© В. С. Березин, 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Ленинград, январь 1942 59°57′00″ с. ш. 30°19′00″ в. д.

Была лютая зима, а может, так ему казалось от недоедания. Город вымерз, и жители уничтожали его, как термиты, выжигая мебель, книги, дверные косяки и всё, что могло гореть.

Еськов прошёл по набережной, а потом спустился на лёд, покрытый десятками тропок.

За спиной у него висел тощий вещмешок системы «сидор» и пистолет-пулемёт системы Дегтярёва. Оружие это сделали чуть севернее, в Сестрорецке, такие же голодные люди, как и те, что сейчас грелись в городе горящей в печках мебелью.

Медный всадник смотрел Еськову в спину. Самого бронзового императора не было видно из-за мешков с песком, и оттого Еськов представлял его себе как пулемётчика в доте, пулемётчика, оставленного на крайний час, когда снимется и уйдёт охранение. В этот крайний для себя час пулемётчик ударит из своей засады и, наверное, успеет выкосить две-три волны наступающих.

Впрочем, всадник остался далеко позади. Еськов пересекал Неву, а вокруг него был осаждённый город.

Два с половиной века истории глядели на него через пустые проёмы выбитых окон.

Он поднялся по заметённым снегом ступенькам на Университетскую набережную и пошёл в сторону Республиканского моста, пока не остановился у цели.

Перед ним стоял Зоологический музей, и вахтёр, сидевший в своём закутке за стеклянной дверью, не обратил на него внимания. Перед вахтёром стояла кружка, видимо с кипятком, и Еськов, пожалуй, тоже не стал бы отрываться от неё, чтобы расспрашивать человека в форме. Если человек в форме пришёл в музей и знает, куда ему идти, то он главнее вахтёра.

Поэтому Еськов небрежно козырнул в грязное стекло будки и вступил в гулкие выстуженные залы.

Одно окно было отчего-то не завешено, и в неверном свете зимнего солнца посетитель остановился перед мамонтом.

Еськов встал так, чтобы стеклянные глаза чучела смотрели прямо на него.

Он говорил с мамонтом, который умер сорок четыре тысячи лет назад.

Мамонта сорок лет назад нашёл эвен-охотник. Охотник боялся мамонта, хотя от него торчала одна только голова. Охотник боялся мамонта, и его друзья-охотники боялись, и всё же они выломали один из бивней и повезли его продавать.

Бивень купил казак, а потом вернулся и за остальным.

Через год за мамонтом приехали белые люди. Они ехали долго — месяц за месяцем. Сперва они добрались до Дальнего Востока, затем до реки Колымы, потом поднимались по реке Берёзовке, и с каждым шагом идти им было всё труднее.

Мамонта это всё не касалось. Сорок четыре тысячи лет сидел он в вечной мерзлоте, и время текло мимо него, ничего не меняя. Белые люди достигли его в сентябре, и на свежем снеге выглядели диковинными птицами. Было холодно, потому что зима приходит в тундру рано. Белые люди построили над мамонтом избу, чтобы внутри оттаивала мёрзлая земля. Мамонт равнодушно смотрел на них пустыми глазами.

Его разрезали на части и повезли через начинавшуюся зиму. Мамонт отнёсся безразлично к тому, что его ноги, голова и тело едут в разных кожаных мешках — за сорок четыре тысячи лет, которые он провёл в неудобной позе, это было даже развлечением.

Вокруг него суетились учёные, и он позволял им наново собирать свои кости.

К нему пришёл император.

Мамонт смотрел на этого маленького человека с синей лентой через плечо и знал, что ни один император не вечен. И этому, что стоит перед ним, наверняка осталось недолго.

Так и вышло — и человека с лентой, и женщин, что были с ним, скоро постигнет та же судьба, и кости их будут жить в мешках — кожаных и не кожаных, и их тоже будут трогать учёные, перекладывая от одной кучи к другой.

А теперь перед мамонтом стоял младший лейтенант Еськов, и снег на его валенках не таял.

Еськов располагал ещё тремя часами, за которые он рассчитывал добраться пешком до места сбора. У него было две лишние дырки в спине, на которых, когда он нагибался, пульсировала новая розовая кожица.

Но мамонт этого не видел.

У мамонта было шестьдесят лет жизни и сорок четыре тысячи лет сна, а у младшего лейтенанта Еськова жизни было в три раза меньше, а последние полгода он вовсе не спал. Последние полгода он разве что дремал урывками.

Сон для младшего лейтенанта был чем-то вроде мечты, воспоминанием о том времени, когда он, ещё мальчиком, сидит на кухне и дремлет под бульканье огромной кастрюли на плите. Кастрюля ухает и жарко дышит белым боком, но в ней не еда, а грязное бельё в мутной мыльной воде. Но всё равно она горяча, горяча, горяча, от неё исходит летний жар…

— А вы неплохо переносите холод, — сказал кто-то ему в спину.

По старой привычке Еськов резко обернулся, перехватив ствол своего автомата.

Но это был не враг, а человек музея. Просто за месяц госпиталя Еськов не мог отвыкнуть от страха, который вызывал неожиданный шум за спиной.

— Можете помочь? — тускло спросил музейный работник.

Еськов молча пошёл за ним.

Они спустились прямо к месту, где сидел вахтёр, и, подойдя ближе, Еськов понял, что он давно мёртв — быть может, уже несколько дней.

Вахтёр сидел перед кружкой, как шахматист перед шахматной доской. Только в кружке уже был лёд странного цвета. И стало быть, игра не задалась.

Вдвоём они вытащили вахтёра из-за стола, не пытаясь распрямить его тело.

— А знаете, — сказал музейный работник, — ведь мы с Николаем Степановичем ровесники. Только он всю жизнь просидел здесь, а я стал академиком.

Еськов удивлённо посмотрел в лицо собеседнику. Голод сильно менял лица, и раньше младшему лейтенанту казалось, что музейному человеку лет тридцать. Но, присмотревшись, он увидел, что у музейного человека лицо точно такое же старое, как у вахтёра.

Лица часто жили своей жизнью; в первую блокадную зиму Еськов видел, как лица умирали прежде людей. Но этот академик со старой пергаментной кожей крепко держался за жизнь.

— Сейчас придёт машина, она по чётным числам тут проезжает… — сказал академик и уже еле слышно прошелестел: — Проезжает и собирает… Прилуцкий тоже умер, и позавчера некому было их позвать. Глупо как-то, будто в ноябре, я думал, что так уже не будет…

Они поставили чайник на примус и скоро допили морковный чай за мёртвым вахтёром.

Полуторка, что действительно скоро приехала, шла в нужном младшему лейтенанту направлении, и его подвезли.

Он ехал по темнеющему городу в кузове — вместе с вахтёром и ещё какими-то людьми, земное время которых уже кончилось. Теперь они находились в вечности, что сорок четыре тысячи лет окружала мамонта. Мёртвый император со своей семьёй тоже был там, лёжа глубоко под землёй.

И командир батальона, к которому ехал младший лейтенант Еськов, тоже уже находился в царстве мёртвых. Пока Еськов шёл по замёрзшему льду Невы, на их участке была танковая атака, и с тех пор верхняя часть туловища комбата лежала рядом со взорванным танком.

Всё дело было ещё и в том, какой был сегодня день.

Еськова спешно выписали из госпиталя, потому что фронт дышал началом очередного прорыва с той стороны и каждый человек, который мог драться, был на счету.

В этот момент контр-адмирал Роберт Эйссен начал диктовать машинистке черновой вариант статьи «„Комета“ огибает Сибирь». Еськов ничего не знал о высшем офицере кригсмарине Эйссене, как не знал и о судьбах покойников, ехавших вместе с ним в кузове.

А старший лейтенант Серго Коколия осматривал вооружение своего ледокольного парохода и не знал, о чём больше тревожиться — о его слабости или о слабости обшивки.

Половина страны была занята неприятелем. Некоторым и вовсе было всё равно — как, например, крепкому украинскому парню Скирюку. Сначала он жил под поляками, и ему поляки не нравились, потом он жил под Советами, и Советы ему не понравились тоже. К немцам он также не испытывал радостных чувств — жизнь его почти не изменилась, и пока он сидел у себя в прикарпатской хате, особо не интересуясь войной.

Еськов двигался навстречу своей судьбе, ещё не зная всего этого.

Пока все они были там, в одной точке пространства и времени, мёртвые и живые, вместе с древним рыжим мамонтом. Они были вместе — с той только разницей, что, в отличие от мамонта, никто и никогда не будет разглядывать людей, что умерли сейчас и умрут позднее, через стекло музейной витрины.

А Еськов был жив, только дышал аккуратно, чтобы внутри его воздух вёл себя спокойно и не давил резко на простреленные лёгкие.

Териоки, июнь 1913 60°16′79.17″ с. ш. 29°86′09.79″ в. д.

Они сперва шли вдоль залива, разговаривая о высоких энергиях, а когда свернули на дорожку между дачами, перешли к химии. Говорили о том, что тайны химии ближе людям, чем тайны атомов. Старик печалился о том, что это не скоро поймут, и хвалил своего спутника за то, что тот сочетает химию и физику.

Ночь кончалась, да, впрочем, и ночи в Териоках сейчас никакой не было.

Двух собеседников окружала тишина, и даже птицы, казалось, замерли, набираясь сил. Только слышен был в этой тишине ритмичный шум прибоя.

Один из прогуливающихся был совсем молод. Он, почти мальчик, худой и высокий, продолжил долгий разговор:

— И всё-таки я люблю работать по ночам — у нас были сложности с лабораторией, приборов мало, а ночью всё свободно, никто не мешает. Люблю ночь.

— Любовь к ночным светилам прекрасна, но не провороньте ваши дни: вам нельзя отказываться от общения со студентами. Настоящему учёному нужно преподавать: только так вы будете проверять самого себя. Студенты безжалостны, — отвечал ему старик с острой бородкой, — но устоявшее после их проверки стоит, как правило, прочно.

— Студенты сейчас больше думают о революции, а не о формулах.

— Это пройдёт. И революция, и половой вопрос.

— Половой вопрос пройдёт? Взаправду?

— Ну не он, а ажитация.

— Так всё пройдет, но какой ценой мы оплатим наши эксперименты?

— Это не наши эксперименты, а их. — Старик произнёс «наши» с сильным нажимом.

— Наши, — молодой отвечал старику с тем же нажимом, — просто мы в качестве лабораторных крыс, а не экспериментаторов. И отказаться нельзя. Наша революция — прямое следствие той, французской. Они ведь всё придумали за наших эсеров — закон за законом, пункт за пунктом. Никаких, прости господи, марксистов, никаких бомбистов. У французов сто лет назад уже были все нужные слова: «враг народа», «контрреволюция», «революционный трибунал», «ревком»… Ну и прочее — если в России снова начнут, им вовсе не нужно будет ничего изобретать. Нас с вами гильотинируют… нет, всё же расстреляют по очередному «Закону о подозрительных». Все эти желания кровавых перемен и массового живодёрства не в культуре, а внутри человека. Вот даже эротические эксперименты у наших союзников-лягушатников уже были — и вполне революционные. Маркиза де Сада из Бастилии, кстати, освободили… Впрочем, не помню точно, как там было.

В этот момент окошко одного из финских домиков открылось, и оттуда вывалился молодой человек довольно странной наружности. Во-первых, он был в мятой блузе, какие обычно носят художники, а во-вторых, идеально брит и головой напоминал бильярдный шар. Со стороны могло показаться, что из окна его выбросил пороховой заряд.

Молодой человек встал и, отряхнувшись, погрозил кулаком в окно.

Затем он снова похлопал себя по брюкам, счищая песок, и споро пошёл в сторону железнодорожной станции.

— Да-с, — с некоторым недоумением заметил старик. — Вот случай. И боюсь, мы никогда не поймём, что это было.

— Да что тут думать? Кого-то выкинули из дому за дурное поведение; возможно, человек напился и позволил себе лишнее. Этот человек брутальной поэтической наружности сейчас молод, а как почует запах смерти, потребует какого-нибудь химика воскресить его наново. От меня или от вас, к примеру, потребует. Наблюдённые факты иногда очень просты, даже физические факты.

— Как знать, вдруг когда-нибудь природные законы окажутся слишком сложными? Такими сложными, что вы не поймёте моей работы, а я — вашей? Сейчас тысяча девятьсот тринадцатый год, а кто знает, что будет через сто лет? Я через пару лет уже не узна́ю научного пейзажа. Но мы — естествоиспытатели природы, мы будем нужны всегда. Только давайте вернёмся, надо заснуть, прежде чем проснётся наша молодежь. А вечером нас опять будут терзать про Эйнштейна и теорию относительности. Мои гости всегда путают дачную жизнь с публичным лекторием…

И прогуливающаяся пара повернула обратно.

Но вечером ни молодого физического химика из второй столицы, ни профессора Е. И. В. Санкт-Петербургского университета и многих почётных званий и орденов кавалера не расспрашивали ни о теории относительности, ни о скорости света, ни о машине времени.

Говорили на дачной веранде о революции, да только о революции особого рода — «половом восстании», как это явление назвала стриженая курсистка.

Едва слышно, но очень быстро хлопал крылышками мотылёк, пожизненный узник абажура.

В круге света тускло светились лафитники и чайные чашки.

Говорили о проблеме пола, и студент в расстёгнутой тужурке уже прочитал чужое стихотворение:

Москвич с опаской полез в разговор, как купальщица в быструю реку:

— Но это ещё не всё там! Помните, как там кончается?

— «Проблема-мышеловка» — как верно это сказано!

Но его не слушали.

Какое-то странное напряжение сгустилось в воздухе. Его рождали близость моря, запахи сосен и молодые женщины рядом, казавшиеся доступными, причём доступными не так, как раньше, а по революционному обету, для прогресса.

Говорили также о том, что в будущем случится свобода не только социальная, но и половая. Причём для всех. Вспомнили и изломанных молодых людей, что томно сидели в летних ресторанах, не особо скрываясь.

Приехавший из города знаменитый писатель утверждал, впрочем, что энергия, накопившаяся в педерастах, послужит делу революции — ибо она только увеличивается и копится под спудом.

Старик-профессор брезгливо поморщился:

— Это ж содомия. Вот завтра заглянет к нам наш сосед-дьякон, он вам подробно это распишет.

— Бросьте, а Чайковский… — не отставал писатель.

— Нет, Чайковского мы вам не отдадим, скотство какое! Сводить Чайковского к содомии!

— Да отчего же скотство!

— Да оттого! Оттого, что приказчик, причём всякий приказчик теперь думает: «Ага, Чайковский-то кто!» И вот от этого приказчик чувствует, что он в своей низости ближе к Чайковскому, что своим выдуманным грехом Чайковский со своей бессмертной музыкой становится ниже — на один уровень с толпой. Понимание его музыки, которое трудно и требует работы над собой, замещается обсуждением мерзкой сплетни…

Москвич с любопытством слушал всё это, но теперь уж в разговор не мешался. Насчёт Чайковского он своего мнения не имел. Молодой учёный снимал тут не дачу, а сарай у одного финна. Сперва, когда он завёз в сарай оборудование, финн решил, что новый жилец решил устроить у него динамитную мастерскую, и даже привёл полицейского. Московский гость показывал бумаги и чертежи, но убедил осторожного финна визит адмирала из Петербурга. Адмирал был на самом деле кораблестроителем, полным академиком и более академиком, чем генералом.

Чёрный мундир адмирала произвёл на финна неизгладимое впечатление — как, собственно, и предполагалось.

Но как только дверь дачной лаборатории закрылась, мундир повис на стуле, а суровый адмирал стал ползать под странным агрегатом, состоявшим из баллонов, насосов и электрических моторов. Его заинтересовала идея остановить движение молекул абсолютным холодом и обратить его вспять, вернув тем самым прошлое. Пустить время обратно — чем не прекрасная идея, вот и приехал академик посмотреть на молодого да раннего гения — не то химика, не то физика. Приехал он по совету своего давнего друга-профессора, который каждое лето жил среди финских сосен и скал.

А молодой да ранний каждый вечер ходил к своему соседу, на даче у которого собиралась молодёжь. Старик любил молодых без разбору на чины. Он был одинок, и гости заменяли ему семью.

Иногда хозяин с московским гостем отправлялись гулять в середине ночи — они оба ценили это время, годное для неспешных мыслей. День — время решительных обобщений и смелых деклараций, а ночь хороша для осторожных рассуждений и медленных исследований.

Под утро молодой москвич двинулся к своей лаборатории, в ставший уже родным сарай.

Он пошёл по тропинке между дачами и вдруг увидел за кустами на берегу тело. Москвич всмотрелся в странную позу и обнаружил, что в руке у лежащего зажат револьвер.

«Самоубийца», — с ужасом подумал москвич, но в этот момент тело пошевелилось. Крепкий юноша со светлыми кудрявыми волосами просто спал, но спал отчего-то с оружием в руке.

«Нет, не понять мне этих петербуржских нравов, — подумал тогда москвич. — A ну как этот молодец просто охраняет лодки, да и заснул за этим делом. Лодки, я слышал, тут воруют и перекрашивают. Лодки и взаправду рядом нет… Но всё же как это я его быстро принял за самоубийцу — как отвратительно быстро я это сделал. Самоубийства у нас стали модными, не пугают гимназистов черти со сковородками. Да и гимназисток не пугают. Вот и я, дурак, вижу всё пессимистически, а этот парень, видать, просто приплыл на лодке из Сестрорецка да принялся ловить фармазонов, что покушаются на таких, как он».

Поздним утром все сошлись на профессорской даче за завтраком.

Молодой человек сидел со своим наставником, который отговаривал его переезжать в Северную столицу: «А не заклюют ли вас тут на болотах, голубчик, а? Лучше жить дома, подальше от двора, как нам, помните, завещал Плиний-старший».

Потом на веранде появился и Писатель.

Писатель с утра был помят и глядел медведем, не вовремя прервавшим спячку. Москвич спросил его (больше из вежливости):

— А что вы пишете? Что сейчас вы пишете?

Писатель поднял на него глаза и сказал, что сочиняет роман о России будущего.

Там не будет церкви вовсе. И венчаний не будет.

— Да помилуйте, как же так?

— А заметьте, — прошептал хозяин москвичу. — Заметьте, что наш священник взят напрокат из «Дуэли» Чехова?

Москвич согласился, но в этот момент Писатель, переваливаясь корпусом, действительно как медведь-шатун подошёл к ним.

— Я хотел бы узнать ваше мнение как физика. — Он ткнул пальцем в старика. — Вот в чём дело — в моём романе через сто лет всё человечество объединилось.

И для развития прогресса ему понадобилось электричество в невиданных доселе количествах — поэтому тысячи техников, инженеров, астрономов, математиков, архитекторов и других учёных специалистов будут самоотверженно работать над осуществлением самой вдохновенной, самой героической идеи: Всемирный союз анархистов решит обратить земной шар в гигантскую электромагнитную катушку и для этого обмотают его с севера до юга спиралью из стального, одетого в гуттаперчу троса длиною около четырёх миллиардов километров. На обоих полюсах они воздвигнут электроприёмники необычайной мощности и наконец соединят между собою все уголки земли бесчисленным множеством проводов.

Управление будет осуществляться с Северного и Южного полюса, с главных станций великой Электроземномагнитной ассоциации. И вот дальше…

Писатель остановился и обвёл дачную веранду похмельным взглядом, снова остановившись на хозяине и его молодом друге.

— Послушайте, вы же химики, вам должно быть это понятно — неистощимая магнитная сила Земли приводит в движение все фабрики, заводы, земледельческие машины, железные дороги и пароходы. Она освещает все улицы и все дома и обогревает все жилые помещения. Она делает ненужным дальнейшее употребление каменного угля, залежи которого, кстати, скоро иссякнут. Она стирает с лица земли безобразные дымовые трубы, отравляющие воздух. Она избавляет цветы, травы и деревья — эту истинную радость земли — от грозившего им вымирания и истребления. Наконец, она даёт неслыханные результаты в земледелии, подняв повсеместно производительность почвы почти в четыре раза. А, каково? Но что вы мне ещё могли посоветовать?

— Но как я могу вам советовать? — добродушно ответил старик. — Это же у вас, позвольте сказать, аллегория! Никакого отношения к реальной науке это иметь не должно, да и не имеет.

— Как, разве электричество не получается из магнетизма?

— Получается. Но для этого вовсе не достаточно опутать всю землю проводами, да к тому же почему стальными, а не медными?

— Вы оставьте это, тут у меня пафос социальный. Это ведь у меня царство иных людей, по-настоящему свободных, они красивы и телом, и душой, как настаивал Чехов. Да и одеждой красивы, хотя одежда им, может, и вовсе не понадобится. Климат изменится, и все будут словно в раю.

— То есть голые?

— Не голые, а как античные статуи. Они будут открыты любви. Любовь тоже будет свободной.

— Далась вам эта свободная любовь! Бывает ли несвободная?

— Нет, слушайте дальше — эти человекобоги соберутся вместе — и всё будет общим, они совместно будут воспитывать детей. Всё будет по желанию, и ничего запретного.

— И чувства мужчины к мужчине?

— Разумеется. И вот герои собираются в каком-нибудь общественном месте. Натурально, вокруг мороз и холод, а тут стеклянные стены и всё обогрето электричеством. Там собираются люди, прекрасные, как греческие боги, лишённые былых пороков, действующие только сообразно своим свободным желаниям. Они сидят за столами, танцуют и прогуливаются по огромной зале и вспоминают нас. У них праздник, и они вспоминают нас, да-да!

И вот встаёт их вождь и говорит: «Дорогие мои сёстры и братья! И вы, прелестные женщины, к которым теперь обращена моя страсть! И вы, сёстры, прежде любившие меня, вы, к которым моё сердце преисполнено благодарностью! Слава вечно юной, прекрасной, неисчерпаемой жизни. Слава единственному богу на земле — Человеку. Воздадим хвалу всем радостям его тела и воздадим торжественное, великое поклонение его бессмертному уму!

Вот гляжу я на вас — гордые, смелые, ровные, весёлые, — и горячей любовью зажигается моя душа! Ничем не стеснён наш ум, и нет преград нашим желаниям. Не знаем мы ни подчинения, ни власти, ни зависти, ни вражды, ни насилия, ни обмана. Каждый день разверзает перед нами бездны мировых тайн, и всё радостнее познаём мы бесконечность и всесильность знания. И самая смерть уже не страшит нас, ибо уходим мы из жизни, не обезображенные уродством старости, не с диким ужасом в глазах и не с проклятием на устах, а красивые, богоподобные, улыбающиеся, и мы не цепляемся судорожно за жалкий остаток жизни, а тихо закрываем глаза, как утомлённые путники. Труд наш — это наслаждение. И любовь наша, освобождённая от всех цепей рабства и пошлости, подобна любви цветов: так она свободна и прекрасна. И единственный наш господин — человеческий гений!

Друзья мои! Может быть, я говорю давно известные общие места? Но я не могу поступить иначе. Сегодня с утра я читал не отрываясь замечательную и ужасную книгу. Эта книга — „История революций XX столетия“.

Часто мне приходило в голову: не сказку ли я читаю? Такой неправдоподобной, такой чудовищной и нелепой казалась мне жизнь наших предков, отделённых от нас девятью веками.

Порочные, грязные, заражённые болезнями, уродливые, трусливые — они были похожи на омерзительных гадов, запертых в узкую клетку. Один крал у другого кусок хлеба и уносил его в тёмный угол и ложился на него животом, чтобы не увидал третий. Они отнимали друг от друга жилища, леса, воду, землю и воздух. Кучи обжор и развратников, подкреплённые ханжами, обманщиками, ворами, насильниками, натравляли одну толпу пьяных рабов на другую толпу дрожащих идиотов и жили паразитами на гное общественного разложения. И земля, такая обширная и прекрасная, была тесна для людей, как темница, и душна, как склеп»…

«Вот ужас, — подумал про себя москвич. — Это так он всё время пишет? Это ж какая-то пародия, а не человек».

Тут писатель возвысил голос:

— Но вождь наших потомков как бы возражает самому себе, он говорит: «Однако и тогда среди покорных вьючных животных, среди трусливых пресмыкающихся рабов вдруг подымали голову нетерпеливые гордые люди, герои с пламенной душой. Как они рождались в тот подлый, боязливый век — я не могу понять этого! Но они выходили на площади и перекрёстки и кричали: „Да здравствует свобода!“ И в то ужасное кровавое время, когда ни один частный дом не был надёжным убежищем, когда насилие, истязание и убийство награждались по-царски, эти люди в своём священном безумии кричали: „Долой тиранов!“ И они обагряли своей праведной горячей кровью плиты тротуаров. Они сходили с ума в каменных мешках. Они умирали на виселицах и под расстрелом. Они отрекались добровольно от всех радостей жизни, кроме одной радости — умереть за свободную жизнь грядущего человечества.

Друзья мои! Разве вы не видите этого моста из человеческих трупов, который соединяет наше сияющее настоящее с ужасным, тёмным прошлым? Разве вы не чувствуете той кровавой реки, которая вынесла всё человечество в просторное, сияющее море всемирного счастья?

Вечная память вам, неведомые! Вам, безмолвные страдальцы! Когда вы умирали, то в прозорливых глазах ваших, устремленных в даль веков, светилась улыбка. Вы провидели нас, освобождённых, сильных, торжествующих, и в великий миг смерти посылали нам своё благословение!..»

Две курсистки захлопали, а несколько студентов, стоявших у веранды, превратили аплодисменты в овацию.

Старик-хозяин между тем наклонился к москвичу:

— Давайте его разыграем?

— А как?

— Очень просто — отправим его в будущее.

— Это как?

— Приведём его в вашу лабораторию, посадим в кресло и отправим.

— Но моя машина не умеет делать этакие штуки! Ведь она устроена вовсе не так — возможно лишь на краткое время воссоздать вокруг себя прошлое, а вот путешествовать в будущее никто не может по определению.

— Но он ведь этого не знает?

— Не знает, но всё едино — он же ничего не увидит.

— Нам этого и надо. Помните сказку о голом короле — он не признается и наверняка станет фантазировать. В этом и заключена вся шутка. Машина сочинять не умеет, а вот наш писатель умеет. Посмотрим, что он скажет, когда заработают ваши насосы, замигают лампочки и потянет холодом. Но куда интереснее, как он опишет воображаемое будущее. Поверьте мне, я ведь его знаю — он ужасный хвастун и не преминет что-то сочинить.

Я очень хорошо помню, каким он был в Крыму. Вместе с одним поэтом они на пару ловили скорпионов и заставляли их пожирать друг друга. Скорпионы водились в долине неподалёку. Знаете, мой молодой московский друг, они так и стоят у меня перед глазами — вдвоём, толстый и тонкий, охотятся там за этими скорпионами и приносят их в стеклянных банках. На соседней даче они устраивали скорпионам гладиаторские состязания. Два скорпиона сажались в стакан, а потом в стакане они вступали в драку, и сильный пожирал слабого. Так отбирались самые сильные; потом этих силачей стравливали друг с другом, пока не остались только сильнейшие. Знаете, победителем этого состязания оказался поэт — у него был скорпион, который мог пожрать любого другого скорпиона, сколько бы их ни подсаживали ему в стакан.

Да, коллега, я заметил, что самые лирические поэты нет-нет да и произведут нечто кровожадное. Но и наш писатель не отставал — я тогда и понял механизм его сочинительства. Он ведь пишет о себе и то и дело рассказывает, героем каких переделок он побывал, в каких дуэлях участвовал. И всё звал революцию.

Отдыхающие тогда покупали вино в больших жестяных чайниках, которые были принадлежностью всякого путешествующего. Чайники надевали за ручки на два длинных шеста, двое мужчин брали каждый шест за концы и, сопровождаемые всеми, двигались в деревню. В деревне все чайники доверху наливались молодым белым вином. Крестьяне-болгары, жившие неподалёку, брали за кружку вина, вмещавшую полбутылки, пять копеек. На обратном пути тащить чайники было тяжело, носители шестов часто сменялись. Устраивались привалы для отдыха, садились на горячие от солнца каменные ступеньки болгарских домиков. Терпения, разумеется, не хватало, и пить начинали на этих привалах — сосали вино из носиков своих чайников; и на дачу приходили уже слегка навеселе. И на этих привалах наш писатель тут же сочинял истории, а внимательный слушатель мог понять, что все они сделаны из чужих жизней, из баек, рассказанных накануне. Мало того что он приписывал себе идею банок со скорпионами, он врал вдохновенно — в глаза очевидцам событий.

Так что, будьте покойны, настоящее приключение он не упустит. И рассказывать он будет цветисто, как Шахразада. Да и ваши опыты известны — газетчики давно прозвали их строительством машины времени.

— Да неловко как-то — разменивать науку на балаган.

Но, не дожидаясь его согласия, старик подсел к Писателю и, заговорщицки оглядываясь, заговорил:

— А вам не хотелось посмотреть, как там — лет через сто? Что там будет в вашем прекрасном будущем?

— Можно и посмотреть. Вы, случайно, не о…

— Именно! Но учтите, здесь для вас пройдёт несколько секунд, а в будущем вы проведёте около часа. Смотрите не отходите там от аппарата, а то он вернётся без вас, автоматически.

— А почему же я?

— Мы с моим молодым другом не можем лететь, потому что должны оперировать рычагами машины в настоящем. Ну а кому, как не вам, автору чудесной утопии, первому увидеть то, как она воплотится в реальность? Да и расскажете об увиденном вы всяко лучше нас, косноязычных.

— А это… Опасно?

— Не многим опаснее, чем полёт на аэроплане. Вы же сами описывали, как летали наблюдателем на «Фармане»! Опасность есть, но я бы не стал её преувеличивать. Только давайте не будем никого звать — нам ведь свидетели не нужны, да?

Поутру у лабораторного сарая собрались дачники.

Хотя решили никому не говорить об эксперименте, все «под большим секретом» рассказали своим — и вот уже с полсотни человек окружили сарай московского физика.

Пришёл даже молодой дьякон и осенил аппарат крестным знамением.

— Друг мой, да что же вы? — подкатился к нему старик. — Вы ж не верите в это железное чудовище прогресса?

— Верить не верю, а человек, может, на му́ку идёт.

— Тьфу! Да вы накаркаете ещё. Скажите проще — сами, поди, не отказались бы, но звание не пускает?

— Н-нет, — сказал дьякон. — Я, конечно, и вправду не могу, Господь не велит забегать в будущее. И вам оттого не посоветовал, и ему не советую.

Писатель сел в железное кресло внутри шкафа.

Загудели двигатели, начали свою работу насосы. Какое-то устройство, чавкая, стало втягивать в себя воздух.

Вдруг что-то резко засвистело в утробе аппарата, и москвич дёрнулся, но старик-профессор, заглянув в иллюминатор, сделал ему знак — дескать, всё нормально.

Прошла драматическая минута, в течение которой старик-профессор молча стоял с трагической миной на лице.

Наконец он впился взглядом в один из приборов (москвич, сам установивший его на корпусе, отметил про себя, что профессор сверился с неработающим манометром), потянул рычаг. Дверца открылась, и Писатель вылез из аппарата.

Его лицо было белым, а губы дрожали.

Как только машина начала работать, Писатель ощутил себя изображением, медленно проявляющимся на фотографической бумаге. Только проявлялся он сам, целиком, посреди знакомых улиц Петербурга. Никаких циклопических дворцов он не увидел, вокруг него был обычный Петербург, разве экипажи на улицах были довольно странные. Писатель очутился у Зимнего дворца, в тесной толпе, похожей на римских рабов. Вокруг сновали полуголые люди — будто не было двух тысяч лет христианства.

Толпа на Дворцовой площади была толпой каких-то морлоков, поющих хором песни с неразличимыми словами. Они были молоды и, кажется, пьяны — все поголовно. Медленно по Неве двигался корабль с кровавыми парусами, повсюду полоскались красные флаги, и Писатель догадался, что революция победила.

Двое из тех, кого давеча дурак-профессор брезгливо звал содомитами, целовались прямо у Зимнего дворца. Были они накрашены хуже, чем пьяные скоморохи на Масленицу. Рядом с ним дрались — странными движениями, отчаянно и нелепо, стоя по щиколотку в мусоре. Молодые мастеровые, дерущиеся внутри круга своих товарищей, были чем-то похожи на тех скорпионов, что он когда-то запускал в банку душным крымским вечером.

Будущее было ужасно. Всё в нём было так, как он описывал, но всё же чуть по-другому. И эта малая разница, это чуть-чуть, превращала его будущее в карикатуру, красоту — в противное кокетство, естественность — в хамство.

Хамство — точно-точно, это было то, что всем обещали, говоря о грядущем хаме. Хам пришёл и не просто показывал всем наготу своего отца, а пошёл дальше по дороге греха. Писатель вглядывался в лица толпы и не верил сам себе.

Картины праздника будущего были чудовищные, но кто в это поверит из тех, кто ожидает его возвращения?

И будет ли лучше, если поверят, — каково будет этим прекрасным, всё-таки прекрасным, людям ощущать приближение Содома?

Он был искренен в ожиданиях, но тут было другое, это были другие. А другие — это ад.

Почему равенство приводит к этому? Разве эти люди будущего равны тем, кто погибал за них на каторге сто лет назад, в его время?

И вот, всё ещё сидя на железном стуле, писатель крикнул прямо в лицо собравшимся дачникам:

— А вы знаете, ничего не было, господа! Ровно ничего! Опыт не удался! Ха-ха! Опыт не удался!

Слова упали в тишину, как камни в болото, — вязко и беззвучно.

Старый профессор развёл руками. Розыгрыш не вышел.

Гости, разочарованные результатом, стали расходиться.

Только молодой москвич с некоторой тревогой заглядывал в лицо Писателю, который по-прежнему сидел внутри аппарата.

Он догадывался, что всё пошло не так, сию минуту случилось рождение какой-то тайны, причиной которой стала его установка, но что случилось — он никак не мог понять.

Северная Атлантика, март 1915 66°30′34.22″ с. ш. 0°39′30.66″ в. д.

Ещё ночью лейтенант услышал сквозь обшивку лёгкий треск и понял, что это отходит от бортов последний лёд.

Это означало, что дрейф заканчивается, но сил для радости уже не хватило.

Лейтенант снова заснул, но ему снился не тот сон, что часто приходил к нему среди льдов. Там ему снилась деревенская церковь, куда его, барчука, привела мать. В церкви было тепло, дрожало пламя свечей, и святые ласково смотрели на него сверху. Он помнил слова одного путешественника, что к холоду нельзя привыкнуть, и поэтому все полтора года путешествия приходил в этот сон, чтобы погреться у церковных свечей.

Но теперь ему снился ледяной мир, который он только что покинул, и бесшумное движение таинственных существ под твёрдой поверхностью океана. Лейтенант всегда пытался заговорить с ними, но ни разу ему не было ответа. Только тени двигались под белой скорлупой.

Сейчас ему казалось, что эти существа прощаются с ним.

К полудню «Великомученик св. Евстафий» стал на ровный киль.

Корабль был теперь лёгок, как сухой лист.

За два года странствия многие внутренние переборки сгорели.

Огню было предано всё, что могло гореть и греть экипаж. Но теперь запас истончился и пропал, как и сам лёд, окружавший его.

Северный полюс не был достигнут, но они остались живы.

Неудача была расплатой за возвращённое тепло, и мученик-наставник печально смотрел с иконы в разорённой кают-компании.

Теперь вокруг них лежал Атлантический океан, серый и безмятежный. Матросы уже не ходили, а ползали по палубе. Они сами были похожи на тени неизвестных арктических богов, загадочных существ, что остались подо льдами высоких широт.

Они подняли паруса и начали самостоятельное движение на юг.

В этот момент лейтенант пожалел, что отпустил штурмана на Большую землю. Полгода назад штурман Блок и ещё девять человек ушли по льдам в направлении Земли Франца-Иосифа, чтобы искать помощи.

Но это было объяснение для матросов — на помощь лейтенант не надеялся.

Он надеялся на то, что хотя бы эти десять человек выживут и вернутся в большой мир, где снег и лёд исчезают весной.

И в этот мир тепла и травы попадёт также сундучок, который взял с собой штурман.

В сундучке были отчёты и рапорты морскому министерству, письма родным и две коробки с фотопластинками.

— Ничего, поэты всегда выживают, — сказал штурман в ответ на немой вопрос лейтенанта.

Штурман действительно пописывал стихи и даже напечатал пару из них в каком-то по виду роскошном журнале. Стихи лейтенанту не понравились, но он не стал расстраивать штурмана. Он взял под козырёк, наблюдая, как десять человек растворяются в снежном безмолвии. Собак уже не осталось, и они волочили сани с провизией сами.

Но это было полгода назад, а сейчас, стоя на палубе, лейтенант пожалел, что отпустил штурмана.

Океан лежал перед ним, как лужа ртути.

Ещё несколько дней, и они окажутся на торговых путях, где из Старого Света в Новый движутся огромные плавучие города.

В этот момент прямо по курсу на неподвижной поверхности возник бурун.

Лейтенант сперва решил, что это кит, но бурун тут же вырос в стальной пень над гладкой поверхностью океана. Лейтенант видел такие в кронштадтской гавани — железные рыбы, обученные плавать под водой. «У них есть радио… Или там радиотелеграф, это ведь тоже сгодится», — успел подумать он.

Но в этот момент от железной рыбы отделилась пенная струя.

Радиостанция на подводной лодке действительно была — мощный «Телефункен» радиусом действия в сто сорок миль.

Но командир лодки старался им пользоваться пореже, соблюдая скрытность. Это бесило штабных связистов, но внезапно оказалось, что капитан угадал то, что не мог никто предвидеть.

Он будто предчувствовал, что русские поднимут сигнальную книгу с ушедшего на дно крейсера «Магдебург». Теперь и русские, и англичане свободно читали секретные радиограммы, а вот радиограмм с этой лодки не читал никто.

Их не было.

Но у капитана и без целеуказания был особый нюх — он появлялся именно там, где англичане пытались прорвать блокаду.

Будто сказочный волк, он потрошил беззащитных овец, ничуть не боясь их вооружённых пастухов.

Как-то раз он расстрелял, как в тире, целый конвой — четыре корабля. А потом снова растворился в холодном тумане Атлантики.

Начальство не любило его за излишнюю самостоятельность. Подчинённые, впрочем, подчинялись: как дети — отцу.

Даже в штабе его звали «папаша Мартин». У капитана было много имён — Мартин Фридрих Густав Эмиль… Но у всех у них было много имён — штурмана звали Райнер-Мария, лейтенанта-торпедиста — Георг Теодор Франц Артур, а врача — Готтфрид Фриц Иоганн.

Готтфрид был сыном лютеранского пастора, и оттого к обычному цинизму военного врача примешивался особый фатализм.

Во время подзарядки батарей они наблюдали грозовой фронт.

Райнер в очередной раз рассказал, как в прежней жизни он летал бомбить Лондон.

Райнер прежде летал на «цеппелинах», но по странному желанию и чьей-то протекции перевёлся на флот.

Тогда тоже была гроза, и Райнер вдруг увидел, что вся гондола озаряется тусклым голубым светом.

Раньше он никогда не видел такого: стволы пулемётов горели голубым пламенем, вокруг голов экипажа сияли нимбы, будто на иконах. Огни святого Эльма сияли повсюду, а «цеппелин» шёл через чёрное облако, волоча за собой мерцающий хвост.

Когда Райнер решил уточнить координаты, то циркуль ударил его током. Разряды электричества кусали экипаж, как пчёлы, защищающие улей.

Но самое страшное было впереди — дирижабль шёл прямо на грозовое облако, и вот стена из молний поглотила его.

— Знаете, господин капитан, — задумчиво сказал Райнер, — если бы в ту минуту хоть один мотор отказал… Но вам понятно. Корпус стонал, я никогда не думал, что он может издавать такие звуки. Нас спасло чудо — ведь над нами водород, и одна только вспышка…

Слушая его, капитан понял, отчего у штурмана воздушная война мешается с войной на море.

Накануне они сидели за крохотным офицерским столом, и капитан меланхолично спросил:

— Райнер, скажите, милый, отчего вы пошли на флот? Это ведь ошибка романтиков — сидеть в стальном гробу, обоняя немытые тела экипажа. Вы же летали на «цеппелине» — птица смерти, огонь с небес и всё такое.

Штурман пожал плечами. Он и сам думал об этом. Последнее время «цеппелины», бомбившие Лондон, шли над облаками, чтобы их не замечали английские прожектора.

Только один наблюдатель висел внизу на длинном тросе. Это было очень поэтично — он один, как ангел смерти, летел бы под облаком, откуда сыпались бомбы. Огненные цветы прорастали между домов — как в последние времена.

Но штурман, помолчав, сказал правду:

— Я хотел увидеть чудовищ.

— Чудовищ?

— Да. Среди волн, у полярных льдов живут древние боги. И главный из них — гигантский осьминог, которому чужды сострадание и любовь. Я хотел бы заглянуть ему в глаза.

— Боюсь, вам, Райнер, недолго бы пришлось смотреть в глаза такому существу.

— Наш век вообще недолог. Вспомните, как охотно нам дают прибавки к жалованью — они знают, что не многие вернутся. Нас выдают бурун от перископа и пузырьки воздуха от торпед. У нас в любой момент могут встать насосы, и вода останется в балластных цистернах навсегда. По сравнению со смертью в железном гробу визит к божественному осьминогу — чистое счастье.

— Я бы на вашем месте, Райнер, всё-таки предпочёл «цеппелины». — Капитан встал и полез по узкому коридору в рубку.

И вот перед ними возникло судно, похожее на «Летучий голландец».

Изрядно потрёпанное, оно двигалось прямо на них.

Новый «Летучий голландец» шёл под парусом.

Капитан вжал лицо в гуттаперчевую маску перископа — и в этот момент ветер распахнул перед ним полосатый трёхцветный флаг.

— Это русские, — с удивлением выдохнул он.

На мостике стоял русский офицер в военной фуражке — папаша Мартин чётко видел его лицо сквозь цейссовское стекло. Он вспомнил, что те моряки, что успевали посмотреть в глаза капитану «Летучего голландца», получали шанс на жизнь.

Нужно было выслать досмотровую группу, снять экипаж, прежде чем уничтожить судно, но за спиной папаши Мартина разворачивался британский флот. Большой королевский флот шептал ему в ухо скороговорку смерти, будто судья зачитывал приговор.

Час или два — и армада придёт к нему. Так она пришла за U-29, и британский линкор, не сделав ни единого выстрела, подмял под себя лодку Веддингена, отправив на дно двадцать восемь небритых и ошалевших от недостатка воздуха моряков. Папаша Мартин знал, что Веддинген уже потопил четыре английских крейсера, но счёт по головам хорош для штабов.

Для временно живых счёт иной.

Папаша Мартин нарушил молчание:

— Готовить торпеды!

Две лампочки моргнули и загорелись ровным зелёным огнём.

— Подготовиться к пуску!

— Носовые аппараты готовы к пуску, господин капитан.

Лейтенант откинул колпачок, закрывающий кнопку выстрела первой торпеды, и положил на неё палец. Время было вязким, как техническое масло, но ждать знамения было нечего. Рука с жертвенным ножом была занесена над агнцем, но Бог не появился. Через минуту лодка выплюнула стальной цилиндр диаметром в полметра. И через тридцать секунд в пятистах метрах перед лодкой встал фонтан воды и обломков.

— Вторая не понадобится, — сказал рядом штурман.

Папаша Мартин заложил циркуляцию: лодка кружила вокруг добычи, будто волк вокруг раненого зверя.

Однако всё было понятно и так.

Никто не выплыл — на воде болталось лишь несколько досок.

Ночью они всплыли для подзарядки аккумуляторов. В отсеках уже слышался едкий запах хлора, и Готтфрид хлопотал над двумя отравившимися матросами.

Капитан курил, держась за леера рубки.

— Скажите, милый Райнер, насколько поэтичны русские?

— Я был на Волге… Один мой товарищ отвёл меня к хорошему поэту — он, кстати, тоже моряк. Штурман, да. Когда погиб «Титаник», мы прочитали об этом в газетах. Вокруг были русские леса, деревья занесены снегом до макушек. Великая река стала, и по мёртвой твёрдой воде мужики в тулупах ехали на своих косматых лошадках… Чёрт, я не об этом.

Где-то вдалеке от нас гигантский корабль исчез под водой, и люди умирали, покрываясь коркой льда. И тогда этот русский моряк… «Жив океан», — сказал этот русский. В том смысле, что стихия превыше железных городов на воде.

— Он действительно поэт, этот штурман. А поэты всегда выживают.

— Наверняка, — ответил Райнер. — Тем более что он полярный штурман, а они не воюют.

Лодка надышалась сырым воздухом и ушла в глубину.

А ночью, поворочавшись на своей койке, папаша Мартин снова пришёл на свидание к Богу.

Бог был печален.

— Я хочу служить тебе. Мои руки в крови, но иначе не переустроить мир. Да, враги умирают, но иначе не возродится великая поэзия рыцарства. Филистеры уже победили поэзию, но есть ещё шанс вернуться. Да, это страшно, но ведь ты этого хотел. Я всё сделал правильно.

Бог молчал, и это было тяжелее всего.

— Это был враг, мы воюем с ними уже полгода.

В последний момент, когда сон уже рвался на части, расползаясь, как ледяное поле, дошедшее до тёплого течения, он обернулся.

— Нет-нет, я вовсе не это имел в виду, — сказал Бог.

Рядом с ним стоял русский в фуражке.

Русский сказал, глядя в сторону: «Среди рогов оленя ему явился образ распятого Спасителя. Спаситель поднял глаза и сказал: „Зачем преследуешь ты меня, желающего твоего спасения?“ Вернувшись с охоты домой, он крестился вместе со своей женой и сыновьями, с коими был разлучён. Скот его пал, а слуги расточились. Он воевал, был увенчан лаврами, а отказавшись поклоняться прежним богам, брошен был зверям, но звери не тронули его.

И тогда бросили их в раскалённого медного быка, но и после смерти тела их остались неповреждёнными».

Папаша Мартин представил себе зверей, отчего-то похожих на белых медведей, и быка, что был прямой противоположностью арктическому холоду.

Сначала он думал, что русский говорит о своём небесном патроне, но оказалось, что он говорит о своём корабле.

Жалкий, истрёпанный долгим плаванием, корабль исчез в столбе огня и воды, и поэтического в этом было мало.

Русский не был врагом, но он стал жертвой, сгорев внутри медного истукана войны. Мартин ещё раз подумал о том, что стал орудием, которое ввергло в огонь любившего льды и снег русского медведя. Но Бог не хотел этого, он хотел чего-то другого. А теперь Бог молчал и не объяснял ничего.

— Рыцарская война закончилась, когда изобрели пулемёт, — сказал как-то за столом Райнер.

— Нет, рыцарская война закончилась, когда изобрели арбалет. Когда простолюдин с этой штукой из дерева и воловьих жил получил возможность убивать на расстоянии.

Мы теряем честь, которая понималась как арете, будто античная добродетель. Раньше мы могли потерять честь только вместе с жизнью, а в век электричества честь исчезла. Остались еда, кров и достаток.

— Женщины не умирают, спасаясь от изнасилования, а бросаются навстречу блуду, — спорил с ним папаша Мартин.

— Но и война иная, капитан. Воюют насильно призванные, а не рыцари. Некому крикнуть «Монжуа» во время кавалерийской атаки. Обороняющиеся сидят не в крепостях, а в жидкой окопной грязи — храбрости нет, а есть статистическое выживание.

Иприт не выбирает между трусом и смельчаком.

Маркитант важнее солдата.

И вместо мгновений ужаса и бесстрашия перед нами месяцы постоянной опасности.

Смерть возвращает поэзию в жизнь, потому что жизнь убыстряется.

Вера теснится наукой, бессмертие кажется достижимым с помощью растворов и гальванических проводов.

Райнер посмотрел на командира печально:

— Только уже софисты учили арете за мзду — это давно покупная доблесть. Мы хотим переустроить мир и внести в него суровую поэзию веры, но человеческая природа берёт своё. Измазавшись в крови, мы пытаемся придумать новое слово для нового мира, а мир всё тот же — и за морем в муках рожают детей и мечтают не о поэзии, а о сытости и здоровье потомков.

Новый мир оказывается не менее кровожадным, чем старый.

Ночью капитан снова пришёл к Богу. Бог был не один, с ним был старый кантор капеллы Святого Фомы в своём ветхом парике.

Они оба смотрели на капитана Мартина.

— Я привык драться, — сказал капитан. — Ты сам хотел обновления мира во имя твоё. В яростном пожаре вернутся времена рыцарства. Начнётся новый мир, обновлённый, как после Потопа. Мир будет очищен не водой, а огнём.

Бог заговорил, впервые за много дней.

— Я вовсе не этого хотел, — сказал Бог медленно, будто поворачивая верньер перископа.

— А что, что ты хотел?

Но не было капитану ответа, только плотный и угрюмый воздух подводной лодки укрывал его лицо смрадным покрывалом.

«Мы сами стали Левиафаном. Мы научились разбираться в сортах смерти и выбирать наилучший. Мы теряем что-то важное, исполняя высшую волю, а надежды на успех всё нет», — успел он подумать, прежде чем забылся кратким волчьим сном.

Морской волк ещё несколько дней бродил в поисках добычи.

Однако водное пространство оставалось пустым, как чисто вымытый стол.

Наконец, на третий день поиска, папаша Мартин увидел в перископ гигантский лайнер. Судя по всему, он шёл на юг — в колонии.

Капитан подводной лодки всмотрелся в цепочки иллюминаторов — экипаж был беспечен и ничуть не соблюдал маскировки, и несколько горящих окошек делали цель лёгкой.

Папаша Мартин всматривался в силуэт корабля, и даже прежде, чем включилось особое зрение, Оскар выдохнул.

Там, в веренице круглых окошек, Оскар безошибочно угадал человека, о котором говорил старый кантор.

Пассажир в этот момент проснулся. Он совершал своё путешествие кружным путём, в обход войны.

Его давно ждали на берегу тёплой реки, где стоял основанный им госпиталь.

Там он лечил рахитичных детей и раненных на охоте туземцев.

Одинокого путника считали богом или посланцем бога, что пришёл врачевать их народ, лишённый письменности.

Теперь он мечтал забыть европейское безумие и после тяжёлого дня, наполненного чужими болезнями, касаться белых и чёрных клавиш.

Но в этот момент пассажир почувствовал, как в недрах фортепьяно, что покоилось в трюме, лопнула струна. Он давно научился распознавать такие звуки — а этому фортепьяно предстояло совершить долгий путь в сердце Африки.

Пассажир сел на койке, бессмысленно озираясь.

Он и сам не знал, что хотел увидеть во мраке каюты.

Пассажир чувствовал мерную дрожь машины где-то там, внизу, в угольном и масляном нутре корабля.

Он чувствовал, как смерть ходит совсем рядом, кругами.

Он физически ощущал её присутствие.

Пассажир вздохнул, и вдруг вместо молитвы в его голове всплыло старое стихотворение.

Смерть была рядом, и тело его покрылось липким потом. Он было решил, что это сбоит сердце, — всё-таки он врач. Но нет, смерть была вовне — среди холодной воды.

Он читал это стихотворение, что сочинил в свой первый приезд в Африку. Про то, как заходит солнце над озёрами и звери прячутся в норы. Про то, как умолкают птицы, потому что природа умирает. Но человеку ещё рано умирать, и он надеется на новый восход и рассказывает об этом своей женщине.

Но женщины, привычные к жизни в больших городах, редко верят в африканские пейзажи.

Они просто плачут, чтобы скрыть свою растерянность.

И как только он дочитал последнюю строчку, его отпустило.

Страх ушёл, смерть отступила.

Она растворилась в стылой воде Атлантики.

Папаша Мартин курил на палубе после отменённой ночной атаки.

Они были опять одни — поэты, брошенные в море и живущие в чреве железной рыбы-левиафана.

Не было вокруг никого. Только в вышине над ними плыли небесные рыбы, внутри которых ждали своего часа бомбы.

Длинные сигары дирижаблей шли над ними, ощетинившись пулемётами, и несли смертный груз спящим городам.

Райнер манипулировал секстаном, угольки плохого табака из капитанской трубки мешались со звёздами.

— Знаете, Райнер, — сказал вдруг капитан, — когда кончится война, я оставлю флот.

— Понимаю вас, капитан, — безразлично ответил штурман, — после этой войны мы все переменимся. Не убеждён, кстати, что я сумею писать стихи после этой войны.

— Кто знает. Каждый может написать хотя бы одно стихотворение, даже я. Даже я. — И в этот момент капитан решил, что Бог по-прежнему может рассчитывать на него.

— Написать может каждый, но останутся ли слушатели?

— Наверняка. Не может же смерть прийти за всеми сразу.

— Она может прийти постепенно, и мир изменится. Он всегда изменяется постепенно, но всегда в рифму.

Про себя Райнер подумал: «Он мог бы стать священником. Да, точно, у него повадки доброго патера. Только это будет странный священник».

Над носом лодки взошла Венера, похожая на гигантскую звезду.

«Об этом тоже можно написать стихотворение. Мы забыты на земле, и только ход небесных тел напоминает нам о… О чём-то он нам напоминает… Впрочем, все стихи напоминают нам о любви, — рассудил штурман. — Но эту тему лучше оставить кому-то другому».

Восточный берег Каспийского моря, апрель 1922 37°50′43.93″ с. ш. 53°98′74.20″ в. д.

— Это машина времени. Это моя машина!

Лебедев лгал — машина была вовсе не его собственностью и даже не его изобретением. Он был приват-доцентом, мелкой сошкой, человеком, которому упало в руки чужое богатство. Один профессор бежал, другой был уведён из дома людьми в кожаных куртках. От двух профессоров он унаследовал двенадцать ящиков в рваном брезенте, которые лежали на причале — там, где обрывались железнодорожные рельсы.

Лебедев замолчал, ожидая эффекта. Но никакого эффекта от его слов не было: контрабандист с повадками эмира смотрел в сторону. Ему явно было всё равно, что везти через море.

— Я должен вывезти это в большой мир — я должен, должен… Вы помогаете прогрессу… — И тут же, испугавшись, Лебедев, добавил: — Конечно, это не отменяет оговорённой платы.

Человек во френче продолжал слушать его молча, разминая в пальцах дорогую английскую сигару.

Лебедев пытался объяснить, как важно то, на что согласился контрабандист в английском френче и чалме, смесь Запада и Востока, страшный сон Киплинга, порождение неустойчивых границ юга империи. Империи, что перестала существовать, рассыпавшись в снежную пыль на севере и разлетевшись тонким песком здесь, на юге.

Сказать, что граница здесь охранялась плохо, — значило ничего не сказать. Граница вовсе не охранялась, за исключением всадников, что поделили тропы за кордон — как нищие делят прибыльные места на базаре. Всадники принадлежали к разным кланам, но были неотличимы друг от друга — в английской и русской форме (со следами споротых погон), в рваных халатах и шинелях с чужого плеча.

Эти тропы — через горы, от одного колодца в пустыне до другого, через море — стали пашнями и нивами, кормили множество людей.

Хлопковые фабрики встали, а нефтяные заводы стояли чёрными, оставшимися от пожаров остовами.

Сейчас через границу уходили немногие — основная масса беглецов уже схлынула, как морская волна, обнажая дно.

Приват-доцент Лебедев вёз свою машину до этого пустынного края месяц, скормив ненасытным железнодорожникам шесть мешков сахара.

За его спиной была большевистская Россия, перед ним — Персия и английские офицеры. Но на самом деле эти английские офицеры символизировали для Лебедева далёкий Кембридж и ровный стук мелка по доске.

Перед ним была Англия, а не Персия — но пока он стоял на земле Туркестана.

Лебедев устал, он знал, что за ним по следу идёт отряд чекиста Ибрагимбекова, и представлял, как Ибрагимбеков прикладывает коричневое ухо к земле и слышит каждый стук колеса по рельсам, каждый шаг приват-доцента по песку.

Железнодорожная ветка кончилась — перед Лебедевым был причал с одиноким корабликом, выбеленные здания бывшего порта и ящики, покрытые обрывками брезента. Брезент с них срезали по дороге мешочники, проникшие в вагон.

На ящиках было написано «Осторожно, заражено!» — и каждый новый грабитель отшатывался от них, прыгал вон, в мелькающую вокруг вагона степь. Те же, кто не умел читать, ломали ножи о стальные запоры из добротной крупповской стали. За неимением лучшего они рвали брезент, справедливо полагая, что на третьем году революции в хозяйстве сгодится всё.

Теперь Лебедев затёр угрожающие надписи и, задыхаясь от жары, вёл нескончаемый разговор с местным контрабандистом.

Договор ткался из воздуха паутинной нитью, нить росла, утолщалась. Крепла. Казалось, уже всё было решено, но у Лебедева было неприятное предчувствие. Холодок неуверенности, особое ощущение льда на коже среди местного зноя. Что, если этот бородач с тонкими чертами лица откинет деревянную крышку кобуры, вытащит маузер и равнодушно выстрелит Лебедеву прямо между глаз? Кто ему помешает? Что остановит?

Поэтому Лебедев и вёл свой торопливый рассказ о том, как важен его прибор, но который, разумеется, ничто без самого Лебедева — так, жестяные шары и цилиндры, эбонит и медь. Электрохимическая машина — важная, но непригодная к продаже.

Лебедев был никуда не годным вруном, в гимназии и университете он стал лучшим только потому, что боялся списывать. Он не умел блефовать, и наука обернулась для него вереницами намертво заученных формул.

Наконец он выдохся и замолчал.

Пауза длилась, время текло, как зной, что переливается через подоконник, струится по полу, наполняет комнату.

Лебедев тупо смотрел на «Извлеченiе изъ правилъ о пассажирскихъ вещахъ», что висело с прежних времён на голой стене таможни. В таможне давно не было таможенников, поэтому природа, не терпящая пустоты, сделала её здание местом торга контрабандистов.

«Пассажирскими вещами признаются вообще находящиеся при пассажирах вещи, бывшия в употреблении и необходимые для них в путешествии. Вещи сии как несоставляющая предметов торговли пропускаются беспошлинно…» — Лебедев отвык от ятей и еров, эти слова были для него как привет из прошлого мира — мира, где извозчик вёз его по Моховой, резиновые шины шуршали по брусчатке, звенела ложечка в стакане с чаем, Дуняша несла поднос по гостиной медленно, бесконечно медленно, и никак не могла донести…

Он глядел на примечание: «Находимые при досмотре проезжающих из-за границы бывшия в употреблении иностранныя игральныя и гадальныя карты не могут быть пропускаемы им ни в каком количестве, но должны быть от них отбираемы для представления в Управление по продаже игральных карт». Лебедев вспомнил незатейливую игру на даче в Мамонтовке, нахмуренный лоб профессора фон Раушенбаха — мизер втёмную.

Нет ничего — ни профессора, ни Мамонтовки, ни извозчика. И только опись беспошлинных вещей старого мира на стене — «Бывшие в употреблении платья, обувь, белье носильное и полотенца в количестве, не превышающем обыкновенную потребность пассажира. Золотые, серебряные и другие металлические вещи для домашнего употребления, до трёх фунтов на каждое лицо, а также дорожные несессеры всякаго рода, по одному на лицо».

Нет ничего из этого списка, а есть хитрый азиат в английском отглаженном френче, он сам, измотанный нервной лихорадкой, да машина в двенадцати ящиках, с таким трудом вывезенная из Москвы.

Контрабандист раскусил его сразу.

Он не презирал Лебедева, он давно не удивлялся липкому страху, что исходил от этих людей. Лебедев вонял страхом, как старыми носками, и контрабандист понимал всё то, чего он боится.

За время, проведённое в этих местах, начальник контрабанды видел много таких людей — бегущих, волочащих за собой своё добро, мельчающее в дороге. Многих действительно убивали — не тех, кто уходил за кордон с собственной охраной, а таких жалких приват-доцентов, что бежали из среднеазиатских городов с запуганными жёнами, незадачливых чиновников с десятком золотых червонцев, вшитых в полы форменного сюртука.

Контрабандист уже решил, что переправит Лебедева живым, но не ради денег, а ради такой же тонкой, плетущейся из воздуха, как нынешняя беседа, дружбы с майором Снайдерсом на том берегу.

Он слушал Лебедева вполуха.

Начальник контрабанды был воином, а не торговцем. Раньше он переправлял целые караваны за южный край по приказу эмира, не беря за это ни таньга.

Раньше это было службой, и теперь он иногда сожалел, что прежнее время ушло. Он воевал со всесильным Ибрагимбековым, он воевал с Кубла-ханом, он, наконец, воевал с русскими — и только недавно нашёл себе настоящего врага. А ведь это так трудно, найти настоящего врага — особенно, когда врагов много.

У всякого начальника контрабанды должен быть начальник таможни — они как отражения друг друга в железном полированном зеркале. Но начальник таможни был несчастный человек, отставной офицер, потерявший ноги в Галиции. И после хлопот жены его сослали на место, казавшееся тогда хлебным.

Нет, сначала он был страшен. Обладая огромной физической силой, он скакал по пустыне и ловил контрабандистов, как медлительных черепашек. Однажды он, швыряясь бочками с причала, потопил две лодки начальника контрабанды.

Но недавно у него умерла от холеры жена, а затем умер ребёнок.

После этого начальник таможни потерял лицо. Его лицо смыли слёзы, а водка довершила дело. Теперь у начальника таможни не было ни глаз, ни рта. Человек без лица потерял свою силу, словно бритый Самсон, и контрабанда здесь стала делом безопасным.

Начальник контрабанды даже жалел, что так вышло, — ему не нравилась скука.

А вот красный командир Рахмонов был очень хорошим врагом.

Рахмонов был настоящим врагом для начальника контрабанды, потому что красному командиру Рахмонову ничего не было нужно. Ни золота, ни женщин не нужно было Рахмонову, и он дрался с начальником контрабанды яростно и бескорыстно.

А начальник контрабанды устал, золота было у него много, и много женской любви было у него, но что важнее — он сам любил.

Давным-давно, когда русский царь позвал эмира в гости, он познакомился в русской столице с женщиной. Столица была не та, что нынче, другая — призрачный город, наполненный водой.

Там, посреди площади у царского дома, будущий начальник контрабанды в первый раз увидел свою женщину, и сердце его дрогнуло. Оно пропустило удар, и время для будущего контрабандиста остановилось.

Но он был воином, и лицо его не дрогнуло, когда он увидел её второй раз — в ложе театра, вместе с эмиром.

Третий раз он увидел её тогда, когда стронулся с места мир и глупые дехкане начали кричать о чужой земле и бесплатной воде.

По приказу эмира он рубил головы глупым дехканам, и кровь, дурманя разум, мгновенно мешалась с пылью площадей. Но их оказалось слишком много — спасало только то, что у них не было винтовок.

Началось смятение, а с севера ехали первые беженцы, ещё не растерявшие столичного лоска. Но рот их уже был забит криком, а глаза полны страха. И вот он снова увидел свою любовь, женщину с волосами цвета песка.

Тогда он выдернул её из орущей толпы, в которой чемоданы были приличнее людей.

Надо было уходить на ту сторону — взяв остатки добра и свою любовь. Но надо было и подружиться с британским майором, потому что начальник контрабанды хотел спокойно ходить по улицам на той стороне.

Нужно было дружить и с прочими людьми за южным краем, с теми, что носили чалму, и с теми, что носили мундиры великой империи, над которой никогда не заходило солнце. И уже третий год не было для Абдулхана другой империи.

Теперь он выстраивал свой мир, спокойный и правильный, в противовес миру красного командира Рахмонова, который оставался воином — ему самому на замену. Начальнику контрабанды даже не было жаль двух потерянных караванов, которые остановил красный командир, — так нравилось ему играть с Рахмоновым.

Но теперь красный командир должен был остаться воином, а начальник контрабанды должен был забыть своё ремесло ради детей и любви.

Он ещё помнил, что Кубла-хан сжёг в нефтяных бочках его гарем, и эта внезапная любовь к русской женщине была надеждой на продолжение жизни.

Чтобы пауза не длилась слишком долго, чтобы этот оборванный учёный, приехавший с севера со своими странными железяками, не унижался больше, начальник контрабанды спросил:

— И что, можно попасть в будущее?

— Нет, в будущее нельзя, по крайней мере пока нельзя. Можно попасть в прошлое, вернее — воссоздать прошлое в одном месте. Нужно только охладить пространство, и при отрицательной температуре молекулы побегут вспять. Они повторят все пройденные ими пути, только в обратном направлении. И наступит…

— Госпо-о-один!.. Господин Абдулха-а-ан!.. — крикнули издали.

— Завтра, — бросил начальник контрабанды, поднимаясь. — Завтра мы пойдём на ту сторону. Ваша цена мне подходит.

В этот момент человек, лежавший у окна с полевым биноклем, встал и, по-прежнему невидимый за занавеской, потянулся.

— Они договорились. Слышишь, Павлик, они договорились.

— И что, товарищ Ухов? — ответил ему мальчишеский голос. — Пора? Возьмём их в плен — промедление ведь смерти подобно.

— Ты, Павлик, не кипятись. Ну вот выбежишь ты навстречу Абдулхану, размахивая трёхлинейкой, сделает он тебе тут же лишнюю дырку во лбу — и что? Будешь ты совершенно негоден для мировой революции, и всё закончится.

Видишь, Абдулхан уезжает. Он едет за чем-то, что нам неизвестно, а ему очень важно. Он будет скакать ночью, а вернётся к утру, потому что он любит двигаться в ночной прохладе. Он вернётся завтра со своим добром, и завтра нам придёт на помощь товарищ Рахмонов.

Человек с биноклем расправил складки гимнастёрки и спустился на первый этаж со своим напарником.

Там за широким столом сидел вдребезги пьяный начальник таможни. Он был пьян навсегда, потому что сын начальника таможни умер, не дожив трёх дней до своего второго дня рождения.

— Абдулхан уехал в крепость. Завтра, я думаю, он пойдёт на ту сторону.

— Мне-то что до него? — выдохнул перед тем, как опрокинуть в рот стакан, начальник таможни.

— Товарищ Васнецов… — запел тонким мальчишеским голосом младший.

— Да не зови ты меня вашим дурацким товарищем, надоело. — Начальник таможни высосал целиком скибу дыни и обтёр губы.

— Гражданин Васнецов, Владимир Павлович, миленький… — Ведь они достояние республики увезут.

— Какой такой республики? Совдепии? Автономной Туркестанской? Бухарской республики? Диктатуры Центрокаспия, чтоб она в гробу перевернулась? Что мне до них, парень…

— Так они, Владимир Павлович, своей машиной время обратно повернут…

Но тут старший положил тяжёлую ладонь красноармейцу на плечо.

— Хватит, Павлик. Поговорили:

И товарищ Ухов с товарищем вышли из дома Васнецова.

Ночь покрыла пустыню, как перевёрнутая миска. Абдулхан с пятью нукерами ехал к крепости — за золотом и любовью.

— Сашенька… — выдохнул Абдулхан в темноту имя своей любви, а золото своего имени не имело и ждало его тихо.

Сборы были недолги, а нукеры — молчаливы. Молчала и Сашенька. Звёзды вели их обратно в порт, но у Сухого ручья его встретил Рахмонов.

Ночь рвали вспышки выстрелов, освещая лица всадников. Абдулхан не промахнулся ни разу, но у Рахмонова был пулемёт.

Нукеры умерли один за другим, за исключением русского казака Григория, который пришёл в отряд начальника контрабанды совсем недавно. Григорий был на Дону в больших чинах, дрался то за красных, то за белых, а как пришёл верёвочке конец, то покатился на юг. Он катился долго, превращаясь из румяного колобка в колючее перекати-поле.

Григорий даже не пригибался к гриве лошади, будто заговорённый прошлыми несчастиями своей жизни.

Пули пели над ними, как цикады.

Заревела и рухнула лошадь под Сашенькой, так что она еле успела спрыгнуть. Абдулхан подхватил женщину и кинул себе за спину, как лёгкий плащ.

Время шло медленно, и начальнику контрабанды казалось, что он раздвигает пули руками.

Они скакали в темноте, не отвечая на выстрелы, чтобы люди Рахмонова потеряли их из виду.

Но внезапно Абдулхан ощутил, как объятия его женщины слабеют, а его английский френч намокает. Они спешились — Сашенька безвольно лежала на его руках. В груди женщины хрипело и булькало.

Абдулхан приложил ухо к её губам, но Сашенька уже не говорила ничего.

Час её пробил, а время для Абдулхана снова понеслось вскачь.

Казак сокрушённо покачал головой и принялся шашкой рыть могилу.

— Вот так и мою жинку убили, — утешил он командира. — Пуля прилетела, и ага.

Но Абдулхану утешения были ни к чему. Он пожалел, что остался в живых именно казак — нукеры были молчаливы, а Григорий чувствовал себя на равных с ним и думал, что с хозяином возможен разговор.

Закопав женщину, Абдулхан завыл как собака и выл целый час. На исходе этого часа он спокойно встал, отряхнул песок с френча и молча погнал лошадь к морю.

Товарищ Ухов закурил цигарку, и молодой красноармеец, вдохнув, наполнил кашлем трюм баркаса.

— Смотри, Павлик, видишь бикфордов шнур? Он вспыхнет от машинного жара, и ровно на счёт «сорок два» огонь брызнет внутрь динамитной шашки, которую я приматываю сюда, смотри, Павлик… А остальные будут вот здесь.

— А почему «сорок два»?

— Сорок два — важное число, без него никак. И тут оно к месту. Одним словом, на счёт «сорок два» начальнику контрабанды придёт конец.

— Но, товарищ Ухов. Ведь конец придёт и машине времени, которая должна служить пролетарской революции.

— А так она будет служить врагам пролетарской революции. Как ты думаешь, Павлик, что лучше?

— Лучше будет, если мы и машину времени спасём, и врагов уничтожим.

— Так, Павлик, бывает только в синематографе. Собирайся, нам тут рассиживаться нельзя. Не у тёщи на блинах.

Поднимаясь, Павлик запнулся и загасил фонарь. Он чуть было не упал, но схватился за что-то и, удержав равновесие, полез по трапу вслед за старшим товарищем.

Баркас был загружен под завязку, десятки ящиков и тюков громоздились повсюду, и эти двое так и не заметили, что под коврами лежит начальник таможни и прислушивается к их разговорам.

Старый таможенник Васнецов всё понял из случайно оброненной фразы молодого красноармейца.

Наутро приват-доцент Лебедев, ступив на палубу, увидел маленькую чёрную дырочку. Вся беда была в том, что эту математическую точку окружала сталь, а за этой сталью ждал использования цилиндр со свинцовым набалдашником, который зовётся «патрон».

Всё это находилось в руках начальника таможни Васнецова, и, разглядывая эту чёрную дыру, Лебедеву пришлось заново повторить всё то, что он рассказывал Абдулхану.

— И что, — спросил Васнецов, — всё повернётся вспять?

— Это зависит от мощности. Накопим энергии больше — так больше и…

— А чем у тебя мотор работает? Мочёным песком, что ли?

— Почему песком? Электричеством — с помощью переработки солнечной энергии.

Васнецов помолчал и приказал, поведя карабином:

— Заводи свою машину.

— Но там огромные солнечные батареи, я — один, а вы… Лебедев покосился на протезы Васнецова.

— Ничего, справимся. Аллах милостив, — ответил за Васнецова другой голос.

Прямо над ними, на свёрнутых коврах сидел Абдулхан с маузером в руке.

— Да и Григорий нам поможет, правда?

Из-за рубки выступил человек в синих штанах с лампасами и казацкой фуражке. Теперь три чёрные дырки глядели на Лебедева.

— И он поможет. — Абдулхан сделал движение рукой, и с другой стороны рубки вышел старый татарин с английской винтовкой.

И вот уже четыре человека ждали, что скажет беглый приват-доцент.

— Но у меня может не получиться.

— А ты постарайся, — сказали двое, а татарин и человек в лампасах промолчали.

— Дельта может быть маленькой, совсем маленькой — несколько недель, не больше! — сорвался на крик Лебедев.

— А ты постарайся, — сказали ему снова.

Лебедев вдруг почувствовал странную пустоту вокруг себя. Он понял, что сопротивляться бесполезно, но всё же сказал:

— Время не просто пойдёт вспять. Всё изменится — это вроде того, как если убить одну бабочку… То есть, если убить куколку, а из неё не вырастет бабочка. То есть убить куколку… Господи!.. Неизвестно, что будет — всё вокруг может поменяться. Будет не то, что вы думаете.

— Собирай машину, — просто сказал Абдулхан.

Слова сбились в горле Лебедева в сухой комок. Этот комок стал враспор и из горла не лез. Лебедев понял, что дело его проиграно, свобода и Англия отсрочены, а может быть, утеряны навсегда.

Он всхлипнул и сбил крышку с ящика, где лежал щит управления.

Баркас перестало качать — монтаж шёл споро, казак и татарин под руководством Лебедева установили над баркасом сборники солнечной энергии, отчего кораблик стал напоминать гигантскую стрекозу с фиолетовыми крыльями.

Два красноармейца — старый и молодой — лежали на краю бухты, и Ухов наблюдал за происходящим на баркасе через линзы немецкого артиллерийского бинокля.

Баркас всё медлил с отплытием, и Ухов нервничал. Он боялся, что его уловку разгадали и начальник контрабанды исчезнет, уйдёт безвозвратно, словно нож, упавший в воду. Отряд Рахмонова достал бы баркас ружейным огнём, но Рахмонов опаздывал.

— Жалко Васнецова, да. Зачем он туда полез, застрелят. — Ухов вспомнил таможенные правила, что несколько дней подряд читал от скуки на стене таможни: «В таможенных учреждениях Кавказского края и в Астраханской таможне с товаров и предметов в товарном виде, не объявленных пассажиром, но открытых при досмотре, взыскивается тарифная пошлина в размере одной с третью пошлины, предметы же скрытые конфискуются на общем основании как тайно провозимые, причём конфискации предшествует составление протокола за подписями всех досматривавших и самого пассажира, если он от сего не откажется».

Ухов представил, как пьяный Васнецов требует от Абдулхана особой пошлины, а тот, не считая, швыряет ему под ноги золотые монеты.

Но шли часы, на корабле развернули странную конструкцию, а начальник таможни был ещё жив.

Ухов бы понял, если бы Васнецов решил бежать, но тут явно был не тот случай. Он сплюнул и посмотрел на напарника, вдруг удивившись перемене. Павлик, лежащий рядом, побелел и выпучил глаза.

— Т-т-товарищ Ухов, я… Я, кажется, бикфордов шнур выдернул.

— То есть как, Павлик?

— Ну, когда мы уходили, я упал и рукой схватился…

— Точно помнишь?

— Не знаю. — Павлик по-детски шмыгнул носом. — Не знаю, Фёдор Иванович! Не знаю.

Ухов замешкался, а Павлик вдруг скинул с себя гимнастёрку, галифе и ботинки.

— Стой! Ты куда?!

Но Павлик уже полз змеёй к берегу.

Он проплыл под водой половину пути, глотнул воздуха и в следующий раз вынырнул уже около борта.

Фиолетовые пластины висели у него над головой, он схватился за какой-то шкворень, потянулся и покатился по палубе мимо бочек и ящиков. Работа шла на другой стороне баркаса, и он тихо юркнул вниз, к машине.

И тут же увидел, что адская машина в исправности. Шнур на месте и понемногу обволакивается дымком.

Павлик всхлипнул, но вспомнил, как комиссар Шкловер говорил о смерти.

Нет ничего лучше, чем погибнуть за революцию, так говорил Исай Шкловер. Вспомнил Павлик комиссарские слова и, сделав над собой усилие, постарался навсегда забыть чёрные глаза туркестанских девок и плоскую, как стол, родную украинскую степь.

Машина была готова к действию. Стрелки дрожали на правильных, указанных теорией делениях. Лебедев проверял напряжение, заглядывал в колбы, где грелись волоски металлических нитей, но медлил.

Начальник контрабанды и начальник таможни сидели рядом.

Они стали равны друг другу — отражения соединились.

Васнецов отстегнул протезы и думал о своём умершем сыне, глядя в выгоревшее белёсое небо. Он вспоминал его детские волосы, которые перебирал ветер с моря.

И Васнецов думал о том, что скоро увидит сына.

Абдулхан глядел вдаль, покусывая кончик незажжённой сигары, чувствуя на шее дыхание невидимой Сашеньки. Её кровь засохла на френче между лопаток Абдулхана, превратилась в коросту, и ему казалось, что это любимая женщина положила ему ладонь на спину. И он тоже думал о скорой встрече.

Аллах прав, это будет последний рейс, сказал себе Абдулхан.

— Всё! — крикнул Лебедев, сорвавшись на фальцет. — Включаю! С богом!..

Ухов увидел, как вместо баркаса по поверхности воды плывёт огромный шар, сверкающий на солнце.

Ухова не отбросило взрывной волной, как он ожидал, а, наоборот, потянуло туда, к воде. Его тело покатилось через кустики колючек, но в последний момент Ухов успел схватиться за повод мёртвого коня. Он крепко ударился головой и на минуту потерял сознание.

Когда он поднял голову из-за крупа, то увидел, что баркас исчез, а часть моря, где он стоял, замёрзла. Он ничего не мог понять, кто он и где он. В голове звенело, и память возвращалась медленно. Но это возвращение было неотвратимо. Можно надеяться, думал Ухов, что когда пройдёт контузия, то вспомнится всё.

Лёд играл гранями кристаллов, в точности повторяя форму волн.

Ухов ступил на него, вспоминая Волгу и своё детство, крик дядьки, утонувшего в ледоход. Всё вокруг потрескивало, шуршало — это лёд начал таять на жарком солнце.

Баркаса не было, не было никого.

«Интересно, где они? — подумал Ухов. — То ли динамитная сила стёрла их в пыль, то ли они в своём прошлом. Одно ясно — революция на месте и Красная армия тоже при ней».

Он вернулся с неверного льда и сел на песок. Табак кончился.

Он ещё раз обшарил карманы. Табак в этом мире остался только на стене таможни, в строках, щедро усыпанных ятями и ерами:

«Допускаются беспошлинно начатые: пачка нюхательнаго и картуз курительнаго табаку, а сигар — не более одной сотни на каждое лицо».

И в этот момент на дюне появился, блестя очками, красный герой Рахмонов. Ржали в отдалении кони его отряда, звенела сбруя.

— Эй, как тебя, где они?

— Взорвались, — ответил специальный человек Ухов. — Все взорвались. И этот, с таможни, как его… Фамилия как у художника…

— А, Васнецов. Васнецова жалко, хороший был человек, хоть и офицер. А ты тот самый, кого нам прислал товарищ Ибрагимбеков? Тебя как зовут? Я забыл.

Человек в выгоревшей гимнастёрке почесал за ухом и сказал:

— А зовут меня Ухов Фёдор Иванович. Вот так, товарищ Рахмонов.

Москва, май 1937 55°74′68.74″ с. ш. 37°60′79.34″ в. д.

Он жёг бумаги уже две недели.

Из-за того что он жил на последнем этаже, у него осталась эта возможность — роскошные голландские печки, облицованные голубыми и сиреневыми изразцами, были давно разломаны в нижних квартирах, где всяк экономил, выгадывая себе лишний квадратный метр.

А у него печка работала исправно и теперь исправно пожирала документы, фотографии и пачки писем, перевязанные разноцветными ленточками. Укороченный дымоход выбрасывал вон прошлое — в прохладный майский рассвет.

Академик давно понял, что его возьмут. Он уже отсидел однажды, по делу Промпартии, но через месяц, не дождавшись суда, вышел на волю — его признали невиновным. Он, правда, понимал, что его давно признали нецелесообразным.

Теперь пришёл срок, и беда была рядом. Но это не стало главной бедой — главная была в том, что установка была не готова.

Он работал над ней долго, и постепенно, с каждым винтом, с каждым часом своей жизни она стала частью семьи академика. Семья была крохотная — сын и установка. Как спрятать сына, он уже придумал, но установку, которую создавал двадцать лет, прятать было некуда.

Его выращенный гомункулус, его ковчег, его аппарат беспомощно стоял в подвале на Моховой — и Кремль был рядом. Тот Кремль, что убьёт и его, и установку. Вернее, установка уже убита — её признали вредительской и начали разбирать ещё вчера.

Академик сунул последнюю папку в жерло голландского крематория и приложил ладони к кафелю. Забавно было то, что он так любил тепло, а всю жизнь занимался сверхнизкими температурами.

Бумаг было много, и он старался жечь их под утро, вплоть до того момента, как майское, почти летнее солнце осветит крыши. С его балкона был виден Кремль, вернее — часть Боровицкой башни, и можно было поутру видеть, как из него, словно из печи, вылетает кавалькада чёрных автомобилей.

Потом академик курил на балконе — английская трубка была набита чёрным абхазским табаком. Холодок бежал по спине и от утренней прохлады, и от сознания того, что это больше не повторится.

Машины ушли в сторону Арбата, утро сбрызнуло суровые стены мягким нежно-розовым светом. Говорили, что скоро всех жильцов выселят из этих домов по соображениям безопасности, но такая перспектива академика не волновала — это уже будет без него. Давно выдавили, как прыщ, золотой шар храма Христа Спасителя, а вставшее поодаль от родного дома академика новое здание обозначило новую границу будущего проспекта.

Горел на церкви рядом кривой недоломанный крест, сияла под ним чаша-лодка — прыгнуть бы в лодочку и уплыть, повернуть тумблер — и охладитель начнёт свою работу, время потечёт вспять. Вырастет заново храм, погаснут алые звёзды, затрепещут крыльями ржавые орлы на башнях, понесётся конка под балконом. Но ничего этого не будет, потому что месяц назад во время аварии лопнули соединительные шланги, пошло трещинами железо, не выдержав холода, а потом новый накопитель, выписанный из Германии, не прибыл вовремя.

А если бы прибыл, успел, то прыгнул бы в лодочку, прижав к себе сына, — будь что будет.

Сын спал, тонко сопел в своей кровати. На стуле лежали аккуратно сложенная рубашка с красной звездой спереди и новая, похожая на испанскую прямоугольная пилотка.

Сегодня был майский праздник, и через два часа мальчик побежит к школе. Там их соберут вместе, и в одной колонне с пионерами они пройдут мимо могил и вождей. Мальчик будет идти под рокот барабана, и жалко отдавать эти часы площади и вождям, но ничего не поделаешь.

Нужно притвориться, что всё идёт как прежде, что ничего не случилось.

Академик смотрел на сына и понимал, как он беззащитен. Все стареющие мужчины боятся за своих детей и особенно боятся, если дети поздние. Жена академика грустно посмотрела на него с портрета. Огромный портрет с не снятым чёрным прочерком крепа через угол висел напротив детской кровати, чтобы мальчик запомнил лицо матери.

А теперь жена смотрела на академика: ты всё сделал правильно, даже если ты не успел главного, то всё остальное ты счислил верно. Я всегда верила в тебя, ты всё рассчитал и получил верный ответ. А уж время его проверит, и не нам спорить с ним.

Звенел с бульвара первый трамвай. День гремел, шумел, и международная солидарность входила в него колонной работниц с фабрики Розы Люксембург.

«Вот интересно, — думал академик. — Первым в моём институте забрали немца по фамилии Люксембург». Немец был политэмигрантом, приехавшим в страну всего четыре года назад. Учёный он был неважный, но оказался чрезвычайно аккуратен в работе и стал хорошим экспериментатором.

Затем арестовали поляка Минковского — он бежал из Львова в двадцатом. Минковского академик не любил и подозревал, что тот писал доносы. И вот неделю назад взяли обоих его ассистентов — мальчика из еврейского местечка, которого революция вывела в люди, научила писать буквы слева направо, а формулы — в столбик. Второй ассистент был из китайцев, особой породы китайцев с Дальнего Востока, но был какой-то пробел в его жизни, который даже академику был неизвестен. Академик знал, что если он попросит китайца снять луну с неба, то на следующий день обнаружит на крыше лебёдку, а через два дня во дворе института сезонники будут пилить спутник Земли двуручными пилами.

Академик дружил с завхозом — они оба тонко чуяли запах горелого, а завхоз к тому же был когда-то белым офицером. Он больше других горевал, когда эксперимент не удался, — академику казалось, что он, угрожая наганом, захватит установку и умчится на ней в прошлое, чтобы застрелить будущего вождя.

Как-то ночью они сидели вдвоём в пустом институте, рассуждая об истреблении тиранов, — завхоз показал академику этот наган.

— Если что, я ведь живым не дамся, — сказал весело завхоз.

— Толку-то? Тебе мальчишек этих не жалко, — сказал академик. Они были в одной лодке, и стесняться было нечего.

— Жалко, конечно. — Завхоз спрятал наган. — Но промеж нашего стада должен быть один бешеный баран, который укусит волка. А то меня выведут в расход — и как бы ни за что. Я человек одинокий, по мне не заплачут, за меня не умучат.

У завхоза была своя правда, а у академика своя. Но оба они знали, когда придёт их час, совсем не бараньим чутьём. Завхоз чувствовал его, как затравленный волк угадывает движение охотника, а академик вычислил своё время, как математическую задачу. Он учился складывать время, вычитать время, уминать его и засовывать в пробирки все последние двадцать лет.

Вчера домработница была отпущена к родным на три дня, и академик сам стал готовить завтрак на двоих с той же тщательностью, с какой работал в лаборатории с жидким гелием. Сын уже встал, и в ванной жалобно журчал ручеёк воды.

Мальчик был испуган, он старался не спрашивать ничего — ни того, отчего нужно ехать к родственникам в Псков, ни того, отчего грелись изразцы печки в кабинете уже вторую неделю.

На груди у сына горела красная матерчатая звезда. Академик подумал, что ещё усилие — и в центр этой пентаграммы начнут помещать какого-нибудь нового Бафомета.

Пентаграммы в этом мире были повсюду — чего уж тут удивляться.

— Как ты помнишь, мне придётся уехать. Надолго. Очень надолго. Ты будешь жить у Киры Алексеевны. Кира Алексеевна тебя любит. И я тебя очень люблю.

Слова падали, как капли после дождя, медленно и мерно. «Ты пока не знаешь, как я тебя люблю, — подумал академик, — и, может, даже не узнаешь никогда. Пока время не повернёт вспять».

Мальчик ушёл, хлопнула дверь, но звонок через минуту зазвонил вновь.

Это приехала псковская тётка — толстая неунывающая, по-прежнему крестившаяся на церкви, не боясь ничего. Тётка понимала, зачем её позвали.

Она, болтая, паковала вещи мальчика, рассовывала по потайным карманам деньги — всё то, что не было упаковано академиком. Тётка рассказывала про своего родственника Сашу, лётчика. Все думали, что он арестован, а оказалось, что он в Испании. Она рассказывала об этом, как бы утешая, давая надежду, но академик поверил вдруг, что она говорит правду, — отчего нет?

Серебристые двухмоторные бомбардировщики разгружались над франкистскими аэродромами Севильи и Ла-Таблады, летчики дрались над Харамой и Гвадалахарой. Отчего нет?

У сына в комнате висела истыканная флажками карта Пиренеев, и там крохотные красные самолётики зависали над базой вражеского флота в Пальма-де-Мальорка и из воды торчала, накренившись, половина синего корабля.

Почему бы и нет? Саня жив, а потом вернётся и в майский день выйдет из Кремля с красным орденом на груди — отчего нет?

Тётка говорила об Испании, и чёрная тарелка репродуктора, захлёбываясь праздничными поздравлениями, тоже говорила об Испании — у них подорвался на мине фашистский дредноут «Эспанья», а у нас — праздник, вся советская земля уже проснулась и вышла на парад, по площади Красной проходят орудия и танки. Ещё два советских человека взметнули руки над Парижем — это улучшенные советские люди, потому что они сделаны из лучшей стали. И вот теперь они стоят посреди Парижа, на территории международной выставки в день международной солидарности, взмахнув пролетарским молотом и колхозным серпом.

Время текло вокруг академика, время было неостановимо и непреклонно, как гигантский молот с серпом, а его машина времени была наполовину разобрана и будет теперь умирать по частям, чертежи её истлеют, и он сам, скорее всего, исчезнет.

Всё пропало, если, конечно, скульптор не сдержит слова.

Мальчик уже пришёл с демонстрации и затравленно глядел из угла, сидя на фанерном чемодане.

— Вы всё-таки не креститесь у нас тут так истово. Безбожная пятилетка у нас завершена. — Академик не стал провожать их на вокзал и прощался в дверях, чтобы не тратить время у таксомотора.

Тётка только скривилась:

— Да у нас, как денег на ворошиловских стрелков соберут, на каждом доме такую бесовскую звезду вывешивают, что прям как не живи, — все казни египетские нарисованы. Ты мне ещё безбожника Емельяна припомни.

Мальчик втянул голову в плечи, но, не сдержавшись, улыбнулся.

Но как долго ни рвалась ниточка расставания, всё закончилось — и квартира опустела. Академик ступил в гулкую пустоту — без мальчика она стала огромной. Он отделял привычные вещи от себя, заставляя себя забыть их.

Многие вещи, впрочем, уже покинули дом. Самое дорогое он подарил скульптору — тот был в фаворе, а всё оттого, что ещё в ту пору, когда на углах стояли городовые, скульптор вылепил гипсового Маркса, а потом рисовал вождей с натуры.

И когда академик понял, куда идёт стрелка его часов, то пришёл к скульптору и изложил свой план. Сохранить установку можно было только в чертежах, но чертежи смертны.

Они должны быть на виду и одновременно быть укромными и тайными.

— Помнишь, как Маша читала вслух Эдгара По? Тогда, в Поленове? Помнишь, да? — Академик тогда волновался, он не был уверен в согласии скульптора. — Так вот, помнишь историю про спрятанное письмо, что лежало на виду? Оно лежало на виду, и поэтому, именно поэтому, было спрятано. Мне нужно спрятать чертёж так, чтобы кто-то другой мог продолжить дело, вытащить этот меч из камня и заменить меня. Понимаешь, Георгий, понимаешь?

Скульптор был болен, кашлял в платок, сплёвывал и ничего не говорил, но лист с принципиальной схемой взял.

Академик одевался, стоя у вешалки, и досада сковывала движения, но вдруг он увидел в углу прихожей скульптора аккуратный маленький чемоданчик. Чемоданчик ждал несчастья, он был похож на похоронного агента, что топчется в прихожей ещё живого, но уже умирающего человека, среди сострадательных родственников и разочарованных врачей.

И тогда академик поверил в то, что скульптор сделает всё правильно.

А теперь он, сидя в пустой квартире, проверил содержимое уже своего чемоданчика — сверху лежала приличная готовальня и логарифмическая линейка. «У меня всего двое друзей, — повторил он про себя, переиначивая, примеряя на себя старое изречение о его стране. — У меня всего два друга — циркуль и логарифмическая линейка».

А за окнами стоял гвалт. Там остановился гусеничный тягач «Коминтерн» с огромной пушкой, и весёлая толпа обсуждала достоинства поломанного механизма. Но вот откуда-то подошёл второй тягач, что-то исправили, и, окутавшись сизым дымом, техника исчезла.

Шум на улицах становился сильней. Зафырчали машины, заняли место демонстрантов, кипела жизнь, город гремел песнями, наваливаясь на него в грохоте и воплях автомобильных клаксонов. Грохотал трамвай, звенело что-то в нём, как в музыкальной шкатулке с соскочившей пружиной.

Майское тепло заливало улицы, текла река с красными флажками, растекалась по садам и бульварам.

Репродуктор висел прямо у подъезда академика, и марши наполняли комнаты.

Вечерело; праздник бился в окна, спать академику не хотелось, и было обидно проводить хоть часть последнего дня с закрытыми окнами. Да и прохлада бодрила.

Веселье шло в домах, стонала гармонь, а по асфальту били тонкие каблучки туфель-лодочек. Пары влюблённых брели прочь, сходились и расходились, а академик курил на балконе.

— Эй, товарищ! — окликнули его снизу. — Эй! Что не поёшь? Погляди, народ пляшет, вся страна пляшет…

Какой-то пьяный грозил ему снизу пальцем. Академик помахал ему рукой и ушёл в комнаты.

Праздник кончался. Город, так любимый академиком, уснул.

Только в темноте жутко закричала не то ночная птица, не то маневровый паровоз с далёкого Киевского вокзала.

Гулко над ночной рекой ударили куранты, сперва перебрав в пальцах глухую мелодию, будто домработница — ложки после мытья.

Академик задремал и проснулся от гула лифта. Он подождал ещё и понял, что это не к нему.

Он медленно, со вкусом поел и стал ждать — и правда, ещё через час в дверь гулко стукнули. Не спрашивая ничего, академик открыл дверь.

Обыск прошёл споро и быстро, клевал носом дворник, суетились военные, а академик отдыхал. Теперь от него ничего не зависело. Ничего-ничего.

У него особо и не искали, кинули в мешок книги с нескольких полок, какие-то рукописи (бессмысленные черновики давно вышедшей книги), и все вышли в тусклый двадцативаттный свет подъезда.

Усатый, что шёл спереди, был бодр и свеж. Он насвистывал что-то бравурное.

— Я люблю марши, — сказал он, отвечая на незаданный вопрос товарища. — В них молодость нашей страны. А страна у нас непобедимая.

Машина с потушенными фарами уютно приняла в себя академика — он был щупл и легко влез между двумя широкоплечими военными на заднее сиденье.

Но, поворачивая на широкую улицу, машина вдруг остановилась. Вокруг чего-то невидимого ковырялись рабочие с ломами.

— Что там? — спросил усатый.

— Провалилась мостовая, — ответил из темноты рабочий. — Только в объезд.

Никто не стал спорить. Чёрный автомобиль, фыркнув мотором, развернулся и въехал в переулок. Свет фар обмахнул дома вокруг и упёрся в арку. Сжатый с обеих сторон габардиновыми гимнастёрками, академик увидел в этот момент самое важное.

Точно над аркой висела на стене свежая, к празднику установленная гипсовая пентаграмма Общества содействия обороне, авиационному и химическому строительству. Над вьющейся лентой со словами «Крепи оборону СССР» академик увидел до боли знакомую — но только ему — картину.

Большой баллон охладительной установки, кольца центрифуги вокруг схемы, раскинутые в стороны руки накопителя. Пропеллер указывал место испарителя, а колосья — витые трубы его, академика, родной установки.

Разобранная и уничтоженная машина времени жила на тысячах гипсовых слепков. Машина времени, будто живое существо, крутила пропеллер и оборонялась винтовкой. Всё продолжалось, и академик, счастливо улыбаясь, закрыл глаза, испугав своей детской радостью конвой.

Москва, август 1950 55°45′20.83″ с. ш. 37°37′03.48″ в. д.

— Возьми обязательно ордена, — сказала мать. — Это добавляет авторитета. Тебе будет нужен авторитет, особенно с рабочими. Особенно с такими рабочими, что у тебя будут. У тебя в партии все рабочие будут судимыми. Обязательно.

Она несколько дней молчаливо наблюдала за тем, как собирается сын. А Еськов собирался тщательно, по списку.

Мать наблюдала за ним, и он чувствовал, как ей тяжело.

Она уже провожала его на войну, как до этого провожала отца, только вот отец не вернулся.

Мать и сама успела повоевать — два месяца она дежурила на крыше у зенитного орудия. А на третий месяц её сбросило с крыши взрывной волной упавшей неподалёку бомбы.

Здание было невысоким, и она уцелела.

Выжив, она вернулась обратно в школу, но скоро заметила, что глохнет на правое ухо.

Поэтому мать Еськова старалась стоять левой стороной к ученику, а правой к окну и стене. Ученики быстро поняли, что к чему, но приняли условия игры. Они делали вид, будто не знают, что мать Еськова глохнет, а она делала вид, что не догадывается об их знаниях. Один мальчик, впрочем, нарушил уговор и, встав с неслышной стороны, оттарабанил вместо ответа какую-то чепуху. За это товарищи его тут же избили за школой, и случай больше не повторялся.

И теперь мать оставалась в Москве, а сын уезжал на север. А «север» было страшное слово, потому что был «север» и был «материк». Мать Еськова по рассказам знала, что время на Севере долго и идёт не так, как в остальном государстве. Оно идёт год за два, а то и год за три, потому что в это время вложена цена расставания.

И когда закрывается навигация, люди с севера уже никуда не едут и их засасывает иное время, медленное и снежное.

И тогда наступает настоящая глухота, которую не могут восполнить телеграммы.

Был человек — и нет человека. Съел его север, будто присыпал снегом.

Она знала, чем занимается сын, и думала, что там опасность меньше, чем на войне. Война приучила её к разлукам и смертям, и если человек от расставаний не сходит с ума, то сердце его черствеет.

Сердце матери Еськова не успело зачерстветь — сын вернулся живой, но иногда она понимала, что прожить несколько лет в разлуке, просыпаясь посредине ночи от лишнего звука за окном, одинокой машины или лая собаки, — всё равно что жить одинокой.

Ей два раза делали предложение, да только смешными и нелепыми казались ей люди, что хотели заменить убитого мужа. И она думала, что просто не успеет к ним привыкнуть.

Тогда она шла на огромную, вытянутою кишкой кухню их коммунальной квартиры и курила, смотря в чёрное стекло.

Главное было переждать несколько часов до того мига, когда чёрная тарелка репродуктора захлебнётся гимном.

По этим звукам сразу просыпались несколько жильцов, жизнь текла, и одиночество уходило. Когда сын возвращался с летней практики, это было терпимо. А вот несколько тёплых месяцев, когда его не было в Москве, оказались самыми трудными.

Теперь он уезжал надолго, и она курила прямо в комнате, не стесняясь.

Она помнила давний рассказ знаменитого писателя-следователя, когда уезжающие на север стоят счастливые на вокзале и надеются на лучшее. Следователю она не доверяла — что-то в нём было чёрное, неприятное. Наверняка он был хорошим другом и отцом, но в его рассказах было двойное дно, за которым плескалось мрачное отчаяние. Будто один из волков стал цветисто объяснять порочность овец и их предназначенность к пище.

Но образ не покидал её — солнечный вокзал, провожающие и полярники, что уезжают куда-то. Здесь жара, горький паровозный дым, запахи вокзала, а там, далеко, среди снега и льда притаилась смерть. Так или иначе, отряд недосчитается бойца, доктор с еврейской фамилией погибнет, а потом погибнут, будут расстреляны другие, и всё это заключено в сцене прощания на вокзале.

Нет, она не будет провожать сына.

Но и сын всегда говорил, что не любит проводы на вокзалах — это ненужная проверка тоски на прочность.

…Несколько раз заходили люди, что хотели передать посылки своим родственникам. Среди них было несколько людей особых, которые жали на звонок нерешительно, будто тайком. Оглядываясь, они проходили в комнату сына, и по этой оглядке она сразу научилась их отличать.

Это были родственники тех, кого север не отпускал, тех, кого прибрали, — не каторжан, не заключённых, а людей, кого там оставили после срока.

Одному врачу (две книги по хирургии, впрочем тонкие) так и сказали (его родственница, прижав посылку к груди, теребя шпагат, вздохнула скорбно, пересказывая эти слова): «Вы оставлены здесь до особого распоряжения». А потом добавили: «До построения коммунизма». Север держал людей крепко — не тот веками обжитой край Вологды и Архангельска, Мурманска и Северодвинска, а дальний край, где уже кончился материк.

За одной посылкой Еськов сходил сам. Несколько лет назад на восток уехал Барятинский, едва не ставший полным академиком. Какая-то странная история случилась с ним тогда в Ленинграде, и он разом пропал с горизонта. Имя его ниоткуда не вычёркивалось, он был жив, но длительная экспедиция была сомнительной и уж слишком длительной.

Барятинский написал несколько учебников по фауне плейстоцена и голоцена Восточной Сибири. Еськов учился по одному из них и оценил стиль. Будто бы он сам бродил по кладбищам древних животных, как по склону высоты после долгой атаки на пулемёт.

Еськов должен был везти экспедиционное имущество и был своего рода квартирьером. Можно было отказаться, но у него был план.

Поэтому он пошёл в Старомонетный переулок к старику Харченко. Он уже бывал у старика — правда, лет пять назад и дома, а не на службе.

Он относил старику Харченко разбитые наручные часы и не сданные в штаб две медали, оставшиеся от его сына, лейтенанта Харченко.

Сперва он сидел в приёмной и разглядывал секретаршу. В белой блузке с кружевами она была похожа на дореволюционную институтку. Кружева опадали кондитерским кремом.

Еськов услышал её фамилию — Прилуцкая — и, заинтересовавшись, спросил, не было ли у неё знаменитых родственников. Он где-то слышал её фамилию.

Секретарша мотнула головой и холодно посмотрела на него.

Наконец Харченко принял его.

Теперь старик Харченко стал геологическим начальником, и с ним, сам не подозревая, Еськов совершил невидимый обмен. В обмен на память о сыне, состоящую из наручных часов, переделанных из часов карманных, а также двух медалей, не сданных в штаб, старик Харченко продвинул вперёд мечту Еськова.

Старик обещал написать письмо на восток, и письмо это меняло маршрут молодого палеонтолога.

Когда Еськов уходил, то не обратил внимания на секретаршу. Она его не интересовала — дело было сделано.

А вот секретарша смотрела на него со страхом. Потому что разные родственники были у этой женщины — и были среди них и знаменитости. Но дед её был полным генералом, а отец — академиком.

Но не были они социально близкими, а наоборот — социально далёкими, вот и повымерли — кто в одну войну, кто в другую, а кто и промеж войн сложил свою голову.

Отец умер в блокаду, а она не жила, а бесцельно плыла между своей одинокой комнатой на Арбате и этой приёмной. Она была похожа на полярного путешественника, что обнаружил чужой флаг на полюсе: куда теперь двигаться — непонятно.

Оттого в анкетах у неё не всё было чисто и расспросов незнакомых людей она не любила. Особенно если незнакомцы были в штатском, но с военной выправкой. И хотя после большой войны почти все были с военной выправкой, каждый раз сердце её сжималось от воспоминаний о древности её рода, шедшего от майора Прилуцкого, сгинувшего на востоке лет двести назад.

Россия вообще была сурова к древним родам и чужеземным пришельцам, что несли ей славу, и об этом думал Еськов, когда шёл по переулку. Он не думал о чужой секретарше, вовсе нет, он думал об одном немце — препараторе, таксидермисте, зоологе и палеонтологе. На русский манер звали его Евгением Васильевичем Пфиценмайером, а на родине величали Евгением Вильгельмом[2].

Да только размышлял он недолго, оттого что на Ордынке его чуть не сбила машина.

Он перешёл через реку и двинулся к Зоологическому музею.

Еськов пришёл в музей вовсе не для того, чтобы разглядывать экспонаты. Он пришёл за книгами — туда привезли трофейные, почти на вес, и он договорился с давним товарищем, что пока их не каталогизируют, ему дадут порыться в ящиках.

Порыться значило кое-что прихватить с собой. В разумных, конечно, пределах: часто трофейные книги шли просто навалом, безо всякой описи. Поштучно, а иногда и вовсе приблизительно посчитанные. Еськов знал, что никакая библиотека не выдаст ему, уезжающему на север, ничего — а тут была такая удача.

Вот он и пошёл в дальний конец коридора, что был свалкой экспонатов. Но свалкой мистической.

Под стеклом бежали на месте испуганные вейсмановские бесхвостые мыши, вытянувшие тела от ужаса, с прижатыми к черепу ушами. Рядом с ними были представлены реализованные химические опыты — из грязного белья, вослед руководству Яна Батиста ван Гельмонта, лезли через край народившиеся мыши, скорпионы возникали внутри кирпича. Был представлен вид плывущего ежа. Бобр с коленкоровым хвостом. У лестницы стояла внушительная алебастровая композиция — Жан Батист Ламарк с дочерьми. Пальцы Ламарк засунул в огромную морскую раковину. Они застряли там, и на лице Ламарка застыло страдальческое выражение. Он предчувствовал, видимо, что его научный строй логически разовьёт Трофим Лысенко. Десятки разноцветных кроликов сидели в ряд на полках, демонстрируя действие генов и законы эволюции.

В углу притаилось чучело человека. Многие принимали его за охранника, а ещё более было страшно, что он время от времени свистел сусликом и ухал выпью; за ним стоял шкаф-магнитофон, усеянный именными кнопками зверья и птиц.

Вообще, тут был мир чучел — тысячи чучел наводняли это здание. Одна из родственниц ежа, специфическая родственница-землеройка, оказалась скверного характера и весьма ядовита. Ежи, кстати, жили в центре Москвы, в простенках старых деревянных домов. Змея вцепилась в задницу пойманной ею летучей мыши и была выдана за дракона. Она зависла над страницами «Истории змей и драконов» Альдрованди, 1640-го, между прочим, года.

На маленькой запертой двери было написано мелко «Зв. 01».

Другой бы подумал, что за ней скрывалось загадочное промежуточное звено. Но Еськов знал, что там должен сидеть библиотекарь Лазарчук, да вот не сидит.

А стало быть, нужно его ждать и от нечего делать разглядывать экспонаты.

Над маленькой дверью висела картина филетической эволюции.

На картине одно зверьё плавно переходило в другое: «Меритерий — фиомия — гомфотерий — овернский мастодонт — мастодонт Орсона и, наконец, южный слон».

Под ними в витрине были навалены зубы хоботных.

В этом углу, где сваливали не вошедшие в основную экспозицию предметы, вообще было интересно. Был тут слепок черепа нелетающей птицы диатримы и яйцо эпиорниса.

Рядом с продавленным креслом Еськов обнаружил ящик с немецкой коллекцией тараканов и стал думать о той ненависти, что вызывал таракан у всех. И больше — о том страхе и неприязни, которые вызывали у людей, видевших многое, тараканы. Его соотечественники видели смерть и познали ужас смерти, на их глазах рушился былой мир, а потом создавался новый, а таракан был всё равно им омерзителен, и всё так же визжали женщины на коммунальных кухнях.

Враг на плакатах всегда был похож на насекомое. «Правда, — подумал Еськов, — разницы между насекомыми и членистоногими обычный гражданин не видит. И видеть не обязан: что ему до насекомых как класса членистоногих, высшего типа беспозвоночных животных. На кухне эти тонкости стираются и можно употреблять любое слово — всё едино. Всё едино для совокупности хитина и какой-нибудь отвратительной жидкости внутри. К тому же, как всякая чужая популяция — и насекомых в том числе, враг многочислен. И плодится он всегда иным способом — страшнее, когда он вылупляется из яиц. Это подчёркивает его „чужесть“ человечьему племени.

Враг похож на таракана, а тараканы — биологически совершенные существа, и оттого к ним ксенофобия у человека. Тараканы не мутируют и не эволюционируют. Простому человеку даже непонятно, сколько живёт таракан. У Брема по этому поводу, кажется, ничего не написано. Какова его смерть — естественная, а не от удара тапочком? Есть, правда, крысы, но и они бывали в сказках мудрыми помощниками. А уж таракан — никогда».

Еськов видел в детских магазинах множество плюшевых тигров, но невозможно там было найти плюшевого таракана. Нет ни одного свидетельства смерти человека от лап тараканов, но вот от лап и когтей тигра погибло множество.

Еськов сам подивился своей лихости и помотал головой.

Но место было такое — там на полу стояло ещё несколько человеческих голов вкупе с обезьяньими — человек в этом музее был не совсем уместен, но тут он не играл собственной роли, а иллюстрировал учение Дарвина.

Губастый кроманьонец был удивительно похож на одного сержанта, которого хорошо знал Еськов по фронту. Как писали реконструкторы, были у него, как и у чёрного бюста, «некоторые признаки экваториального типа».

А в 1949 году в Дольни Вестонице нашли череп женщины средних лет. Волосы её были собраны в конский хвост — реконструкторы просто повторили причёску женской статуэтки с этой же стоянки. Прототипу этого бюста было двадцать пять тысяч лет, но Еськову женщина смутно кого-то напоминала.

Он напрягся, перебирая события этого длинного дня, и понял: лицо женщины из клана охотников на мамонтов было точь-в-точь таким же, как лицо секретарши академика Харченко.

Еськов ещё раз взглянул в глаза гипсовой голове, зачем-то покрашенной в чёрный цвет.

Да, точно, это она. Один в один. И как странно, что и все эти неоантропы были красивы.

Не то что палеантропы с их низкими лбами.

Ещё Еськов подумал, что мамонтов убивали красивые люди. Но это, впрочем, было спорно — наверняка современникам просто приятнее смотреть на лица, схожие с их собственными. А эти европейцы, вылепленные профессором Герасимовым, были удивительно похожи на современных граждан.

А женщина из демократической Чехословакии, которая не знала ничего ни о своём будущем гражданстве, ни о демократии, ни о тирании, вообще ни о чём, что произойдёт после неё за долгие тысячи лет, действительно была удивительно похожа на секретаршу академика со старорежимной фамилией.

Сейчас эта секретарша уже вернулась домой и пила чай под портретом отца в академической шапочке.

Отец умер в блокаду, и могила его была неизвестна, точно так же как могилы многих её родственников.

Один из них и вовсе был похоронен по частям, но из этого соткана совсем иная история.

И вот плыла над Москвой летняя ночь.

Еськов сидел на кухне, а сверху над ним висел чёрный блин репродуктора.

Чернота доверительно говорила с Еськовым.

— …И в том и в другом случае наука перестаёт быть наукой или превращаясь в беспочвенные умствования, или же схоластически и неверно освещая сложные и противоречивые явления с какой-то одной стороны. Указанные особенности палеонтологии приводят к тому, что при формальном, безыдейном развитии исследований разрыв между двумя основными способами подхода к вымершим организмам усугубляется и приходит в тупик, в противоречие с теми возможностями, какими вообще располагает данная наука. Такое состояние характерно в настоящий момент для зарубежной палеонтологии. Там исследователи или хватаются за формулы морганистской генетики, ища в них выхода и не считаясь совершенно с конкретным фоном геологической истории, или же объявляют палеонтологию «жалкой» наукой, пригодной только для того, чтобы помогать геологам устанавливать последовательность напластования горных пород, составлять геологические разрезы.

Еськов слушал чёрную тарелку внимательно, как демона из другого мира. Вдруг чёрный круг издал такой звук, который получается, когда на раскалённую сковородку случайно плеснуть воды. Но это был мужественный прибор, и, оправившись, он закончил:

— И то и другое направление сходятся в общем тупике признания непознаваемости мира, бессилия науки дать материалистическое объяснение всей великой восходящей лестнице развития живых существ. Диалектическая марксистская философия даёт советской палеонтологии, как и всем другим наукам, возможность избежать тупиков формального мышления и схоластики.

Да, подумал Еськов, наверное, в этом ключ — это я использую для начальства.

Несколько лет назад в выстуженном зале ленинградского музея, глядя в глаза мамонту, Еськов назначил ему встречу. Встреча была не с ним, давно жившим в Ленинграде и набитым соломой таксидермиста, а с другим — невидимым мамонтом, что всё ещё бродит по северу.

Он был невидим и не найден, он был неощутим, но Еськов знал, что он есть где-то там, последний мамонт земли.

Ради этого Еськов мог поступиться биологией и сменить её на науку о камнях.

Он уже давно учил книги с другого факультета, и некоторые геологи прямо говорили, что мёртвые гиганты прошлого укажут на месторождения пятилетки.

Против месторождений он ничего не имел, это была годная цена за то, чтобы ему позволили искать мамонта.

И поэтому, когда он двинется на север кружным путём через Владивосток, будет жить в нём план перемены участи.

Когда Еськов вместе со своими товарищами отбил у немцев город Пушкин, иначе говоря — Царское Село, то с удивлением узнал, что в войну там умер один знаменитый писатель его детства.

И вот совершенно случайно в этом городе под Ленинградом Еськов прочитал короткий рассказ этого писателя. Писатель был популярен вовсе не из-за этого маленького текста, его любили за большие романы с летающими и водоплавающими людьми, но тут речь шла о мамонте.

А при слове «мамонт» Еськов делал стойку даже в военные годы.

В начале рассказа он обнаружил, что герой-палеонтолог летит на север, где нашли рогатого мамонта. И не просто на север, а на остров Врангеля. Летел палеонтолог не просто так, а на электрическом самолёте — только что вступила в эксплуатацию первая воздушная линия электропланов, пользующихся электроэнергией, передаваемой по воздуху без проводов.

Дальше начиналась физика, Еськову не очень интересная, и прочие тайны материи.

Но тут в его голове случилась сцепка — остров Врангеля и мамонт.

Мамонт в этом рассказе в итоге оказался лишней деталью — это друзья палеонтолога выманивали его с материка к себе на остров, в итоге предъявив ему череп коровы.

Рассказ был не про мамонтов, а про электролёты, но каждый находит свои путевые карты в особых местах. Места эти причудливы, и угадать их заранее невозможно.

На север, на север, кружным путём именно на север, к островам в океане, где Еськова должен ждать последний мамонт.

Пусть даже он будет размером с корову.

На первом курсе Еськов в первый раз испытал обиду учёного. Это была не трагедия Галилея, конечно, но всё же трагедия.

Еськов обнаружил в трофейных изданиях, что привозили в университет валом, рисунки древнего человека. Среди них были фигуры мамонта из французской пещеры Руфиньяк. Там была чёткая деталь — специальная шишка под хвостом.

Еськова поразило то, что тысячелетия на стене был нарисован мамонт с анальным клапаном — специальной анальной складкой, вернее — двумя складками, хвостовой и анальной, которые, смыкаясь, прикрывали мамонта от холода в самом интимном месте.

Эту складку потом нашли у берёзовского мамонта, но Еськова восхитило именно то, как связан мир и как поворот линии на стене, сделанный неизвестным художником, в шкуре точно следует объекту палеонтологии. Это всё было описано зоологом Заленским ещё лет сорок назад, но связь вещей воодушевляла Еськова — значит всё ненайденное будет найдено, непонятое — объяснено и всё встанет в единую гармоническую картину мира.

Однако его выдал приятель, протрепавшись о восторге Еськова в общежитии. И два курса Еськова звали за глаза «анальный клапан». А потом ничего, кличка стесалась, провалилась, исчезла куда-то — видимо, оттого, что Еськов не обращал на это внимания.

Так часто бывает с кличками — с ними невозможно бороться, они отпадут сами, как короста, а уж если приклеятся навсегда, так тому и быть.

Значит, таков тебе знак и знамение.

Заполярный район, март 1930 — апрель 1950 68°53′63.22″ с. ш. 56°94′08.07″ в. д.

Утром в посёлке появилось чудо. По хрусткому снегу в стойбище приехал домик на лыжах. Позади домика был радужный круг — такой красивый, что погонщик Фёдор сразу захотел его коснуться.

Но на него крикнули и, оттого что это было неслышно в треске двигателя, больно ударили в плечо.

— Без руки останешься, чудак, — склонилось над ним плоское, стоптанное лицо. Таких лиц Фёдор никогда не видел раньше — оно было круглое и жёлтое, как блин.

Сам Фёдор в начале своей жизни звался вовсе не Фёдором, имя его было иным, куда более красивым и простым, но монахи из пустынной обители дали ему именно такое и брызгали на тело водой, точь-в-точь как брызжут оленьей кровью на щёки ребёнка. Он с любопытством смотрел на пришельцев, для которых такие диковинные имена привычны.

В посёлок приехали четверо в кожаных пальто, и теперь эти четыре кожаных пальто висели на стене казённого дома, будто в строю. Оперуполномоченный Фетин пил разбавленный спирт в правлении колхоза, и его товарищи тоже пили спирт, оленье мясо дымилось в железных мисках на столе. Разговоры были суровы и тихи.

Фёдор слышал, как они говорили о местных колдунах, которых свели со свету. И колдуны оказались бессильными против выписанных специальным приказом красных китайцев. Из них и был человек со стоптанным лицом, которого Фёдор увидел первым. Колдуны пропали, потому что их сила действует только на тех, кто в них чуть-чуть верит, — а какая вера у красных китайцев? Не верят они ни в белую куропатку, ни в двухголового оленя.

Четверо чужаков сидели в правлении всю ночь, ели и пили, а затем спали беспокойным казённым сном. Наутро они стали искать дорогу к монастырю. И вот они выбрали Фёдора, чтобы найти эту дорогу. Фёдор не раз гонял упряжку оленей к обители, отвозя туда припасы, и сам вызвался указать место.

Скрючившись, он полез в домик на лыжном ходу, что дрожал, как олень перед бегом, и потом дивился пролетающей за мутным окошком тундре — такой он её не видел. Повозка с винтом остановилась в холмах, отчего-то не доехав до монашеских домиков.

Люди в кожаных пальто стояли посреди долины — прямо перед ними, внизу, в получасе ходьбы, расположилась обитель.

Фёдор пошёл за пришельцами, потому что хотел услышать, о чём те будут говорить с монахами. Но никакого разговора не случилось — оперуполномоченный Фетин первым открыл крышку своего деревянного ларца на бедре, достал маузер и, примерившись, стал стрелять.

Выстрелы хлестнули по чёрным фигурам, как хлещет верёвка, хватая оленя за горло. Монахи, будто чёрные птицы, попадали в снег.

Побежал в сторону только один из них, самый молодой, взмахнул руками, словно пытаясь взлететь, но тоже ткнулся в землю.

Последним умер старик-игумен, что посмотрел ещё Фёдору прямо в глаза перед смертью. Он, казалось, загодя готовился к этому концу, и убийцы были ему неинтересны, а вот Фёдор чем-то привлёк внимание игумена.

Но всё кончилось — и хоть лишней деталью ушедших жизней топился очаг, булькала на нём пустая похлёбка, но люди в кожаных пальто уже ворошили какие-то бумаги.

— С колдунами было сложнее, — сказал китаец. — Они не знали, что умрут, оттого так и метались, торгуясь со смертью. А этим умирать привычно.

Оперуполномоченный складывал в мешки вещи, последней он достал небольшую чашу.

— Золотая? — спросил китаец.

— Нет, оловянная. Нет у них золота, — ответил оперуполномоченный Фетин. — Если б золото, всё было бы куда проще.

— Эй, парень, — подозвал он Фёдора и швырнул находку ему в грудь — вот тебе чашка. Будешь чай-водка пить. И запомни: ты не предатель, а человек, что сделал важное для всего трудового народа дело.

Фёдор поймал тяжёлую чашу и, повертев в руках, спрятал за пазухой. Он не знал значения слова «предатель», но всё это ему не нравилось, что-то оказалось неправильным в происходящем, смерть была непонятной и бессмысленной. Но монахи умерли, и чаша всё равно пропадала.

Люди в кожаных пальто довезли его обратно к стойбищу, а чаша тем временем будто наливалась чем-то с каждым часом, тяжелела, жгла грудь.

Пошатываясь, он вылез из аэросаней и сел на нарты.

Чаша обжигала кожу, но Фёдор не мог вытащить её — обессилели, не поднимались руки. Олени пошли сами, чего не бывало никогда, они разгонялись, перешли на бег, и вот уже Фёдор нёсся по ровному, как стол, пространству. Много дней несли олени Фёдора по гладкому снегу, налилось силой весеннее солнце, стала отступать зимняя темнота. Понемногу сбавили олени бег, и вывалился Фёдор вон, на землю.

А там весна, и пробивается трава сквозь тающий снег. В ноздри ударил запах пробуждающейся земли, запах рождения травы и мха.

Рядом оказался край большого болота, на котором урчали пузыри, и неизвестные Фёдору птицы сидели вдалеке — не то простые куропатки, не то священные птицы верхнего мира.

Фёдор пополз к прогалине, чтобы напиться воды. Привычно, как влитая, легла в руку чаша, что оказалась не такой тяжёлой, как он думал. Зачерпнул Фёдор талой воды и запрокинул голову, прижав дарёное олово к зубам. Но только сразу поперхнулся.

Не вода у него в горле, а сладкая, горячая кровь.

Фёдор в ужасе осмотрелся — бьёт фонтан перед ним, жидкость черна и туманит разум. И не оленья это кровь, которой пил Фёдор много и вволю, а человечья.

Закричал он страшно, швырнул чашу в красный омут и побежал прочь, забыв про нарты и оленей.

Он не скоро устал, а когда опомнился, то вокруг была незнакомая местность, потому что только чужак не распознает в тундре своей дороги.

Фёдор упал, обессиленный, а когда поднял голову, то увидел, что лежит на нагретых за день камнях. Солнце, только приподнявшись над горизонтом, снова рухнуло в нижний мир.

Рядом с Фёдором стоял мёртвый игумен.

— Что, плохо тебе? — Голос игумена был глух, как олово, а слова тяжелы. — Сделанного не воротишь, теперь ты напился человечьей крови, и жизнь твоя потечёт иначе. Но я знаю, что ты должен сделать — двенадцать мёртвых поменяешь на двенадцать живых. Счёт невелик, так и вина невелика — вина невелика, да наш воевода крут.

Фёдор долго сидел на холодеющем камне, пытаясь понять, что говорил чёрный монах.

Мир в его голове ломался — он в первый раз видел такую смерть, когда один человек убивает другого. Он видел, как уходят старики умирать в тундру и их дети равнодушно смотрят на удаляющиеся силуэты. Он видел, как стремительно исчезает человек в море, когда рвётся днище самодельной лодки.

Он слышал, как кричит человек, упавший с нарт и разбившийся о камни, но ни разу не видел, как убивают людей специально. Теперь он сам это увидел и сам привёл убийц к жертвам. Не важно, что и те и другие — чужаки.

Что-то оказалось неправильным.

И эта мысль постепенно укоренялась в его голове, остывающей после безумия бегства.

На следующую ночь игумен снова пришёл к нему.

— Двенадцать на двенадцать, — повторил он. — Счёт невелик, иди на север, найдёшь первого.

Фёдор, подпрыгнув, кинул в него камнем, как нужно кинуть чем-нибудь в волшебного старика Йо, который наводит морок на оленей. Монах исчез и не пришёл на следующую, не явился и на третью ночь. Тогда Фёдор отправился на север, по островкам твёрдого снега, мимо рек талой воды. Через день, питаясь глупыми и тощими по весне мышами, он вышел к высоким скалам.

Что-то подсказывало ему, что дальше — опасность.

Он затаился, слившись с землёй и травой, а потом пополз на странные звуки.

За обрывом ему открылся океан, чёрный в свете яркого солнца. Такого океана Фёдор не видел никогда — он бил в скалы с великой силой, и солёная вода летела повсюду.

А через день, когда океан успокоился, Фёдор увидел людей.

Это тоже были чужаки, но пришли они не с юга, не прилетели на фанерных птицах, не приехали в бензиновых санях с винтом. Эти люди говорили на незнакомом языке, и ветер рвал на части их лающую речь.

Они приплыли в огромной чёрной рыбе и теперь, как муравьи, таскали из её нутра что-то на берег.

Фёдор не пошёл к ним — от чужаков в тундре добра не жди, это он понял давно. И то, что они строили на берегу, очень напоминало страшный знак звезды на стене правления, что как-то приколотили люди в кожаных пальто, — нет, тогда они не стреляли, а собирали деньги на прокорм неприятного бога Осоавиахима.

А вот какой-то мальчик ещё не знал этого. Мальчик в яркой кухлянке появился на гребне скал, тоже, видимо, привлечённый странными звуками. Фёдор услышал, как в эти звуки вплетаются знакомые удары выстрелов. Чужаки, вскинув винтовки, метили в мальчика и сразу устроили за ним погоню.

Но вечером погоня обнаружила только мёртвых оленей и разбитые нарты, тонущие в огромном болоте. Успокоившись, чужаки вернулись к берегу, а Фёдор в это время шёл по мхам, и раненый мальчик лежал у него на плечах, безвольно мотая головой.

Он пришёл в чужое стойбище, где мальчика узнали родные. Тут всё было другое — запах воды, трава, одежда людей; пахло оленьей похлёбкой, от которой Фёдор уже давно отвык, пахло горьким табаком и дымом костров. Его накормили, и сон спутал ему ноги и руки. Фёдор не мог пошевелиться, когда к нему ночью пришёл знакомый гость.

Мёртвый монах, как приёмщик фактории, считающий мех, потрогал свой нос и сказал:

— Дюжина — число невеликое, тем более что от неё мы теперь отнимем одну судьбу. Одиннадцать на одиннадцать, не слишком велик оброк.

Несколько дней Фёдор спал, а потом ушёл от новых знакомых, несмотря на то что его уговаривали остаться.

Оказалось, что он забрёл далеко на восток и, чтобы вернуться в родные края, устроился на службу к геологам. Целое лето он таскал непонятные ему тяжёлые металлические инструменты и помогал собирать временные дома.

Однажды уже готовый дом загорелся. Внутри задыхалась от дыма беловолосая девушка. Такие худые женщины с белыми волосами казались Фёдору уродливыми, но геологи думали иначе. Однако, скованные демоном страха, геологи зачарованно смотрели на огонь, не двигаясь с места. Тогда Фёдор вошёл в горящий дом, слыша, как потрескивают, вспыхивая, его волосы.

Он вынес наружу бесчувственное тело, взяв его на плечи точно так же, как когда-то нёс того мальчика, и белые волосы мешались с его чёрными и горелыми. Рухнула крыша, и горячий воздух ударил ему в спину.

Геологи кричали что-то, на радостях крепко били его по спине, и от этих ударов он валился то в одну сторону, то в другую. Потом они поили его спиртом, и Фёдор быстро потерял сознание.

В забытьи он ждал гостя, и тот гость пришёл.

— Десять — хорошее число, — сказал чёрный, как горе, гость. — Десять — число, состоящее из единицы и нуля, а значит, из всего и ничего. Хороший счёт, Фёдор.

Гость был доволен, но велел спирта не пить. И действительно, от этой проклятой воды Фёдор болел два дня, мучился и прижимал лоб к холодной земле.

Геологи отпустили его не скоро, и уже снова на этот край навалилась зимняя чернота. Фёдор стал жить в большом городе, что строился на берегу океана. Он стучал большим молотком по странным железным гвоздям, вгоняя их в шпалы. Две стальные змеи уходили вдаль, и иногда Фёдор, приложив ухо к металлу, прислушивался к тому, что происходит далеко-далеко.

Здесь он впервые с того давнего времени увидел живых монахов. Они, впрочем, были лишены чёрных ряс и одеты в ватники, но Фёдор сразу узнал их племя среди прочих подневольных строителей. Они смотрели друг на друга через редкую проволочную ограду — монахи равнодушно, а Фёдор с любопытством.

Монахи держались особняком, и Фёдор видел, как они молятся, несмотря на запрет охраны.

В один из чёрных зимних дней, цепляясь за стальные змеи, приехал поезд. Он привёз редкие в этих краях брёвна, и монахи, надрываясь, стали складывать их в штабель.

Но что-то стронулось в этом штабеле, и огромные брёвна зашевелились, пошли вниз. Одно из них стало давить зазевавшегося, но Фёдор птицей прыгнул под мёртвое мёрзлое дерево и выдернул щуплого старика из капкана. В этот момент другое бревно ударило его в спину, и белая куропатка накрыла его крылом. Когда он очнулся, монахи бормотали над ним свои молитвы.

Зубы стукнули о металл, потекла в горло вода, и Фёдор тут же поперхнулся. Жгла его губы страшная кровавая чаша. Он решил, что убитый игумен привёл своих мёртвых товарищей, но нет — эти монахи были вполне живые и благодарили его за спасение брата. И не чашу подали они ему, а обыкновенную железную кружку с талой водой.

Фёдор взял кружку обеими руками и стал пить — жадно, но мелкими глотками.

В этом причудливом северном городе Фёдор переменил несколько работ, учился управлению механизмами, но тоска заливала его сердце. Чёрная гнилая кровь, которой он напился когда-то, поднималась снизу к горлу.

И Фёдор снова ушёл в тундру. Его приняли в колхоз, и ещё год он гонял оленей, пока как-то не выехал к берегу океана в приметном давнем месте.

Между скал никого не было. В укромной расщелине располагалось странное сооружение, похожее на те, что стояли в строящемся городе, но людей не было видно рядом, не колыхались на ветру кумачовые флаги и лозунги с белыми буквами. Железные колонны гудели и вибрировали. У Фёдора вдруг зашевелились волосы — он провёл по ним рукой и понял, что они стали сухими и потрескивают под пальцами.

Ему не понравилась эта конструкция — она была чужая в этом мире моря, скал и тундры, будто таинственный знак на стене правления. И ещё он вспомнил погоню за мальчиком, что устроили чужаки. Тогда он забрался на скалы и скинул вниз камень побольше. Камень упал криво, ударил в основание труб, и гудение прекратилось.

Фёдор не понимал, зачем он это сделал, но отчего-то решил, что так нужно. Тем более что скоро к нему пришёл его чёрный монах, и они говорили долго и всё о важных вещах. Проснувшись, Фёдор не помнил ничего, но знал, что пришло время собираться в родные края.

На следующее лето он добрался до родного посёлка. Там всё изменилось — он не нашёл никого из знакомых. В его доме жили чужие люди, кто-то сказал, что помнит его, но сам Фёдор не помнил этих людей.

Он совсем недолго пробыл в посёлке и снова решил идти к морю. Сначала он хотел вернуться на место своей беды, но понял, что не может его найти — дорога уводила его прочь. Фёдор несколько раз сворачивал туда, куда вроде следовало, промахивался и наконец понял, что на то место ему нельзя.

И он покинул посёлок, как ему казалось, навсегда.

Скоро Фёдор стал ходить по морю на небольшом кораблике. Он мало видел море, потому что больше сидел внутри металлических стен и глядел на двигающиеся части машин. Машины ему не нравились, в них была чуждая ему жизнь, далёкая от белёсого неба над тундрой, от танца куропаток на снегу и бега оленей.

Но понять машину оказалось несложно: нужно было только представить её себе как зверя из нижнего мира. Фёдор служил машине как божеству — справедливому, если с ним правильно обращаться, и безжалостному, если сделать ошибку.

Иногда по ночам к нему снова приходил мёртвый монах, и они вели долгие беседы о богах, духах и истинной вере.

Но вдруг над северными водами потемнело небо, и в нём поселились чёрные самолёты.

Маленький кораблик еле вернулся домой, потому что один из самолётов гонялся за ним несколько часов. Часть матросов погибла сразу, и Фёдор уже ничего не мог сделать. Один стонал, умирая, и опять Фёдор был бессилен. Тогда Фёдор бросил вахту у механизмов нижнего мира и повёл кораблик в порт, перетащив раненых на капитанский мостик. Фёдор перетянул раненым их окровавленные руки и ноги и встал к штурвалу. Машина стучала исправно, а Фёдор молился женщине с медными волосами Аоту, что врачует болезни, белой куропатке, что смягчает боль, и великому оленю с двумя головами, которые у него спереди и сзади. Этот великий олень отмеряет человеку жизнь и смотрит одновременно в прошлое и будущее.

Внезапно он почувствовал рядом с собой чёрного монаха. Он тоже молился вместе с ним, но по-своему и своим божествам — мёртвому юноше, раскинувшему над миром руки, и его матери с залитым слезами лицом.

Корабль криво подходил к пирсу, и к нему бежали солдаты с винтовками — только тогда монах исчез.

Фёдора перевели на другой корабль, большую самоходную баржу. Она шла к большому городу — Фёдор никогда не видел таких городов. Над серой водой сияли золотые шары куполов, гигантские мосты проплывали над баржей.

По сходням пошли внутрь люди — в основном дети и женщины с крохотными сумочками и большими чемоданами.

Фёдор дивился этим людям и их глупой одежде, но он видел пассажиров только мельком, лишь изредка вылезая из своего убежища, наполненного живым божеством машины.

Баржа довольно далеко отошла от города, когда над ней завис чёрный самолёт.

Фёдор услышал через металлическую стенку, как вспухает на поверхности воды разрыв, как дождём стучат капли воды по палубе. Но мгновенно всё заглушил детский визг. Этот визг был нестерпим, и в нём потонул скрежет рвущегося железа.

Ночь окружала Фёдора, холодная вода била по ногам, когда он выбрался на палубу.

Он поискал глазами своего непременного спутника, но его не было рядом. Были только дети, что плакали вокруг. Матери, обняв сыновей, прыгали в воду, которая кипела у бортов шлюпок.

Фёдор понял, что всех не спасти, но кого выбирать, он не знал. Чёрный монах не появлялся, и Фёдор стал вязать плот. Он медленно плыл в холодной воде, между чемоданов и панамок, модных шляпок и мёртвых тел, выдёргивая, как овощи с грядки, живых детей из воды.

Фёдор успел задать себе вопрос, сколько он сможет спасти людей и каков будет счёт после этой ночи, но тут же забыл об этом, потому что время остановилось. С ним на плоту плыли женщина с медными волосами и двухголовый олень, а над ними висела в воздухе белая куропатка. Дети молча смотрели на воду, и от этого Фёдору было страшнее всего.

На рассвете плот ткнулся в берег каменного острова. Там, среди редкого леса они прожили несколько дней в шалашах из веток и камней.

Дети были немы. Они молча бродили по берегу, вглядываясь в чёрную воду, а вечерами сидели вокруг костра.

Фёдор оказался здесь единственным взрослым человеком и теперь, как сказки, рассказывал спасённым истории про двухголового оленя и белую куропатку. Он поведал им про травы и мхи, которые можно видеть в тундре весной, и чем они отличаются от мхов и трав осени. В его рассказах по тундре брёл двухголовый олень, на котором верхом путешествовали мать с сыном. Юноша, сидя на олене, крестом раскидывал окровавленные руки, будто хотел обнять весь мир. А белая куропатка несла благую весть и избавление от мук — всем-всем без разбора.

Дети молчали, и Фёдор не знал, понимают они его или нет. Их скоро нашли, но дети так и не произнесли ни единого слова. Когда их увозили на юг, они лишь по очереди молча заглянули Фёдору в лицо.

Мёртвый игумен явился к Фёдору в ту же ночь, и Фёдор встретил его с обидой. Но обида прошла, и они снова говорили долго и о разном. Проснувшись, Фёдор понял, что он забыл спросить, сравнялся ли счёт. И действительно, он никак не мог вспомнить, сколько детей спаслось с ним на острове. Спросить было некого — военная неразбериха раскидала людей. Фёдор снова ушёл в море и несколько тяжёлых голодных лет ловил рыбу.

Но вот война треснула, как ледяная глыба на солнце, и по деревянным тротуарам застучали костылями калеки. Зазвенели медалями нищие у магазинов, прыгая в своих седухах, и Фёдор с удивлением увидел, как яростно могут драться безногие. Потом всех нищих калек свезли на острова, а Фёдор нанялся туда рабочим.

Часто, когда он чинил что-то, безногие окружали его, чтобы рассказать про войну. Их рассказы были страшны, как история мёртвых монахов, и крови в них булькало больше, чем в том озерце посреди тундры.

Но век инвалидов оказался короток — они умирали один за другим, и Фёдор легко копал им могилы, оттого что могилы эти были половинного размера.

Когда умер последний инвалид, Фёдор покинул острова и ушёл к родным местам. Теперь он без труда нашёл то место, с которого началась его новая жизнь. За год он поправил обитель и поставил рядом с ней большой деревянный крест. В пору сильных ветров крест звенел и гудел, но под этот звук Фёдор только лучше спал.

Однажды к нему пришёл соплеменник. Он, как и Фёдор, жил в больших городах и заразился там странной болезнью. Фёдор долго лечил его, на всякий случай призывая на помощь не только белую куропатку, но и юношу с тонкими, дырявыми от гвоздей руками. К удивлению Фёдора, его соплеменник выздоровел.

Пришелец остался с ним, но скоро стали приходить другие люди, жалуясь на свои испорченные тела.

В один день Фёдор увидел механическое чудовище-вездеход. Он решил, что снова приехали люди в кожаных пальто и история, как ей и положено, должна повториться. Нужно было умереть так же, как когда-то умер игумен, и, встретившись с ним на оборотной стороне мира, всё-таки узнать, у кого больше силы — у матери с сыном или у двухголового оленя. Но вышло всё иначе. Из вездехода действительно вылез человек в кожаном пальто, долго ругался, но стремительно залез обратно и исчез из жизни Фёдора навсегда.

И Фёдор понял, что ничто и никогда не повторяется в точности, ничего не сделать заново, ошибки нельзя исправить, а можно только искупить.

Он бродил по пустынным местам, а сам всё больше молился. Мёртвый игумен приходил к нему часто и ругал Фёдора за то, что тот хочет поженить богов верхнего мира с семьёй убитого юноши, а богов нижнего мира сочетает с козлоногими хвостатыми существами. Они спорили долго и часто, но каждый раз Фёдор наутро понимал, что забыл про давнюю арифметическую задачку, и не было ответа у того уравнения из двух дюжин, который мёртвый игумен задал ему на всю жизнь.

С удивлением он обнаружил, что в его обители остаётся всё больше людей, и вот вдруг с юга пришли два самых настоящих монаха. Монахам не нужно было лечение, они поселились у него всерьёз и надолго, и один стал обустраивать церковь. Потом появился третий человек в чёрном облачении, что принёс с собой целый мешок особых вещей. Из этого большого мешка он вслед за иконами вынул золочёную чашу, бережно завёрнутую в холстину, и Фёдор от ужаса схватился за грудь. Но испуг прошёл, и он опасливо потрогал чашу пальцем.

Наконец настал день, когда по хрусткому снегу в обитель пришёл высокий человек с клюкой. Он шёл без поклажи, лишь что-то прятал под плащом на груди. Монахи первыми рухнули перед ним на колени. Опустился и Фёдор — последним.

Фёдор опустился на колени так, на всякий случай. Что валяться на земле перед тем, с кем проговорил столько ночей. Он-то узнал его сразу.

Высокий человек взял его за плечо и повёл на холм. Они шли, и Фёдор недовольно бурчал, что стал лишним среди этих людей веры, стал вредной, дополнительной единицей к дюжине.

— А счёт? — вдруг вспомнил он. — Счёт сошёлся?

— Не было никакого счёта. Нечего считать людей, это другая, противная нам сила любит считать да пересчитывать.

— Но ты-то меня простил, — заглянул Фёдор в глаза хозяину места. — Простил теперь?

— Я тебя простил ещё тогда, когда увидел. Как увидел, так сразу и простил. А счёт по головам — это ты придумал сам. Ты скажи о другом — останешься с нами?

Фёдор подумал, обведя взглядом пустынные холмы.

— Нет, не останусь. Ты тут хозяин, а моя вера спутана, как старая рыбацкая сеть. Но потом, может, вернусь — если разберусь с двухголовым оленем. Ведь в оленя верить можно?

— Смотря как. Никто не мешает оленю жить под небом Господа, как всякой Божьей твари, будь она с двумя головами или с одной. Да ладно, ты почувствуешь, когда надо вернуться, — досадливо сказал игумен. — Только не надо медлить.

Они попрощались, и вот Фёдор повернулся и, не оглядываясь, пошёл на юг.

Когда он отошёл достаточно далеко, игумен распахнул плащ и освободил странную птицу, пригревшуюся у него на груди. Не то белый голубь, не то маленькая куропатка, хлопая крыльями, поднялась в воздух и полетела вслед за ушедшим.

Магадан, осень 1950 59°34′00″ с. ш. 150°48′00″ в. д.

Из порта Находка Еськов плыл на теплоходе «Ильич». «Ильич» был огромен и пах свежей краской, потому что он был сперва никакой не «Ильич», а «Генрих Геринг». Как его ни красили, огромные стальные буквы немецкого имени так и остались видны.

«Генрих — Ильич» шёл на Магадан.

Там сошёл с трапа обычный человек — москвич-биолог Еськов, а вот на следующий день проснулся в общежитии совсем другой человек — сотрудник Дальстроя Еськов.

И было это так: пришёл московский человек в красивое здание с белыми колоннами, пришёл, стуча московскими башмаками по деревянному тротуару. Отсидел очередь и начал излагать своё дело.

Он излагал его громко и чётко, потому что за четыре года войны выучил, что начальство не любит длинных докладов. У начальства таких, как Еськов, много, а начальство одно.

И сначала всё шло как по маслу — так однажды было, когда одного генерала занесло в полный мартовского снега окоп капитана Еськова. И такой вышел у Еськова доклад, что любо-дорого. А генерал вдруг переменил свой план — и генералу приятно, потому что думает, что он сам придумал остроумный ход, и Еськов не в обиде, потому что не лезть ему с бойцами на высоту снизу вверх прямо на пулемёт. А славы полководца Еськову не надо.

Вот что значит грамотный доклад.

И тут Еськов начал хорошо и продолжил славно — и про себя рассказал, и геологию с палеонтологией связал, и про тафономию ввернул.

Но человек в генеральском кителе, что сидел перед ним, вдруг выставил вперёд пятерню:

— На! Смотри!

И он загнул мизинец:

— Олово! Раз!

Загнул безымянный:

— Вольфрам! Два!

Он загнул третий и рявкнул:

— Кобальт! Три!

Указательный палец пришёлся на уран, четвёртый по счёту, прозвучавший в кабинете глухо, будто эхо особой и строгой тайны, и наконец был загнут последний, большой палец. Голос человека в генеральском кителе прозвучал почти ласково:

— Золото! Это пять! Где, парень, тут твои дохлые ископаемые? Дальстрой — это металлические ископаемые, а не биологические останки. Нефть и угли нас не интересуют, по крайней мере пока. Нас интересуют кобальт и вольфрам, уран и золото, нас интересует касситерит, и твоя тафономия никому не нужна. Ишь, кладбищелогия! Да и была бы нужна, так тафономия твоя тут ни при чём — сорок тысяч лет твоим мамонтам, а нефти пятьдесят миллионов, это как минимум. А так-то и вовсе триста.

Человек в штатском тихо сказал:

— Харченко просил. Пусти парня, сын Харченко вместе с ним служил, на руках у него умер. Пусти его, путь едет. Он ведь к нам мимо плана пришёл, что тебе, жалко, что ль? Пусти, Валентин Александрович, Харченко нас просил.

Человек в кителе как-то сдулся. Холодный колючий воздух вышел из него разом, и мундир его опал, как приземлившийся воздушный шар.

— Перестань ты, Юра, на жалость давить…

Но что-то в воздухе кабинета стронулось, какой-то геологический сдвиг произошёл в пространстве вокруг стола.

Судьба Еськова решалась помимо им самим заготовленного шаблона. Его стройная система убеждения валилась под откос, как взорванный эшелон. Сыграла роль не наука о захоронениях, а короткая жизнь лейтенанта Харченко, которого убили на его глазах. Ни на каких руках Еськов его не держал, просто Харченко наступил на мину, и даже хоронить от него стало нечего — какие-то обрывки гимнастёрки и две медали. Захоронение, впрочем, было, но безо всякой науки.

И теперь мёртвый Харченко помогал его мечте.

— Ладно. Отдай там… — сказал начальник и черкнул что-то в блокноте, тут же оторвав листок. — Пусть готовят в приказ. Завтра распишешься.

И сам упругий воздух кабинета вытолкнул Еськова наружу, в предбанник, туда, где смотрела на него машинистка.

Металл действительно был важнее прочего — и металлов было пять. Золото и уран были важнее многих, но номера их шли в другом порядке. 27 был номер кобальта. Номер олова был 50, номер вольфрама — 74, а золото шло 79-м. И наконец, номер урана был 92.

Так они сидели в своих клетках на стене Геологического управления. Цифры сидели на жёрдочках, как птицы в зоопарке: 27, 50, 74, 79 и 92 — и сверху на них глядел бородатый Менделеев, а сбоку — усатый Сталин.

Мамонтов не было в этой таблице, но Еськов, держа листок в руке, мысленно вписал его в одну из пустых клеток.

А на следующий день в кадрах, когда печати с грозными названиями мокро били в бумаги, ему зачитали много подробных правил, и под каждым он расписался. Ему напомнили про полевые и выслугу, про премии и звания, про то, что каждые полгода — надбавка в десять процентов, а через пять лет — сто на сто. Да и про отпуск в полгода длиной через три года напомнили тоже.

Напомнили было, да глянули в глаза Еськову и осеклись.

Знал он, куда ехал, какую цену платил за приближение к северным островам, к могилам мохнатых древних слонов. А ценное слово было «Дальстрой».

«Дальстрой» слово странное, удивительное слово, похоже оно на свист пули стрелка, которая тут догонит всякого, а не догонит, так бежать некуда.

Был Дальстрой рождён между знаком Скорпиона и знаком Стрельца в 1931 году. Расписался на бумаге сперва товарищ Молотов-Скрябин, а за ним товарищ Межлаук. Потом у товарища Молотова прибрали жену, а товарищ Межлаук и вовсе сгинул в 1938 году. Да и то верно: не подписывай страшных бумаг.

Но вовсе не Государственный трест по дорожному и промышленному строительству возник тогда на Верхней Колыме.

Возникло там государство больше иного европейского.

Было в нём два с половиною миллиона квадратных километров. И не было тут никакой Магаданской области, и советской власти, почитай, не было, а было государство Дальстрой.

Северная граница этого государства шла по побережью Восточно-Сибирского и Чукотского морей, на востоке — по побережью моря Берингова, а на юге — Охотского моря. И на западе Дальстрой граничил с союзным государством СССР по правому берегу реки Лены. И граница шла от её устья до Алдан-реки, далее по Алдан-реке и по меридиану на юг до берега Охотского моря, там, где плавают в этом море Шантарские острова.

Вот какое чудо чудное, невиданная страна расположилась между двумя океанами.

И с этих пор стал Еськов подданным этой страны.

Несмотря на лето, тянуло холодным ветром, в Нагайскую бухту пригнало лёд. От порта пахло морской тиной, рыбой, нефтью и дёгтем.

Еськов день ходил по Магадану, где в центре тянулись к небу колонны и кучерявилась лепнина. В центре Еськов дивился на кинотеатр «Горняк». А сделаешь шаг от Колымского шоссе, так начнутся деревянные тротуары да одноэтажные и двухэтажные бараки.

Мимо провели колонну жён власовцев — все как на подбор одного возраста, с огромными номерами на спине. Каторжные это были жёны — по много лет отвесили им за супружество, а это значит двадцать пять лет по девять часов в день без обеда грузить что-то в порту.

За ними провели и прочих, но уже из порта.

Их было немного, и шли они плотным строем.

Один из каторжных вдруг всмотрелся в лицо Еськова яростным, ненавидящим взглядом — молодой крепкий парень. Еськов удивился — он не помнил этого лица. Может быть, это кто-то с фронта, кто-то из обиженных его подчинённых, а обиженные подчинённые всегда будут, как бы командир ни стремился защитить личный состав.

Но нет, этого лица он не знал.

А бандеровец Скирюк смотрел на Еськова с такой ненавистью вовсе не оттого, что знал его. Просто Еськов был в хорошем московском костюме, сыт и гладок.

Бандеровец Скирюк был голоден и измучен. Собственно, бандеровцем он не был — Скирюк прознал о брошенном бандеровском схроне и отправился туда поглядеть, нет ли чего полезного для хозяйства.

Полезного не нашлось, и хорошо, что он сразу увидел несколько немецких прыгающих мин, которыми украсили подступы к логову его бывшие жители.

Тут-то его и принял взвод МГБ, который давно сидел там в засаде, и без толку было оправдываться, каяться и гнуться. Влип Скирюк, ушёл в болото по шею, и вот его вели по улице, чтобы потом погрузить в кузов и везти куда-то ещё дальше, дальше. И смотрел Скирюк с ненавистью на всякого штатского, и военного, и даже на гипсовых пионеров в сквериках.

Он пришёл к профессору, о котором время от времени думал всю дорогу.

Профессор жил на втором этаже длинного барака.

Даже для Еськова это жильё показалось несколько аскетичным, и всё же он приехал сюда не ради инспекции жилищных условий.

Профессор поставил на примус сковородку.

— Хотите оленины? Я её не очень люблю, тут ведь рабочих оленей на мясо пускают, старых. А зубов у меня мало. Ну ничего, вы молодой, привыкнете.

Тут еда неважная: всё сушёное, прессованное — даже лук. Мясо не берите, оно ещё американское — с войны лет пять лежало. Мы уж снова собрались воевать, а оно всё лежит. Я вам советую на рыбу налегать, тут её много и в разных видах. Консервами вас завалят — от варенья до крабов.

Теперь о деле: я поглядел вашу карту — в ней есть логика. Только надо всё продумать с климатом.

Начальства не бойтесь, отработаете своё. Да и блатных не бойтесь, главное — не пробуйте их ломать.

Но подумайте ещё, зачем вам мамонты, вы там, посевернее, ещё и динозавров найдёте. Ну хоть каких-нибудь, из позднего мела. Отчего не динозавров, последние тут могли бы быть динозавры.

— Тут, да и там холодно, — улыбнувшись, возразил Еськов.

— Да ладно, смотрите — среднегодовая температура там была градусов десять. Ну так в Москве меньше — градусов пять. А змей полно, это у вас ведь на курсе кого-то укусили на биостанции?

Еськов вспомнил: да, была, кажется, такая история.

— Бросьте вы ваших мамонтов, про них и так уже много чего есть, а вот с динозаврами будет весело. Это ведь парадокс для обывателя — ледяные динозавры. Хотя что там — к примеру, крокодил обывателя не удивляет.

А ведь крокодил удивителен! Крокодилы китайские-то до Пекина доползали, да и к холоду они устойчивее, зимуют в своих подводных норах, а сезонные колебания температуры в воде не такие большие. Сидит наше ископаемое на дне и всплывает как можно реже — как вам вариант?

Был же Leaellynosauras amicagraphica, это австралийское зверьё просто наваливалось друг на друга и так грелось — будто змеи зимой в Подмосковье.

— Сейчас говорят, что Leaellynosauras, скорее всего, был теплокровен, поскольку оказался активен круглый год.

— Кто это говорит? Пенкин? Кучницкий?

— Нет, не очень мне верится во всё это — если и впадали ваши гипотетические ледяные динозавры в анабиоз, то их и пожрали давно. С хрустом. Ну где им тут было прятаться на сон грядущий?

— Всяко бывает. Мало ли — рельеф другой, но были уж и цветковые, и голосеменные, пища могла быть и кров.

Не отказывайтесь от теории, даром отдаю. Я верю, что когда-нибудь моих динозавров всё равно найдут.

Чем наши хуже каких-то аллозавров? Тем более это сейчас модно. Закричите: «Россия — родина динозавров!» К вам сразу журнал «Огонёк» приедет. Не говорить же, что Россия — их могила, если выяснится, что последние динозавры тут у нас и подохли. Представляете, вы докажете, что динозавры пережили конец мела! Утрёте нос этим надутым начальникам с их партийной совестью.

— А вы не боитесь? — спросил Еськов. — В смысле, не боитесь так говорить со мной?

— Нет. У меня рак, последняя стадия. Мне потому так жалко идей, что у меня постоянно появляются. Здесь есть хорошие ребята, но нет учеников — всё пропадёт втуне. А бояться… Я уже боялся в сорок восьмом — и как раз убежал сюда. Это не было связано с сессией…

Сессия была одна — это Еськов понимал. Это была сессия ВАСХНИЛ сорок восьмого года, после которой были очереди на покаяние.

А причин уехать могла быть тысяча, с сессией прямо не связанных, и отчего убежал сюда человек, бывший заслуженным учёным, Еськов не понимал. Палеонтологов, в общем-то, целенаправленно не мучили, думал он, нам не досталось какой-то отдельной «дискуссии», как это полагалось большим наукам. У нас просто время от времени сажали в чисто фоновом для того времени режиме.

Хотя всё могло обернуться и по-другому. Еськов помнил, как в 1949 году в «Правде» появилась статья «Об ошибках одного института», как раз про Палеонтологический институт: менделисты-морганисты, недооценка творческого дарвинизма.

Если б та статья была редакционная, то вариантов бы не было: суши сухари; но она оказалась за подписью академика грузинских наук Лео Кавиташвили.

Поэтому умным людям сразу стало понятно, что тут «возможны варианты». А самое главное — академик, который, как говорили, просто хотел сесть в очищенный от скверны институт директором, опоздал со своими разоблачениями: на дворе-то уже не 1948 год, а 1949-й и менделисты-морганисты совершенно уже неактуальны. Кто актуален? Правильно, безродные космополиты! А в руководстве института на тот конкретный момент тех космополитов ну просто-таки ни одного, ну вот такие карты пришли на руки с той раздачи! Так что всё ограничилось открытыми партсобраниями с покаяниями. И, кланяясь на все четыре ветра, встал на трибуну каяться, к примеру, Борис Борисович Рененкампф, что он два года как перевёл классическую книгу Симпсона про квантовую эволюцию. Проявил Борис Борисович недостаток политического чутья, так ведь кто ж тогда-то знал, что Симпсон уже не классик, а мухолюб-человеконенавистник, вот, спасибо партии, что открыла нам глаза на это!

Но в общем, отделались тогда лёгким испугом. А могли и не отделаться, да.

Еськов слушал умирающего, но внутренне бодрого старика и, как всегда, невпопад брякнул:

— А чего ж вы уехали-то?

Старый палеонтолог поднял на него глаза:

— Понимаете, у меня сын получил Героя посмертно. Мне даже прислали грамоту, а в сорок восьмом оказалось, что он жив и в Канаде.

Еськов отвёл глаза: да, это была неприятность.

— Но ведь жив! Какой хулиган! — дробным смешком рассмеялся старый палеонтолог. — Всех обманул. Вы знаете, я время от времени думаю, что он отсюда недалеко, и это даже бодрит.

Только когда Еськов вышел из барака, он сообразил, где он видел этого старика.

Он видел его в январе сорок второго в Ленинградском зоологическом музее, когда помогал грузить умершего вахтёра в машину.

Ему дали в помощники двоих — ушлого человека Михалыча и неопределённого возраста парня Фёдора. Фёдор был человек севера, по большей части молчал, но, очевидно, человек был ловкий и сильный. А вот у Михалыча по документам была длинная немецкая фамилия, и Еськов не стал спрашивать, как он попал сюда. Явно ведь не романтика позвала Михалыча в дорогу, а коли так, то человек должен сам рассказать подробности своей жизни. А начнёшь эти подробности тащить клещами, так не выйдет ничего: засядет чужая биография внутри, а личное дело наврёт тебе с три короба — будто плюнет в спину.

Да и ушлый человек Михалыч молчал — семья его была навсегда обречена на полярные сияния, а предок его двести лет назад и вовсе сгинул в неприютных северных снегах.

Хмуро покрикивая на людей в бушлатах, они погрузили на предпоследний корабль необходимые ящики.

Михалыч задумчиво курил на палубе. Вдруг он сказал, глядя на закат:

— Это что, я вот ещё товарища Берзина помню. Я комиссара госбезопасности второго ранга товарища Павлова помню, генерал-лейтенанта Никишова наблюдал, а аккурат с сорок восьмого генерал-майора Петренко видел. Полковник Кузнецов у нас как-то мелькнул, а вот теперь, дорогой гражданин начальник Еськов, сдаётся мне, что князь мира сего и ваш князь тоже — горный генеральный директор второго ранга гражданин Митраков.

Тут места непростые, о них говорят мало, разве что какой писатель опишет кошмарное убийство, что используют кулаки и вредители в целях уничтожения советской власти.

Помню я такое дело, — бормотал Михалыч, — как один врач с нарт упал по злодейскому умыслу начальника зимовки. Да оттого весь Главсевморпуть на уши поставили, да потом, наоборот, нагнули.

Михалыч бормотал всё тише, и Еськов уже не слышал его.

А говорил Михалыч сам с собой о том, что вот однова — начальник, а как ободняет, так и завоняет. И вот гражданин главный прокурор всего Советского Союза выйдет на трибуну, и настанет любому начальнику карачун. Даже если он, начальник, пытался б попрятаться в северных льдах. Если бы Еськов слышал это бормотание, то он понял бы, о чём речь, но Еськов не слышал, а Михалыч был достаточно умён, чтобы не намекать молодому начальнику о том, что и здесь судьбы зыбки, как лёд по весне.

Михалыч помнил суд над человеком, что стоял над целым островом, и как не пощадили его прочие начальники, и не стало его могилы и могилы его подчинённого, и расточились их жизни и родственники их.

Жизнь их пресеклась, а может быть, отправляясь в северное странствие, они строили планы, стояли, вдыхая вольный воздух на вокзалах и пристанях, а вот их нет.

И писатель опишет их судьбы, как того сам захочет, а пуще — так, как ему велят, и останется от человека история того, как он притворялся марсианином, хотя, может быть, он не притворялся. И скажут, что ничего не было в нём человеческого, а ведь, может, и было.

И нет правды в мире, а есть лишь северное сияние, которое Михалыч видел много раз, и оттого и ехал с новым начальником дальше и дальше со спокойным сердцем. Северное сияние искупало всё и служило всему оправданием.

Наконец Еськов добрался до крайней точки своего путешествия.

Здесь предстояло зимовать, и, получив отдельную комнату в бараке, Еськов устроил её по своему вкусу.

По утрам он ходил на сопку, где стоял мрачный крест из звенящего, высушенного жёстким ветром дерева. Крест был поставлен выпускнику Навигацкой школы Алексашке Синюхаеву, что достиг этого берега, ничего, впрочем, не основал, а стремительно умер от цинги.

В правление Петра Алексеевича, когда Навигацкая школа находилась ещё в Москве и управлялась Приказом морского флота и Адмиралтейств-коллегией, там читал лекции сам дьявол. Говорили, что он казался человеком лет сорока пяти, лицо у него было доброе и приветливое, глаза светлые и ласковые. Приятная улыбка почти беспрестанно блуждала на устах его; он говорил прекрасно, голосом сладкозвучным; много пил медовой сыти, потому что сахар на Руси ещё не привился, но курил много, оттого что так велел делать всем Пётр Алексеевич. Он излагал искусство путешествий в страну гипербореев и к центру Земли, как нынешний ученый — начала динамики или теории бесконечно малых величин. Странный преподаватель Навигацкой школы утверждал, что искусство путешествия есть не что иное, как возможно более точное вычисление сил, производимых на двигающегося человека известным сочетанием магнитных и ветряных действий, смешением в воздухе чужих стран некоторых веществ, которые принуждают невидимые могущества производить над путешественником некоторые непроизвольные действия; степень этого повиновения, зависящая отчасти от большего или меньшего склонения к северным льдам, может быть подведена под законы столь же точные, как те, которые управляют движением небесных светил. Это была алгебра, применённая к путешествиям вместо штурманской науки.

Лекции его, судя по названиям, были весьма примечательны: «Мнение Геродота о скифах, живущих во льдах», «Точное определение места, где находится путешественник, окружённый покровом вечной ледяной ночи», «О курениях, необходимых для оставшегося без провианта путешественника», «Простое средство сделаться тёплым, замерзая во льду, и стоит ли его применять», «Каким образом вернуться из царства снегов».

Лекции дьявола были бесплатными, лишь в конце он заметил, что в качестве вознаграждения за второе полугодие — когда будут раскрыты ещё более замечательные тайны путешествий — он возьмёт душу и тело одного из смертных, на кого падёт жребий. Жребий пал на молодого Синюхаева, который, не смущаясь, вышел из классов последним, а когда дьявол потянулся к нему, сказал: «Вы обознались, тот ученик идёт за мною». Нечистый схватил тень Синюхаева и исчез, а остроумный гардемарин отправился от Москвы посевернее и повосточнее и много лет после этого странствовал по северу на благо России и расширения её границ.

На высокой сопке над бухтой была, по преданию, зарыта голова майора Прилуцкого. Майор был убит в сражении с великим северным народом двести лет назад, но о нём до сих пор рассказывали сказки в чумах.

Майор был воплощением зла для северного народа, потому что это был человек с запада, пришедший уничтожать непокорных.

В сказках он носил разные имена, но суть его оставалась одна — чёрный ужас войны.

В октябре они проводили караван.

Еськов в первый раз видел это — как, гудя, уходит последний корабль, а люди молча смотрят ему вслед. В толпе пили, передавая друг другу бутылки с женатым и неженатым спиртом. Папиросы сыпали на ветру искры, и эти искры летели, оставляя косые красные дуги в темноте.

А потом пришёл месяц декабрь, чёрный месяц.

Еськов выходил к океану и смотрел, как переливаются в небе разноцветные полосы.

Чёрный, чёрный месяц декабрь похож на одеяло, надвинутое мальчиком на голову.

Потому как придёт месяц декабрь, так меняется верхний мир, что чашей покрывает мир средний. А мир средний, что зовётся Ырт, становится совсем чёрным, и всё оттого, что солнце зацепилось за его край.

Эти дни странные, жди беды, когда развернёт над миром, что называется Ырт, своё одеяло младший бог, а по-нашему — ангел верхнего мира. Одеяло это складчатое, в блёстках и полосах. Если оно появляется на небе, то, значит, сон ангела верхнего мира беспокоен. Беззвучно ворочается ангел на краю верхнего мира, беззвучно шевелится его одеяло, и знак это недобрый, потому что мучают ангела люди, что ведут себя неверно. Лишают своими делами они ангела покойного сна, как блохи — собаку.

Ведь все люди, что живут на свете в мире Ырт, просто снятся ангелу наверху, и как начнут люди убивать и мучить друг друга сверх обычного, так сон ангела портится. А уж если он проснётся, то зальёт мир Ырт смертный холод и остановится время.

Встанет время навсегда, и замрут люди, кто как стоял. А ангел подоткнёт одеяло и снова заснёт — сном спокойным и пустым, будто большая плоская льдина.

Только не будет в этом сне никого, кроме большой рыбы, что живёт в океане и неподвластна ангелу верхнего мира.

Но пока спит ангел верхнего мира, пока он на своём месте, каждый год он ногой задевает солнце, что зацепилось за край его чёрного звёздного дома.

В крайние дни декабря сонный ангел задевает ногой солнце.

И только поэтому оно начинает всплывать в чёрной воде верхнего мира.

Певек, январь 1951 69°42′00″ с. ш. 170°19′00″ в. д.

Еськов поселился с авиационным человеком Григорьевым. В принципе, можно было поселиться и одному, даже холостым геологам это как-то удавалось. Но все предпочитали общение одиночеству.

Еськов внимательно всмотрелся в своего будущего напарника. Григорьев был человек немолодой, годившийся ему в отцы, хотя всякое у людей в жизни бывает в этих местах.

Да и век такой, неспокойный.

Еськов уже познакомился со всеми сверстниками в управлении, и один из них, Олег, открыл тайну.

— Ты только его не дёргай, Кирилл. Он лётчик классный, только сбили его, да он в плен попал. На две недели, но это уж было всё равно. С тех пор у него всё как-то не заладилось, вот не заладилось — и всё.

Григорьев оказался молчуном, и Еськова это очень устраивало.

Да и в остальном сосед оказался идеальный.

— Слушай, — спросил он Олега. — А что он не при аэродроме-то живёт?

— Ему там тяжело. Он при штабе ледовой проводки служит.

Понемногу Еськов понял, как ему повезло. Это было то, что называется сто тысяч по трамвайному билету, и это не он согласился жить с каким-то чудаком, а этот чудак, словно колдун, выбрал его.

Был Григорьев человеком могущественным, причём он просто просил одних людей за других, и те никогда не отказывались помочь.

Когда Еськов как-то заикнулся о северных островах, то выяснилось, что Григорьев летал над ними ещё до войны на американской «каталине», одной из трёх, закупленных ещё Леваневским.

Но всего интереснее оказались гости Григорьева.

Видимо, Еськов и понравился старожилу тем, что сидел смирно, лишнего не нёс, к стукачеству был не склонен, а в остальном удачно дополнял компанию.

Он стал как бы секретарём этого молчуна.

Да и то — настанет лето, общежитие опустеет, все разбредутся по маршрутам.

А сейчас, когда полно камеральной работы и идёт подготовка к навигации, москвич разнообразил жизнь Григорьева. Особенно когда придёт южак — а южаков Григорьев повидал много, у него было особое чутьё на то, как вдруг появится особый, вибрирующий звук, который не спутаешь ни с чем.

Южак в устье Колымы вовсе не таков, и в Тикси, когда он идёт с запада в морпорту и с юго-запада по взлётной полосе.

Страшен этот ветер — удвой его, и вот тебе скорость какого-нибудь «кукурузника».

А вот когда здесь, в Чаунской губе, южак валится с гор, жди беды, наружу не суйся. А уж если у тебя некрепки окна и не законопачены щели, будешь жить в сугробе. Это там, где-то далеко, южный ветер ласков и нежен, там другие приметы, как с Астафьевыми ветрами: коли дует северный и сердитый — будет стужа недалече, западный — к мокроте, восточный — к вёдру, а южак подул — к теплу.

Старожилы говорили, что южак может прийти и на два дня, и на две недели.

И перед приходом южака Григорьев всегда выходил на крыльцо, будто пловец, ловя воздух перед нырком.

Он смотрел на горы вокруг, и если видел лёгкие кучевые облака, то с пониманием кивал.

Впрочем, он был материалистом и считал, что никакой мистики нет — феновые ветра всегда легко вычисляются по перепаду давления.

А барометр в голове Григорьева работал слишком хорошо, раскалывая её болью задолго до прихода южака.

В один из таких дней, когда они законопатили дверь, в гости к Григорьеву зашли его старые друзья.

Лоцман Конецкий с двумя приятелями сноровисто втащили в комнату ящики для сидения, и явно было, что это вовсе не пустая тара, из которой тут производилось всё — от табуреток до двухспальных кроватей.

Еськов подумал, что у таких начальников могли бы быть места для встреч куда лучше, чем комната в общежитии.

Но видимо, промеж них было так заведено — они пришли сюда к Григорьеву, как новые волхвы по Полярной звезде. И эти щедрые дары были залогом какой-то просьбы или вопроса.

Было понятно, что в этот самый момент Еськова дружески попросят сходить к соседям за чем-нибудь и надо вернуться не слишком быстро.

А пока, пока тебе разрешают, можно слушать.

Вряд ли тут тебе расскажут про мамонта, но про жизнь расскажут точно.

И рассказывали моряки про свою жизнь, что была жизнью подданных другого государства, что дружило с государством Дальстрой, но не так чтобы не разлей вода, не так чтобы до самой последней рубашки.

И имя этому государству было Главсевморпуть.

Два государства были на северо-востоке, одно было более северным, а другое — более восточным. Иногда они мешали друг другу, иногда ревновали друг друга, но оба эти государства были союзниками большой страны СССР.

И был Главсевморпуть водяным, а Дальстрой — земляным, будто кит и слон были они. И на огромных пространствах и того и другого работали тысячи людей в ватниках, причём некоторые имели номера вместо имён. Но был Главсевморпуть знаменит, а Дальстрой — не так чтобы слишком. Но и в неизвестности своей был силён Дальстрой.

Дальстрой был старше своего морского собрата, а был Главсевморпуть рождён под знаком Стрельца в 1932 году. И не только ведал он лоцманами и кораблями, льдами и ледоколами. А ведал он северным промыслом и перьевыми ручками в школах на берегу, ведал никелем и метеостанциями, ведал портами и стройками. Всем он ведал, потому что товарищ Сталин, прохаживаясь в мягких сапогах перед своими визирями, сказал, что будет похож Главсевморпуть на Ост-Индскую компанию.

Могуч был Главсевморпуть, и если Дальстрой ходил в генеральском, то Главсевморпуть — в адмиральском сукне.

Было в нём романтики больше, однако ж не для тех людей, что носили номер на груди, на спине, да ещё и на шапке. В цифрах романтики нет, если уж ты не вольный математик, конечно.

Сейчас Еськов был тут один из земляных людей, зато морских людей было целых четверо.

Один из них был, впрочем, человеком воздуха, но всё же гражданином Главсевморпути, то есть ангелом воздуха, подчинённым ангелам моря. Этот человек был штурманом и был известен своим собеседникам давно. Они все давно были повязаны этим морским путём, как верёвочкой.

Оттого и говорили о любом прошлом как о недавно случившемся, а о знаменитостях — как о соседях.

Еськов тоже вспомнил вслух старую поговорку.

«Хочешь быстро и чётко достичь цели — зови Амундсена; нужно провести научные исследования — ищи Скотта; но когда не знаешь, что делать, и ничто уже не помогает, вались на колени и моли о Шеклтоне».

— Да, я люблю Шеклтона.

— Повремените с этим, — сказал молчавший всё это время штурман.

— А что?

— Вы многого не знаете.

Его вдруг прорвало:

— Шеклтон, будучи полковником английской армии в период оккупации, возглавил операции по ограблению богатств Архангельского и Мурманского краёв. Эрнст Шеклтон, национальный герой Великобритании, — в роли мародёра, вот куда привела алчность!

Конецкий даже положил ему руку на плечо, успокаивая:

— Не горячись. Не надо.

— А что, думаешь, слова? Документы есть!

И документ стал ткаться из воздуха, из старой обиды и злости, будто специально его строчки ждали тридцать лет.

«Уполномоченному правительства его величества. Вам необходимо знать, что офицер Королевского флота Шеклтон, прославленный своей экспедицией к Южному полюсу, заключил с губернатором северной области генералом Миллером соглашение о передаче в концессию Английскому акционерному обществу под председательством упомянутого Шеклтона всех богатств Кольского полуострова. Общество обладает капиталом в два миллиона фунтов стерлингов. Оно состоит из англичан с наилучшей деловой и финансовой репутацией. Концессия заключается на 99 лет.

Общество Шеклтона получает Мурманский район со всеми минеральными залежами, железнодорожную линию от Мурманска до Сороки, право вывозить лес в неограниченных размерах, строить лесопильные заводы, дороги и порты, ловить рыбу и вообще всячески использовать Русский Север в интересах развития британского капитала.

Генерал Миллер получает взамен крупный транспорт продовольствия и обмундирования. Будут также доставлены иные предметы, необходимые для успешных действий Русской добровольческой армии. Директор — распорядитель компании Шеклтон прибыл в Мурманск для работы. Вам необходимо поддержать среди организации русских офицеров уверенность (основанную на подлинном положении дела), что работа английских промышленников на севере не только облегчит борьбу с большевиками на фронте, но упорядочит тыл добровольческой армии, каковой, как вам должно быть известно, носит черты беспорядка и анархии. Сообщаю вам для сведения, что флотилия его величества на реке Северной Двине пополнилась броненосной канонерской лодкой речного типа „Умбер“, пришедшей из Бразилии, и тремя номерными мониторами».

— И что? — хладнокровно сказал Григорьев.

— А то, что это донесение генерала Уолша, отпечатанное на папиросной бумаге, перехватили наши чекисты у одного офицера. А шёл офицер из Мурманска в Вологду! Офицер!

— Да ладно тебе, мы все теперь офицеры. Все, кто за столом сидит. Успокойся.

Но штурману было не до спокойствия.

— Шеклтон… Почти Нансен! Гуманист! Только Нансен ездил детей кормить, а этот вот так!

Конецкий жёстко сказал:

— Опомнись. Лет-то тебе сколько? У тебя в доме на Суворовском Шеклтон стоит? Такая толстая книжка, красивая, Владимир Юльевич Визе редактировал ещё? Всё оттого, что ты сотворил себе кумира. И сейчас ты мстишь ему за то, что он оказался обыкновенным человеком. Шеклтон так пил ещё крепко, и что? А в книге полно интересных мыслей, и он ещё любил Браунинга и Теннисона.

— Нет, увы, яд капиталистической алчности растлил его душу, исследователь шестого континента стал грабителем и карателем!.. А книгу эту я переставил в самый тёмный угол шкафа, ибо потерял веру в его слова.

— Штурман, ты не на политинформации. Не надо тут этого, да и в других местах тоже не надо — пафосу убавьте, — тихо сказал Григорьев.

Чтобы сбавить накал разговора, Конецкий вставил:

— Я вот что скажу: Шеклтон ящик виски потерял. Мне британцы с конвоев рассказывали — на месте лагеря арктической экспедиции Шеклтон в тысяча девятьсот седьмом году потерял виски марки Mackinlay’s. Подозрительный человек этот Шеклтон, вот что я вам скажу. Забыть!.. во льдах ящик!.. виски!.. Я бы принципиально устроил отдельную экспедицию поисков и спасения.

Я так вообще считаю, что самые главные люди в России — капитаны.

— А?

— Именно. Это звание специальное для подвигов — уже пообтесался, но ещё не стал думать о звёздочках больше, чем о деле.

Все главные люди русской литературы — капитаны. И в «Капитанской дочке», и Максим Максимович у Лермонтова, и капитан Тушин у Толстого.

Собственно, даже если имели другие звания — суть едина. Еськов, вы в каком звании демобилизовались?

— Гвардии капитаном.

— Вот видите?

— Нет, не вижу пока. Это всё романтика…

— О, что вы знаете! Только не советую читать повсюду, — сказал Конецкий. Вот наш штурман только что чуть не расстрелял бумажного Шеклтона, а за этого поэта-контрреволюционера уже в вас пальнёт.

Штурман дёрнулся, но ничего не сказал.

— Так вот, молодой человек, это в городе подобное лечи подобным, это в городе мороз лишь повод к звону рюмок, а дорога между домов быстра и стремительна. Тяжелее — в дороге дальней, круче — в морском пути. Ещё тяжелее морская дорога в местах вечной зимы. Итак, мало того что это движение на север, но ещё и движение в прошлое.

Вы вот не помните, что раньше было такое — молодой капитан. Он был таким же символом, каким сейчас стал лётчик.

Это вам теперь не ботфорты, не трепещущий мостик, не

(И Еськов понял, что не только он, но и Конецкий знает это стихотворение наизусть.)

Так вот сейчас вам вместо брабантских манжет:

Имеется в виду, конечно, только общественный восторг. Есть особая обывательская оптика популярных профессий. Тогда это были капитаны, чуть позже — лётчики. Затем полярники… И среди капитанов были, понятно, ужасные люди. Но когда-то принадлежность к ним была чем-то вроде принадлежности к победившей армии. Причём слово «романтика» здесь не подходит. Понятно, из каких частей состоял этот символ. Что же включает в себя образ мифологического капитана? Ботфорты, нет, ботфорты, как я уже сказал, исчезли к тому времени вместе с брабантскими кружевами, осталось давно знакомое вам, Еськов, с детства: «Над шкафом висел поясной портрет моряка с широким лбом, сжатыми челюстями и серыми живыми глазами».

Вы на этом выросли, Еськов, а для нас это старшие товарищи, а иногда сверстники. В крайнем случае — поколение отцов, родовая память профессионалов: «Помимо наблюдений, воспоминаний, впечатлений в мою книгу вошли исторические материалы, которые понадобились для образа капитана Татаринова. Для моего „старшего капитана“ я воспользовался историей двух завоевателей Крайнего Севера — Седова и Брусилова. У первого я взял мужественный характер, чистоту мысли, ясность цели. У другого — фактическую историю его путешествия. Дрейф моей „Св. Марии“ совершенно точно повторяет дрейф брусиловской „Св. Анны“».

Я вам расскажу, Еськов, что было на самом деле: три экспедиции отправились в тысяча девятьсот двенадцатом году на север, три судна начали своё путешествие — «Св. Анна», «Св. Фока» и «Геркулес». Три имени — Брусилов, Седов и Русанов. Лишь у одного из них — Седова — известна та дата, что пишется на могильном кресте справа от чёрточки, но и у него нет могилы.

Бог любит троицу, но судьба трёх экспедиций была трагичной. Нет, и раньше смерть была членом экипажа судов в северных льдах. Семён Дежнёв шёл к Анадырю, его собственными словами так: «А было нас на коче двадцать пять человек, и пошли мы все в гору, сами пути не знаем, холодны и голодны, наги и босы…» Один из наших героев — Владимир Русанов — видел такую, едва ли не типичную картину: «На большом полуострове, оканчивающемся Чёрным мысом, образующим юго-западный конец Новой Земли, в безымянном, безвестном заливе я был привлечён тремя высокими, тёмными, наклонными столбами: оказалось, это были кресты.

Страшные новоземельские бури уже давно сорвали их поперечные брусья, обломали верхушки и, как голодные звери, со всех сторон изгрызли дерево.

А жаль — на этом дереве были надписи, вырезанные большими, глубокими славянскими буквами. Но теперь уже не разобрать ни имён, ни чисел, ни лет. Буря и годы навсегда унесли с собой мрачную тайну этих надгробных крестов. Сгнили и развалились избы, в которых жили, мучились и умирали эти безвестные северные герои. Ушёл ли отсюда живым хоть один человек? Почему разбросаны черепа? Что это: песцы и медведи разрыли могилы? Или умерли все, а последние трупы так и остались непогребёнными? Кто угадает? Старые повалившиеся кресты не хотят раскрыть свою тайну». На рубеже веков движение к северу, даже не к земле, а к математической точке, стало родом спорта, а то и безумства.

История освоения севера напоминает трагический военный навал, когда бойцы лезут на пулемёт, слоями покрывая поле перед врагом. Вторая мировая война доказала действенность этой тактики. Так и капитаны, ложась в лёд, растворяясь в белизне, поднимали температуру местности на долю градуса.

В тысяча восемьсот семьдесят девятом году американский офицер Де Лонг на шхуне «Жанетта» выходит из Берингова пролива, но корабль раздавлен льдами. Американцам удаётся на шлюпках добраться до материка, но всё же большая часть экспедиции погибает от голода и холода в устье Лены в тысяча восемьсот восемьдесят первом году.

Тысяча восемьсот девяносто седьмой год. Швед Соломон Андрэ вместе с двумя товарищами летит к Северному полюсу на воздушном шаре «Орел». «Ничто не сломит наших крыльев», — произносит он перед стартом с Западного Шпицбергена. Почтовые голуби несут сообщения о благополучном полёте, но через три дня из-за потери газа воздушный шар садится на лёд. Аэронавты пускаются в путь к Земле Франца-Иосифа, но тщетно, они погибают от усталости и голода. Их тела были найдены на одном из островов только в тысяча девятьсот тридцатом году.

Тысяча девятьсот девятый год. Наконец Роберт Пири достигает конца земной оси.

Но карты Арктики всё равно приблизительны, норов ледяного пространства не изучен.

Да и Пири ли был первым, собственно? Достиг ли он полюса, как утверждал?

Быт морских путешественников описывался так: «Много хороших вечеров провели мы в нашем чистеньком ещё в то время салоне, у топившегося камина, за самоваром, за игрой в домино. Керосину тогда ещё было довольно, и наши лампы давали много света».

Во время плавания Брусилова на судне происходит раскол. Часть экипажа осталась на корабле с Брусиловым, а часть, во главе со штурманом, решает идти пешком на Большую землю. Сам штурман Альбанов пишет об этом восхитительным слогом с долгими периодами, которые выдают внутреннее напряжение: «По выздоровлении лейтенанта Брусилова от его очень тяжёлой и продолжительной болезни на судне сложился такой уклад судовой жизни и взаимных отношений всего состава экспедиции, который, по моему мнению, не мог быть ни на одном судне, находящемся в тяжёлом полярном плавании. Так как во взглядах на этот вопрос мы разошлись с начальником экспедиции лейтенантом Брусиловым, то я и просил его освободить меня от исполнения обязанностей штурмана, на что лейтенант Брусилов после некоторого размышления и согласился, за что я ему очень благодарен».

В расставании было мало благости. Это был разрыв, а не прощание.

Если учесть, что Брусилов семь месяцев очень тяжело болел, превратился в скелет, обтянутой кожей, «причём выделялся каждый сустав», начал бояться дневного света, то ничего от романтики не было.

Холод — самый основной мотив сотен полярных дневников. Все пишут как под копирку: «Лил проливной дождь, и не было от него спасения. Скрыться было некуда. Тщетно мы пытались построить убежище из плавникового леса, который выброшен сюда морем в огромном количестве. Это не защитило нас от потоков воды. На нашу беду, и лес настолько отсырел, что не удавалось развести костёр. К счастью, у нас оказалась бутылка рома; поливая им колотые брёвна, мы сначала заставили разгореться слабый огонь, а затем уже устроили настоящий пожар, нагромоздивши громадные брёвна друг на друга, так что никакой дождь не смог бы его погасить. Тем не менее высушить платья нам не удалось. Обернувшись лицом к костру, мы предоставляли потокам дождя поливать наши спины».

Впрочем, это не единственный случай использования алкоголя не по назначению — потом, спустя много лет, папанинская четвёрка перегоняла коньяк в спирт, чтобы консервировать образцы арктической фауны.

Когда у моряков экспедиции Седова кончалось топливо, в топке паровой машины горели туши белых медведей, подстреленных на пути.

Итак, среди льда люди кормили пламень. Особый бог жил в машинном отделении.

Ему всё годилось в корм. Переборки судов ломались и шли туда же — в огненное окошечко машины. В конце плавания корабль, лишаясь палубы и надстроек, становился похож на большую лодку, странный ковчег непарных и немытых.

Вещи получали иные предназначения, из людей вытаивал, становился виден загадочный нравственный стержень. Вы, Еськов, представляете себе фигуру полярного капитана изо льда, в глубине которой темнеет этот металлический стержень, прямой и твёрдый, как фрейдовский идеал, ничуть не тронутый ржавчиной. Настоящий инвариант, религиозная сущность.

Теперь только герои, ввезённые по оргнабору, сидят там с жестяными кружками и за неимением драконовой крови купаются в снегу.

Главный закон путешествия был сродни законам физики — всё превратить в тепло. И всё подчинено одной цели — дойти и выжить. Или просто выжить.

Знаете, я как-то говорил с Николаем Васильевичем Пинегиным, другом Седова, одним из тех, кто после гибели начальника привёл корабль на Большую землю. Мы шли по выстуженному Ленинграду, и я, молодой парень, почувствовал, что у меня мёрзнут руки. «Засуньте за пазуху и приложите к голому телу», — сказал мне тогда Пинегин. Вот как меня начал учить север зимним вечером на Пряжке… Это действенный совет — я сам им пользовался неоднократно.

Наследием правильных книг из нашего детства становится уважение к перемещению. Это неразлучная пара — перемещение и его описание. В одном из тех романов, где заглавие лучше всего остального, пегий пёс бежит краем моря своей дорогой, не размышляя о её правильности. Он думает о результате и, в отличие от путешественника, не ведёт путевых заметок. Со стороны кажется, что это именно берег Ледовитого океана. Но путешественнику важно не только куда, но и как. Путешественнику важна дорога, её запах и вкус.

Мы движемся, раздвигая воздух и воду, записываем происходящее. Всякий человек — путешественник. Вне зависимости от своего желания он движется, меняя хотя бы одну координату, он движется вдоль оси времени.

Путешественник, пересекая линии магнитного поля Земли, будто генератор — электрический ток, вырабатывает особую энергию странствий, которая сохраняется в путевых записках. Она живёт в них, как электричество живёт в электролите аккумуляторов.

Нужно пространство, чтобы душа обрела свободу. Чтобы пёс освободился от своего хозяина, чтобы его бег стал осмысленен.

Целые системы дорожных символов спят, как семена, под слоем вечного снега. Их почти невозможно отыскать логически, это можно сделать, только доверяя своему путевому собачьему чутью.

Взять ту же географическую карту. В начале прошлого века она была ещё не так счислена и отнюдь не была сфотографирована.

Самомнение путешественника было уязвлено в тот момент, когда белое на карте превратилось именно в снег и лёд, неизвестность была исключена, шар был измерен и уплощён, повешен на стенки туристических контор Кука. Именно тогда родился арифмометр, начался хруст цифр.

Русский Север — место окончательного уничтожения белых пятен на белом пространстве карты. И земли отменялись недавно — в ходе военной ледовой разведки, самолётами, что перекрывали белые пятна своими разведывательными вылетами. Это вам не скорбная история доктора Вольфсона, убитого каюром…

— Давай не будем об этом деле, — прервал его Григорьев.

«Вольфсон» и «каюр» были ключевыми словами, по которым всяк узнавал то старое дело, громкое, как пожар, и вовсе не забытое, как тлеющие угли под пеплом. С одной стороны, была романтика и рвущиеся к полюсу капитаны, а с другой стороны — расстрелянный начальник станции и вместе с ним расстрелянный каюр, обвинённый в убийстве.

Их обвиняла вдова, которая потом работала в московской больнице, и было теперь вовсе не понятно, какова правда. Потому как много в истории было врачей, раскрывавших заговоры, вот и сейчас…

Но никакого «сейчас» в этой истории не было, и Конецкий продолжал читать свою лекцию, заведённую, как пластинка, специально для Еськова.

Говорил он теперь о том, как в бескрайних пустынях, на островах и скалистых берегах Русского Севера путешественники встречались, будто старые знакомые в московском метро. Нансен вместе со своим спутником — лейтенантом Иогансеном — в 1885 году предпринял попытку достичь Северного полюса на собаках. Они покинули борт дрейфующего во льдах судна «Фрам» и двинулись… «Фрам», кстати, и означает «вперёд». И двинулись вперёд — на север.

Им пришлось повернуть назад, и, когда они, усталые и грязные, брели по берегу пустынной Земли Франца-Иосифа, навстречу вышел из-за поворота гладко выбритый человек в клетчатом костюме.

— Я англичанин Фредерик Джексон. А вы не Нансен ли?

Так Нансен попадает домой — сокращая путь во много раз.

Точно так же, перед тем как встретиться с Богом, Ливингстон в сердце Африки встречает американца Генри Стенли:

— Dr. Livingston, I presume…

В этом величие англосаксонской (и всё же британской) традиции. Невозмутимость, некоторая чопорность. Только благодаря этой традиции британцы единственные, кто сейчас не потерял лицо при распаде своей империи.

Точно так же двое других бредущих к югу людей — штурман Альбанов и матрос Конрад — встречают потрёпанного «Св. Фоку».

Их было четверо, но ещё двое так и не вышли к «Св. Фоке», стоящему у ледяного крошева. Двое сгинули в пресловутом белом безмолвии. Что с ними сталось — неизвестно.

А уже пустующий дом того самого Джексона сгорает в топке «Св. Фоки», приближая его к Большой земле. Так деревянный быт англичанина помогает другим полярникам, на этот раз — русским.

Экспедиция, оставив своего начальника, в вечном северном уединении движется к дому.

По пути выясняется, что встречные рыбацкие шхуны сторонятся разбитого корабля.

Наконец в разговоре с рыбаками выясняется причина:

— Что нового?

— Да война.

— Какая ещё война?

— Да со всеми! Англичане воюют, германцы, французы…

— А мы?

— А как же-с, и мы воюем-с. Весь мир воюет.

Собственно, идёт четырнадцатый год.

Задолго до папанинской дрейфующей станции капитаны начали пользоваться дрейфом — это делали живые и мёртвые. Летом 1884 года у южных берегов Гренландии были найдены вмёрзшие в лед личные вещи с экспедиции Де Лонга. Вместе со льдиной совершили путешествие от одного края океана к другому доски, матросские штаны и несколько дневниковых листков. Явлением дрейфа воспользовался Нансен для своего блестящего путешествия на «Фраме». Смотрите, палеонтолог, если вмёрзнете в лёд, то можете невзначай нарушить госграницу.

И это движение льда — с востока на запад, к Гренландии — рождает одну из самых интересных гипотез о судьбе «Св. Анны». Можно представить себе, как льды выносят дрейфующее судно в Атлантику. А там уже вовсю бушует война.

Судно Брусилова идёт под русским флагом как раз там, где рыскают немецкие подводные лодки. Офицер-подводник ловит в перископ очертания шхуны, флаг, командует к всплытию… Матросы ловят уже потрёпанный корабль в прицел палубной пушки…

А потом подводная лодка могла быть раздавлена английскими глубинными бомбами, могла дать течь, мало ли что могло случиться потом, и последняя запись об экспедиции Брусилова, занесённая в корабельный журнал подлодки по-немецки: «Потоплено неизвестное судно», осталась на дне Атлантики.

Капитаны плодятся и множатся, уже сотни кораблей ломают лёд.

От тех, прежних, остались только обломок дерева, вещь, чехол от ножа.

И тысячи книг.

Но тут Еськова попросили всё-таки сходить за хлебом к соседям. Понятно, что никакого хлеба пирующим не надо было. Хлеб у них был — вот он, на столе, но ему, Еськову, чтобы показать, что всё-таки любят его, сперва рассказали историю о капитанах, даже сказку о Брусилове, потопленном германцами, а потом всё же за хлебушком послали.

Просто Еськов не должен был слышать того разговора, что сейчас произойдёт.

И он ничуть не обиделся, а вышел, аккуратно притворив дверь.

Ни к кому за хлебом он не пошёл, а двинулся по коридору вправо. Постучал в дверь к своему товарищу Капкову. Капков тосковал. Что-то у него было неладно, то ли дурное письмо из дома, то ли заело его одиночество, поэтому у него можно было провести время, а заодно и ободрить.

Еськов стукнул в продавленную дверь и раз, и другой, и третий, и только через несколько минут она открылась.

Он успел увидеть в щель только неестественно белую, как ему показалось, женскую ногу. Нога лежала на капковской кровати и, казалось, существовала без туловища — такая она была полная, красивая и неестественная здесь.

В дверной щели торчал нос Капкова.

И Капков сурово сказал, не спрашивая даже, чего надо:

Еськов понял, что проблема его товарища с одиночеством, кажется, решена. Он вздохнул и пошёл дальше искать гостеприимных жильцов.

Певек, январь 1952 69°42′00″ с. ш. 170°19′00″ в. д.

Мамонт (Elephas primigenius) — вымершее животное четвертичного периода (см. Геология). По строению скелета мамонт представляет значительное сходство с ныне живущим индийским слоном, которого несколько превосходил величиной, достигая 5,5 м длины и 3,1 м высоты. Громадные бивни мамонтов, до 4 м в длину, весом до 100 кг, были вставлены в верхнюю челюсть, выставлялись вперёд, загибались кверху и расходились в стороны.

Коренные зубы, которых у мамонта было по одному в каждой половине челюсти, несколько шире, чем у слона, и отличаются большим количеством и твёрдостью пластинчатых эмалевых коробочек, заполненных зубным веществом.

Кожа мамонта была покрыта густой шерстью, среди которой выдавались грубые, длинные, щетинистые волосы; на шее и задней части головы эти волосы вырастали в гриву, спускавшуюся почти до колен. Кости и особенно коренные зубы мамонта встречаются весьма часто в отложениях ледниковой эпохи Европы и Сибири и были известны уже давно и по своим громадным размерам, при всеобщем средневековом невежестве и суеверии, приписывались вымершим великанам.

В Валенсии коренной зуб мамонта почитали как часть мощей св. Христофора, и ещё в 1789 г. каноники св. Винцента носили бедренную кость мамонта в своих процессиях, выдавая её за остаток руки названного святого. Более подробно удалось ознакомиться с организацией после того, как в 1799 г. тунгусы открыли в вечномёрзлой почве Сибири, близ устья р. Лены, цельный труп мамонта, вымытый весенними водами и превосходно сохранившийся — с мясом, кожей и шерстью. Через 7 лет, в 1806 г., отправленному Академией наук Адамсу удалось собрать почти полный скелет животного с уцелевшими отчасти связками, часть кожи, некоторые внутренности, глаз и до 30 фн. волос — всё остальное уничтожили волки, медведи и собаки.

Собранный скелет мамонта находится теперь в С.-Петербурге, в музее Императорской академии наук. При исследовании в желудке и складках зубов мамонта обнаружены иглы хвойных и молодые побеги лиственных деревьев, служившие пищей названному животному. В настоящее время кости и зубы мамонта найдены в плиоценовых отложениях Норфолька в Англии и ледниковых образованиях почти всей Европы, за исключением Южной Италии, Испании, Скандинавии и Финляндии, а разновидности его населяли в плиоцен и ледниковую эпоху почти всю Сев. Америку. Но классической страной по обильному нахождению и прекрасному сохранению остатков мамонта считается Сибирь и особенно Новосибирские острова. В Сибири бивни мамонта, вымываемые весенними водами и собираемые туземцами, составляют предмет значительной отпускной торговли, заменяя в токарных изделиях слоновую кость.

По Миддендорфу, за последние 200 лет из Сибири вывозились ежегодно не менее 100 пар бивней мамонта В 1887–93 гг. на ярмарке в Якутске продавалось ежегодно 1100–1700 пд. мамонтовых бивней, по цене 24–37 руб. за пуд, на сумму 30 000 — 55 500 руб. Нахождение на глубоком севере Сибири трупов мамонтов, между тем как ближайшие современные родичи этого последнего — слоны — обитают исключительно под тропиками, могло считаться загадочным только до тех пор, пока не ознакомились с особенностями организации мамонта. Поэтому предположение, что находки остатков мамонта свидетельствуют о более тёплом климате в прежнее время тех стран, где эти остатки встречаются, или что трупы мамонтов перенесены на Крайний Север реками из более южных широт, не находит в настоящее время защитников. Напротив того, нахождение остатков мамонта в Европе, Азии и Сев. Америке считается доказательством более сурового климата этих стран в современную мамонту ледниковую эпоху.

Мамонтовая кость добывается преимущественно в июне, когда после спада весенних вод мамонтовые бивни (по-сибирски — рога) либо обнаруживаются на берегу, либо торчат в местах обмыва; инородцы обходят такие места и в доказательство права собственности на найденные бивни кладут на них две перекрещенные ветви, после чего никто другой уж их не тронет. Добывание мамонтовой кости не составляет правильного промысла, так как всегда носит случайный характер, но в общем доставляет населению довольно хороший заработок, впрочем уменьшающийся с каждым годом: в 1888 г. было добыто в Колымском округе 1500 пд., в 1889 г. — 950 пд., а в 1891 г. из Якутской области было вывезено только около 700 пд. На месте «рог» в 3 пд. продаётся за 10–30 руб.

См. И. В. Шкловский. «Очерки природы и населения крайнего северо-востока Сибири» («Землеведение», 1894, I).

Сообщают, что австриец Гарбигер заявил, что, судя по всему, двенадцать тысяч лет назад Луна приблизилась к Земле и была захвачена её полем тяготения. На Земле произошли чудовищные катаклизмы, и гигантская волна, обойдя земной шар трижды, смела всё на своём пути.

Это и привело к гибели мамонтов. Профессор Вайцзеккер, впрочем, утверждает, что мамонты замёрзли вместе с полярными шапками, оттого что земная ось изменила своё положение в пространстве.

О гипербореях ничего не известно ни скифам, ни другим народам этой части света, кроме исседонов. Впрочем, как я думаю, исседоны также ничего о них не знают; ведь иначе, пожалуй, и скифы рассказывали бы о них, как они рассказывают об одноглазых людях. Но всё же у Гесиода есть известие о гипербореях; упоминает о них и Гомер в «Эпигонах» (если только эта поэма действительно принадлежит Гомеру).

Гораздо больше о гипербореях рассказывают делосцы. По их словам, гипербореи посылают скифам жертвенные дары, завёрнутые в пшеничную солому. От скифов дары принимают ближайшие соседи, и каждый народ всегда передаёт их всё дальше и дальше вплоть до Адриатического моря на крайнем западе. Оттуда дары отправляют на юг: сначала они попадают к додонским эллинам, а дальше их везут к Малийскому заливу и переправляют на Евбею. Здесь их перевозят из одного города в другой вплоть до Кариста. Однако минуют Андрос, так как каристийцы перевозят святыню прямо на Тенос, а теносцы — на Делос. Так-то, по рассказам делосцев, эти священные дары наконец прибывают на Делос. Некоторые путешественники, дошедшие до Гипербореи, рассказывали об удивительном военном искусстве гипербореев. Боевые слоны, используемые гипербореями, поросли жёстким волосом и имеют огромные бивни, куда длиннее обычных. Но эти бивни загибаются кверху, поэтому хозяева часто обрезают их или крепят на бивнях таранные орудия.

Этих животных гипербореи используют только на войне, ибо возделывать землю в их краях невозможно.

Сей зверь, по сказанию обывателей, есть великостию с великого слона и больше, видом чёрн, имеет у головы два рога, которые по желанию своему двигает тако, якобы оные у голода на составе нетвёрдо прирослом были. <…> Оной зверь живёт всегда под землёю, с места на место приходит, очищая и предуготовляя путь себе имущими рогами, якобы некоторыми снастьми, но не может никогда на свет выттить; когда ж он так близко к поверхности земли приближится, что воздух ощутит, то умрёт. О пище его не что иное мнят, как токмо самая сущая земля, притом же некоторые сказуют, что он не может в тех местах жить, где люди на земли поселились, но удаляется в места пустые и ненаселённыя.

Жители говорят, что сами видали, как этот зверь ходит и земля под ним поднимается великими буграми, а позади его остаются глубокие рвы и леса падают.

Клыки, что рогами именуют, целых и великих, довольно свежих, привезённых из Якутска и Берёзова… видом белых, слегка желтоватых, в работе твёрдых.

Череп на меру толст… Сия часть была верхняя правая четверть лба без морды… оная великостью никакой иной от знаемых зверей, кроме слона, примениться не может.

Основываясь на этой великой победе, человек уничтожил «девственную» природу. Он внёс в неё массу неизвестных, новых химических соединений и новых форм жизни — культурных пород животных и растений. Он изменил течение всех геохимических реакций; возможно, и часть древних животных, таких как мамонты, была уничтожена человеком. Лик планеты стал новым и пришёл в состояние непрерывных потрясений. Но человеку не удалось до сих пор достигнуть в этой новой среде необходимой обеспеченности своей жизни.

В современной социальной организации существование даже большинства является необеспеченным. Распределение богатств не даёт главной массе человечества условий жизни, отвечающих идеалам нравственным и религиозным. Новые тревожные факты, затрагивающие основы его существования, появляются в последнее время.

Запасы исходных для его существования сырых материалов, видимо, уменьшаются с ходом времени. Если их потребление будет увеличиваться с той же быстротой, как раньше, положение станет серьёзным. Через два поколения можно ждать железного голода; нефть начнёт исчезать ещё раньше, вопрос о каменном угле может через несколько поколений сделаться трагическим. То же самое ожидает большинство других первичных основ цивилизации, материальной культуры. Каменноугольный голод кажется особенно тревожным, так как именно уголь даёт человеку энергию, необходимую для его общественной жизни в теперешней её форме. Это явление неизбежно, ибо человек быстро истребляет в виде угля запасы исходного для культуры сырья, образовавшиеся в течение мириады веков. Для сколько-нибудь заметного нового их накопления потребовалось бы такое же огромное время. Эти запасы неизбежно ограниченны. Если бы даже нашлись неизвестные новые их источники или если б стали обрабатывать менее богатые или более глубоко лежащие их концентрации, этим лишь отодвинули бы на время наступление критического момента, но тревожная проблема осталась бы нерешённой.

Глубокие умы уже давно убедились в необходимости радикальных социальных изменений, научных открытий нового порядка, чтобы отразить неминуемую опасность.

Или же иначе:

Животное, называемое фан-шу, встречается только в странах холодных, по берегам реки Тай-шуны-шаны и далее до Северного моря.

Фан-шу похож на мышь, но величиной со слона. Он боится света и живёт под землёй в тёмных пещерах. Кости его белы, как слоновая кость, и очень легко обрабатываются, на них нет трещин. Мясо его холодно и очень здорово.

Подобно первой неудачной попытке создания человека, мамонт был тоже создан неудачно. Вместо того чтобы сначала создать мужчину, боги верхнего мира создали женщину, так и мамонт был неудачным предшественником земляных богов, наместников тех-кто-наверху на земле. Но мамонт оказался слишком большим и прожорливым. Понемногу мамонты съели все леса, и на их месте воцарились болота с ягелем, где пасутся олени.

Но мамонты из-за своего веса всё глубже сами уходили в трясину, пока наконец окончательно не скрылись с поверхности земли.

[Однажды зимой] болота замёрзли, и мамонты уже не смогли выбраться обратно сквозь лёд.

Источниками для реконструкции мифопоэтического образа мамонта являются изображения мамонта (гравированные, древнейшее из них в пещере Ла-Мадлен, Франция; живописные, скульптурные), известные во всей северной зоне Евразии, Китае и на некоторых смежных территориях, а также бытующие там же мифы, легенды, сказки, поверья, приметы и т. п. Подавляющее большинство мифологических сюжетов, связанных с мамонтом, относится к одному из трёх циклов: мифы о творении (эвенкийские сказания о мамонте, сотворившем вместе со змеем землю, и шаманский миф о мамонте, забравшемся в воду и выворачивавшем бивнями песок, землю, камни; представление о мамонте, стоящем в космическом океане и поддерживающем мир, и др.), мифы этнологического характера, объясняющие те или иные особенности рельефа либо происхождение данной традиции; мифы о метаморфозах (мамонт как «превращённое» животное). Согласно наиболее распространённым представлениям (у народов Сибири и Дальнего Востока) мамонт — очень крупное («как пять-шесть лосей», по одному из определений), часто самое крупное животное, вызывающее страх или смешанное со страхом удивление и почтение.

…Возможно, и сама форма имени отразила распространённое у народов Сибири название мамонта типа ненецкого jӗar (jaη) hora, «земли бык», откуда могли легко возникнуть формы типа *jen-r-, *jindr-, *jindor-, предельно близкие к русским обозначениям Индрика; ср. также хантыйско-казымское название мамонта «мув-хор», хантыйское «мы-хор», «мы-кар», мансийское «ма-хар», букв. «земли олень-самец».

Вместе с тем мамонт-рыба участвует и в сотворении мира (у алтайцев же известны и другие гибридные образы, так или иначе соотносящиеся с мамонтом).

Эвенки северного Прибайкалья описывали мамонта как большую рогатую рыбу, живущую в море; иногда мамонта представляли в виде полурыбы-получеловека с головой сохатого, нередко с ногами. Эвенкийское название мамонта (сэли, хели и т. п.) соотносится со словом «эхеле», обозначающим ящера — главного шаманского духа-помощника. Енисейские эвенки и якуты, заимствовавшие у эвенков слово для обозначения мамонта, напротив, считали мамонта враждебным и вредным животным, живущим в земле, на побережье Ледовитого океана, но оставляющим следы и на поверхности земли в виде троп и озёр; якуты связывают мамонта и с водой: для них мамонт (буквально «водяной бык») — дух-хозяин воды, водное животное, сокрушающее своими рогами лёд. У палеоазиатов северо-восточной Азии гибридные образы мамонта встречаются гораздо реже, описания ближе к реальности.

В кетской сказке-мифе о разорителе орлиных гнёзд мамонт — основное животное (видимо, хозяин) нижнего мира и противопоставляется хозяину верхнего мира — орлице. У алтайских народов käp-балык («мамонт-рыба») — основной спутник шамана. Вместе с тем в сибирских традициях мамонт, вероятно, соотносится также со средним и верхним мирами, а иногда и со всеми тремя мирами. Именно этим (помимо общей неопределённости представлений о внешнем виде мамонта) было, видимо, вызвано мифопоэтическое конструирование гибридных, смешанных образов, в которых элементы мамонта сочетались с характерными чертами других животных. В этом отношении весьма показательно, что мамонт соединяется не только с другими зооморфными классификаторами нижнего мира (рыба, змей, ящер), но и такими символами среднего мира, как лось, олень, конь (Индрик), медведь (впрочем, у селькупов медведь был главным духом нижнего мира, и в этой функции его образ сливался с образом мамонта), или верхнего мира, как птица (представление о мамонте как исполинской птице отмечено среди обских угров, селькупов и эвенков). Таким политерионам, как мамонт, иногда соответствуют развёрнутые цепочки зооморфных образов с той же символикой, что подтверждает свойственный мифопоэтическому сознанию принцип универсального моделирования (в этом контексте образ мамонта сопоставим с другими политерионами — макарой, Индриком, «комплексными» зверями на печатях древней культуры долины Инда, грифонами и т. п.) и трансформаций, предполагающих «склеивание» зооморфных образов или их переход из одной формы в другую во времени; ср. превращение лося в старости в мамонта.

В варианте этого же мифа, зафиксированном в Западной Сибири, у кетов, герой, спасаясь от преследований, попадает на дерево, качаясь в колыбели (способ шаманского второго рождения и перемещения на небо). Поднявшись вверх, он угрожает орлятам. Прилетевшая к гнезду орлица обещает герою орудие для добывания огня при условии, что он принесёт ей коготь. Чтобы выполнить условие, поставленное орлицей, герой спускается в нижний мир, где достаёт коготь (шип рыбы) с помощью мамонта — главного мифологического существа нижнего мира в сибирских мифологиях.

…Самого его убивают (помимо стандартного сказочного меча) стрелами, копьями и раскалёнными камнями, которые помощники героя бросают ему в пасть… Не думаю, что будет большой натяжкой признать в этих сказочных приметах чудища обрисовку древнего мамонта (или мамонтов), загнанного огненной цепью загонщиков в ловчую яму, в подземелье.

…Следует учесть, что схватки с мамонтами происходили на протяжении по крайней мере 500 таких поколений, и на глазах одного рассказчика за всю его жизнь они повторялись сотни раз. Для того чтобы все героические и трагические стороны этих жизненно необходимых схваток запечатлелись в памяти людей, времени было более чем достаточно. Конечно, за те 240 поколений, когда рассказ вёлся уже о прошлом, не подкреплялся свежими впечатлениями и превратился в чудесную сказку с фантастическими (для слушателей) персонажами, многое забылось, перепуталось, смешалось с другими, новыми образами, но то, что, несмотря на вполне естественную путаницу, в сказках удаётся всё же выделить несколько устойчивых элементов, ведущих нас к палеолитической охоте, является очень интересным.

Рассказывали также, что славный донской казак Ермак Тимофеевич, продвигаясь со своим войском, вдруг встретил в лесу большого лохматого слона. Язычники объяснили ему, что зверь этот до чрезвычайности важен и едом лишь в горькую бескормицу. Однако ж Ермак Тимофеевич не стерпел и велел установить самопал свой на рогульку.

Через два дни после этой охоты и был кончен срок его жизни.

Он [Пётр], прознав о странном звере, решил его разыскать и велел приказским писать по всей земле.

Однако ж зверя не было найдено, а костей привнесено немало.

Видя кручёные рога, государь считал, что это род элефантов, разбросанных по всей российской земле. Он был весьма образован и оттого произвёл этих элефантов от тех, что привёл с собой в Европу Ганнибал. После печального конца Ганнибалова они не были возвращены в свои пределы, а разбрелись по всей Европе, убивая и калеча людей и вытаптывая посевы.

Однако холода истребили их.

Некоторые же из элефантов нашли свой конец в Сибири, будучи уведены туда ушлыми московитами. Однако ничего не получил из Сибири, кроме костей, хотя купец Задов уверял, что видел дохлого мохнатого элефанта с мясом, объеденным росомахами, но объеденным мало, лишь по краю. Но Задов путался в словах своих и был бит плетьми, а будучи бит плетьми, и вовсе вышел из ума.

И когда нашли голову элефанта на Индигирке, оказалась она мохната, да не так, как у зверей Ганнибаловых, а на свой, особый манер.

…Их остатки находили во множестве, но считали, что принадлежат они не слонам, а подземным кротам-гигантам. Принимали их и за кости драконов, великанов, циклопов. Бивни мамонтов ловкие люди в Западной Европе выдавали за рога единорога или за когти сказочной птицы гриф (западный вариант нашего Стрефила).

Шло время, а имя всё не было найдено.

И вот явился Иоганн Блюменбах, врач и анатом. Сын Тюрингии, а затем геттингенский питомец, он там врос в кафедру клинической медицины и знаменит был тем, что первым описал пять видов современных человеческих рас. То была работа «О природных разновидностях человеческого рода», что вышла в 1776 году. Он был знатный краниолог, а коллекция черепов, собранная им, «Collectionis craniorum diversarum gentium decades VII» и «Nova pentas collectionis suae craniorum», известна повсюду. Увы, увлёкшись жонглированием своих пяти шариков разных цветов, темой кавказской — (белая раса), монголоидной — (жёлтая раса), малайской — (коричневая раса) негроидной — (чёрная раса), американоидной — (красная раса), всеми этими пятью темами, он стал связываться не с краниологией, а с расизмом.

Ибо первым систематически мерил гражданам носы и уши деревянными циркулями, ставшими столь печально известными позднее.

Но ровно в середине своей жизни, жарким летом 1799 года, он дал животному, лежавшему перед ним в виде костей и высушенных временем обрывков шкур, название.

Название это было Elephas primigenius — «первородный слон».

Так Индрик-зверь получил научное имя.

Более пятидесяти учёных принимали участие в наших исследованиях, и практически все пришли к мнению, что клонировать мамонта невозможно. Однако вместо этого мы можем вам сообщить, что хобот мамонта устроен таким образом, что когда ему надо есть, то он вытягивает его, а потом сворачивает его и прячет в тёплый мешок, будто в муфту.

Кёнигсберг, апрель 1945 54°43′00″ с. ш. 20°30′00″ в. д.

В воздухе стоял горький запах — запах застарелого, долгого пожара, много раз залитого водой, но всё ещё тлеющего. «Виллис» пылил берегом реки мимо обгорелых машин, которые оттащили на обочину. Из машин скалились обгоревшие и раздувшиеся беглецы из числа тех жителей, что решили в последний момент покинуть город.

Фетина вёз шофёр-украинец, словно сошедший со страниц книги Гоголя, не хватало разве что оселедца. Водитель несколько раз пытался заговорить, но Фетин молчал, перебирая в уме дела. Война догорала, и всё ещё военные соображения становились послевоенными. А послевоенные превращались в предвоенные, и главным в них для Фетина была военная наука и наука для войны.

Он отметился в комендатуре, и ему представились выделенные в помощь офицеры. Самый молодой, но старший этой группы (две нашивки за ранения, одна красная, другая золотая) начал докладывать на ходу. Фетин плыл по коридору, как большая рыба в окружении мальков. Лейтенант-татарин семенил за ними молча. Втроём они вышли в город, миновав автоматчиков в воротах, но города не было.

Город стал щебнем, выпачканным сажей и деревянной щепой. То, что от него осталось, плыло в море обломков и медленно погружалось в это море — как волшебный город из старинных сказок.

Пройдя по новым направлениям сквозь пропавшие улицы, они двинулись на остров к собору, разглядывая то, что было когда-то знаменитым университетом «Альбертина». Кёнигсбергский университет был смолот в пыль. Задача Эйлера была сокращена до абсурда — когда-то великий математик доказал, что невозможно обойти все мосты и вернуться на остров, ни разу не пройдя какой-то дважды. Теперь количество мостов резко сократилось — и доказательство стало очевидным. Осторожно перешагивая через балки и кирпич исчезнувшего университета, они подошли к могиле Канта. Какой-то остряк написал на стене собора прямо над ней: «Теперь-то ты понял, что мир материален». Фетин оглянулся на капитана — пожалуй, даже этот мог так упражняться в остроумии.

Молодой Розенблюм был хорошим офицером, хотя и окончил Ленинградский университет по совсем невоенной философской специальности. Немецкий язык для него был не столько языком врага, сколько языком первой составляющей марксизма — немецкой классической философии. В прошлом, совсем как в этом городе, были одни развалины. Отец умер в блокаду, в то самое время, когда молодой Розенблюм спокойнее чувствовал себя в окопе у Ладоги, чем на улице осаждённого города. Он дослужился до капитана, был дважды ранен и всё равно боялся гостя.

Розенблюм помнил, как в сентябре сорок первого бежал от танков фельдмаршала Лееба, потеряв винтовку. Танков тогда он боялся меньше, чем позора. К тому же Розенблюм боялся службы, которую представлял этот немолодой человек, приехавший из столицы. И ещё он где-то его видел — впрочем, это было свойство людей этой службы, с их неуловимой схожестью лиц, одинаковыми интонациями и особой осанкой.

Два офицера — старый и молодой — шли по тонущему в исторических обстоятельствах городу, и история хрустела под их сапогами.

Фетин смотрел на окружающее пространство спокойно, как на шахматную доску — если бы умел играть в шахматы. Это был не город, а оперативное пространство. А дело, что привело сюда, было важным, но уже неторопливым. Он слушал вполуха юношу в таких же, как у него, капитанских погонах и рассеянно смотрел на аккуратные дорожки между грудами кирпича. Оборванные немцы копошились в развалинах, их охранял солдат, сидя на позолоченном кресле с герцогской короной.

Розенблюм спросил, сразу ли они поедут по адресам из присланного шифрограммой списка, или Фетин сперва устроится. Фетин отвечал — ехать, хотя понимал, что лучше было бы сначала устроиться. Торопиться Фетину теперь было некуда.

Тот, кого он искал, был давно мёртв. Профессор Коппелиус перестал существовать 29 августа прошлого года, когда, прилетев со стороны Швеции, шестьсот брюхатых тротилом английских бомбардировщиков разгрузились над городом. Дома и скверы поднялись вверх и превратились в огненный шар над рекой. Шар долго висел в воздухе облаком горящих балок, цветочных горшков, пылающих гардин и школьных тетрадей. Вот тогда спланировавшим с неба жестяным листом профессору Коппелиусу и отрезало голову.

Рассказывали, что безголовый профессор ещё дошёл до угла Миттельштрассе, в недоумении взмахивая руками и пытаясь нащупать свою шляпу. Но про профессора и так болтали много всяких глупостей.

На допросе его садовник рассказал, что Коппелиус разрезал на части трёх собак и сделал из них гигантского кота с тремя головами. Говорили также, что он однажды нашёл кота, оживил и пытался превратить его в человека. Другие люди, наоборот, сообщали, что этот кот сидел в пробирке целый год и слушал Вагнера, пока у него не повылезла вся шерсть.

Почти год Коппелиус был мёртв. Фетин не поверил бы в его смерть, если бы, по причуде самого профессора, тело по частям не заспиртовали в университетской лаборатории. Голова Коппелиуса, оскалившись, смотрела на последних студентов, а потом банку разбил сторож. Сторож хотел достать у русских еду в обмен на спирт, перелитый в бутылки. За бутилированием странного напитка его и поймали люди Розенблюма.

Ниточка оборвалась, секретное дело повисло в воздухе, как неопрятная туча перед грозой. Поэтому Фетин прилетел в легендарный город сам, не зная ещё, зачем он это делает. Куда делось то, что Фетин искал три года, опять было неизвестно. И тот, кто мог об этом рассказать, снова скалился из-за стекла, опять погружённый в спирт — теперь уже русский спирт.

Они вернулись к комендатуре, где по-прежнему торчал пыльный «виллис». Татарин курил в машине, выставив наружу ноги в блестящих хромовых сапогах.

Первым их увидел шофёр-украинец, сидевший под деревом. Сержант затушил козью ножку о каблук и полез за руль.

— Белоруссия родная, Украина дорогая, — тихо запел сержант. Фетин никак не отреагировал на похвальный интернационализм, но водитель попытался завести разговор.

— Эх, не видели вы, товарищ капитан, что тут было, — мечтательно сказал сержант и сразу осёкся под взглядом лейтенанта. Город всё ещё был завален битой посудой и какими-то рваными тряпками, и было понятно, что сержант имеет в виду.

Машину тряхнуло на трамвайных путях, и сержант окончательно замолчал.

Дом Коппелиуса стоял на окраине, похожей на дачный посёлок, но всё равно «виллис» долго петлял, объезжая воронки. Первым к дому побежал автоматчик, потом сам Фетин. Последними медленно перелезли через борт лейтенант-татарин и юный Розенблюм.

Дом был, конечно, давно пуст. Фетин подумал о том, что у него на душе было бы спокойнее, если бы профессор Коппелиус ушёл ещё до того, как Красная армия взяла все эти места в котёл, если бы он уплыл на последнем корабле по Балтике, если бы растворился в воздухе. Тогда у Фетина сохранилась бы цель, как у охотничьей собаки. А сейчас даже нора этой лисицы давно покинута и вдобавок потом разорена.

В доме воняло дрянью и тленом, видно было, что в углах гадили не звери, а люди. Посреди комнаты лежал на спине, как мертвец после вскрытия, платяной шкаф. Из распахнутых дверок лезли никому не нужные профессорские мантии. На стене и полу коридора чернели давно высохшие потёки крови — татарин объяснил, что тут застрелили неизвестного воришку.

«Если и есть здесь что-то, то в подвале», — думал Фетин. В таких подвалах всё и происходит. В подвале у Тверской заставы он в первый раз увидел машину времени, в подвале он допрашивал одного скульптора, что помог сумасшедшему академику стать врагом. В похожем, должно быть, подвале с виварием он сам когда-то ждал трибунала.

Офицеры прошли по комнатам, топча толстый ковёр из рукописей, и ступили на металлические ступени лестницы, ведущей в подвал.

На месте замка в двери зияла дыра — кто-то просто дал автоматную очередь в замок, чтобы не высаживать дверь плечом. Фонарь осветил чёрную зеркальную поверхность — тухлая вода отчего-то не убывала. Но Фетин смело шагнул вниз.

Манометры в лучах фонарей тупо вылупили свои стёкла, дубовые поверхности покрылись липкой плесенью.

Цинковый стол, несколько шкафов и клетки, пустые клетки — только в одной из них прела груда дохлых мышей. Может, из-за этого запаха мародёры пощадили лабораторию. Фетин сжал кулаки — кажется, это уже один раз было в его жизни.

— Здесь нет никого, — сказал, помявшись, капитан Розенблюм. — Никакого гомункулуса.

Фетин резко повернулся:

— Почему гомункулуса?

— Ну, — растерялся капитан. — Продукт опытов. Или как его там.

Они обошли вокруг стола, глядя на приборы.

— Вы можете прочитать? — Фетин ткнул пальцем в этикетки.

— Это латынь. — Капитан всматривался в подписи под колбами. — Знаете, что тут написано? Очень странно: «Кошачья железа № 1», «Кошачья железа № 2»… «Экстракт кошачьей суспензии»… Может, пойдём? Нет тут ничего, а трофейщикам я уже указание дал, они сейчас приедут с ящиками.

Но они ещё шарили в тёмном подвале два часа, пока татарин случайно не обнаружил наконец журнал профессорских опытов.

Они поднялись прямо в апрельский вечер, в царство розового света и пьянящих запахов весны. Капитан вдруг ахнул:

— А я ведь вспомнил, где вас видел. Помните, в сорок втором, в Колтушах, в полевом управлении фронта?

Лучше б он этого не говорил — Фетин дёрнулся и посмотрел на капитана с ненавистью. Колтуши — это было запретное слово в его жизни, именно там началась цепочка его неудач.

Стояла страшная зима первого года войны. Через поляну у опытной станции, через газон, была прорыта щель, в которой Фетин прятался от бомбёжек. Но щель занесло снегом, и он стал ходить в подвальный виварий. Под лабораторным корпусом был устроен специальный этаж с клетками и операционными, часть лаборатории, скрытая от посторонних глаз и, что ещё важнее, ушей.

Там, на опытной станции академика Павлова, среди никчёмных, никому не интересных собак с клистирными трубками в животе была особая клетка. И зверь из этой клетки поломал жизнь Фетину.

За металлической сеткой на ватном матрасе сидел кот с пересаженным сердцем. Может, и не сердцем, но факт оставался фактом — голодной зимой первого года войны коту полагалось молоко, которое разводили из американского концентрата. Однажды повара чуть не расстреляли, заподозрив в воровстве кошачьей пайки.

Непонятная Фетину ценность зверя подтвердилась внезапно и извне. Немцы высадились в Колтушах и, сняв часовых, украли зверя из подвала.

Немецкий десант был мал, и погоня сократила его вдвое. Но тогда Фетин понял, что что-то не так. Если трое здоровых мужчин продают свою жизнь, только чтобы дать своим уйти с похищенным котом, болтающимся в камуфляжном белом мешке, значит он, Фетин, упустил что-то важное.

Так и вышло, на него кричали сразу два генерала, и в их крике Фетин улавливал страх и растерянность. Он ждал трибунала, недоумевая, что такого было в этом непонятном звере. И всегда при слове «Колтуши» Фетин вспоминал, как шёл мимо клеток с тощими собаками, как перед ним качался в руке смотрителя белый конус фонаря и как он на секунду встретился взглядом с котом в клетке.

— Почему кот? — спросил тогда Фетин и не стал вслушиваться в ответ, а надо было бы вслушаться. Надо бы вдуматься, и тогда не повернулась бы к нему судьба широкой спиной конвойного, не сидеть ему в землянке босым, без ремня и погон.

Кот в клетке обмахнул Фетина ненавидящим взглядом жёлтых, светящихся в полумраке глаз и отвернулся.

А через два дня пришла немецкая разведгруппа и украла кота.

Кота Павлова.

Тогда ещё оказавшийся более виновным смотритель шептал ему на ухо про то, что собаки были для Павлова не главным делом, а главным был этот бойцовый кот, причуда академика и опровержение основ, но Фетин готовился честно принять в грудь залп комендантского взвода. Ему не было дела до ускорения эволюции и стимулятора, вшитого в гуттаперчевое кошачье сердце.

— Да, только вы тогда майором были, — по инерции произнёс молодой капитан и проглотил язык.

Только сейчас Розенблюм понял, что сказал непростительную глупость. Эта глупость наполнила всё его юношеское тело, и он надулся, побагровел, начал давиться от ужаса.

Фетин посмотрел на него, теперь уже с жалостью, и пошёл к выходу.

Следующее утро начиналось тяжело, будто из лёгких ещё не выветрилась подвальная гниль.

Розенблюм смотрел в белый потолок, расписанный амурами.

Он ненавидел столичного капитана, прилетевшего вчера. Вместе с капитаном прилетела тревога и растерянность, а Розенблюм знал, что такое настоящая растерянность. Он помнил, как, ещё рядовым ополченцем, он бежал в отчаянии по дороге. Ополченец Розенблюм бросил оружие, кругом были немцы, а в спину дышали бензиновым выхлопом механические звери генерал-фельдмаршала Лееба. Тогда он, вчерашний студент, усилием воли задушил эту панику, клокочущую у горла, а потом вышел к своим, выкрутившись, избежав не только позорной строки про плен в документах, но и сомнительной — про окружение. Но гость из Москвы внушал страх и возвращал ту же панику, что охватила Розенблюма на просёлке под Петергофом.

В эту ночь Розенблюму снился немецкий сказочник, что был родом из этого города, и придуманный сказочником кот. Розенблюм знал по-немецки все сказки этого города, но теперь они, несмотря на победу, стали страшными сказками. Кот душил его, рвал на груди китель и кричал что-то по-немецки. Под утро он спихнул с одеяла реального, хоть и тощего хозяйского кота. Кот растворился, звякнуло что-то в коридоре, зашуршало — и всё стихло.

Хозяйка боготворила Розенблюма — впрочем, он и был для неё богом. Он был охранной грамотой, пропуском и рогом изобилия. Он был банкой тушёнки в довесок к четырём сотням граммов хлеба по карточке. Русский бог не спрашивал, почему в доме нет фотографий мужа, а ведь на всех фотографиях, что сгорели в камине, Отто фон Раушенбах красовался в морской форме и с двумя Железными крестами.

Русский бог, горбоносый и чернявый, говорил по-немецки с лёгким оттенком идиш, но с ним можно было договориться. Он был аккуратен и предупредителен, и она не догадывалась, что он просто стесняется попросить о том, что она несколько раз делала вынужденно.

И сейчас Розенблюм не спал и угрюмо считал часы до рассвета. Сказки кончались, город кончался вместе со своими сказками, ускользая от него.

А сержант-водитель спал спокойно, с улыбкой на лице, потому что уже три недели он был счастлив. В его деревне было сто девятнадцать человек, и из них сто восемнадцать немцы сожгли в старом амбаре. Поэтому сержант, навеки с того дня одинокий, за последний год войны методично убил сто восемнадцать немцев.

Сначала в нём была ненависть, но потом он убивал их спокойно, молодых и старых, безо всяких чувств — ему нужно было сравнять счёт, чтобы мир не выглядел несправедливым. Три недели назад он убил последнего и теперь спокойно спал, ровно дыша.

Душа его отныне была пуста и лишена боли. Теперь он вечерами играл с немецким мальчиком и кормил его семью пайковым салом. Если бы Розенблюм знал всё это, то решил бы, что сержант — настоящий гомункулус. Он считал бы так потому, что украинец вырастил себя заново, отказавшись от всего человеческого прошлого.

Но Розенблюм не знал ничего об этой истории и, ворочаясь, думал только о мёртвом профессоре Коппелиусе и живом страшном Фетине.

Фетин в этот момент не спал и бережно паковал свои больные ноги в портянки. Где-то в подвалах этого города сидит кот Павлова. Где-то в этом городе прячется кот Павлова.

Утром его подчинённые прежде самого Фетина увидели сизое облако папиросного дыма, что уже заполнило их дальнюю комнату в комендатуре.

Переводчики из штаба фронта со вчерашнего дня шелестели бумагами в доме профессора Коппелиуса, по городу двигались патрули, механизм поиска был запущен, но Фетин чувствовал себя бегуном, что ловит воздух ртом, не добежав до финиша последних метров.

Когда офицеры стояли у карты города на стене, Фетин подумал, что нет ничего фальшивее этой карты — центр перестал существовать, улицы переменили своё направление, номера домов стали бессмысленными. Чтобы отвлечься, он спросил молодого капитана:

— Вы, кстати, член партии?

— Я комсомолец, — ответил Розенблюм.

— Помните, что такое вещь в себе?

— Вы же читали моё личное дело. Я окончил философский факультет — или вам нужны точные формулировки? Непознаваемая реальность, субъективный идеализм… Я сдавал…

— Давайте считать, что мы ищем кота в себе. Это ведь чушь, дунь-плюнь, опровержение основ. Представляете, найдём мы этого искусственного зверя, чудо советской науки, а это ведь наш зверь, наш, даже не трофейный. Что тогда? А, что?

Капитан замялся.

— Так я вам скажу — ничего. Всё потом опишется, мир материален. — Фетин вспомнил слова рядом с могилой Идеалиста. — Мир материален.

— Да. Трудно искать кота в тёмном городе, особенно когда его там нет. — Розенблюм поймал на себе тяжёлый взгляд и поправился: — Это такая пословица, китайская.

Переводчики приехали вдвоём, серые от пыли и одинаковые, как две крысы.

Теперь Фетин держал в руках перевод лабораторного журнала Коппелиуса. Час за часом сумасшедший старик перечислял свои опыты, и Фетину уже казалось, что это ребёнок делал записи о том, как играет в кубики. Ребёнок собирал из них домики, затем, разрушив домики, строил башенки. Кубики кочевали из одной постройки в другую… Но Коппелиус вовсе не был ребёнком, он складывал и вычитал не дерево, а живую плоть.

И вот его творение бродило сейчас где-то рядом.

— Зверь в городе. Зверь в городе, и он есть. И зверь ходит на задних лапах, — сказал он вслух. И добавил, уже думая о своём: — Где искать кота, что гуляет сам по себе? Кота, что хочет найти… Что нужно найти коту?

— Коту, товарищ капитан, нужно найти кошку! — сказал весело татарин.

— Что?!

— Кошку… — испуганно повторил лейтенант.

Фетин уставился на него:

— Кошку! Значит — кошку! А большому коту надо найти большую кошку… А большая кошка, очень большая кошка… Очень большая кошка живёт где? Очень большая кошка живёт в зоопарке.

«Виллис» уже нёсся к зоопарку, прыгая по улице, как мячик.

Несколько немцев, закопав воронку посреди улицы, разбежались в стороны, и Розенблюм увидел, что в этой яме лежат вперемешку несколько трупов в штатском и вздувшаяся, похожая на шар мёртвая лошадь. Эта картина возникла на миг, и её тут же сдуло бешеным ветром.

В зоопарке среди пустых клеток они нашли домик, где внутри, на краю мутного бассейна, сидел старый военфельдшер. Старик командовал тремя пленными животными — барсуком, пантерой и бегемотом. Грустный бегемот сразу спрятался под водой, увидев чужих.

Военфельдшер был насторожён, сначала он не понял, что от него хотят.

— У меня бегемот, — печально сказал он. — Бегемоту восемнадцать лет. Бегемот семь раз ранен, он не жрал две недели. Я дал ему четыре литра водки, и теперь он ест. Я ставлю бегемоту клизму, а на водку у меня есть разрешение. Бегемот кушает хорошо, а запоры прекратились. На водку у меня есть специальное разрешение.

«При чём тут бегемот?» — Капитан Розенблюм почувствовал, как засасывает его липкий морок этого призрачного города. Бегемот был только частью этого безумия, и если его мокрая туша сейчас вылезет из бассейна и пройдёт на задних ногах, то он, Розенблюм, не удивится.

Военфельдшер всё бормотал и бормотал — он боялся навета. Раньше он лечил лошадей и, вовсе не зная, что бегемота звали водяной лошадью, просто использовал все свои навыки коновала. Военфельдшер лечил бегемота водкой, и вот бегемот выздоравливал. Но на эту водку многие имели виды, и старик-коновал боялся навета. Бегемота он любил, а пантеру, выжившую после боёв, нет. Старый конник любил травоядных и не привечал хищников.

Фетин посмотрел на него медленным, тягучим взглядом, и старик сбился.

— Да, приходил один такой, зверей, говорит, любит. Майор, бог войны. А я что? Я вот бегемота лечу.

Бегемот показал голову и посмотрел на гостей добрым несчастным глазом — на чёрной шкуре у него виднелись розовые рубцы.

— Так это наш был? Точно наш, не немец?

— Наш, конечно. В форме. Хотел на пантеру посмотреть, говорил, что пять «пантер» зажёг, а живой никогда не видел. Да он сегодня придёт, тогда у нас заперто было. Да вот он, поди…

В дверь мягко поскреблись.

Сердце Фетина пропустило удар. Он шёл к этой встрече три года и всё же оказался к ней не готов. Офицеры сделали шаг вперёд, и в этот момент дверь открылась. Тень плавно отделилась от косяка, пока мучительно медленно Розенблюм выдирал пистолет из кармана галифе. И в этот момент фигура сжалась, как пружина, и, тут же распрямившись, прыгнула вперёд.

Фетин был проворнее, из его руки полыхнуло красным и оранжевым, но существо ушло в сторону. В лицо Розенблюма полетели кровавые брызги. Фетин прикрыл голову рукой — коготь только разорвал ему щеку, — но потерял равновесие и рухнул в бассейн с бегемотом.

— Гомункулус, — выдохнул Розенблюм.

Усатый майор с круглым телом откормленного кота посмотрел в глаза капитана Розенблюма. Он посмотрел тщательно, не мигая, как на уже сервированную мышь. Розенблюм почувствовал, как пресекается у него дыхание, как мгновение за мгновением вырастает в нём отчаяние, вернувшееся из сорок первого года, как всё туже невидимая лапа перехватывает горло.

Капитан отступил, и в этот момент когти мягко и ласково вошли в его грудь. Жалобно и тонко завыл капитан, падая на колени, и сразу же его рот наполнился кровью. И вот уже показалось капитану, что он не лежит среди звериного запаха рядом с недоумевающим бегемотом, что он не в посечённом осколками зоосаде чужого города, а стоит на набережной у здания Двенадцати коллегий, снег играет на меховом воротнике однокурсницы Лиды, она улыбается ему и, повернувшись, бежит к трамваю. Вот она оборачивается к нему, но у неё уже другое лицо — лицо немки, той, что готовит ему завтрак по утрам…

И всё пропало, будто разом сдёрнули скатерть со стола вместе со звякнувшими чашками и блюдцами.

Фетин, шатаясь, бежал к выходу из зоопарка мимо «виллиса», где за рулём сидел, запрокинув голову, мёртвый сержант-водитель. Глаза заливала кровь, да так, что не прицелиться. На тихой улице было уже темно, но Фетин различал одинокую фигуру впереди. Фигура двигалась размеренным шагом, прямо навстречу патрулю.

Видно было, как патруль под началом флотского офицера проверяет у фальшивого майора документы, как какая-то бумага путешествует из рук в руки, попадает под свет электрического фонаря, затем так же кочует обратно вместе с удостоверением…

Фетин, задыхаясь, только подбегал туда, а фальшивый майор уже двинулся дальше.

— Э-э… стойте, стой! — хрипло забормотал Фетин, но было уже поздно.

— Документы… — Теперь уже ему, Фетину, лихо, не по-уставному козырял флотский.

Майор уходил не оглядываясь, а патрульный солдат упёр ствол плоского судаевского автомата Фетину в живот. Тот машинально вынул предписание и снова выдохнул:

— Стой. — Но уже почти шёпотом и уже тихо, ни к кому не обращаясь, застонал: — Уйдёт, уйдёт.

Майор шагал всё быстрее, и тут Фетин ударил локтем патрульного повыше пряжки ремня и быстро подсёк его ногой, выдирая автомат.

Несколько метров он успел пробежать, пока патруль не понял, в чём дело. Но уже заорали в спину, бухнул выстрел, и Фетин решил, что вот ещё секунда — и не успеть.

Он прицелился в спину фальшивого майора и дал очередь — прямо в то место, где должно было биться кошачье сердце. То гуттаперчевое сердце, что вложил зверю в грудь давно мёртвый академик, прежде чем запустить не известный теперь никому механизм ураганной эволюции.

Майор взмахнул руками, упал на четвереньки, дёрнулся и взвыл — тонко, по-кошачьи. Сделал ещё движение и покатился вниз с откоса, к железной дороге.

Но на Фетина уже навалились, кто-то вырывал из рук автомат, наконец его ударили по лицу, и всё кончилось.

Он очнулся быстро, лёжа на грязном днище полуторки. Его развязывали, видимо прочитав наконец документы. При вздохе грудь рвануло болью.

— Ну что там, Тимошин? Тимо-о-ошин! — орал старший.

Голос невидимого Тимошина отвечал:

— Ничего, товарищ гвардии капитан-лейтенант. Никого нет, не задело, видать. Только кошка дохлая валяется… Бо-о-ольшая!

— Кот. Это кот… — еле проговорил Фетин разбитыми губами.

— Мы уж ей, извините, промеж лап смотреть не приучены, — ответили ему.

— Это кот, это не человек. Пусть его заберут.

Флотский с сожалением, как на безумца, посмотрел на него и отвёл глаза. Невидимый Тимошин запрыгнул, и машина тронулась. Был кот, был человек, стал мёртвый кот, думал он безучастно. Теперь это вещь.

Мёртвая, непознаваемая вещь.

Кот в тёмном сказочном городе, которого нет.

Северный Ледовитый океан, пролив Велькицкого, лето 1940 77°57′43″ с. ш. 103°26′50″ в. д.

Григорьев вдруг пропал — день шёл за днём, и никто не мог понять, куда он делся. Еськов даже стал подозревать разные неприятные вещи, как вдруг Григорьев снова возник в их комнате.

Только теперь это был другой Григорьев, повеселевший, но всё такой же молчаливый.

Лоцман Конецкий со своим товарищем снова пришли в комнату Еськова.

На этот раз всё произошло иначе, чем думал Еськов: и правда, они хотели посоветоваться, но Еськова никто выгонять не стал. Но видимо, тема была непростая, и гости сперва заговорили с Григорьевым о войне.

Они говорили о войне.

Эти поколения всегда говорили о войне, о чём бы ни пытались заговорить.

Ещё поколения два будут сверять свои разговоры войной, потому что родовая память идёт от деда к внуку. Потом она постепенно растворяется, как растворяются боль утрат и память о страданиях.

У каждого была своя война. И моряки говорили о своей — они дрались яростно, да только о войне в Арктике как-то не принято было говорить. Слухов поэтому было много, и в слухах этих жили не только тайные метеорологические станции на островах, в устье Лены и на берегах Таймыра. Из слухов выходило, что немцы даже добывали полезные ископаемые в тылу воюющей страны.

Еськов был не морским человеком и особо в это не верил. Нет такого металла, что выгодно везти подводной лодкой с такими рисками. Разве золото — но поди его намой сперва столько.

Подводные лодки делали другое дело, куда более реальное и более страшное.

Поэтому моряки вспоминали, как в сорок втором одна сожгла посёлок Малые Кармакулы, а другая потопила безоружный караван из порта Нарьян-Мар. А в сорок третьем в Карском море болталось уже тринадцать лодок группы «Викинг» и ещё одна сидела в море Лаптевых.

В последнюю военную навигацию немцы утопили пароход «Марина Раскова», и наш горький счёт в этой войне вдали от фронта шёл не на десятки, а на сотни и тысячи.

Еськов слушал флотский народ и чувствовал неискуплённое унижение полярников. Оно не было до конца искуплено победой над врагом.

Мёртвые лежали под полярными льдами, и они вовсе не все были моряками. Среди них были рабочие, жёны и дети, учёные и техники. И они не были до конца отомщены.

Конецкий сказал, что его вызывали в политотдел и опрашивали по старому делу. Это дело касалось и Григорьева — не впрямую, но всё же касалось, и именно поэтому Конецкий пришёл к нему.

По старому делу родом из времени «до войны», когда всё было иначе — и жизнь, и форма.

Конецкий приступил к рассказу, когда спирта у них оставалось ровно вполовину.

Рассказ его был неприятен, как неприятны бывают тайны из прошлого, как напоминание на свадьбе о прежней, брошенной невесте.

И история эта унесла Еськова в лето сорокового, когда он ещё даже не закончил школу. Едет маленький и нескладный Еськов на велосипеде по улице посёлка Новый Быт, что рядом с Акуловой горою, и ничего не знает о мире, кроме того, что у дачной соседки на коленке ссадина и смотреть на эту ссадину удивительно тревожно.

Еськов думал в то дачное лето о соседке Вере, которую потом сожгли в печи концлагеря Равенсбрюк, и не знал её будущего. Не знал он и того, что лежит в добротном сейфе папка, а на папке аккуратно написано «Фалль Грюн»[3]. И ничего зелёного в этом деле нет, потому что там написано, что предстоит делать капитану Эйссену на своём корабле среди белого снега и чёрной воды. А корабль этот уже сменил несколько имён, а потом будет менять их часто.

А сам капитан Эйссен уже идёт на своём вспомогательном крейсере «Комета» на восток.

Крейсер этот совсем не крейсер с виду, а торговое судно.

И всё потому, что хозяева сейфа договорились с русскими. На востоке война только что окончилась, и ещё дымились развалины Выборга и взорванные доты линии Маннергейма.

А на западе шла война, и французы сдались, а в небе над Британией, как гроза, набухала великая битва истребителей и бомбардировщиков.

Карта мира перекраивалась, границы выгибались и трещали. И ничего не было до конца решено.

В начале 1940 года разрешили проводку немецких судов по Северному морскому пути.

Поэтому капитан Эйссен двигался на восток.

Говорили, впрочем, о другом — о том, что в Юго-Восточной Азии застряли тридцать германских судов, которые со дня на день могли захватить англичане. Эти-то суда и надо было вести обратно.

Тайна покрывала эти движения, как холодный северный туман. И под этим туманом передавался русским недостроенный крейсер «Лютцов», и давно уже прибыли в Мурманск суда-снабженцы, и начали русские с немцами торговаться о новой базе на Териберской губе.

Место это, впрочем, было гиблое, негодное, но такова дипломатическая торговля, которая идёт неспешно. Затем торговались уже о Западной Лице — и куда более успешно.

Куда быстрее готовились немецкими штабами карты норвежских фьордов, куда в апреле вошли германские войска.

И поэтому вместо всяких ненужных уже баз просят немцы только об одном судне. И русские сдаются — лично Сталин даёт указание начальнику Севморпути. И ухает неслышно в свои моржовые усы начальник Севморпути Папанин, потому как понимает, что дело это добром не кончится.

Вот поэтому неспешно начинает движение капитан Эйссен, и идёт его крейсер «Комета» к востоку.

А крейсер этот спешно переделан из теплохода «Эмс».

И в Гамбурге на заводе «Ховальдтсверке» поставлены на него шесть стопятидесятимиллиметровых стволов и девять зенитных установок. И брюхо корабля номер сорок пять набито четырьмя сотнями мин, и разобранный гидросамолёт лежит в этом брюхе, а также минный катер.

И козыряют капитану цур зее Эйссену без малого триста человек экипажа.

Идёт корабль номер сорок пять вдоль берега Норвегии, и тут с ним происходит первое преображение, потому что вьётся над ним советский флаг, и притворяется «Комета» ледокольным пароходом «Дежнёв» с портом приписки в городе трёх революций Ленинграде. Единственно, что этот советский пароход недоделан: нет на нём четырёх больших букв USSR, которые несут все советские корабли с начала мировой войны.

Медленно идёт «Комета», потому что медленно мелют жернова дипломатических мельниц, но не теряет времени даром экипаж и меряет то, что можно измерить, фотографирует то, что можно заснять, и слушает всё, что можно услышать в русском эфире.

И вот наконец капитан цур зее Эйссен приходит в пролив Маточкин Шар, где его должен встретить ледокол «Ленин». «Комета» теперь называется «Донау», да только «Ленина» никакого нет.

Наконец лоцман дошёл до того, как капитан цур зее Эйссен взял на борт лоцманскую группу.

Конецкий, ничего не сказав, принялся набивать трубку. Еськов молча ждал — что-то ему подсказывало, что ему тут слова не давали.

Конецкий закурил, кашлянул и продолжил:

— Был у меня тогда начальник, капитан дальнего плавания Сергиевский. Человек светлый, к тому же прекрасный моряк. Он мне сразу приказал его не выдавать, а служить как бы переводчиком. Поэтому я и начал переговоры с немцами.

Всё как полагается — посмотрели роль, опросили немцев про осадку, борта и винты.

Ну приняли «Комету» под проводку. Пошли хорошо, пролив что столбовая дорога или, там, улица Горького: везде маячки и створные знаки, а потом вышли в Карское море.

Потом, правда, пришлось вернуться в пролив, потому как ледокола для нас не было. Немец стал ужасно сердитый, скрипел зубами, но делать нечего. Мы при этом понимаем, что дело нечисто, и начинаем искоса приглядываться. От нас не скрывали, что команда военная, но вот притронуться к щитам и чехлам — ни-ни.

А приглядевшись, и вовсе мы затосковали, потому как на палубе хорошо замаскированные, но шестидюймовки, усиленные радиостанции и постановщики помех — ну, чувствуем, влипли.

Тут ещё нас стали просить разрешения сойти на берег. Москва далеко. А мы тут одни за советскую власть — ну, прикрылись. Отбили радиограмму в Москву. Те разрешили. Немцы полезли фотографироваться и собирать оленьи рога.

Ну, наконец пошли — тихо и медленно, встали у Норденшельда.

Тут немцы совсем озверели, потому что поняли, что карты у них неверны. Потом нас снова остановили радиограммой, и пошли мы, как на плацу гауптвахты: два шага вперёд, шаг назад, отдание чести.

Мы-то знаем, что впереди идёт на Тихоокеанский флот «щука» из Мурманска, и светить её перед немцами неохота.

В море Лаптевых нас встретил ледокол «Иосиф Сталин», и пошли за ним.

На ледоколе немцев, правда, напоили прямо с утра, но тут уж деваться некуда — пожалуйте бриться.

Лед там был тяжёлый, шли трудно, а потом оказалось, что пролив Санникова свободен ото льдов.

Дальше «Комета» пошла сама, ориентируясь на наши ледовые сводки, а потом и на ледокол «Каганович».

Да только 1 сентября Папанин вдруг дал отбой. Нате — целый начальник Главного управления Севморпути говорит: вертайтесь назад, в Беринговом проливе англичане, туда нельзя. Натурально, шум и гам, немцы говорят, что они люди военные, — как я говорил, они этого не скрывали.

Мы вам, говорят, ужасно благодарны и всё такое, а четыреста миль по открытой воде мы как-нибудь дойдём.

Ну, я так думаю, что у нас наверху занервничали, потому как выходит, что СССР, натурально, воюет на одной стороне с Германией и запустил крысу в заповедный тихоокеанский амбар. Причём все мы понимали, что первыми попадём под раздачу, что бы ни вышло, — а как тут диктовать: ну-ка они стволы расчехлят? Радиостанция раскалилась от обмена яростными шифровками, но делать нечего.

Как ни тяни время, вечно его тянуть не будешь. Немец хлопнул по столу, вручил бумагу.

А бумага грозная:

А потом уж предложил поужинать. Ну, ужинать у фашиста мы, конечно, не стали, и в шесть утра нас проводили до штормтрапа. Постояли ещё, и чувствовалось, что дальше они попрут во что бы то ни стало.

Мы напряглись, тут пришла радиограмма от Папанина — дескать, всё, валите.

Только мы их и видели — сразу ушли.

И вот скажи мне, чем они там ещё у наших берегов занимались, не обнюхивали ли берега — не знаю, во многое могу поверить.

Стыд и позор это наш.

Хоть по шапке нам никому и не дали.

Видать, сошлись большие начальники да махнули рукой…

— Вот так-то, Кирюша. — И Конецкий, посмотрев на Еськова, сам махнул рукой. Но, что-то вспомнив, закончил: — А Сергиевский-то погиб в 1942 году в Баренцевом море. Он, царство ему небесное, был на пароходе «Сталинград». А «Сталинград» шёл в убойной правой колонне конвоя PQ-18. Убойная колонна была ближней к немцам, правой, значит. Правый борт ближе к берегу.

Поэтому правая колонна принимала первые торпеды — вот «Сталинград» и принял, удивительно, что хоть кто-то уцелел, там ведь пятьсот тонн аммонала было помимо прочего.

И вот уже корабль номер сорок пять вошёл в Берингов пролив. Но теперь он нёс и не германский, и не советский, а японский флаг. И кровавый круг трепетал над капитаном цур зее Эйссеном.

Он зашёл в бухту Анадырь и снова превратился в ледокольный пароход «Дежнёв».

Рейдер прошёл Берингово море, претерпел без особых потерь тайфуны и штормы, а потом отправил в Японию офицера разведки, которому тут же выдали паспорт дипкурьера. Офицер добрался до Владивостока и проехал всю советскую территорию транссибирским экспрессом, прижимая к боку саквояж с секретными материалами.

В октябре «Комета» снова замаскировалась под японский пароход «Манийо-Мару» и встретилась ещё с двумя рейдерами. Вместе они весело топили чужие пароходы, экипажи брали в плен (потом их пришлось высадить на одном из островов).

В декабре корабли разошлись: транспортник двинулся в Японию, «Орион» ушёл для ремонта в тихие бухты, а «Комета» — к Новой Британии.

Но сколько верёвочке ни виться, про рейдеры стало известно. Но Эйссен всё же атаковал остров Науру и спалил большую часть портовых построек и складов. Но тут уже обиделись японские союзники — хоть жёг Эйссен английскую и голландскую собственность, но фосфаты, что шли в Страну восходящего солнца с Науру, национальности не имели.

И тогда «Комета» ушла к югу — по кромке льдов Антарктиды.

В феврале 1941-го она ограбила французский остров Кергелен и, двигаясь дальше, потопила ещё несколько судов.

Но знаете что, геолог? Помните ли вы историю с гибелью крейсера «Сидней»? Нет? А у нас про неё подробно писали. В том же 1941 году немецкий рейдер «Корморан» (на самом деле обычное судно, только тоже скрыто вооружённое пушками и торпедами) уничтожил австралийский крейсер. Гибель «Сиднея» воспринималась австралийцами как собственный Пёрл-Харбор. Гордость флота, шестьсот человек экипажа, вдвое больше, чем у немцев, броня и пушки… Ну и всё такое. А дело в том, что командир «Сиднея» подошёл слишком близко к неизвестному судну. Австралийцы потом оправдывались, что имел резон, имел, имел… Но так или иначе, крейсер подошёл слишком близко, и тут на неизвестном торговом судне взлетел вверх флаг кригсмарине и австралийцев расстреляли из пушек в упор. Ответным огнём, впрочем, в «Корморане» наделали несколько дыр, и он потом затонул. Немцы организованно покинули судно, а затем потом сдались в плен. Австралийцы же утонули в полном составе.

Но я не к тому, молодой человек, что в разных странах есть традиция гордиться какой-нибудь военной неудачей. Это тема хоть и интересная, но дураковатая: расскажи громко о том, что французы надавали нам по шее при Бородине, так сразу начнётся драка, полетят пух и перья. Дело в другом — с рейдерами, когда на них начали охотиться, бывало и по-другому.

Тогда же в южной Атлантике английский крейсер «Девоншир» зажал рейдер «Атлантик». Под «Атлантиком» болталась лодка U-126, которая качала с рейдера топливо. Англичане запустили гидросамолёт и тут же поняли, что на воде соляр, а подозрительный голландец улепётывает. Когда его догнали, то голландец стал путаться во флажках, но, пока немецкие сигнальщики несли околесицу, англичане сверились по радио, нет ли ошибки. Уверившись, что ошибки нет, англичане расстреляли рейдер с дальней дистанции, развернулись и ушли. Тонущих они не спасали — считали, что на пиратов этот обычай милосердия не распространяется. Лишь недокормленная соляром подлодка забрала некоторых.

Вот так, молодой человек. Мне, конечно, жалко австралийцев — и не только по-людски, а потому, что они были частью той огромной армии, что рука об руку с нами дралась против общего врага. Но дело опять же не в этом. Эта история должна показать вам мысль, которую вы ещё услышите от множества людей — остроумных и нет, успешных и не очень: «Учи устав, учи боевые наставления, учи, учи, учи инструкции, ибо они писаны кровью далёких и неизвестных людей, учи, чтобы их смерть и увечья не пропали зря, учи». Мне-то говорил это сам Папанин, хоть и сам-то не был любителем инструкций, мне говорили это люди разных специальностей — и всё сводилось к тому, что нет никаких таинственных случаев, а есть исполнение и неисполнение своего долга. Как говорил нам когда-то нарком железнодорожного транспорта Лазарь Каганович: «Всякая катастрофа имеет своё имя, фамилию и отчество».

Учи, учи инструкции.

Ладно, слушайте дальше.

В ноябре «Комета» пришла во французский порт Шербур и через несколько дней прорвалась через Ла-Манш и достигла Гамбурга. Экипаж получил большие ордена и был принят высшим руководством рейха.

Тем и закончилось продолжавшееся 516 суток кругосветное плавание крейсера «Комета», потопившего девять торговых судов и расстрелявшего целый остров.

А потом кончилась и история самого крейсера.

«Комету» потопили 14 ноября 1942 года в Ла-Манше. Её обнаружили английские береговые локаторы, и торпедный катер MTB-236 вогнал в судно номер сорок пять две торпеды. Сразу же рванул боезапас, и ни один член немецкой команды не выплыл.

— Ничего не бойся, — сказал Григорьев. — Сегодня такой расклад, что бояться не надо. Верь мне, я уже с ними говорил.

Вспомогательный крейсер медленно уходил из разговора, будто скрываясь за горизонтом, но Еськов всё же успел спросить:

— А нам-то какая радость была этого лиса в наш курятник пускать?

— Ну ты учти, в сороковом году ещё было непонятно, кто кого заломает: англичане немцев или немцы англичан. А у нас договор о ненападении, временная передышка, как нам и объяснили. Да и то: вставить пистон англичанам да ещё и почти миллион германских марок получить за это дело — вот у кого-то в Наркомфине мозги и поплыли. А я так считаю — вредительство в чистом виде, хотя и расплатились с нами разными товарами как бы по-честному.

Еськов подумал, что пиратский крейсер похож на неправильного мамонта, злобного и опасного. Недаром англичане не верили в него, как они не верили в мамонтов.

Англичане, которым раньше принадлежал весь мир и во всякой стороне света можно было найти британца с его ромом и чайными чашками, ружьями и факториями, принимали мамонтов за слонов.

Ещё в 1611 году один англичанин привёз в Лондон из России слоновий бивень.

И, трогая гладкую кость, другие англичане подозревали подделку и думали, что путешественник обманывает их.

Снова они поминали то заблудившихся слонов Ганнибала, то потоп, что носил по земле кости, будто мусор, и бумагу в пене вод.

Но путешественник клялся, что странный бивень куплен у туземцев, что являются туземцами для самих московитов, и случилось это на побережье Баренцева моря.

А один голландец и вовсе был на службе у русского царя Петра и отправился в Китай с каким-то поручением. Этот голландец вместе с казёнными бумагами и дорожной пылью принёс ворох рассказов о том, что вся Сибирь полна костей и клыков гигантских животных, похожих на слонов, да только лучше звать их как-то иначе. Говорили этому голландцу также, что в вечном льду, которым покрыта вся Сибирь, есть и мёртвые слоны, но и их лучше звать иначе — иншо-хо и торба-хо.

Натуралисты мало верили этим историям, но кости иншо-хо и торба-хо лежали перед ними немым укором.

Иногда натуралисты, как капитан судна, застигнутого рейдером, ещё надеялись на то, что это что-то знакомое и понятное. Но вот рейдер опускал маскировочные щиты, и ревун оповещал об атаке. Картина мира не сходилась, хотя мамонтовую кость старались выдать за клыки моржа.

Но мамонт был мамонтом, как ни пиши наскоро другое название на борту пиратского судна, какой флаг на нём ни поднимай. А московиты так и звали кручёные бивни — костью, а не клыками.

А те туземцы, которых считали туземцами московиты (англичане звали туземцами и тех и других), и вовсе звали кость бревном, веткой мамонтового дерева, будто намекая на то, что великий повелитель подземного мира пустил в нём корни и родственен магическим деревьям судьбы.

А вот один пленный шведский офицер, по совместительству учёный (тогда все офицеры были своего рода географами — в силу подневольных перемещений по земле), получил в дар рисунок мохнатого гиганта. Рисунок попал в архивы, но никто, кроме шведа, не верил в существование мамонта.

Как не верили жители Галапагосских островов в крейсер, бродивший рядом.

Лоцман ушёл, но не только Конецкому предстояла встреча с пришельцами извне, даже Еськову.

Еськов увидел этих людей случайно.

Сперва он действительно думал, что Григорьева арестовали, прибрали, так сказать, за старые грехи. Но когда тот вернулся, розовый и гладкий, решил узнать, в чём дело.

И тут обнаружилось, что в штабе проводки Главсевморпути несколько комнат отданы пришельцам из центра и в коридоре сидит автоматчик, регулируя доступ.

Что там делал Григорьев, было непонятно, но выглядел он помолодевшим и довольным. Видимо, его знания Арктики наконец пригодились по-настоящему.

Зачем-то он повёл Еськова знакомиться со своим новым начальством.

Главным оказался старик, обряженный в неестественно выглядящий на нём генеральский китель. Морщинистая шея торчала из его воротника, будто петушиная голова. Голова у старика была маленькая, да и сам он напоминал мумию — совершенно невозможно было понять, сколько ему лет.

Но Еськов уже много видел тут дальстроевского начальства, крепких хозяйственников, что стали генералами по должности, будто уральские горнозаводчики при царском режиме.

А вот заместитель главного его озадачил.

И не оттого, что он вспомнил фамилию, когда тот сухо представился, не подавая руки. Фетин, Фетин… Фамилия никакая, будто и нет её.

Но Фетина он вспомнил. У него вообще была отличная память на лица.

Остров Врангеля, июль 1951 71°14′00″ с. ш. 179°24′00″ з. д.

Мнение о существовании матёрой земли на севере подтверждает бывший 22 июня юго-западный ветер, который дул с жестокостью двое суток. Силою его, конечно бы, должно унести лёд далеко к северу, если б что тому не препятствовало. Вместо того на другой же день увидели мы все море, покрытое льдом. Капитан Шмалев сказывал мне, что он слышал от чукчей о матёрой земле, лежащей к северу, не в дальнем расстоянии от Шелагского мыса, что она обитаема и что шелагские чукчи зимнею порою в одни сутки переезжают туда по льду на оленях.

Врангель Фердинанд Петрович (29.12.1796 (9.1.1797), Псков — 25.5 (6.6) 1870, Тарту) — русский мореплаватель, адмирал (1856), почётный чл. Петербургской Академии наук (1855), один из учредителей Рус. геогр. общества. Окончил Мор. корпус (1815). Участвовал в кругосветном плавании В. М. Головкина на шлюпе «Камчатка» (1817–19). В 1820–1824 возглавлял Колымский отряд экспедиции для поисков сев. земель; установил, что к С. от Колымы и м. Шелагского, где предполагалось существование суши, находится открытое море. Описал побережье Сибири от р. Индигирка до Колючинской губы. В 1825–1827 возглавлял рус. кругосветную экспедицию на корабле «Кроткий». В. был главным правителем рус. поселений в Америке (1829–35), директором Российско-американской компании (1840–49), мор. министром (1855–57). С 1864 в отставке. Протестовал против продажи Аляски США в 1867. Автор ряда трудов по географии. Именем В. назван остров в Сев. Ледовитом ок., гора и мыс на Аляске и др.

9 марта 1823 года русский путешественник лейтенант флота Фердинанд Петрович Врангель, сидя в дымной палатке на мысе Шелагском, угощал одного из чукотских старшин-камакаев, а заодно расспрашивал его о том, не существует ли какой-нибудь земли к северу от берегов Чукотки.

Камакай — хороший знаток своего края — ответил ему: «Между мысами Езрри и Ир-Кайпио, близ устья одной речки, с невысоких прибрежных скал в ясные летние дни бывают видны на севере, за морем, высокие, снегом покрытые горы; зимой, однако ж, их не видно. В прежние годы приходили с моря — вероятно, оттуда — большие стада оленей, но, преследуемые чукчами и истребляемые волками, теперь они не показываются».

Таковы были первые сведения, полученные Ф. П. Врангелем во время его экспедиции по северным берегам Сибири и Ледовитому океану, об острове, которому впоследствии было присвоено его имя.

В этот летний знойный день на перроне Северного вокзала было особенно шумно. Провожали владивостокский экспресс. На остров Врангеля уезжала новая партия зимовщиков. У синих, щеголевато выглядевших вагонов толпились родные, друзья, знакомые. Шла обычная вокзальная суетня. Уезжающие возбуждённо смеялись, давали адреса и обещали писать. Впереди их ждала Арктика, долгие полярные ночи, сумрачные просторы острова Врангеля.

Врач Николай Львович Вульфсон был в этой партии зимовщиков. С ним ехала жена — Гита Борисовна Фельдман, тоже врач. Оба они ехали в Арктику и были полны надежд и планов. Большая интересная работа, далёкий Север, необычная обстановка зимовки радостно волновали Вульфсона и его жену.

В одном вагоне с ними ехал и новый начальник острова Врангеля — Семенчук, плотный мужчина средних лет с фельдфебельской выправкой и хмурым незначительным лицом. Рядом с ним стояла жена — вертлявая, безвкусно разряженная женщина с резким, скрипучим голосом и вульгарными манерами.

Но вот раздался последний звонок, пассажиры бросились в вагоны, и под нестройный хор прощальных приветствий экспресс тихо двинулся вперёд.

И почти через полтора года после этого в просторном кабинете прокурора Союза исхудавшая, вконец измученная женщина взволнованно, но твёрдо рассказывала о кошмарных подробностях событий, происходивших на зимовке острова Врангеля, о гибели своего мужа.

Организованные в середине XIX века многочисленные поисковые экспедиции за Франклином, составившие эпоху в истории исследования Арктики, затронули также Чукотское море. В 1848 году английское адмиралтейство поручило парусным гидрографическим судам «Herald» (под командой капитана Г. Келлетта) и «Plover» (под командой капитана Мура) предпринять поиски Франклина к востоку от Берингова пролива. «Herald» прошёл в 1848 году до залива Коцебу и, не застав здесь «Plover» (который зимовал в Анадырском заливе), вернулся на юг. Только в 1849 году суда соединились и приступили к своим операциям у северных берегов Аляски. 25 июля корабли достигли мыса Уэнрайт на северном побережье Аляски, откуда «Herald» пошёл на север и достиг широты 72°51^′N (на меридиане 163°48′W). Здесь, у кромки полярного пака, корабль сделал остановку с целью измерения температуры воды на различных глубинах. Это была первая глубоководная гидрологическая станция, расположенная в Чукотском море.

Берег Ледовитого океана, июль 1951 68°54′38″ с. ш. 179°27′32″ з. д.

Михалыча они взяли с собой, и его выдернули прямо из склада с образцами, где он не работал (а что делать завхозу среди проб), он там предавался тихому весеннему пьянству.

Михалыч сидел в камералке среди мешочков с пробами. Он был похож на колдуна, который вот-вот начнёт жечь какую-нибудь труху и лепить из горького дыма будущее.

Только приглядевшись, Еськов понял, что его съёмщик совершенно пьян. Кто и как достал спирт, было совершенно неясно. Сам Еськов был не против пьянства, но никогда не пил с подчинёнными по их инициативе.

Это осталось у него с фронта — нельзя управлять людьми, с которыми пьёшь. Нельзя приказывать людям, что видели тебя осоловевшим, не то чтобы даже пьяным, но просто изменившимся. Он пил со своими бойцами только на похоронах или когда из дивизии привозили медали — и то и другое случалось часто. Но тогда спирт уходил легко, как последнее дыхание раненых.

Спирт был короток, что военная жизнь, лишнего глотка не будет, и лишнего года не дадут.

И теперь в маршруте он пить запрещал, потому что в прошлом сезоне, когда его ещё тут не было, начали пить на съёмке, и трактор ушёл в полынью, смертельный закут, и изменённые сознанием рабочие, не успев ничего сообразить, превратились в начинку для речного льда. Они лежали там, как мухи в янтаре особого северного рода, намертво застыв с открытыми ртами.

И оставшимся в живых было неприятно смотреть на застывших во льду товарищей, и это приводило к падению нормы выработки.

А теперь завхоз, а по документам — съёмщик именем Михалыч был совершенно пьян, причём неизвестно, по какому поводу.

— Ну? Что скажешь, Михалыч? Зачем сидишь?

— Жизнь горька, командир. Это весна, командир. Командир, это ж ангелы летят. Погоди, я тебе не рассказывал про перелётных ангелов? Ты вот не верь, что это белолобый гусь весной над тундрой идёт, это ангелы летят.

И не с Каспия, как твои биологи говорят, а с самой океанской середины.

И не с берега турецкого, как о том нам песня поёт.

Это серые ангелы летят, открывая полярное лето. Вот ты увидишь серого ангела, оторвавшегося от стаи, он подлетит к тебе и осенит крылом. Это значит, что не вернёшься ты на материк никогда.

Оттого трещат над тундрой карабины и никому не хочется допустить до себя серого ангела северной пустоты.

Или подлетит к тебе младший ангел, птица-пискулька с полосатым брюхом. Не птица это подлетит, нет. Подлетит к матросу полосатая матросская душа, подлетит с Новой Земли, с полуострова Канина или с не известных никому берегов Сибири.

А время это страшное, когда вскрываются русла полярных рек, это время приходит не постепенно, а разом: ступишь из балка — и видишь, что солнце прицепилось к горизонту и съело весь снег, что повсюду вылез разноцветный мох, а вокруг и вдруг живут красные камнеломки, жёлтые лютики, алые маки, голубые незабудки и фиолетовые колокольчики.

Морошка и вороника оживают, и всё это пахнет одуряюще, лишая пришлого человека воли.

А в каждой талой луже идёт короткая и страстная — на три месяца — жизнь. И уж позже, в июне, зашебуршит везде, закудахтают, загогочут перелётные ангелы, продолжая свой ангельский род.

И если надышишься запаха талой воды, напьёшься воздуха цветения без меры, тоже останешься здесь навсегда — из года в год будет нестись криво по небу солнце, и будет год что день да ночь. Одна ночь и один день — это будет тебе год. А год ляжет к году — и вдосталь их не будет, оттого и рвётся так твоё сердце.

И перед смертью ляжешь ты к оранжевым лапам перелётного ангела.

«Курлык-курлык», — скажет он тебе, и ты уже сам расправишь крылья.

И был Михалыч прав — пришла на север весна, короткая и быстрая.

И сломал планы и графики этой весны, да и лета, что строил для себя Еськов, всё тот же старик-академик со своими солдатами-муравьями. Что-то щёлкнуло в отлаженной машине северных государств, и выплюнула она старику на ладонь не только бывшего лётчика Григорьева, но и Еськова. И в дополнение к нему — ушлого человека Михалыча. Еськов старался не думать, чем обернётся его бросок на острова. Академик сделает своё дело и улетит, а ему тут жить долго.

Они говорили о будущем, а о прошлом вообще не стоило говорить. Здесь были особые отношения с прошлым.

Например, с Михалычем о его, собственно, прошлом Еськов осмелился заговорить только раз, когда они летели на остров Врангеля. Он сказал:

— А когда было лучше сидеть — до войны или после?

— Да кто ж его знает. В войну, наверное, хуже.

— Нет, — сказал Михалыч, — до войны лучше. До войны уран никому был не нужен.

И больше они к этому не возвращались.

Болтаясь в брюхе самолёта — трясло всё время недолгого стремительного перелёта, — Еськов вспомнил легенды о прежних жителях острова. Его товарищ по геологическому управлению говорил, что на восточном берегу острова Врангеля обнаруживали следы древних жилищ и вещи онкилонских охотников. Этими землянками никто не занимался — по крайней мере пока, — их наносили на карту, но Академия наук пока до них не добралась.

Онкилонов меж тем придумал сам Врангель, то есть он не выдумал их, а привёл за руку прямо из легенд северного народа. А потом академик Обручев оправдывался, что его роман был вовсе не так неправдоподобен. И говорил академик Обручев: уединённый остров, что был когда-то большим вулканом посреди Ледовитого океана, не так уж невероятен.

А уж если там тепло вулкана и уединённость, то самое место там и первобытному человеку, и мамонтам, и онкилонам, что отступили под напором северного народа на острова.

А кто поспорит с академиком, героем, первым штатным геологом Сибири? Никто. И если скажет академик: «Может быть», так, значит, может.

И если напишет академик Обручев в своём знаменитом романе про морского офицера, что совершил смелое плавание в вельботе через Ледовитое море с Новосибирских островов на остров Беннетта, то не будут спрашивать, кого он имел в виду. Потому как мужественное лицо докладчика, обветренное полярными непогодами, и флотский мундир с золотыми пуговицами и орденами некоторым напоминал адмирала Колчака, да только много в России морских офицеров с мужественными лицами, и вовсе не все из них стали Верховными правителями Сибири. И не главному сибирскому геологу задавать этот бестактный вопрос.

И вот они были на острове.

Еськов сидел в палатке рядом с балком и записывал: «Тундростепь отличалась тем, что травяной ярус её формировали в основном не мхи (как в тундре), а злаки; здесь складывался крайне криофильный вариант травяного биома с его высокой биомассой пастбищных копытных и хищников — мамонтовой фауной. В её составе были причудливо смешаны виды, приуроченные ныне к тундре (северный олень, овцебык, леминги), к степям (сайгак, лошадь, верблюд, бизон, суслики), а также виды, характерные лишь для этого сообщества и исчезнувшие вместе с ним (мамонт, шерстистый носорог, саблезубый тигр — смилодон, гигантская гиена)».

Еськов поделил листочек на две части вертикальной чертой и написал слева «климат», а справа «антропогенное вымирание».

Справа появилось — «жертвы человека» и «аргумент: все предыдущие межледниковья, когда ещё не было человека, криофильная мамонтовая фауна пережила вполне спокойно».

Слева Еськов написал возражение: «Голоценовое вымирание было наиболее масштабным не в относительно густо заселённой Евразии, а в практически безлюдной в те времена Северной Америке (человек проник сюда лишь около 10–12 тысяч лет назад из Азии через Берингов пролив); на прародине же человечества — в африканских саваннах — никаких вымираний вообще не было. Кроме того, вымирание захватило не только крупных травоядных и хищников, но и целую кучу маммальной мелочи, которая никак не могла быть для кроманьонцев ни добычей, ни врагами, подлежащими целенаправленному уничтожению».

Академик, как иногда Еськову казалось, выкупил его у Дальстроя, как выкупали у кочевых племён детей. Надо бы невзначай расспросить, есть ли у него дети. Хотя дети могли быть, а когда академик присел, могли отказаться от него.

Много чего могло произойти в жизни старика и заставить его искать себе собеседника.

Как-то академик сказал:

— Я бы предположил, что, предвосхитив события, вы вовремя уехали из вашей Москвы, чтобы схорониться штатным геологом в системе Дальстроя. Я видал таких беглецов.

Вот уж отсюда, с Дальстроя-то, как с того Дону, выдачи нет! Ведите сейчас плановую геологическую съемку до посинения.

Еськов промолчал. С севера действительно выдачи не было, но только если это не нужно было исходя из какой-то высшей целесообразности. Вся страна слышала речь Вышинского, когда судили начальника станции Семенчука и каюра Старцева.

И это помнил и он, и наверняка помнил и академик.

Всё дело было в том, что в январе 1935 года на острове Врангеля погиб врач Вульфсон. Сначала решили, что это несчастный случай, но жена покойного, тоже врач, стала говорить об убийстве.

Она написала письмо прокурору страны — и письмо это долго путешествовало по почте, пока не попало в руки адресату. Началось удивительное следствие — никто не поехал из Москвы на восток, всё было сделано в кабинете следователя, которым был будущий писатель Шейнин. Ничего, кроме подозрений вдовы, — и на основании этих подозрений обоих подсудимых расстреляли.

Лоцман Конецкий потом рассказывал Еськову, что Главсевморпуть специально издал после процесса его стенограмму. Видные полярники там говорили об особенностях арктического климата и о длительности полярной ночи. О том, как кормят собак в разное время года и как ведут они себя в пургу. Это была не стенограмма, а арктическая энциклопедия, но никакого отношения всё это к мёртвому врачу, покой которого не потревожили, не имело.

Мёртвый врач утащил за собой двоих и сломал судьбы ещё десяткам, но ясности в дело это не привнесло. Одни потом говорили, что Вышинскому нужен был процесс с еврейской окраской, доказательство борьбы с антисемитами. Другие, наоборот, говорили, что всё дело в самом великом государстве Главсевморпуть, что сбоило, скрипело и тормозило свою работу. Процесс против одного из начальников сбивал спесь со всех, снимал хоть тонкую, но защиту, сделанную из славы и народного обожания.

Тогда Еськов спросил Григорьева и Конецкого, что они сами думают об этом. Конецкий отвечал, что врач вполне мог разбиться сам, да только теперь не поймёшь. Нельзя сомневаться в том, что слышали две тысячи людей в Колонном зале Дома союзов. Много кого там потом судили, и говорить об этом не стоит.

А уж если сказал товарищ Вышинский, что Семенчук осмелился не просто игнорировать, а прямо нарушать замечательные указания нашего вождя и учителя о нерушимой дружбе народов нашей страны, то туши свет, сливай воду.

Еськов знал этот стиль и хорошо помнил ещё со школы цитату без авторства: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи». Автора у неё не было, потому что человека, который придумал эти слова, расстреляли как раз после одного из процессов, что происходили в Колонном зале Дома союзов.

Всё это было для выработки человека из материала, да и весь двадцатый век вырабатывал советского человека, его мужество — из страдания, войны и голода.

Оттого Еськов никогда не спорил и не пытался ничего доказать про советского человека, войну и голод. Он просто складывал это всё во внутренний архив, чтобы потом воспользоваться, если надо.

Вот если бы речь зашла про мамонтов, он бы стал спорить и драться.

Мамонты были другое дело.

— Но у вас ведь амбиции, у вас идея, — продолжал академик. — Я тут был при обстоятельствах крайне неприятных, и вот что вам скажу: самая дорогая вещь — это время.

Вы наверняка что-то найдёте, да только здесь земля секретная, а уж то, что лежит в ней, и подавно секретно. Вы, судя по виду, упорный молодой человек и потянете две лямки: будете и съёмку делать, и заниматься своей наукой. Вы, разумеется, захотите это печатать, а печатать вам придётся это в дальстроевских секретных сборниках.

— Они не секретны, они всего лишь ДСП.

— Ну хорошо, для служебного пользования, третья форма. Но описание нового вида, это я вам как человек знающий скажу, по Кодексу зоологической номенклатуры должно быть общедоступно.

То есть вы откроете вид, а на самом деле нет.

Еськов и сам знал о казусе «дальстроевских видов», которые вроде как есть, а формально не существуют. Но он ещё раз вспомнил свою любимую историю — историю про объявление Шеклтона, который искал спутников для опасного путешествия: «Небольшое жалованье, холод, долгие месяцы полной темноты, постоянная опасность. Вероятность возвращения домой невелика. Честь и признание в случае успеха». И в этот момент понял, что эти обещания лживы — никакого признания обещать нельзя.

Один из уцелевших участников экспедиции Скотта пытался пристроить в музей пингвиньи яйца — на него смотрели как на сумасшедшего. Служители не могли понять, зачем и что им принесли. Им было неприятно, оттого что ход их размеренной жизни нарушился. Черри-Гаррард — да, кажется, это был именно он — чуть не плакал, потому что помнил, чего им стоило достать эти яйца.

Всё зыбко и непрочно — как конфигурация льдов: признание получают совсем не те, кто шёл до конца, романтика улетучилась, а честь может быть перечёркнута одним-единственным словом. Даже не словом, а простым движением плеча: «А что вы хотели? Ребята были просто плохо подготовлены».

Ребята всегда плохо подготовлены.

Еськов помнил, как в тундре нашли тело геолога. Один из нашедших точно определил год — это была первая экспедиция «Союззолота». Но, кроме года смерти, определить ничего было нельзя.

На войне Еськов часто хоронил неизвестных и честно наносил могилы на карту, хотя знал: никто не будет опознан. Иногда он хоронил только части человека: обрывок одежды, пропитанный кровью ватник — так было с Харченко. И может, в благодарность за эту заботу мёртвые помогали ему потом — точно так же, как помог ему убитый лейтенант продвинуться на север.

Но никто не давал обещаний, и честь мёртвых солдат часто оставалась под вопросом: они были не убитыми. Они были пропавшими, людьми, о которых нет вести.

На войне это плохо, плохо и в тылу, потому что жить вдовам пропавших голоднее.

А на севере это внушало надежду — пока не найдено тело, человек считался живым. Впрочем, вдовам от этого было мало радости.

В этом смысле попасть под могильную плиту секретного сборника было не слишком большой бедой. Бедой бы было не попасть вовсе никуда — не найти искомого.

Сгинуть просто так. И только кто-то спустя год или два снисходительно пожмёт плечами: «Хороший парень. Только он был плохо подготовлен».

Самое обидное, что это всегда правда — путешествие в старину и работа сейчас упирались не в личное мужество, а в подготовку и организацию.

Остров Врангеля, июль 1951 71°14′00″ с. ш. 179°24′00″ з. д.

Еськов продолжал записывать в свою книжку: «Представляется, что наиболее близка к истине мысль, что каждый тип травяного биома производен от вполне определённой сукцессионной системы с лесным климаксом. При вторичном сильном сокращении площади травяных сообществ они могут полностью утратить комплекс… (тут он аккуратно вписал в цитату слова „поддерживающих их“ и заключил их в аккуратные карандашные скобочки)…крупных травоядных, а тем самым и эндогенную стабильность». Он помусолил карандаш и, открыв кавычки, вписал ещё: «…В этом случае они могут вновь приобрести статус сериальных. Ярким примером могут служить современные реликтовые тундростепи, сохранившиеся в таёжных сукцессионных системах после полного исчезновения тундростепного биома».

«Значит, — рассудил Еськов на ходу, — в момент таяния ледника и резкого увлажнения климата расширяются моховые тундры и сокращаются злаковые тундростепи, служащие пастбищем для мамонтовой фауны. Дополнительные неприятности для популяций этих животных создаёт то, что тундростепной ландшафт оказывается „нарезанным“ на „острова“: и из теоретической экологии, и из современной практики заповедного дела известно, что для крупных животных несколько мелких резерватов хуже одного крупного (равного им по площади). Вот в этих-то кризисных условиях человек мог нанести мамонтовой фауне последний удар: выборочно уничтожая крупных копытных, он значительно ускорил превращение тундростепей в лесные сообщества — а дальше процесс этот пошёл неостановимо, с положительной обратной связью, пока не исчез весь этот фаунистический комплекс (хотя часть его сохраняется ныне в фауне тундр и степей). Отметим, что дольше всего мамонт выжил на острове Врангеля (открытый недавно карликовый подвид, около 1,5 м в холке, вымер 5 тыс. лет назад — против 10–12 тыс. лет на континенте), где и поныне широко распространены реликтовые степи.

Самое же интересное — что итоговое воздействие катастрофических (по любым меркам) плейстоценовых оледенений на биоту Северного полушария оказалось совершенно ничтожным. Да, вымерло некоторое количество млекопитающих из мамонтовой фауны, но, во-первых, темпы этого вымирания не превышают средних по кайнозою, а во-вторых, как мы теперь знаем, мамонтовая фауна вымерла, скорее, в результате прекращения оледенения. Известен лишь один вымерший вид четвертичных насекомых (если не считать гигантского кожного овода, паразитировавшего на мамонте, и нескольких видов североамериканских жуков-навозников — те исчезли вместе со своими хозяевами и прокормителями); что же касается растений, то они, похоже, не пострадали вовсе. Создаётся отчётливое впечатление, что в плейстоцене менялось лишь географическое распространение экосистем (широколиственные леса временно отступали к югу, а на севере изменялось соотношение площадей, занятых сообществами гидро- и ксеросериального ряда) и отдельных видов (в перигляциальных сообществах Европы появлялись жуки, ограниченные ныне степями Якутии и Тибетом). Всё это лишний раз свидетельствует о том, что экосистемы в норме обладают колоссальной устойчивостью и разрушить их внешними воздействиями — даже катастрофическими — практически невозможно. Особенно замечательно плейстоценовая ситуация смотрится на фоне „тихих“ внутрисистемных кризисов вроде среднемеловой ангиоспермизации — заведомо не связанной ни с какими импактами и драматическими перестройками климата, но вызвавшей обвальные вымирания в наземных и пресноводных сообществах».

Еськов задумался. Он понимал, что плейстоценовые оледенения не происходили сами по себе, а были частью больших перемен в климате. Как только увеличивались ледники на севере, так сразу изменялся тропический пояс, съёживались, как шагреневая кожа, дождевые леса в Южной Америке.

Сухие саванны приходили на смену лесам, да и современные пустыни возникли в плейстоцене.

Он вспомнил университетскую аудиторию и скамьи, уходящие ярусом вверх. Лектор жал на кнопочку, и чистый зелёный линолеум выезжал снизу. Профессор рисовал на нём кривую, и это была кривая зимних температур в Европе за последнее тысячелетие.

Кривая рушилась во времена малого ледникового периода[4]. Ледники наступали, на замёрзшем льду Темзы стояли торговые ряды, и голландцы резвились на коньках, царапая замёрзшие каналы.

Ледники наступали, снег лежал в горах Эфиопии.

Это было движение, противоположное бывшему раньше климатическому оптимуму. Циклы Миланковича, кажется… Чёрт, отчего он не читал про циклы Миланковича, теперь вот некого спросить. Сколько они — сто тысяч лет? Пятьдесят? Когда-нибудь учёные смогут обмениваться информацией быстро, чтобы проверить знание, пока догадка не протухла в голове, но сейчас, на берегу океана… И ещё он помнил споры в коридоре о странном названии Гренландии — понятно, что ничего зелёного там не могло быть, но всё же. В этом смутном видении из прошлого кто-то, стоя в коридоре, впрочем, говорил, что это всё анекдот и название выдумано было уже тогда, в первый день, когда марсовый крикнул «Земля!» — или кто там у них кричал, завидев серую полосу суши с прожилками снега?

Климат, вот что определяет всё.

Климат определил и судьбу маленького фальшивого царевича по прозванию Ваня Ворёнок. Ваня был сыном второго Лжедмитрия и полячки Марины, за это его и повесили на Красной площади. Его повесили в июле 1614-го, но было ему всего три года, и он умер в петле от московского холода уже ночью.

Но это всё было горькой лирикой истории, хотя его, еськовский мамонт должен был жить ещё при историческом человеке — ещё при историческом, вот в чём штука.

Солдаты прочёсывали остров.

Цепочка белых полушубков была уже не видна, когда академик подозвал Еськова.

— Знаете, мне хотелось с вами поговорить начистоту. Я вижу, что вы многое понимаете, но из самолюбия не хотите спросить и утвердиться. Я вам расскажу, тем более что ссылать за разглашение тайны отсюда некуда.

— Ну, можно расстрелять.

— Бросьте. Вот уж возиться с оформлением всех этих бумаг. Если что, вы бы просто погибли при исполнении служебных обязанностей. С нарушением техники безопасности. Вышли бы в одиночку на лодке к материку… Да чего там — Фетин мастер на разные штуки.

Но только это не нужно никому — в том числе и стране. Тем более что мы оба с вами кончали один университет — ведь теперь в Москве опять один университет?

И академик выделил последние слова, ссылаясь на не сразу узнанную Еськовым цитату.

— Мы ищем темпоральную башню. Темпоральная башня — темпоральная машина — машина времени. Вы читали Уэллса? Ну конечно читали. Так вот то, что мы ищем, не имеет никакого отношения к тому рассказу великого англичанина. Я сейчас всё объясню.

Но в этот момент старик запрокинул голову и показал Еськову тощую, морщинистую шею. В этот момент академик был похож на старого петуха, что набирается сил перед последним криком. Еськову даже стало не по себе.

— Вы, — начал академик, — учили про третье начало термодинамики?

Еськов почувствовал, как перед глазами выплыла страница чужого учебника, и начал вглядываться в эти неверные строки, но память растворяла строчки. Все учебники, как ему казалось, были набраны одним шрифтом.

Но академик начал сам: «Третье начало термодинамики может быть сформулировано так: „Приращение энтропии при абсолютном нуле температуры стремится к конечному пределу, не зависящему от того, в каком равновесном состоянии находится система“».

— Или иначе, — перебил сам себя академик, — третье начало термодинамики относится только к равновесным состояниям. Мы можем использовать третье начало для точного определения энтропии, которая при абсолютном нуле температуры тоже будет равна нулю.

То есть при абсолютном нуле всё замрёт в каком-то восхитительном порядке, и мир в окрестности этой точки будет недвижим. Не знаю, читали ли вы про Планка, что ещё в одиннадцатом году… Впрочем, точно ведь не читали.

Еськов вдруг вспомнил тот давний рассказ, что читал в сожжённом Царском Селе, что было, конечно, не Царским Селом, а городом Пушкином. И в том рассказе тридцать восьмого года, где палеонтолог летел на электролёте откуда-то с Урала на остров Врангеля искать рогатого мамонта, было что-то похожее по сложности.

Там на массивной железной полке с толстыми металлическими подпорами, на которую пялились пассажиры, лежало нечто похожее на большой ком теста, был там и ковш под полкой, хобот которого уходил куда-то под пол. А в стороне от теста стояли чёрные кубики в сантиметр величиной.

— Попробуйте приподнять один из этих кубиков, — говорил пассажирам электролёта техник (Еськов давно заметил, что в фантастических рассказах его детства все техники и лаборанты были абсолютно безумны и постоянно предлагали пассажирам и посетителям что-нибудь потрогать). Естественно, никто кубики приподнять не мог, и техник объяснял, что они просто очень тяжёлые. Это, говорил техник, потому, что тяжёлая материя составлена из атомов, лишённых электронов. И она представляет собою положительный заряд огромной концентрации, идеальный аккумулятор. «И именно в силу этого она должна была с необычайной силой притягивать к себе отрицательные заряды-электроны. А где их нет? Таким образом, с самого момента своего рождения материя, искусственно ставшая тяжёлой, стремилась возвратить себе то, что у неё было отнято, — электроны, отрицательный заряд, а вместе с ними вернуть себе и прежние свои свойства. Одним словом, к кубику тяжёлой материи отовсюду потёк электрический ток».

— Таким образом, при помощи теста — тяжёлой материи — вы высасываете электроны из невидимых проводов высоковольтной передачи? — спрашивал один пассажир.

— Правильно, — отвечал ему техник. — В данном случае тяжёлая материя заменяет нам землю, заземление. Настоящая земля далеко под нами, и отработанный ток поглощается тяжёлой материей. Понятно?

Ничего понятнее не становилось, но в этом было какое-то указание свыше — остров Врангеля, мамонт и эта причудливая физика.

Правда, Еськов помнил, что там у героев рассказа случилась какая-то неприятность, тряхнуло, изоляция нарушилась и из кубиков полезло какое-то тесто, как Мишкина каша, его начали выбрасывать вон, оказалось, что тесто это ещё и пахнет, и по изменениям запаха электролётчики нашли направление и вернули электролёт к лучу электрического питания… Но он думал не об этом, а о том, что речи академика оставляют в нём то же ощущение надувательства, которое он испытывал, читая этот рассказ тридцать восьмого года в разорённом городе под Ленинградом.

Академик меж тем продолжил:

— Мы работали с этим накануне революции — и все, кто занимался темпоральной проблемой, куда-то пропали. Один из нас сгинул в тот момент, когда по Кремлю стали стрелять красногвардейские пушки, и мы считали его убитым. Другой бежал на юг после пары голодных лет, пытаясь вывезти установку за границу, и следы его потерялись на Каспии. Третьего нашего товарища я хоронил сам — глупая смерть, он попал под лошадь пьяного нэпмана в двадцать третьем.

Но мертвецы имеют странную привычку оживать, и оказалось, что наш коллега вовсе не исчез в час мятежа. Он объявился в Германии — был он куда умнее и не вёз железо через границы, он вёз чертежи, а потом год за годом улучшал их.

И по всему выходило, что при абсолютном холоде, вымораживающем само время, можно пустить движение материи вспять — миновав точку спокойствия, абсолютный нуль, все частицы начнут колебаться, точно повторяя прошлое, возвращая наблюдателя в уже прошедшее время, окуная его в плюсквамперфектум.

Сперва мы считали, что абсолютного нуля температуры нельзя достигнуть ни в каком конечном процессе, связанном с изменением энтропии. К нему можно лишь асимптотически приближаться, но вышло всё иначе. Происходило волшебство. Хотя, как вы понимаете, мой молодой друг, наука если и содержит что-то волшебное, то только потому, что пока не явились новые учёные и не стащили чудо на землю с помощью простых объяснений.

Когда пришла квантовая механика, это тоже доставило нам хлопот, пока мы выясняли, отчего там в модельных системах третье начало тоже нарушается.

И вот в прямом соответствии с первым законом термодинамики, который не устанавливает направление тепловых процессов, мы построили свою теорию. Все твердили, что тепловые процессы могут протекать только в одном направлении, то есть необратимы. Но жизнь, как всегда, оказалась сложнее наших представлений о ней.

Машина времени могла существовать — правда, двигаться в будущее мы не могли, а могли лишь прыгнуть в прошлое или затормозить-заморозить текущий ход времени.

— И что, немцы тоже над этим работали?

— В этом-то всё и дело. Пока я хлебал баланду деревянной ложкой, они продвинулись, и довольно далеко. Потом, во время войны, когда меня вытащили из этого ненаучного безобразия, отмыли и одели сначала в полковничий, а потом в генеральский мундир, я понял, насколько далеко.

У них уже был маленький заводик, и дело было поставлено на промышленные рельсы…

И за всем этим я чувствовал почерк моего давнего приятеля и коллеги.

Вот Фетин, которого вы теперь хорошо знаете, искал его по всей нашей зоне оккупации, да и с помощью своих ресурсов — по зонам союзников. Но мой приятель сгинул — ему не впервой исчезать под гром пушек.

Теперь самое важное. — Произнося эти слова, академик был несколько небрежен (Еськов давно ждал, что ему сейчас расскажут что-то важное). — Я вам открою государственную тайну, потому что прока в этих тайнах никакого нет.

Я давно занимался этим делом и всё время опаздывал. Мы знали, что немцы рвались в Арктику, но не все маршруты можно было объяснить метеорологической надобностью. И у «Адмирала Шерера» была очень странная прокладка курса. Было понятно, что довольно глупо рваться линкором на восток, чтобы сжечь баржу на Диксоне. Их задержали, да, один маленький пароход. Впрочем, это другая история, я как-нибудь её расскажу.

Мы нашли одну темпоральную башню — а искали долго. Сначала наша лодка потопила у мыса Желания U-238, которая ставила мины в Обской губе. Но было понятно, что она идёт на Землю Франца-Иосифа.

Мы обнаружили следы кригсмарине на Новой Земле, и только сейчас «Семён Дежнёв» пришёл на Землю Александры.

Мы нашли четыре блиндажа и не снятую радиомачту.

И вот тут была последняя деталь — обрывок бумаги.

Я понял, с чем связана вторая точка.

Темпоральных башен должно было быть несколько — если добиваться устойчивого эффекта. А я оценил его в месяц заторможенного времени. Лето и осень сорок второго, Сталинград, бросок на юг — вы можете догадаться, как им были нужны два месяца медленной жизни Урала и Сибири.

Если бы башни заработали, сами понимаете, что бы было. Вы на каком фронте воевали?

— Сначала на Ленинградском, а потом на Третьем Белорусском.

— Ну, не важно. Меня выдернули из лагеря в сорок втором, и я сразу стал этим заниматься — всё-таки я давно работал с жидким временем. Если б меня не прибрали до войны, мы бы опередили немцев, а так они опередили нас.

— А потом — мы их.

— Ну да, мы их. Если б успели.

Однажды я выстроил геометрию темпоральных башен.

Это обычная объёмная проекция на глобус, и в этой проекции я искал место ненайденной башни, как если бы я её ставил.

Так вот — я ставил бы её здесь. Потом выплыл рейдер «Комета», и мне рассказали, что часть пути в этих местах он шёл безо всякого надзора. У них было время для монтажа установки, но судовой журнал «Кометы» лежит на дне Ла-Манша.

Наконец мы нашли одного из матросов в Кёнигсберге, что был списан по болезни. Парень сидел в сумасшедшем доме, а после бомбёжек сбежал. Вышли на него случайно, но именно он и поставил точку в этой истории. Фетин его нашёл, кстати.

Когда мы начали облёт, то были обескуражены. Никаких следов темпоральной башни не было, и только потом мы догадались, что она может быть встроена в гору — на самом видном месте. Всегда надо прятать важные вещи на самом видном месте.

— А не может быть она под водой? Ну подлодки там, то сё…

— Про это мы тоже думали. Технически сложно ставить башню под водой, и запускать генератор тоже. Вдруг запуск потребуется в тот момент, когда море будет сковано льдом? Хотя ход ваших мыслей мне нравится, молодой человек, у меня даже один подчинённый этим вопросом занимался. В одной британской газете была заметка, что мы провели Северным морским путём не только вспомогательный крейсер, но и подводную лодку.

Мы стали проверять, не мог ли крейсер использоваться как плавбаза для идущей под ним лодки, и, в общем, сразу отвергли этот вариант. Не сумели бы немцы даже со шнорхелем это провернуть.

Так что наш клад где-то над водой, и, скорее всего, на северном побережье острова — чтобы он не светился лишний раз перед полярниками.

Через два дня вместо клада, или, говоря проще, башни, они нашли неприметную кучу камней. Вернее, нашёл её сержант, который поднялся в цепи выше всех.

Солдаты раскидали камни, и все увидели могилу — причём наличествовал даже гроб, вернее, деревянный ящик.

В ящике лежал скелет в истлевшей чёрной форме. Китель истлел до состояния сожжённой бумаги, а вот немецкий орёл со свастикой, шитый на этом кителе, сохранился как новенький.

Вдруг Григорьев пнул ящик, отчего кости в нём перемешались.

— Ты чего это?

— Не трогай его, у него с войны с ними счёты.

Меж тем Григорьев встал подбоченившись и вдруг заорал:

— Ахтунг! Мютцен аб! Штильгештанден! Фюнфцен пайче Вайтер! Цвай ур кникништейн!

Еськов даже присел, а Михалыч уронил лопату, потому что Григорьев воспроизводил не только слова, но и интонацию, заставившую поёжиться бывшего капитана.

Еськову немцы кричали в рупор через передовую совсем с другой интонацией:

— Ванья, сатшем тебье пролифать кроффь са Сталин унд юдише комиссарен? Ити на петшка с красаффицей Манья…

Вроде бы это было доброе приглашение, меж тем всякий понимал, что никаким добром оно не пахнет. Тоже не сахар, но уж этаких слов, что навсегда запомнил Григорьев, Еськову не досталось.

Академик тихо сказал Фетину:

— Если эта могила здесь, то башни рядом быть не может. Она неподалёку, но не здесь — никогда бы немцы не оставили такого маяка.

Они всё же накидали камней поверх истлевшего мундира кригсмарине, и никто так и не узнал имени этого моряка.

А звали его Карл Реттель, и был он оберлейтенантом цур зее. Если бы время и талая вода пощадили его мундир, Еськов мог бы определить по нашивкам-молниям его принадлежность к радиотехнической службе, но и нашивок видно не было, и Еськов не умел читать погоны кригсмарине. А был Карл Реттель рождён в Кёнигсберге, который уже давно покинула его вдова, депортированная оттуда с другими немцами. Вдова вышла замуж в Гамбурге и удивлялась сама себе, когда вспоминала перед свадьбой мужчин, бывших у неё раньше, — среди них, немногих, она отчего-то вспомнила русского капитана. Роман не случился, и она ощутила укол разочарования.

Но это происходило куда как далеко от острова Врангеля, и был Карл Реттель, оберлейтенант цур зее, никому не интересен.

Даже подземному мохнатому зверю-мамонту, повелителю нижнего мира.

Вечером, греясь у походной печки, они вернулись к разговору о науке. Впрочем, это был уже разговор не о движении времени, а о том, что происходит с научным знанием.

Академик со своим Фетиным закончил есть и вытянул ноги к огню.

— Я вам, дорогой друг, вот что скажу: я в вашей биологии специалист неважный, но про людей я вам расскажу. Люди любят мифологию. Люди любят, чтобы тайна. На всё это накладывается, что у нас обязательное начальное образование, семилетка и всё такое. Поэтому тайны у нас перемешаны с наукой. А вот спросите, почему летом тепло, а зимой холодно, так получишь ответы обескураживающие.

— Пётр Михалыч, — рявкнул академик, — иди сюда за салом. Сала дам!

Михалыч, переваливаясь, подошёл к столу.

— Михалыч, скажи нам, почему летом тепло, а зимой холодно, и получишь сало.

— Так понятно: летом Земля ближе к Солнцу, а зимой — дальше. Земля-то вокруг Солнца летает.

— Молодец, Михалыч. Держи кусок. И хлеб, хлеб тоже возьми.

Когда Михалыч отошёл, академик сказал:

— А вы, молодой друг, что так смотрите? Рассказали вам в Московском государственном, с позволения сказать, университете, отчего летом тепло?

— Рассказывали. — Еськов зло посмотрел на академика. — Угол наклона земной оси…

— А, ладно, достаточно… Верю. Но посмотрите на нашего Михалыча, который, конечно, не образец русского крестьянина, а нормальный социально чуждый элемент из кировского потока. У него есть образование, но в сочетании с его мозгом это даёт нам фантастический результат. А со стороны это та же человеческая единица, что и наш Фёдор, который, понятное дело, плоть от плоти тундры и льда.

Михалыч их не слушал. Он сосредоточился на ощущении того, как медленно тает сало на языке. Образование у него было, и Иван Михайлович Роттенберг прекрасно знал, как зимой планета почти на пять миллионов километров ближе к Солнцу. Он, в общем-то, много чего знал и о том, как ведут себя солнечные лучи, и об угле в двадцать три с половиной градуса, на который наклонена земная ось к орбите. Его много чему учили в Санкт-Петербургском императорском университете. Но у него было три срока, если считать высылку 1935 года.

И за это время Михалыч стал обладателем удивительной способности: он наперёд знал, что и как хочет услышать собеседник. Это помогало ему сотни раз, и не только у следователей. Поэтому он медленно жевал сало и слушал разговор вольных.

А вот Фёдор, хоть и был вольным, разговоры не вёл. Он думал о том, что счёт его со старым игуменом закрыт, но правда о белой куропатке не должна уйти вместе с ним. Надо бы это записать и как-то подкатиться-подольстится с этим к учёным людям, да непонятно как. Прежде всего нужно быть осторожным, это он вывел для себя как главное правило.

— Вы знаете, молодой друг, — между тем говорил академик, — зимой всякий гражданин, выглянув в окно, норовит цитировать Пушкина: «И вот уже трещат морозы…» Потому что Пушкин — наше всё и он лучший и современнейший поэт нашей эпохи… (Еськов в этот момент нервно сглотнул, вспомнив об авторе цитаты.)

Так вот, самое время озадачиться вопросом: отчего это каждый январь происходит то, что мы называем крещенскими морозами? И тут начинается пора удивления — оказывается, что у нашего гражданина никакого внятного объяснения нет.

В-первых, можно было бы услышать теорию о цикличности этого метеорологического явления, схожей с разливом рек. Вот на вершине Килиманджаро начинает таять снег, вот ручьи спускаются с гор, вот набухает река… Эта периодичность понятна.

Я, Кирилл, был знаком с Александром Ивановичем Воейковым, он умер в шестнадцатом. Александр Иванович был чрезвычайно деятельным человеком и успел многое, даже обосновать выращивание чая в Закавказье, но нас с вами интересует другое. Он открыл так называемую ось Воейкова, разделяющую ветры с северной составляющей и ветры с составляющей южной. Вполне в рамках этой теории выходит следующее: в это время становится наиболее мощным термобарический (связанный с особыми значениями температуры и давления) максимум над Центральной Азией. Рядом монгольские пустыни, всё это место для формирования погоды особенное — и вот оттуда движутся огромные массы холодного воздуха, в частности на запад.

Поскольку Земля крутится сравнительно равномерно и материки движутся достаточно медленно, особая область будет возникать каждый год, и каждый год, с поправкой на время перемещения потоков в атмосфере, к нам на Крещение будет приходить похолодание. Различное по силе, конечно.

Но тут вы, молодой человек новой формации, фронтовик и командир производства (который хотя и замёрз сегодня, но верит в силу науки), начнёте теребить меня совершенно с другого края.

Вы меня сейчас спросите: а есть ли крещенские морозы на самом деле? Вы меня спросите: а отчего ж у меня кончик носа побелел и день сегодня сактировали, машины стоят, не говоря уже о прочем?

Нет, отвечаю я вам, мороз, конечно, есть, но совсем никакого отношения к Крещению не имеющий. Это совершенно не особенный мороз, а так — статистический.

Вот глядите, сейчас середина зимы, и похолодания относительно сравнительно холодной погоды сейчас наиболее вероятны. Из Сибири, то есть к югу от нас, из местности с суровым климатом равномерно приходят антициклоны, и вероятность, что они к нам дойдут в «цельном» виде, наиболее высока.

То есть похолодания будут случаться всю зиму, и крещенские морозы от них ничем не отличаются. То есть температура весь год — и летом, и зимой, и весной, и осенью — чуть-чуть колеблется, но в остальные месяцы это мало заметно, а вот как зимой вкрутит — так все и охнут.

И получается у вас, палеонтолога в шубе и валенках, впечатление, что крещенские морозы есть, а у скучного статистика, физика вроде меня — что вовсе нет. Потому что в движении от зимнего холода к летнему теплу и обратно температура всё время колеблется. И вот либо до Крещения, либо неделей после возникает одно из десятка годовых падений температуры, что происходят от неупорядоченного движения воздуха. Просто запоминаем мы его сильнее.

И вам говорят: «Никакой особой причины у них нет, никакого особого холода и мистики, а то, что вы, дорогой товарищ, нос отморозили — сами и виноваты». Судя по всему, так оно и есть. Мороз в наличии, а крещенского мороза нету.

Народное сознание воспринимает как крещенский мороз любое похолодание за неделю до православного праздника и неделю после, а уж за половину серединного месяца зимы оно неминуемо случится. Безо всякой мистики. Остаётся ещё раз увериться в том, что погода — одно из самых неизученных явлений. Для обычного гражданина — в частности. Ну а о летнем тепле и о том, что оно вовсе не понятно этому обычному гражданину, Кирилл, я вам уже говорил.

А Михалыч ел себе своё сало и вспоминал лекции Воейкова, которые он слушал в университете, вспоминал и странный овал поперёк карты. Этот овал, похожий на масляное пятно, ему уже тогда не понравился. Хотя тогда он не мог и подумать, что будет год за годом жить много севернее этого овала, на берегу Ледовитого океана.

А пока можно слушать знакомые слова и чувствовать, как исчезает во рту божественная свинья — животное нечистое, хоть и питательное. Мели, мели, глупый академик, сало главнее тебя, а от глупой гордости и болтливости жизнь нас отучила.

Фёдор и вовсе давно заснул, и снилась ему большая белая птица на чистом снегу.

На следующий день отряд снова отправился в путь.

Трактор бодро тарахтел, исходя сизым дымом, и тащил за собой балок.

Еськов с академиком отстали и шли, разговаривая всё о том же — времени и знаниях.

— А убежать не думали? — спросил Еськов.

— Размышлял, да, — странно усмехаясь, сказал академик. — Я-то как раз мог. Вот вы, к примеру, не можете — у вас ещё крепка в голове столичная жизнь, девушка, мама ваша жива, амбиции университетские, простите. Но только я ведь вам вот что скажу — бежать интеллигентный человек никуда не может, про это нам ещё Фёдор Михайлович Достоевский сказал: «Мужик убежит, модный сектант убежит — лакей чужой мысли, — потому ему только кончик пальчика показать, как мичману Дырке, так он на всю жизнь во что хотите поверит. А вы ведь вашей теории уж больше не верите — с чем же вы убежите? Да и чего вам в бегах? В бегах гадко и трудно, а вам прежде всего надо жизни и положения определённого, воздуху соответственного; ну а ваш ли там воздух?»

Я вот могу, потому что семьи у меня нет и, кроме науки, мне полагаться не на что. Ну занимался бы я своей наукой, сидел бы где-нибудь в американском лагере за тремя рядами колючей проволоки — что бы для меня изменилось?

Вот когда я баланду кушал, тогда — да, убежать хотел, даже придумал как. Но только я начал готовиться, как приехал вот этот — он ткнул в маленькую фигурку Фетина — и вынул меня из барака, как игрушку из коробки. Не сам, конечно, вынул, по высшему указанию, но всё равно спасибо.

Но знаете, что я вам ещё скажу: я сам поражаюсь тому, как пластично наше сознание. При мне ломали воров — среди них были довольно упёртые экземпляры, и, если был хоть какой-то шанс, они выкручивались.

Но когда шанса не было, ломались. Так и я — многие мои товарищи по нарам не одобрили бы моего мундира, да и того, что я гоняю чаи со старшим офицером МГБ. Но в том-то и дело, что им не предложили.

А среди них было много таких, для кого наука была на первом месте. Они бы ей стали заниматься, даже если бы Гитлер победил. Но им не предложили, и они исчезли. Будто камни, брошенные в трясину, — исчезли, и всё мгновенно затянулось всё той же вязкой тканью, никакой пустоты, ничто, ничто не опустело. Пространство так же равномерно и изотропно. Мировые константы так же нерушимы и равнодушны.

В общем, оказывается, что колючая проволока во всех странах одна, а законы физики и колебания частиц к государственным границам отношения не имеют.

— Страшные вещи вы говорите и не боитесь.

— Так я вам это говорю, — прищурился академик. — Я же вас, коллега, очень хорошо понимаю. Вы ведь удавитесь, а не настучите. Наверняка и всякие обстоятельства у вас были.

Обстоятельства действительно были, и Еськов вспомнил, как ему приказали на третьем курсе выступить против его же профессора.

Его вызвали в специальную комнату рядом с деканатом, но выбрали неверный тон. Если бы не было у него трёх лет войны, то, может быть, это бы сработало. Да только слушал-слушал Еськов, да начали у него двигаться уши и набухать шрам на щеке. Увидел это специально обученный человек, да только рукой махнул.

Еськов не знал, что сидевший на его месте контуженный аспирант и вовсе кидался в собеседника чернильницей — точь-в-точь как Лютер. Впрочем, нашёлся тогда более сговорчивый студент, и, так или иначе, спрятался профессор Розенгольц в недрах своей квартиры и начал распродавать свою знаменитую библиотеку.

Потом Еськов говорил со многими коллегами Розенгольца и услышал много дурного об этом студенте.

Выходил он хуже фашиста, ему объявили бойкот, несмотря на то что ректорат был на его стороне.

Еськов слушал эти разговоры, и понемногу ему стало казаться, что молва к студенту была жестока более, чем он заслуживал. Его дело представлялось Еськову тёмным, очень печальным. Однако теперь к нему был приклеен небольшой, но заметный ярлык стукача.

Когда он попал под машину — это случилось перед самой защитой диплома, — многие перешёптывались, что вот она, расплата.

Но, думал Еськов, жизнь наша состоит из тысяч злодейств, мелких и крупных, и одни общественность легко прощает, а на других концентрируется.

Этот процесс прихотлив и во многом непонятен. Да и само слово «стукач» Еськову вовсе не нравилось — им много разбрасывались, палили вхолостую и оттого щёлкающий боёк внутри этого слова стёрся.

Но, отвлёкшись от несчастного студента, который мог погибнуть в первом бою, а мог стать героем — такое на глазах Еськова бывало не раз, — он размышлял о самом механизме жизни. Отчего одним могут простить не просто злословие, но и донос, а другим — нет.

Один его родственник был белым офицером. Родство было дальнее, даже вне обязательных для заполнения граф анкет, но Еськов этого человека знал хорошо и специально встречался с ним после войны.

Этот родственник сидел ещё на Соловках, и ему повезло — он, потом попав в ссылку раньше прочих, миновал все более жестокие потоки и этапы.

Еськов встретился с ним посреди Сибири, на большой реке. С видом на эту великую реку, другой берег которой не был виден на горизонте, они пили дешёвую горькую водку.

Этот человек сказал Еськову одну важную вещь про другого их родственника, что был выдернут из лагеря как авиационный инженер в начале войны. Этот инженер сделал карьеру, но более значка лауреата Сталинской премии гордился тем, что никого не оговорил.

Бывший белый офицер сказал Еськову спокойно и весело:

— Не оговорил никого? Ну, мало били, значит.

Поэтому Еськова спасала наука: в ту пору многие оговаривали других, следователи садились на место подсудимых, и ряд исчезал — будто в китайской игре в костяшки. А ненаучный подход говорил: «Мог — значит сделал, логично — значит было». Душа Еськова сопротивлялась этой лёгкости: много всякого могло быть с человеком, а отчётность пожелтевших сводок и протоколов изобилует приписками не меньше, чем статистика социалистических удоев и успехов птицеводства. Может быть, может быть, а может быть, что-то другое.

Собственно, в этот момент он рассуждал не только о людях, но и о судьбах своего лохматого Моби Дика — логично было бы одно, но вовсе не обязательно, что так оно и было.

Его главная мысль сводилась к тому, что последний мамонт жил на островах, отрезанный от человека водой. Жил, угасая и вырождаясь, но ему удалось продержаться дольше, чем материковым собратьям.

Но это нужно было строго и чётко доказать.

Нужно было объяснить и эту гибель, которая случилась с мамонтами материка и оставила их братьев на островах. Многие говорили о том, что мамонты могли быть вовсе не так морозостойки, но большинство замороженных особей было вовсе не истощено. Но на это находился простой аргумент: лучше сохранялись погибшие, а не умершие звери. Много спорили, есть ли на коже мамонта сальные железы или нет, для кого-то было очевидно и то, что бивни, кручённые бубликом, стали бесполезны. Другие говорили, что такими бивнями лучше пихаться, а жира лохматого зверя хватало для защиты от холода.

Надо, конечно, попасть на острова и понять, был там человек или нет.

Для того чтобы уничтожить слабеющих мамонтов, нужно не так много охотников и не так много удачных охот.

Но Еськов одёрнул себя — думая так, он снова строил теорию без основы. Было, конечно, красиво вообразить что-то вроде картины «Последний бизон» — только про мамонта. Картину «Последний бизон» он видел на репродукции в какой-то книге — там индеец (конечно индеец, кого ещё могли нарисовать американцы) убивал бизона. Смерть последнего мамонта от руки человека была немного обидной, но журналисты стерпят всё, спишут на ужасы царизма или там что ещё.

Но Еськову было неинтересно думать, как эта история повернётся в умах, ему нужно было знать правду. Правда всегда оказывалась скучной и прекрасной, фантастика блёкла перед поэзией факта.

В действительности, настоящей действительности, всё всегда было лучше, чем в воображении.

И скорее всего, мамонты на островах уходили медленно и некрасиво, понемногу слабея, тощая от бескормицы. Группы мамонтов дробились и, измельчав, исчезали быстрее.

Но всё это нужно было доказать, и доказать аккуратно — не так, как молва назначает человека стукачом или предателем, не так, как ткётся из воздуха обвинение. Аккуратно и тщательно.

А толпа редко бывает тщательной и никогда — аккуратной.

Толпа будет мыслить простыми категориями: «Северный человек убивает последнего мамонта».

Потому что всё просто — на мамонтов охотились, и даже с собаками.

Еськов как-то слушал доклад одного археолога, который раскапывал стоянки древнего человека. Древний человек пытался приручить волков, и волки приручались. Это не были собаки, как и мамонты не были слонами. Этот неолитический человек оставил после себя стоянки, на которых лежали мамонтовы кости со следами волчьих зубов.

Восемь тысяч лет было неолитическому человеку, превратившемуся в прах, если, конечно, он не вмёрз в лёд, как мамонт. Но такого человека тут ещё не нашли, и Еськов иногда представлял себе такую находку. Но её не было, а вопросы оставались.

Мамонт кормил, обувал и одевал этого человека, а человек сводил мамонта, будто бизона.

Но как умирал последний мамонт, было, конечно, неизвестно. Еськову было понятно, что убивали мамонта все — и человек, и климат, — началось увлажнение и потепление климата, но увеличилась и высота снежного покрова, возникал лесной пояс, и вообще изменялось всё вокруг мамонта, тесня его на север.

И люди с копьями и прочей нехитрой оснасткой тоже теснили его на север.

А может, думал Еськов, дело в том, что мамонты просто устали приспосабливаться к окружающему их миру. Просто устали — и всё.

Остров Врангеля, август 1951 71°14′00″ с. ш. 179°24′00″ з. д.

Было лето, и было Еськову счастье.

Еськов нашёл мамонтово кладбище и приступил к его описанию.

Всё нужно было делать по правилам, и, похоже, судьба благоволила к нему.

Мамонты тут были малы, как он и предполагал.

Время для него замедлилось, а вот время академика неслось быстро.

Академик действительно был похож на капитана Ахава — ему не хватало чего-то в ландшафте, как не хватало движущейся точки среди волн. Ему был нужен свой Моби Дик — только из железа и трубок.

Но Еськов был благодарен ему, потому что путь капитана Ахава может долго ещё совпадать с линией пути поднятого на борт ученика.

Они перемещались по острову, покинув обжитой южный берег, — дальше от людей. Солдаты разбивали палатки, обустраивали лагерь, а потом, развернувшись жидкой цепью, шли к горам. Однажды им встретился охотник, и академик долго говорил с ним о далёких годах.

Но в сознании охотника годы чередовались как холодные и тёплые, они делились на годы большого снега и годы малого снега, голодные годы и хорошие годы.

Охотник не помнил, чтобы на остров заглядывали чужие, — десять лет, про которые спрашивал академик, был долгий срок, да и не получалось объяснить охотнику, кто такие чужие. Потому как иногда добирались сюда эскимосы с Аляски, и чужими он их не считал.

Академик и его люди искали башню, а бывший старший лейтенант Серго Коколия спал в своей комнате. Дом его стоял у моря, на котором редко увидишь лёд. Была жаркая летняя ночь, и бывший старший лейтенант не думал о льдах и торосах. А даже во сне думал он о том, что после войны сложно поднимать пароходство — даже те суда, что пришли по репарациям, не заменят погибших. Внезапно в его сон вплыл немецкий крейсер, и снова отчаяние и страх охватили его, но кто-то сзади, за правым плечом сказал: «Восемь транспортов и танкер, за тобой восемь транспортов и танкер, капитан», и он тут же успокоился. Всё шло по плану — даже во сне. Делай что должен, и будь что будет. И снова в сон вплыли склады и ремонтные мастерские, а крейсер сгинул, растворился в слабосолёной арктической воде, как кусок плохого сахара.

Экспедиция огибала остров Врангеля, и солдаты ощупывали холмы и скальники, как слепые ощупывают палочкой дорогу перед собой.

Правда, в руках их были не палки, а щупы миноискателей — на всякий случай, если находка окажется заминированной.

Они искали башню, а мёртвый доктор Вольфсон восьмой год лежал в мерзлоте, совершенно равнодушный к тому, что происходило сверху над ним. Вольфсон лежал с разбитым лицом, и время для него остановилось — он не знал о расстрелянном начальстве, и судьбе своей вдовы, и слов генерального прокурора о важном форпосте советской Арктики, и того, что его называли врачом-общественником. Он не думал в своём особом потустороннем мире ни о чём, кроме своей последней поездки в бухту со смешным названием Предательская и на мыс Блоссом.

И никто его не мог понять.

Еськов вместе с академиком снова ехали на тракторных санях, а где-то далеко, к северу от них, совершал западный ледовый дрейф вместе с перевёрнутыми нартами беглый человек Скирюк. Он смотрел в небо равнодушными мёртвыми глазами, и застывшая рука его сжимала маленький компас.

Магнитный полюс действительно был в нужной ему Канаде, но он так его и не достиг, а вмёрз в лёд севернее Аляски.

Но наступил тот час, который всегда оказывается неожиданным.

Они уже обогнули почти весь остров по часовой стрелке и приближались к мысу Уэринга. Это были места, где Ушаков встретил крупные обнажения порфиров, излитых горных пород с кремнезёмом. Первому начальнику острова Врангеля они показались особенно красивыми, потому что глаз его за время путешествий по острову привык к чёрно-серым сланцам.

Аккуратный Ушаков записывал всё, даже сказки эскимосов, которых он сам же и привёз на остров, и своё восхищение порфировыми утёсами тоже. Горы тут были причудливы, и Ушаков назвал одну из них Замковой, потому что она была похожа на старинные развалины.

Башня нашлась внезапно. Она была действительно на самом видном месте, но притворилась скалой и была раскрашена так, что отличить её от склона с воздуха было невозможно. Тысячи самолётов пролетали над ней, и никто не заметил странного расположения теней, да, впрочем, и видно это было всего секунду.

Да и не была она башней, а больше напоминала вязанку гигантских толстых труб с маленькой тракторной кабинкой снизу.

К кабинке вела ржавая железная лесенка.

Они стояли перед ржавыми колоннами, почти сливавшимися со склоном горы.

— А давайте попробуем, — сказал академик.

— У вас будут неприятности, — хмуро предупредил Еськов.

— Молодой человек, когда у вас украли две пайки, свою и чужую, — вот это неприятности.

Глаза академика горели весело, молодым жарким блеском.

— Мне вообще непонятно ваше поведение: я вам предлагаю абсолютно сумасшедший эксперимент, шансов вернуться у вас как во время ваших танковых атак, а вы мне говорите о боязни начальства. Я начинаю разочаровываться.

Они пошли к установке и залезли в пультовую.

Академик вдруг замешкался и поднял на Еськова растерянное, но всё же весёлое лицо:

— А знаете, я не ожидал, что у них контур-компенсатор так сделан. Чёрт, у них получилось даже лучше, чем у меня. Неприятно признавать, но это так.

Колонны задрожали, и воздух внезапно начал холодеть, он сгустился, обжигая горло.

Стало нестерпимо холодно.

Еськов на мгновение отметил, что облака побежали по небу в обратную сторону, но внезапно картина смазалась, и только через несколько секунд мир принял чёткие очертания.

Они стояли на железной площадке пультовой посреди высокой жухлой травы. Океана не было видно, и степь уходила к горизонту.

Прямо перед ними, там, где Еськов помнил длинную ложбину, теперь был обрыв к реке.

И там, у реки, по берегу под обрывом шёл одинокий мамонт.

Мамонт трубил, он ревел, как пикирующий бомбардировщик, и от этого звука закладывало в ушах.

Еськов с академиком стояли посреди холодного купола, и трава рядом с ними была покрыта инеем.

Мамонт шёл — огромный, красивый, и Еськов заметил про себя, что он отсюда не кажется таким уж низкорослым по сравнению с тем, что он ожидал.

Вдруг тон гудения у них за спиной изменился, и что-то стало потрескивать.

Всё вокруг заволокло сырым туманом, и Еськов почувствовал на заиндевевших скулах тёплый ветерок.

— Всё, заварка кончилась, — печально сказал академик. — Считай, обошлось, коллега. — Он подмигнул Еськову. — А то ведь и зависнуть могли бы. Кто же этих басурман-германцев поймёт, да ещё если у них адиабатический контур-компенсатор мог быть сделан с…

Вокруг них была хмурая поверхность острова Врангеля образца 1952 года.

Курился костёр на возвышении — там сидел Фетин с солдатами.

— Как вы думаете, коллега, это ваш последний мамонт? — спросил академик.

— Вряд ли, — рассеянно ответил Еськов. — Он выглядит слишком здоровым, и вокруг наверняка было некоторое количество таких же. Чего бы он так ревел? Впрочем, нет, не знаю. А как нам больше хочется?

Они сели на ступеньку металлической лесенки и закурили. Академик — свою мгновенную самокрутку, а Еськов набил трубочку ядовитым табаком.

К ним подошёл Фетин:

— У вас что-нибудь будет, товарищи? А то непонятно — вокруг вас на сто метров иней выпал, а теперь оттаял. Это всё, что ли?

— Ах, Николай Александрович, пока всё.

А Еськов повалился на спину и стал смотреть в небо, глотая горький дым и не чувствуя, как уголёк вылетел из трубки и начал жечь одежду.

Рёв последнего мамонта стоял в его ушах.

Мамонт был пока жив, вечно жив в этом своём времени, и поэтому шёл по берегу реки и кричал о своей жизни победно.

Ушаков Г. Остров метелей. По нехоженой земле. СПб.: Гидрометеоиздат, 2001.

Красинский Г. На советском корабле в Ледовитом океане. Гидрографическая экспедиция на остров Врангеля. М.: Издание Литиздата НКИД., 1925.

Niven J., Blackjack A. A True Story of Survival in the Arctic. New York: Hyperion, 2003.

Визе В. Моря Советской Арктики: Очерки по истории исследования: В 2 томах. М.: Paulsen, 2008.

Минеев А. Остров Врангеля. М.; Л.: Изд-во Главсевморпути, 1946.

Старокадомский Л. Пять плаваний в Северном Ледовитом океане. М.: Госиздательство географической литературы, 1953.

Городков Б. Анализ зоны арктических пустынь на примере острова Врангеля // Растительность Крайнего Севера СССР и её освоение. В. 3 т. Л.: Наука, 1958. С. 59–94.

Минеев А. Пять лет на острове Врангеля. Л.: Молодая гвардия, 1936.

Дело К. Д. Семенчука и С. П. Старцева. Стенографический отчет заседания Верховного Суда РСФСР. Л.: Изд-во Главсевморпути, 1936.

Советская Арктика. Моря и острова Северного Ледовитого океана / Общая редакция И. П. Герасимова; ответственные редакторы Я. Я. Гаккель и Л. С. Говоруха; ответственные секретари Н. Г. Жадринская и И. В. Семёнов. М.: Наука, 1970.

Зеляк В. Пять металлов Дальстроя: История горнодобывающей промышленности Северо-Востока в 30-х — 50-х гг. XX в. Магадан: Кордис, 2004. 283 с.

Гаврилов С. Вдоль камчатских берегов. Транспортное и рыбопромышленное освоение охотско-камчатского побережья в конце XIX — первой трети XX в. Петропавловск-Камчатский: Камчатский печатный двор, 2003.

Нефёдкин А. Военное дело чукчей (середина XVII — начало XX в.). — СПб.: Петербургское востоковедение, 2003.

Воробьёв В. Кругосветка рейдера «Котet» // Гангут 1998, № 16, 19.

Белов М. Научное и хозяйственное освоение советского Севера. 1933–1945 гг. // История открытия и освоения Северного морского пути. Л., 1969. Т. 4.

Бурыкин А. Таинственные земли и загадочные народы. Реальность и легенды источников по истории географических открытий и этнической истории народов побережья Ледовитого океана. Народы России: Единство в многообразии. Интернет-журнал.

Бурыкин А. Вера в духов. Сколько душ у человека. СПб.: Азбука, Петербургское востоковедение, 2007.

Мировая война 1939–1945 гг. (Сб. статей и мемуаров) / Пер. с нем. М.: Иностранная литература, 1957.

Руге Ф. Война на море. 1939–1945. М.: Воениздат, 1957.

Сендик И. Боевые действия флотов в Арктике. М.: Воениздат, 1966.

Татищев В. Сказание о звере мамонте // Татищев В. Избранные произведения. Л., 1979. С. 39–50.

Пфиценмайер Е. В Сибирь за мамонтом. Очерки из путешествия в Северо-Восточную Сибирь / Пер. с нем. Н. Нейман. М.; Л., 1928.

Тихонов А. Мамонт / Серия «Разнообразие животных». Вып. 3. М.; СПб: Товарищество научных изданий КМК, 2005.

Иванов С. Мамонт в искусстве народов Сибири // Сборник Музея антропологии и этнографии. М.; Л., 1949. Вып. 11. С. 133–153.

Еськов К. История Земли и жизни на ней: От хаоса до человека. М.: НЦ ЭНАС, 2004.

Vartanyan S. L., Garutt V. E., Sher A. V. Holocene dwarf mammoths from Wrangel Island in the Siberian Arctic // Nature. V. 1993. № 362. P. 337–340.

Nogués-Bravo D., Rodríguez J., Hortal J., Batra B., Araújo M. Climate Change, Humans, and the Extinction of the Woolly Mammoth // PLoS Biology. 2008. V. 6. No. 4

Godefroit P., Golovneva L., Shchepetov S., Garcia G., Alekseev P. The last polar dinosaurs: high diversity of latest Cretaceous arctic dinosaurs in Russia // Naturwissenschaften. 2009. Vol. P. 495–501.

Писателю Олегу Куваеву, книги которого привели меня в геофизику. Моим друзьям, с которыми я изучал науки о Земле.

Палеонтологу Кириллу Еськову, дружба с которым позволила написать этот текст, герой которого совсем не похож на него, но говорит его словами.

Реставратору Марии Прилуцкой, доброта которой помогала мне в трудные минуты.

Семье Третьяковых, моим прекрасным родственникам — в память того, как я спал в их гатчинском доме с чучелом пингвина в обнимку.

Моей родне — Розановым и Филипповым, сгинувшим во время блокады.

Лётчикам, которых я знал с детства.

Валентину Ивановичу Аккуратову, чья жизнь была для меня недостижимым примером.

Владимиру Александровичу Магницкому, читавшему мне лекции, из которых я уже помню мало, но обаяние лектора осталось со мной.

Заведующему кафедрой физики моря физического факультета МГУ Александру Михайловичу Гусеву, о котором я с запозданием узнал, что он ходил в горы вместе с моим дедом ещё до войны.

Сотрудникам камчатского Института вулканологии и сейсмологии, которые не были ко мне благосклонны, но научили меня многому. Имена же их, Ты, Господи, веси.

Прекрасному человеку Серго, что своим благородством оставил в моей душе незабываемый след.

Pfizenmayer Eugen Wilhelm.

«Зелёный случай».

Малый ледниковый период привязывают обычно к 1450–1850 годам.