она тут же поднялась на ноги и закричала, ободряя своих солдат:

И действительно, через несколько минут англичане выкинули белый флаг. А еще через неделю, как и предсказывала Жанна, французы одержали славную победу в сражении при Пате. Англичане потеряли убитыми более двух тысяч человек, а их лучший полководец, Джон Талбот, был взят в плен.

16 июля французская армия вступила в древний город Реймс, где на следующий день произошла торжественная церемония миропомазания и коронации Карла VII. Присутствовавшие на ней анжуйские дворяне так описывают это событие:

По завершении церемонии Жанна, преклонив пред королем колени, сказала ему со слезами на глазах:

Вслед за коронацией Карла VII последовало наступление на Париж, но король все больше прислушивался к мнению своих советников, завидовавших громкой славе девушки из простонародья, и все больше охладевал к той, которая столько для него сделала. Он долго медлил и колебался, прежде чем отдать приказ идти на Париж, дав тем самым возможность англичанам основательно подготовиться к обороне. Лишь 6 сентября состоялся первый приступ оккупированной врагом столицы. Жанна с отрядами маршала де Рэ и сира де Гокура атаковала город со стороны ворот Сент-Оноре. Персиваль де Кани, хронист герцога Алансонского, повествует:

Жанна приказала своим капитанам готовиться к повторному штурму на следующий день, но король, не веривший в успех предприятия, повелел ночью тайно разобрать переправу через Сену, сооруженную герцогом Алансонским из сцепленных между собою лодок, а 10 сентября последовал приказ к отступлению, сильно возмутивший Жанну и ее верных соратников. Однако воле короля не перечат, и Деве, скрепя сердце, пришлось подчиниться. Перед тем, как оставить столицу, Жанна, в соответствии с данным ею обетом, оставила в базилике Сен-Дени свои белые ратные доспехи и меч, полученный под Парижем.

После отступления от Парижа Карл VII распустил свою армию. Прекратив активные боевые действия, он затеял длительные переговоры с бургундцами. Орлеанская Дева просила своего короля направить ее вместе с герцогом Алансонским, начавшим войну за Нормандию, но Карл VII по совету Ла Тремуя отказал ей в этом; тогда, считая свою миссию законченной, она умоляла короля отпустить ее в родную деревню, но и в этом ей было отказано тоже. Карл использовал теперь Жанну для второстепенных военных операций, а именно, для борьбы с главарями многочисленных бандитских шаек. Дева разгромила банду известного разбойника Франке; штурмом овладела крепостью Сен-Пьер-ле-Мутье, принадлежавшей другому отпетому бандиту — Перрине Грессару, но под городом Ла-Шарите она потерпела неудачу вследствие того, что король не оказал ей ни малейшей поддержки. Советники неблагодарного короля к тому времени уже настолько тяготились непослушной Жанной, что решились погубить девушку, хотя бы ценой предательства.

Герцог Бургундский, перехитривший Карла VII, внезапно открыл против французов военные действия и осадил Компьень. В мае 1430 года Орлеанская Дева была направлена на помощь осажденному городу с небольшим отрядом в 300 копий. Бургундец Шателлен, видевший ее 16 мая в Компьене, запечатлел такой портрет Рыцарственной Девы:

23 мая, сражаясь у Марни, неподалеку от Компьеня, маленький отряд Жанны д'Арк попал в засаду. Дева с небольшой группой рыцарей прикрывала отход своих солдат, отступавших по мосту в Компьень, когда свершился акт самого подлого предательства. Как передает Персиваль де Кани, «… капитан города, увидев огромное множество бургундцев и англичан у входа на этот мост, из страха потерять город приказал поднять городской мост и закрыть городские ворота. И таким образом, Дева осталась вне стен города и немного людей вместе с ней».

Впоследствии было доказано, что действия Гийома де Флави, капитана Компьеня, объяснялись вовсе не страхом за город, так как прямой угрозы захвата крепости не существовало. Истина заключалась в другом — Гийом де Флави был подкуплен английским золотом. Жанна, брошенная на произвол судьбы, оказалась в плену. Сцену ее пленения описывает тот же бургундец Шателлен:

Бургундский хронист Ангерран де Монстреле добавляет к этому:

Бургундцы, захватившие Жанну, продали девушку англичанам, а французский король Карл VII, столь многим ей обязанный, и пальцем не пошевелил, чтобы выкупить героиню из плена. Осужденная неправедным судом, Жанна д'Арк погибла в пламени костра, о чем оставил соответствующую запись аккуратный секретарь суда, Клеман де Фокенберг:

Среди бравых французских капитанов времен Столетней войны наибольшей популярностью пользовался гасконский дворянин Этьен де Виньоль по прозвищу Ла Гир («Гнев»). Англичане, опасавшиеся вспыльчивого и задиристого рыцаря, называли его не иначе, как «Гнев Божий». Кстати, что до Бога, то отношение к Господу Виньоль выказывал довольно панибратское. Это видно из текста его молитвы:

Война с детства стала для Виньоля родной стихией. Свой боевой путь он начал под знаменами коннетабля д'Арманьяка, в 1415 году участвовал в трагичной для французов битве при Азенкуре, а в 1418-м Ла Гир поступил на службу к дофину Карлу. Первый военный подвиг де Виньоля — отвоевание у бургундцев замка Куси. С тех пор его девизом стали самодовольные слова:

Неизвестно, Господь ли покарал его за эту надменность и недостаточно уважительное отношение к своей особе, но однажды, во время ночлега на постоялом дворе, на Ла Гира обрушилась тяжеленная потолочная балка, переломившая ему ногу. Полученное увечье вызвало сильную хромоту, что, однако, не помешало свирепому капитану вести привычный для него образ жизни лихого рубаки и отчаянного авантюриста.

Невозможно перечислить все битвы, стычки, осады и рейды, в которых принимал самое активное участие вездесущий Ла Гир. Располагая незначительными силами, отважный и расчетливый капитан придерживался тактики «малой войны»: уничтожал небольшие отряды противника, отбивал у врага обозы с вооружением и провиантом, вырезал посты, внезапным нападением захватывал крепости и замки. «Хочешь уцелеть — бей первым!» — таким был его лозунг в этой войне.

Славное имя Ла Гира запечатлено на страницах многих средневековых хроник. В «Хронике Сен-Дени» о нем сообщается следующее:

Высоко оценивает его заслуги и летописец Столетней войны Ювенал дез Юрсен:

В послужном списке гасконца значилось немало славных побед, одержанных им над англичанами и их союзниками — бургундцами. Некоторые из них нашли отражение и в дошедших до нас документах. Хронист Жан Рауле, например, рассказывает о его победе над бургундцами в ожесточенном бою при Витри:

К числу значительных побед Ла Гира следует отнести и взятие неприступной крепости Шато-Гайар в излучине Сены, возведенной во времена Ричарда Львиное Сердце. При этом был освобожден из английского плена содержавшийся там герой Мелена Арно де Барбазан, известный во всей Европе как «Рыцарь без упрека».

Ла Гир доблестно сражался в Вермандуа, Лануа и Лотарингии, а 25 октября 1428 года вместе с другими знаменитыми рыцарями и капитанами прибыл на помощь осажденному Орлеану. 3 февраля 1429 года он задал англичанам изрядную трепку у бастиды Сен-Лоран, но особенно отличился Ла Гир в «день селедок» (12 февраля).

Самый страшный враг любого осажденного города — голод, и Орлеан в этом смысле не был исключением. И вот от лазутчиков стало известно, что из оккупированного Парижа вышел английский обоз. В громадном обозе, состоявшем из 300 повозок и телег, везли множество бочек с сельдью (поскольку приближался Великий пост, солдатам разрешалось есть только рыбу), а также арбалетные болты, мечи и прочее вооружение. Несмотря на внушительную охрану — 1500 человек, французы приняли решение сделать вылазку и отбить обоз у врага.

Дюнуа, маршал Сен-Север и граф де Клермон, выступившие со своими отрядами навстречу англичанам, действовали настолько несогласованно и бездарно, что, имея трехкратный численный перевес над противником, провалили все дело. Они не сумели скрытно подобраться к обозу, и англичане, обнаружившие их неумелые маневры, остановили движение и быстро соорудили из повозок вагензбург, окружив его острыми кольями. Растерявшиеся французы не знали, что предпринять. Граф де Клермон, командовавший вылазкой, послал к Дюнуа и Сен-Северу гонцов с приказом не начинать атаки до подхода подкреплений. Однако Дюнуа, коннетабль Шотландии и сеньор де Майак, не дожидаясь приказа, ударили на врага «храбро, однако малоуспешно, ибо, как только англичане увидели, что подкрепление не поторопилось на помощь и не присоединилось к отрядам коннетабля и пешим войскам, они в спешном порядке выступили из своего парка и ударили по пешим французским войскам, вызвав замешательство и обратив их в бегство».

Так описывает результаты вылазки в «день селедок» неизвестный автор «Дневника осады Орлеана». В течение нескольких минут французы потеряли убитыми не менее 400 человек. Ла Гир и его боевой товарищ Потон де Ксентрай, «видя такое позорное отступление» и ругаясь на чем свет стоит, собрали 60 бойцов, и с этим маленьким отрядом так храбро и стремительно контратаковали врага, что «многие [из англичан] были убиты». Таким образом, вмешательство Ла Гира спасло жизни сотням французских солдат, но с мечтами о селедке, конечно, пришлось распроститься.

21 апреля 1429 года храброму капитану вместе с другими военачальниками выпала честь сопровождать Жанну д'Арк из Блуа в Орлеан, а 29 апреля они вступили в осажденный город с обозом продовольствия. Уже 6 мая Дева и Ла Гир совершают совместный воинский подвиг, известный со слов интенданта Жанны, Жана д'Олона:

Весь дальнейший боевой путь Ла Гир проделал рука об руку с Жанной д'Арк. Орлеанская Дева имела на отважного капитана огромное влияние. Признав ее одним из первых, он сделался верным соратником французской героини и даже перенял от нее манеру клясться «своим древком».

Когда Жанну казнили в Руане, Ла Гир ничем не мог ей помочь: в это время он сам томился в плену у бургундцев. А произошло это так. В декабре 1429 года Этьен де Виньоль с отрядом из 500 солдат овладел городом Лувье — важной крепостью, прикрывавшей с юга Руан, столицу Нормандии. Однако удержать этот ключевой стратегический пункт ему не удалось. Весной город обложила 15-тысячная англо-бургундская армия. Осажденные патриоты отчаянно отбивались; во время одной из вылазок им даже удалось взорвать пороховой склад англичан, лишив противника возможности использовать для осады артиллерию. Тем не менее, обреченный город не имел никаких шансов выстоять — силы были слишком неравны. Сознавая безнадежность положения, Ла Гир разрешил горожанам выкинуть белый флаг, а сам, переодевшись монахом, попытался бежать из Лувье, но был опознан и схвачен людьми Жана де Мазиса, бальи Дурдана. Так знаменитый капитан оказался в плену. Впрочем, в тюрьме Дурдана узник провел всего полтора-два месяца, поскольку Карл VII, высоко ценивший Ла Гира, выкупил его и назначил генеральным капитаном Нормандии.

Исторические источники, имеющиеся в нашем распоряжении, к сожалению, не позволяют идеализировать образ Этьена де Виньоля. Нет, Ла Гир не был таким «рыцарем без страха и упрека», как Арно-Гийом де Барбазан или Пьер Байярд дю Террайль. Конечно, храбрости гасконцу было не занимать, зато и упреков ему можно предъявить предостаточно. Подобно многим другим капитанам того жестокого времени, Ла Гир не мыслил себе войну без пожаров, грабежей и мародерства. И он сам, и его солдаты никогда не упускали случая поживиться за счет мирных обывателей. На все справедливые обвинения этот головорез обычно беззастенчиво отвечал: «Если бы Господь был солдатом, он бы тоже грабил!».

Не гнушался бравый капитан и вымогательства. В этом отношении наиболее показателен вопиющий случай, упомянутый в «Хрониках» Монстреле:

Как известно, долг платежом красен. Через несколько лет сеньор д'Оффемон отплатил обидчику той же монетой. В свободное от службы время Ла Гир частенько прикладывался к бутылке, недаром в гербе капитана на черном поле изображены три серебряные грозди винограда. Воспользовавшись этой его слабостью, слуги д'Оффемона однажды захватили хмельного гасконца прямо в таверне, где он бражничал уже не первый день. Неизвестно, какую именно сумму пришлось выложить гуляке, чтобы выкупиться из плена, но надо полагать, что обозленный д'Оффемон ободрал недруга, как липку.

Таковы неприглядные факты из биографии Ла Гира, но они, конечно, ничуть не умаляют боевых заслуг храброго гасконца. Этьен де Виньоль еще долго верой и правдой служил королю, сражался с англичанами и бургундцами, получил множество ранений и покрыл свое имя бессмертной славой. Скончался он 11 января 1442 года в Монтобане от болезни и старых ран. Знаменитый воитель был с почестями похоронен в аббатстве Монморильона, что в Пуату.

Эпитафия на его надгробии гласит:

Король, действительно многим обязанный лучшему из своих капитанов, так откликнулся на печальное известие о смерти Виньоля:

А французский народ по-своему увековечил прославленного героя: образ Ла Гира слился с червонным валетом из карточной колоды.

У знаменитого Ла Гира был боевой друг по имени Потон де Ксентрай, виконт де Бриллуа, такой же любитель приключений и военных подвигов. Как и Ла Гира, Карл VII произвел де Ксентрая в капитаны за его «великую отвагу», поэтому неудивительно, что в гербе храброго виконта запечатлен стоящий серебряный лев с черными когтями и языком — гордая эмблема доблести и благородства.

Неразлучные, как два латных сапога, друзья-рыцари свершили вместе много славных дел, изведав за годы бесконечной войны и сладость побед, и горечь поражений. Ла Гир, отвоевавший у бургундцев замок Куси, назначил комендантом этой важной крепости старшего брата Ксентрая. Но Пьера де Ксентрая, не проявившего должной бдительности, сгубила измена — однажды ночью служанка выкрала у него ключи от темницы и выпустила заключенных, а те, освободившись, провели бургундский отряд в крепость через потайной ход. Так Потон де Ксентрай лишился брата, а Ла Гир, с гордостью именовавший себя сеньором де Куси, получил жестокий удар по самолюбию. Но не той закваски были эти люди, чтобы попусту горевать об утратах. Тщательно разработав план военной операции, друзья год спустя (1420) внезапным нападением вновь овладели замком Куси, а Ксентрай, пронзив мечом бургундского капитана Табари Ле Буатэ, рассчитался за брата.

В следующем году, сражаясь с войсками герцога Бургундского в Пикардии, Ла Гир и Ксентрай попали в плен после разгрома французов в бою при Монс-а-Вимо (31.08.1421). Выкупившись из плена через год-полтора, друзья вновь встали в строй. В «битве трех наций» при Вернейле (17.08.1424) они командовали французской кавалерией, но из-за дезертирства ломбардских наемников вновь были разгромлены и едва избежали плена.

Весной 1428 года мы видим неразлучных братьев по оружию в составе 1600 копий французских войск, осадивших город Ле-Ман, столицу провинции Мэн. В ночь на 25 мая при поддержке горожан солдаты проникли в город, взобравшись на стены по приставным лестницам. Но победа эта вскоре обернулась поражением по вине самих же французов. Англичане, потеряв город, организованно отошли во внутреннюю цитадель и послали гонца за помощью к Джону Талботу, а победители вместо того, чтобы штурмовать крепость Ле-Мана, предались самым гнусным порокам. «Журнал парижского буржуа» гневно клеймит мародерствующих французских солдат, которые «грабили, разоряли, насиловали женщин и девушек, и делали все неприятности, каковые можно сделать своим врагам». Стоит ли удивляться тому, что озлобленные горожане, возненавидев таких «освободителей», переметнулись на сторону англичан, и когда Талбот приблизился к Ле-Ману со своими полками, метали с крыш и из окон домов камни, цветочные горшки и прочие тяжелые предметы в бегущих из города французов.

А потом была осада Орлеана, где друзья, безмерно восхищенные подвигом Девы, сделались ее самыми верными соратниками. В неудачный «день селедок» только Потон де Ксентрай и Ла Гир проявили себя настоящими рыцарями и бесстрашными бойцами, чем несколько сгладили позор поражения французской армии.

После злосчастного «дня селедок» жители Орлеана впали в уныние, превратившееся в панический страх после отъезда из осажденного города графа де Клермона, адмирала де Кюлана, сеньора де Ла Тура и других военачальников с двухтысячным отрядом солдат. Тогда отчаявшиеся горожане приняли решение обратиться за помощью к Филиппу Доброму, герцогу Бургундскому. Эта миссия и была возложена на Потона де Ксентрая. Возможно, герцог Филипп и взял бы Орлеан под свое покровительство, но его союзник, английский регент Бедфорд, решительно воспротивился этому, заявив: «Я был бы сильно разгневан, если бы мне пришлось отдать кому-либо птенцов после того, как сам обшарил все кусты!». Дело закончилось тем, что герцог Бургундский, осаждавший Орлеан вместе с англичанами, отозвал оттуда своих солдат, и это, конечно, несколько облегчило положение осажденных. Следовательно, миссию де Ксентрая нельзя признать совсем уж неудачной.

Вечером 29 апреля 1429 года Ксентрай и Ла Гир, сопровождая Жанну д'Арк в составе отряда из 200 копий, торжественно вступили в осажденный Орлеан через Бургундские ворота. С того знаменательного дня они, вдохновленные Рыцарственной Девой, следовали за Жанной повсюду, во всех боях, стычках, осадах и штурмах, поэтому слава Орлеана — это и их слава.

В 1430 году Потон де Ксентрай, имея под началом 1200 солдат, неожиданной атакой разгромил авангард англо-бургундской армии у Жербиньи. Англичане, не успевшие даже облачиться в доспехи, в панике разбежались, но уйти удалось не всем: 60 человек, попытавшихся оказать сопротивление, изрубили на месте, и еще около 100 попали в плен. Среди ободранных пленников понуро брел и сэр Томас Кириэл — командир погибшего авангарда.

В том же году Ксентрай немало потрудился вместе с Жанной, доставляя помощь осажденному врагом Компьеню. Изголодавшимся горожанам доблестный виконт привел большой обоз с продовольствием, а потом пленил отряд бургундцев, спешивших на соединение с войсками герцога. В «Хрониках» Монстреле имеется соответствующая запись:

Несколько дней спустя Ксентрай помог горожанам отбить у неприятеля захваченную бастиду у Пьерфонских ворот. В ожесточенной схватке солдаты его маленького отряда убили 160 бургундцев, и среди них — немалое число знатных рыцарей. В конечном итоге из этих частных успехов сложилась общая победа — деморализованная бургундская армия отступила от Компьеня в полном беспорядке. Судя по документам, это отступление больше походило на позорное бегство, поскольку бургундцы «…отправились оттуда ночью в очень злом настроении и плохом порядке… постыдно бросая в своих лагерях и в крупной бастиде очень большое количество крупных бомбард, орудий, серпентин, кулеврин и другой артиллерии, с некоторыми механизмами и оружием, каковые вещи попали в руки французов, их противников».

Превратности войны неисповедимы, как пути Господни, в чем Потон де Ксентрай имел возможность лишний раз убедиться девять месяцев спустя после снятия осады Компьеня. 11 августа 1431 года, близ города Бове, 2-хтысячный французский корпус попался в сети, искусно расставленные английскими полководцами Варвиком, Суффолком и Арунделом. Пока маршал де Буссак выводил своих солдат из-под удара, храбрые капитаны Ксентрай и Луи де Вокур с небольшим кавалерийским отрядом яростно отбивались от наседающих англичан, прикрывая отход товарищей. Большинство людей было спасено, но Ксентрай, разбитый полком Варвика, во второй раз за эту войну угодил в плен.

Граф Варвик относился к своему пленнику с тем уважением, которого заслуживал отважный французский капитан; Ксентрай пользовался относительной свободой в пределах замка Буврей и даже обедал за одним столом вместе с семьей графа. 9 февраля 1432 года граф Варвик отплыл из Кале в Англию, прихватив с собой и почетного пленника; с этого момента следы Потона де Ксентрая на несколько лет теряются. Его имя вновь всплывает в 1435 году в связи с восстанием в Нормандии. Крестьяне этой северной провинции, доведенные до отчаяния произволом английских властей и мародерством солдат, повели беспощадную борьбу с оккупантами. Многие французские рыцари, в том числе и де Ксентрай, приняли в этой борьбе самое активное участие, возглавив разрозненные отряды повстанцев.

Тогда же воинственный виконт поквитался за поражение при Бове с одним из английских капитанов, приложивших руку к его пленению. Граф Арундел подступил к замку Жерберуа, когда на помощь осажденным подоспел Потон де Ксентрай. Выстрелом из кулеврины Арундел был смертельно ранен, а его отряд полностью уничтожен решительной атакой: около 250 англичан остались лежать под стенами замка и еще 120 сдались в плен. При этом погибло не более 20 человек Ксентрая.

Король Карл VII, признавая боевые заслуги капитана, назначил Потона на должность бальи в Бурже. Высоко ценил Ксентрая и дофин, будущий король Людовик XI, пожаловавший ему звание шталмейстера. Известно, что в этом качестве Потон де Ксентрай сопровождал короля в Германию в 1444 году. Пройдя с ним опасными дорогами войны, заслуженный ветеран разделил с Карлом VII и его триумф: 10 ноября 1449 года Ксентрай торжественно вступил в Руан, столицу освобожденной от врага Нормандии, с церемониальным королевским мечом в руках.

Это был его Звездный час. В отличие от своего незабвенного друга Ла Гира, скончавшегося от ран в феврале 1442 года, Потон де Ксентрай дожил до победы и закончил Столетнюю войну в звании маршала Франции.

После крупных поражений французских войск при Креси, Пуатье, Азенкуре и Вернейле страну наводнили отряды наемников, оставшихся не у дел. Потеряв источник дохода, эти вооруженные шайки, которые называли бригандами (от французского слова «бригантин», т. е. кираса из металлических пластин), занялись грабежом, мародерством, насилием и разбоем. Эти свирепые бандиты никому не давали пощады: ни англичанам, ни французам, ни бургундцам. Их кровавый путь отмечали пепелища и изуродованные трупы несчастных жертв.

К числу таких воинственных бандитов относился и капитан Роберт де Флок, мелкопоместный дворянин из Нормандии. Будучи вымогателями и мародерами, он, и такие, как он, одновременно оставались верными капитанами короля, ибо, по словам Андрэ Плэйса, «… грабить, вымогать деньги казалось им не так уж предосудительно, поскольку полученные средства давали им возможность быть в постоянной боевой готовности и в распоряжении короля».

Отважно сражаясь с англичанами, Роберт де Флок успевал проворачивать и свои темные делишки, с одобрения, а то и при прямой поддержке соратников по оружию. Так, в 1432 году в Бовези де Флок, Ла Гир и Потон де Ксентрай прижали к стенке одного бургундского поэта, требуя с него выкуп в 1000 салю золотом.

В 1437 году Роберт де Флок принялся разбойничать на территории герцогства Бургундского, и так допек его светлость, что тот вынужден был пожаловаться самому королю. Карл VII оказался в весьма затруднительном положении: нельзя портить мирные отношения с герцогом Бургундским, скрепленные Аррасским договором, но и перевешать своих бандиствующих капитанов тоже нельзя — кто же тогда будет командовать его отрядами? А ведь таких капитанов, как де Флок и де Ксентрай, еще поискать! И король ограничился письмом, в котором отечески пожурил шалунов и призвал их прекратить безобразия. Они же, разумеется, пропустили все эти увещевания и наставления мимо ушей. Королю легко говорить, а на что им, скажите на милость, купить нового боевого коня, секиру или хотя бы латную перчатку, чтобы иметь возможность швырнуть ее в лицо какому-нибудь наглецу? Ведь король то им за службу не платит!

Дело закончилось тем, что жители Бургундии почли за благо откупиться от этих головорезов, выплатив им 6 тысяч золотых. Бриганды тотчас же убрались из Бургундии, но лишь для того, чтобы навести кровавый ужас на Эльзас и Лотарингию. Здесь бандиты превзошли самих себя, спалив более сотни деревень и погубив уйму народа. Очерствевшие на войне, прошедшие огни и воды, они давно лишились совести и сострадания, а кровь и смерть, как известно — неразлучные спутники войны.

Порезвившись на периферии, бриганды снова нагрянули в Бургундию. Король, хорошо уяснивший, что дальше так продолжаться не может, принял, наконец, радикальные меры. 2 ноября 1439 года Карл VII издал ордонанс, согласно которому капитаны и их солдаты размещались в пограничных гарнизонах и получали отныне жалование от короля.

Но горбатого только могила исправит. Тому, кто привык жить грабежом, очень трудно в одночасье отказаться от столь прибыльного ремесла и стать паинькой. Тогда король прибег к методу устрашения и назидания. В 1441 году была наказана шайка Александра Бурбона. Самого капитана зашили в мешок и утопили в реке; восьмерых его сотоварищей вздернули на виселицу, а еще двенадцати, менее виновным, отсекли головы. Это помогло, но ненадолго: присмиревшие было бриганды скоро снова распоясались, ибо капитаны-мародеры, такие, как Роберт де Флок, прекрасно понимали, что всех король не перевешает и не перетопит, иначе с кем же он останется? А они еще пригодятся королю и послужат ему, хорошо послужат!

Так и вышло. Когда вспыхнула Прагерия (мятеж дофина Людовика против короля, своего отца), Карл VII призвал Роберта де Флока, Потона де Ксентрая, Пьера де Брезе и других своих верных капитанов. И что же? Грубые, но храбрые и опытные вояки разбили мятежников в пух и прах; они гнали их, как стадо овец, до самой Оверни!

Да, на войне этим капитанам цены не было, но что прикажешь с ними делать в мирное время, когда они превращаются в оголтелых грабителей? Столетняя война представляла собой чрезвычайно затянувшийся вялотекущий военный конфликт; военные действия то и дело перемежались периодами относительного затишья. Вот и теперь, 1 июня 1444 года, было заключено перемирие с англичанами сроком на 22 месяца. Что успеют натворить за это время бриганды, и подумать страшно!

Король, поразмыслив, нашел новый выход: раз его бравым капитанам нужна вечная война, они ее получат! Так одни из них отправились к Фердинанду Австрийскому, выяснявшему в то время отношения со швейцарскими кантонами, а другие, то есть Роберт де Флок и Потон де Ксентрай — к Рене Анжуйскому, осаждавшему Мец.

Возвращение мародеров во Францию вновь ознаменовалось кровавой резней в Эльзасе и Бургундии. Однако долго резвиться король им не позволил: начиналось отвоевание Нормандии, и Карл VII готовил новую армию, размещая отряды в гарнизонах и выплачивая им хорошее жалование, дабы отбить охоту к грабежам.

Роберт де Флок принял участие во всех баталиях на территории родной Нормандии. Здесь французские капитаны широко использовали лазутчиков и тайных агентов; многие города были взяты, по мнению англичан, с помощью предательства, но французы называли это военной хитростью.

В 1449 году кампания в Нормандии успешно завершилась, но Роберт де Флок, к его великому огорчению, не смог принять участия в торжественном вступлении в Руан — он в это время с перебитой ногой валялся в лазарете. Раненого не оставили без внимания — каноники местного собора прислали де Флоку мальчиков из церковного хора, чтобы те развлекали его пением религиозных гимнов. Можно себе представить, как повеселился бедный капитан!

По выздоровлении Роберт де Флок получил от короля, высоко ценившего капитана мародеров, заслуженную награду: изрядную сумму денег и особняк Талбота в Арфлере в придачу.

Жан Орлеанский по прозвищу Орлеанский Бастард, незаконнорожденный сын герцога Людовика Орлеанского и сводный брат герцога Карла Орлеанского, талантливый полководец и бесстрашный рыцарь, сыграл значительную роль в Столетней войне. После того как Карл Орлеанский был захвачен в плен при Азенкуре, Жан Бастард возглавил оборону Орлеана, ключевого города, соединявшего северную часть Франции с южной. Вместе с Жанной д'Арк он отстоял город-крепость, и это стало началом перелома в ходе всей войны. Доблестно сражаясь во всех последующих кампаниях, Жан Орлеанский заслужил глубокую признательность французского народа, а Карл VII пожаловал ему титул графа Дюнуа и должность великого камергера.

Честь своей первой победы при Монтаржи Жан Орлеанский разделил со знаменитым Ла Гиром. 5 сентября 1427 года они отбросили английское войско Солсбери, попытавшееся окружить и блокировать город Монтаржи. Эта, пожалуй, единственная победа в цепи многочисленных и трагических неудач высекла искру надежды и несколько приободрила павших духом французов. Однако через год англичане осадили Орлеан, и эта искра понемногу угасла. Если враг ворвется в Орлеан, перед англичанами откроется дорога в южные провинции Франции, и тогда полное поражение в войне неминуемо. Таким образом, под Орлеаном решалась судьба Франции.

Жан Бастард прибыл в город своего брата 25 октября 1428 года и сразу же принял энергичные меры по укреплению обороны. По его приказу были снесены все постройки за чертой города, чтобы загородные дома и церкви англичане не смогли использовать в качестве укрытий и укреплений. Вслед за этим Бастард наметил площадки для размещения артиллерийских орудий — такие, где их применение дало бы максимальный эффект.

Жители Орлеана воспрянули духом, увидев, какого толкового коменданта крепости они приобрели в лице молодого и решительного брата их герцога. Радость горожан трудно описать, когда 30 января в Орлеан прибыли подкрепления — отряды графа де Клермона, Карла Бурбона и адмирала Луи де Кюлана, а 8 февраля подошли еще шотландцы Джона Стюарта.

Теперь надежда окрыляла жителей Орлеана, но голод, обычный бич осажденных, сильно донимал их. 12 февраля французские командиры попытались отбить у врага большой обоз с бочонками сельди, но их несогласованные действия в этот «день селедок» привели к катастрофическому поражению. Жан Орлеанский и граф де Клермон не сумели вовремя соединить свои корпуса, а храбрые, но недисциплинированные шотландцы начали атаку без приказа и вопреки заранее намеченному плану. Орлеанский Бастард, вынужденный поддержать их атаку, был ранен в ногу арбалетной стрелой. Граф де Клермон, оставивший их без помощи, избрал роль стороннего наблюдателя; англичане перешли в наступление и убили многих пехотинцев, и только контратака Ла Гира и Потона де Ксентрая спасла французов от полного истребления.

В числе храбрых рыцарей, павших в злосчастный «день селедок», «Дневник осады Орлеана» называет Гийома д'Альбрэ, Луи де Рошешуара, Жака Шабо, сеньора де Вердюрана, коннетабля Шотландии Джона Стюарта и отважного шотландца Дарнлея, который, собственно, и заварил всю кашу. Что же касается Жана Орлеанского, то он еще легко отделался: двое лучников, опытных в таких делах, извлекли из его ноги стрелу прямо на поле боя, хотя воспалившаяся рана болела еще долгое время, мешая ему ходить.

После этого поражения французские военачальники покинули Орлеан, и отчаявшиеся горожане обратились к герцогу Бургундскому, умоляя его взять город под свое покровительство. Филипп Добрый, опасаясь англичан, отказал. Жан Орлеанский, лишенный из-за раны способности передвигаться, тяжело переживал неудачу. Для города наступили самые черные дни: англичане обложили Орлеан со всех сторон, перекрыв дороги на Блуа, Шатоден, Париж и Жьен, и только с восточной стороны от города враг пока не смог замкнуть кольцо окружения. Но все хорошо понимали, что это вопрос всего нескольких дней.

Теперь спасти Орлеан могло только чудо. И это чудо свершилось: повсюду распространился слух о «Деве Жанне», посланнице небес. Строки «Дневника…» повествуют:

Жан Орлеанский отнесся к этим слухам с недоверием и осторожностью, но положение было настолько отчаянным, что он не мог сбрасывать со счетов даже такую призрачную надежду. Поэтому Бастард направил в замок Шинон, где в то время находился двор дофина Карла, двух гонцов — Аршамбо де Виллара и Жамэ де Тийе, с наказом разузнать о Деве все, что возможно. Когда сведения о Жанне подтвердились, измученные голом и отчаявшиеся горожане пришли в неописуемый восторг, но Жан Орлеанский, будучи не столь легковерным, как они, продолжал сомневаться.

29 апреля 1429 года Жанна д'Арк вступила в осажденный Орлеан через Бургундские ворота. Орлеанский Бастард был в тот момент чрезвычайно озабочен судьбой кораблей с продовольствием, направлявшихся в город и застрявших около Блуа из-за восточного ветра; каковы же были его изумление и радость, когда одновременно с прибытием Девы ветер переменился на попутный. Небеса явно подавали добрый знак! С того дня Жан Орлеанский окончательно уверовал в священную миссию Девы и превратился в одного из самых горячих ее приверженцев.

Жанна д'Арк произвела настоящий переворот в сознании французов, изгнав из душ людей панический страх перед могущественным врагом и вселив в их сердца пламенную веру в победу. Если до 1429 года, по выражению Бастарда, англичане «с 200 своих гнали 800 или 1000 наших», то с появлением Рыцарственной Девы положение решительным образом переменилось, и «… они были загнаны в свои крепости, где нашли убежище и откуда не осмеливались выходить».

Уже 8 мая англичане сняли осаду с Орлеана и отступили. Всего девять дней потребовалось Жанне и ее солдатам, чтобы одержать столь важную победу. Чем еще, кроме вмешательства самого Господа через его посланницу, можно было объяснить такое чудо? Теперь в божественную миссию Девы уверовали даже самые отъявленные скептики. Она же, не считая свою задачу выполненной, не стала упиваться одержанной победой, и уже 11 мая в сопровождении Орлеанского Бастарда выехала в Лош, на встречу с дофином, чтобы убедить его идти в Реймс на коронацию.

Вслед за этими событиями началась Луарская кампания — нужно было выбить врага из занимаемых им пунктов на берегах Луары, чтобы обеспечить безопасность тылов французской армии при наступлении на Реймс. Командовал Луарской кампанией герцог Алансонский; Жан Орлеанский и другие капитаны не замедлили к нему присоединиться.

Как и предсказывала Жанна, успешный поход на Реймс увенчался коронацией Карла VII 17 июля 1429 года. В начале сентября Орлеанский Бастард участвовал в неудачном наступлении на Париж, а уже в декабре он вместе с Ла Гиром сражался в Нормандии.

Кампания в Нормандии проходила тяжело, поскольку англичане получили свежие подкрепления из Кале. В конце 1431 года французы сдали Лувье — то была крупная неудача; но уже 20 февраля 1432 года Жан Орлеанский добился блестящего успеха, захватив с помощью военной хитрости Шартр. Его тайные агенты сумели организовать в городе заговор, и когда один из лазутчиков Бастарда, выдававший себя за торговца рыбой, ловко заблокировал подъемный мост своими тележками, заговорщики перебили стражу у городских ворот. Солдаты Жана Орлеанского, поджидавшие в укрытии, ворвались в ворота, и уже к вечеру английский гарнизон капитулировал.

В начале апреля 1436 года французские войска осадили Париж. Здесь правой рукой коннетабля Артура де Ришмона был ни кто иной, как все тот же Орлеанский Бастард. Парижане-патриоты открыли своим солдатам ворота Сен-Жак, и 17 апреля столица Франции торжественно встречала своих освободителей.

В 1440 году в Орлеан после 25-летнего плена вернулся Карл Орлеанский, и теперь Жан Бастард мог сменить свой неизменный темно-зеленый костюм на любой другой: дело в том, что вся Орлеанская семья носила одежду этого цвета в знак траура по пленнику.

Осенью 1450 года Жан Орлеанский, к тому времени уже носивший титул графа Дюнуа и звание великого камергера, начал Гиеньскую кампанию вместе с графом де Клермоном. Реорганизованная французская армия выбила англичан из всех городов Юго-Запада и к августу 1451 года очистила от неприятеля всю Гасконь. Жан Орлеанский Бастард, он же граф Дюнуа, доблестно сражался до окончательной победы в Столетней войне, официально завершившейся после взятия Бордо 19 октября 1453 года.

Король Карл VII с особенной теплотой отзывался об этом человеке:

Судьбы герцогов Жана Орлеанского и Жана Алансонского, на первый взгляд, очень схожи: оба зарекомендовали себя бесстрашными рыцарями и талантливыми военачальниками; оба участвовали во многих кампаниях Столетней войны; оба были горячими приверженцами Жанны д'Арк; наконец, они оба принадлежали к высшему слою французской аристократии и пользовались расположением и покровительством дофина Карла. Но если первый из них в конечном итоге удостоился всевозможных наград, титулов и почестей, то уделом второго стала королевская тюрьма, где он и окончил свои печальные дни. Так совершенно по-разному сложились две, казалось бы, родственные судьбы.

Отец Жана Алансонского, носивший то же имя, погиб в битве при Азенкуре, после чего мать Жана, Мария Бретонская, поручила сына заботам дофина Карла. В 1420 году дофин назначил 13-летнего Жана наместником герцогства Алансонского несмотря на то, что само герцогство было оккупировано англичанами — король Генрих V передал его своему брату Бедфорду.

Из мальчика Жана со временем вырос превосходный боец. 17 августа 1424 года он сражался при Вернейле, самой крупной битве со времен Азенкура. Здесь французская армия, имевшая почти двойное численное превосходство, тем не менее, вновь потерпела сокрушительное поражение. Тяжелораненого Жана Алансонского, лежавшего среди груды трупов, англичане поначалу сочли мертвым, но, заметив, что он подает некоторые признаки жизни, перенесли его в башню Кротуа. Раны Жана были столь опасны, что его положение казалось безнадежным, но молодой рыцарь выжил к большому удивлению лекарей и тюремщиков.

Герцог Кларенс потребовал со своего пленника неимоверный выкуп в 80 тысяч золотых. Жан Алансонский провел в Англии целых пять лет, но за это время он смог выплатить лишь меньшую часть суммы. В конце концов, между ним и герцогом Кларенсом было достигнуто джентльменское соглашение: узник получает свободу под честное слово, и пока он не выплатит оставшуюся часть долга, герцог Алансонский не имеет права поднимать оружие против англичан, поскольку до тех пор он по-прежнему считается пленником.

Жану Алансонскому пришлось продать поместье Фужер и сеньорию Сен-Кристоф в Турени, но даже и после этого денег не хватало; тогда его супруга Жанна заложила все свои драгоценности. Только 21 февраля 1429 года долг был полностью погашен, а это означало, что молодой рыцарь вновь может сражаться.

Жан Алансонский, одним из первых узнавший о прибытии Девы ко двору дофина, поспешил в Шинон. Дофин представил его Деве, и Жанна, приветливо взглянув на молодого герцога, сказала: «Вам добро пожаловать, чем больше людей королевской крови Франции соберется вместе, тем будет лучше».

Они быстро подружились. Дева называла Жана Алансонского не иначе, как «мой прекрасный герцог». Молодые люди вместе упражнялись в фехтовании, отрабатывали удары копьями, и Жан, совершенно очарованный тем, как ловко Дева владеет оружием, подарил ей превосходного боевого коня.

После освобождения Орлеана дофин доверил герцогу Алансонскому проведение Луарской кампании. Поначалу армия герцога насчитывала всего 2 тысячи человек, причем рыцарей из них было не более 600, но вскоре численность армии возросла вдвое — с ней соединились отряды Орлеанского Бастарда, капитана Шатодена и Флорана д'Иллье.

Первой боевой задачей Луарской армии было взятие Жаржо. 11 июня 1429 года французы захватили предместье этого города. На следующий день Жан Алансонский, знавший о многочисленности английского гарнизона, долго не решался начинать штурм, но Жанна д'Арк убедила его отбросить колебания и смело идти в бой. Через несколько часов город был взят. Решающую роль здесь, как и под Орлеаном, сыграла безграничная вера французских солдат в божественную миссию Девы. Впоследствии герцог Алансонский вспоминал, каким чудесным образом Жанна спасла ему жизнь при штурме Жаржо. Взглянув в сторону крепости, она вдруг велела герцогу сойти с того места, где он стоял. Удивленный, он, тем не менее, подчинился и отошел в сторону, а его место занял некий дворянин де Люд. В ту же секунду громадное каменное ядро, выпущенное из крепостной пушки, превратило тело этого дворянина в кровавое месиво. Герцог, пораженный таким таинственным случаем, с тех пор безоговорочно уверовал в сверхъестественные способности Девы. Теперь Жану Алансонскому нечего было опасаться: он вспомнил, как несколько недель назад, в Сен-Флоране, Жанна обещала его жене, что муж вернется к ней живым и невредимым.

Неделю спустя после взятия Жаржо, армия Жана Алансонского, как и предсказывала Дева, одержала блестящую победу над англичанами в битве при Пате. Враг потерял только убитыми свыше двух тысяч человек, а знаменитый полководец Джон Талбот был захвачен в плен. Французы понесли в этом бою минимальные потери. А еще через месяц Луарская армия торжественно вступила в древний Реймс. 17 июля, в день своей коронации, Карл VII посвятил молодого герцога Алансонского в рыцари.

В двадцатых числах августа французская армия подступила к Парижу; 8 сентября был предпринят первый штурм столицы со стороны ворот Сент-Оноре. Англичане отбили первый приступ, но Жанна приказала готовиться к повторной атаке на следующий день. За ночь герцог Алансонский соорудил импровизированную переправу через Сену из сцепленных лодок. Однако король, не веривший в успех предприятия, повелел тайно ее разрушить, а затем отдал войскам приказ отступать к Луаре, и 21 сентября распустил армию. С этого самого времени отношения между королем и герцогом Алансонским начали портиться и постепенно все более ухудшались.

Когда Жан Алансонский выступал с армией в Нормандию, он умолял Карла VII отпустить вместе с ним и Жанну, но король отказал. Этот отказ сильно опечалил и герцога, и Жанну д'Арк. Как сообщает хронист герцога Алансонского, Персиваль де Кани, «… они [королевские советники] ни за что не хотели… допустить, чтобы Дева и герцог были вместе, с тех пор он с ней больше не встречался, и эта утрата невосполнима».

Так разошлись жизненные пути этих замечательных молодых людей: Жан Алансонский направился на помощь Мон-Сен-Мишелю, а Жанну д'Арк король отослал в Ла-Шарите.

Герцог Алансонский пятнадцать лет не вкладывал меча в ножны, сражаясь с англичанами в Нормандии, Мэне и Анжу. Во время Прагерии (1440) он примкнул к мятежникам и поддержал дофина Людовика против короля. Карл VII, простивший сына и главных заговорщиков, с тех пор возненавидел Жана Алансонского и ждал только повода, чтобы разделаться с ним. Повод скоро нашелся: герцог Алансонский, желая поправить свое расстроенное финансовое положение, изъявил намерение выдать дочь Катрин замуж за старшего сына герцога Йорка. Это разгневало короля, приказавшего немедленно арестовать «изменника». Арест производил не кто иной, как Орлеанский Бастард, бывший соратник Жана Алансонского. Судя по всему, его очень тяготила такая миссия, так как он сказал герцогу: «Монсеньор, мне чрезвычайно неприятно выполнять порученное королем относительно вас; я обязан взять вас в плен и его именем вынужден задержать вас».

Карл VII приказал заключить строптивого герцога в крепость Эг-Морт, а в 1458 году, после суда пэров, Жан Алансонский оказался в Лоше под усиленной охраной. Тюремщики получили четкие инструкции относительно узника, «… который никогда не должен оставаться один, не должен ни с кем разговаривать, кроме своих сторожей, не должен ни получать, ни писать никаких писем; он может, однако, читать и играть в шахматы со своими сторожами, но при нем никогда не должно быть денег».

Последнее замечание красноречиво говорит о недоверии короля к тюремщикам — он явно опасался, что узник может их подкупить. В 1461 году Карл VII умер, и новый король, Людовик XI, вернул герцогу Жану свободу. Но, как оказалось, ненадолго. Мелочный Людовик потребовал от Жана Алансонского три крепости, а также поручить ему детей, Катрин и Рене с тем, чтобы король мог устроить их брак по своему усмотрению. И к собственной выгоде, надо добавить. Герцог Алансонский, возмущенный таким бесцеремонным вмешательством в его семейные дела, решительно отказал королю и … снова очутился за решеткой. Он сидел в Рошкорбоне, затем опять в Лоше, потом в Париже…

В 1474 году парламент провел новое расследование по «делу герцога Алансонского» и, усмотрев в его действиях государственную измену, приговорил узника к смерти. Однако казнь не состоялась — Людовик XI «помиловал» строптивца, заключив его в Лувр. Жану Алансонскому, уже седовласому старцу, больше не суждено было выйти на волю — через два года он скончался в тюремной камере. Сразу же после его смерти король Людовик, изгнав из Алансона вдову Жана, присоединил герцогство Алансонское к землям французской короны.

Жизнь авантюриста Перрине Грессара наглядно свидетельствует о том, какого высокого положения мог добиться ловкий наемник в эпоху Столетней войны. Выходец из простонародья, Грессар, став «дворянином по оружию», присвоил себе герб с тремя пятилистниками на пересечении гербового поля. С 1417 года он, как человек благородного происхождения, начал скреплять все документы печатью с собственным гербом.

Перрине Грессар, главарь банды бригандов, начал свою карьеру на службе у Иоанна Бесстрашного, герцога Бургундии. Беспринципный наемник сколотил немалое состояние, грабя крестьян и вымогая деньги у купцов и мелких феодалов. Служа бургундцам, сражался с арманьяками у Пале-ле-Моньале и Шароле. В 1426 году Грессар купил небольшую крепость Ла-Мотт-Жоссран и превратил ее в разбойничий вертеп. Суровый, но умный и очень ловкий главарь пользовался у подчиненных непререкаемым авторитетом.

В том же 1426 году по распоряжению герцога Бургундского Перрине Грессар взял под свою защиту стратегически важную крепость на Луаре — город Ла-Шарите. Заодно его банда, промышлявшая грабежом в окрестностях Ниверне, использовала эту крепость как опорный пункт.

Стремясь любым путем увеличить свои доходы, Перрине Грессар стал двойным агентом: находясь на службе у герцога Бургундского, он одновременно являлся платным агентом регента Англии Бедфорда, щедро оплачивавшего его услуги. При этом ловкий авантюрист умудрялся поддерживать отношения и с арманьяками, прежде всего, с советниками дофина — Ришмоном и Ла Тремуем. В 1427 году он заключил с ними перемирие и обязался прекратить грабежи, но арманьяки напрасно доверились отпетому разбойнику: Грессар не только не прекратил грабить земли Берри и Ниверне, но даже осмелился захватить в плен самого Ла Тремуя, главного советника дофина Карла, и потребовал с него выкуп в размере 14 тысяч экю. Он не посчитался ни с охранной грамотой Ла Тремуя, ни с тем, что советника сопровождали в Ла-Шарите люди герцога Бургундского. Алчный вымогатель так запугал перетрусившую жертву, что Ла Тремуй поспешил раскошелиться и письменно обелить негодяя перед дофином. Малодушный советник задарил подарками жену своего мучителя, а после уплаты выкупа долго благодарил Перрине Грессара за хорошее с ним обращение.

Ловкий наемник имел фантастические доходы, ведь помимо того, что приносили ему выкупы и грабежи, Грессар еще доил двух жирных коров — бургундскую и английскую. Филипп Добрый, герцог Бургундии, выплачивал ему ежемесячно по 2400 ливров на содержание гарнизона Ла-Шарите, а английский герцог Бедфорд одаривал ценного агента земельными угодьями. Влияние Перрине Грессара, державшего в своих руках Ла-Шарите, Ла-Мотт-Жоссран, Сен-Пьер-ле-Мутье и Домпьер-сюр-Бебр, со временем выросло настолько, что начало вызывать опасения как у французов, так и у бургундцев.

Герцог Бургундский, проведавший о двойной игре Перрине Грессара, преподал ему однажды строгий урок. Советник Филиппа Доброго, Жан де Мазий, передал Грессару приказ герцога явиться в парижский особняк Артуа, где наемника подвергли психологическому давлению. Это видно из письма самого Перрине:

Бургундцы довольно грубо обошлись с Грессаром. Проведя некоторое время под арестом, пленник получил свободу только после сделанного ему сурового внушения. Он торжественно обещал прекратить всякие отношения с англичанами, но это было выше его сил: Бедфорд всегда щедро осыпал своего агента деньгами и подарками, и к тому же обращался с ним весьма почтительно. Отсюда следовал только один вывод: впредь нужно быть хитрее и осторожнее.

Ла Тремуй, конечно же, пожаловался своему господину на разбойника Перрине Грессара, и в конце ноября армия под командованием Шарля д'Альбрэ, сводного брата обиженного советника, осадила Ла-Шарите. Штаб д'Альбрэ составляли: Людовик Бурбон, маршал де Буссак, герцог де Монпансье и Жанна д'Арк.

Разумеется, дело было не только в личной обиде Ла Тремуя. Дофину следовало защитить Берри и Бурбоне от набегов обнаглевшего наемника, а кроме того, Карлу нужен был этот город, важнейший стратегический пункт на Луаре. Однако ничего не вышло, поскольку Перрине Грессар отлично защищался. О печальных итогах осады свидетельствует герольд Берри:

Персиваль де Кани, хронист герцога Жана Алансонского, так объясняет причину неудачи французских войск:

Из двух приведенных отрывков следует, что ни осажденные, ни осаждающие не получали никакой помощи со стороны, а это означает, что Перрине Грессар обладал не только хитростью и изворотливостью, но и талантом военачальника. Бургундский хронист Жан де Ваврен, оставивший словесный портрет Перрине Грессара, подтверждает этот вывод:

К середине 30-х годов ловкий наемник вырос в такую могущественную фигуру, что даже сам король Франции предпочитал больше не ссориться с ним. 22 ноября 1435 года Карл VII заключил мир персонально с Перрине Грессаром. Король, называвший с тех пор удачливого грабителя «нашим любезным конюшим», оставил в его руках все удерживаемые им крепости и назначил пожизненным капитаном Ла-Шарите с солидным жалованием в 400 ливров в год.

Рыцарь-наемник Перрине настолько умело проворачивал свои дела, что к этому моменту решительно все оказались перед ним в долгу. Французский король, помимо жалования, обязался в трехмесячный срок уплатить ему 2 тысячи золотых; еще тысячу задолжал Грессару английский король Генрих VI; что же касается герцога Бургундского, то с него причиталось целых 8 тысяч салю золотом!

Победы французских войск, вдохновленных Орлеанской Девой, привели к ослаблению могущества Англии и Бургундии. Теперь Перрине Грессар, державший нос по ветру, сделался верным союзником короля Франции. Карл VII с успехом использовал его для борьбы с бандами бригандов, ведь Грессар, сам в прошлом отъявленный бандит, прекрасно знал психологию людей такого сорта.

Ловкий наемник Перрине Грессар сделал головокружительную карьеру, но вот о смерти его, кроме приблизительной даты, ничего не известно. Остается предположить, что умер он естественной смертью в собственной постели. Будь это не так, какие-то факты гибели столь неординарной личности наверняка бы сохранились.

В годы Столетней войны Бургундия и Англия долгое время действовали заодно, в теснейшем союзе против французского короля Карла VII, поэтому двойственное положение графа Жана Люксембургского, служившего и той, и другой державе, не являлось каким-то исключением из правил. Подданный Филиппа Доброго, герцога Бургундского, граф стал одним из 24 кавалеров ордена Золотого Руна, удостоившись этой великой чести 7 января 1430 года, то есть в самый день основания рыцарского ордена по случаю бракосочетания Филиппа Доброго с Изабеллой Португальской. В то же время он служил в качестве советника английскому королю Генриху VI, получая в виде жалования 500 ливров в год.

Жан Люксембургский был не только ловким политиком, но и доблестным рыцарем, о чем красноречиво свидетельствовали боевые раны, оставившие глубокие шрамы на его лице. В 1420 году, во время военной кампании в Шампани, граф лишился глаза, а в следующем году пострадали его нос и левая половина лица, изуродованные ударом меча. Это произошло 21 августа в бою с отрядом дофина при Мон-ан-Виме, к большой досаде Филиппа Доброго — как раз в этот день Жан Люксембургский должен был посвятить в рыцари Великого герцога Запада (так называли герцога Бургундского за его могущество и обширнейшие владения).

О том, насколько ловким и искусным дипломатом проявил себя граф Люксембургский, можно заключить из того факта, что именно ему доверили возглавить посольство к королю Франции, прибывшее в Компьень 21 августа 1429 года. Тогда итогом недельных переговоров стало подписание перемирия сроком на четыре месяца, исключительно выгодное для Бургундии, во-первых, потому, что королевская армия к тому моменту одержала ряд важных побед и, вдохновленная Орлеанской Девой, стремилась к новым боям; а во-вторых, потому, что Жану Люксембургскому удалось заставить Карла VII передать Филиппу Доброму несколько крупнейших городов по течению Уазы: Компьень, Пон-Сент-Максанс, Крей и Санлис.

Карл VII, не уверенный в собственных силах, стремился к миру с Бургундией, и хитрый посол ловко воспользовался этим. По свидетельству герольда Берри, Жан Люксембургский «дал ему много обещаний заключить мир между королем и герцогом Бургундским, из которых ни одного не выполнил, а только обманул короля».

Итак, король Карл VII остановил наступление своей победоносной армии, совершив тем самым грубейшую военно-политическую ошибку. Между тем горожане Компьеня и Крея наотрез отказались перейти под власть бургундцев; они были «… полны решимости скорее погибнуть, погубить себя, своих жен и детей, чем передать себя во власть герцога [Бургундского]». Это дало повод Филиппу Доброму начать мобилизацию войск. Армия собралась 4 апреля 1430 года в Перонне. Авангардными частями командовал Жан Люксембургский, а в начале мая выступили основные силы бургундской армии, ведомые самим герцогом. Первой целью бургундцев были мятежные города на Уазе — Компьень и Крей. План военной операции герцог тщательно согласовал с англичанами.

Только теперь Карл VII осознал, что он наделал, доверившись бургундскому послу — Филипп Добрый попросту одурачил его. Канцлер Реньо де Шартр так говорил о герцоге Бургундском:

На помощь осажденному Компьеню выступила Жанна д'Арк с отрядом в 300 копий. 23 мая она попыталась завладеть бургундским постом в Марни, расположенным к северу от города, но граф Люксембургский был начеку. Он поднял тревогу и вызвал подкрепления. Подошедшие из Клэруа части в несколько раз превосходили по численности французский отряд, поэтому Жанна приказала своим людям отступать по мосту из лодок, сооруженному на Уазе, в город, а сама с небольшой группой рыцарей прикрывала отступление. Когда у входа на мост завязалась яростная схватка, капитан Компьеня Гийом де Флави распорядился поднять городской мост и закрыть ворота города, в результате чего Жанна д'Арк оказалась в западне. Это решение капитана было продиктовано вовсе не страхом потерять город; он попросту предал Жанну, и основания для этого у него имелись. Как утверждал адвокат Парижского парламента Раппиу, «… не уверен, что Гийом де Флави закрыл бы ворота Жанне Деве, не получив 30 тысяч желаемых экю [вот они, иудины 30 серебреников!], из-за чего она была схвачена; говорят также, что, закрыв вышеназванные ворота, он получил несколько слитков золота».

Жанну пленил некий бастард Уэмдонн, обезображенное лицо которого хранило тяжкие воспоминания о секире Потона де Ксентрая. Радуясь так, словно он пленил самого короля, Уэмдонн передал Деву своему сеньору, Жану Люксембургскому. Так Жанна д'Арк стала пленницей графа. Бургундец заточил девушку в башне замка Боревуар, где она провела около четырех месяцев. Оставив пленницу под присмотром жены, тетушки и слуг, Жан вернулся к Компьеню, осаду которого он и возглавил 15 августа по распоряжению герцога Бургундского. Однако на этот раз удача отвернулась от него — жители Компьеня стойко оборонялись, а 24 октября на выручку осажденному городу подоспел маршал де Буссак. Жан Люксембургский был разбит. Бросив всю артиллерию, он поспешно отступил к Нуайону, а потом вернулся в замок Боревуар. Теперь Компьень был спасен, но Орлеанская Дева погибла.

Тетушка графа, Жанна Люксембургская, и его супруга, Жанна де Бетюн, отнеслись к своей знаменитой тезке с большим участием и пытались чем только можно облегчить положение пленницы. Престарелая дама даже потребовала от любимого племянника не выдавать Деву англичанам, и тот, ожидая от тетушки богатое наследство, был вынужден обещать ей это. Когда же епископ Кошон, выполнявший волю англичан и герцога Бургундского, потребовал от него выдачи Жанны, граф оказался в весьма затруднительном положении: если ослушаться Филиппа Доброго, своего сюзерена, можно вызвать гром и молнию на собственную голову; если же подчиниться требованию и передать важную пленницу епископу, можно прогневить старушку и лишиться вожделенного наследства.

Бедный граф долго терзался и мучился, не зная, на что решиться. За это время епископ Кошон дважды посетил его в Боревуаре, тщетно пытаясь уговорить упрямца выдать Жанну. Кошон твердил графу, что тот нарушает долг христианина, укрывая Деву, которую нужно судить за вероотступничество, но все было напрасно — Люксембуржец, подобно Буриданову ослу, продолжал колебаться. Неизвестно, сколько времени он пребывал бы в таком подвешенном состоянии, если бы внезапная смерть тетушки не разрешила эту мучительную дилемму. В августе Жанна Люксембургская выехала в Авиньон; ежегодное посещение папского города вошло у нее в привычку, ведь там был похоронен ее младший брат, кардинал Пьер Люксембургский, могилу которого она регулярно навещала. Уже в пути старушка занемогла, поэтому по прибытии в Авиньон она поспешила составить завещание в пользу своего любимого племянника и, исповедовавшись, тихо скончалась 18 сентября 1430 года.

Надо полагать, что радость Жана Люксембургского не имела границ: во-первых, граф завладел-таки богатым наследством, оставив с носом своего старшего брата д'Ангьана; во-вторых, избавился от несносной старой ворчуньи, чьи нелепые капризы он терпел только ради этого самого наследства; а в-третьих, измучившая его проблема разрешилась сама собой.

Жан Люксембургский больше не колебался и с легкой душой продал Жанну англичанам. В дневнике осведомителя Никколо Морозини содержится письмо от 24 ноября 1430 года, где сообщаются подробности этой гнусной сделки:

К этому нечего более добавить.

Судьба знаменитого дворянина Жиля де Лаваль, барона де Рэ, словно каким-то предопределением свыше разделена на две противоположные половины — белую и черную. В первой из них запечатлен светлый образ храброго и красивого рыцаря, пламенного патриота, блистательного маршала Франции, овеянного воинской славой; вторая представляет жуткий, отвратительный и омерзительный облик «Синей Бороды» — педофила, садиста и хладнокровного убийцы. Как все это могло сочетаться в одном человеке? Как могла произойти с ним такая чудовищная перемена? Ответы на эти вопросы нетрудно найти, если внимательно проследить за основными этапами его жизни.

Представитель прославленного рода Монморанси, Жиль де Лаваль родился в Бретани в 1403 году. Мало сказать, что он был богат, барон, унаследовавший обширнейшие владения во Франции, был сказочно богат! Все его земли, поместья и замки трудно перечислить: Машкуль, Принсай, Порник, Буэн, Вир, Рэ, Блезон, Шемийе, Сент-Этьен-де-Мэр-Морт, Фонтэн-Милон, Мотт-Ашар, Амбриер, Лувэн, Морьер, Краонэ, Лазульт, Энгранд, Сенеше, Шантосе… Мало того, Жан де Краон, дед Жиля, воспитывавший рано осиротевшего мальчика, устроил ему выгодный брак с Екатериной Туарской, и жена принесла Жилю в качестве приданого еще четыре шикарных замка: Тиффож, Пузож, Конфлан и Кабанэ!

Не довольствуясь только богатством, молодой барон искал воинской славы на полях сражений, сначала на службе у Жана V, герцога Бретонского, а затем, в самые суровые годы Столетней войны, под знаменами дофина Карла, будущего короля Карла VII.

Жилю было всего 23 года, когда он заслужил звание доблестного рыцаря. В бою барон не знал себе равных. Отчаянно храбрый, он везде хотел быть первым. При осаде замка Маликорн англичане трижды сбрасывали его со штурмовой лестницы, но он трижды поднимался и упорно карабкался вверх. Добравшись до бойницы, барон де Рэ сразил вражеского капитана и первым взошел на стену. Помимо Маликорна, его отряд взял крепости Люд, Рэнфор и Сен-Лоран-де-Мортен.

Говоря по правде, уже тогда в противоречивой натуре Жиля проявились темные стороны. Он полюбил войну, ему нравилось убивать. Но особенно ему нравилось присутствовать при казнях: созерцание беспомощного человека, агонизирующего в петле, доставляло барону какое-то дьявольское наслаждение.

Все переменилось, когда в его жизнь вошла Жанна. Впервые Жиль увидел ее в марте 1429 года в Шиноне, при дворе дофина Карла. Дофин, поначалу усомнившийся в высоком предназначении Жанны д'Арк, повелел отвезти девушку в Пуатье на испытание к тамошним богословам. Жилю де Рэ было поручено сопровождать и охранять ее. Барон, сочтя такую миссию скучной, очень скоро переменил свое мнение. Очарованный чистотой, верой, умом, храбростью и решительностью Девы, он увидел в ней ангела во плоти и полюбил ее так, как можно любить только святую. Душа Жиля очистилась и просветлела. Впрочем, его чувства разделяли и другие солдаты, готовые ради Девы идти на смерть. Жиль де Рэ, дороживший Жанной как святыней, прошел рядом с ней весь ее славный боевой путь от Орлеана до Парижа.

Жанна д'Арк выступила на помощь осажденному Орлеану в сопровождении верного барона, маршала Франции де Буссака, адмирала де Кюлана, прево Парижа де Лоре и знаменитого гасконца Ла Гира. 4 мая Жанна д'Арк впервые пошла в бой. Жиль де Рэ оберегал ее, как мог, прикрывая своим щитом и защищая мечом. Тот день принес французам, штурмовавшим бастиду Сен-Лу, первую победу, и вера солдат в предназначение Девы стала абсолютной. Как и предсказывала Жанна, Орлеан был вскоре освобожден, после чего Дева с триумфом сопроводила дофина Карла в Реймс на коронацию.

По древней традиции, коронация французского монарха могла совершиться только после таинства миропомазания. Для проведения этого обряда в Реймс нужно было привезти Священную чашу — сосуд с освященным маслом (миром), хранившийся в аббатстве Сен-Реми. Эту почетнейшую миссию король возложил на четырех самых заслуженных рыцарей: маршала де Буссака, адмирала де Кюлана, сира де Гравиля и барона Жиля де Рэ.

Час великой славы пробил для нашего героя. В фиолетовом бархатном плаще, подбитым горностаевым мехом, барон торжественно восседал на коне с хоругвью в руке. «Хранители священного сосуда» доставили Священную чашу, заключенную во чреве Золотой голубки с коралловым клювом, в Реймский собор. 17 июля 1429 года свершился обряд миропомазания и коронация, после чего новый король осыпал милостями своих верных рыцарей. Жиль де Рэ, которому в ту пору было всего 25 лет, удостоился высокого звания маршала Франции. Кроме того, Карл VII, в знак особого расположения, повелел украсить герб барона (черный латинский крест на золотом поле) лазурной каймой, расшитой королевскими лилиями. То была великая честь, и счастливый Жиль прекрасно осознавал, что этим триумфом он обязан боготворимой им Орлеанской Деве.

А потом был неудачный поход на Париж. Восьмого сентября отряды Жиля де Рэ и сира де Гокура штурмовали ворота Сент-Оноре. Англичане отбили первый приступ, но Жанна, раненная в тот день стрелой в бедро, приказала готовиться к новому штурму на следующий день. Однако король, поддавшись на предательские уговоры советников, повелел тайно разобрать мост через Луару, составленный солдатами из лодок. Увидев наутро, что переправа разрушена, Жиль де Рэ в гневе проклинал изменников из королевского окружения, укравших у Девы очередную победу. Но поправить ничего уже было нельзя, и французской армии пришлось отступить от Парижа.

Когда бургундцы захватили Жанну в плен под Компьенем, Жиль чуть с ума не сошел от отчаяния. Он бросился королю в ноги, умоляя его спасти Орлеанскую Деву. Но Карлу VII она больше была не нужна, и король подло предал Жанну, столько для него сделавшую. Пламя костра, испепелившее Деву, испепелило и сердце Жиля. Тогда-то в нем и произошел роковой душевный переворот, за которым последовало стремительное нравственное падение.

Как Господь мог допустить, чтобы его невинная посланница умерла такой жестокой, мучительной смертью? Где же его хваленое милосердие? Сам дьявол на его месте был бы милосерднее! И тогда Жиль, утративший со смертью Жанны все самое святое, отринул этого беспощадного Бога, и в его опустевшей душе проснулись губительные низменные инстинкты, извращенные гнусные пороки, таившиеся до поры на самом ее дне, окутанном непроницаемым мраком. С этого момента он и вступил на страшный путь чудовищных преступлений, ведущий прямиком на виселицу и в жуткие глубины ада.

Жиль де Рэ оставил службу и вернулся в Бретань, где предался безудержному разгулу и омерзительному разврату. Особенно он любил красивых мальчиков, и слуги, не менее преступные, чем их хозяин, повсюду разыскивали их для удовлетворения похоти сластолюбивого барона. Жиль насиловал детей, а затем душил или вспарывал им животы. Иногда совокуплялся даже с остывающими трупами, прямо посреди луж еще дымящейся крови.

Вся округа была встревожена многочисленными случаями пропажи детей, но поначалу никто не мог заподозрить в преступлениях такого прославленного рыцаря и маршала Франции. А толстые стены баронских замков, заглушавшие предсмертные стоны и хрипы невинных жертв, надежно хранили свои страшные тайны. До поры до времени.

Подвела барона страсть к алхимии и некромантии. По его приглашению приехал и поселился в замке Тиффож итальянский алхимик Франческо Прелати. Дело в том, что Жиль очень скоро промотал почти все свое состояние и теперь остро нуждался в деньгах. В ту суеверную эпоху многие были убеждены в том, что золото можно получить с помощью философского камня или посредством контакта с каким-либо демоном. Жилю де Рэ было глубоко наплевать на то, каким из этих способов Прелати добудет для него золото, ведь он уже давно погубил свою бессмертную душу. Хитрый итальянец, безбедно живший в замке за счет барона, долго морочил его баснями о демоне по имени Баррон, с которым Прелати якобы свел короткое знакомство. Демон долго ломался, не желая раскошеливаться, а когда Жиль попросил Прелати познакомить его с Барроном (мошенник не допускал хозяина в алхимическую лабораторию, уверяя того, что это смертельно опасно), тот, испугавшись, придумал новую отговорку: демон не даст золота, пока не получит кровавых человеческих жертв. Как будто подобные пустяки могли остановить преступного барона! Скоро к услугам демона были десятки жертв, но он почему-то продолжал упрямиться. Терпение Жиля начало истощаться, когда к нему в гости вдруг нагрянула святая инквизиция. Отцы-инквизиторы уже давно охотились за чернокнижником Прелати, и вот теперь, наконец, им стало известно его местонахождение. Однако побеседовать с алхимиком по душам святым отцам так и не удалось: кто-то из слуг Жиля по приказу хозяина успел убрать опасного свидетеля.

Арестованный барон держался поначалу гордо и заносчиво, полностью отметая все предъявленные ему обвинения, но впоследствии, под давлением неопровержимых улик, ему пришлось признаться и покаяться во всем. Во-первых, инквизиторам удалось добиться правдивых показаний от некоей старой ведьмы Мэффрэ, пособницы Прелати, скончавшейся в тюрьме под пытками. Во-вторых, следствие обнаружило дневник пунктуального чернокнижника, выдававший Жиля с головой. А в-третьих, тщательный обыск в принадлежавших барону замках — Шантосе и Машкуле — принес страшные результаты: в темных подвалах замков судьи обнаружили 140 детских скелетов. Отпираться дальше не имело смысла. И тогда Жан Жувенель, монах ордена Мон-Кармельской Богоматери, услышал из уст закоренелого грешника жуткую исповедь, а Пьер де Лопиталь, верховный судья Бретани, вынес злодею смертный приговор. 26 октября 1440 года Жиль де Лаваль, барон де Рэ, был повешен, а его тело предано сожжению. Казнь совершилась в Нанте.

Что же касается прозвища барона — «Синяя Борода», то оно прилепилось к Жилю де Рэ по явному недоразумению. Барон имел русую бороду и жен своих не убивал. Собственно, у него была лишь одна жена — Екатерина Туарская, которой Жиль открыто пренебрегал. Кстати, она надолго пережила своего преступного мужа и даже присутствовала при его казни. Истинный же «Синяя Борода» — это Бернар де Монрагу, но его жизнеописание не входит в задачу автора этой книги.

Великий полководец Джон Талбот, граф Шрусбери, более 60 лет служил своим мечом трем королям Англии. В его военной биографии можно найти все: и блистательные победы, и досадные поражения, и горечь плена и, наконец, славную гибель 80-летнего старца на поле боя с оружием в руках. Англичане сравнивали своего любимого героя с античным героем Ахиллом, воспетым великим Гомером. Талбота уважали даже враги, «за то, что он достойно вел войну». В этом истинный рыцарь и джентльмен Джон Талбот далеко превзошел Ахилла, поскольку никогда не позволял себе глумиться над телом павшего врага.

Талбот был очень богатым человеком; он владел многочисленными поместьями как в Англии, так и во Франции. Дважды выгодно женившись, граф Шрусбери не только приумножил свой капитал, но и воспитал пятерых сыновей, таких же отважных воинов, как и он сам. Двое из них погибли в гражданской войне Алой и Белой розы, а еще один, любимец отца, Джон, был убит вместе с ним в битве при Кастийоне.

Свой боевой путь Джон Талбот начал в 16-летнем возрасте, но первым серьезным испытанием для молодого рыцаря стала война в Уэльсе (1400–1410). Восстание валлийцев под руководством Оуэна Глендоуэра было направлено против этнически чуждых им англичан, покоривших Уэльс еще в конце XIII века, при Эдуарде I. Действия повстанцев поддерживал с моря французский флот, высадивший в 1405 году на территории графства крупный десант. Лишь ценой больших потерь английским войскам удалось подавить это национально-освободительное движение.

За Уэльсом последовало направление Талбота в другую «горячую точку» зарождающейся Британской империи, когда Генрих V назначил его своим наместником в Ирландии. Мятежный остров постоянно «лихорадило», и королевскому наместнику пришлось принять участие во многих стычках с непокорными ирландцами.

Пройдя суровую школу непосредственно в британских владениях, Джон Талбот последовал за Генрихом V, отплывавшим на континент. Именно во Франции молодой граф Шрусбери стяжал воинскую славу в бесчисленных сражениях, стычках и осадах Столетней войны. Сначала его можно было видеть в Нормандии, при осаде Кана и Руана, а затем последовала целая серия битв, в которых сверкал разящий меч Джона Талбота: при Вернейле (1424), Монтаржи (1427), при взятии Ле-Мана, Лаваля и Манса (1428). Но с появлением на арене войны Орлеанской Девы в его жизни началась черная полоса невезения: сменив погибшего Солсбери, он возглавил осаду Орлеана, но потерпел поражение, а в битве при Пате (1429) был снова разбит и захвачен в плен.

Джон Талбот вернулся из плена только в 1433 году. Английский король, а затем и регент Бедфорд, высоко ценившие боевые заслуги британского Ахилла, щедро осыпали его золотым дождем милостей, денег, титулов и почестей. Талбот носил титул генерального наместника короля в Иль-де-Франсе; назначался капитаном Сен-Жермен-ан-Лэ и Пуасси; пользовался пожизненной рентой в 300 салю золотом; стал кавалером рыцарского ордена Подвязки; и, в качестве особого вознаграждения, получил графство Клермон-ан-Бовези.

В 1435 году, после ряда важных побед, одержанных французской армией, Бургундия подписала с Францией Аррасский договор. Англия утратила своего влиятельного союзника, и теперь ее континентальные владения оказались под угрозой. В начале 40-х годов Талбот упорно защищал Нормандию, но все его действия были обречены на неудачу. Англичане теряли города один за другим: Арфлер, Понтуаз, Дьепп перешли под власть Карла VII. Наконец, с утратой Руана в 1449 году, владычеству англичан в Нормандии пришел конец, а Талбот превратился в заложника французского короля.

Через год старый рыцарь, чей боевой дух не сломили поражения в Нормандии, получил свободу и отплыл в Англию. Король Генрих VI, убедившись в том, что седой боец полон решимости и готов продолжать сражаться, назначил его наместником Гиени, перешедшей в подданство Франции. 17 октября 1452 года Джон Талбот высадился в Бордо с 3-тысячным корпусом и быстро покорил провинцию, в течение трех веков принадлежавшую Англии. Так началась его последняя военная кампания. Но к этому времени Карл VII сформировал многочисленную постоянную армию, оснащенную первоклассными артиллерийскими орудиями, технической разработкой которых занимались знаменитые братья Бюро. Именно артиллерия и сыграла решающую роль в ожесточенной битве при Кастийоне — последнем крупномасштабном сражении Столетней войны.

Летом 1453 года в Гиень с разных сторон вторглись три французские армии. Одна из них, руководимая талантливым инженером Жаном Бюро, насчитывавшая до семи тысяч бойцов, в июле осадила город Кастийон на реке Дордони. Джон Талбот располагал к лету крупными силами: сын Джон привел ему из Англии 3 тысячи латников и лучников, а кроме того, экспедиционный корпус англичан пополнился двумя-тремя тысячами гасконских дворян, ненавидевших французов еще со времен альбигойских войн. С этой внушительной армией престарелый полководец и выступил 16 июля из Бордо, чтобы снять осаду с Кастийона.

На следующий день, рано утром, авангард англичан внезапной атакой выбил французских стрелков из монастыря Сен-Лорен, расположенного неподалеку от городских ворот. Вскоре лазутчики донесли командующему, что на дороге, ведущей от города, замечено активное передвижение французов — по-видимому, враг спешно покидает осадный лагерь. И тогда Талбот принял роковое решение, стоившее ему головы — атаковать лагерь, не дожидаясь подхода своей пехоты. Передав через гонцов приказ прибывающим частям атаковать противника прямо с марша, Джон Талбот со всеми наличными силами форсировал приток Дордони. Полагая, что враг напуган и уже начал отход от города, англичане стремительно напали на укрепленный французский лагерь, но были встречены ураганным артиллерийским и ружейным огнем (хроники утверждают, что под Кастийоном французы имели до 300 пушек и аркебуз).

Вмешательство в дело «бога войны» стало для Талбота весьма неприятным сюрпризом. Видя, как безжалостно косят ряды его кавалерии ядра и пули, командующий приказал своим людям спешиться, но сам остался верхом — старику уже нелегко было передвигаться пешком. Надеясь на подход подкреплений, он не стал отводить войска к реке, а бросил солдат на штурм вражеских укреплений.

Англичане, как всегда, дрались очень доблестно. Вступив в рукопашную, они потеснили французов и после часа борьбы укрепили знамя Святого Георгия на парапете лагеря. Сэр Томас Эврингхэм поднял на вершине захваченного парапета штандарт Талбота — ало-черное полотнище с серебряной эмблемой гончей, но тут же, ломая древко, рухнул с ним вниз, сраженный выстрелом из аркебузы.

Как и в битве при Ватерлоо, при Кастийоне яростный порыв атакующих компенсировался непоколебимой стойкостью обороняющихся, и судьбу сражения мог решить только подход свежих подкреплений. Джон Талбот ожидал своих пехотинцев с минуты на минуту, но первыми к месту боя подоспели французы. Около полудня во фланг англичанам неожиданно ударила тяжелая Бретонская кавалерия Жана Блуа-Пентивьера, укрывавшаяся за холмом примерно в миле от города.

Внезапное появление на поле боя бретонских рыцарей явилось вторым губительным сюрпризом для английского полководца. Винить в этом следовало разведчиков, не сумевших заблаговременно обнаружить бретонский эскадрон. Итак, теперь все было кончено — рубя мечами и давя копытами коней растерявшихся врагов, конница отбросила пеших англичан прочь от лагеря и погнала их к реке. Одновременно из ворот лагеря высыпали французские стрелки, присоединившиеся к бретонцам.

На берегу сражение превратилось в бойню. Джон Талбот попытался перестроить оставшихся в живых англичан в некое подобие каре, чтобы противостоять бретонской кавалерии, но не успел этого сделать — его конь, раненный копьем в грудь, с бешеным ржанием взвился на дыбы. Старик с юношеским проворством соскочил с заваливающегося на бок коня, но едва Талбот успел подняться на ноги, как над его головой сверкнуло смертоносное лезвие. Французский лучник Мишель Перуни мощным ударом боевого топора раскроил череп «Британскому Ахиллу». Сын Талбота не смог прийти на помощь отцу — к тому моменту молодой Джон, пронзенный несколькими стрелами, был уже мертв.

При Кастийоне погибли почти все англичане и гасконцы из корпуса Талбота — не менее 3500 человек. Сама же гибель последнего из знаменитых английских полководцев эпохи Столетней войны имела символическое значение — его смерть стала как бы аллегорией полного военного поражения англичан на континенте. Франция, в тяжелейшей борьбе отстоявшая свою национальную независимость, победила; Столетняя война завершилась.

Легендарные события, происходившие на заре чешской истории, запечатлены в Зеленогорской и Краледворской летописях, а также в «Чешской хронике» Козьмы Пражского. В этих средневековых источниках в полумифической форме излагаются сведения о раннем этапе жизни чешского народа и его первых правителях. Согласно преданию, название страны и ее обитателей происходит от имени прародителя Чеха, отыскавшего для своих сородичей благодатную обетованную землю, со всех сторон опоясанную высокими лесистыми горами, надежно защищавшими переселенцев от нападений внешних врагов.

В изображении летописцев начало истории западных славян напоминает описание Золотого века у античных авторов. Наивные, благодушные люди, не знавшие тяжкого бремени государственной власти, беззаботно наслаждались миром и свободой на лоне девственно прекрасной природы. Все конфликты, изредка возникавшие между ними, справедливо разрешал мудрый старейшина Крок, возглавивший общину где-то около 700 года. После смерти этого чешского Соломона, не оставившего мужского потомства, дедичи (свободные крестьяне-общинники) единодушно передали весы Фемиды в руки его дочери Любуши, обладавшей чистой душой, ясным умом и удивительным даром прорицания. Окруженная дружиной воинственных дев, целомудренная и добродетельная Любуша всегда вершила справедливый, гуманный суд по заветам предков, впоследствии воспетый в старинной поэме «Любушин суд». Тем не менее, чехи со временем начали все больше тяготиться необременительной властью женщины и, наконец, потребовали себе князя. Любуша пыталась переубедить соплеменников, объясняя им, что деспотическая власть князя превратит свободных людей в ничтожных, жалких рабов, но глупцы упрямо стояли на своем. Тогда, уступая воле неразумного народа, она вступила в брак с тем мужчиной, чей прекрасный образ давно запал в ее девичье сердце. К великой досаде и разочарованию знати, избранником Любуши оказался простой крестьянский парень, проживавший в отдаленном селении Стадицы. Туда-то и отправились послы, назначенные народным собранием, чтобы поздравить счастливчика с избранием.

Проведя в пути несколько дней, утомленные послы застали своего будущего властелина за привычной работой — он пахал на двух пестрых волах обширное поле. Пржемысл (его имя означает «думающий наперед», «предвидящий») ничуть не удивился принесенной ими вести и предложил усталым, проголодавшимся путникам скромное угощение, разложенное на железном лемехе плуга. В ответ на недоуменные взгляды гостей пахарь пояснил значение этой символической трапезы: он сам и потомки его станут управлять чехами железной рукой. После необычного «застолья» Пржемысл переоделся в княжеские одежды, привезенные послами, но свои грубые лапти и потертую котомку он, отправляясь к невесте, захватил с собой. Первый князь чехов завещал хранить эти скромные атрибуты крестьянского быта для того, чтобы потомки его не зазнавались, памятуя о своем происхождении «от сохи». С тех пор у Пржемысловичей бытовал такой обычай: во время обряда коронации, в память о легендарном предке, новый князь садился на большой камень и обувал лапти. В середине X века Болеслав I Жестокий, устыдившийся столь явного намека на низкое происхождение правящей династии, отменил этот неприятный архаический обычай, но лапти и сума Пржемысла еще почти пять столетий заботливо хранились в одном из залов княжеского дворца в Вышеграде как святые реликвии, пока не исчезли бесследно во время буйного урагана гуситских войн.

Суровый князь Ольдржих (1012–1034), завоевавший для Чехии соседнюю Моравию, никогда и не вспоминал об особенностях происхождения княжеской династии Пржемысловичей. В этом кровавом деспоте, жестоко угнетавшем собственный народ и ослепившем родного брата Яромира, не было ничего демократического, за исключением, разве что, сердечных пристрастий — вторым браком он женился на девушке из простонародья. В главе 36-й «Чешской хроники» Козьма Пражский кратко поведал читателям незатейливую историю их любви:

От брачного союза князя Ольдржиха с крестьянкой Боженой Кржесинской и родился герой Бржетислав, которому летописец дает самую блистательную характеристику:

Одна немецкая пословица вполне справедливо утверждает: «Каждое сравнение хромает». Сравнения же каноника Козьмы хромают на обе ноги, поскольку, уподобляя Бржетислава Ахиллу и библейским персонажам, «Геродот чешской истории» попал пальцем в небо. Если уж обращаться за аналогиями к бессмертному творению Гомера, то следует признать, что герой Козьмы своим импульсивным поведением больше напоминает Париса, нежели Ахиллеса. Подобно тому, как охваченный преступной страстью беспутный троянский царевич, похитивший прекрасную Елену, принес неисчислимые бедствия и гибель своему народу, Бржетислав, сотворивший такое же безрассудство, погубил многих искренне преданных ему людей.

Объектом пламенного вожделения чешского Париса была 15-летняя немецкая девушка с библейским именем Юдифь, сестра швабского герцога Оттона Белого, воспитывавшаяся в монастыре Швейнфурт («Свиной брод») на реке Майне. Ожидая неминуемого отказа со стороны спесивого шваба, презиравшего славян как неполноценную расу, пылавший неутоленной страстью княжич не стал добиваться руки красавицы традиционным путем сватовства, задумав похитить возлюбленную прямо из монастыря. Дерзкое намерение свое он утаил даже от ближайших друзей и вассалов, сопровождавших его на пути в Германию. Спутники княжича, убежденные в том, что они едут ко двору императора, достигнув Швейнфурта, попросились на ночлег в монастырь. Перед гостями императора ворота святой обители приветливо распахнулись. Аббатиса, разумеется, не допустила приезжих во внутренние помещения монастыря, где проживали десятки молодых симпатичных монашек (еще бы, попробуй пусти козлов в огород, тогда держись, капуста!), но разрешила им разбить шатры на обширном монастырском дворе.

Бржетислав, заранее тщательно продумавший план похищения, с бешено колотящимся сердцем, изнывая от нетерпения, дождался заветного часа вечерни, когда юные послушницы вышли во двор звонить в колокола. Разглядев среди девушек Юдифь, влюбленный схватил свое сокровище в охапку, прыгнул в седло и пришпорил коня. На его пути встали громадные ворота со связанными цепью створками, но это последнее препятствие не остановило отчаянного всадника — выхватив на скаку рыцарский меч, он отменным ударом рассек толстую железную цепь, вырвался на свободу и бешеным галопом умчался прочь, предоставив ошеломленных чехов своей судьбе.

А судьба преданных Бржетиславом друзей оказалась куда как незавидной. На оглушительный визг монашек (непорочные христовы невесты были не столько напуганы, сколько разочарованы тем, что похитили не их) сбежалась вооруженная стража, арестовавшая спутников сбежавшего преступника. Выданные герцогу Оттону, бедняги сполна расплатились за сумасбродную выходку чешского Париса — немецкие палачи выкололи им глаза, отрезали носы и уши, после чего четвертовали топорами трепещущие, чудовищно изуродованные останки.

Спасаясь от ярости герцога Швабского, Бржетислав бежал вместе с похищенной девушкой в Моравию, недавно выделенную ему в удел отцом. Впоследствии Юдифь щедро вознаградила супруга за столь страстную любовь, подарив пятерых наследников престола.

Оттон Белый, разделавшись со слугами Бржетислава, пожаловался на их хозяина, ускользнувшего от его мести, самому императору, но Конрад II, нуждавшийся в услугах молодого смелого чеха, посмотрел на его проступок сквозь пальцы. И не раскаялся в этом — Бржетислав, как верноподданный Священной империи, оказал ему неоценимую помощь во время походов на венгров (1030) и лютичей (1035).

В 1037 году, после смерти князя Ольдржиха, Яромир торжественно возвел племянника на чешский престол. Перед коронацией несчастный слепец обратился к новому князю с напутственной речью, убеждая Бржетислава никогда не прислушиваться к советам знатных изменников из рода Вршовцев, по чьему лживому навету покойный брат лишил его, Яромира, зрения. Злопамятные паны, принадлежавшие к указанному клану, находившиеся тут же, в тронной зале вышеградского дворца, хорошо запомнили эти слова и не преминули жестоко отомстить обидчику. Несколько дней спустя, в ночную пору, слуга пана Когана Вршовца подстерег Яромира в отхожем месте и всадил увечному старику копье в задний проход.

Это изощренное злодейское убийство заставило нового властителя Чехии всерьез взяться за наведение законного порядка в стране. Расправившись со смутьянами Вршовцами, Бржетислав вместе с пражским епископом Севером засел за составление свода законов, призванных восстановить повсеместно попранную нравственность. Кодекс Бржетислава, прежде всего, встал на защиту священного института семьи. Широко практиковавшееся ранее многоженство было строжайше запрещено, уступив место богоугодной моногамной семье. Прелюбодеи, блудницы и развратники всех мастей приговаривались к бессрочному изгнанию из страны; та же участь ожидала отпетых уголовных преступников — братоубийц, отцеубийц и убийц духовных особ, «дабы они, подобно Каину, скитались по земле как изгнанники».

Новые законы сурово карали опустившихся подданных за пьянство. Содержателей питейных заведений предписывалось выставлять к позорному столбу и хлестать бичом до тех пор, пока у палача не отсохнут руки, а злостных пьяниц, водивших порочную дружбу с зеленым змием, подвергать разорительному штрафу в 300 монет. Та же сумма штрафа грозила тем безбожникам, кто осмеливался работать в церковные праздники, игнорируя богослужения в храмах, или хоронил покойников за пределами освященного кладбища. В этих последних законах, как мы видим, явно усматривается ухватистая рука достопочтенного епископа Севера, хорошо понимавшего свою выгоду.

Укрепив, таким образом, порядок внутри страны, Бржетислав обратился к делам внешнеполитическим. Внимание его в первую очередь привлекли бурные события в Польше, предоставлявшие уникальный шанс отплатить недоброму соседу за недавние разорения и унижения чехов войсками Мешко II (1025–1034), разграбившими всю страну и даже завладевшими на короткое время Прагой. После смерти Мешко польские паны изгнали из страны его сына Казимира, и в государстве, сотрясаемом междоусобными войнами и крестьянскими восстаниями, воцарился кромешный хаос. Вот этой-то благоприятной ситуацией и не замедлил воспользоваться энергичный князь чехов.

Готовясь к польской кампании, Бржетислав разослал всем своим вассалам сплетенные из лыка петли — наглядный знак того, что ожидает тех строптивцев, кто вздумает уклониться от участия в походе или явится в сборный лагерь позже назначенного срока. Данный прием сработал безотказно — даже хворые и увечные чешские паны, устрашенные мрачной тенью виселицы, почувствовали небывалый прилив сил и наперегонки поскакали к пункту сбора. Впервые за много лет феодальная чешская армия собралась так быстро и выступила в поход в полном составе.

Летом 1039 года войска Бржетислава ворвались в Польшу и, почти не встречая сопротивления, захватили и разграбили Познань, Гедеч, Краков и Гнезно — древнюю столицу лехитов. Из Гнезно, помимо множества сокровищ, князь Бржетислав вывез останки св. Войтеха, считавшегося небесным покровителем Польши.

Епископ Войтех, чех по национальности, до 997 года управлял Пражской церковью, но, возмущенный распущенными нравами соотечественников, ушел от них к польскому князю Болеславу Храброму. Через какое-то время неистребимая жажда странствий вновь побудила святого отца взять в руки посох и направить стопы в языческую Пруссию, чтобы проповедовать там слово Божие. Однако его громогласные страстные проповеди почему-то настолько не понравились молчаливым местным рыбакам, что они насмерть забили не в меру словоохотливого чужеземца веслами. Болеслав выкупил у пруссов останки умерщвленного миссионера и торжественно захоронил их у алтаря гнезненской церкви, а рьяные богомазы наводнили костелы образами нового подвижника (на всех иконах покойный был изображен с веслом, послужившим орудием его мученичества). Что до Бржетислава, то он имел свои виды на мощи св. Войтеха — обладание этой реликвией давало чешской церкви право претендовать на учреждение пражского архиепископства.

Возвращаясь из победоносного похода, князь Бржетислав занял Силезию, разместил там свои гарнизоны, и 1 сентября под ликующие возгласы толпы вступил в Прагу. Жители чешской столицы с жадным любопытством рассматривали триумфальную процессию, доставившую в город добытые у поляков богатейшие трофеи:

Ограбленные поляки обратились со слезной жалобой к апостольскому престолу, умоляя папу покарать безбожных осквернителей церквей и расхитителей священных гробниц. Бенедикт IX уже собрался было обрушить на Бржетислава и епископа Севера духовный меч проклятия, когда к папскому двору прибыли чешские послы с мешками, туго набитыми золотом. Позолотив ручку кардиналам, они склонили высших иерархов церкви на свою сторону, а те убедили наместника св. Петра сменить гнев на милость. Папа, также не оставшийся в накладе, «отворил свои святые уста, полные многозначительных и важных слов», и повелел виновникам кощунственного грабежа искупить свой тяжкий грех… постройкой нового монастыря. Что и было исполнено к взаимному удовлетворению сторон, меж тем как ошарашенным таким оборотом дела полякам оставалось лишь недоуменно разводить руками.

Едва успев уклониться от взмаха незримого духовного меча, Бржетислав вдруг обнаружил угрожающе занесенный над собой вполне осязаемый тевтонский меч нового германского императора. Генрих III, раздраженный тем обстоятельством, что сказочно обогатившийся вассал не соизволил поделиться с ним, в ультимативной форме потребовал отправить в Германию все золото, захваченное чехами в Польше. Бржетислав резонно возразил на это, что Чехия всегда исправно выплачивала Империи установленную еще Людовиком Благочестивым (814–840) ежегодную дань, составлявшую 500 гривен серебром и 120 отборных волов, поэтому настоящее требование императора несправедливо и незаконно.

В ответном послании Генрих высокомерно заявил:

Письмо императора заканчивалось яркой метафорой, недвусмысленно намекавшей на грозную мощь германского рыцарства:

Месяца через два в рабочий кабинет князя вбежала взволнованная, заплаканная Юдифь, с рыданиями бросившаяся в объятия любимого мужа. На вопрос Бржетислава, что ее так расстроило, бедная женщина, будучи не в состоянии вымолвить и слова, молча протянула ему письмо от лучшей подруги, ранее бывшей послушницей Швейнфуртского монастыря, а ныне проживавшей во дворце в качестве фрейлины императрицы. Князь, привыкший за последнее время к худым вестям, с озабоченным и хмурым видом развернул длинный свиток, но чем дольше он читал, тем больше светлело его красивое лицо.

В письме наивная фрейлина посреди пересказа пустых придворных слухов и сплетен обстоятельно распространялась о секретных планах императора относительно предстоящей военной кампании в Богемии (так немцы называли Чехию). Как следовало из письма, Генрих III отдал приказ маркграфу Эккехарду собрать вооруженные силы Мейсенской марки и нанести неожиданный удар противнику с севера, со стороны Лужицкой Сербии, а сам готовился к вторжению с юга, от границ Баварии, чтобы замкнуть чехов в железные клещи.

Пока он читал, Юдифь обрела дар речи. Заикаясь от страха, княгиня заклинала супруга покориться грозному императору и выдать алчным саксам польское золото, но Бржетислав в ответ лишь загадочно улыбнулся, нежно поцеловал ее белые тонкие пальчики и поспешно удалился. Теперь он точно знал, как ему следует поступить.

Выставив заслон у сербских рубежей, Бржетислав повел всю армию в пограничный Чешский лес, разделявший Баварию и Богемию. Его воины срубили засеки на узкой горной дороге, заготовили груды больших камней на склонах гор и, в ожидании непрошенных гостей затаились среди густых ветвей вековых лесных великанов.

22 августа 1040 года имперское войско, ослепительно сияя латами, подступило к крепости Кобыла. Гарнизон пограничной чешской крепости, искусно имитируя панику, бежал на соседнюю гору. Император, восседавший на белоснежном скакуне, презрительно расхохотался при виде этого позорного бегства и приказал незамедлительно атаковать трусливых врагов, укрывшихся на ближайшей вершине. Разведчики своевременно доложили ему о том, что конница не сможет пройти по заваленной деревьями дороге, а осторожные советники убеждали императора дождаться подхода войск герцога Оттона Белого, отставшего от них на один день пути, но нетерпеливый Генрих и слышать ничего не хотел об отсрочке. Для того, чтобы раздавить «ничтожных полевых мышей», в страхе попрятавшихся в своих жалких норах, помощь герцога ему не потребуется, а там, где нет пути для кавалерии, с легкостью пройдет его непобедимая пехота.

Кто-то из советников робко напомнил излишне оптимистично настроенному повелителю о том, что пехоты-то как раз с ними и нет — все ратники идут в составе баталии Оттона Белого, они потому и отстали, что не смогли угнаться за конницей. Но Генрих решительно пресек все возражения. Если нет под рукой пехоты, пусть в атаку идут спешенные рыцари. Вперед, храбрые орлы Империи!

Блистая зерцалами доспехов, гордые тевтонские рыцари неудержимым стальным потоком влились в узкую долину. Император с удовольствием наблюдал, как под их тяжелой поступью дрожит и колеблется вражеская земля. Закованным в латы храбрецам нелегко давался подъем на указанную вершину, но вот голова колонны уже вползла на нее и… воины в нерешительности остановились — противником здесь и не пахло. Но шедшие сзади немилосердно напирали, и рыцари авангарда, на секунду задержавшиеся на вершине, в следующее мгновение волей-неволей начали спускаться в другую долину, скрываясь с глаз императора.

Пыхтя от натуги под тяжестью доспехов, обливаясь ручьями пота под жаркими лучами полуденного солнца, поминутно спотыкаясь о камни и стволы поваленных деревьев, они ковыляли, переваливаясь с ноги на ногу, как косолапые утки, к следующей, поросшей темным лесом, небольшой возвышенности. Отбрасывая щиты в сторону и срывая с себя на ходу детали раскалившихся доспехов, злополучные латники едва дотащились до подошвы второго холма. Там одни из них окончательно разоблачились, с наслаждением подставив слабенькому ветерку обнаженные потные телеса; другие, жадно глотая воздух широко разинутыми пересохшими ртами, обессилено припали к шершавым стволам сосен; а третьи и сами повалились на землю, как подрубленные деревья.

В этот самый момент их и поприветствовали таившиеся в засаде чехи. Смертоносный ливень из стрел и камней, пролившийся на беззащитных тевтонов со склонов гор, мгновенно сменился массированной контратакой, сопротивляться которой у изможденных рыцарей уже не было никаких сил. Они не могли даже обратиться в бегство, так как ноги, подкашивавшиеся от усталости, отказывались им служить. Поэтому почти все, кто уцелел после обстрела, закончили свой «крестный путь» в плену, а спастись удалось лишь тем из них, кто находился в глубоком арьергарде. Впереди этих брызнувших во все стороны осколков тевтонского воинства мчался бледный, как смерть, император Генрих, намертво вцепившийся сведенными судорогой пальцами в гриву белоснежного триумфального коня.

День спустя та же история повторилась с пехотинцами Оттона Белого, а маркграф Эккехард, уже ворвавшийся в Чехию с севера, при известии о гибели имперского войска в полном замешательстве остановился у моста Гневин на реке Билине. На следующий день он получил через гонца доброе напутствие от князя Бржетислава, гласившее:

Живо вообразив себе столь неприглядную сцену, достойный маркграф содрогнулся от ужаса и омерзения и поспешно ретировался.

Итак, Бржетислав одержал поистине великую победу. Но на этом и завершился триумфальный путь чешского Париса, возомнившего себя непобедимым Ахиллом. Неумеренно возгордившись, он недооценил могущество Империи и очень скоро поплатился за это. Уже в следующем году разъяренный Генрих III взял реванш. Германские войска, тремя армиями вступившие в Богемию с севера, запада и юга, заключили Прагу в тесное кольцо блокады. Перетрусившие чешские паны покинули князя в трудную минуту, а премудрый епископ Север, всегда умевший держать нос по ветру, тотчас перебежал в немецкий лагерь. Бржетиславу, брошенному неверными подданными, ничего иного не оставалось, как покориться.

15 октября 1041 года чешский Парис, облаченный в рубище кающегося грешника, преклонил колени пред императорским троном, смиренно протянув победителю ножницы и метелку как символы утраченной свободы. После уплаты контрибуции в 4 тысячи марок умиротворенный Генрих III, больше всего на свете ценивший жаркий блеск золота, смилостивился и пожаловал ему завоеванную Богемию в качестве лена. С тех пор Бржетислав, сломив гордыню в своем сердце, стал послушным и верным слугой императора, а Чехия на века вошла в состав Священной Римской империи германской нации.

Чешского короля Оттокара II из династии Пржемысловичей за его богатырскую силу соотечественники прозвали Железным королем, а немцы, которым он всегда покровительствовал, и которые, в конечном итоге, его погубили — Золотым королем. Это почетное прозвище, подхваченное мещанами и евреями, и закрепилось за Оттокаром.

В 1251 году прекратилась династия Бабенбергов, и на престол Восточной марки (Австрии) знать пригласила Оттокара II, а через два года он унаследовал и престол Богемии (Чехии).

Если верить описаниям средневековых хронистов, Золотой король не мог похвастать привлекательной внешностью: он был среднего роста, плотного телосложения, широкогрудый, смуглое лицо кровавой щелью пересекал неестественно большой рот. Летописцы отмечают такие качества его характера, как честолюбие, красноречие и набожность. Оттокар славился личной храбростью; его тяжелые богемские рыцари считались непобедимыми, когда король вел их на врага. Оттокар был прекрасным воином, но слава выдающегося полководца его не осенила — он никогда не мог составить хорошо продуманного плана военной кампании, похода или сражения.

Двор Золотого короля блистал пышностью и великолепием; даже слуги щеголяли в роскошных одеждах. Сын немки, Оттокар всегда тянулся к немецкой культуре. При дворе, наполненном немецкими рыцарями и миннезингерами, говорили и одевались только по-немецки. Король ввел в своих городах немецкое право, а один новый город, ставший впоследствии главной цитаделью Восточной Пруссии, тевтонские рыцари назвали в его честь Кенигсбергом («королевским городом»). Оттокар поддерживал агрессию Тевтонского ордена против язычников-прибалтов, и сам дважды (в 1254 и 1267 гг.) вместе с немецкими и чешскими рыцарями предпринимал крестовые походы против пруссов и литовцев. Но эти походы не принесли ему ничего, кроме воинской славы.

Пока Оттокар развлекался крестовыми походами, над его собственными владениями нависла угроза. Венгерский король Бела IV вознамерился отобрать у него Австрию. Заключив союз с Болеславом Краковским и Даниилом Галицким, король Бела выставил против Золотого короля огромную рать, набранную из венгров, сербов, валахов, греков и татар — всего до 150 тысяч. Оттокар смог противопоставить этой орде лишь около 90 тысяч бойцов. Однако его армия, ядро которой составляла «железная дружина» из 7 тысяч богемских рыцарей, отличалась большей монолитностью и дисциплинированностью.

В сражении 12 июля 1260 года у деревни Кройнсенбург венгерский король потерпел жестокое поражение: 18 тысяч его солдат были изрублены на месте и еще 14 тысяч утонули в реке Мораве, совершенно запрудившейся трупами венгров. В результате король Бела не только не получил Австрии, но и потерял Штирию, ранее принадлежавшую Пржемысловичам. Чтобы умилостивить победителя, он даже выдал за Оттокара свою красавицу внучку Кунигунду. Не довольствуясь этими приобретениями, Золотой король отнял еще у немцев Каринтию и Крайну (1269). Германия, раздираемая в это время междоусобицами и не имевшая даже императора, не смогла оказать завоевателю достойного сопротивления.

В 1273 году Золотой король находился в зените славы и могущества. Его владения раскинулись от Рудных гор до Адриатики. Казалось, в центре Европы возникает новая, чешская империя. Но у колосса оказались глиняные ноги.

В том же году в Германии закончился период междуцарствия. Новым императором «Священной Римской империи германской нации» был избран Рудольф Габсбургский, человек, отличавшийся бульдожьей хваткой. В 1275 году, председательствуя на имперском съезде в Аугсбурге, новый император в ультимативной форме потребовал от Золотого короля вернуть имперские лены — Австрию, Штирию, Каринтию и Крайну. Оттокар, разумеется, ответил на это презрительным отказом. Тогда в 1276 году ему была объявлена имперская опала, что означало освобождение его подданных от повиновения Золотому королю.

Оттокар с самого начала не признавал избрания Рудольфа. Однако ему пришлось столкнуться с массовой изменой в своем ближайшем окружении, принявшем сторону германского императора. Римский папа также настойчиво советовал Оттокару выполнить требования Рудольфа. В 1276 году был заключен Венский мир: Золотой король признал Рудольфа императором и вернул ему все требуемые территории. После этого он, преклонив перед императором колени, получил от него, как от своего сюзерена, в ленное владение королевство Богемию и маркграфство Моравию. Один из епископов пошутил по этому поводу: «Хорошенько держись на своем престоле, Боже наш, не то граф Габсбург и тебя сбросит!».

Однако все, знавшие честолюбие Золотого короля, прекрасно понимали, что он будет мстить за унижение, и поэтому рассматривали Венский договор не как мир, а только как перемирие. И действительно, обе стороны усиленно готовились к войне. Летом 1278 года нетерпеливый Оттокар, не дожидаясь союзников, выступил с 30-тысячным чешским войском по направлению к Дунаю. Плохо продумав план кампании, король Богемии потерял много времени на осаду встречающихся на его пути замков. Это позволило Рудольфу стянуть под свои знамена значительные силы: помимо отрядов немцев, австрийцев и штирийцев, на стороне императора выступила венгерская и половецкая конница. Впрочем, противники, сошедшиеся для решающей битвы у деревни Дюрренкруте, близ берегов Моравы, имели примерное равновесие сил.

28 августа, перед битвой, мудрый Рудольф, дабы воодушевить своих воинов, поведал им о вещем сне: ему будто бы приснилось, как имперский орел выклевал глаза чешскому льву. Немецкие и австрийские солдаты, вдохновленные такой нехитрой выдумкой, нашили на плащи красные кресты, построились и с криками: «Христос!» изготовились к бою. Сам император в доспехах простого воина встал в их ряды.

Чешские рыцари вступили в сражение с белыми крестами и кличем: «Прага!». Золотой король, презирая опасность, гордо встал впереди своего войска. Мрачный и неразговорчивый в тот день, он бился с неистовством, словно лев, сошедший с королевского герба чехов. Его армия расположилась левым флангом к Мораве, а правым — к закату солнца, выгнувшись длинной дугой-полумесяцем по направлению к противнику. В резерве у чехов находился отборный отряд под командованием Милоты Дедицкого, наместника Моравии. Немцы встали клином; наиболее сильный полк Гогенцоллерна располагался при этом на левом крыле.

Атаку начала тяжелая рыцарская конница чехов, могучим натиском прорвавшая центр немецкой армии. Правое крыло немцев смял полк Оттокара. Император Рудольф, находившийся здесь, был сбит с коня, но телохранители успели прикрыть его щитами и оттащить в тыл. Левое крыло Гогенцоллерна держалось.

Наступил решающий момент сражения. Удар резерва принес бы чехам победу, но изменник Милота неожиданно обратился в бегство вместе со всем резервным отрядом. Гогенцоллерн воспользовался замешательством чехов, вызванным этим вероломным предательством, и перешел в контратаку, быстро охватывая правый фланг противника. Чехам, вынужденным развернуться, чтобы отразить его нападение, солнце ударило прямо в глаза. Тут в битву вступила венгерская и половецкая конница, прижавшая воинов Оттокара к реке. Теперь исход сражения ни у кого уже не вызывал сомнений.

Золотой король, не желая видеть разгрома своего войска, с десятком верных рыцарей ринулся в самую гущу врагов. Он еще успел зарубить нескольких немцев, прежде чем его выбили из седла. В таком беспомощном состоянии и застал Оттокара австрийский рыцарь Бертольд из Эмерберга, брата которого чешский король когда-то казнил. Яростный мститель набросился с кинжалом на распростертого короля и нанес ему 17 ранений, а затем сорвал с умирающего одежду и надругался над обнаженным трупом. Император Рудольф сурово отчитал недостойного рыцаря и приказал отправить останки Золотого короля в венский монастырь, а уже оттуда набальзамированное тело перевезли в Прагу.

Со смертью Оттокара II величие Чехии рухнуло. Вацлав III, последний из династии Пржемысловичей, пал в 1306 году от руки наемного убийцы. Страна на долгие века попала под тяжкий гнет кованого немецкого сапога.

Крестоносцы и католические монахи, трепетавшие при одном упоминании имени этого человека, прозвали его «Страшным слепцом», а само имя Яна Жижки, бедного чешского рыцаря, участника великой Грюнвальдской битвы, горячего приверженца идей Яна Гуса, непобедимого полководца таборитов, овеяно легендарной славой.

Владелец небольшого деревянного замка в Тронцове, Ян Жижка был выходцем из мелкого дворянства. На беду, по соседству с его замком располагались обширные владения Рожмберков — богатейшего рода Чехии. Индржих Рожмберк, алчный и завистливый феодал, состоял в дружеских отношениях с самим германским императором. С высоты своего положения спесивый богач не замечал бедного рыцаря. Зато замечал земли и замок, распалявшие его алчность. В 1408 году с помощью подлога и лжесвидетельства Рожмберк заявил на них свои права. Взятка, данная судье, довершила дело, и Яна Жижку изгнали из родового поместья. Вместе с крестьянами своей деревни ограбленный рыцарь скрылся в лесу, чтобы мстить.

На следующий день Индржих Рожмберк обнаружил на своем столе латную рыцарскую перчатку. Это был вызов на бой, брошенный ему гордым Жижкой. Изгнанник развязал против своего притеснителя настоящую партизанскую войну. Запылали многочисленные усадьбы Рожмберка, целые стада скота исчезали таинственным образом. Солдаты и слуги Рожмберка сбились с ног, прочесывая окрестные леса, но все было напрасно: неуловимый отряд Жижки ловко уходил от преследования и наносил неожиданные и неотразимые удары. Так продолжалось около года, пока до чешского короля Вацлава не дошли слухи об этих происшествиях. Прекрасно зная подлого Рожмберка, Вацлав заступился за обиженного рыцаря, но даже королю было не под силу тягаться с приятелем германского императора, и тогда Вацлав милостиво приблизил Жижку к себе, сделав его коморником королевы Софьи.

В 1410 году храбрый рыцарь добровольно отправился на войну с Тевтонским орденом. В рядах чешских и моравских рыцарей, входивших в состав многонационального войска литовского князя Витовта, Ян Жижка доблестно сражался в славной Грюнвальдской битве, сломившей могущество Немецкого ордена. В этой битве чешский рыцарь получил тяжелое ранение в голову и ослеп на левый глаз.

По окончании Великой войны Ян Жижка возвратился в Чехию. Как придворный королевы Софьи, он часто сопровождал ее в Вифлеемскую часовню, на проповеди знаменитого магистра Яна Гуса, где глубоко проникся убеждениями великого сына чешского народа.

Ян Гус, ректор Пражского университета, обличал лживость и алчность католической церкви, горячо выступал против позорной практики симонии (продажности церковных должностей), торговли индульгенциями, требовал возврата церкви к апостольской чистоте и бедности. Яркие проповеди Гуса создали ему огромный авторитет не только в Чехии, но и за рубежом. Римский папа и католические священники, ненавидевшие великого чеха лютой ненавистью, требовали расправы с «закоренелым еретиком». В 1415 году на Констанцском соборе Ян Гус, имевший при себе охранную грамоту от самого императора Сигизмунда, был, тем не менее, вероломно схвачен и закован в кандалы, а 6 июля знаменитого ученого и бесстрашного борца заживо сожгли на костре как еретика.

Мученическая смерть Гуса всколыхнула всю Чехию. В стране началось народное восстание. Ян Жижка, поклявшийся жестоко отомстить за казнь любимого учителя, принял активнейшее участие в борьбе против могущественной католической церкви. В ходе этой борьбы Ян Жижка создал народное войско таборитов (название произошло от горы Табор, где располагался лагерь восставших). Знаменем гуситов стала чаша, поскольку одним из их требований было причащение мирян не только хлебом, но и вином, символизировавшим кровь Христову. Постепенно сформировались два крыла последователей Гуса — чашники (умеренное) и табориты (радикальное).

В апреле 1420 года римский папа Мартин V и германский император Сигизмунд (организатор осуждения и казни Яна Гуса) объявили крестовый поход против мятежных чехов. Стотысячное войско крестоносцев, состоявшее преимущественно из немецких и венгерских рыцарей, вторглось в страну.

Кровавый путь крестоносцев был отмечен неслыханными зверствами. Особенно лютовали венгры, состоявшие под командованием знаменитого итальянского кондотьера Пипо Спана. Лаврентий из Бржезовой, автор неоконченной «Гуситской хроники», в главе 119-й приводит леденящие душу подробности творимых этими нелюдями дичайших расправ:

Летописец Лаврентий, симпатизировавший чашникам и явно недолюбливавший таборитов, тем не менее, отдавал должное Жижке, возглавившему отпор крестоносцам, признавая его подлинно народным вождем:

Великий чешский полководец создал новый устав, призванный установить в формирующихся частях железную дисциплину. Борясь за чистоту рядов революционной армии таборитов, Жижка грозно предупреждал:

Ян Жижка противопоставил крестоносцам передовую для своего времени тактику. Его войско было очень маневренным и быстрым на марше. Против рыцарской конницы крестоносцев чешский полководец успешно применял боевые возы, сцепленные между собой и расставленные по кругу. Такие «крепости на колесах» (вагенбурги) невозможно было штурмовать в конном строю. Кроме того, Жижка широко использовал артиллерию разных калибров, новые приемы боя и необычные виды вооружения (переделанные в оружие орудия крестьянского труда — косы, серпы, цепы, молоты и т. д.).

Крестоносцы, осадившие Прагу, были наголову разгромлены таборитами в июле 1420 года в сражении у Витковой горы. Первый крестовый поход против Чехии провалился, однако уже в следующем году в страну нахлынули новые полчища крестоносцев. И вновь они встретили решительный отпор со стороны победоносной армии таборитов, основу которой составляло пешее ополчение.

Современники сохранили для потомков образ любимого вождя. Ян Жижка был среднего роста, крепкий, широкоплечий, с круглым широким лицом и повязкой на левом глазу; его темная борода была коротко пострижена. Закованный в рыцарские латы, он всегда ездил на белом коне, а в руке сжимал гетманскую булаву — знак своей власти. В походе перед ним шагал священник таборитов, неся на двурогом шесте деревянную чашу — символ восставших гуситов.

Военные хитрости и неожиданные приемы Жижки, изумляя и повергая врагов в замешательство, всегда обеспечивали победу таборитов. Так, например, произошло, когда маленький отряд Жижки (около 400 человек) настигли 2 тысячи рыцарей-крестоносцев. Предводитель чехов установил вагенбург на илистом дне Шкаредого пруда, который в это время был спущен, и велел женщинам, бывшим с ними, разбросать вокруг лагеря шали, платки и покрывала. Рыцарям, чтобы добраться до возов, пришлось спешиться. Скользя по илистому дну, они цеплялись шпорами за разбросанные тряпки и, запутавшись в них, падали. Шедшие сзади, спотыкаясь об упавших, в свою очередь, падали в липкую грязь. Ряды крестоносцев совершенно расстроились. Воспользовавшись этим, табориты выбрались из-за возов и разбили впятеро превосходящего по численности противника.

В другой раз воины по приказу Жижки изготовили и разбросали перед своим лагерем трехгранные железные шипы. Когда кавалерия крестоносцев пошла в атаку, острые шипы вонзились в ноги их коней. Лошади от боли взвивались на дыбы, сбрасывая всадников на землю. Таборитам же осталось лишь добивать поверженных врагов.

Чтобы уйти от погони и пустить врага по ложному следу, Жижка иногда велел своим солдатам подковывать коней, ставя подкову на копыто задом наперед. В результате такой хитрости сбитые с толку крестоносцы искали таборитов в противоположной стороне.

Во время битвы у Малешова в 1424 году, по приказу Жижки, с вершины холма на атакующих рыцарей было спущено множество возов, груженых камнями. Рыцари, совершенно смятые, обратились в паническое бегство. Несколько залпов из небольших пушек довершили их разгром.

Так умело бил врага выдающийся чешский рыцарь и полководец. Никакие личные беды и несчастья не могли сломить мужественного борца. В 1421 году при осаде замка Раби в Пльзеньском крае, стрела вонзилась ему в правый глаз, и Жижка совершенно ослеп. Но слепота не помешала ему вывести свои войска из окружения близ Кутна-Горы и нанести сокрушительное поражение коннице крестоносцев у Немецки Брода в январе 1422 года. Второй крестовый поход против чехов, так же, как и первый, потерпел полнейший провал. С тех пор враги и прозвали его «Страшным слепцом».

Слепой полководец прекрасно знал родные места, а, кроме того, его верные соратники — пан Викторин из Подебрад, Ян Бдинка и Куниш из Беловице — перед боем подробно описывали ему местность, и Жижка всегда безошибочно выбирал наиболее удобную для чехов позицию.

Верный своей клятве, Ян Жижка неумолимо мстил католическим церковникам, сжигая костелы и монастыри, так же как и замки феодалов, перешедших на сторону врага. Однажды Жижка разорил Седлецкий монастырь у Кутной горы, но сжигать его категорически запретил: монастырь являлся изящным и ценным архитектурным памятником. Однако один из солдат ослушался приказа и поджег крышу монастыря. Разгневанный полководец повелел привести к нему виновника, но никто не сознавался в нарушении приказа. Тогда Жижка объявил, что в том случае, если поджигатель признается, он наградит его золотом за смелость. Зная, что их вождь, как истинный рыцарь, всегда держит свое слово, виновник поджога явился за наградой. Жижка не изменил данному слову — он приказал влить расплавленное золото наглецу в глотку.

К великой скорби чехов, Ян Жижка не дожил до победы. В 1424 году он осаждал город Пршибислав в Моравии, когда там вспыхнула эпидемия чумы. «Черная смерть» сгубила пламенного патриота и выдающегося полководца. Его тело первоначально погребли в костеле св. Духа в Градце на Лабе, а позже останки были перенесены в Чаславу и захоронены в приходском костеле Петра и Павла.

Дело Жижки не пропало. После его смерти войска таборитов возглавили талантливые полководцы Прокоп Большой и Прокоп Малый. Победоносные табориты не только отбили пять крестовых походов, но и сами совершили ряд удачных походов в Германию, Австрию и Венгрию. Их отряды доходили даже до побережья Балтийского моря, утверждая повсюду принципы равенства и свободы. Лишь в 1434 году, в результате измены чашников, табориты потерпели трагическое поражение под Липанами.

Род бургундских герцогов славился мужественными и отважными рыцарями, о чем красноречиво свидетельствуют их почетные прозвища: Филипп Храбрый, Иоанн Бесстрашный, Карл Смелый. Лишь имя Филиппа Доброго незаслуженно выпадает из этого блестящего ряда; тем не менее, основатель знаменитого ордена Золотого Руна был под стать своим славным предкам и потомкам.

Иоанн Бесстрашный, сын Филиппа Храброго, носивший до смерти отца титул графа Невэрского, пожалуй, самый яркий представитель доблестного семейства. Отважный, горделивый и заносчивый, молодой граф при этом не чурался простолюдинов, чем приобрел большую популярность в народе. Чувства его отличались цельностью и мощью: если он кого любил, то от всего сердца; если же ненавидел — то смертельно. Волевой и целеустремленный граф обладал привлекательной внешностью. Он был невысокого роста, но крепкого телосложения; светло-серые глаза смотрели сурово и твердо; длинные прямые волосы цвета воронова крыла обрамляли красивое и холодное, не знающее улыбки лицо.

Воинскую славу Иоанн стяжал во время крестового похода против турок, закончившегося трагической битвой под Никополем. К концу XIV столетия угроза европейским странам со стороны Османской империи многократно возросла; ослабевшая Византия с трудом сдерживала натиск султанских армий; после поражения на Косовом поле Сербия и Болгария склонились перед завоевателями. Отпор агрессору попытался организовать король Венгрии Сигизмунд I, выступивший с лозунгом крестового похода против турок. На его призыв откликнулись многие рыцари из Германии, Польши, Чехии и Франции. Тысячу французских крестоносцев, среди которых находились такие прославленные рыцари, как маршал Бусико, коннетабль Филипп д'Артуа, адмирал Жан Вьеннский, граф де Ла Марш, сиры де Куси и де Ла Тремуйль, возглавил граф Невэрский, Иоанн Бесстрашный.

Весной 1396 года французские рыцари выступили из Бургундии, переправились через Рейн и достигли Австрии. К началу лета крестоносцы форсировали Дунай и вступили в пределы Османской империи. Наступление армии крестоносцев развивалось успешно и стремительно: города и крепости противника сдавались почти без боя. Первое серьезное сопротивление рыцари встретили только у Никополя и взяли город в осаду. Султан Баязид не спешил вступать в решающее сражение с крестоносцами — все лето он собирал и готовил войска, и лишь в конце октября со 180-тысячной армией выступил к Никополю. Обманутые его ложной пассивностью, европейские рыцари предавались веселью и разгулу в своем лагере. Неожиданное известие о приближении неприятеля не вызвало у них никакого страха — напротив, рыцари были рады поразмяться и показать свою удаль в бою. Совершенно не принимая в расчет того, что враг намного сильнее, Иоанн Бесстрашный, поддавшийся общему боевому настроению, не стал дожидаться подхода 60-тысячного войска венгерского короля и приказал трубить атаку.

Стальная лавина крестоносцев буквально смела 8-тысячный турецкий авангард и, преследуя бегущего врага, неожиданно столкнулась с основными силами гигантской армии султана, построенными в виде громадной буквы «V». Разгорячившиеся рыцари не остановили коней и на полном скаку глубоко вклинились в ряды противника, не замечая того, что отброшенные с их пути отряды легкой мусульманской конницы не разбегаются, а образуют за их спиной широкий полумесяц, постепенно смыкающийся в кольцо окружения.

Тяжеловооруженные рыцари бились доблестно, нанося бездоспешным туркам огромные потери. Иоанн Бесстрашный, Бусико, адмирал Вьеннский и другие опытные бойцы прорубали целые просеки в гуще врагов. Однако их несогласованные действия и блестящая тактика Баязида сделали свое дело. Разделенные и окруженные со всех сторон, рыцари гибли один за другим, падая замертво в груды убитых ими турок. Адмирал Вьеннский, несший французское знамя, был изранен насмерть. Иоанна Бесстрашного, маршала Бусико и многих других турки сбили с коней и связали.

Через три часа с начала боя все было кончено. Христианское войско перестало существовать; 10 тысяч рыцарей оказались в плену. Султан Баязид, обозленный большими потерями и полученной в сражении раной, повелел казнить всех христианских пленников, кроме самых знатных, за которых можно было получить богатый выкуп. Триста французов искромсали в куски янычары, и лишь семерым султан сохранил жизнь. Эти семеро составляли самый цвет французской знати: Иоанн Бесстрашный, коннетабль д'Артуа, граф де Ла Марш, маршал Бусико, сиры Ангерран де Куси, Анри де Бар и Ги де Ла Тремуйль.

После поражения крестоносцев при Никополе (25 октября 1396 года) Баязид легко разгромил и обратил в бегство армию венгерского короля. Крестовый поход закончился полным провалом.

Вернувшись из турецкого плена, Иоанн Бесстрашный, унаследовавший в 1404 году титул герцога Бургундского, активно включился в затяжную политическую борьбу между придворными партиями бургиньонов и арманьяков.

Странное зрелище представляла в начале XV века Франция, оказавшаяся под властью безумного короля Карла VI и распутной королевы Изабеллы Баварской. Арманьяки (сторонники брата короля, Людовика Орлеанского) и бургиньоны (приверженцы бургундских герцогов) ожесточенно бились между собой за регентство при психически больном короле. Возглавивший партию бургиньонов после смерти своего отца, Иоанн Бесстрашный отдавал все силы этой борьбе. Лютая ненависть разделила представителей французской знати; непримиримое противостояние отразилось даже в гербах главных соперников. Так, в гербе Людовика Орлеанского, красивейшего молодого человека и, как поговаривали, тайного любовника королевы Изабеллы, была изображена суковатая дубина, а девиз, связанный с гербом, гордо гласил: «Бросаю вызов». На это не менее горделиво отвечали герб Иоанна Бесстрашного, запечатлевший струг (садовый нож для обрезания сучьев) и девиз: «Принимаю вызов».

Герцог Бургундский, одержимый ненавистью, не останавливался ни перед чем; стремясь сокрушить заклятого врага, он пошел даже на союз с англичанами. Заигрывая с простолюдинами, скромный в быту Иоанн Бесстрашный клеймил Людовика Орлеанского за недопустимую роскошь и мотовство «… в тот момент, когда многие простые люди задыхались под бременем налогов и были доведены до нищеты».

Действительно, народ расколотого надвое королевства переживал ужасные времена. Ни одна из партий, оказавшихся равными по силам, никак не могла восторжествовать над другой. И вдруг в ноябре 1407 года Париж облетела сенсационная новость: непримиримые враги торжественно примирились. При многочисленных свидетелях они поклялись в «истинном братстве по оружию и в великой верности друг другу, как заведено между благородными людьми». Людовик Орлеанский и Иоанн Бесстрашный, выпив вино из одного бокала, обменялись цепочками со своими инициалами. Затем первый из них, проявляя особое расположение, пригласил бывшего соперника к себе во дворец, а второй, чтобы показать, как он ему доверяет, согласился остаться у него на ночлег и даже разделить с ним одно ложе. Все присутствовавшие при сцене примирения были растроганы до слез.

Дальнейшие события развивались словно в лихо закрученном детективе. Людовик Орлеанский радушно принял дорогого гостя и после изысканного ужина ознакомил его со всеми помещениями роскошнейшего дворца. И вдруг произошло странное. Проходя мимо очередной комнаты, Людовик сделал было движение, чтобы открыть дверь, но почему-то передумал и двинулся дальше. Это движение не осталось незамеченным внимательным Иоанном. На вопрос гостя, заданный нарочито равнодушным тоном, почему они прошли мимо запертой комнаты, несколько смущенный хозяин отвечал, что он потерял ключ от этой двери. Говоря это, Людовик Орлеанский машинально погладил карман своего камзола.

Сгустились сумерки. Слуги зажгли в спальне ночной светильник и, постелив постель, удалились. Гость, отчаянно зевая, признался, что ужасно хочет спать. Хозяин любезно предложил ему почетное место с краю, а сам прилег у стенки. Герцог Бургундский уснул почти мгновенно. Через четверть часа захрапел и Людовик.

Над притихшим Парижем взошла полная луна. В полночь глаза Иоанна внезапно открылись. Прислушавшись к ровному дыханию своего соседа, герцог тихо поднялся, обыскал карманы его камзола и нашел ключ от таинственной комнаты. Он бесшумно выскользнул в коридор и добрался до нужной двери. Открыв ее, Иоанн Бесстрашный остолбенел: он увидел перед собой… милое личико своей обожаемой жены, красавицы Маргариты де Эно.

Стены, освещенные мертвенным лунным светом, были сплошь увешаны женскими портретами — Людовик Орлеанский, непревзойденный ловелас, хранил здесь огромную коллекцию изображений бывших и настоящих любовниц. Иоанн вспомнил, как тщеславный красавец хвастал однажды при дворе этими амурными трофеями. Постояв несколько минут посреди комнаты, герцог Бургундский вышел, закрыл за собой дверь и тихо вернулся в спальню. Наутро, после легкого завтрака, бывшие враги распрощались, словно лучшие друзья.

А через несколько дней все узнали поразительную новость: убит герцог Орлеанский. Его тело обнаружили на улице Тампль. Левая рука герцога была отсечена; половина черепа, снесенная ударом секиры, валялась в канаве. Рядом с изуродованным трупом лежал заколотый паж Жакоб де Мер.

На похоронах многие плакали, но горше всех рыдал безутешный герцог Бургундский. Карл VI, у которого наступил очередной кратковременный период просветления разума, приказал немедленно созвать королевский совет и начать следствие по делу убийства брата. На совете все придворные сошлись во мнении, что убийство Людовика Орлеанского — дело рук какого-либо мужа-рогоносца. Любовные похождения покойного герцога были всем хорошо известны, а потому подобная версия представлялась наиболее вероятной. В этот момент в совет обратился некий купеческий старшина, несший дозор в ночь убийства. Он заявил под присягой, что проследил за группой вооруженных людей, которые, подозрительно оглядываясь и стараясь не шуметь, торопливо скрылись за дверями Бургундского отеля.

При этих словах безмолвные взгляды всех участников совета обратились на герцога Бургундского. Всегда невозмутимый Иоанн вдруг страшно побледнел, пошатнувшись, встал из-за стола и нетвердой походкой направился к окну. Герцог Беррийский, дядя Иоанна, поспешно подошел к нему и справился о его здоровье. В ответ герцог Бургундский еле слышно прошептал:

— Это я приказал убить герцога Орлеанского. Сам не понимаю, как это вышло. На меня нашло какое-то дьявольское наваждение!

Герцог Беррийский, пораженный неожиданным признанием, в ужасе отшатнулся от убийцы. А тот спокойными шагами… покинул зал заседания. Растерянные члены совета даже не попытались его задержать. В ту же ночь Иоанн Бесстрашный, с эскортом из шести всадников, бежал из Парижа, обрушив за собой Максанский мост, чтобы задержать возможную погоню. Беглец направился во Фландрию, где и отсиживался в течение полугода.

А тем временем обстоятельства убийства окончательно прояснились. Кроме купеческого старшины нашлись и другие свидетели. Королевскому правосудию стало известно даже имя главного исполнителя заказанного герцогом Бургундским преступления. Им оказался нормандский рыцарь Рауль д'Анкветонвилль — именно он размозжил секирой голову Людовика Орлеанского. Однако схватить убийцу не удалось — его и след простыл.

Шесть месяцев спустя Иоанн Бесстрашный в сопровождении тысячи всадников неожиданно вернулся в Париж. Простые горожане с ликованием приветствовали своего любимца, между тем как дядья короля и вдова герцога Орлеанского, возмущенные подобной наглостью, обратились к Карлу VI с требованием арестовать преступника. Однако король, витавший мыслями где-то очень далеко от грешной земли, плохо понимал, чего, собственно, от него хотят. Он вдруг проникся симпатией к герцогу Бургундскому и разрешил ему оправдаться. На суде адвокат герцога повернул все дело так, словно его подзащитный совершил вовсе не преступление, а достойное похвалы деяние, избавившее короля от гнуснейшего из его подданных. В итоге Иоанн Бесстрашный был оправдан, а вдова герцога Орлеанского в знак протеста покинула королевский двор.

Вся знать Франции снова раскололась на два лагеря, и постепенно вооруженный конфликт между бургиньонами, имевшими в качестве отличительного знака крест св. Андрея на красной повязке, и арманьяками, украсившими свои рукава белыми повязками, перерос в настоящую гражданскую войну.

Минуло двенадцать лет со дня убийства Людовика Орлеанского. Много крови пролилось за это время. Иоанн Бесстрашный, поддерживаемый англичанами, неудержимо рвался к власти. Теперь его главным соперником стал дофин Карл, будущий король Франции Карл VII. Дофин смертельно ненавидел бургиньонов, устроивших в 1418 году в Париже чудовищную резню, из которой он лишь чудом выбрался живым. Но вражда между арманьяками и бургиньонами продолжалась уже более двадцати лет, и конца ей не предвиделось. Понимая, сколь гибельно для королевства такое положение вещей, дофин предложил герцогу Бургундскому начать мирные переговоры. Тот ответил согласием. Встреча была назначена на мосту Монтеро, в 45 милях к юго-востоку от Парижа. Специально для этой встречи посреди моста возвели небольшой деревянный павильон, имевший два входа с противоположных сторон. Противники договорились, что дофина и Иоанна будет сопровождать немногочисленная свита: каждый из них имел право привести с собой не более 10 дворян и одного секретаря.

10 сентября 1419 года, в час пополудни, герцог Бургундский, окруженный своей свитой, сел на коня. Он не успел еще тронуться с места, как его любимая собака, внезапно сорвавшись с цепи и страшно зарычав, бросилась на грудь коню. Герцог, недоумевая, ударил ее хлыстом. Собака отскочила назад и встала в воротах, преградив хозяину путь. Шерсть ее поднялась дыбом, а глаза горели недобрым огнем. Стоило герцогу тронуть поводья, как она повторила нападение, жестоко укусив лошадь. Решив, что животное просто взбесилось, Иоанн отцепил от луки седла секиру и рассек собаке голову.

Когда Иоанн Бесстрашный прибыл к месту свидания, стражники, стоявшие у входа на мост, сообщили ему, что дофин Карл дожидается его уже целый час. Оставив оружие (таково было главное условие), герцог в сопровождении своих дворян поспешил в павильон. Подробности происшествия в павильоне, скорее всего, навсегда останутся тайной. Вот как описывает случившееся французский хронист Филипп де Коммин:

Другие историки добавляют к этому, что в павильоне была припрятана секира, и что убил герцога кто-то из его же свиты. Все это невозможно доказать или опровергнуть, но необходимо отметить одну весьма любопытную деталь: Иоанну Бесстрашному отрубили левую руку, которой он инстинктивно закрывался от удара, и разрубили череп до самого подбородка. Точно такие же раны и тем же самым оружием были нанесены двенадцать лет назад Людовику Орлеанскому.

Даже по меркам того смутного, жестокого и мрачного времени, каковым явилось для Франции время царствования безумного короля Карла VI, Бернар VII д'Арманьяк, самый знаменитый представитель древнего графского рода, известного на юге королевства еще с X века, считался страшным человеком. Властный, высокомерный, вспыльчивый, он был вместе с тем беспощаден и свиреп, подобно льву, вздыбившемуся в гербе Арманьяка. Впрочем, в его личном четырехчастном гербе обосновался целый прайд кровожадных хищников: в первой и четвертой четвертях гербового щита на серебряном поле застыли красные львы Арманьяка, а во второй и третьей на черни красовались золотые львы с раздвоенными хвостами — геральдическая эмблема графства Роде. Внешность страшного графа вполне соответствовала его тяжелому характеру: резкие черты лица, орлиный нос, жесткое выражение темных, глубоко посаженных глаз, и синеватый шрам через всю щеку. Впоследствии данный портрет дополнила густая, седеющая борода.

Алчность этого хищного феодала не знала удержу. От старшего брата Жана, не имевшего сыновей, он унаследовал графства Арманьяк, Фезансак и Роде. После смерти дяди, Жеро де Лабарта, ему достались также территории Катр-Вале (Четырех Долин). Однако всего этого Бернару показалось мало. Позарившись на Комменж, принадлежавший вдове брата, Маргарите, д'Арманьяк принялся настойчиво добиваться ее руки. Но веселая вдова решительно отвергла все домогательства алчного деверя, отдав предпочтение молодому красавцу, графу Жану де Пардиаку.

Известие об их помолвке повергло несостоявшегося жениха в неописуемое бешенство. С этой минуты счастливый соперник уже мог заказывать по себе заупокойную мессу, но он, как видно, и не подозревал о том, какой смертельной опасности подвергается. А между тем лютому графу случалось убивать людей и по менее существенному поводу, а то и вовсе без такового. Однажды Гаже, замок д'Арманьяка, посетил шевалье де Северак, боевой товарищ его покойного брата. Заскучавший в ту пору хозяин принял шевалье с распростертыми объятиями, однако за кувшином вина они поспорили относительно достоинств и недостатков берберийских скакунов, и раздраженный граф приказал слугам повесить несговорчивого гостя под своим окном. В другой раз подобная участь угрожала епископу Роде, и только резвые ноги спасли его преосвященство от веревочной петли.

Предлог для расправы с соперником, хотя и весьма смехотворный, нашелся быстро. Д'Арманьяк сочинил нелепейшую байку о том, будто Жеро де Пардиак, отец Жана — зловредный колдун и чернокнижник, пытавшийся навести на него, благочестивого христианина, темные чары. Внезапной атакой «околдованный» захватил замок Монлезен и пленил «чародея». Мнимого колдуна заточили в подземельях Гаже, использовав вместо карцера глубокую пустую цистерну. Несчастного лишили даже обычного рациона узника — куска черствого хлеба и кружки воды, вследствие чего он не протянул и недели. Пытаясь спасти отца, молодой де Пардиак сам явился в логово зверя и на коленях умолял освободить ни в чем не повинного старика. Этим он совершил роковую ошибку. Разжалобить кровожадного графа было не легче, чем проголодавшегося бенгальского тигра. Изверг собственноручно выжег Жану глаза, после чего лишившегося чувств сына бросили в цистерну на труп отца и оставили умирать голодной смертью.

Все эти кровавые проделки легко сходили ему с рук, поскольку Бернар имел немалый вес при дворе благодаря родству с самим королем — Жанна д'Арманьяк, его тетка, была замужем за герцогом Беррийским, дядей Карла VI. Желая еще более упрочить свое положение, он в 1394 году женился на кузине Бонне, дочери могущественного герцога Беррийского. Бонна была сущим чудовищем, но именно поэтому они с Бернаром и составили идеальную супружескую чету.

Д'Арманьяк, разумеется, не оставил мечты о Комменже, но теперь, после женитьбы, за дело пришлось взяться иначе. Подстрекаемый чертовкой Бонной, он напал на невестку, словно ястреб на голубку, силой отнял у нее земли, а ее саму заключил в тюрьму города Лектура. Даже вмешательство Карла VI, потребовавшего незамедлительно освободить Маргариту и вернуть принадлежащие ей по закону владения, ни к чему не привело. Бернар попросту проигнорировал приказ душевнобольного венценосца, уповая на то, что кратковременное просветление сознания короля скоро сменится очередным продолжительным помрачением рассудка.

Действительно, психика короля находилась в полном расстройстве. Обострение болезни произошло в 1392 году во время Бретонского похода, направленного против строптивого вассала короны, герцога Монфора. В тот момент, когда войско шагом продвигалось через густой темный лес за Ле-Маном, из-за дерева внезапно вывернулся косматый человек диковинного вида, схвативший под уздцы королевского коня.

— Берегитесь, государь, впереди вас ждет беда! — страшно прорычал он и скрылся в чаще так же неожиданно, как и появился. Потрясенный, Карл задрожал, как от озноба, а затем выхватил из ножен меч и с криком: «Смерть изменникам!» набросился на собственных рыцарей. Охваченный умножившей силы неистовой яростью, безумец сразил четверых из них, прежде чем его удалось обезоружить, стащить с коня и уложить на носилки. Сотрясающийся всем телом, с горящим, блуждающим взором, он никого не узнавал, и все порывался в бой с неведомым противником.

С тех самых пор бедный король был одержим манией преследования. Временами ясность мысли возвращалась к нему, и тогда Карл вел себя как разумный человек и справедливый государь. Но вскоре безо всякой видимой причины приступ повторялся, и сознание короля вновь стремительно погружалось в темные пучины безумия. Однажды это произошло во время какой-то официальной церемонии. Карл, уверенно восседавший на троне, вдруг подскочил, будто ужаленный змеей, и испустил дикий, нечеловеческий вопль. Запустив скипетром в кошмарного, зловещего призрака, порожденного воспаленным воображением, он как ошпаренный выскочил из залы, оглашая дворец душераздирающими криками. Всех свидетелей столь жуткой и тягостной сцены мгновенно прошиб холодный пот, сменившийся пренеприятнейшей нервной дрожью.

Сумасшествие короля явилось причиной неисчислимых бедствий для страны. Родственники Карла, словно дикие звери, вцепившиеся клыками в окровавленную добычу, с остервенением рвали друг у друга власть. До 1404 года регентом Франции был дядя психически больного короля, Филипп Храбрый, герцог Бургундский, но после его смерти образовались две непримиримые придворные группировки, низвергшие несчастное королевство в кромешный хаос феодальной анархии. Иоанн Бесстрашный, сын покойного герцога Филиппа, попытавшийся унаследовать влияние отца при французском дворе, столкнулся на этом поприще с сильным соперником в лице брата короля, герцога Людовика Орлеанского. В стремлении к неограниченной власти Людовик, один из красивейших молодых людей того времени, обзавелся важным союзником, сделавшись любовником королевы Изабеллы. Герцог Бургундский, в свою очередь, опирался на парижских буржуа — Иоанн, заигрывавший с людьми Рынка, пользовался необыкновенной популярностью у простонародья. В 1407 году борьба за регентство достигла наивысшего накала, и тогда герцог Бургундский решился на кровавое дело. 23 ноября Людовик Орлеанский, возвращавшийся с любовного свидания по ночным улицам Парижа, угодил в засаду и был зверски убит. В роли наемного убийцы выступил нормандский дворянин Рауль д'Анкветонвилль, отсекший герцогу руку и проломивший ему голову секирой. Однако это гнусное преступление не привело к победе Бургундца. Знаменем Орлеанской партии стал сын убитого, Карл, а ее душой и фактическим главой — энергичный и воинственный Бернар д'Арманьяк. Именно поэтому орлеанистов, в том числе и таких высокопоставленных особ, как герцоги Беррийский, Бретонский, Бурбонский и коннетабль д'Альбре, с тех пор стали называть арманьяками. Все они приняли отличительный знак д'Арманьяка — белый шарф через плечо, а враждебная им партия бургиньонов, сторонников герцога Бургундского, избрала своей эмблемой красный Андреевский крест с лилией в центре. Ожесточенная гражданская война, развязанная арманьяками и бургиньонами, заливала Францию кровью в течение 28 лет!

Столица находилась в руках бургиньонов, и принцы-арманьяки всеми силами пытались выбить их оттуда. Бернар д'Арманьяк навербовал на юге королевства множество дворян, ненавидевших северян лютой ненавистью и мечтавших расквитаться с ними за ужасы альбигойских войн. Его отборную гвардию составили отважные и беспощадные гасконцы. На берегах Сены эти головорезы охотились за каждым человеком, методично обшаривая все дома, конюшни, овчарни, амбары, подвалы и чердаки. Захваченных крестьян они уродовали до неузнаваемости, обрезая несчастным носы и уши. «Хроника Сен-Дени» красноречиво свидетельствует об их «подвигах»:

Для взятия Парижа арманьяки собрали значительные силы: около 8 тысяч рыцарей, оруженосцев и конных латников, и более 12 тысяч пехотинцев. Но осада столицы затянулась, и вожди Орлеанской партии испытывали острую нужду в деньгах, необходимых для оплаты услуг наемников. Раздобыть деньги во что бы то ни стало вызвался все тот же вездесущий д'Арманьяк. Однажды он во главе эскадрона появился у стен аббатства Сен-Дени, где хранились сокровища королевы. Сойдя с коня, Бернар держал перед монахами пламенную речь:

Лукавые речи страшного графа не вполне убедили служителей божьих, и тогда он перешел от слов к делу — по знаку командира солдаты пинками разогнали монахов, взломали двери сокровищницы и вынесли из нее всю золотую и серебряную посуду.

Увы, добытые таким образом средства не помогли принцам достичь желаемой цели. Бургиньоны защищались очень искусно, да и парижане горой стояли за своего кумира — Иоанна Бесстрашного. Вследствие этого арманьяки потерпели два крупных поражения: сначала на Монмартре, а затем в Сен-Клу. Бросив обозы, они в полном беспорядке отступили от стен Парижа. Армия принцев развалилась.

Отчаявшись одолеть противника собственными силами, герцоги Орлеанский и Беррийский встали на путь национальной измены, вступив в сговор с королем Англии. Предатели были готовы отдать Генриху IV корону Франции, лишь бы она не досталась их заклятому врагу, герцогу Бургундскому. Что же касается д'Арманьяка, то он после Парижской катастрофы оставил своих союзников и отбыл в родные края. Влекла его туда вовсе не ностальгия по отчему дому, а давняя ненависть к соседу и кровному врагу, Жану де Грайи, графу де Фуа.

Неугасимая вражда между родственными домами д'Арманьяк и де Фуа разгорелась почти полтора столетия назад, в 1286 году, а воспламенило ее завещание графа Гастона де Беарна, неравномерно разделившее между ними принадлежавшие ему приперинейские области. Представители дома д'Арманьяк, чувствуя себя ущемленными, всячески старались опротестовать пресловутое завещание, объявив его подложным, но все французские монархи, начиная с Филиппа IV Красивого, выступая в роли третейских судей в этом споре, неизменно признавали завещание подлинным и стремились примирить перессорившуюся родню. Но стоило королю отвлечься другими государственными заботами, как тлеющая распря вспыхивала с новой силой, доходя временами до вооруженных столкновений. Теперь же для Бернара д'Арманьяка наступил очень удобный момент: его кровник отсутствовал (граф де Фуа совершал в ту пору паломничество в Сант-Яго-де-Компостелла), а безумный король обитал в призрачном мире видений и не мог ему помешать.

Воспользовавшись столь благоприятными обстоятельствами, алчный и мстительный граф с корпусом из вольных отрядов обрушился на владения Жана де Фуа и завладел ими. Узнав о неожиданном нападении, де Фуа спешно возвратился из Испании. Началась настоящая война, с осадами, грабежами и пожарами. Весы Фортуны долгое время колебались, не давая решающей победы ни одной из сторон. Тогда, чтобы раз и навсегда разрешить их полуторавековой спор, граф де Фуа направил врагу вызов на поединок. Д'Арманьяк, храбрый, как сам Сатана, принял его с небрежной ухмылкой. Но тут их готовые скреститься клинки внезапно разъединил его святейшество Бенедикт XIII, внимательно наблюдавший за противниками из Авиньона. Под страхом отлучения от церкви папа (точнее, антипапа, так как в Риме престол св. Петра занимал тогда папа Григорий XII) запретил богопротивную дуэль и принудил враждующих родственников подписать мирный договор сроком на 100 лет.

За время отсутствия д'Арманьяка при дворе в стране произошли весьма важные и трагические события. В 1413 году в Париже грянуло восстание кабошьенов. Доведенные до отчаяния ремесленники взялись за оружие и потребовали немедленного наведения порядка в государстве. Дабы утихомирить разбушевавшихся горожан, принцы от имени короля издали липовый ордонанс, обещавший кардинальные социальные и политические реформы. Обманутый народ на время притих. Между тем герцог Бургундский, запятнавший себя в глазах дворянства связью с бунтующей чернью, утратил контроль над столицей. В Париж вступили отряды арманьяков, расправившиеся с вождями кабошьенов.

Вскоре с Британских островов пришла новая грозовая туча. Генрих IV умер. Новый английский король, воинственный Генрих V, безапелляционно заявивший свои права на корону Франции, переправился с армией через Ла-Манш. В 1415 году в битве при Азенкуре был уничтожен цвет французского рыцарства. Герцог Карл Орлеанский, коннетабль д'Альбре и многие другие знатные господа оказались в плену.

Многострадальной Франции угрожала неминуемая катастрофа. Англичане наступали; бургундцы, словно голодные волки, рыскали вокруг Парижа; банды мародеров-бригандов, рассеявшись по всей стране, грабили и убивали мирных обывателей; горожане бунтовали; затравленные вилланы разбегались из пылающих селений по окрестным лесам… В этой пиковой ситуации лидеры арманьяков вспомнили о сильной руке графа Бернара. Д'Арманьяка срочно призвали в столицу и возвели в должность коннетабля, предоставив ему чрезвычайные полномочия.

Новоиспеченный коннетабль незамедлительно установил в Париже режим жесточайшей военной диктатуры. Всякая оппозиция подавлялась на корню; аресты, ссылки и казни посыпались, как из рога изобилия. В городе был введен комендантский час; все ворота, во избежание проникновения агентов бургиньонов, бдительно охранялись. Парижанам, ввиду их неблагонадежности и явных симпатий к герцогу Бургундскому, строжайше запрещалось носить оружие, собираться в толпы, держать на окнах цветочные горшки, купаться в Сене и вообще покидать пределы города. Выколачивая деньги на содержание армии, ужасный коннетабль не гнушался никакими средствами: учредил новые обременительные налоги и пошлины, обобрал все монастыри в округе и даже организовал чеканку фальшивой монеты.

С каждым днем обращение бесчеловечного диктатора с парижским людом становилось все жестче. Обнаглевшая солдатня вела себя так, словно находилась в оккупированном вражеском городе. Избиения и грабежи мирных граждан сделались обычным делом. Слуги коннетабля силой принуждали ремесленников до изнеможения работать на крепостных валах, чинить стены и военные машины, а вместо жалования щедро раздавали пинки, тычки и затрещины. Конные стражники, завидев слишком большую, по их мнению, группу людей, без предупреждения пускали лошадей в галоп и давили всех, кто попадался им на пути.

Струну невозможно натягивать до бесконечности. Очень скоро ненависть непокорных парижан к страшному коннетаблю сделалась всеобщей. Заговор возник в среде молодых людей, с помощью голубиной почты наладивших связь с обложившими Париж бургиньонами. Можно с полным основанием утверждать, что ключевую роль в заговоре сыграл некто Перрине Леклерк, так как именно он добыл ключи от одних из ворот Парижа, выкрав их у отца, служившего привратником. В ночь на 29 мая 1418 года заговорщики отворили ворота отряду герцога Бургундского. На улицах зазвенели мечи. Разбуженные горожане, вооружившись чем попало, немедленно присоединились к «освободителям» и напали на своих сонных мучителей.

Жестокость, как известно, порождает ответную жестокость. В эту кровавую ночь восставшие вырезали 4 тысячи арманьяков. Главным вождям противной партии — Бернару д'Арманьяку, Роберу Ле Массону, Раймону де Ла Геру и некоторым другим — по распоряжению Иоанна Бесстрашного на время сохранили жизнь, упрятав в тюрьму Консьержери. Герцог Бургундский, желавший придать своим действиям видимость законности, намеревался предать их суду, но кровожадная ярость злопамятных парижан еще не была полностью удовлетворена. В воскресенье, 12 июня, озверевшая толпа, разметав охрану, вломилась в тюрьму и набросилась на помертвевших от ужаса узников. Не разбираясь, кто из них арманьяк, а кто нет, обезумевшие убийцы резали всех подряд, неутомимо орудуя окровавленными ножами и топорами, словно мясники на бойне. По словам хрониста де Баранта, автора «Герцогов Бургундских», в тот день в камерах и на дворе тюрьмы стояли кровавые лужи глубиной по щиколотку.

Конец страшного коннетабля был поистине ужасен. Недавние жертвы д'Арманьяка, превратившиеся теперь в его палачей, подвергли ненавистного диктатора чудовищным истязаниям. С живого трепещущего тела садисты вырезали кровавую ленту от плеча и до пояса, «чтобы изобразить белый шарф арманьяков». Перрине Леклерк, активно участвовавший в экзекуции, предложил новую циничную «шутку». Негоже, говорил он, чтобы треклятый коннетабль умер, как герой, с собственным знаком на груди. Нет, пусть он сдохнет, как подлый предатель!

Толпа палачей с радостью подхватила его мысль. С умирающего мученика содрали вторую полосу кожи. В результате на обезображенном теле появилась эмблема бургиньонов — кровавый диагональный крест. После длительных пыток и издевательств агонизирующему д'Арманьяку, в конце концов, «милостиво» перерезали горло. Изувеченный труп в течение трех дней волочили по улицам, подвергая посмертным надругательствам. Местом последнего пристанища некогда страшного, а теперь жалкого человека, стала большая навозная куча, возвышавшаяся на зеленом цветущем лугу близ церкви Сен-Мартен-де-Шан.

Подобно многим другим древним народам, восточногерманское племя бургундов, в эпоху Великого переселения народов вторгшееся в приграничные области Галлии, давным-давно исчезло с лица земли, оставив по себе лишь имя, и поныне гордо звучащее в названии исторической провинции Франции.

Небольшое Бургундское королевство, основанное в V в. н. э., в полной мере испытало на себе все превратности судьбы: сначала ему нанесли страшный удар гунны (437), а позднее бургундов покорили воинственные франки (534). В течение нескольких последующих столетий сравнительно немногочисленный этнос был ассимилирован, без остатка растворившись в бурном водовороте Истории. Бывшее королевство раздробилось на отдельные земли, остававшиеся бургундскими только по названию. Около 900 года граф Ришар Отенский основал на востоке Франции герцогство Бургундское; параллельно с герцогством существовало также графство Бургундское (второе название — Франш-Конте), лежавшее еще дальше на восток, за Соной.

Неожиданное возвышение Бургундии началось с 1363 года, когда король Франции Иоанн Добрый передал эти земли в лен своему младшему сыну Филиппу. То была награда за мужество и верность, проявленные принцем в несчастной битве при Пуатье (1356). В то время как бравые французские рыцари во главе с дофином со всех ног улепетывали от маленькой, но грозной армии Черного Принца, только он, совсем еще зеленый юнец, не покинул своего отца и сюзерена, заслужив тем самым Бургундию почетное прозвище «Храбрый» в придачу.

Так начался «золотой век» Бургундии. За сто с небольшим лет три бургундских герцога — Филипп Храбрый (1363–1404), Иоанн Бесстрашный (1404–1418) и Филипп Добрый (1418–1467) — превратили захолустную провинцию в могущественную державу, гордо раскинувшуюся от Северного моря на севере до Женевского озера на юге, и от Луары на западе до Рейна на востоке. Помимо самой Бургундии и Франш-Конте, в ее состав вошли богатые Нидерланды, Невэр, Макон, Шароле, Осер, Брейсгау и Зундгау, а Карл Смелый, четвертый и последний герцог Бургундии, соединил все эти разрозненные части в единое целое, завоевав Лотарингию и Бар. В условиях феодальной раздробленности бургундские владения лишь номинально считались частью Французского королевства, будучи де-факто независимой сеньорией. Бургундия сделалась богатейшим и влиятельнейшим государством Европы, и вот именно тогда, когда блестящий и славный Бургундский Дом находился в зените своего могущества, он совершенно неожиданно рухнул, рассыпавшись, словно карточный домик.

В ранней юности Карл, сын герцога Филиппа Доброго, основателя знаменитого рыцарского ордена Золотого Руна, с упоением зачитывался книгами античных и средневековых авторов. Особое восхищение вызывали у страстного юноши приключения и подвиги благородных рыцарей Круглого Стола. Романтические образы непобедимого Ланселота и непорочного Галахэда постоянно будоражили его пылкое воображение, и Карл, подражая своим кумирам, с увлечением занимался военными упражнениями и рыцарскими играми. Повзрослев, он стал отдавать предпочтение реальным личностям прошлого, оставившим яркий след в истории военного искусства — Ганнибалу, Юлию Цезарю и Александру Македонскому. Похождения странствующих рыцарей и деяния древних полководцев разожгли в его душе неутолимую жажду рыцарских подвигов и воинской славы, доходившую чуть ли не до маниакальной одержимости.

Молодой граф Шароле, как титуловали Карла при жизни его отца, герцога Филиппа, получил превосходное образование: он изъяснялся на пяти языках, великолепно танцевал, играл в шахматы, сочинял поэмы и всячески покровительствовал искусствам. Красавец-граф, поражавший окружающих величественными манерами и неслыханной щедростью, по праву считался признанным законодателем мод. И неудивительно, ведь бургундский щеголь тратил на свой гардероб баснословную сумму — около 800 тысяч ливров, что сопоставимо с ценой небольшой наемной армии того времени. Впрочем, он нисколько не был стеснен в средствах — от отца молодой человек унаследовал несметное состояние: около 400 тысяч золотых экю, 72 тысячи марок серебром и более чем на два миллиона движимого имущества. Филипп де Коммин, современник Карла, долгое время проживший при бургундском дворе, в своих мемуарах писал по этому поводу следующее:

Честолюбивого бургундца недаром прозвали Смелым; Карл был не просто храбр, он был отважен до безрассудства. Филиппа де Коммина, первоначально служившего бургундскому герцогу, а затем переметнувшегося к его заклятому врагу, королю Франции, больше всего поражали в нем две характерные черты:

В другом месте, в третьей книге мемуаров, Коммин добавляет к этому:

Свою безрассудную отвагу Карл Смелый многократно продемонстрировал и на ристалище, и на поле боя. Боевое крещение он принял уже в 19-летнем возрасте в битве при Гаверене. Как истинный рыцарь, Бургундец обожал турниры, свято почитая каноны рыцарской чести. Любопытный эпизод описывает майордом Филиппа Доброго, Оливье де Ла Марш. Во время праздничного турнира, организованного по случаю бракосочетания Карла Смелого с сестрой английского короля, Маргаритой Йоркской, бойцы двух соперничающих партий пришли в такое исступление и неистовство, что, игнорируя знаки распорядителя турнира, требовавшего прекратить сражение, продолжали наносить друг другу яростные удары. Тогда Карл, сражавшийся до того на стороне бургундцев, сбросил шлем и кинулся с мечом в самую гущу схватки, «… которая возгоралась сызнова то на одном конце, то на другом; и дабы разделить их, не щадил ни кузена, ни англичан, ни бургундцев». Выступив один против всех, разъяренный герой разогнал сокрушительными ударами своего меча увлекшихся драчунов, словно свору сцепившихся собак.

Главной политической целью Карла Смелого было воссоздание королевства Лотаря, а для этого следовало соединить под своей рукой два анклава, образовавшихся в результате завоеваний его предшественников — северный (Нидерланды) и южный (Бургундию). Единственный путь к этой цели лежал через захват Лотарингии и Бара, разделявших владения Карла. Однако на данном поприще он столкнулся с сильным и коварным противником — королем Франции Людовиком XI, своим верховным сюзереном.

Карл, идеализировавший времена феодальной вольницы и стремившийся к максимальной независимости от Франции, с иронией приговаривал: «Я так люблю королевство, что предпочел бы иметь в нем шесть государей вместо одного!». Между тем Людовик XI преследовал цели диаметрально противоположные. По его глубочайшему убеждению, в королевстве может быть лишь один полновластный господин, пред которым строптивые вассалы должны преклонить свои буйные головы. Все непокорные будут безжалостно уничтожены — это нужно не лично ему, это необходимо для блага и величия Франции!

В лице Людовика Бургундец обрел крайне неудобного и опасного противника. Этот враг вел себя не по-рыцарски: он лгал, льстил, хитрил и изворачивался, как лисица, ловко уклоняясь от прямого военного столкновения. Недаром современники прозвали его «Христианнейшим Лисом». Оправдывая такую вероломную политику, Людовик любил повторять: «Кто не умеет притворяться, тот не умеет царствовать!». С удивительными искусством и ловкостью опутывал он противников невидимой нитью интриг, улавливая их, словно мух, в прочнейшую сеть своей паутины. «Я борюсь со всемирным пауком!» — однажды воскликнул Карл в полном отчаянии.

Борьба эта началась в 1464 году, когда граф Шароле организовал широкомасштабный заговор против короля, сплотив вокруг себя всех недовольных его самовластной политикой. Активнейшими участниками заговора стали: герцоги Бретонский, Савойский, Немурский и Лотарингский; старый полководец граф Дюнуа, воинственный граф Арманьяк и будущий коннетабль Франции граф де Сен-Поль. К мятежным феодалам примкнул даже младший брат Людовика XI, принц Карл Французский. Сей комплот носил весьма претенциозное название — Лига Общественного Блага, поскольку знатные господа прикрывали свои корыстные интересы громкими словами о благе государства. Главную свою цель лигисты сформулировали так:

Ставка на силу, казалось бы, принесла вскоре свои плоды. Навербовав войска, мятежники с разных сторон двинулись на Париж. Король, припертый к стенке, вынужден был защищаться. Первое сражение произошло 27 июля 1465 года при Монлери, в 15–20 километрах южнее столицы. В этом бою жизнь Карла Смелого дважды висела на волоске. Атакуя королевских солдат, укрепившихся перед замком Монлери, граф Шароле, командовавший правым флангом войска лигистов, без особого труда опрокинул врага и, развивая успех, стремительно двинулся дальше, обходя замок справа. Карл уже упивался осознанием столь легкой победы, когда к нему подскакал люксембургский рыцарь Антуан Ле Бретон, сообщивший поразительную новость: левое крыло и центр лигистов, находившиеся под началом сеньора Равенштейна и графа Сен-Поля, отброшены от стен замка и беспорядочно отступают. Но Карл то ли не поверил гонцу, то ли не придал его словам никакого значения, и продолжал наступление. Бургундские всадники рассыпались по всему полю, преследуя бегущих королевских пехотинцев. Один из беглецов внезапно обернулся и нанес Карлу страшный удар пикой в бок. Вскрикнув от ярости и боли, Бургундец раскроил ему череп мечом. В этот момент графа Шароле догнал сеньор де Конте, старый и опытный воин, многие годы верой и правдой служивший его отцу. Седой ветеран повторил слова Ле Бретона и добавил, что если Карл будет наступать и дальше, он неминуемо угодит в плен. Волей-неволей пришлось остановиться. Проклиная трусов, укравших у него победу, Карл повернул коня и поскакал назад, не замечая того, что кавалеристы его отряда разбрелись по всему полю, словно стадо неразумных овец. При нем остался только стольник Филипп д'Уаньи, несший его штандарт. Когда граф проезжал мимо замка, навстречу ему неожиданно выскочили 15 или 16 неприятельских рыцарей. Один из них сразил знаменосца Карла и, потрясая окровавленным мечом, закричал:

Положение было отчаянное, но храбрый Бургундец не потерял присутствия духа. Окруженный врагами со всех сторон, граф яростно отбивался, словно дикий вепрь, обложенный сворой охотничьих собак. Убийца д'Уаньи, приблизившись, нанес ему такой мощный удар, что латная шейная пластина, прикрывавшая горло, отлетела в сторону. Шрам от этого удара остался у Карла на всю жизнь.

В самый критический момент подоспели несколько бургундских всадников. Один из них, здоровяк Жан Каде, закрыл господина своей могучей грудью, а затем вывел его из боя. В это время на опушке леса появился отряд латников. По плескавшемуся над ним знамени Карл узнал людей Бургундского Бастарда. Обливаясь кровью, струившейся из глубокой раны на шее и теряя последние силы, он направил коня им навстречу.

Вскоре сражение закончилось. Наступил теплый летний вечер. Сидя у костра с перевязанным горлом и слегка морщась от режущей боли, Карл Смелый с аппетитом поужинал, с удовольствием вспоминая все перипетии смертельно опасного боя.

В кровопролитной битве при Монлери обе стороны потеряли более 2 тысяч человек, но решающей победы не добилась ни одна из них. Тем не менее, королевские отряды ночью покинули свои позиции и отступили к столице. Лигисты, получив подкрепления, последовали за ними и осадили Париж. Однако король успел хорошо подготовиться к встрече своих взбунтовавшихся подданных: город был опоясан сетью траншей; с земляных валов загремели пушки. Бургундская артиллерия открыла ответный огонь. Артдуэль продолжалась много дней подряд. Впрочем, от обстрела мятежники несли гораздо большие потери, поскольку королевские солдаты зарылись в землю как кроты. Когда пушки ненадолго смолкали, близ валов вспыхивали небольшие, но яростные стычки. Затем новые орудийные залпы разгоняли сражавшихся храбрецов. Осада затягивалась.

Каждый вечер в Конфланском дворце, штаб-квартире Карла Смелого, собирался очередной военный совет, на котором в очередной раз не принималось никакого определенного решения. Никто толком не знал, что следует делать дальше. В один из таких дней Карл мрачно сидел в ожидании обеда, машинально перебирая пальцами золотую цепь ордена Подвязки, пожалованного ему королем Англии, Эдуардом IV. Паж с серебряным блюдом в руках уже поднимался по ступеням, когда в окно дворца со свистом влетело ядро, выпущенное королевской кулевриной, и припечатало его к стене. Яства разлетелись во все стороны, зато несчастный паж сам превратился в отбивную с кровью. Карл, оставшийся без обеда, в ярости грохнул кулаком по столу и громко выругался. «Пора кончать эту войну!» — решил он.

Людовик думал точно так же. На следующий день в ставку лигистов прибыл герольд, передавший предложение короля заключить перемирие и начать переговоры. Мятежники, уставшие от «прелестей» позиционной войны, с радостью поддержали инициативу его величества. На переговорах «Христианнейший Лис» не скупился на милостивые улыбки и щедрые посулы. Карлу он выказывал особенное расположение, ласково называл его «дорогим племянником» и легко соглашался на все требования «дражайшего родича». Благостные переговоры вскоре увенчались помпезным Конфланским миром. Вожди Лиги были вполне удовлетворены: Карл Смелый получил обратно важные в стратегическом отношении города на Сомме, обманным путем отнятые у его отца; принцу Карлу венценосный брат пожаловал герцогство Нормандское, а графу де Сен-Полю — высокую должность коннетабля Франции. Правда, другие лигисты, рангом пониже, не получили ничего, кроме радужных обещаний, и недовольно роптали, но до них никому не было дела.

После заключения мира торжествующие оппозиционеры разъехались по домам, даже не подозревая о том, что над их головами уже занесен беспощадный карающий меч. Используя давно известную тактику «разделяй и властвуй», король готовился нанести ответный удар. Хитроумный политик хорошо понимал, что ему во что бы то ни стало необходимо разделить трех главных своих врагов — герцога Бретонского, принца Карла Нормандского и Карла Бургундского, чьи владения угрожающе слились в единый монолит, охвативший земли короля с севера и востока.

Первым делом вся мощь королевской армии внезапно обрушилась на Бретань. Перепуганный Франциск Бретонский поспешил заверить Людовика в своей лояльности и откреститься от соратников по Лиге. Затем в политический капкан угодил принц Карл. Король отобрал у брата Нормандию, а в качестве компенсации предложил ему далекую Гиень. Обескураженный принц попытался было протестовать, но Людовик, приветливо улыбаясь брату, выдвинул такую альтернативу: либо Гиень, либо подземные казематы Амбуазского замка. После этого Карл Нормандский быстро образумился и стал Карлом Гиеньским.

Верный союзническому долгу, Карл Смелый собрал армию и уже выступил в поход, чтобы помочь попавшим в беду сеньорам, когда к нему явился герольд по имени Бретань с письмами от двух незадачливых оппозиционеров. Из писем стало ясно, что герцог Бретонский и принц Карл предали его, отказавшись от союза с Бургундией и подписав сепаратный мир с королем. Бургундец был крайне удивлен и возмущен такой подлостью и малодушием своих соратников по борьбе. К чести его следует отметить, что король неоднократно пытался склонить Карла отказаться от дружбы с Бретанью, делая ему всевозможные заманчивые предложения, но прямодушный рыцарь всякий раз с негодованием отвергал их. Мало того, даже после предательства союзников Карл Смелый оставался верен им, отстаивая их политические интересы, как свои собственные. Это явствует, в частности, из текста Пероннского договора.

Обезвредив Бретонца и непокорного брата, Людовик Валуа занялся Бургундцем — третьим, и самым опасным из своих врагов. Однако разделаться с ним было не так-то просто: во-первых, Карл Смелый располагал внушительной армией, а во-вторых, его поддерживали англичане, водившие дружбу с Бургундским Домом еще со времен Столетней войны. Учитывая эти обстоятельства, король начал осторожно нащупывать болевую точку противника, то слабое место, удар по которому оказался бы наиболее эффективен. И он быстро нашел ее. Этой болевой точкой, этой ахиллесовой пятой Бургундца был Льеж.

Во всей Фландрии невозможно было отыскать другого такого мятежного города, как Льеж, и такого строптивого народа, как льежцы. Даже непокорный Гент в сравнении с ним мог показаться земным Эдемом. Льеж то и дело восставал против бургундской власти. Повстанцы требовали возвращения их исконных вольностей: права избрания городского старшины, права созыва ополчения цехов, права назначения городских комиссаров для контроля над герцогскими чиновниками и т. д. и т. п. Карл подавлял инсургентов военной силой и брал заложников, но через короткое время они вновь поднимали бунт. Очередным сигналом к выступлению льежцев явилось известие о смерти Филиппа Доброго. На этот раз разъяренный Бургундец, сломив их упорное сопротивление, не удовольствовался одними словесными изъявлениями покорности и выдачей заложников; он конфисковал у мятежников артиллерию и прочее оружие, а также повелел снести все городские башни и стены. Затаив злобу, разоруженный Льеж опять ненадолго присмирел.

Тайные агенты короля всякий раз старательно раздували тлеющие угли неповиновения, провоцируя этот дымящийся вулкан на новое извержение. В 1468 году, дабы усыпить подозрительность Карла Смелого, а заодно и окончательно рассорить его с бывшими союзниками по Лиге, король Людовик решился на личное свидание со своим заклятым врагом. Встреча произошла в Перонне, ставке герцога. Зная, что вполне может положиться на честное слово Карла, Людовик даже не потребовал от него охранной грамоты. Как раз в тот момент, когда «Христианнейший Лис» почти убедил Карла в своих мирных и благородных намерениях, произошло нечто ужасное. В Перонну ввалились запыхавшиеся беглецы из Льежа с известием о том, что проклятый город опять восстал. Они уверяли, что тамошний епископ и многие бургундские чиновники убиты, а в рядах мятежников замечены королевские агенты.

Эта нежданная новость потрясла и короля, и герцога. Старый Лис почувствовал, что запутался в собственных сетях, а Карл пришел в неописуемое бешенство. Мгновенно забыв о долге гостеприимства и правилах этикета, он обрушил на голову короля, своего сюзерена, убийственные обвинения, а потом приказал наглухо запереть все двери и ворота Пероннского замка и приставить к ним усиленную стражу, чтобы ни один человек из королевской свиты не смог ускользнуть.

Так Лис угодил в западню. Никогда еще, ни до того, ни после, не попадал он в такое опасное положение. Король допустил большую оплошность, и теперь она могла стоить ему головы. Страшно оказаться в руках взбешенного врага, которого ты сам же и раздразнил… Но Лис не был бы Лисом, если бы не умел найти выхода из безвыходного положения. Успокоившись и хорошенько поразмыслив, Людовик, сидевший под арестом в отведенной ему комнате, потребовал свидания с герцогом, но Карл не спешил на зов короля. Только на следующий день, к вечеру, предстал он перед пленником в образе неумолимого судьи. А тот, нисколько не смутившись под его испепеляющим взором, переложил всю ответственность за случившееся на самовольного коннетабля Сен-Поля, затеявшего собственную политическую игру и столкнувшего их лбами. Доводы Людовика были столь красноречивы и убедительны, что герцог, не сомневавшийся в виновности короля, начал колебаться. Заметив, что враг слабеет, Лис пустил в ход последний, убийственный аргумент — он предложил Карлу отправиться вместе с ним на усмирение Льежа. Это был точный, прекрасно рассчитанный ход. Помолчав, Карл… поблагодарил короля и принял его предложение.

На следующий день они заключили новый мирный договор, скрепив его клятвой на кресте св. Карла Великого. Эту бесценную реликвию, именуемую также «Крестом Победы», Людовик предусмотрительно привез с собой в Перонну. Примирившись с королем, герцог отдал распоряжение готовиться к походу. А хитрый Лис вздохнул с облегчением — он ловко одурачил врага, вырвался из западни и спас свою шкуру.

На сей раз месть городу, доставлявшему герцогу Бургундскому столько хлопот, была поистине ужасной. После упорного сражения Льеж был взят, методично разграблен, а затем подожжен с трех сторон. Горожан тысячами топили в реке — их разбухшие трупы вскоре запрудили Маас. Одновременно герцог направил большой карательный отряд во Франшимон — высокогорный лесной район в окрестностях Льежа, где скрывались многие повстанцы. Бургундские всадники тщательно прочесывали леса, гонялись за безоружными людьми и насаживали их на пики, как куропаток на вертел, не щадя при этом ни женщин, ни детей, ни стариков.

Во все время этой кровавой вакханалии Людовик был неразлучен с Карлом. Герцог проявил себя в эти дни не только как жестокий завоеватель, но и как благочестивый христианин. Под страхом смерти запретил он солдатам грабить церкви, а одного святотатца, попытавшегося забраться в собор св. Ламберта, убил собственными руками. Доверенные люди Карла охраняли все храмы от мародеров до тех пор, пока город не исчез в вихре пламени.

Покарав Льеж, Карл Смелый тепло распрощался с королем, а граф де Кревкер, канцлер герцога, почтительно проводил Людовика до самой границы. Лис, отпущенный на свободу, фыркнул, встряхнулся, и принялся рыть для всех своих недругов братскую могилу.

Семь лет прошло со времени Пероннских событий и Льежской трагедии. За эти годы Людовик Валуа уничтожил почти всех политических противников: принц Карл, его брат, умер от яда; граф д'Арманьяк был зарезан в Лектуре; герцог Немурский и коннетабль де Сен-Поль, обвиненные в государственной измене и оскорблении величества, сложили головы на плахе. Кроме Бургундца уцелел только герцог Бретонский, запуганный насмерть и затаившийся в своем медвежьем углу. Что до Карла Смелого, то он, в отличие от короля, только нажил себе множество новых могущественных врагов в лице германского императора, немецких князей, герцога Лотарингского, австрийцев, эльзасцев, швейцарцев… То было следствием его бесцеремонного вмешательства в дела Германской империи. Людовик XI, мечтавший разделаться с дерзким Бургундцем чужими руками, сделал ставку на воинственных швейцарцев и не прогадал. В 1474 году он заключил «вечный союз» с восемью швейцарскими кантонами, а те, в свою очередь, объединились в коалицию с эльзасскими городами.

Карл Смелый, разумеется, нисколько не убоялся грозных швейцарцев. «Его армия была очень сильной… ибо у него было 1200 набранных по приказу копий, в которых на каждого кавалериста приходилось по три лучника, и все были хорошо снаряжены и на хороших лошадях, а в каждом отряде было по десять опытных кавалеристов, не считая лейтенанта и знаменосца», — сообщает Филипп де Коммин в третьей книге «Мемуаров».

Бургундское «копье» составляли девять бойцов: рыцарь, оруженосец, конный слуга, три конных лучника, арбалетчик, стрелок из ручницы и копейщик или алебардщик. Исходя из указанной Коммином цифры в 1200 копий, общую численность бургундской армии можно определить примерно в 11 тысяч человек. Ее ударной силой являлась тяжелая кавалерия (жандармы), тогда как легкоконные отряды и наемная пехота играли вспомогательную роль. Предметом особой гордости Бургундца была первоклассная по тем временам артиллерия, которую он выделил в отдельный род войск. «Бога войны» в его войске представляли многочисленные кулеврины, серпентины, петарды и бомбарды.

Казалось бы, эта великолепная армия, осененная крестом св. Андрея и возглавляемая таким бесстрашным полководцем, каков был Карл Смелый, просто обречена на успех. Но на деле все вышло иначе. В трех битвах — при Грансоне (2.03.1476), Муртене (22.06.1476) и Нанси (5.01.1477) — она была разбита в пух и прах и перестала существовать. Современники говорили, что в первой из них Карл утратил ореол непобедимости, во второй — потерял армию, а в третьей — и саму жизнь.

Можно выделить, по крайней мере, три главные причины внезапной катастрофы, постигшей бургундскую армию. Во-первых, явное неравенство сил: в указанных выше сражениях союзники (швейцарцы, эльзасцы и лотарингцы) в 1,5–2 раза превосходили по численности войска Карла Смелого. Во-вторых, ненадежность и низкая боеспособность наемной пехоты. Не раз случалось так, что наемники, приняв маневр бургундской конницы за отступление, немедленно обращались в паническое бегство тогда, когда не было никакой реальной угрозы. С другой стороны, швейцарские пехотинцы проявили в этой войне такие чудеса храбрости и стойкости, что многие государи Европы с той поры стали набирать телохранителей исключительно из швейцарских солдат. Даже римские папы обзавелись собственной швейцарской гвардией, каковая и поныне бдительно охраняет священную особу великого понтифика. В-третьих, окончательному поражению Карла в злосчастной битве при Нанси в немалой степени способствовала измена итальянского кондотьера Кампобассо, командовавшего бургундской артиллерией.

Карл Смелый погиб, как герой. Весьма возможно, что он, видя гибель своей армии, сам в отчаянии искал смерти. Его гордость, уже дважды глубоко уязвленная, никогда не смогла бы примириться с позором полного поражения. Бургундец в одиночку устремился в самую гущу врагов и был сброшен с коня. Грубые немецкие и швейцарские солдаты, не признававшие правил рыцарской чести, дружно добили лежащего, а потом с жадностью набросились на распростертое тело и обобрали его до нитки. После боя личный врач и паж герцога отыскали среди павших обнаженный окровавленный труп своего господина, доставили его в город, омыли от грязи и приготовили к погребению.

Карл не оставил наследника мужского пола, поэтому после его смерти быстро пришедшая в упадок Бургундия вскоре отошла торжествующему королю Франции.

Неожиданный крах Бургундского Дома потряс современников. Вот в каких выражениях поведал об этой трагедии Филипп де Коммин:

Так проходит земная слава. Звезда Бургундии закатилась, и над руинами Бургундского Дома вознеслась колоссальная твердыня единого Французского королевства.

При слабоумном короле Генрихе VI (1422–1461) из династии Ланкастеров Англия опустилась до самого жалкого состояния. Утратив плоды великих побед в Столетней войне, страна лишилась всех своих французских владений, за исключением одного-единственного порта Кале на севере Франции; внутри самой Англии творились произвол и беззаконие; каждый более или менее крупный феодал набирал головорезов и создавал собственную армию; на больших (и не очень больших) дорогах орудовали шайки не в меру расплодившихся разбойников.

Все это вызывало острое недовольство широких слоев населения: крестьян, горожан, рыцарства и части феодалов. Свои надежды на коренные перемены в государстве оппозиция связывала только с одним человеком — герцогом Ричардом Йоркским, отважным рыцарем, способным военачальником и мудрым политиком.

Герцог Йоркский, сын графа Ричарда Кембриджского и внук Эдмунда Йоркского, был единственным, кроме Генриха VI, правнуком Эдуарда III Плантагенета и, следовательно, имел равные с ним права на английский трон. Более того, многие не без основания считали Ланкастеров узурпаторами, поскольку дед Генриха VI, герцог Боллингброк, сверг с престола последнего представителя правящей династии Плантагенетов, Ричарда II, и воцарился под именем Генриха IV. Вот эти-то запутанные династические связи и послужили основанием для притязаний Ричарда Йоркского и привели к затяжной феодальной войне Алой и Белой розы (1455–1485). Свое цветочное название эта война получила на том основании, что в гербе Ланкастеров была изображена алая роза, а в гербе Йорков — белая.

Искры взаимной ненависти вспыхивали довольно долго, прежде чем разгорелось буйное пламя этой жесточайшей войны. Ричард Йоркский честно служил Англии в качестве губернатора Кале, когда Генрих VI неожиданно сместил его с этого поста, освобождая место для своего фаворита Сомерсета. Ричарда же отправили наместником в Ирландию, управляя которой он заслужил уважение со стороны местного населения, обычно не жаловавшего англичан.

С течением времени число сторонников Йорка в Англии стремительно возрастало; больше всего их было на юге и западе королевства, в Лондоне, Кенте и Уэльсе. Наиболее знатные люди из числа его приверженцев всячески подстрекали герцога громко заявить о своих правах и занять достойное место в правительстве, однако Ричард медлил с этим.

В 1451 году на заседании парламента депутат палаты общин Юнг выступил с чрезвычайно смелым предложением: объявить герцога Йоркского наследником престола. Это казалось возможным, поскольку Генрих VI был бездетен, а Ричард пользовался необычайной популярностью в стране. Реакция на такое предложение последовала незамедлительно: королева Маргарита, управлявшая своим безмозглым супругом, засадила Юнга в Тауэр, а герцог Йоркский, вынужденный покинуть Лондон, уехал в родовой замок Ладлоу, расположенный на границе Уэльса. Создавалось впечатление, что он потерпел полное поражение. Но судьба переменчива. В 1453 году произошли сразу два совершенно невероятных события: во-первых, слабоумный король окончательно спятил; он никого не узнавал, даже собственную жену, и только бубнил что-то невнятное себе под нос; а во-вторых, королева… одарила его долгожданным наследником, появившимся на свет 13 октября. Вот уж этого никто не ожидал! Все подданные Генриха VI давно свыклись с мыслью, что их король не способен производить детей, и вдруг — такой неожиданный «киндер-сюрприз»! Это наводило на некоторые размышления…

Рождение наследника, казалось бы, окончательно лишало Ричарда Йоркского всех надежд на корону, но именно он под давлением общественности и был избран регентом при сумасшедшем короле и его наследнике-младенце. Так реальная власть неожиданно оказалась в его руках. Эту власть мудрый и решительный Ричард использовал для наведения порядка в королевстве. Он восстановил в стране законность, обеспечил безопасность на дорогах и упрятал за решетку строптивых феодалов, не пожелавших распустить частные армии. Но его политическая карьера внезапно прервалась в результате очередного сюрприза. Дело в том, что на Рождество 1454 года Генрих VI внезапно выздоровел — к нему вернулся рассудок. Будучи опять в своем уме (если только это можно назвать умом), Генрих больше не нуждался в регенте. Вместо благодарности за быстрое наведение порядка в королевстве, Ричарда не только отправили в отставку, но и вообще изгнали из страны. Об этом позаботилась королева Маргарита, злейший враг Йорка. Опальный герцог удалился в Ирландию.

Испытанные превратности и настойчивые советы йоркистов (сторонников герцога Йорка) заставили Ричарда взяться за оружие. Впрочем, он объявил, что выступает против бесчестных и бездарных фаворитов короля, и в первую очередь, против Сомерсета, которого Йорк обвинял в потере французских владений Англии, а вовсе не против самого короля. С 5-тысячной армией, составленной из отрядов главных его приверженцев — герцога Норфолка, графов Уорика, Солсбери, Стенли и Шрусбери, Ричард двинулся к Лондону. На его пути лежал город Сент-Олбанс, где собралась 3-хтысячная армия его противников. Здесь-то и произошло первое сражение войны Алой и Белой розы (22 мая 1455 года). Лучники Йорка при поддержке артиллерии стремительно атаковали войска лорда Клиффорда, державшего оборону посреди улицы Сент-Питерстрит. Он отбивался до тех пор, пока йоркисты, обойдя город, не зашли ему в тыл.

Ричард одержал уверенную победу. Клиффорд и Сомерсет, заклятые его враги, были убиты, а их отряды рассеяны. Король, находившийся при войске фаворитов, получил легкое ранение стрелой и оказался в плену у победителя. Впрочем, герцог Йоркский, преклонив пред монархом колени, поклялся Генриху в преданности и верности.

Эта победа не подорвала могущества Ланкастеров. После боя в Сент-Олбансе между противниками установилось шаткое равновесие и перемирие, продолжавшееся до 1460 года. За это время главари враждующих партий неоднократно торжественно клялись друг другу в искренней дружбе, но правды в их словах не было ни на грош.

В 1460 году перемирие было нарушено, а 10 июля йоркисты одержали вторую победу у Нортгемптона. Исход сражения здесь решила измена лорда Рутвена, перешедшего на их сторону. Войска ланкастерцев в панике бежали, покинув своего короля, который сидел один в своем шатре, время от времени испуганно выглядывая наружу.

На этот раз Ричард Йоркский решил извлечь максимальную выгоду из этой победы и пленного короля. Как повествует хроника тех лет, «… герцог Йоркский держал короля в Вестминстере силой до тех пор, пока король, из страха перед смертью, не даровал ему корону». Это сообщение вовсе не означает отречение от престола Генриха VI; он по-прежнему оставался королем Англии, но Ричард Йоркский становился главой правительства при его жизни и наследовал корону после его смерти.

Такой компромисс никак не устраивал королеву Маргариту, поскольку в результате этого акта ее сын терял права на престол. И хотя король капитулировал, волевая королева не собиралась следовать его позорному примеру. Навербовав солдат в Шотландии и Северном Уэльсе, королева, защищавшая дело Ланкастеров, внезапно нанесла удар Ричарду в Уэйкфилде (30 декабря 1460 года).

Сражение отличалось особым ожесточением. Ричард Йоркский пал с оружием в руках, как и подобает настоящему солдату. Восторжествовавшие ланкастерцы учинили после битвы свирепую резню. Сын павшего в Сент-Олбансе лорда Клиффорда собственноручно зарезал юного графа Рутланда, сына Ричарда, приговаривая при этом:

Так кровная месть, пережиток варварской эпохи, стала девизом войны Алой и Белой розы. Все пленники, захваченные в Уэйкфилде, были беспощадно умерщвлены, а тела Ричарда Йоркского, Рутланда и графа Солсбери обезглавлены. По распоряжению королевы Маргариты их головы насадили на колья у ворот Йорка. Окровавленную голову Ричарда Йоркского ланкастерцы, глумясь, увенчали бумажной короной. Придворные дамы Маргариты визгливо хохотали, тыча изнеженными пальчиками в сторону «Бумажного короля».

Со смертью Ричарда Йоркского Война Роз вовсе не окончилась; напротив, она приобрела еще более ожесточенный характер, поскольку место павших отцов с той и другой стороны заняли их жаждущие мщения сыновья. Особую роль в этой войне сыграл Ричард Невилл, граф Уорик, прозванный «Последним бароном» и «Делателем королей». В его фамильном гербе, изображавшем медведя и изогнутый жезл, должен был бы красоваться хитрый рыжий лис с букетом алых и белых роз, так как Уорик, преследуя личные интересы, успел несколько раз повоевать и на стороне йоркистов, и на стороне ланкастерцев. Добиваясь режима неограниченной власти, «Делатель королей» менял венценосцев, словно капризная модница дамские перчатки. При этом могущественный граф был неплохим полководцем и одним из лучших рыцарей Англии.

Первоначально Уорик поддерживал Генриха VI, но в 1455 году он, верный лишь своему лисьему чутью, изменил Ланкастерам и перешел на сторону Ричарда Йоркского. Его меч неплохо послужил новому хозяину — именно обходной маневр Уорика, ворвавшегося в тыл армии лорда Клиффорда, обеспечил Ричарду его первую победу в Сент-Олбансе.

В 1459 году, в период мирного затишья, Уорик удалился в Кале, где он сменил Сомерсета. Но мстительная королева Маргарита, не простившая ему предательства, обвинила графа в государственной измене, лишила его всех прав и изгнала из страны. Уорик в долгу не остался — называя ее сына бастардом, он повсюду распространял клеветнические слухи, порочащие честь королевы.

После гибели Ричарда Йоркского его дело продолжил старший сын, Эдуард, сластолюбец и развратник, но превосходный солдат. Слова: «Пощады нет!» — стали его девизом. Второго февраля 1461 года он разбил сторонников Ланкастеров в битве при Мортимер Кросс. Видя, что Белая роза вновь расцвела, граф Уорик поспешил возвратиться в Англию с набранным за границей войском. Но тут его постигла неудача. Граф не успел соединиться с войсками молодого герцога Йоркского; королева опередила их и застигла Уорика врасплох у Сент-Олбанса. Второй раз за войну этот город стал ареной сражения между йоркистами и ланкастерцами, только на сей раз верх взяли последние. Уорик бежал, потеряв половину солдат. Он соединился с Эдуардом в Оксфордшире, куда привел жалкие остатки своей армии. Вместе они двинулись на Лондон, а королевские войска тем временем отступали на север. В «Хрониках» Холиншеда так объясняется этот маневр:

Лондон встретил их ликованием. Молодой и решительный представитель дома Йорков, воспользовавшись благоприятным общественным настроением, объявил о своем намерении короноваться, поскольку Генрих VI бежал, и его место на троне освободилось. Лондонцы с большим воодушевлением встретили это известие. Впрочем, они были бы рады любому королю, лишь бы прекратился, наконец, этот хаос, и наступили долгожданный мир, тишина и покой. Четвертого марта 1461 года молодой Йорк торжественно короновался в Вестминстере под именем Эдуарда IV. Так мечта отца воплотилась в реальность для его сына.

Завладев короной, Эдуард IV решил покончить с двоевластием в стране, убрав с дороги Генриха VI. С этой целью он двинул армию на север. Уорик шел в авангарде его войск. Решающее сражение с ланкастерской армией произошло 29 марта 1461 года у селения Таутон. Накануне авангард Уорика, атаковавший мост Ферри Бридж, был отброшен молодым Клиффордом, давно мечтавшим посчитаться за отца с йоркистами. Граф Уорик, получивший в этом бою серьезное ранение, тем не менее, не выбыл из строя, демонстрируя стойкость и мужество истинного рыцаря. Получив подкрепления, он повторил атаку и, сразив Клиффорда, захватил мост. Подошедшая баталия Эдуарда IV переправилась по нему и встала напротив ланкастерцев, укрепившихся на холмах у реки Кок.

Наутро разыгралось кровопролитнейшее сражение. Не дожидаясь прибытия на поле боя полка герцога Норфолка, отставшего от основных сил, Эдуард IV перешел в наступление. Погода ему благоприятствовала: поднявшийся сильный ветер нес крупные хлопья снега в лицо ланкастерцам, мешая их лучникам прицельно стрелять. Стрелы же йоркистов, подхваченные ветром, летели в цель с удвоенной скоростью. Метель надежно укрывала наступающих солдат Эдуарда, и они несли гораздо меньшие потери, чем их противники. Осознав это, ланкастерцы покинули холмы, и перешли в контрнаступление.

Битва длилась с переменным успехом более шести часов. В критический момент сражения, когда казалось, что войска Генриха вот-вот возьмут верх, Уорик вдруг спешился и заколол любимого коня на глазах у изумленных пехотинцев, заявив, что он или умрет, или победит со своими копейщиками, но не бросит их. Этот великодушный поступок графа воодушевил солдат, и они сдержали натиск врага. Судьбу сражения окончательно решила подоспевшая баталия Норфолка, ударившая во фланг ланкастерцев. Их войска дрогнули и побежали через мост над рекой Кок. Узкий мост обладал небольшой пропускной способностью, поэтому многие солдаты в отчаянии бросались в реку и тонули под тяжестью лат. Утонувших было так много, что последние из бегущих ланкастерцев смогли переправиться через реку, ступая прямо по трупам своих товарищей.

В битве при Таутоне погибли 28 тысяч человек — весь цвет ланкастерского войска. Потери же йоркистов составили не более 3–4 тысяч. По окончании сражения Эдуард IV, верный своему девизу, приказал истребить всех пленников поголовно. Вступив в Йорк, Эдуард с благоговением снял с шестов черепа отца и брата, повелев водрузить на их место головы наиболее знатных лордов из числа пленников.

Тем временем Генрих VI и королева Маргарита бежали по направлению к северной границе. Король совершенно пал духом, но Маргарита, женщина удивительной силы воли, сумела на французские деньги, присланные ей Людовиком XI, навербовать шотландцев и продолжить борьбу. Ее войска захватили три крепости на севере страны: Алник, Бамбург и Дунстанбург. Зимой 1462 года Эдуард IV приказал Уорику отбить захваченные крепости. Применив тяжелую осадную артиллерию, воинственный граф за три месяца решил поставленную перед ним нелегкую задачу. Королева Маргарита вместе с сыном бежала на родину, во Францию, а король Генрих укрылся в Камберленде. Последние отряды ланкастерцев, возглавляемые Сомерсетом и Генри Перси, были разгромлены весной 1464 года у Хеджли Мур и у Гексхама. Вслед за этим последовали массовые казни сторонников Ланкастеров. Их владения были конфискованы казной и розданы верным приверженцам нового короля. С Генрихом VI, задержанным два года спустя в Ланкашире, Эдуард тоже особенно не церемонился. Свергнутого монарха привязали к лошади, трижды провезли вокруг позорного столба, а затем заточили в Тауэр.

Теперь граф Уорик добился всего, чего желал. Вместе с братом, графом Нортумберлендским, он вершил все дела в государстве, в то время как Эдуард IV предавался всевозможным развлечениям: охотам, пирам, балам, турнирам и любовным похождениям. До поры до времени король не вмешивался в дела управления, полностью препоручив их семейству Невилл. Однако вскоре в отношениях между Эдуардом и Уориком образовалась трещина, превратившаяся со временем в бездонную пропасть. Началось все с того, что король вступил в тайный брак с некоей Елизаветой Вудвилл, вдовой ланкастерского рыцаря, в которую он страстно влюбился. Это вызвало большое неудовольствие Уорика, мечтавшего женить короля на французской принцессе, что привело бы к образованию мощного политического альянса между двумя сильнейшими европейскими государствами. Но нелепый брак Эдуарда похоронил все эти планы. Дальше — больше. Потакая капризам обожаемой супруги, король возвел ее отца, пятерых братьев и двух сыновей в пэрское достоинство, чем вызвал законное негодование со стороны старой знати. На Уорика посыпались упреки, словно это он незаслуженно облагодетельствовал выскочек — Вудвиллов. В довершение всех неприятностей Эдуард IV вдруг начал активно вмешиваться в политику, путая Уорику все карты; могущественный правитель ратовал за союз с Францией, а король тяготел к Бургундии. Терпение Уорика лопнуло окончательно, когда Эдуард выдал замуж свою сестру Маргариту за герцога Бургундского. Тогда братья Невилл решили проучить зарвавшегося монарха, показав ему на деле, кто настоящий хозяин Англии.

Невиллы вовлекли в свой заговор младшего брата короля, герцога Кларенса, приманив его золотым блеском обещанной короны. Все вместе они инспирировали восстание на севере страны, в Йоркшире. Эдуард IV, явно недооценив силы повстанцев, выступавших с лозунгом: «Долой Вудвиллов!», двинулся против них с небольшой армией. Тем временем заговорщики, возмутившие столицу, нанесли королю удар в спину. Оказавшись между двух огней, Эдуард был вынужден сдаться на милость своего всесильного министра. Торжествующий Уорик заключил Эдуарда в одном из принадлежавших ему замков. Теперь в его руках были сразу два короля: один сидел в Тауэре, а второй — в Мидлхэме. Такое еще никому не удавалось!

Чтобы указать Эдуарду его место, Уорик распорядился казнить без суда и следствия отца королевы, лорда Риверса, и ее брата, Джона Вудвилла. Униженный король признал свои ошибки и торжественно поклялся простить всех участников заговора и северного восстания, после чего получил свободу. Однако вскоре Эдуард IV взял реванш, причем он использовал при этом методы самого Уорика. Теперь уже сам король выдумал мятеж, что дало ему повод собрать сильную армию, которую он и повернул против собственных министров, обвиненных им в государственной измене.

Братьям Невиллам и герцогу Кларенсу не оставалось ничего иного, как бежать во Францию. Людовик XI, с удовольствием наблюдавший за междоусобицами на враждебном острове, принял изгнанников со всем возможным радушием, а потом предложил им вступить в союз с… королевой Маргаритой и ее ланкастерцами, находившимися тут же, при его дворе. Подобное предложение поначалу шокировало Уорика, но, поразмыслив на досуге, он согласился примириться со злейшими, но побежденными врагами, ради мести Эдуарду IV. Королева Маргарита также согласилась пойти на этот сверхциничный союз — для нее он стал последней надеждой вернуть трон Ланкастерам. Бывшие враги, забыв о реках пролитой крови, торжественно поклялись в верности друг другу на обломке св. Креста и скрепили свой союз браком: 17-летний Эдуард, сын Маргариты, обручился с Анной, младшей дочерью Уорика. Людовик XI, щедро снабдивший союзников деньгами для вербовки солдат, довольно потирал руки: пока в Англии идет гражданская война, Франции не о чем беспокоиться.

Стоило Уорику в сентябре 1470 года высадиться в Дартмуте, как Кент и все южные графства перешли на его сторону. На севере, в Йоркшире, опять вспыхнул мятеж. Теперь и Эдуарду IV пришлось испытать на себе нелегкую долю изгоя — он бежал к Карлу Смелому, герцогу Бургундии. Тем временем Уорик освободил Генриха VI из Тауэра и торжественно вернул на трон того, кого сам же и сбросил несколько лет назад.

Народ Англии уже ничего не понимал: кто управляет государством, что будет дальше? Первого вопроса для Уорика не существовало: правит государством снова он от имени марионеточного короля, но вот ответа на второй вопрос не знал и сам Уорик. Хотя и различал своим лисьим чутьем что-то недоброе, сгущающееся в воздухе.

Реставрировав Генриха VI, Уорик вернул конфискованные ранее поместья ланкастерцам, отобрав их у бывших соратников. Но он не зря предчувствовал беду. Герцог Бургундский дал Эдуарду IV полторы тысячи отборных солдат, а также снабдил его деньгами и кораблями. Уже в марте 1471 года Эдуард высадился в Англии со своей экспедиционной армией. Тут же все йоркисты, озлобленные конфискациями и репрессиями, перешли на его сторону. Привел свои войска и герцог Кларенс, примирившийся с братом. В стране произошел очередной переворот. Вступив в Лондон, Эдуард IV вновь занял свое место на троне, а Генрих VI — в Тауэре. Но предстояла еще решительная схватка с Уориком, которая произошла 14 апреля 1471 года у Барнета.

Битва развернулась в условиях густого тумана. Уорик занял позиции на правом фланге, между тем как вожди ланкастерцев, Оксфорд и Сомерсет, соответственно на левом и в центре. Атаку начало левое крыло Оксфорда. Его наступление успешно развивалось до тех пор, пока Оксфорд не заблудился в белесой туманной мгле. Решив вернуться к основным силам ланкастерцев, он невесть как оказался в тылу у Сомерсета. Приняв полки Оксфорда за вражеские, лучники Сомерсета осыпали их стрелами. Когда лучники разобрались, что бьют по своим, они вдруг решили, что произошла измена, и Оксфорд перешел на сторону врага. Начался неописуемый хаос.

Джон Уоркуорт, глава кембриджского колледжа Сент-Питер, приводит интересные подробности о блуждании ланкастерцев в тумане на поле Барнета:

А Уорик в это время с трудом отражал яростный натиск йоркистов на его правом фланге. Следуя своему правилу, он сражался пешим, дабы показать солдатам, что их командир ни за что не отступит. Это его и погубило. Заметив, что творится на позициях Сомерсета и Оксфорда, он сразу понял, что сражение проиграно, и попытался добраться до лошади, но не успел и пал, пронзенный сразу несколькими мечами.

Итоги битвы при Барнете, подведенные Уоркуортом, выглядят следующим образом:

«Паук с брюхом, раздувшимся от крови своих жертв», «порождение ада», «василиск», «лохмотья чести», «адский пес», «ядовитая жаба» — такими красноречивыми эпитетами награждает Уильям Шекспир главного героя своей трагедии «Ричард III».

Да, конечно, Ричард III был кровавым тираном (хотя истории известны такие тираны, в сравнении с которыми Ричард выглядит просто невинным агнцем), но еще он был превосходным бойцом, одним из лучших рыцарей королевства, а стало быть, заслуживает почетное место в ряду наших биографий.

Ричард Глостерский, младший брат Эдуарда IV, верно служил своему королю, недаром его девизом были слова: «Верность — превыше всего». Ричард никогда не предавал его, в отличии от их третьего брата — Джорджа Кларенса; он разделил с Эдуардом горечь изгнания, когда Уорик произвел государственный переворот; он мужественно бился при Барнете и Тьюксбери, защищая корону брата. Ричард оказывал брату-королю услуги и другого рода — так, в ночь на 21 мая 1471 года он явился в Тауэр, где принял участие в убийстве Генриха VI, полоумного свергнутого монарха, ставшего одной из главных причин жестокой 30-летней Войны Роз.

Эдуард IV по достоинству оценил заслуги обоих братьев. Предателя Кларенса по его приказу утопили в бочке с мальвазией, а Ричарда он сделал наместником северных графств и женил на самой богатой невесте королевства — Анне Невилл, дочери Уорика. Перед смертью король назначил верного брата регентом при своих несовершеннолетних сыновьях (старшему из них, Эдуарду, наследнику престола, было 12 лет, а младшему, Ричарду, всего 9).

В момент смерти Эдуарда IV, скоропостижно скончавшегося в результате неизвестной болезни, Ричард находился на севере Англии и ничего не знал о том, что происходит в Лондоне. От него намеренно скрыли смерть брата, так же как и факт передачи ему регентства. Королева Елизавета Вудвилл, воспользовавшись сложившимися обстоятельствами, попыталась произвести переворот, отстранив Ричарда от власти. Опираясь на поддержку многочисленных родственников, она решила ускорить коронацию наследника, Эдуарда V, и объявить себя регентшей. С этой целью в замок Ладлоу, где находился наследник, отправились лорды Риверс и Грей, брат и сын королевы, сопровождаемые сильным вооруженным отрядом из 2 тысяч человек. Однако заговорщики просчитались — герцог Бекингэм, принявший поначалу сторону Ричарда, сообщил ему обо всем происходящем. Ричард, чьи права были нагло попраны, пришел в ярость и, будучи человеком чрезвычайно энергичным, начал действовать без малейшего промедления. С отрядом верных солдат он поскакал на юг, стремясь перехватить Риверса и Грея, и настиг их в Нортгемптоне. Учитывая внушительную охрану лордов, Ричард решил действовать хитростью и … пригласил их на обед. Обидеть отказом королевского брата они не посмели и последовали за ним на постоялый двор без охраны. Там заговорщиков и арестовали, после чего Ричард внезапно предстал перед командиром вооруженного отряда и потребовал от него сдать шпагу. Растерявшихся солдат разоружили его люди, и наследник престола оказался в руках у Ричарда. Вместе с ним отряд герцога Глостера и прибыл в Лондон 4 мая 1483 года. Королева Елизавета, узнав о провале заговора, укрылась вместе с дочерьми и вторым сыном в Вестминстерском аббатстве.

Первым делом Ричард провозгласил себя регентом и торжественно препроводил Эдуарда V в Тауэр, который служил тогда не только тюрьмой, но и королевской резиденцией. Затем, приказав готовиться к коронации юного принца, регент вплотную занялся делом заговорщиков. Тринадцатого июня, во время заседания королевского совета, были арестованы архиепископ Ротергэм, епископ Мортон, лорды Стенли и Гастингс, причем последнего, как наиболее виновного, немедленно обезглавили во дворе Тауэра. Как утверждает знаменитый Томас Мор в книге «История Ричарда III», регент обвинил в колдовстве любовницу Гастингса, леди Шор, предъявив членам совета в качестве «вещественного доказательства» собственную руку, высохшую и сморщенную якобы в результате гнусного чародейства. Через некоторое время казнили также Риверса и Грея. Так Ричард вступил на кровавый путь террора.

Устрашенная королева Елизавета, подчинившись требованиям регента, выдала ему и младшего принца. Ричард ласково обнял маленького племянника и отвел его к брату в Тауэр. Капитулировавшая королева покинула Вестминстерское аббатство и вместе с дочерьми появилась при дворе регента, встретившего их с подчеркнутой любезностью.

Приближался день коронации Эдуарда V, когда произошло внезапное событие, круто изменившее весь дельнейший ход истории Англии. Девятнадцатого июня, во время очередного заседания королевского совета, епископ Стилингтон неожиданно заявил, что покойный король Эдуард IV до брака с Елизаветой Вудвилл был тайно обручен с Элеонорой Батлер, а это означало, что брак с Елизаветой является незаконным, ее дети — бастардами и, следовательно, они не имеют никакого права наследовать корону.

Открытие Стилингтона, располагавшего какими-то документами (подлинными или фальшивыми, неизвестно), в корне все меняло: поскольку принцы незаконнорожденные, то престол Англии по праву наследования переходит брату Эдуарда IV, Ричарду Глостерскому. Скорее всего, никаких истинных доказательств брака Эдуарда с леди Батлер не имелось, а существовал лишь дьявольский план Ричарда, нацеленный на захват короны. Как бы там ни было, 25 июня парламент подтвердил эту версию и, признав детей Эдуарда IV бастардами, предложил корону Ричарду.

Шестого июля 1483 года состоялась торжественная коронация Ричарда III и его супруги Анны Невилл. Но несмотря на то, что Ричард позаботился придать вид законности своему воцарению, ему почти никто не верил. Знать и народ со скрытой враждебностью отнеслись к коронации Ричарда, считая его узурпатором престола. В начале XVI века хронист Фабиан писал:

Действительно, Ричард мог опереться лишь на нескольких преданных ему соратников, к числу которых относились спикер парламента Уильям Кэтсби, член Тайного совета Ричард Рэтклиф и командующий флотом Френсис Лувел.

Надо отдать должное Ричарду III — он изо всех сил старался заслужить любовь своих подданных. Разъезжая по стране, он щедро рассыпал милости, исправлял злоупотребления, справедливо разрешал споры и провел ряд реформ, направленных на облегчение жизни простого народа. Но ничто не помогало. В народе все громче звучали требования освободить принцев и вернуть корону Эдуарду V. Вот тогда-то Ричард и совершил самое чудовищное из своих злодеяний.

Тайна этого преступления раскрылась много лет спустя, уже при Генрихе VII Тюдоре. По свидетельству Томаса Мора, Ричард решился покончить с принцами, угрожавшими его власти. Тиран направил некоего Джона Грина к констеблю Тауэра Брэкенбери с приказом убить принцев. Брэкенбери, содрогнувшись от ужаса, наотрез отказался выполнить такой приказ. Ричард был в ярости. Призвав к себе рыцаря Джеймса Тирелла, человека, напрочь лишенного совести, король отправил его к Брэкенбери с новым приказом: передать Тиреллу ключи от Тауэра на одну ночь. Констебль не посмел ослушаться. Тирелл, сопровождаемый слугой Дайтоном и тюремщиком Форестом, поднялся в спальню принцев. Убийцы задушили подушками спящих мальчиков, а их тела где-то спрятали. Впоследствии, находясь в тюрьме и ожидая смертной казни за какое-то другое преступление, Тирелл открыл судьям Генриха VII тайну убийства принцев и показал место, где он спрятал тела несчастных мальчиков. Возможно, им двигало чувство запоздалого раскаяния, и злодей хотел облегчить душу перед смертью. В любом случае, скелеты братьев обнаружили в указанном им месте — они лежали под огромной кучей мусора. Королевский врач, освидетельствовавший останки, пришел к заключению, что они действительно принадлежат Эдуарду V и его брату Ричарду. Прах бедных мальчиков торжественно захоронили в часовне Генриха VII в Вестминстере. Уже в XX веке была проведена эксгумация этих останков, подтвердившая выводы королевского врача.

Ужасное злодеяние Ричарда вызвало ненависть к нему во всех слоях общества. Даже в те времена, когда кровавые казни считались обычным делом, убийство невинных детей возмутило англичан. Да и самого Ричарда, по всей вероятности, мучила совесть: он плохо спал, потому что во сне ему являлись кошмарные видения.

«После совершения своего отвратительного деяния он навсегда лишился покоя и никогда уже не чувствовал уверенности в себе. Вне своего дома он повсюду рыскал взглядом, окружал себя охраной, всегда держал руку на кинжале… Он плохо спал по ночам, долго лежал без сна, предаваясь размышлениям… Обеспокоенный страшными видениями, он иногда внезапно вздрагивал, выскакивал из постели и бегал по комнате. Его не знавшее отдыха сердце постоянно разрывалось и мучилось, тревожимое изнуряющими и грозными воспоминаниями о жутком злодействе», — так описывает состояние Ричарда III после убийства племянников Томас Мор.

Даже бывшие союзники Ричарда, такие, например, как герцог Бекингэм, в ужасе отшатнулись от него. Именно Бекингэм и возглавил заговор против тирана, охвативший весь запад и юг Англии. Заговорщики делали ставку на молодого Генриха Тюдора, представителя побочной ветви Ланкастеров, являвшегося потомком Эдуарда III по материнской линии. В случае успеха заговора предполагалось возвести Генриха на трон и женить его на одной из дочерей Эдуарда IV Йорка, что давало уникальную возможность объединить обе розы в одном гербе и прекратить многолетнюю кровопролитную войну между Ланкастерами и Йорками.

Участники заговора не учли нескольких обстоятельств, и инспирированные ими восстания в Кенте, Уилтшире, Девоншире и Суссексе вспыхнули раньше намеченного срока. Возникшей вследствие этого неразберихой воспользовался Ричард III. Восстания были жестоко подавлены, а Бекингэм лишился головы. Теперь главным соперником короля стал Генрих Тюдор, находившийся в то время в Бретани. Вокруг него постепенно сплотились все противники Ричарда — как ланкастерцы, так и йоркисты. Ричард III тоже активно готовился к неизбежному столкновению с претендентом. Развернув мощную агитационную кампанию, он клеймил Генриха как бастарда, демагогически заявляя, что целью претендента является «уничтожение всей благородной и почтенной крови в королевстве». Но, понимая, что ему мало кто доверяет, тиран сделал ставку на свою грозную, испытанную в боях армию.

Первого августа 1485 года Генрих Тюдор с 2-тысячным войском, состоявшим из его английских сторонников и французских рыцарей, отплыл из Арфлера. Совершив ловкий маневр, претендент ускользнул от эскадры верного Ричарду Лувела, и 7 августа высадился в Милфорд Хэвене. В Уэльсе к его штандарту св. Георгия присоединились 3 тысячи валлийских дворян со стягом Красного Дракона Кадваллона.

Узнав о высадке врага, Ричард III приказал лорду Стенли, крупнейшему феодалу на западе страны, преградить путь войскам претендента. Но Стенли проигнорировал приказ тирана, а когда Ричард вызвал его к себе, не явился, сославшись на болезнь. Тогда разгневанный король повелел схватить лорда Стрейнджа, старшего сына Стенли, находившегося в тот момент при дворе. Опасаясь за его жизнь, лорд Стенли до последней минуты сохранял выжидательную позицию, будучи не в состоянии открыто поддержать Генриха Тюдора. Но его действия во время генерального сражения, развернувшегося 22 августа при Босворте, имели решающее значение.

17 августа король Ричард III с 10-тысячным войском выступил к Лейстеру и 21 августа приблизился к армии претендента, стоявшей у деревни Маркет Босворт. По свидетельству летописца из Кройленда, «… он [Ричард] ехал помпезно и величаво, как настоящий властелин. Голову его венчала корона Англии». Эту корону, стоимостью в 120 тысяч крон, Ричард не снимал и во время боя, чтобы его солдаты видели, что они сражаются за своего короля.

Ричард плохо провел ночь перед сражением — во сне его одолевали кошмары и призрачные видения. Однако утром он, преисполненный энергии и решимости, обратился к солдатам с пылкой речью:

Войска противников выстроились и приготовились к бою. Король Ричард, имевший вдвое больше солдат, с тревогой посматривал на отдаленные холмы, на вершине которых показались полки лорда Стенли и Уильяма Стенли, его второго сына. Их отряды, набранные в Чешире и Ланкашире, насчитывали не менее трех тысяч бойцов. Ричард до сих пор не знал, кого собираются поддержать Стенли. Чтобы развеять все сомнения, король велел передать приказ лорду Стенли атаковать неприятеля, угрожая в случае неповиновения казнить его сына Стрейнджа, ставшего теперь ценным заложником. Стенли отказался выполнить этот приказ, гордо ответив, что у него есть и другие сыновья. Взбешенный Ричард повелел немедленно казнить заложника, но благоразумные исполнители не спешили с этим: «Ваше величество, вражеское войско уже пришло в движение. Мы успеем расправиться с молодым Стенли и после битвы», — заявили они королю.

Действительно, армии уже начали сходиться, осыпая противников стрелами и оглашая окрестности пушечными залпами. Но тут Ричард заметил, что его левое крыло, находившееся под командованием графа Нортумберленда, не стронулось с места. Король понял, что измена погубила его, и тогда он, пытаясь переломить ход сражения, решился на отчаянный шаг: словно разъяренный дикий вепрь, сорвавшийся с его герба, Ричард, во главе небольшой группы телохранителей, ворвался в самый центр вражеских войск, чтобы убить Генриха Тюдора. В этот момент Ричард был великолепен. Он сбил с коня сэра Чэйни, рыцаря, прославившегося физической силой, сразил знаменосца Уильяма Брэндона и, рассеяв всю свиту Генриха, скрестил с ним мечи. Но в этот самый миг на поле боя подоспели бойцы отца и сына Стенли «…в одеждах красных, как кровь». Они оттеснили Ричарда от Генриха, чем спасли последнего от неминуемой гибели. Ричард Рэтклиф, Ричард Чарлтон, Персиваль Трибол и другие королевские телохранители полегли под их ударами, и Ричард оказался окружен врагами со всех сторон. Но и после этого он «… дрался мужественно и даже время от времени отбивал мощное нападение противника», получив при этом много тяжелых ранений. Наконец, жестоко израненный, он пал бездыханным. Корона слетела с его шлема и закатилась в кусты боярышника. Победители подняли эту корону, разбитую боевым топором, и тут же, на поле боя, возложили ее на голову Генриха Тюдора.

Обнаженное, покрытое страшными кровавыми ранами, тело Ричарда возложили на лошадь и отвезли в Лейстер, во францисканский монастырь. Там оно, накрытое простой черной тканью, пролежало два дня, после чего было предано погребению на территории того же монастыря. Во времена Генриха VIII, когда в Англии началась реформация, могилу Ричарда III разрыли, останки бесцеремонно выкинули, а неплохо сохранившийся гроб долго использовали как кормушку для лошадей, а после того он еще послужил как подножие крыльца. Так Ричард III, лишившийся жизни и короны на поле боя, лишился и последнего пристанища. Если бы не вмешательство людей, то можно было бы вообразить, что сама мать-земля не принимает в свое лоно такого страшного злодея.

Со смертью Ричарда III Война Роз, в которой не оказалось победителей, завершилась. Гарантом мира в королевстве стал Генрих VII Тюдор, сочетавшийся браком с Елизаветой Йорк и соединивший в своем гербе обе розы: и алую, и белую.

В первой четверти XVI века жалкая, слабая, одряхлевшая, раздробленная на множество княжеств, епископств и земель Германская империя непрерывно содрогалась в болезненных конвульсиях локальных мятежей, бунтов и восстаний. Залитое кровью в одном месте, пламя народного возмущения немедленно вспыхивало в другом, постепенно разгораясь и сливаясь с соседними очагами, пока в едином буйном пожаре Крестьянской войны не запылала большая часть страны. В 1524–1525 гг. огненный смерч восстания пронесся по Саксонии, Швабии, Эльзасу, Тиролю, Франконии и Тюрингии, испепеляя мрачные замки и монастыри — хищные и ненавистные оплоты крепостничества.

Бесправные немецкие крестьяне, задавленные нуждой, доведенные до полного отчаяния и разорения бесчисленными феодальными повинностями и поборами, кое-как вооружившись и заключив союз с беднейшими элементами городов, вступили в смертельную схватку с вековыми угнетателями. Это стихийное массовое движение не имело недостатка в идейных вождях и пламенных агитаторах, закаленных в горниле тайных революционных организаций вроде легендарного «Башмака» или «Бедного Конрада», однако почти никто из них не имел ни малейшего понятия о тактике и стратегии. Даже такой гениальный теоретик той эпохи, как Томас Мюнцер, совершенно ничего не смыслил в военном деле. Но тут на помощь крестьянам пришли многие рыцари, по тем или иным причинам примкнувшие к народному движению и оказавшие ему немалые услуги в качестве военных специалистов. Зачастую именно представители этого отживающего свой век сословия и брали на себя командование плохо организованными и недисциплинированными отрядами крестьян. Заметную роль в Крестьянской войне сыграли такие рыцари, как Гёц фон Берлихинген, Грегор фон Бургбернхейм, Бернгард фон Шенк и некоторые другие, но самой яркой фигурой из этого ряда был, вне всякого сомнения, мужественный франконский рыцарь Флориан Гейер, владелец замка Гильберштадт, капитан лучшего боевого подразделения немецких повстанцев — «Черного отряда».

Сведения об этом необыкновенном человеке чрезвычайно скудны. Оно и понятно — палачи Крестьянской войны, устроившие, по выражению Фридриха Энгельса, «кровавую баню» побежденным крестьянам, постарались вытравить из народной памяти имена, деяния и подвиги ее героев. К счастью, это не вполне им удалось. В отличие от других разорившихся рыцарей, примкнувших к восставшим лишь для того, чтобы поправить свое материальное положение за счет грабежа окрестных замков, монастырей и богатых городов, Флориан Гейер был несгибаемым идейным борцом-анархистом. Глубоко убежденный в том, что любая власть непременно порождает класс отвратительных прожорливых паразитов, нагло присваивающих себе все созданное трудовыми руками, он поднял беспощадный меч против попов, дворян и князей, против бесчеловечной тиранической власти всей этой подлой, чванливой, раззолоченной своры.

Известно, что Флориан Гейер с негодованием и презрением отрекся от того сословия, к которому принадлежал по праву рождения. О его политических взглядах косвенно свидетельствует и следующий факт. В годы Крестьянской войны все крупные соединения повстанцев носили похожие названия: «Светлый отряд», «Простой светлый отряд», «Светлый христианский отряд», «Лучезарно-Светлый отряд». Нетрудно понять, почему — они олицетворяли наивную надежду крестьян на «светлое будущее», т. е. на мирную, сытую, привольную жизнь на лоне сельской природы. Почему же только подразделение Флориана Гейера, получившее наименование «Черного отряда», выпадает из этого «светлого» ряда? Откуда такой контраст? Может быть, все дело в цвете обмундирования? Однако наивно было бы полагать, что входившие в его состав ротенбургские и эрингенские ополченцы могли иметь единую униформу. Это же не регулярные войска, в самом деле!

По-видимому, в названии отряда Гейера отразился цвет его знамени. Черный цвет — символ агрессивного, боевого протеста против властей, знак полного отрицания и смерти. В этой связи уместно вспомнить о черном пиратском флаге и черном знамени анархистов, ведь и те, и другие, тоже состояли в непримиримом конфликте с властями.

А что же было изображено на боевом знамени «Черного отряда»? Этого мы не знаем. Но скорее всего то же, что у пиратов и анархистов — «голова Адама», т. е. череп со скрещенными берцовыми костями. Весьма возможен и несколько другой вариант. Возможно, на этом знамени застыла очень популярная в средние века фигура Безжалостного Жнеца — эмблема Смерти в виде скелета с косой. Это тем более вероятно, что коса — главное оружие восставших крестьян, несущих смерть своим поработителям.

Активные боевые действия начались не сразу. Церковные и светские феодалы, устрашенные невиданным размахом восстания, вступили в переговоры с вождями повстанцев, обещая рассмотреть требования крестьян на специальном суде. Официальной датой судебного заседания было оглашено воскресенье Judica («Судное воскресенье») — 2-е апреля 1525 года. До этого дня крестьяне обязывались не только воздерживаться от каких-либо решительных действий, но и продолжать нести бремя всех повинностей в полном объеме. Разумеется, то была лишь уловка с целью выиграть время. Пока наивные и доверчивые немецкие поселяне терпеливо дожидались справедливого судебного решения, их враги лихорадочно собирали силы и средства для подавления мятежа.

Затруднительное положение князей и епископов сильно осложнялось еще и тем, что имперские войска сражались в то время с французской армией за господство над Италией, поэтому единственным оплотом феодальной реакции оставался Швабский союз Юго-Западной Германии, стоявший на страже интересов князей, дворян и патрицианской верхушки имперских городов. Десятитысячный корпус Швабского союза возглавил многоопытный полководец, хитрый и жестокий лицемер, Георг Трухзесс фон Вальдбург. Этот «Альба Крестьянской войны» избрал для борьбы с повстанцами наиболее вероломную тактику: затеяв переговоры с предводителем того или иного отряда, он соглашался на все требования крестьян и заключал с ними перемирие, а затем внезапно обрушивался на обманутого противника, как снег на голову. Застигнутые врасплох крестьяне, как правило, не могли оказать серьезного сопротивления, и ландскнехты резали их, словно волки овец, а захваченных в плен вождей Трухзесс без суда предавал жесточайшей казни — сжигал на медленном огне. Так погибли повстанческие отряды в Швабии.

К дню «Судного воскресенья» предательское вероломство феодалов обнаружилось в полной мере, поэтому 2-е апреля стало днем всеобщего восстания. Охваченные негодованием крестьяне повсеместно взялись за оружие. В Шентале образовался 8-митысячный «Светлый отряд» — одно из самых крупных боевых соединений повстанцев, имевшее на вооружении полтора десятка бомбард и 3 тысячи аркебузов. В первых числах апреля в его состав влился и «Черный отряд» Гейера, насчитывавший до двух тысяч бойцов, многие из которых не были новичками в военном деле.

Дальнейшие события развивались стремительно. Руководители объединенного отряда — Вендель Гиплер, Яков Рорбах и Флориан Гейер — еще не успели наметить плана совместных действий, когда до них дошли страшные вести о резне в соседней Неккарской области. Тамошний фогт, кровавый граф Людвиг фон Хельфенштейн, не дожидаясь подхода войск Швабского союза, собственными силами принялся наводить порядок. На военном совете «Светлого отряда» было принято решение немедленно выступить на помощь истекающим кровью братьям.

Узнав о приближении повстанческой армии, трусливый каратель в приступе непобедимого страха забился под защиту крепостных стен замка Вейнсберг. При виде этой грозной цитадели у Рорбаха и Гиплера опустились руки, но рыцарь Флориан не стал терять времени даром. Не сказав никому ни слова, он вместе с несколькими доверенными людьми исчез из лагеря повстанцев и до наступления темноты тщательно обследовал укрепления замка, стараясь нащупать наиболее уязвимые или слабо охраняемые участки. К ночи план взятия Вейнсберга был уже готов, однако Гиплер и Рорбах сочли его слишком рискованным. Тогда Флориан Гейер заявил, что захватит замок силами своего «Черного отряда»; их же задача — занять город. На том и порешили.

Рано утром, 16 апреля, едва забрезжил рассвет, воздух содрогнулся от мощного залпа повстанческой артиллерии, возвестившей о начале решительного штурма, и замок был стремительно атакован с трех сторон сразу. Расчет Флориана оказался верным: немногочисленные защитники крепости, ошеломленные внезапным нападением, бестолково метались от бойницы к бойнице, а Хельфенштейн, совсем потерявший голову от страха, бешено орал на подчиненных, снова и снова перекраивая тришкин кафтан обороны, уже с первых минут приступа трещавший по всем швам.

После вялого и непродолжительного сопротивления перетрусивший гарнизон сложил оружие. Страшась справедливого возмездия, граф попытался пронзить себя мечом, но не смог этого сделать. Броситься со стены вниз ему тоже не хватило духу. Кровавый палач пал на колени перед победителями, громко каясь в своих прегрешениях и униженно моля о пощаде. Разъяренные крестьяне хотели прикончить его на месте, но Флориан Гейер не допустил самосуда.

На следующий день на рыночной площади Вейнсберга состоялся суд. Огромная толпа восставших крестьян и сочувствующих им беднейших горожан, обступившая жалких, избитых, оборванных пленников, жаждала крови. Между тем, командиры повстанцев, возглавившие военный трибунал, не смогли прийти к единому мнению. Вендель Гиплер, сам дворянин по рождению, изо всех сил противился всеобщему желанию, уверяя, что казнь пленных оттолкнет от народного движения дворянство, а без союза с рыцарями и прогрессивными князьями восставшие обречены. Радикально настроенный Яков Рорбах, бывший трактирщик, не разделявший этих политических иллюзий соратника по борьбе, выступил со страстной речью, требуя сурового возмездия за пролитую народную кровь. Его горячо поддержал и Гейер. Опровергая доводы Гиплера, рыцарь Флориан доказывал, что только решительные меры заставят дворянство считаться с восставшими.

По завершении прений Гиплер, оставшийся в одиночестве, повторил жест Понтия Пилата, умывшего руки, а Яков Рорбах, исполнявший обязанности председателя трибунала, поднялся со своего места и объявил приговор, вызвавший всеобщее ликование: врагам народа — смерть!

Граф Людвиг фон Хельфенштейн и еще 13 рыцарей, запятнавших себя кровью неккарских крестьян, были подвергнуты самой позорной казни — их прогнали сквозь пики. Последовавшие вслед за этим события вновь подтвердили правоту и дальновидность Флориана Гейера. Акт устрашения должным образом подействовал на местное дворянство: графы Левенштейны немедленно заявили о вступлении в крестьянский союз «Башмака», а графы Гогенлоэ, ранее лишь на словах поддерживавшие восставших, теперь прислали им оружие и порох. Державшие нос по ветру господа преследовали одновременно две цели: во-первых, стремились обезопасить себя от народного гнева, а во-вторых, надеялись использовать повстанческое движение для безнаказанного грабежа церквей и монастырей, чьи баснословные богатства разжигали в их сердцах черную зависть и неутолимую алчность.

После взятия Вейнсберга в штабе «Светлого отряда» произошел раскол, самым роковым образом повлиявший на весь дальнейший ход борьбы. Вендель Гиплер, в недалеком прошлом — канцлер графа Гогенлоэ, человек очень ловкий и честолюбивый, неудержимо рвался к единоличной власти, постепенно оттесняя Гейера и Рорбаха от командования отрядом. Анархист Флориан, хотя и не любил людей подобного сорта, не препятствовал ему в этом и лишь презрительно пожимал плечами. Равнодушный к почестям и славе, рыцарь Флориан не видел большой беды в том, что повстанческое движение во Франконии возглавит другой человек, возможно, более умный и дальновидный, чем он сам. Но это была ошибка, пожалуй, самая серьезная ошибка в его жизни. Добившись фактического единоначалия в «Светлом отряде», Гиплер исказил главные цели борьбы и, в конечном итоге, погубил доверившихся ему крестьян.

Дворянин Вендель Гиплер никогда не был настоящим борцом за народное дело, однако обладал неплохим чутьем. Понимая, что большинство крестьян лишены присутствия воинского духа и предпочли бы договориться со своими врагами вместо того, чтобы биться с ними насмерть, этот краснобай, искавший союзников там, где их не могло быть, избрал тактику компромисса, отказавшись от каких-либо решительных действий. В качестве идеологической программы он навязал повстанцам «12 статей» — жалкий, беззубый документ, составленный опасливыми крестьянами Верхней Швабии. В отличие от истинно революционного «Статейного письма» Мюнцера, призывавшего к коренному перевороту и переустройству общества на основе социальной справедливости, программа «12 статей» содержала ряд очень умеренных требований, способных удовлетворить лишь интересы зажиточного крестьянства, а именно: отмены крепостного состояния и малой десятины (при сохранении большой десятины, т. е. налога с зерновых культур); сокращения до определенного размера непомерных податей, оброков и барщины; возврата общинам незаконно отобранных лесов и пастбищ, а также права охоты и рыбной ловли. Далее шли пункты третьестепенной важности, вроде выборности сельских священников и отмены посмертного налога.

Миролюбивый тон «12 статей», чьи половинчатые требования были изложены в форме униженной просьбы, возмутил Флориана Гейера до глубины души. Тогда-то он и выступил перед крестьянами с гневной и пламенной речью, попытавшись убедить их в том, что классового врага следует не умолять, а уничтожать. Флориан призвал сжечь этот позорный документ, а пепел, вместе с глупыми иллюзиями о возможности поладить с угнетателями, развеять по ветру. Однако было уже слишком поздно — язва морального разложения глубоко поразила весь отряд. Утомленные тяготами походной жизни, устрашенные реальной возможностью гибели в смертельном бою, истосковавшиеся по семейной ласке и теплу домашнего очага, многие крестьяне попросту дезертировали, а те, что остались, с гораздо большей охотой внимали медоточивым речам Гиплера, сулившего им свободу — без особых хлопот и победу — без кровавой борьбы.

После принятия «12 статей» между бывшими соратниками произошел окончательный разрыв. Вместе с верными ему бойцами из «Черного отряда» Флориан Гейер покинул лагерь повстанцев, чтобы продолжать непримиримую войну с феодалами на свой собственный страх и риск. С тяжелыми боями немецкие анархисты прошли области Неккара и Вюрцбурга. Повсюду, где развевалось черное знамя Флориана Гейера, рушились неприступные замки и пылали поповские гнезда. Людям труда «Черный отряд» нес свободу, а их поработителям — разорение и смерть.

Тем временем «Светлый отряд», переименованный Гиплером в пику Гейеру в «Лучезарно-Светлый», двигался к Хейльбронну. Этот крупный город, присоединившийся к восстанию, вожди разрозненных крестьянских отрядов рассматривали как главный оплот повстанческого движения.

«Лучезарно-Светлый отряд» Венделя Гиплера пребывал к тому времени в самом плачевном состоянии. Он почти полностью утратил боевой дух и продолжал морально разлагаться. Через несколько дней после ухода Гейера от него отделился и Яков Рорбах со своими неккартальцами. Теперь, лишившись обоих сподвижников, Гиплер вдруг почувствовал себя страшно одиноким и беспомощным. Особенно ему не доставало Гейера — его энергии, отваги и воинского таланта. Будучи начисто лишен последнего из этих качеств, Вендель Гиплер пригласил к себе на должность военачальника Геца фон Берлихингена — многоопытного, но абсолютно беспринципного рыцаря, гнусного мародера и грабителя с большой дороги. Репутация Геца была всем хорошо известна, поэтому специально приставленные соглядатаи бдительно следили за каждым шагом бывшего разбойника. Но, несмотря на это, прожженный негодяй все же сумел наладить секретную переписку с самим Трухзессом.

В первых числах мая «Черный отряд» Флориана Гейера вместе с присоединившимся к нему Тауберским отрядом из франконских крестьян, приступил к осаде сильно укрепленного замка Фрауэнберг, где затаился один из злейших врагов повстанцев — епископ Вюрцбурга. К немалому удивлению Гейера, на помощь осаждающим вскоре подошел и «Лучезарно-Светлый отряд» под командованием Геца фон Берлихингена. Гиплера с ними не было.

Направить своих людей в Вюрцбург на соединение с бывшим соратником Венделя Гиплера вынудили грозные события последних дней. Каратель Трухзесс, используя все ту же вероломную тактику, 12 мая внезапно напал на лагерь вюртембергских повстанцев у Беблингена. Застигнутые врасплох крестьяне дрались мужественно и стойко — они отразили атаку рыцарской конницы, рассеяв ее огнем артиллерии, а затем контратаковали колонну копейщиков. Однако на исход ожесточенного сражения самым пагубным образом повлияло предательство магистрата Беблингена, открывшего ворота города наемникам Трухзесса. В результате этого предательства крестьянское войско лишилось опорного пункта на левом фланге и потерпело сокрушительное поражение. «Светлый христианский отряд», составлявший ядро вюртембергского повстанческого движения, перестал существовать, а его командир, Яков Рорбах, был захвачен в плен и предан мучительной казни.

Победа под Беблингеном досталась Трухзессу дорогой ценой — теперь под его рукой оставалось не более 6 тысяч солдат. Впрочем, вскоре ему удалось восполнить свои потери, соединившись с курфюрстом Пфальцским, командовавшим корпусом из 6500 человек. Вместе они двинулись на Хейльбронн — главный штаб германских повстанческих отрядов. Патрициат Хейльбронна, давно готовивший измену, немедленно выслал им навстречу своего эмиссара, Ганса Берлина, с предложением о сдаче города. Вендель Гиплер и другие крестьянские вожаки были вынуждены бежать из Хейльбронна в Вейнсберг, но неумолимый Трухзесс шел по пятам. Через несколько дней он взял Вейнсберг и, мстя за казнь Хельфенштейна, сжег город дотла. Гиплер едва унес ноги из пылающего Вейнсберга. Только тогда, в полной мере осознав масштабы грозящей опасности, бывший канцлер избавился, наконец, от всех своих иллюзий и 17 мая лично прибыл в лагерь под Фрауэнбергом, чтобы сплотить все силы восставших на борьбу со Швабским союзом. Намерение похвальное, но, увы, запоздалое.

А в лагере царили разлад и уныние. Осада не клеилась. Флориан, инстинктивно чувствовавший в Берлихингене предателя, не испытывал большого доверия к союзнику. Воины епископа, ободренные слухами об успехах Трухзесса, упорно оборонялись, а пушки повстанцев смолкли прежде, чем успели пробить хотя бы одну брешь в крепостной стене — закончился порох. За два дня до приезда Гиплера, 15 мая, крестьянские капитаны решились на отчаянный штурм, окончившийся полным провалом. Более 400 человек полегли во рвах вокруг замка. Рыцарь-анархист, потерявший во время приступа своих лучших бойцов, яростно обвинял рыцаря-разбойника в бездарности и неумении управлять штурмовыми колоннами, а его подчиненных из «Лучезарно-Светлого отряда» — в недисциплинированности и трусости. Дело едва не дошло до вооруженного столкновения между ними, поэтому прибытие Венделя Гиплера в лагерь под Фрауэнбергом пришлось как нельзя кстати. Страшные вести, привезенные им, заставили всех забыть о разногласиях.

Вечером того же дня Гиплер созвал военный совет. С тревогой вглядываясь в угрюмые лица предводителей отрядов, скупо освещенные трепетным светом факелов, вождь вкратце изложил план действий, продиктованный чрезвычайными обстоятельствами. По его мнению, единственный шанс на спасение заключался в единении всех сил повстанцев перед лицом смертельной опасности. Следует незамедлительно выступить к Краутгейму, чтобы преградить путь курфюрсту и Трухзессу на север, во Франконию. Одновременно необходимо разослать во все стороны гонцов, созывая туда же разрозненные отряды франконских, эльзасских, шварцвальдских, хегаусских и ансбахских крестьян. Собрав же все силы в единый кулак, закрепиться на выгодной позиции и дать врагу генеральное сражение.

Внимательно выслушав Гиплера, рыцарь Флориан решительно объявил, что план его хорош, да не во всем, и предложил свои коррективы. К Краутгейму нужно идти не всем. Его отряды останутся здесь, в Вюрцбургском епископстве, чтобы вести разведку и агитацию среди местного населения. Когда же у Краутгейма завяжется бой, они нанесут неожиданный удар в тыл швабам, и тогда победа будет обеспечена. Однако такой исход возможен лишь в том случае, если между двумя корпусами повстанцев будет поддерживаться постоянная и надежная связь.

Вендель Гиплер посмотрел на Гейера с сомнением и недоверием. Уж не задумал ли тот выйти из игры? Встретив спокойный и твердый взгляд рыцаря, Гиплер смутился и перевел глаза на Берлихингена, задумчиво теребившего свою рыжую бороду. Неожиданно бывший разбойник горячо поддержал план Флориана. От себя Гец добавил, что берется провести «Лучезарно-Светлый отряд» к Краутгейму кратчайшим маршрутом, поскольку знает эту местность как свои пять пальцев (при этих его словах все присутствующие машинально взглянули на страшный железный протез, заменявший Берлихингену правую руку, и невольно содрогнулись). Он же готов организовать службу связи, чтобы люди Флориана смогли вовремя подоспеть к месту предстоящей битвы.

В таком виде план и был утвержден, но все рухнуло в единый миг по вине Геца фон Берлихингена. В подлой душонке закоренелого негодяя уже давно таилась черная змея измены, и, дождавшись удобного момента, она обнажила свое смертоносное ядовитое жало. Спасая собственную шкуру ценой гнусного предательства, Берлихинген завел восставших в западню под Эрингеном, а сам бесследно исчез (о том, какое неожиданное возмездие постигло предателя спустя много лет после окончания Крестьянской войны, читатель сможет узнать из следующего биографического очерка).

Венделю Гиплеру удалось вывести из окружения жалкие остатки своего корпуса и отступить с ними к Кенигсхофену на Таубере, так как все дороги на Краутгейм были отрезаны. Не успели повстанцы добраться туда, как на них обрушился огненный смерч. Тех, кто уцелел под шквальным артиллерийским и ружейным огнем, добивала рыцарская конница — «крестьянская смерть», как называли ее в Германии. Так 2-го июня был уничтожен «Лучезарно-Светлый отряд».

Флориан Гейер тем временем вел переговоры с близлежащими городами, надеясь привлечь их на сторону крестьянского союза. Первого июня «Черный отряд» соединился с крупным отрядом ансбахских крестьян, которым командовал молодой рыцарь Грегор фон Бургбернхейм, разгромивший 29 мая войско маркграфа Казимира, правителя Ансбаха. В ночь на 2-е июня в лагерь Флориана под Вюрцбургом прискакал связной от «Лучезарно-Светлого отряда». Томас Мазерс, беглый монах и доверенное лицо предателя Берлихингена, принес Гейеру ложные сведения. Обманутые этим ловким шпионом, новые братья по оружию подняли лагерь по тревоге и ускоренным маршем двинулись по направлению к Краутгейму, даже не подозревая о том, что главные силы повстанцев уже разбиты. На подходе к Зульцдорфу они были внезапно атакованы с обоих флангов превосходящими силами Швабского союза. Бургбернхейм и почти все его люди пали в неравном бою, но Флориану Гейеру с остатками «Черного отряда» удалось пробиться к деревне Ингольштадт и укрепиться там. Двести человек заняли церковь и прилегающее к ней кладбище, а остальные четыреста — небольшой старинный замок.

Едва беглецы успели изготовиться к обороне, как в деревню ворвались солдаты курфюрста Пфальцского. На кладбище закипела резня, и свежая кровь окропила старые могильные камни. Попытки же овладеть церковью успехом не увенчались, и тогда разъяренные ландскнехты подожгли божий храм.

Повстанцы, укрывшиеся в замке, ничем не могли помочь обреченным. Глотая слезы, они с отчаянием в сердце наблюдали, как гибнут в огне их товарищи, и лишь крепче сжимали в руках оружие. Вскоре пришел и их черед. Солдаты курфюрста подвезли пушки и начали обстрел замка. Два-три залпа — и ветхие стены обрушились, обнажив достаточно широкий проход. Тогда Флориан Гейер отвел людей за вторую, внутреннюю стену замка, и призвал их стоять насмерть — отступать дальше было некуда.

Вчерашние крестьяне дрались геройски — дважды ландскнехты бросались на приступ, и дважды откатывались с большими потерями. Вновь забухали пушки, пробивая зияющие бреши во внутренней стене. Когда открылся новый пролом, наемники, подгоняемые самим курфюрстом, в третий раз поднялись в атаку. И тут же попятились — навстречу им неудержимым потоком хлынули осажденные с перекошенными от ненависти лицами. Впереди шел «черный капитан» Гейер, обрызганный кровью с головы до ног. Двуручный меч Флориана бешено вращался, без устали отсекая руки и головы, а вокруг него грозно колыхался железный лес пик, кос и алебард. Еще несколько минут — и повстанцы, пройдя по телам ландскнехтов, вырвались из вражеского кольца. Не меньше двухсот из них полегли на месте убитыми и тяжелоранеными, но остальные двести во главе с капитаном прорвались и растворились в окрестных лесах.

Скрывшись в дубраве, бойцы в изнеможении повалились на землю и тут же забылись мертвым сном. Флориан, раненный в плечо аркебузной пулей, еще нашел в себе силы расставить часовых. Потом он присел у дерева и задремал, уронив голову на грудь. Под утро уснули и часовые — голодные, израненные, измотанные тяжелыми боями люди были не в состоянии нести караульную службу. На рассвете солдаты курфюрста, прочесывавшие лес, напали на след «Черного отряда», бесшумно вырезали часовых и набросились на спящих. В короткой смертельной схватке погибли почти все. Флориана, за чью голову Трухзесс назначил большую премию, ландскнехты попытались взять живым, но никто из них не смог безнаказанно подступиться к крестьянскому капитану на длину его меча. Потеряв пятерых или шестерых товарищей, наемники изменили тактику и открыли по нему ружейный огонь с безопасного расстояния, целясь в ноги. Но Флориан, ловко уворачиваясь от пуль и перебегая от дерева к дереву, в конце концов, скрылся в чаще леса. Все поиски оказались напрасны — Гейер и с ним еще трое удальцов спаслись, уйдя от погони. Когда ландскнехты убедились в том, что упустили крестьянского вожака, а вместе с ним — и вожделенные талеры, обещанные за его голову, их лютая злоба обратилась на несчастных, истекающих кровью пленников. После зверских пыток и издевательств всех 17 крестьян, еще остававшихся в живых, повесили на одном дубе.

После гибели своего отряда Флориан Гейер догадался, какую зловещую роль сыграл в их судьбе Гец фон Берлихинген, и проклял предателя. Пережитые испытания не сломили его духа. Понимая, что Трухзесс уже покончил с «Лучезарно-Светлым отрядом», рыцарь не пошел к Краутгейму, а повернул на юг, к Гайльдорфу, где, по его сведениям, базировался 7-тысячный отряд из местных крестьян.

Шли скрытно, ночами, но когда четверо усталых путников добрались до места, оказалось, что гайльдорфский отряд уже распался. Крестьяне, устрашенные поступавшими к ним со всех сторон известиями о поражениях восставших, побросав оружие, разбежались по лесам. Флориан решил собрать их, но 9-го июня неподалеку от Халля он встретил свою смерть. Смерть, принявшая облик его кузена, рыцаря фон Грумбаха, возглавлявшего отряд карателей, милостиво распахнула ему братские объятия и сулила сохранить жизнь, если он отбросит в сторону меч и преклонит колени перед рыцарями империи, но Флориан с презрением отверг ее благодеяния и пал как солдат, с оружием в руках.

Легендарный немецкий рыцарь-разбойник Гёц (Готфрид) фон Берлихинген почти всю жизнь провел в беспрестанных войнах, сражаясь против соседних немецких князей, вольных городов, турок и французов. Активное участие принял он и в Крестьянской войне (1524–1525), командуя одной из армий повстанцев. Об удивительных событиях своей бурной, полной приключений жизни, авантюрист поведал в мемуарах, написанных им на склоне лет.

Берлихинген жил в тревожное, полное глубоких противоречий время. Германия XVI века была раздроблена на множество мелких княжеств, постоянно враждовавших друг с другом, хотя формально все они вместе составляли так называемую Священную Римскую империю германской нации. Католическая церковь, имевшая в Германии большое влияние, задавила народ поборами. Страна бурлила, как закипевший котел: мелкие рыцари боролись против крупных баронов; крестьяне восставали против угнетателей-феодалов; широкие слои населения поддерживали движение за реформацию церкви, начатую Мартином Лютером. В этом диком хаосе противоречивых событий нелегко было отыскать верную стезю.

Гёц фон Берлихинген родился в 1480 году в семье знатных, но обедневших франконских дворян. В 1495 году, будучи еще 15-летним юношей, он сопровождал своего кузена, Конрада фон Берлихингена, в Вормс, на всегерманский съезд князей, где они договорились о мире между германскими землями и княжествами. Однако достигнутый договор плохо соблюдался. Посвященный в рыцари в 17-летнем возрасте, Берлихинген поступил на службу к герцогу Ульриху Вюртембергскому; потом служил и другим князьям, активно участвуя в их междоусобицах. Разбогатеть на этом поприще ему не удалось, поэтому в зрелом возрасте Гёц сколотил собственный отряд из отчаянных беспринципных рыцарей и начал грабить купцов на больших дорогах. В «Автобиографии» Берлихинген без тени смущения повествует о подобных подвигах:

Не довольствуясь добычей, захваченной на дорогах, разбойничий отряд Берлихингена осмелился напасть даже на богатый торговый город Нюрнберг, но городское ополчение дало достойный отпор грабителям. Отряд был разбит, а его командир едва не угодил в плен.

В 1504 году Берлихингена постигло большое несчастье — при осаде Ландсгута он потерял правую руку. Для профессионального рыцаря, живущего лишь войной и добычей, хуже этого могла быть только смерть. Однако разбойнику посчастливилось найти искусного мастера, изготовившего ему замечательный металлический протез. Железная рука Берлихингена представляла собой настоящее чудо техники для того времени: пальцы протеза могли двигаться и фиксироваться благодаря специальному рычажку в четырех положениях. Новая «рука» оказалась лучше собственной, поскольку наводила на врагов суеверный ужас — многие всерьез полагали, что такой рукой наградил Берлихингена сам Дьявол.

Жизнь продолжалась среди превратностей войны и всевозможных приключений. В 1519 году, сражаясь на стороне герцога Вюртембергского против Швабского союза городов, Берлихинген долго оборонял город Мекмюль, но, в конце концов, был вынужден капитулировать. В соответствии с условиями капитуляции воинственный рыцарь имел право свободного выхода из города, но коварные враги, воспользовавшись малочисленностью его солдат, схватили Берлихингена и заточили его в Хейльбронне. Там он и провел около трех лет, пока Франц фон Зикинген и другие друзья не выкупили его за две тысячи гульденов. Башню, в которой томился Берлихинген, назвали впоследствии его именем.

В 1524 году в Германии заполыхала Крестьянская война. Крестьяне убивали феодалов, грабили поместья и замки. Беспринципный рыцарь, понимая, какие фантастические возможности открывает Крестьянская война для быстрого обогащения, немедленно примкнул к восставшим. Берлихинген сыграл в крестьянском мятеже весьма заметную роль. Так, он участвовал в составлении главного программного документа восставших — «Декларации 12 статей», а затем по просьбе восставших возглавил одну из их армий — «Светлый отряд» Оденвальда. Высокое положение командира повстанческой армии помогло авантюристу сколотить себе изрядное состояние, поскольку крестьяне под его умелым командованием захватили и разграбили немало городов, замков и монастырей.

Весной 1525 года восставшие потерпели ряд поражений от имперской армии Трухзеса — немецкие феодалы опомнились от страха и, прекратив на время междоусобные войны, сплотились против классового врага. Берлихинген, который уже немало награбил, решил выйти из игры, пока не поздно. Предав доверившихся ему наивных крестьян, он вступил в тайные переговоры с Трухзесом. Изменник легко добился амнистии, но после поражения Крестьянской войны провел два года в тюрьме Аугсбурга. Отпустили Берлихингена под честное слово, что он будет безвыездно жить в своем замке, а также возместит убытки, понесенные городами Майнцем и Вюрцбургом от грабежей его «Светлого отряда». Кроме того, ему запретили верховую езду и ночные прогулки. Впрочем, все эти ограничения его личной свободы скоро сняли.

Германский император Карл V, знавший Берлихингена как первоклассного рыцаря и военного специалиста, пригласил его к себе на службу. Находясь на императорской службе, Берлихинген сражался с турками, подошедшими в 1542 году к границам империи, а в 1544 году участвовал в войне с французами. Состарившись, Гёц оставил военную службу и провел последние годы в своем замке Хорнберг, коротая дни за написанием мемуаров. Но его безмятежная старость была внезапно омрачена преследованием таинственных фем.

Священными фемами назывались тайные судилища, первое из которых возникло в Вестфалии еще в середине тринадцатого столетия. Когда власть императора утратила в Германии всякое влияние, а императорский суд бездействовал, феодалы, попирая все человеческие права, жестоко притесняли народ. Для суда над такими хищниками и возникли священные фемы, называемые также тайными, или вольными, судами. Само старое немецкое слово «фема» означает «молва», «мнение», поскольку основанием для преследования со стороны этих тайных судов было устное народное мнение, обличающее преступника. Таким образом, священные фемы и стали своеобразным грозным орудием общественного мнения. Они сурово карали за преступления против христианской религии и десяти заповедей.

Судьи священных фем пользовались своим тайным языком, а их девизом были слова, заключенные в аббревиатуре S.S.S.G.G., то есть: Stock, Stein, Stick, Gras, Grein (палка, камень, веревка, трава, страдание). До сих пор точно не установлено, что это означает. Обвиняемому присылали вызов на суд, текст которого был написан на особом пергаменте с семью печатями (не отсюда ли возникло выражение «тайна за семью печатями»?). Такой вызов не передавался в руки; его прибивали к воротам вместе с монетой. Вызванному на суд давалось 45 дней для того, чтобы представить свидетелей своей невиновности. Если обвиняемый не являлся в срок в указанное место, ему посылали второй вызов, а затем и третий. После этого, в случае неявки обвиняемого, его судили и приговаривали заочно.

Приговор заключался обычно в изгнании или смерти. Осужденного на смерть вешали на дереве, после чего в ствол дерева втыкали кинжал с буквами S.S.S.G.G. на рукояти, дабы показать людям, что преступник понес заслуженную кару от рук таинственных судей. Если же приговоренный скрывался, и не было никакой возможности его повесить, то преступника искали и, найдя, убивали таким же кинжалом, оставляя его в ране.

Таинственных судей, прятавших лица под черными масками и проводивших свои заседания в глухих, пользующихся зловещей славой местах, боялись все, от простолюдина до императора. Неудивительно поэтому, что, обнаружив на воротах своего замка вышеописанный вызов, Берлихинген побледнел и затрясся как от озноба. На его совести было немало всевозможных преступлений — грабежей, убийств, насилий, предательств и кощунств, а потому рассчитывать на снисхождение таинственного трибунала ему не приходилось.

Когда первое потрясение прошло, Берлихинген приказал своему секретарю Мазерсу, в прошлом — беглому монаху, служившему при нем еще в «Светлом отряде», спешно приготовить все к отъезду. Старый рыцарь с железной рукой и нечистой совестью решился наутро бежать из Баварии как можно дальше. Однако сердце 82-летнего старика не выдержало страшного волнения, и в ту же ночь он скончался.

Секретарь Томас Мазерс, похоронив хозяина и прихватив на память из тайника его золото и драгоценности, исчез из замка. Поселившись в Штутгарте, мошенник зажил безбедной жизнью, став менялой и ростовщиком. Но однажды его нашли в собственном доме с кинжалом в сердце. На рукояти кинжала значились все те же страшные и таинственные буквы: S.S.S.G.G.

После смерти Гёца фон Берлихингена по свету стала гулять жуткая легенда о Железной Руке. Суеверные люди утверждали, что дьявольский подарок жил своей собственной жизнью. По ночам Берлихинген отстегивал свою страшную руку, и она ползала по темным закоулкам города, выискивая припозднившихся прохожих. Находились и свидетели, уверявшие, будто они собственными глазами видели, как Железная Рука душила людей. Утром она возвращалась к хозяину, и тот, отмыв ее от засохшей крови, водворял руку на место. В смерти самого Берлихингена винили ее же — Железная Рука задушила своего хозяина, поскольку истек срок контракта, заключенного им с Дьяволом.

Легенда есть легенда, но что касается железной руки Берлихингена, то сейчас ее можно увидеть в музее немецкого города Эйсфельд.

За свои удивительные подвиги, беспримерную храбрость, кристальную честность и великодушие Пьер Баярд дю Террайль удостоился почетнейшего в истории звания — «Рыцарь без страха и упрека».

Баярд принадлежал к древнему и прославленному французскому дворянскому роду; прадед и дед Пьера с честью пали на поле битвы. В семье он был младшим из четырех братьев и единственным, избравшим военную карьеру. К 14-ти годам Пьер умел прыгать через глубокие рвы, влезать на стены без лестницы, вскакивать на коня без стремян, искусно фехтовать и стрелять из лука, а рыцарские доспехи сделались его второй кожей. Он всегда следовал наставлениям матери: всегда говорить правду, уважать себе равных, защищать вдов и сирот.

Свою службу Баярд начал в качестве пажа у герцога Савойского, от которого он вскоре попал ко двору короля Карла VIII, полюбившего мальчика и уделявшего много внимания его воспитанию.

Громкую воинскую славу Баярд заслужил на полях Италии. Итальянские войны начались в 1494 году походом Карла VIII через всю страну с севера на юг. Главным противником Франции в этих затяжных войнах, длившихся более 60 лет, была Испания, также претендовавшая на итальянские земли. Это было время, когда еще сохранялись рыцарские традиции, но рыцарские ополчения уже ушли в прошлое, уступив место постоянным войскам.

Пьер Баярд, высокий худой юноша, с черными глазами и орлиным носом, с добрым и бледным лицом, больше походил на смиренного монаха, чем на бесстрашного рыцаря. Он поражал всех своей ловкостью и храбростью, но в то же время был скромным, как девушка. Солдаты полюбили его за простоту и щедрость. Отважный и великодушный рыцарь всегда был готов поделиться с товарищами последним куском хлеба. Показателен в этом смысле следующий случай. Однажды Баярду удалось отбить у испанцев казну, содержавшую огромную сумму денег — 15 тысяч золотых. Один французский рыцарь, бывший при этом, потребовал себе половинную долю, но Баярд отказал ему и представил это дело на суд командования. В итоге вся сумма была присуждена ему одному. Но благородный Пьер не взял себе ничего — половину денег он отдал огорченному рыцарю, а вторую половину раздал солдатам.

В вопросах чести Баярд был крайне щепетильным человеком. Однажды он взял в плен испанского генерала Алонсо де Сото-Майора, приходившегося близким родственником испанскому полководцу Гонсальву Кордуанскому. Знатный пленник был препровожден в замок Монервинь, где стоял французский гарнизон. Он должен был обрести свободу после уплаты выкупа в тысячу золотых. Алонсо дал честное слово не покушаться на побег, и Баярд, обходившийся со своим пленником с большим вниманием и учтивостью, предоставил ему полную свободу передвижения в пределах замка. Но коварный испанец через неделю сбежал, нарушив свое слово — он подкупил кого-то из солдат. Алонсо бежал в Андрию, где стояли испанские войска, но далеко уйти ему не удалось — Баярд отправил в погоню всадников, и они настигли беглеца.

После этого Баярд был вынужден запереть испанца в одной из башен. Однако обращались с ним по-прежнему с должным уважением, которого он, впрочем, не заслуживал. Вскоре прислали выкуп, и Алонсо был немедленно освобожден. Когда генерал прибыл к своим, его стали укорять за вероломный поступок, пятнающий честь дворянина. Чтобы оправдаться и «не потерять лицо», Алонсо возвел клевету на Баярда. Француз якобы дурно обращался с пленником, поэтому побег был вынужденным. Когда эти слухи дошли до Баярда, он направил письмо негодяю, в котором потребовал либо отказаться от своей клеветы, либо встретиться для разрешения вопроса в честном поединке. Алонсо высокомерно отвечал, что через две недели он готов встретиться с ним в бою, так что пусть француз поторопится составить завещание.

Когда срок подошел, Баярд был нездоров — его мучила лихорадка, но Пьер и мысли не допускал о том, чтобы перенести срок поединка, ведь это нанесло бы ущерб его рыцарской чести. На место дуэли он явился со своим другом Беллабром, исполнявшим роль секунданта, и целой толпой поклонников. Испанец также привел секунданта; его окружало множество родственников и друзей.

Перед началом поединка Алонсо потребовал для себя права выбора оружия и вида боя. Баярд не возражал. Зная, что французский рыцарь особенно силен в конном бою, испанец решил биться с ним пешим в полном вооружении. В качестве наступательного оружия он выбрал меч и кинжал.

Друзья очень опасались за Баярда; ведь он был болен, а его сильный противник находился в прекрасной физической форме. Коварный Алонсо знал о болезни Баярда и надеялся на легкую победу. Между тем сам Баярд не проявлял и тени тревоги. Спокойно вступив на поле поединка, он помолился, поцеловал землю и твердыми шагами направился навстречу противнику. Испанский рыцарь, приблизившись, воскликнул:

— Рыцарь Баярд, чего ты от меня хочешь?

— Я хочу, дон Алонсо де Сото-Майор, защитить свою честь, которую ты неправедно и злонамеренно оскорбил.

После этих слов противники бросились друг на друга. При первом же выпаде ловкий Баярд ранил врага в лицо. Но легкая рана лишь разъярила испанца. Он нападал на Баярда сбоку, стремясь сократить дистанцию, обхватить его за туловище и опрокинуть на землю — тогда грузный испанец получил бы все преимущества. Но искусный Баярд разгадал его тактику и не подпускал противника близко, с легкостью отражая все его удары. Бой затягивался, и французы начали опасаться за своего товарища — лихорадка подтачивала его силы.

Перелом в бою произошел внезапно. Алонсо замахнулся мечом, и в это мгновение Баярд нанес ему стремительный удар острием меча в горло. Удар был настолько сильным, что латный нагрудник испанца треснул. Не давая врагу опомниться, Пьер нанес ему еще несколько ударов в горло. Хлынувшая кровь обагрила латы. Увидев это, испанцы вскрикнули от ужаса, а французы — от радости. Раненный испанец рассвирепел и обрушил на Баярда град мощных ударов, но все они были ловко парированы. Затем, заметив, что вместе с кровью его враг теряет и силы, Баярд бросился на него и повалил на землю. Некоторое время борьба продолжалась и на земле, пока удар кинжала французского рыцаря не поставил завершающую точку в этом поединке.

Алонсо был мертв, но Баярд не проявлял никаких признаков радости — напротив, он стоял с опущенной головой, сожалея о смерти противника, которого не имел намерения убивать; великодушный рыцарь жаждал победы, но не смерти испанца. Преклонив колено рядом с убитым, он долго молился Богу, как бы прося прощения за эту смерть. Затем он принес благодарственную молитву за победу, трижды поцеловал землю поединка и выдал удрученным испанцам труп генерала Алонсо. Когда Пьер возвращался в замок в толпе своих радостных друзей, горячо обсуждавших наиболее интересные моменты боя, он был молчалив и задумчив. А друзья ликовали: ослабленный лихорадкой Баярд победил грозного врага и даже не получил ни единой царапины!

Вскоре Баярду вновь довелось продемонстрировать свое блестящее воинское искусство. Между французской и испанской армиями было заключено очередное перемирие сроком на два месяца. В один из этих дней Баярд прогуливался вблизи замка Монервинь вместе со своим другом Орозом. И вот во время этой прогулки они повстречали тринадцать испанцев, в числе которых находился некий Диего де Бисанья, близкий друг убитого Алонсо де Сото-Майора, поклявшийся отомстить Баярду. Бисанья первым завел разговор с французами. Сначала говорили о пустяках, а затем Бисанья пожаловался на скуку и предложил французам сразиться, пока у них не заржавели мечи. Баярд и Ороз охотно согласились на это. Было решено, что они выберут еще одиннадцать товарищей и через две недели встретятся с испанцами в Трани для честного боя — 13 против 13-ти.

В назначенный день противники сошлись в условленном месте. Сначала, как и полагалось, точно оговорили правила предстоящего боя. Они были следующими. Всякий перешедший границу арены считается пленником и должен немедленно прекратить схватку. Выбитый из седла также обязан покинуть поле боя. Определили и продолжительность схватки: если до наступления темноты ни одна сторона не возьмет верх, то битва будет считаться законченной, и каждый удалится и уведет своих товарищей.

Французы и испанцы выстроились напротив друг друга, выставив перед собой копья. Когда завязался бой, стало ясно, что испанцы бьются нечестно. В первой же стычке они намеренно ранили 11 лошадей французов. Всадники были вынуждены спешиться и покинуть поле боя. Это была подлая уловка, так как рыцарский устав запрещает намеренно калечить коней. Но испанцы имели коварный план — они жаждали захватить в плен Баярда и рассчитаться с ним.

Итак, в самом начале боя 11 французов были выведены из строя, и на ристалище остались лишь двое: Баярд и Ороз. Но эти двое отличались силой, ловкостью и отвагой, и они мужественно выдерживали натиск тринадцати испанских рыцарей, ловко выводя своих коней из-под ударов. Когда испанцы все разом ринулись на них, Баярд и Ороз укрылись за трупами павших коней, и лошади испанцев никак не могли преодолеть эту преграду. Не ограничиваясь обороной, французы наносили и контрудары, вследствие чего несколько противников были ранены и обезоружены. Теперь испанцев осталось лишь шесть против двух, и они потеряли всякую надежду на победу. От позорного поражения их спасли только сгущающиеся сумерки, так как по условиям встречи наступающая ночь положила предел сражению. В этой схватке никто не был признан победителем, хотя моральная победа осталась за двумя французами, выдержавшими этот неравный бой с честью.

В 1503 году Пьер Баярд совершил самый яркий и удивительный из своих подвигов, обессмертивший его имя. Испанское войско располагалось тогда на левом берегу Гарильяно, а французы занимали правый — таким образом, противников разделяла только река. Однажды французские рыцари, не имевшие корма для лошадей, покинули лагерь, отправившись за фуражом. Узнав об этом от своих шпионов, Гонсальв Кордуанский решил нанести внезапный удар с тем, чтобы разгромить французскую пехоту. Имитировав в другом месте отвлекающий удар, он отправил 200 всадников по мосту через Гарильяно. Но Баярд вовремя заметил опасность, угрожающую пехотинцам. Завидев неприятельскую колонну, скакавшую к мосту, он крикнул своему оруженосцу:

— Бегите скорее за помощью, пока я буду с ними управляться! — и бросился к мосту.

Испанцы подивились глупости человека, решившегося отстоять мост в одиночку. Однако когда голова колонны приблизилась к Баярду, он с такой яростью набросился на врага, что первыми же ударами сбросил с коней четырех всадников, составлявших переднюю шеренгу; при этом двое испанцев рухнули в воду, а двое остальных — под ноги собственных коней. На мосту началась сутолока и давка. Задние напирали на передних, которых Баярд поражал своим длинным мечом. Это был небывалый бой — один против двухсот! Впоследствии испанцы уверяли, что против них бился сам Сатана. Героический рыцарь удерживал врагов до тех пор, пока не подоспела помощь — сотня солдат, приведенных оруженосцем. Вместе они полностью очистили мост от испанцев.

Так несравненный рыцарь спас французскую армию. Король, восхищенный подвигом Баярда, пожаловал такую надпись на его герб: «Один имеет силу целого войска».

Баярд совершил еще много славных подвигов в битвах при Равенне, Мариньяно и других. При осаде Теруаны рыцарь продемонстрировал находчивость, верность и патриотизм. Этот город осадил английский король, состоявший в союзе с испанцами и германским императором. Баярд был отправлен на выручку осажденного гарнизона Теруаны, но во время боя французская конница позорно бежала — остался лишь Баярд с горсткой рыцарей. Они отбивались из последних сил, но, видя, что плена не избежать, Баярд сделал так, что даже плен стал честью для него. Окруженный врагами со всех сторон, он бросился к одному английскому офицеру и, приставив меч к его горлу, вскричал:

— Сдавайся или ты погиб!

Испуганный англичанин тут же протянул ему свою шпагу и был несказанно удивлен, когда и Баярд в свою очередь подал ему свой меч со словами:

— Я — рыцарь Баярд, пленник моего пленника. Ведите меня к императору!

Император, наслышанный о подвигах Баярда, принял его с большим уважением и освободил без выкупа, а английский король пригласил героя к себе на службу. Но Баярд ответил на это:

— У меня один Бог на небе и одно отечество на земле; я не могу изменить ни тому, ни другому!

Король Франциск I преклонялся перед Баярдом и, считая его лучшим рыцарем во всем свете, во время битвы при Мариньяно попросил Баярда посвятить его в рыцари. Сначала Баярд из скромности отказывался, но король настаивал, и тогда Пьер, нанеся королю три удара мечом плашмя в соответствии с традициями, посвятил Франциска Первого в рыцари, сказав при этом:

— Дай Бог, чтобы вы не знали бегства!

В 1525 году, попав в плен к испанцам в результате поражения при Павии, король вспомнил о верном Баярде, к тому времени уже погибшем, и воскликнул со слезами на глазах:

— О, мой Баярд! Если бы ты был жив, я не был бы в плену!

Пьер Баярд погиб в Италии в 1524 году. Адмирал Бонивет, бездарный французский главнокомандующий, был разгромлен и отводил войска к Альпам. Баярд, командовавший арьергардом, прикрывал отход. Когда адмирал получил смертельную рану, он передал командование Баярду, умоляя его спасти армию, на что тот мрачно ответил:

— Теперь поздно ее спасти, но пока я жив, мы не сдадимся!

Во время арьергардного боя враги выстрелили ему в спину. Умирающий рыцарь попросил своих солдат положить его под деревом лицом к испанцам, сказав при этом:

— Я всегда смотрел им в лицо и, умирая, не желаю показывать спину!

Блестящий рыцарь Габриэль Монтгомери, граф де Лорж, оставил яркий след в истории как один из храбрейших предводителей французских протестантов (гугенотов). Отстаивая свободу религиозных убеждений, Монтгомери принял активное участие во многих военных кампаниях, выступая против представителей правящей династии Валуа. Судьба этого незаурядного человека, предсказанная великим Нострадамусом, поистине удивительна.

Отец Габриэля, Жак де Монтгомери, занимал при Франциске I почетный пост капитана шотландской гвардии. После смерти этого короля Монтгомери-старший подал в отставку, передав должность и звание сыну Габриэлю, который стал при Генрихе II тем, кем был при Франциске I его отец. Габриэль Монтгомери так образцово выполнял свои служебные обязанности, что у короля не было ни малейшего повода жаловаться на своего верного телохранителя. Однако трагический случай, или, скорее, зловещий рок, круто изменил судьбу молодого капитана шотландской гвардии.

13 апреля 1559 года между Францией и Испанией был подписан мир в Като-Камбрези, завершивший период так называемых Итальянских войн. Этот мир короли скрепили династическим браком — Генрих II выдал свою дочь Елизавету за испанского монарха Филиппа II. По случаю бракосочетания любимой дочери король устроил праздничный турнир. На самом почетном месте восседала фаворитка Генриха — ослепительная графиня Диана де Пуатье, совершенно затмившая своей красотой неказистую королеву Екатерину Медичи. Король, открыто флиртовавший с графиней Пуатье, решил блеснуть перед ней рыцарскими подвигами. Одетый в черно-белые цвета своей возлюбленной, в 10 часов утра 1-го июля он выехал на ристалище. Сначала король преломил копья с герцогом Савойским, а затем — с герцогом де Гизом, одержав уверенную победу над обоими. Но разгорячившемуся монарху этого показалось мало, и тогда он вызвал на бой третьего противника — своего капитана Габриэля де Монтгомери. Королева Екатерина, горячо любившая супруга несмотря на все его измены, попросила Генриха прекратить поединки. Она дрожала от страха за него, так как внезапно вспомнила зловещее предсказание астролога Лукаса Горика, гласившее:

Генриху II только что исполнился 41 год. Помимо предсказания Горика существовало и другое, не менее мрачное пророчество знаменитого Нострадамуса. В 35-м катрене I-го столетия есть строки, касающиеся как короля, так и графа Монтгомери:

Король только посмеялся над женскими страхами и повторил свой вызов Монтгомери. Молодой капитан крайне неохотно подчинился желанию сюзерена, так как тоже что-то слышал о предсказаниях. Но отказать королю он, разумеется, не мог.

По сигналу Генрих и капитан поскакали навстречу друг другу и, сломав копья, разъехались. Поскольку оба противника остались в седле, они предприняли вторую попытку, но опять безрезультатно. После этого Генрих опять отбросил обломок копья и взял новое, а Габриэль Монтгомери, копье которого не сломалось, не сделал этого. Между тем его тупое турнирное копье получило небольшой, но весьма опасный дефект, незаметный как для него самого, так и для зрителей — кончик копья неровно обломился, образовав острый отщеп. Когда противники съехались в третий раз, этот страшный отщеп, скользнув по королевскому шлему, откинул забрало и вонзился наискось в правый глаз Генриха. Окровавленный король рухнул с коня, а Габриэль, с силой отбросив от себя роковой обломок, в полном отчаянии воскликнул: «Черт бы побрал этого Горика с его проклятыми предсказаниями!».

Рана короля оказалась смертельной. Обломок копья, пронзив глаз, вышел за ухом, и даже величайший хирург того времени, Амбруаз Парэ, ничего не смог поделать. Через несколько дней Генрих II скончался. Следствием этой смерти было то, что Диана де Пуатье сразу потеряла свое влияние при дворе и удалилась в собственное имение, а реальная власть сконцентрировалась в руках молодой королевы Екатерины Медичи, итальянки по происхождению. Габриэль Монтгомери, волей рока нанесший королю смертельный удар, не понес за него кары по трем причинам: во-первых, в его действиях не было злого умысла; во-вторых, на турнирах рыцари погибали довольно часто; а в-третьих, сам король перед смертью потребовал не наказывать своего капитана, выступившего лишь слепым орудием судьбы.

Разумеется, это происшествие вызвало много толков при дворе. Одни объясняли трагическую гибель короля просто несчастным стечением обстоятельств; другие усматривали в ней волю Провидения, предсказанную астрологами, но никому и в голову не приходило обвинять молодого капитана гвардии в преднамеренном убийстве. Одна лишь Екатерина Медичи возненавидела его с того самого дня лютой ненавистью и поклялась отомстить.

После смерти короля Габриэля отстранили от службы при дворе. С сокрушенным сердцем уехал он из Парижа и несколько лет прожил в Нормандии, где не раз встречался с принцем Конде и адмиралом Колиньи — вождями французских протестантов. Эти встречи не прошли для него даром — постепенно в душе Габриэля совершился глубокий переворот. Резня в Васси (1562), учиненная католиками из свиты герцога де Гиза, и последовавшие за тем преследования протестантов произвели на Монтгомери такое тягостное впечатление, что он решился с оружием в руках защищать дело гугенотов, отстаивавших свободу веры.

Гражданские (религиозные) войны между католиками и протестантами, вспыхнувшие после трагических событий в Васси, продолжались с некоторыми перерывами более тридцати лет. Габриэль Монтгомери всю оставшуюся жизнь, а именно 12 лет, посвятил борьбе, став одним из признанных вождей протестантов. Его роль в гражданских войнах весьма значительна. Например, известный советский историк И.В. Лучицкий отмечает, что «… после того, как Руан и вся Нормандия открыто присоединилась к гугенотам, главным виновником этого гражданского мятежа по праву считали графа Монтгомери».

Габриэль впервые скрестил с католиками шпагу уже в 1562 году в бою под Дре. В 1567 году, в битве при Сен-Дени, он наповал сразил выстрелом из пистолета коннетабля Анна де Монморанси, одного из заклятых врагов гугенотской партии.

После страшных событий Варфоломеевской ночи (1572) ожесточение борьбы достигло наивысшего накала. Монтгомери вместе с Лану организовал оборону Ла-Рошели — главного оплота протестантов во Франции. Ла-Рошель отбила девять приступов; королевская армия потеряла под ее стенами около 40 тысяч человек убитыми и ранеными. Но силы были слишком неравны, и после продолжительной осады крепость капитулировала на почетных условиях: всем ее защитникам гарантировалась личная безопасность и сохранение свободы совести.

Получив известие о тяжелом положении гугенотов в Сансерре, осажденных 6-титысячным корпусом королевских солдат, Габриэль помчался туда, пробрался в город и возглавил сопротивление. Четыре месяца голодные, плохо вооруженные жители Сансера отражали яростные атаки неприятеля, но, в конце концов, сдались на тех же условиях, что и ларошельцы.

Покинув замиренный Пуату, Габриэль появился в только что успокоившейся Нормандии и вновь разжег там очаг сопротивления. После того как Монтгомери взял Карантан и завладел валонским арсеналом, все нормандское дворянство перешло на его сторону.

Без помощи извне героические, но немногочисленные отряды протестантов не могли долго противостоять сотням тысяч прекрасно вооруженных королевских солдат, и Габриэль отправился в протестантскую Англию, где вел переговоры о предоставлении военной помощи французским братьям по вере. Миссия Монтгомери крайне обеспокоила короля Франции Карла IX. Это видно из его обращения к губернатору Нормандии маршалу Матиньону. Лучицкий писал по этому поводу:

Маршал добросовестно выполнил королевский приказ. Когда Монтгомери, возглавлявший 6-тысячный отряд, вместе со своими сыновьями Жаком и Габриэлем высадился на полуострове Котантен, войска Матиньона уже поджидали его там. В кровопролитной битве протестанты были разбиты, но Монтгомери с отрядом кавалерии сумел вырваться из ловушки и пробиться в Домфрон, где присоединился к гарнизону города. Матиньон немедленно осадил Домфрон. Тяжелая артиллерия крушила стены старого замка в течение двенадцати дней. За это время защитники крепости совершили семь вылазок, нанеся противнику огромный урон. На тринадцатый день, когда в живых осталось не более 30-ти протестантов, Матиньон предпринял решительный штурм: 700 мушкетеров, 100 кирасиров и 100 копейщиков внезапно атаковали горстку бойцов Монтгомери. Пять часов кипел бой, и неприятель вновь был отброшен. Ночью Габриэль вместе с четырнадцатью уцелевшими бойцами заделывал проломы в стенах. Наутро стало очевидно, что дальнейшее сопротивление бесполезно: у осажденных не осталось ни пороха, ни пищи, ни воды, а к Матиньону прибыли свежие подкрепления. Пожав руки своим храбрым солдатам, Монтгомери попрощался с ними и обнажил шпагу, чтобы пронзить себе сердце. Но тут явился парламентер от маршала, который поклялся, что в случае капитуляции крепости Монтгомери не только сохранят жизнь, но и предоставят возможность удалиться.

Бесчестный Матиньон не сдержал слова. Габриэля заковали в кандалы и отправили в Париж. Неправедный суд приговорил героя к смертной казни. Екатерина Медичи торжествовала: 15 долгих лет она терпеливо ждала этого дня, и вот теперь ее месть осуществится!

27 июня 1574 года, после жесточайших пыток, бывший капитан шотландской гвардии Габриэль Монтгомери был обезглавлен. Свершилось пророчество Нострадамуса, заключенное в последней строке 35-го катрена: