Истерзанная земля… Над ней нависла угрюмая ночь. Пугают темными провалами развалины городов.

Смоленск. Минск. Киев. Брест. Брянск.

Прекрасные, шумные, они обезлюдели. По мостовым гулко раздаются лишь зловещие шаги фашистских патрулей. А в звездном небе неумолчно гудят самолеты да кое-где вспыхивают острыми клинками прожекторы.

Истерзанная земля… Бурьяном да разнотравьем покрылись за эти годы поля, изрытые траншеями и воронками, начиненные минами. От многих родных гнезд осталось одно пепелище да буйно расцвел чертополох. Притаились уцелевшие села, даже собачий лай не везде услышишь.

Истерзанная, но непокоренная земля. Уже повел по Украине партизанские батальоны легендарный Ковпак. Уже окрепли и возмужали армии народных мстителей Бегмы, Федорова, Сабурова. Уже начали свое святое дело бесстрашные молодцы Медведева. Жила и боролась пока еще никому не известная краснодонская «Молодая гвардия».

На великих просторах Украины, Белоруссии и Орловщины то там то тут глухо, но мощно раздавались взрывы. А в лесах Брянщины, Черниговщины, болотах Полесья, в плавнях Днепра, горах Крыма накапливали силы бесстрашные партизанские отряды.

Гордая, вольнолюбивая советская земля!

В одну из ночей начала июля 1943 года на прогоне Брянск — Сенизерки раздался взрыв. Вместе с мостом через маленькую речку под откос полетел вражеский эшелон. Грохот взрыва слился с лязгом и скрежетом металла и дерева, с предсмертными воплями гитлеровцев. Это длилось несколько минут, а затем снова наступила гнетущая тишина. Оккупанты, опомнившись, начали погоню. Отделение сержанта Соколова, устроившее эту катастрофу, попало в безвыходное положение.

Каратели с собаками шли по пятам. И чем яснее становился рассвет, тем отчетливей слышался лай собак, беспорядочные автоматные очереди. Партизаны были измучены: не спали ночь, совершая большой переход от лагеря до места задания, а главное — были голодны; с питанием в отряде было плохо. Хотя опасность возбуждала, прибавляла силы, но Соколов понимал — долго не протянуть. Эсэсовцы наседали. Они в пылу погони даже углублялись в лес. Значит, крепко верили в удачу, видели безнадежное положение горсточки партизан.

Соколов не имел права вести за собой карателей до стоянки отряда, где группа могла надежно укрыться. Немцы узнали бы тогда стоянку отряда. «Не приводить по своим следам врагов!» — таков был неумолимый приказ каждому партизану, уходившему на боевую операцию.

Каратели, видимо, хотели во что бы то ни стало загнать отделение в лагерь или же вынудить принять бой. В последнем случае они могли рассчитывать на захват пленного из отважной группы. Любой ценой им нужны сведения о неуловимом, наделавшем столько хлопот отряде. Для сплошного прочеса леса не хватало солдат. Диверсионный отряд полковника Терентьева прочно обосновался в треугольнике: боковые стороны образовывали Киевская и Гомельская железные дороги, основание — река Ревна, вершина — город Брянск.

Да, отделение не имело права сейчас укрыться в лагере. Бесконечно блуждать по лесу, водить немцев за нос Соколов тоже не мог. Сказывалось систематическое недоедание. Оккупанты вокруг леса сожгли все деревни. Часть жителей угнали за Десну, другая — попряталась в лесах. В деревнях, которые каким-то чудом сохранились, стояли сильные гарнизоны полицейских из предателей и мадьяр.

Продуктами отряд снабжался с Большой земли. Самолеты прилетали ночью в условленное место и сбрасывали боеприпасы и продукты на парашютах. Но самолеты прилетали не часто, и полковник Терентьев расходовал продукты чрезвычайно экономно. А за последнее время самолеты вообще не прилетали: испортилась рация, и связь с Большой землей прекратилась.

Сержанту Соколову надо было немедленно решать, как быть, и он выбрал единственно возможное в его положении — драться.

Место выбрали на бугре. Слева и справа легло болото, легко угадывающееся по карликовым березкам, ольховнику и по сырому, прелому запаху. В самом узком месте болото пересекала дорога, вымощенная еще до войны в самом топком месте кругляком. Кругляк погнил. В расщелинах буйно росла осока.

Дорога заползала до половины бугра и круто сворачивала вправо, в лесную глухомань. А пространство от настила до этого поворота было голым, каменистым, лучшего места для боя трудно было найти.

Когда группа миновала болото и взобралась на бугор, Соколов скомандовал:

— Ложись!

Партизаны залегли. Каждый располагался на бугре так, как ему было удобно. Их было восемь человек. Знал их Соколов с сорок второго года, со школы минеров, где учились опасному искусству подрывников.

— Иманкулов! — позвал сержант солдата-казаха с раскосыми веселыми глазами, стройного и всегда подтянутого юношу. Даже погоня, казалось, не вымотала его: держался молодцевато. Иманкулов подполз к сержанту.

— Останешься со мной, Иман.

— Есть!

— Сорокин! Поведешь группу.

Забайкалец Сорокин, служивший до войны путевым обходчиком, малоразговорчивый, несколько мешковатый, но незаменимый в лесу следопыт, растерянно посмотрел на Соколова. Сержант сказал:

— Иди, иди, Феофан Иванович. Мы останемся вдвоем. Запасные диски оставьте нам, да от каждого по гранате. Ну, не мешкайте, не мешкайте!

Диски и гранаты сложили возле Соколова и Иманкулова. Сорокин и его товарищи молча пожали остающимся руки. Сержант поторопил:

— Быстрее! Быстрее!

И вот они остались вдвоем. Потянулись томительные минуты ожидания. В лесу вдруг сделалось тихо-тихо. Немцы почему-то не стреляли.

Над головой трепетала листьями осина — зябко, зябко. Устало опустила мохнатые ветви ель. Маленькие, совсем еще хрупкие березки жались к глухой стене бора, в который вползала зарастающая дорога. Верхушки сосен уже позолотил восход солнца. На земле было прохладно и росно. В такое красивое утро особенно хочется жить. А каратели приближаются…

— Ты о чем думаешь, Иман?

— Я думал: Сорокин уходи скорее!

— Ну, Сорокина теперь не догонишь.

— Я тоже думал, не догонишь, — улыбнулся Иман.

— Скорее бы шли, что ли. А то спать хочется. Сейчас бы с великим удовольствием растянулся на сеновале, летом я всегда спал дома на сеновале. Хорошо! Знаешь, Иман, после войны я, пожалуй, ноги буду класть на подушку: они заслужили этого.

Иман улыбнулся.

— Нет, правда, — продолжал сержант. — Сколько они прошли, сколько им досталось — не подсчитать!

Иманкулов прервал его:

— Идут, сержант!

— Вот хорошо!

— Ты на меня надейся! Слышишь, сержант? Иман не подведет! В Гурьев вместе поедем. Ха-ароший город — Гурьев!

— Спасибо, Иман, — отозвался Соколов, чувствуя, как на душе становится легче и спокойнее — ожидание боя всегда тягостно.

Каратели двигались быстро. Их было, кажется, не так-то много. Ого, слишком самоуверенны сегодня! Надеются — не уйдет от них горстка измученных партизан.

Впереди серо-зеленой оравы бегут двое с овчарками. Собаки на длинных ременных поводках. А вон и офицер: отличить его можно по фуражке — тулья высокая, с орлом.

Подходят ближе, ближе…

Затопали по настилу. Уже видны лица передних. У того, кто ведет собаку, воротник гимнастерки расстегнут, сам дышит тяжело. Ага, сволочи, и вас уморила погоня!

Карателям дали подойти близко. Когда они начали взбираться на бугор, Соколов пустил из автомата длинную очередь. Сразу же отозвался Иманкулов.

Передние на всем ходу ткнулись в каменистую землю. Взвизгнула подбитая собака. Вторая рванулась в сторону, но мертвый хозяин крепко держал ее за поводок, и овчарка залилась визгливым лаем. Каратели в первую минуту растерялись, залегли.

— Гранатами! — крикнул Соколов. Ухнули два взрыва, на миг застлали врагов земляной завесой.

Но вот преследователи опомнились, и на двух смельчаков обрушился огонь десятков автоматов. Пули зацвикали над головами, сбивая листья и колючки, поднимали земляные вихорки.

Наступило самое трудное. Видел сержант, что каратели обтекают бугор с флангов. Хотят взять в обхват, окружить.

И вдруг автомат Иманкулова умолк.

— Иман! — крикнул сержант. — Ты чего молчишь, Иман?!

Но Иман не откликался. Соколов подполз к нему. Солдат лежал неподвижно, уткнув лицо в землю. Сержант приподнял его голову. Один глаз вытек. Второй, остекленевший, безразлично уставился на Соколова. Сержант тяжело вздохнул, скрипнул зубами. «Рано ты оставил товарища, Иман, в самом начале боя. Но ничего не сделаешь: не твоя на то воля».

Каратели, не встречая отпора, поднялись во весь рост. Лезли и справа, и слева, и прямо на сержанта, орали что есть мочи, требовали, чтобы партизан сдавался.

Соколов одну за другой бросил две гранаты, потом вскочил на ноги и бил из автомата до тех пор, пока не опустел диск.

Преследователи опять залегли. Соколова что-то больно ударило в плечо. Он, ойкнув, присел, а потом опустился на землю. Теплая струйка крови потекла от плеча вниз.

Кольцо сжималось.

Соколов кое-как заменил диск, придвинул к себе иманкуловский автомат и, напрягая последние силы, веером выбросил несколько гранат.

Снова нажимал спусковой крючок автомата. Но вот в диске кончились патроны. Сержант бросил свой автомат на землю, схватил иманкуловский.

— Врете! — закричал Соколов. — Врете! Не дамся! Не на того напали!

Сержант слабел, а кольцо сужалось и сужалось.

…Борис Тебеньков третьи сутки пробирался со своим взводом к отряду. Возвращался из Смелижа, из штаба Южной оперативной группы орловских партизан, куда его посылал полковник Терентьев. Тебеньков передал в штаб донесение, получил новую рацию, питание к ней и возвращался в отряд — «домой», как говорили партизаны.

Многокилометровый, нелегкий поход завершался сравнительно благополучно, если не считать мелких стычек с полицаями.

Двигались по ночам. С наступлением дня скрывались в глухих лесных уголках или в оврагах, густо заросших орешником.

Тебеньков спешил. Он знал: полковник Терентьев ждет рацию. Без нее он оторван от всего мира.

От речки удалились километров за пять, вышли на тропинку, известную только им одним. Затем возле хутора пересекли конную, давно неезженную дорогу. Собственно, хутор сожгли в сорок первом году. Теперь здесь одиноко возвышался мощный тополь, а место густо поросло бурьяном.

Тебеньков, невысокий, плотный, с удивительно сивыми, будто седыми волосами, шел впереди, положив руки на автомат, висевший на груди. Взвод вытянулся за ним цепочкой. Когда пересекли дорогу, направляясь к хутору, Иван Дорожкин, шедший за командиром, крикнул:

— Стойте, товарищ командир!

Тебеньков оглянулся, замедляя шаг.

— Смотрите! — сказал Дорожкин, показывая в сторону, где у самой дороги росла молодая сосна.

Тебеньков сначала ничего не разобрал, но сощурив глаза, вдруг бросился туда. За ним, нарушив походную цепочку, потянулись и остальные.

К сосне веревками накрепко была привязана женщина. Голова ее поникла на грудь. Растрепанные черные волосы свисали вниз, закрывая лицо. Одета она была в лохмотья, местами сквозь них виднелось грязное тело в синяках и кровоподтеках. По босым ногам ползали муравьи.

Тебеньков выхватил финку и коротко приказал:

— Дорожкин! Семенов! Поддержите! — два партизана подбежали к сосне. Дорожкин взял женщину за ноги, Семенов подхватил ее под мышки.

Тебеньков обрезал веревки. Партизаны постелили на траву плащ-палатку и бережно положили на нее женщину. Дорожкин опустился на колени, откинул с лица женщины волосы и приник ухом к ее груди. Прислушивался долго.

— Жива, братцы. Бьется — тик-так, тик-так. Еле-еле.

«Красивая, — отметил про себя Тебеньков, отстегивая фляжку с водой. — На Аленку немного походит: и брови вразлет, и подбородок, как точеный, с ямочками. Только волосы черные. У Аленки были светлее, с рыжинкой».

Опустившись на одно колено, Тебеньков полил из фляжки на ладонь воды и побрызгал женщине в лицо. У той слегка дрогнули губы и ресницы. Борис брызнул еще раз. Женщина открыла глаза, темные, строгие, испугалась, попыталась встать. Дорожкин успокоил ее. Тогда она попросила пить. Тебеньков напоил ее из фляжки и встал.

Единственная лошадь везла рацию и питание к ней. Борис распорядился приготовить носилки из плащ-палатки, и женщину понесли на этих носилках, заботливо укрыв шинелью.

Двигались медленно, подавленные увиденным. Кое-кто вполголоса переговаривался. Думали о своих близких, а Тебеньков — об Аленке. На сердце было тоскливо. Он не знал — жива она или, может, быть, гестаповцы давно с нею расправились.

И тут партизаны услышали стрельбу, гранатные взрывы. Остановились, прислушались с тревогой.

— Новое дело! — сплюнул Дорожкин. — Разрешите узнать, товарищ командир?

Тебеньков отозвался не сразу. Не лучше ли пройти незамеченными? У них все-таки рация, рисковать нельзя.

Но узнать, что там за стрельба, — надо. В Тебенькове заговорил разведчик.

— Давай! — махнул он Дорожкину. — Иди с ним, Семенов. Да живо! — Остальным скомандовал: — Привал!

Дорожкин и Семенов ушли. Партизаны расположились на траве. Разговаривали мало.

Тихо стонала женщина. Позвякивала уздечками лошадь.

Вскоре прибежал Дорожкин.

— Каратели, — сообщил он, еле переводя дыхание. — Побольше роты! На бугре кто-то из наших. Трое-пятеро, не больше.

— Где Семенов?

— Остался наблюдать.

— Товарищ командир, — жалобно попросил Дорожкин. — Поможем? Выручим? Они тот бугорок чуть ни со всех сторон окружили. А наших мало. Выручим?

Тебеньков задумчиво оглядел своих товарищей: решительные, сосредоточенные лица, брови насуплены.

— Надо помочь!

С рацией и больной женщиной оставили трех партизан. Командир приказал им в случае чего самостоятельно добираться в лагерь.

И взвод Тебенькова стремительно ударил карателям во фланг, смял его и, преследуя, выгнал эсэсовцев за болото.

Когда Соколов увидел Тебенькова, бегущего к нему, то не выдержал и заплакал.

— Ты?! — удивленно и в то же время радостно воскликнул Тебеньков. — Здорово, браток! — и стиснул в объятиях сержанта. Соколов охнул, и лишь теперь Тебеньков заметил, что сержант ранен, что неподалеку лежит еще кто-то и не радуется избавлению и не плачет, как Анатолий Соколов, земляк и товарищ. Тебеньков скорбно склонил голову, медленно снял кубанку с красной поперечной лентой на околыше.

— Прощай, брат Иманкулов, — тихо промолвил Тебеньков.

Бой кончился. Партизаны, оживленно разговаривая, группами возвращались к бугру. Дорожкин окинул внимательным взглядом поле боя, качнул головой:

— Сколько их тут полегло!

Потом он тепло посмотрел в сторону Соколова, которому Тебеньков бинтовал плечо, и сказал с оттенком гордости:

— Гвардеец!

Через час взвод продолжал свой путь, бережно неся останки храброго солдата Иманкулова, гвардейца, парашютиста-десантника. А Соколов думал об Имане. Почему-то вспомнился один случай.

…Терентьев послал взвод Тебенькова и отделение Соколова на ответственное задание, на Гомельскую железную дорогу. Это было в первые дни пребывания гвардейцев в отряде. Спокойный, приветливый Тебеньков понравился гвардейцам. И сержант подумал тогда, что, видимо, белобрысый командир взвода местный, брянский, раз так свободно ориентируется в здешних лесах.

На привале Иманкулов сказал:

— Ай, сержант, хорошие тут места. Шибко хорошие!

Тебеньков растянулся под елью, положил под голову руки и сказал:

— Ты, надо полагать, степняк. Из Казахстана?

Иманкулов кивнул головой.

— Вот и не видал ты еще красивых мест. Здесь красиво — это верно. Только на Урале куда лучше. У нас в районе, правда, поля да березовые колки, а вот за сорок километров от нас — горы, леса, озера. Какие там озера — светлые, светлые, как слеза!

— Постой, про какие ты места говоришь? — спросил заинтересованный сержант.

— Те места далеко отсюда, — вздохнул Тебеньков. — Может, слыхал про такой городок — Южноуральск?

— Слыхал, — улыбнулся Соколов.

— Ну вот, я почти оттуда. Есть там Светиловский район, так я в том районе жил до войны.

Соколов радостно заулыбался: вспомнил школьного друга Андрейку Колосова. Андрейка из Светиловки, а учился в Южноуральске. Соколов ездил с ним в Светиловку, на каникулы.

— А Колосовых там знаешь? — спросил Соколов.

— Колосовых? Ты сам-то откуда? — приподнялся Тебеньков, с любопытством приглядываясь к сержанту.

— Из Южноуральска.

— Врешь?! — не поверил Тебеньков. — Нет, правда?

— Ей-богу! — засмеялся Соколов.

— Земляк! — обрадовался Тебеньков, тряся Анатолию руку. — У меня там батька. Может, знаешь колхоз «Победа?» Не знаешь. Жаль. Он у меня там председателем. Хороший старик. Давно не писал ему. Да…

С тех пор сержант очень сблизился с Тебеньковым.

Разные судьбы свели в отряд Соколова и Тебенькова. Прежде чем попасть к партизанам, отделение сержанта Соколова прошло выучку на Большой земле. Около года солдаты осваивали сложное и опасное минерное искусство, знакомились с партизанской тактикой и парашютным делом. В конце весны глубокой ночью вместительный «Дуглас», на борту которого находился Соколов со своими товарищами, появился над партизанскими сигнальными кострами.

Когда Анатолий Соколов приземлился на какую-то вырубку, поросшую мелким сосняком, он прежде всего освободился от парашюта, свернул его и сунул под сосенку, а сам отполз в сторону и притаился. В небе гудел самолет. Слева за соснами мерцали костры. Соколов скорее почувствовал, чем увидел, что за ним следят. Над лесом повис бледный серпик луны. На вырубке посветлело.

Сержант, приглядевшись, недалеко от себя заметил человека в немецком френче, в шапке-кубанке, невысокого роста, коренастого. Автомат висел на груди, а правая рука, насколько разобрал сержант, покоилась на ложе: пальцы лежали на спусковом крючке.

Соколов оторопел и потихоньку стал отползать в сторону, не упуская из виду странную, как бы застывшую, фигуру вооруженного человека, который терпеливо следил за всеми тактическими упражнениями Соколова. Наконец незнакомец не выдержал, рассмеялся и сказал:

— Я же вас хорошо вижу. Вставайте.

— Кто будешь? — прохрипел Соколов.

— Подходите — познакомимся.

Анатолий помешкал в нерешительности. «Будь что будет!» — подумал он и решительно подошел к человеку в кубанке, на всякий случай не убирая руки с автомата.

— Будем знакомы, — представился тот. — Борис Тебеньков.

— Сержант Соколов.

— Собирайте людей, товарищ сержант. Полковник Терентьев ждет вас.

Так они познакомились. Через несколько дней отряд особого назначения полковника Терентьева выступил на задание; в пути Соколов с Тебеньковым просто и быстро сблизились. Разведка и диверсии велись беспрерывно. Новые друзья виделись редко: были на заданиях. Вернувшись в лагерь, разыскивали друг друга и подолгу беседовали, пристроившись в укромном местечке, чаще под орешником, недалеко от тебеньковского шалаша.

Пока они разговаривали, руки Тебенькова были заняты работой. Соколов уже знал за ним эту страсть: в любую минуту что-нибудь делать. То вырезает фигурки, то плетет корзинки, то надерет бересты и мастерит туески. Партизаны взвода добродушно подсмеивались над своим командиром: «После войны откроем артель «Плетень-корзинка», а его изберем председателем». Поначалу, когда Соколов познакомился с Борисом, страсть земляка к рукоделию его удивляла. В самом деле, идет человек на задание и на каждом привале что-то мастерит, мастерит и думает. Потом привык, перестал удивляться.

И в шалаше у Тебенькова было по-особенному: на стенках и на земле красовались разные корзиночки, туески, фигурки. Борис показал даже целую коллекцию ложек.

Партизаны смеялись.

— Если бы не командир, мы бы пропали без ложек. Правда, не каждый день ложка и нужна, а все-таки без нее солдат не солдат.

Лагерь пустовал: группами в разные стороны расходились партизаны на диверсии, другие возвращались и, доложив полковнику, усталые, измученные разбредались по шалашам и моментально засыпали. Лишь у штабной палатки, сделанной из парашютного перкаля и тщательно замаскированной, всегда кто-нибудь был. Иногда появлялся полковник, высокий, подтянутый, в темной шерстяной гимнастерке и в широких синих галифе. Маузер в деревянной кобуре плотно прилегал с правого боку к поясному ремню.

В санчасти сержант не остался, хотя военфельдшер со странной фамилией Водичка настаивал, чтобы раненый был под его постоянным наблюдением. Но санчасть мало отличалась от обыкновенного партизанского жилья: такой же шалаш, спрятанный в густых кустах орешника. Разница одна: в санитарном шалаше имелись нары. Но друзья Соколова сделали такие же нары в шалаше сержанта, и Водичка махнул рукой, потребовав только, чтобы больной приходил к нему на осмотр три раза в день.

Рана, к счастью, оказалась неопасной: кость не повредило. Только Соколов ослабел от большой потери крови.

В безделье дни тянулись медленно и нудно.

Однажды, когда в лагере не осталось никого, кроме охраны, к Соколову неожиданно подошел полковник Терентьев. Сержант оробел, соскочил было, но Терентьев недовольно махнул рукой и сказал басовито:

— Сиди.

Соколов сел. У сосны присел и полковник. Это был могучего сложения человек, с крупными чертами лица и с пшеничными усиками. На суконной гимнастерке поблескивала звезда Героя.

Признаться, Соколов робел при Терентьеве. Полковник с гвардейцами был официально вежлив и суров, хотя с партизанами, которых хорошо и давно знал, был прост и неофициален, особенно с Тебеньковым. С Борисом у них были, на взгляд сержанта, очень близкие, чуть ли не товарищеские отношения. Сколько Соколов ни заводил на этот счет разговор с земляком, тот либо отшучивался, либо говорил, прищурившись:

— А мы с полковником пуд соли вместе съели. Это, брат, не шутка.

И вот Терентьев запросто пришел навестить больного сержанта.

— Как дела, гвардеец? — спросил Терентьев, раскуривая трубку.

— Ничего, товарищ полковник.

— Ничего — значит плохо.

— Нет, почему же, — смутился Соколов. — Идут на поправку. Скоро можно будет на задание.

— Вот это другое дело. Давно воюешь?

— С первого дня, товарищ полковник.

— О, бывалый солдат. А я гляжу — молодой, все приглядывался к тебе. На последнем задании не растерялся — хорошо, молодец!

Соколов от удовольствия покраснел, а Терентьев приветливо улыбнулся:

— Что же ты застеснялся? А впрочем, и это хорошо. Перед врагами — богатырь, перед своими — скромница. Ты не удивляйся, гвардеец. Я говорю каждому прямо, что думаю о нем. Пусть каждый получает по заслугам.

Соколов молчал. На второй или на третий день пребывания в отряде ему рассказывали, как Терентьев собственноручно расстрелял одного командира взвода, не выполнившего важного задания, бросившего взвод в минуту опасности. Такой может!

— Говорил мне Тебеньков, что вы с ним земляки.

— Да, товарищ полковник.

— Земляк на войне — что брат родной. Да еще такой, как Тебеньков.

Соколов посмотрел на командира, словно бы пытаясь разгадать давно мучившую его тайну: что же так крепко связывало Бориса с этим суровым человеком? Кажется, Терентьев понял этот взгляд как просьбу рассказать о Тебенькове и спросил:

— Он тебе не рассказывал, за что получил орден Ленина?

— А разве у него есть орден Ленина? — удивился Соколов.

— Узнаю Бориса, — улыбнулся Терентьев. — Ты его спроси. Если будет отмалчиваться, скажи, что полковник приказал. Ну, ладно, выздоравливай, — полковник неожиданно легко вскочил на ноги, отряхнулся. Поднялся и Соколов.

— За взрыв моста, за смелый бой еще раз спасибо. К ордену представлю.

Соколов вытянул здоровую руку вдоль туловища и тихо отчеканил:

— Служу Советскому Союзу!

— Выздоравливай. Дел у нас много. Время горячее, страдное, — круто повернулся и крупно зашагал к своей палатке.

Соколов залез в шалаш, лег на спину и думал, улыбаясь своим мыслям. Два месяца провел с Терентьевым бок о бок и не знал, что он такой душевный человек. Значит, полковник приглядывался к ним, к гвардейцам. Высокое звание — гвардейцы, но для партизан его надо было подтвердить. Эх, скорее бы поправиться. А Борис каков, а?

Тебеньков появился на другой день, устало опустился рядом с сержантом.

— Чему улыбаешься? — спросил Борис, укладывая возле ног автомат. — На поправку потянуло?

— На поправку, — кивнул головой сержант, не гася улыбку. — Только Водичка сердится: много, говорит, хожу.

— А ты плюнь на этого Водичку. Коновал. Его ж, по-моему, до войны к больным не подпускали. А здесь он главный лекарь.

— Напрасно ты о нем так.

— Разве только руку набил. Это может быть, — сдался Борис. — Я ведь с ним дела не имел. И не дай бог иметь. Как поживает наша спасенная?

— Маша? Поправляется. Водичка перед ней на цыпочках ходит. В санчасти метит оставить.

— Да-а, — задумчиво произнес Тебеньков. — Крепко надругались над нею палачи. Вот ведь гады — ребенка убили, а с ней что сделали? Красивая она. Чем-то напоминает мне Аленку. Да что душу травить…

Смеркалось. Слышались приглушенные голоса, словно гудел пчелиный рой: многие сегодня вернулись в лагерь. Кое-где между деревьев мелькали светлячки самокруток.

— До самого Брянска ходили, — задумчиво продолжал Тебеньков. — Войска на восток прут — в глазах рябит. Куда ни ткнешься — везде немец.

— Ночью иногда проснешься, — сказал Соколов. — Прислушаешься. Словно бы по земле гул передается, глухой такой: бу-у-у, бу-у-у.

— Дерутся на фронте здорово, — вздохнул Тебеньков. — Полковник мне говорил, техники на Курской дуге — видимо-невидимо. И знаешь, Толя, оказывается, и наши земляки там.

— Какие?

— Уральский добровольческий танковый корпус. Тоже Терентьев говорил.

— Здорово! Целый корпус! Сколько сразу земляков.

Помолчали. Потом Соколов сказал:

— Полковник вчера меня навестил.

— Навестил? — обрадовался Тебеньков. — Тогда порядок! Считай, что теперь ты настоящий партизан. Полковник, он, брат, знает, что делает. За здорово живешь не подойдет, а раз подошел, стало быть, признал. Рад за тебя, земляк.

— Но кое-что касалось и тебя, — лукаво поглядел Соколов на Бориса. — Ты почему мне не рассказал, за что орден получил?

— Вон ты о чем! Ладно, дело прошлое. Что вспоминать?

— Полковник приказал тебе — рассказать!

— Ну, раз приказал, — улыбнулся Борис. — Тогда слушай. Я ведь перед войной кадровую отслужил. А война началась, меня сразу в полк — и на Запад. На Десне нас, что называется, раскокали. Был полк и нету полка. Меня тогда в бок зацепило, уковылял в леса. Один остался. Идти не могу. Думаю, заберусь в глушь, вырою себе под землей нору и буду жить. А там, может, и наши вернутся. Тогда-то я и наткнулся на капитана Терентьева. С ним было человек тридцать, не больше. Взяли они меня к себе, но прежде Терентьев допрос учинил:

— Стрелять умеешь?

— Я ж кадровик, товарищ капитан!

— Хорошо. Холода и голода не боишься?

— Да я ж тракторист, товарищ капитан!

— Хорошо. В лесу ориентироваться умеешь?

— Я ж уралец, товарищ капитан.

Засмеялся Терентьев и говорит:

— Истинно партизанская душа!

Однажды мы подорвали мост через речку, железнодорожный мост, небольшой, а важный. Представляешь, немцы его за сутки восстановили, все бросили, а восстановили. Терентьев приказывает: «Подорвать!» Сунулись — не тут-то было! Проволоку в четыре ряда нагородили, консервные банки на нее навешали, охрану усилили. Ни черта не получается. А Терентьев свое: «Подорвать!» Как тут подорвешь? Сходил я к мосту, присмотрелся, а потом говорю Терентьеву: «Подорву. Дайте двух человек и взрывчатки». Дали. Ушел. Потом мне рассказывали, в ту ночь в лагере никто не спал. Терентьев, поверишь, всю ночь ходил по полянке: руки назад, ходит и ходит взад и вперед. Остановится, прислушается и опять ходит. Ночь на исходе, а взрыва нет. Значит, опять не вышло. И вдруг: бу-мм! Терентьев аж крикнул от радости:

— Ах ты, сукин сын! Ведь подорвал!

Появился я уже утром, измученный. Стал докладывать. А Терентьев схватил меня и давай целовать…

— Ты мне про Терентьева не рассказывай. Ты лучше о себе. Как тебе удалось?

— Очень просто. Взял лодку, нагрузил ее взрывчаткой, поставил взрыватель полевых фугасов, а в него вставил длинный прут. Чтобы он не качался, как антенну, ниточками к лодке чуть-чуть закрепил. Подвел лодку поближе к мосту, замаскировал и пустил по течению. Мост-то сделали деревянный. Ну, лодка подплыла, зацепилась прутом за брус — и будьте здоровы! Потом еще раз взорвал, а третий раз не удалось. Поняли, наверное, нашу хитрость: и по воде протянули проволоку. Вот за это я и получил орден.

Тебеньков говорил неторопливо, а сам уже орудовал ножиком.

Вдруг Борис перестал стругать, вытянул шею, прислушался. Напряг слух и Соколов.

— Слышишь? — шепотом спросил Борис.

— Зенитки, — определил сержант.

— Сейчас гостинцы будут.

И словно в подтверждение слов Тебенькова, издалека донеслись стрельба зениток и взрывы, заглушенные расстоянием.

— Крепко дают! — улыбнулся Борис и не успел Соколов слово сказать, как Борис, положив нож и деревяшку на землю, побежал к сосне, что одиноко высилась на вырубке, немножечко левее основного лагеря. Партизаны часто лазили на эту сосну и по необходимости, чтобы понаблюдать за окрестностями, и без необходимости, чтобы полюбоваться лесными далями. Тебеньков взобрался на сосну без труда: на стволе были набиты скобы. Взобрался к самой вершине и почувствовал, как, покачиваясь, стонет ствол.

Наверху было светлее, хотя июльские дремотные сумерки лежали уже на шероховатой поверхности хвойного моря. Местами лес расступался: там были вырубки или поляны. Небо было исключительно чистым, бездонным.

Севернее картина была иной. Почти на слиянии лесного моря и небосклона полыхало зарево пожара — там находилась узловая железнодорожная станция Брянск. Багровое зарево трепетало. То оно неудержимо прыгало вверх, и дрожащие отблески его рвались в звездную синеву, то оно сужалось, не в силах побороть дремотную сумрачную синь ночи. А высоко над заревом вспыхивали и моментально гасли яркие светлячки, и Тебеньков понял, что это разрывы зенитных снарядов. А вон с разных концов почти к одной точке потянулись светлые пунктиры. Они забирались высоко и один за другим гасли. Это трассирующие пули крупнокалиберного пулемета. В какой-то миг зарево особенно заметно вздрогнуло, в следующий момент оно прыгнуло вверх, и отблеск его качнулся над лесным массивом и приблизился настолько, что Тебенькову показалось, будто сейчас светло будет и здесь, у сосны, на которой он пристроился. А несколько позднее партизан услышал глухой, протяжный взрыв: видно, бомба попала в боеприпасы.

— Орлы! — засмеялся Борис. — Ай, какие молодцы! — радовался он работе советских летчиков.

Когда возбужденный виденным Тебеньков спустился в темноту леса, Соколов спросил у него:

— Ну, что?

Борис рассказал; и оба еще долго не спали, толкуя о последних событиях на фронте, о недавно начавшейся битве за Орел и Курск.

В один из летних дней 1943 года в квартиру директора детского дома Раисы Петровны Новиковой постучал незнакомый лейтенант. Хозяйка была на работе. Соседка сказала, что Раиса Петровна возвращается домой поздно и поинтересовалась, по какому делу зашел товарищ лейтенант. Тот нахмурился, не ответил и пообещал заглянуть сюда вечером.

Раиса Петровна, предупрежденная соседкой, ждала незнакомого гостя весь вечер. Однако он не появился. Она плохо спала ночь, строя различные догадки о том, кто бы это мог быть. В конце концов решила, что лейтенант, вероятно, хорошо знал Аленку и привез от нее запоздалую весточку. И в глубине души затеплилась робкая надежда. В извещении, полученном Раисой Петровной в конце сорок первого года, говорилось, что ее дочь, военфельдшер Елена Новикова, пропала без вести. А сколько было случаев, когда пропавшие без вести неожиданно оказывались живыми и здоровыми? Но если Аленка жива, почему же сама не подала весточку? А может, эту весточку и привез лейтенант?

Хотя Раиса Петровна ждала гостя, но вздрогнула, услыхав утром гулкий стук. Она с волнением откинула дверной крючок, отступила в глубь комнаты, словно опасаясь чего-то.

На пороге стоял средних лет лейтенант в фуражке с малиновым околышем. Бросились в глаза его впалые, землистого цвета щеки, заостренный нос. Смотрел устало и будто виновато.

— Лейтенант Тараканов! — представился он, быстро вскинув руку к козырьку и так же быстро опустив ее.

— Проходите, пожалуйста, — сдерживая волнение, пригласила Раиса Петровна и подала лейтенанту стул.

Гость снял фуражку, окинул взглядом уютную комнату с тюлевыми занавесками на окнах, смутился и сел, сказав глухо:

— Давно, знаете, не приходилось бывать в такой обстановке… То в землянке, то под открытым небом. А в госпитале, сами понимаете…

— Да вы не стесняйтесь! — успокоила Раиса Петровна. — Кладите сюда свой вещевой мешок. Я разогрею чаек. Я ведь ждала вас еще вчера.

— Мне сказали, что вы придете поздно. Я и не решился тревожить вас.

— Что же это вы? И ночью пришли бы, что за беда? Вернулась я вчера рано.

Она собрала на стол посуду и ждала, когда Тараканов приступит к главному. А лейтенант мялся, не зная, видимо, с чего начать, и Раиса Петровна окончательно поняла, что ничего утешительного о дочери он не скажет. Сразу обессилела и опустилась на стул.

— Что же вы молчите? — тихо спросила она, с мольбой глядя на лейтенанта. А слезы постепенно заволакивали глаза.

Тараканов молча открыл сумку, извлек оттуда сверток, перетянутый грязной голубой лентой, и подал Новиковой. Раиса Петровна вздрогнула: то была Аленкина лента. Ею она перед отъездом на фронт перевязала письма и фотографии подруг и положила на дно чемодана. Дочь тогда заезжала к матери всего на один день прямо из института проститься. Остро запал в память Раисе Петровне один момент: повзрослевшая, молчаливо-сосредоточенная дочь легким, небрежным движением руки откинула со лба прядку волос и нагнулась над чемоданом. На спине некрасиво топорщилась солдатская гимнастерка, стянутая в талии широким ремнем. А ей так шло голубое шелковое платье! Раиса Петровна заплакала. Аленка обняла ее и ласково улыбнулась.

— Не надо плакать, мама, — сказала она. — И так тяжело…

И вот Раиса Петровна принимает Аленкин сверток, перетянутый голубой лентой, из чужих рук.

— Извините меня, — проговорил Тараканов. — Я считал своим долгом… Это документы и личные письма военфельдшера Новиковой.

Раиса Петровна держала сверток в руках, а слезы медленно катились по щекам, тяжело падали на серую бумагу свертка и словно бы прожигали его насквозь. Тараканов чувствовал себя очень неловко. Он печально опустил голову и худыми длинными пальцами принялся перебирать поблеклый околыш фуражки.

— Вы бы рассказали, как это случилось… — тихо попросила Раиса Петровна. Тараканов вздохнул и, не поднимая головы, начал рассказывать глухо и отрывисто:

— В сентябре сорок первого мы попали в окружение возле Десны. Целый полк. И санбат тоже. Пошли на прорыв. Кто прорвался, кто — нет. Не прорвался и санбат. Ей можно было уйти, но она осталась с ранеными. Был бой. Военфельдшера сначала ранили в левое плечо, потом в грудь. От второго ранения она и умерла. Я взял эти документы и дал себе слово, как только представится возможность, переслать вам.

— А как же вы?

— Я попал к партизанам, ходил на задания. В одном из боев меня тяжело ранило в живот. Когда представилась возможность — меня отправили на Большую землю. Лежал в госпитале, а сейчас вот сюда…

— К родным?

Тараканов печально покачал головой:

— Нет. Они у меня там, — он махнул рукой на запад. — В оккупации.

— Куда же вы теперь?

— Не знаю. Попробую остаться здесь.

— Так вы останавливайтесь у меня. Места хватит.

— Нет! Что вы! — возразил лейтенант. Они позавтракали. Раиса Петровна извинилась, что не может больше задерживаться — пора на работу. Она пригласила Тараканова зайти вечером. Он поблагодарил, но в скором времени зайти не обещал.

На работе Раиса Петровна почувствовала себя скверно. Два года привыкала она к печальной мысли, что никогда больше не увидит Аленку. Глубоко в сердце запрятала тоску, не давала ей воли, крепилась как могла.

Но появился лейтенант, и, кажется, сдали нервы. Тоска цепко сжала сердце. Ноет и ноет оно, день и ночь ноет. И утешить некому. Нет Аленки. Не принесет больше почтальон ласковых писем от нее.

Чаще и назойливее стали тревожить Раису Петровну воспоминания. Или вдруг подкатится сухой комок к горлу, помутится в глазах, и кажется Раисе Петровне, будто откуда-то издалека зовет ее Аленка: «Мама, мамочка», а то слышит ее веселый смех… Такое случилось однажды на работе. Раиса Петровна прижала ладонь ко лбу, закрыла глаза, беспомощно откинулась на спинку стула. Воспитательницы, которые были в это время в кабинете, испуганно засуетились. Глоток холодной воды вернул Раисе Петровне самообладание. Она тяжело вздохнула и приступила к прерванному делу. Ее уговаривали уйти домой, хотели звонить в больницу. В конце концов это рассердило Раису Петровну. Нахмурившись, она властно сказала:

— Прошу к делу. Никаких посторонних разговоров.

Особенно тяжко было дома, наедине с собой. Пугала тишина, тяжело было видеть вещи Аленки. Раиса Петровна постаралась некоторые из них убрать с глаз, но разве все уберешь, разве из сердца выкинешь? Разве уберешь этот столик с зеркалом, за которым Аленка, когда еще училась в школе, любила заплетать косы? А эти книги на этажерке? А эту чашку с синей каемкой, которую дочь подарила ей на день рождения?

И теперь сверток, перетянутый голубой лентой. Она, не раскрывая, спрятала его в комод. Боялась его и в то же время постоянно тянулась к нему. Думала: «Открою и не совладаю с собой, разорвется сердце от горя. Надо успокоиться, подготовить себя…» На работе иной раз твердо решала: «Сегодня обязательно раскрою сверток, посмотрю, что там…» Спешила домой, долго не попадала ключом в замочную скважину. Но только открывала дверь, только обдавало ее до боли знакомым запахом, только обступали привычные вещи и ослабевала решимость. Нет, не сегодня… Погожу еще…

Раиса Петровна поняла наконец, что так дальше продолжаться не может. Надо взять себя в руки, иначе окончательно изведется.

Неожиданно позвонил секретарь горкома партии Петр Наумович Баталов. Они были ровесниками и давнишними приятелями. Баталов начал без обиняков:

— Сердит я на тебя, Петровна. Зело сердит.

— Не знаю, чем так прогневила тебя.

— Знаешь, как не знаешь! А уж тем, что совсем меня забыла.

— А-а, — устало произнесла Раиса Петровна.

— Что случилось?

Раиса Петровна рассказала про визит Тараканова.

— Почему ко мне не пришла? Ну, на худой конец, позвонила бы. Ах, Петровна, Петровна. И доберусь я до тебя.

И странно, отчитал он ее, как девчонку, как бывало в молодости, а у нее будто полегче стало на душе.

Вечером, придя с работы, достала сверток. Опять одолели слезы, перехватило дыхание. Она поцеловала сверток и заплакала, вздрагивая худенькими плечами. А когда успокоилась, раскрыла сверток. Сверху лежали три письма. Раиса Петровна их жадно прочла. Письма были адресованы какому-то Борису и почему-то не отправлены. В них было столько девичьего тепла, радости, счастья, что Раиса Петровна сердцем поняла, кем был для Аленки Борис. И даже чувство ревности шевельнулось в груди. Раиса Петровна грустно улыбнулась.

Под письмами лежали Аленкины фотографии, те самые, которые взяла с собой, уезжая на фронт. А вот записная книжка, почти не исписанная. Запись сделана только на половине первого листа:

Раиса Петровна разложила содержимое свертка на столе и глубоко задумалась. Хотела представить Аленку солдатом и не могла. Память услужливо воскресила дочь такой, какой Раиса Петровна видела ее на городском выпускном вечере. Зал был полон света, гремела музыка. Молодежь танцевала. Раиса Петровна с Петром Наумычем, у которого старший сын тоже окончил десятилетку, стояли в стороне и наблюдали. Танцуя, Аленка раскраснелась, в черных глазах светилась радость. Стройная, подвижная, она танцевала легко, свободно, словно кружилась по воздуху, не касаясь пола. Была она в голубом шелковом платье, сшитом по случаю праздника. Вел ее чернобровый паренек, такой же ладный и радостный, как и Аленка. Приблизившись, Аленка весело крикнула:

— Мамочка! Идите танцевать. Дядя Петя!

— А что, Петровна, неужели мы такие старые с тобой, а? — улыбнулся Петр Наумыч. — Как ты думаешь, Зина? — обратился он к жене.

— Рано в старики записываться.

— И я говорю! Потанцуем, Рая?

Как ни отговаривалась Раиса Петровна, а пришлось танцевать… Сколько же лет прошло с тех пор? Всего пять. А будто целая вечность миновала. И Аленки уже нет. И сама как постарела. Сколько седины в волосах, особенно на висках белым-бело.

Было далеко за полночь, когда Раиса Петровна закончила осмотр заветного свертка. Спокойнее забилось сердце, будто поговорила с дочерью, незримо повидалась с нею.

Борис Тебеньков не мог знать, что отец его, Яков Иванович, уже не был председателем колхоза. Его сняли с работы прошлой осенью.

…То была трудная осень. В разгар уборки полил дождь. В черноземную кашу превратились дороги. Набухли от воды поля, по ним нельзя было проехать не только комбайнам, но и обыкновенным конным жаткам. Косые ниточки дождя методично сбивали с берез жухлую листву, клонили вниз тяжелые колосья пшеницы, роняли на землю, как слезинку за слезинкой, зернышко по зернышку.

Колхозники посматривали на небо: не видно ли где просвета в тучах? В поле погибал хлеб, а каждый грамм зерна был так дорог. В Сталинграде ни днем ни ночью не затихало великое сражение. Там решалась судьба Родины, судьба мира.

Тогда Яков Иванович Тебеньков впервые в жизни растерялся. Он заперся дома и запил. Весь мир от свинцово-тяжелого неба до отсыревших бревенчатых и мазаных домишек казался ему жалким и неуютным, как собственная старость.

Старость явилась неожиданно, вместе с известием о гибели сына. Но Яков Иванович как-то держался, некогда было об этом думать: день и ночь на ногах, хозяйство в колхозе большое, а мужики все на фронте.

А вот перед ненастьем почувствовал недомоганье, а когда начались обложные дожди, сдал и понял, что выдохлись силы.

Хлеб погибал в поле.

Тогда приехал в колхоз уполномоченный райкома партии Андрей Колосов, он потребовал к себе председателя колхоза. Приезд какого-то Колосова обозлил старика. Взыграло самолюбие: как-никак, а Яков Иванович в свое время гремел по району. Но даже и не в самолюбии было дело. Просто Яков Иванович хотел покоя. А уж какой тут покой, если на уставших старческих плечах лежала такая ответственность. Брюзжа, собрался и пошел в правление.

Колосов, молодой парень, чуть повыше среднего роста, в солдатской гимнастерке и брюках, стоял у окна спиной к двери. Бросилось Якову Ивановичу в глаза, что стройной, подтянутой фигуре бывшего солдата чего-то не хватает, а чего — понять не смог. И лишь когда Колосов повернулся к нему лицом, причем повернулся через левое плечо и с наклоном влево, Яков Иванович увидел вместо левой руки пустой рукав, засунутый за широкий ремень. На какой-то миг у Якова Ивановича сжалось сердце от жалости к этому белокурому, с открытым лицом парню. Он подумал: «Еще молод, а отвоевался. Чуток помоложе моего Бориса». Вздохнул, уселся рядом со счетоводом и не спеша закурил. Потом чуть насмешливо спросил:

— Не решили в райкоме прекратить это безобразие? — он кивнул головой на окно, по которому стекали капли дождя, и невольно покосился в угол, где дыбом стояла одубевшая от дождя плащ-палатка Колосова. С нее стекала вода, и ручеек медленно пробирался к середине комнаты.

— Нет, — улыбнулся Колосов. — Но решили другое.

— Что же?

— Чтобы в «Победе» немедленно приступили к уборке.

Тебеньков машинально расстегнул дождевик, затем пиджак, бросил на счеты мокрую кепку. Счетовод молча убрал ее на подоконник. Председатель, поглядывая на Колосова, приценивался: стоит с ним затевать серьезный разговор или не стоит, бессознательно протянул руку к счетам и удивился, не найдя кепки. Оглянувшись, увидел ее на подоконнике и сказал:

— Видите ли, из этого решения крышу не сделаешь, а уполномоченный не бог, дождичек не остановит. Ведь не прикажешь же этой проклятой погоде: хватит мочить, давай солнце! Да и солнце теперь слабое, хилое. День мочит, а неделю сушит. Но сейчас даже такого солнца нет. То же будет завтра и послезавтра. Вот такова ситуация, товарищ Колосов.

— Да, неважная ситуация, — согласился уполномоченный. — А скажите, Яков Иванович, без вмешательства всевышнего так-таки и нельзя поправить дело?

— Как ты его тут поправишь? Разве только в районе сердце болит за урожай? А что поделаешь, если комбайн не пойдет, и даже лобогрейку не потащишь?

— Вручную.

— Вручную, — усмехнулся Тебеньков. — На весь колхоз в кладовой один серп и тот ржавый. И кос раз-два и обчелся.

— Да-а, — протянул Колосов. Когда он ехал сюда, то думал, что дело ждет его проще простого. Хотел провернуть его по-военному, быстро и напористо. Не тут-то было!

— А все-таки хлеб убирать надо, — сказал он.

— Кто же говорит, что не надо?

— Давайте советоваться с народом.

Тебеньков безнадежно махнул рукой, а Колосов уже принял решение и твердо произнес:

— Вечером, Яков Иванович, соберите колхозников. Там и поговорим.

Вечером в школе собрались все — от мала до велика. Собрание было бурным. Председателю попало крепко. Он обиделся: никто не вошел в его положение, никому дела не было до того, какая тяжесть лежит у него на душе. Разве он не болеет за урожай, разве может он что-нибудь сделать? Иногда Яков Иванович перебивал выступающих. Тогда не выдержала Анюта Тюшнякова, бригадир-полевод. В душе он всегда побаивался острой на язык вдовы. От нее веяло силой молодости, и какой-то особой властностью, притягивающей к себе людей. Тюшнякова нахмурила брови и обожгла Тебенькова суровым взглядом зеленоватых, чуть на выкате глаз.

— Что ж это, Яков Иванович, — проговорила она, заметно окая от волнения. — И слова сказать нельзя и сам молчишь. Правды, небось, боишься? Мы тебе ее все равно выскажем, не спрячешься. Пусть и товарищ из райкома послушает. И хорохоришься ты потому, что грех на тебе большой. Да, да! Ты виноват перед нами и перед ними, — она махнула рукой в сторону, вдаль, где должен быть фронт. — Опустился, раскис…

Тебеньков вздрогнул, посмотрел на Тюшнякову покрасневшими глазами, затем тяжело поднялся, опершись рукою на стол, и тихо, чтобы не сорваться, произнес:

— Ты меня этим не кори, Анюта… Сын у меня там погиб… Сама знаешь… Не кори…

У него задрожали губы, но он пересилил себя:

— Не оскорбляй, слышишь? Не заслужил…

— Жалость в нас не вызывай, Яков Иваныч, — сурово возразила Анюта. — У всех нынче горе. У тебя сын погиб, у меня муж… у многих. Что ж, давайте охать начнем да слезы лить. В водке горе топить, как ты делаешь. А хлеб-то гибнет. Видим: тяжело тебе. А нам, бабам, разве легче? Что же ты молчишь, Яков Иваныч. А что ж с нами не посоветовался? Кос не хватает, серпов нет? Мы по дворам пойдем, у каждого найдется. Всех поднимем.

Он, конечно, понимал: Анюта сто раз права, но ничего с собой поделать не мог. Разные бывают люди, разные руководители. Одни не сдаются даже тогда, когда их силы подтачивает какой-нибудь недуг, ни при каких обстоятельствах не теряют стойкости. Есть люди и другого плана, подобные Якову Ивановичу. Они под тяжестью лет и испытаний, как не убранная вовремя пшеница теряет зернышко по зернышку, так и они теряют то, без чего нет руководителя: волю, целеустремленность, внимание к людям.

А на следующее утро Тюшнякова и Колосов повели народ в поле. Впервые Яков Иванович оказался не у дел: люди обошлись без него, значит он им теперь не нужен. Хлеб был убран перед самыми морозами серпами и литовками. Когда схлынула горячка полевых работ, когда полным ходом велась молотьба, Тебенькова отпустили на покой. Стал он простым конюхом, а на его место избрали Анюту Тюшнякову. День-деньской возился Яков Иванович с лошадьми, забывался…

Так и шло время.

Ранним июльским утром Андрей Колосов на попутной подводе приехал в колхоз «Победа». Всю дорогу убеждал себя, что в «Победе» нужно обязательно потолковать с коммунистами, узнать настроение, посмотреть, как идет подготовка к уборке, хотя всего две недели назад был здесь и знал обстановку. Просто хотелось повидать Анюту. Но в этом он не сознался бы и самому себе.

Забежав на крыльцо, остановился. Может быть, пока не поздно, повернуть и уехать домой? Он знал, что так и надо сделать. Но глубоко вздохнув, решительно открыл дверь, вошел в правление, шагнул к двери председательского кабинета и снова остановился.

Еще не поздно. Вернись, Андрей! У тебя жена и скоро будет ребенок.

Не вернулся, вошел в кабинет. Анюта, увидев Колосова, обрадовалась, поднялась навстречу, крепко пожала руку.

— Гордец, — сказала она, не скрывая радости. — И знаться с нами не хочешь! Вторую неделю глаз не кажешь.

— Пути не было.

— Не оправдывайся! — погрозила ему пальцем. — Нехорошо оправдываться. Посиди немного. Я вот с этим изобретателем разберусь.

Андрей лишь сейчас заметил Кольку Саломатина, прославившегося осенью на весь район. Перед прошлогодней уборкой Колька окончил курсы трактористов и возгордился. Но беда в том, что никто, особенно девушки, не хотел считать его настоящим трактористом. Девушки над ним смеялись. Однажды у колесного трактора отказал мотор, и бедный парень не знал, что делать. Сначала с видом знатока обошел вокруг машины, потом залез под нее, стучал о гайки ключами, копался в моторе. А трактор не заводился. Девушки, работавшие на комбайне, который водил Колькин трактор, подняли тракториста на смех. Колька убежал со слезами. Когда же приехал механик из МТС, он в одну минуту устранил неполадку, но при всех не сказал какую, жалея парня. Дело оказалось пустяковым: засорился карбюратор. Саломатин, затаив обиду на насмешниц, грозился, что когда-нибудь удивит всех. Тогда он сам вдоволь посмеется над девушками.

Начались дожди. Комбайнами убирать стало невмоготу. И Колька действительно отличился. Помог случай. Однажды Колькина соседка Дарья везла на тачке дрова. Деревню пересекал тракт, и по нему тачка катилась хорошо. Но стоило соседке свернуть в сторону, к своему дому, как тачка погрузилась в грязь, и сколько Дарья ни старалась сдвинуть ее с места, не могла. Дед Афанасий с шумом распахнул окно своего дома и обругал недогадливую женщину:

— Дурная твоя голова, Дарья. Ни рукам, ни ногам покоя не дает. Кто же в такую грязь на тачке ездит, а? Ну, кто ездит? Ненормальные да бабы.

— И чего раскричался? Взял и помог бы.

— Экая ты бестолковая. У тебя эвон в подворотне железина мокнет. На этой железине волоком и дотащишь.

Дарья послушалась и благополучно доволокла дрова до дому. Колька посмеялся над соседкой и забыл бы про этот случай. Но на другой день состоялось комсомольское собрание: судили-рядили, как ускорить уборку. Саломатин предложил тащить лобогрейку трактором. Его просмеяли, зачем-то помянули веснушчатый нос, как будто Колька был виноват в этом. Дома же вдруг осенила простая мысль. Что если к комбайну приспособить лыжи? Уволокла же Дарья на железном листе дрова, а на тачке застряла. Боясь, что над ним снова посмеются, Колька рассказал о своей догадке только Анюте: она к нему относилась, как к равному, и Кольке это льстило. Тюшнякова ухватилась за мысль — дело закипело. Лыжи сделали широкие и легкие. Кузнец достал трос и отковал скобы. И комбайн, правда, с трудом, но пошел.

О Колькином предложении узнали в районе. «Саломатинские салазки» появились и в других колхозах, а про изобретателя напечатали в районной газете статью. Парень стал ходить гоголем — грудь колесом, на девушек и не смотрел.

Сейчас он, чуть повзрослевший, сидел в кабинете Анюты Тюшняковой. Русый хохолок топорщился на макушке, а нос облупился. Колька приглаживал непослушный хохолок, искоса поглядывая на незваного гостя.

Андрей присел. Анюта, с нескрываемой радостью поглядывая на Колосова, спросила Саломатина:

— Ты мне честно скажи, почему у тебя стоит трактор?

— Налажу, — пробурчал Николай.

— Когда?

— Завтра будет готов.

— Ну, смотри! — сказала Анюта и, повернувшись к Андрею, кивнула в сторону Саломатина. — Зазнался. «Саломатинские салазки» ему голову вскружили. Вообразил из себя бог знает кого.

— Ничего я не вообразил, — огрызнулся Николай.

— А ты помолчи. Девчонки от тебя ревом ревут, — еле заметная улыбка скользнула по усталому лицу Анюты.

— Сами лезут, сами дразнятся. Я им не конопатый, пусть не смеются.

— После сева какой-то прицеп изобретает. — Анюта улыбнулась: — Хотел вспашку, сев и боронование проводить в агрегате, в одно время.

Андрей рассмеялся.

— Чего вы понимаете? — обиделся Коля. — Ничего вы не понимаете. А я сделаю. До самого секретаря райкома дойду, а докажу.

Ушел обиженный. И только Анюта ласково улыбнулась Андрею, спросив: — Как живешь, Андрюша? — В кабинет заглянула женщина средних лет, с растрепанными волосами, та самая тетка Дарья, которую дед Афанасий научил, как легче довезти дрова.

— Звала председательница?

— Заходи и садись, тетка Дарья.

Тетка Дарья осторожно опустилась на, краешек стула, положила руки на колени. Руки были натруженные, грубые, жилистые: много нелегкой работы переделали на веку.

Анюта вздохнула:

— И до чего ты, тетка Дарья, опустилась. Обида берет. Посмотрю на тебя и диву даюсь: на кого ты надеешься?

— На кого же мне надеяться? Знамо дело, на себя.

— Я вчера табель просмотрела и за тебя стыдно стало: за полгода ста трудодней не выработала. На что жить будешь?

Тетка Дарья молчала, упрямо наклонив седеющую голову.

— На базар ездишь. Молоко и редиску продаешь. Думаешь, проживешь на том?

— Дети ведь у меня, — тихо, сквозь слезы, проговорила тетка Дарья. — Есть хотят.

— Дети?! — вдруг рассердилась Анюта. — А у Пролубниковой не дети? А у Самойловой не дети? А у других — не дети? Все работают. Они знают — без колхоза пропадешь. Для детей ничего не жалко, слышишь, тетка Дарья? Ничего не жалко! Сами недоедим, трудно, война идет, а для детей все найдем! Мы вот недавно на правлении выделяли фонды для детей. Всем выделили. Как дошла очередь до тебя — споры, ругань начались.

Анюта перевела дыхание. Тетка Дарья всхлипнула, еще ниже опустила голову.

— А ты не плачь, тетка Дарья. Лучше послушай да подумай, как дальше жить. Хотели бабы написать твоему мужу на фронт о твоей работе. Да спасибо Резепиной скажи, парторгу. Отстояла она тебя.

— Делайте, что хотите, — всхлипнула Дарья.

— Хотели бабы лишить тебя пособия: не стоит таким работницам давать. Да детей твоих пожалели. Они-то не виноваты, что у них такая мать.

— Дали? — подняла голову Дарья.

— Можешь получить. Но это в последний раз, слышишь, тетка Дарья?

— Родненькие мои, — прижала руки к груди Дарья. — Голуби вы мои… Спасибо. Век не забуду!

Она поднялась и не знала, что делать: то ли уходить, то ли еще благодарить Тюшнякову. Наконец она повернулась к двери и быстро вышла.

Анюта проводила ее сердитым взглядом, вздохнула и, улыбнувшись, спросила Андрея:

— Надолго?

— Проездом.

— Ну, нет! Я тебя сегодня не отпущу, — она лукаво посмотрела на него и взяла за руку. — И не вздумай возражать. Ты от меня не уйдешь. Обедал?

Андрей сознался, что нет.

— Тем более! Сейчас пойдем обедать.

Андрею было неудобно отказаться от приглашения и идти с Анютой не следовало. Но она имела над ним непонятную власть. На крыльце сделал попытку отказаться. Анюта посмотрела внимательно, укоризненно покачала головой. Андрей повиновался без слов.

Утром другого дня Колосов покинул гостеприимный дом Анюты Тюшняковой. До Светиловки решил добираться пешком, а может быть, подвернется попутная подвода.

Солнце осушило росу. Слабый теплый ветерок дул прямо в лицо. Неопределенно было на душе у Андрея: радостно и тревожно. Андрей пожалел, что он не поэт, что не может выразить свои чувства в словах.

За околицей он по шаткому мостику перешел ворчливую речушку, и тропка повела его на бугор. Там наклонила к земле колосья высокая рожь, тропинка вилась через поле к раскидистой березе, что одиноко высилась на перекрестке дорог. Местами рожь смыкалась колосьями над тропинкой. Андрей бережно раздвигал их. Они шуршали, цеплялись за гимнастерку усиками.

Возле березы Андрей прилег в тень на выгоревшую траву. Лег на спину, закинув руки за голову, и стал смотреть в светлую голубизну неба. Потом увидел жаворонка. Тот трепыхался над полем, пел веселую незатейливую песню. Вспомнился «Жаворонок» Глинки. Нежная, хватающая за сердце мелодия.

У Андрея с этим маленьким полевым певцом связано последнее воспоминание о фронтовой жизни. Это было в конце июня прошлого года в придонских степях. Полк зацепился за высоту. Перед нею, в синеватой дымке, раскинулись донские просторы, а позади, за увалом, катил синие воды Тихий Дон.

Утро занималось теплое. Покорно склонил к земле седые космы ковыль. Андрей вылез из окопа, сорвал пучок ковыля и тут услышал в глубокой выси жаворонка. Колосов закинул голову и увидел, как пернатый певец, трепыхая крылышками, камнем полетел вниз и снова взмыл ввысь, старался удержаться на одной высоте. Многие солдаты с улыбкой следили за ним.

Наблюдатель доложил о приближении противника. Враз посуровели лица солдат. Андрей прыгнул в окоп. В это время над головой что-то оглушительно треснуло: Андрей не скоро сообразил, что фашисты бьют осколочными снарядами. Получилось так, что взрывной волной ударило жаворонка и он замертво упал на бруствер окопа. Андрей, не раздумывая, вылез и взял еще теплое тельце птицы. Спустившись в окоп, Колосов покачал жаворонка в руке, думая, что тот отойдет. В это время на окопы обрушился шквал артиллерийского огня, помрачнело солнце, кто-то громко вскрикнул. Андрея отбросило в сторону, и он потерял сознание.

…Очнулся в тишине. Продолжалось все то же погожее утро. Андрей лежал на носилках, укрытый до подбородка плащ-палаткой; он никак не мог сообразить, что же, собственно, с ним приключилось. Сразу ощутил, что в левой руке судорожно бьется теплое тельце жаворонка. Андрей даже удивился: «Неужели я так крепко держал птицу, что не выпустил ее при ранений?» Хотел поднять руку, посмотреть, но стоило пошевелиться, как острая боль в левом плече лишила его сознания. Позднее, в госпитале, Андрей просыпался с таким же ощущением, даже чувствовал, как ноют пальцы оторванной снарядом руки.

Да, это было год назад. Когда Андрей вернулся домой, тогда все было ясно и просто. Ему предложили работать в райкоме партии инструктором, и он, не колеблясь, согласился. Многое хотелось сделать, он так соскучился по мирной работе, так хотелось, чтобы рядом был любящий, близкий человек, но все оказалось сложнее. И самое главное, он никогда не думал, что он безнадежно запутается в личной жизни. Кто же виноват? Трудно сказать, но Андрей не чувствовал за собой вины. Как-то все сложилось помимо его воли.

…В прошлую ненастную осень Андрей прожил в колхозе «Победа» до конца уборки. Мок под холодным дождем, и это сказалось на здоровье: заболел воспалением легких и в култышке образовался свищ. Пришлось перенести еще одну операцию. То были три мучительных месяца. Порой казалось, что не выживет, особенно длинными ночами. С каким нетерпением ждал утра! И лишь когда морозные окна промывал голубой рассвет, кошмарное состояние прекращалось, и Андрей засыпал. В эти дни часто вспоминал Анюту. Да, она его захватила сразу, красивая, страстная, сильная. Анюта была, особенно хороша в тот момент, когда отчитывала Тебенькова на собрании. Брови ее туго сошлись на переносье, в темных глазах, окаймленных длинными ресницами, вспыхнул злой огонек, упрямые складки рта обозначились резче. Русые волосы, собранные на затылке тугим узлом, прикрывала черная шаль с длинными кистями, концы ее легли на высокую грудь. Да, Анюта была невыразимо хороша. Андрей любовался ею, радовался, что есть на свете такие женщины. А вот пожил в колхозе, узнал Анюту ближе и понял, что у нее и сердце большое и душа чуткая.

В больнице Андрей часто представлял Анюту такой, какой видел однажды в поле. Колхозницы серпами жали хлеб. Увлеченные работой, не обращали внимания на дождь. Среди них была и Анюта. Проходя мимо, Андрей увидел, как она работала. Левой рукой ловко схватывала горсть пшеничных стеблей, быстрым, почти неуловимым движением серпа подсекала их под самый корень, и срезанный пук ложился на другие. Потом, выпрямившись, связывала их в сноп и ставила на попа. На спине телогрейка почернела от дождя, мокрый платок сполз с головы на затылок. Но вот Анюта заметила Андрея, разогнулась и, смахнув рукавом с лица дождевые капли, сказала:

— Шли бы домой. Зачем мокнете?

Андрей смутился и ответил невпопад:

— А вы умеете жать. Другие сегодня и серп впервые взяли. А прицепщица Лена палец порезала.

— Научится. Наука немудреная. Она потом и не потребуется.

…Закроет Андрей глаза, и видится ему именно такой Анюта: усталая, насквозь промокшая, с румянцем во всю щеку, задумчивыми глазами. О чем она думала тогда?

Однажды Анюта навестила его в больнице. Санитарка сказала, что пришла какая-то женщина. Она так и подчеркнула «какая-то», потому что постоянных посетителей Андрея хорошо знала. «Кто бы это?» — подумал он.

Но когда женщина вошла в палату и, улыбаясь, решительно направилась к нему, у Андрея перехватило дыхание. Анюта! В белом халате, накинутом на плечи, раскрасневшаяся с мороза, она проговорила, заметно окая:

— Доброе утро, Андрюша! — У нее даже получилось не «Андрюша», а «Ондрюша», и ему это понравилось.

— Была в райисполкоме, — сказала Анюта, присаживаясь на табуретку, — и вот решила забежать сюда, тебя попроведать. Как самочувствие?

— Спасибо, — взволнованно отозвался Андрей. Чувствовал он себя рядом с нею маленьким, неказистым, беспомощным.

Чтоб замять неловкое молчание, Андрей задал несколько односложных вопросов о колхозе, Анюта также односложно ответила, а потом спохватилась, засобиралась, выкладывая на тумбочку разные баночки и сверточки, которые по началу он и не заметил.

— Поправляйся, Андрюша, — сказала она на прощание. — Да приезжай к нам. Обязательно приезжай.

Долго после этого посещения Андрей думал об Анюте. И чем больше думал, тем сильнее чувствовал на сердце радостную тревогу.

…Расстался с воспоминаниями оттого, что услышал стукоток телеги и громкий мальчишеский голос, погонявший лошадь. Андрей поднялся. Когда телега поравнялась с березой, спросил мальчишку, далеко ли он едет. Оказалось, что почти до Светиловки. Андрей, не ожидая приглашения, прыгнул в телегу.

Лида очень обрадовалась приезду мужа. Она ушла с работы пораньше и весь вечер не отходила от него, расспрашивала о поездке, рассказывала о новостях, которые произошли в его отсутствие. Андрей слушал жену рассеянно, отвечал немногословно, думая о другом. Лида это скоро заметила и встревоженно спросила:

— Уж не заболел ли ты опять, Андрюша?

— С чего ты взяла? — недовольно спросил он и, приподняв правую бровь, взглянул на жену. Она смотрела на него пристально, с удивлением. Он не выдержал ее взгляда, потупил глаза и почему-то именно в этот момент сравнил жену с Анютой. Лида вся на виду. Она отдавала Андрею всю себя без остатка, и он чувствовал, знал — больше у нее ничего не оставалось. Ее любовь горела ровным неярким пламенем, которое скорее могло потускнеть, чем вспыхнуть сильнее.

Любовь Анюты была иной. Она, как самоцвет, вспыхивала каждый раз по-новому, окрашивалась в такие чудесные краски — им не было конца. Это пугало и влекло Андрея.

— Да скажи, наконец, что с тобой такое? — настаивала Лида, присаживаясь рядом на кушетку, — Неприятности какие-нибудь?

— Нет же, нет, — неохотно отозвался он. — С чего ты взяла, что у меня неприятности?

— Какой-то ты сегодня непонятный, хмурый, неразговорчивый. А я так ждала тебя всю неделю, места себе не находила. Ну, расскажи мне, как прошла у тебя командировка.

Она прижалась к нему, положив голову на его плечо. Андрей молчал. Что можно рассказать?

— Как обычно, — сказал он.

Лида отпрянула от него. В глазах сверкнули слезы.

Стояла она перед Андреем в простеньком домашнем платье, такая маленькая и такая беспомощная, что у него невольно сжалось сердце. Он виновато улыбнулся. И тогда Лида не выдержала. Она закрыла лицо руками, убежала в спальню, кинулась вниз лицом на кровать и заплакала.

Андрей поспешил за женой, поднял с кровати, она уткнулась ему в грудь, не переставая всхлипывать.

— Ну ладно, ладно, — ласково гладил ее по голове. — Не надо плакать. Ничего же не произошло.

— Я так тебя ждала… — всхлипнула Лида. — А ты такой… молчишь… Смотришь на меня, а сам будто не видишь…

— Это тебе просто показалось.

Лида подняла мокрое от слез лицо, поцеловала его в губы, тихо проговорила:

— А я хотела тебя порадовать: у нас будет сын.

— Сын? — засмеялся Андрей. — Ничего подобного! Дочь!

— Нет, сын!

— А я говорю: дочь!

Он легко приподнял ее и закружился по комнате.

Все стало на прежнее место. Но надолго ли?

Утром Андрей, идя в райком, встретил Пролубникова, заместителя председателя райисполкома. Это был даже внешне приметный человек: с дремучими зарослями бровей, под которыми прятались колючие умные глаза, с почти лысой толовой, пушистые с рыжеватым оттенком волосы росли только по бокам головы, мягко опускаясь на уши. Носил защитного цвета френч и бриджи, безукоризненно подогнанные под его начинающую полнеть фигуру. И зимой и летом Пролубников ходил в этом костюме. Колосов и Пролубников ненавидели друг друга, хотя при встречах тщательно скрывали это.

Впервые Андрей близко столкнулся с Пролубниковым весной этого года, на посевной. В колхозе имени Буденного, куда Андрей попал в конце сева, неожиданно выявилось одно некрасивое дело. Председатель колхоза Снежко, мужик с этакими внушительными казацкими усами, напористый и себе на уме, недосеял сто гектаров. Узнал об этом Андрей случайно от одной старушки. У той воевали с немцами три сына, и старушка готова была отказать себе в последнем куске хлеба, но чтобы ее сыновья ни в чем не нуждались там, как она выразилась, «в этом пекле». Она и спросила у Андрея, правильно ли сделал Снежко, недосеяв сто гектаров и раздав семена колхозникам: с хлебом было очень туго.

— Как это раздал? — удивился Андрей.

— А ты уж, батюшка, его спроси.

Андрей спросил. Снежко начал было рассказывать о каких-то излишках, но, видимо, поняв, что все равно не увильнуть, полез напролом и чуть не выставил Андрея из конторы. Того это возмутило до глубины души, и вечером по настоянию Колосова собрались коммунисты колхоза. Собрание было бурным. Снежко чуть не исключили из партии. И тут выяснилось, кто благословил Снежко на преступление — Пролубников. Утром — Андрей еще не успел уехать из колхоза — прикатил сам Пролубников, и произошла у них с Андреем баталия. Оба накричали друг на друга, наговорили грубостей. Но это было бы еще полбеды, если бы Пролубников вдруг не ошарашил Андрея таким заявлением:

— Молокосос! Личные счеты сводишь! Приревновал к своей бабе, а теперь мстишь.

Андрей побледнел, придвинулся ближе к Пролубникову и прохрипел:

— А ну, повтори, что сказал!

Андрей, наверно, был страшен в гневе, потому что присутствующий при ссоре Снежко поднялся и встал между ними.

— Ох, и гад же ты, Пролубников! — выдохнул Колосов и выскочил на улицу.

Лида работала в общем отделе райисполкома. Еще до возвращения Андрея из армии и первое время после возвращения Пролубников пытался ухаживать за Лидой. Лет ему было тридцать пять. На заре туманной юности он женился, но скоро «догадался», что не сошелся с женой характером — бросил ее, а второй раз жениться не отваживался. Лида появилась в Светиловке в начале сорок второго: эвакуировалась из Ленинграда. Стройная, голубоглазая, с маленьким, пухлым ртом, она сразу приглянулась Пролубникову. Девушка посмеивалась над его ухаживаниями. И тогда, когда она уже дружила с Андреем, Пролубников сделал решительный шаг. В тот день у Лиды оказалось много работы, и она задержалась допоздна. Пролубников тоже не уходил, что-то писал. И когда в исполкоме, кроме Лиды, никого не осталось, Пролубников позвал ее в свой кабинет. Она подумала, что его интересует дело, над которым работала, и стала докладывать. Но тот, поерошив мохнатые брови, улыбнулся и сказал:

— Оставьте. Это никуда от нас не уйдет. Надо и отдохнуть.

— Но, Юрий Борисович, дело срочное…

— Ничего. До утра оно никому не потребуется, а утром видно будет.

Он поднялся, вышел из-за стола и, встав напротив Лиды, неожиданно спросил:

— Знаете что, Лида. Пойдемте ко мне, почаевничаем, поболтаем. Так, знаете, непринужденно. Надо ж когда-то дать себе отдых. Без выходных ведь трубим. А?

— Что вы! — растерялась Лида. — Нет, нет, не могу, Юрий Борисович.

— Да вы не пугайтесь. Посидим, поговорим. Я ведь тоже одинок. Осточертело все.

— Не просите, Юрий Борисович.

— Напрасно, — он заложил руки назад, принялся расхаживать по кабинету. Лида собралась уходить, но он задержал:

— Не спешите. Что вы спешите? Послушайте, Лида… — Он опять остановился возле нее, взял за руку повыше локтя. — Будьте моей женой!

Лида посмотрела на него испуганно, отступила на шаг.

— Нет, нет, не говорите больше так, — пробормотала она.

— Лида!

— Пустите меня, Юрий Борисович, а то я закричу.

Он зло сверкнул глазами.

— Недотрога!

Она, не помня себя, выбежала из кабинета, а на другой день обо всем рассказала Андрею. Колосов, встретив Пролубникова, сказал:

— Вот что, Пролубников, ты эти свои, штучки брось, ясно?

— Какие штучки? — невинно осклабился Пролубников.

— Ты знаешь какие!

— А ты ей что, муж? — и доверительно: — Давай поспорим, чья возьмёт?

Андрей еле сдержался, чтоб не дать этому наглецу по скуле.

И вот сейчас этот «ухажер» ему все припомнил.

По поводу скандала в колхозе объяснялись у секретаря райкома партии Сомова. Андрею влетело за горячность. А Пролубникова и Снежко «песочили» на бюро райкома партии и обоим записали по выговору.

Но, удивительное дело, Пролубников после бюро похлопал Колосова по плечу и, делая беззаботный вид, сказал:

— Тебе, брат, в рот палец не клади. — И с веселой доверчивостью добавил: — Но меня бог тоже зубами не обидел. Смекнул?

Андрей рассмеялся.

И вот сейчас Пролубников поднял в знак приветствия руку и улыбнулся:

— У начальства был? Для тебя там новость. Поедешь полпредом к рабочему классу.

— Это действительно что-то новое.

— И опять жена молодая одна останется, — усмехнулся Пролубников.

— Ну, это не твоя забота.

— Да, что поделаешь, — вздохнул зам. председателя. — Известное у нас холостяцкое житье, Ну, бывай! Счастливо съездить. Забегай как-нибудь в гости!

И пошел Пролубников неторопливой походкой дальше, к райисполкому.

Андрея в самом деле ждала новая командировка. Сомов договорился с Южноуральским горкомом партии о том, чтобы на механическом заводе сделали кое-какие запчасти, в которых МТС района ощущает острый недостаток. Рабочие завода обещали выполнить заказ сверхурочно.

Осенью прошлого года, когда Красная Армия на юге отступала, и особенно после февральского наступления наших войск в этом году, детский дом пополнился новыми ребятами. Воспитателей не хватало. Раиса Петровна обивала пороги гороно, просила, требовала, ругалась, но ей неизменно отвечали:

— Ничем помочь не можем. Будут люди — пошлем.

Наконец прибыли две пожилые, опытные воспитательницы. Раиса Петровна успокоилась. И вдруг в начале мая прибыла третья. Она явилась к директору утром, робкая, будто чем-то испуганная. Глубоко посаженные карие глаза смотрели настороженно. Грубые от работы маленькие руки нервно теребили крохотный, подрубленный зелеными нитками носовой платок. Раиса Петровна сначала не поняла, что надо этой невысокой, крепко сбитой девушке. А когда узнала, что это новая воспитательница Нина Логинова, вздохнула и подумала: «Господи, да ведь ее еще самое воспитывать надо. Ох, чует сердце, придется мне с нею повозиться». Нахмурившись, спросила:

— Что же ты, голубушка, по своей воле пришла или по приказу?

— Меня послали, — тихо ответила Нина, потупив взгляд. — Горком комсомола послал.

— Представляешь, что тебя здесь ждет?

Нина Логинова молча покачала головой, и это окончательно рассердило Раису Петровну.

— Я тебе хочу сказать, — решительно начала Раиса Петровна, — что если у тебя нет желания работать здесь, то могу позвонить в горком комсомола. Легче не делать ошибку, чем ее потом исправлять.

Нина пристально посмотрела на директора и твердо ответила: — Я никуда отсюда не уйду.

Год был трудный. Рабочие Южноуральска, в котором жила Раиса Петровна, сутками не выходили из цехов. Не хватало продуктов, не хватало одежды, топлива — самого необходимого. Постоянно чувствовалось напряжение. Ребята из детского дома этого не знали: кушали они сытно, одевались хорошо. Даже не все воспитатели представляли себе, каких неимоверных усилий стоило Раисе Петровне создать это благополучие, а городу поддерживать его. Однажды она зашла в горторготдел. С заведующим — усталым, молчаливым, хромым мужчиной лет сорока пяти — они подсчитывали, что в ближайшее время можно выкроить для детдома. И когда Раиса Петровна собралась уже уходить, в кабинет заведующего вошла девочка лет десяти-двенадцати, с огромными заплаканными глазами на бледном личике. Она была по-взрослому серьезной, озабоченной. Подойдя к столу, девочка сказала:

— Дяденька, у нас больше нету хлеба. Володька потерял карточки.

Заведующий зажал руками голову, а девочка смотрела на него так умоляюще, что у Раисы Петровны больно сжалось сердце, а на глазах выступили слезы. Она не ушла до тех пор, пока не убедилась, что девочке помогли. Новикова возвращалась в детдом и думала: «Какой же ценой должны заплатить проклятые фашисты за горе и слезы, за детские лишения, за варварство, за все, все? Какой?»

Трудная группа досталась Логиновой. Это были замкнутые, недоверчивые ребята — маленькие старики, от десяти до тринадцати лет. На глазах у некоторых погибли родители. Многие из них, попав в круговорот войны и оторвавшись от родных, помотались по прифронтовым и фронтовым дорогам; хлебнули немало, всякого навидались. Некоторые побывали в госпиталях после ранения. Нина день за днем убеждалась, что ребята не замечали ее. Что бы она им ни говорила, они слушали молча, не возражали, а делали по-своему. Она стала злиться, а как-то даже расплакалась, оставшись наедине. Тут-то и нашла ее Раиса Петровна, увела в свой кабинет и, подробно расспросив, в чем дело, посоветовала, найти ребятам какое-нибудь интересное дело, увлечь их.

Однажды вечером Раиса Петровна зашла в комнату, в которой жили ребята группы Логиновой. Раиса Петровна остановилась. Оживленные ребята ее не заметили. Они окружили Нину и наперебой что-то говорили. Нина стояла в ребячьем кругу веселая, щеки порозовели. Чувствовалось, что девушка чувствует себя сегодня уверенней, чем всегда. Порадовалась Раиса Петровна перемене. А ребята между тем кричали:

— Пусть здесь живет! Пусть!

— Нина Васильевна, а ужа можно?

— А сороку?

— Можно, можно, ребята! Только вы так не кричите.

Первым заметил появление директора Юрик, самый маленький в группе. Он подбежал к Новиковой и радостно сообщил:

— Я поймал ежика, Раиса Петровна!.. Спросите у Нины Васильевны.

Нина повернулась и смутилась, покраснела.

— С экскурсии вот пришли, — застенчиво улыбнулась она.

— А мы живой уголок сделаем! — сказал тщедушный Васек. Он тоже подошел к Раисе Петровне, прижался к ней. Она погладила мальчика по голове и спросила:

— Ты доволен, Васек?

— Очень! — и он посмотрел на директора с улыбкой: еще бы не быть довольным, ведь теперь у них будет живой уголок.

А в кабинете, куда Раиса Петровна пригласила девушку, Нина расплакалась.

— Ох, не люблю девичьих слез, — сурово сказала Раиса Петровна. — Ну полно, полно.

Успокоившись, Нина проговорила:

— Я к вам уже приходила, но вас не было. Алик опять убежал. С самого утра. Я уж извелась с ним.

— Ничего, не все сразу. У тебя сегодня ребят как подменили. Куда же, интересно, он бегает?

— Не знаю. Из него слова не вытянешь. Стану разговаривать, набычится и молчит. А под конец скажет: «Я и завтра убегу. Ничего вы мне не сделаете».

— Приглядись к нему попристальнее, может, и поймешь, что надо делать.

— Хорошо, — тихо произнесла Нина.

Она не уходила. Видела Раиса Петровна, что еще что-то гнетет девушку, что-то она еще хочет сказать, но не решается, и подбодрила:

— Ты говори, говори.

Нина снова заплакала.

— Дома что-нибудь? — догадалась Раиса Петровна.

— Несчастье… — Нина склонила голову, закрыв глаза платком.

Раиса Петровна усадила ее в кресло, сама села напротив.

— Брата убили… Похоронная пришла… Мама, как узнала, слегла. Ей очень плохо…

Новикова не утешала. Только молча прижала к себе голову девушки. Раиса Петровна знала это горе, ох, как знала. И еще долго после ухода Нины старая учительница, не зажигая огня, задумчиво сидела в своем кабинете. Потом подошла к окну, раздвинула штору.

Вечер был теплый. Озеро, на берегу которого расположился детский дом, дремало. В темной глади спокойно отражалось звездное небо. На том берегу в сумерках чернели дома, маленькие, одноэтажные, бревенчатые. Да и весь горнозаводский Южноуральск был одноэтажным и бревенчатым.

Налево, над узким горлышком воды, соединяющим это озеро с заводским прудом, повисла громада каменного моста, а за ним, за темными силуэтами домов, в густую синеву неба то и дело вгрызался яркий огонь электросварки. Там завод.

И городок, и окрестные озера, леса и горы притихли, притаились в ночной тишине. И, может быть, в такую, немножко жутковатую, тишину особенно думалось о трагедии, которую переживала Раиса Петровна, переживали близкие ей люди, переживал весь народ в трудный военный год. Где-то там, на западе, не было такой тишины. В руинах лежали города и села, день и ночь гремели кровавые бои. Где-то там, на западе, в тихую летнюю ночь стонала попранная врагом земля, не спали измученные люди, с надеждой прислушиваясь к далекой канонаде: не возвращаются ли в их истерзанные края родные солдаты-избавители?

Три месяца не получала Нина писем от Анатолия Соколова и не знала, что подумать. Порой вечерами делалось тоскливо на душе. Нина садилась писать Анатолию. Писала много, обо всем, что ее тревожило. В работе дни мелькали незаметно. Меньше думалось о друге. А вспомнит ненароком — и опять заноет сердце, опять закопошатся невеселые мысли. А Соколов все не подавал вестей. Несколько раз Нина порывалась сходить к Соколовым, узнать у дяди Васи, отца Анатолия, нет ли у него вестей с фронта. Однако неловко было девушке да и недосуг: то с работы поздно возвращалась, то стирка наваливалась — мать совсем ничего не могла делать, — то другие хлопоты по хозяйству отвлекали.

Однажды она встретила по дороге в горком комсомола Василия Андриановича Соколова. Шел он, как обычно, медленно, ссутулившись, заложив руки за спину, глядя себе под ноги. Ссутулился он, наверно, от работы: с малых лет пошел по счетной части, а сейчас был главным бухгалтером одного завода.

Нина остановилась и, волнуясь, произнесла:

— Здравствуйте, дядя Вася!

Василий Андрианович приподнял голову, левой рукой сдернул очки. Полез за платком, долго сморкался, вытирал глаза. «Старенький стал, — нежно подумала Нина. — Совсем старенький».

— Здравствуй, Нинуся, здравствуй, доченька. Как мама твоя поживает?

— Болеет, дядя Вася.

— Как же, как же, слышал. Вот и от моего Тольки… — он опять приложил платок к глазам.

— Тоже нет ничего? — упавшим голосом спросила Нина.

— Третий месяц. Ни строчки, ни полстрочки.

— Я думала, мне только не пишет, а вам-то…

— Не знаю, что и подумать. Может, говорю, на задании каком, а? Послали куда-нибудь, откуда нельзя писать.

— А может, правда? — ухватилась за эту мысль Нина. — Может, к партизанам?

— Вот и я думаю.

Старик звал в гости, Нина обещала прийти, и всю дорогу думала об этом разговоре. Как это ей не пришла в голову такая простая мысль? Ну, конечно же, его послали туда, откуда нельзя посылать письма.

И спокойнее стало на душе.

Подходя к дому, Нина, к своему удивлению и радости, увидела на завалинке мать: первый раз после потрясения она вышла на улицу. Значит, дело пошло на поправку.

Нина поправила на матери шаль и вошла в дом. Поужинала. Достала старые письма Анатолия, задумалась.

…С Анатолием Соколовым и Андреем Колосовым она училась в педучилище. Все трое дружили: готовили вместе уроки, ходили в кино, танцевали, развлекались. Большее время Нина проводила в их компании. Только на третьем курсе заметила, что друзья стали отдаляться от нее, часто ловила на себе их странные, особые взгляды. Она поняла: повзрослели, кончилось детство.

Однажды на уроке физкультуры произошел случай, который подсказал Нине многое. Отрабатывали упражнения на турнике. Первым начал крутиться Колосов, у него получилось неплохо. Но у Анатолия получилось лучше: фигура была слаженнее, стройнее. В завершение Соколов решил блеснуть, показать, так сказать, «высший пилотаж», «солнце», или, как шутили ребята, «мах на солнце, бух на землю». Так оно и получилось: ослабели руки и Анатолий упал. Нина сначала не сообразила, что произошло. А когда поняла, у нее застучало в висках, в глазах помутилось, и ей стало плохо. Все кинулись к турнику, а Нина осталась на месте, и ей стоило большого труда перебороть слабость. Она тоже подошла к пострадавшему и смотрела на него полными слез глазами. К счастью, слез никто не заметил. Анатолий отделался легким ушибом. Когда Нина поняла, что с Соколовым ничего особенного не случилось, она выбежала из спортзала, спряталась в углу под лестничной клеткой и проплакала там до самой перемены.

С тех пор и началось самое удивительное: она поняла, что любит Соколова.

Ох, если б не война… Она началась, когда они сдавали последний выпускной экзамен.

…В окно постучала мать. Нина встряхнулась и раскрыла створки:

— Что, мама?

— Сходи-ка ты, доченька, на завод. Витька-то, поди, есть хочет. С утра ничего не ел, а ему, почитай, еще ночь работать.

С заводом у Нины было связано много хорошего. Бегала туда маленькой девчонкой, носила отцу обед. Когда подросла, с одноклассниками бывала на экскурсиях. В прошлое лето многие учителя ездили в колхоз, помогали убирать хлеба, а Нина пошла в цех, научилась работать на токарном станке.

…В проходной Нину встретил вахтер Антон Антонович, старичок с седенькой, клинышком бородкой, старинный приятель ее отца.

— Нинушка?! — обрадовался старик. — Долго тебя не видно было.

— Работала, дядя Антон.

— Работа — она всем забота. Трудная, слыхал, у тебя работа.

— Что вы, дядя Антон! — смутилась Нина. — На заводе труднее.

— Оно как сказать, — Антон Антонович пощипал бородку, качнул головой. — Тяжело здесь, слов нет. Да ведь металл-то, он без души, ошибешься — поправишься. Ну-ка ты ошибись, а?

— Всякое и у меня бывает.

— Плохо, коли всякое. Не хвалю, — и, желая переменить разговор, спросил: — Юрьевна как?

— Поправляется.

— Вот и слава богу. Как-нибудь днями наведаюсь. Виктору? — кивнул он на узелок. — Вали давай. В обход норови, а то напорешься на начальника охраны, вредный он у нас. Не посмотрит, что ты наша, заводская. Попадет на орехи обоим.

Нина благополучно добралась до цеха, вошла в корпус и сразу попала в царство шума, металлического визга, лязга.

Нина шла по проходу, образованному рядами станков, посматривала по сторонам. Вот у фрезера еле виден мальчик-рабочий. Он еще мал ростом — ему сделали подставку из ящика. Рядом маячит красная косынка: да ведь это же Шурка Волкова, комсомольский секретарь, первая Нинина наставница по токарному делу.

А налево склонился над станком Игнат Савельевич, фамилию его Нина забыла. Перед войной ушел на пенсию, а теперь снова вернулся в цех.

Мастер Данила Вавилыч, шестидесятилетний кряжистый старик, дядя Андрея Колосова, недалеко от конторки пробирал паренька. Про таких стариков говорят, что это люди самой нестареющей породы, они валятся сразу — неожиданно и страшно, как дуб.

Когда Нина приблизилась, то увидела в руках у Данилы Вавилыча деталь, отдаленно напоминающую корпус гранаты.

— Что мне с тобой делать, Левашов? Пожалуй, домой придется отправить. Третью деталь запорол.

— Нечаянно, Данила Вавилыч, честное комсомольское, нечаянно.

— А мне легче от этого? Скажи бригадиру, что я отпустил тебя отдыхать.

— Данила Вавилыч!

— Что Данила Вавилыч?! — рассердился мастер. — Делай, что я сказал.

— Не пойду! — упрямо сказал паренек, глаза его подозрительно засверкали, а измазанное машинным маслом лицо покраснело. — Вы Кольку Спирина отправьте, а я еще не устал. Нечаянно это у меня.

— Левашов! — прикрикнул мастер.

Левашов круто повернулся и направился к станку. Вавила Данилыч тяжело вздохнул. Нина взглядом проводила паренька до станка и тут заметила Виктора. «Без подставки работает, — подумала она. — Стесняется попросить. Боится показаться маленьким».

— А-а! — устало улыбнулся мастер, заметив Нину. — Видела орла? Истинный орел! Узнали сегодня про срочный заказ, никого выгнать из цеха не могу. А ведь молокососы, мамкино молоко еще на губах не обсохло. Шурка Волкова взбаламутила всех. Сначала комсомольцы остались, а за ними все. Даже дед Игнат и тот за комсомольцами угнаться хочет. Беда прямо с ними. Ты зачем?

— Виктору вот ужин принесла.

— Иди в контору, пришлю сейчас. Устали мои орлы, — вздохнул Данила Вавилыч, и Нина увидела, что и сам мастер осунулся, постарел: тоже устал. — Им бы, пострелятам, в школе учиться, а они заместо отцов у станков работают. Тяжело, а надо. Надо! — и он зашагал к Виктору грузной, медленной походкой.

Виктор согласился идти в контору неохотно, все порывался поужинать у станка, но Данила Вавилыч строго прикрикнул на него, и Виктор притих.

Нина смотрела на худощавое лицо брата, на замасленную спецовку и думала о том, что хорошо бы Виктору сейчас выкупаться в озере и вдоволь поспать. Она спросила:

— Ты чего подставку не просишь?

Виктор кольнул сестру презрительным взглядом и усмехнулся:

— Нужна она мне!

— С ней легче, а то приходится тянуться, напрягаться и устаешь сильнее.

— Сам знаю, как лучше.

— Эх, токарь, ты, токарь, — грустно улыбнулась Нина и поерошила у него волосы.

— Хватит тебе, — рассердился Виктор и, отодвинув порожнюю тарелку, вытащил кисет и принялся скручивать «козью ножку».

— Вот ты и курить стал для солидности, — заметила Нина. — Лучше бы не курил.

— Жалко, что ли?

— Не жалко. Кури, пожалуйста. Кисет-то тебе кто подарил?

— Подарили, — улыбнулся Виктор, вытащил «Катюшу» и стал высекать огонь. Прикурив, он ушел к станку. Нина собрала посуду в узелок, поблагодарила Данилу Вавилыча и отправилась домой.

Возле выхода ее окликнули. Нина оглянулась. Навстречу спешил военный. У него не было погон, левый пустой рукав гимнастерки был заправлен за ремень.

Электрический свет падал военному в затылок, лицо было в тени, и Нина никак не могла узнать, кто это. Военный радостно протянул руку:

— Здравствуй, Нина! Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуйте, — Нина неуверенно пожала военному руку, все еще не зная, кто это, и вдруг у нее дрогнуло сердце.

— Андрейка! — воскликнула она, готовая расплакаться. — Ты ли это, Андрейка?!

— Собственной персоной.

— Постарел? Или возмужал? Не пойму. Здесь работаешь?

— Нет, — покачал головой Андрей. — Гость. Заказчик.

— Где же ты теперь?

— В Светиловке. Работаю в райкоме партии.

— Вот ты какой! — удивилась Нина. — Чего же здесь стоять? Идем. Может, к нам зайдем? Мама рада будет.

— Не возражаю. Я ведь все равно бы к вам забежал, — сказал Андрей. — Ты обожди меня. Я сейчас только до Данилы Вавилыча добегу.

Через час Андрей был у Нины.

Нинина мама, или, как ее все привыкли называть, Юрьевна, прослезилась, когда увидела Андрея, поцеловала его в лоб. Как-никак, а а Колосов был в этом доме своим человеком. Нина вскипятила самовар, они вдоволь напились чаю. И когда Юрьевна ушла за печку, где стояла ее койка, Андрей спросил:

— Как живется, Нина?

Она вздохнула.

— Не сладко, Андрюша. И какая наша жизнь: живем, думаем о тех, кто там, на фронте. Что о себе можно сказать? Два года работала в школе, а этим летом горком послал в детский дом. Другой раз так подступит к сердцу, такая возьмет тоска, что взяла бы да бросила все и убежала в армию. Я чуть и не убежала — в добровольческий танковый корпус. Не взяли.

— Там труднее.

— Знаю, зато на душе было бы спокойнее. А ты как?

— Как видишь, отвоевался. Теперь в Светиловке, инструктором райкома партии.

— А я почему-то всегда считала, что ты обязательно будешь учителем. Только учителем. Больше никем тебя и не представляла.

— Что поделаешь? — застенчиво улыбнулся Андрей. — Так уж случилось. Я и сам не думал стать партийным работником, а вот стал. Понимаешь, какое дело, Нина. Был я в своем взводе, кроме лейтенанта, единственным человеком, у которого за плечами десятилетка. И вот как-то само собой так получилось, что ко мне шли за советами, задавали вопросы, несмотря на то, что я был самым младшим. Но одно, что я учитель, хотя я и не работал им, — опять улыбнулся Андрей, — придавало мне в глазах других особый вес. Знаешь или не знаешь, а на вопросы надо отвечать, и мне подчас нелегко приходилось; но зато какое удовольствие я испытывал, когда мог хорошо и обстоятельно ответить. Меня приняли в партию и избрали парторгом роты. Коммунист-то я был еще очень молодой, а для парторга полагалось иметь стаж. Но комиссар батальона сказал, что солдаты признали меня своим другом, а это главное. Ты не подумай, я не бахвалюсь или что-то в этом роде. Это так и было, вот я тебе и рассказываю.

— А в моем представлении, Андрюша, партийные работники — это люди солидные, такие, знаешь, почтенные, ну, как, примерно, наш секретарь горкома Петр Наумыч Баталов: с усиками, седой, такой неприступный вроде бы, а все-таки добрый, душевный. Такому не хочешь, да всю душу выложишь. Ну, да ладно. Наверное, я и в самом деле еще девчонка, ничего-то в жизни не понимаю. Но ты мне скажи, Андрюша, только не подумай что-нибудь такого: семьей обзавелся или нет еще?

Андрей невесело усмехнулся, кивнул головой:

— Успел.

— Ой, как хорошо! Какой ты молодец!

— Да, молодец-то я, Нина, молодец, — сказал с грустной иронией Андрей. — Только не совсем.

— Что же так? Только ты, Андрюша, на мою назойливость не обижайся. Это я на правах друга. Все-таки мы давно не виделись, а о друге хочется знать, если не все, то хотя бы побольше.

— Я и не собираюсь таиться. В сущности, друзей у меня мало, а таких близких — ты да Толька Соколов. Что-то я давно о нем ничего не слышал.

— И я о нем тебе едва ли что сумею нового рассказать. От него уже три месяца нет писем. Видела дядю Васю; они тоже не получают писем. Вот ты, Андрюша, знаешь военную жизнь, скажи мне: могут ли его послать на какое-нибудь задание, откуда нельзя писать письма?

— Как тебе сказать? — задумчиво проговорил Андрей. — Со мной такого не было, но на войне всякое может быть…

— Как всякое? — встревожилась Нина. — Ты уж говори яснее!

— Скажем, могли его переправить за линию фронта.

— К партизанам? — облегченно вздохнула Нина, и в карих глазах вспыхнул огонек надежды.

— Ох, Андрюша, если б ты знал, как я переживаю за Толю. Порой снятся кошмарные сны. Будто Толя раненый лежит, лицо в крови, пить просит, а я вижу и почему-то никак к нему не могу подойти. Хочу подойти, а ноги будто в землю вросли, с места не сдвинуть. Последнее письмо такое он прислал, что я читала и плакала, как дура. Вот как ты же говоришь, на войне, мол, всякое бывает, так что ты, Нина, не волнуйся особенно, а война кончится, приеду к тебе и заживем на славу.

— Да, — задумчиво проговорил Андрей. — Не только на войне всякое бывает. Что я тебе могу ответить на твой вопрос? Кажется, женился я, Нина, неудачно.

— Ой, Андрюша!

— Да, неудачно. Женился и скоро понял, что люблю другую. Лида, моя жена, эвакуировалась в Светиловку из Ленинграда и остановилась на квартире у моей матери. Вернулся я из армии, скоро заболел. Осень тогда выдалась дождливая, а меня послали в колхоз уполномоченным, там я основательно простудился, да еще вдобавок на култышке образовался свищ. И вот я пролежал в больнице месяца три, тогда-то особенно близко узнал Лиду, подружился с нею и думал, что полюбил. Около двух недель лежал без памяти, и Лида почти не отходила от моей койки. Потом она рассказывала про Ленинград, про свою семью. Ну, а чаще читала мне книги или я ей рассказывал что-нибудь из фронтовой жизни. Она чутко следила за мной и, если видела, что устал, перебивала мой рассказ или незаметно уводила в сторону. Я понимал это, но не сердился, а, наоборот, думал: какая она славная, отзывчивая девушка.

Выписался из больницы, пришел домой, а Лиды там уже не было. Она перебралась на другую квартиру. Я оценил ее такт. Жить под одной крышей, когда в отношениях назревало большое и сложное чувство, было невозможно. Встречались при всяком удобном случае. Тихими весенними вечерами любили бродить за околицей, уходили на косогор, за деревню, садились возле березки и мечтали. И вот однажды у той березы застал я Лиду в слезах. Она рассказала мне, что к ней пристает один тип, Пролубников его фамилия, что он ее вчера очень обидел. У меня внутри все задрожало, я даже поразился, насколько глубоко задел меня Лидии рассказ. Кажется, тогда я сам себе сказал: да, это и есть настоящая любовь. Через неделю мы поженились. А теперь я раздвоился, Нина! — И Андрей поведал ей об Анюте Тюшняковой. В открытое окно тянула зеленую лапу черемуха. В глубине садика зачирикали воробьи. Наступило утро.

Нина сидела, подперев кулаками щеки. На Андрея смотрела с нескрываемой жалостью и нежностью.

— Как же ты теперь? — тихо спросила Нина. — Лида ведь любит тебя.

Андрей опустил голову, побарабанил пальцем по столу и ответил:

— Не знаю, Нина. Сейчас ничего не знаю. — Андрей грустно улыбнулся: — Было и потрудней, но проще. А это — непонятная трудность, как из нее выпутаться — не знаю.

— Послушай, Андрюша, а ты Анюту полюбил по-настоящему? А то у тебя, может, тоже просто увлечение?

— Не знаю, Нина. Я сейчас ничего не знаю.

— И в самом деле, — согласилась Нина. — Поживешь — увидишь.

В сенцах послышались шаги, и в комнату ввалился Виктор, с испачканным лицом, усталый, безразличный ко всему. Неловко стянул спецовку и, не сказав никому ни слова, лег спать.

— Наработался, бедняга, — с нежностью сказала Нина и поглядела в окно. — Вот и ночь кончилась. Как быстро! А спать совсем не хочется.

— Мне, пожалуй, уж пора. Может, пройдемся вместе, Нина?

— Пройдемся! — задорно кивнула головой Нина. — Утро такое замечательное. И тихо, и пустынно, и светло. Пойдем, Андрюша!

Она проводила его на вокзал. Когда Андрей уехал, помахав на прощанье фуражкой, Нина почувствовала себя счастливой оттого, что у нее еще все впереди, что у нее хотя и маленькое, но счастливое прошлое, о котором они так много и тепло вспоминали нынче.

С вокзала Нина прошла в детский дом: надо было снова возвращаться на «грешную землю».

Ниной овладело беспокойство и какое-то неясное, подавленное настроение. Иногда целыми днями ходила под тяжестью смутной щемящей тревоги. Казалось Нине, что она сегодня должна была сделать что-то значительное, но не сделала и не сделала потому, что никак не могла вспомнить, что именно. Она стала невнимательна к работе, уже не занимала ребятишек так, как старалась вначале.

Алика это устраивало: ему никто не мешал пропадать целыми днями. Васек же, очень впечатлительный и ласковый, тенью ходил за Ниной, смотрел ей в глаза и словно спрашивал: «Нина Васильевна, отчего вы не обращаете на меня внимания? А как было хорошо, когда вы с нами ходили в лес, играли, читали книжки». Однажды Нина встретилась со взглядом мальчика и вздрогнула. В глазах Васька было столько упрека, преданности и мольбы, что Нина тут же прижала стриженую головенку мальчика к себе, и у нее невольно навернулись на глаза слезы. Это были слезы жалости к несчастному мальчику, слезы необъяснимого отчаяния и жалости к самой себе. Бывают в жизни человека такие горькие моменты, когда хочется многого, значительного, а добиться этого нельзя. Тогда хочется чувствовать рядом плечо друга, хочется все ему высказать, излить душу, чтобы часть сомнений передать ему, почувствовать его поддержку. Но такие друзья у Нины далеко. Мать бы ее не поняла. Раисе Петровне Нина боялась открыться. Нет, она — директор, хороший, справедливый человек, умный, но, как ей откроешься ни с того ни с сего?

А этот Васек с его укоризненно-ласковым взглядом тронул Нину за душу.

— Ну, что ты, Васек? — тихо спросила Нина.

— Нина Васильевна, ребята говорят, будто вы от нас уйдете.

— Как уйду? — поразилась Нина. — Кто так говорит?

— Алик и Коля.

— Это неправда, Засек.

— Я и не верю, Нина Васильевна.

— И хорошо. Ну, иди, иди.

Васек медленно побрел от Нины на берег, на котором баловались ребята, купались, брызгались, галдели. В сторонке, скрестив на груди руки, стояла воспитательница другой группы и молча наблюдала за ребятами. Нина, глядя вслед мальчику, вспомнила, как недавно увидела у Васька спину. Тогда он подошел к озеру, скинул рубашонку, и у Нины похолодело сердце: вся спина была в лиловых рубцах, живого места не осталось. Это следы ранений. Попал Васек под бомбежку, в больницу привезли еле живого. Никто не надеялся, что он выживет, а он наперекор всему выжил. При бомбежке он и потерял свою мать.

Васек ласковый, привязчивый, не то, что Алик — этот нелюдим, он всегда смотрит так, словно бы приготовился обороняться. Алику немало пришлось поскитаться по прифронтовой полосе. Взрослым было не до него, не всякий раз догадывались мальчика покормить, еду приходилось добывать самому, а за самовольство частенько попадало.

Но откуда он взял, что она, Нина, должна уйти из детдома, бросить свою группу? «Ну, погоди, негодник, — сердито подумала Нина. — Я тебя заставлю меня уважать» — и пошла искать Алика. Но мальчика нигде не было, и это взвинтило Нину окончательно. Она с нетерпением дождалась вечера и, когда Алик появился, сказала ему, еле сдерживаясь, чтоб не раскричаться:

— Учти, с завтрашнего дня ты будешь сидеть в комнате. Все пойдут на озеро, в лес, а ты будешь сидеть здесь.

Алик рукавом вытер нос и невозмутимо ответил:

— А я убегу.

— Это мы посмотрим, — проговорила Нина, и все в этом мальчике стало ей неприятным: и курносый облупленный нос, и непокорный русый вихорок на макушке, и черные, как угольки, глаза, и рубашка, вылезшая из-под штанишек.

— Умываться и спать!

Алик словно того и ждал: он сорвался с места, побежал по коридору, чуть не сбил какого-то мальчишку. Но прежде чем зайти в комнату, оглянулся, и Нине почудилось, что он хотел ей показать язык: такая у него была вызывающая мордочка. Она в упор посмотрела на него. Алик юркнул за дверь.

Нина выполнила угрозу: на следующий день не разрешила ему никуда уходить и зорко следила, чтобы Алик не убежал. Так она его держала три дня. На четвертый Нину позвала Раиса Петровна и, когда девушка вошла в кабинет, молча кивнула на телефонную трубку, которая лежала на столе. Нина взяла трубку в недоумении: кто же это мог ей звонить — и сказала:

— Я вас слушаю.

— Кто говорит? — спросила трубка бодрым мужским голосом.

— Воспитательница Логинова.

— С вами разговаривает ранбольной лейтенант Борисов. Здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант.

— Скажите, что с Аликом?

— С Аликом? — Нина мельком взглянула на Раису Петровну, но та что-то писала, как будто ее вовсе не интересовал этот разговор. — А зачем он вам нужен?

— Как это зачем, дорогая? — изумился Борисов. — Раз я спрашиваю, значит нужен.

Нина нервно покусала губу и с расстановкой, внутренне торжествуя, что, наконец-то выяснилось, куда ходит Алик, произнесла:

— Вот что, товарищ лейтенант. Алик к вам больше не придет!

Но тут Раиса Петровна подняла голову, сняла очки и укоризненно посмотрела на Нину. Нина покраснела и поспешно добавила в трубку:

— Один он больше не придет.

— И чудесно! — обрадовался невидимый лейтенант. — Зачем ему одному идти? Приходите вы с ним, и порядок в танковых частях.

Нину рассердила эта фамильярность. Она с досадой бросила трубку на рычажок и повернулась, чтобы уйти.

— Присядь, пожалуйста, я сейчас кончу, — сказала Раиса Петровна. Нина поняла: от разговора не уйти.

Новикова кончила писать, отодвинула в сторону бумаги и сняла очки, положив их на стол кверху дужками. Без очков Раиса Петровна была не такой официальной, строгой; казалась просто усталой пожилой женщиной. Устала она от работы, от горя устала, но не сдается: упрямо светятся еще молодые глаза, суровая, волевая складка легла между бровей.

Раиса Петровна начала прямо без обиняков:

— Ты чего ж, голубушка, хандрить начала? Надоело? — Нина наклонила голову, отрицательно покачала головой. — Я все думаю: похандрит и перестанет. А у тебя чем дальше, тем больше. Не годится так, возьми себя в руки.

«Вот начнет сейчас читать мораль», — с неприязнью подумала Нина и вздохнула.

Но Раиса Петровна мораль читать не стала. Нина облегченно подумала: «Слава богу, пронесло», — и торопливо вышла из кабинета. Уже в коридоре спохватилась — надо было рассказать Раисе Петровне о том, что делается на душе. А что, собственно, рассказывать-то? Смутно, неспокойно, а рассказывать не о чем.

Раиса Петровна несколько минут сидела в задумчивости. Давно порывалась поговорить с девушкой по душам, да все не получалось: то было некогда, то чувствовала, что внутренне не готова к такому разговору.

На улице Раису Петровну поразило обилие солнца. Успокаивающая тишина царила вокруг. Даже озеро будто окаменело. Не слышно голосов. А на берегу, чуть в отдалении от детского дома, там, где весело зеленел молодой березнячок, она увидела Нину: девушка сидела на камне, обхватив колени руками и грустно смотрела на озеро. «Да, завтра же с ней надо побеседовать. Неладное творится с девушкой», — подумала Новикова.

Но ни завтра, ни послезавтра поговорить не удалось. Все эти дни пришлось заниматься хозяйственными делами. Был в детдоме завхоз, но это была такая тихая, слабая женщина, что Раисе Петровне волей-неволей приходилось все делать самой: и хлопотать о дровах на зиму, осаждая шефов, и о новом белье для детей и о другом, так необходимом в повседневной жизни детского дома. А тут еще прибывало пополнение: надо было приготовиться к приезду новеньких.

Через несколько дней директор поехала на вокзал за вновь прибывшими. Десять мальчиков, которых перевели сюда из другого детского дома, были одеты неряшливо, кто во что горазд. Сопровождала их женщина неопрятного вида: шея грязная, нечесаные завитые волосы превратились в сосульки. В ответ на недовольство Раисы Петровны она назвала ее матушкой, призвала к спокойствию, ибо, как она выразилась, война есть война, а сироты есть сироты; за всеми не усмотришь, а смотреть за одним нет расчета: другие обидятся.

Новиковой стоило большого труда сдержать себя и не отчитать эту легкомысленную неряху: с этакой и взятки гладки. Лишь подивилась: как это ей доверили сопровождать детей?

Новые мальчики теснились кучкой у машины. Возле них стояли Алик и Васек: их Раиса Петровна взяла к себе в помощники. Алика взяла для того, чтоб поближе узнать мальчика и помочь Нине, а Васек сам напросился. Он так посмотрел на Раису Петровну, что она не нашла сил отказать ему. Алик хмуро глядел на вновь прибывших. А Васек то и дело порывался подойти к ним. От новеньких отделился самый высокий, с бледным лицом и маленькими глазами. Он был, по-видимому, самым храбрым. Васек шагнул ему навстречу. Но самый храбрый не принял мирного предложения Васька, скривил губы и процедил сквозь редкие зубы:

— Чистюльчик!

Васек в нерешительности остановился, оглянувшись на Алика. Потом обвел недоуменным взглядом всю ватагу; новички с интересом, молча ждали, что же будет дальше. Наконец Васек поборол растерянность и миролюбиво протянул руку.

— Меня Васьком зовут. А тебя?

Самый храбрый плюнул на руку Ваську. Алик, смотревший сначала на все безучастно, вдруг обиделся за товарища и двинулся на обидчика.

— Ты, конопатый! — сказал с угрозой Алик. — Потише!

Самый храбрый посмотрел на своих, прося поддержки. Те нестройно зашумели, и кто-то громко крикнул:

— Оглобля! Оглобля!

Оглобля резко повернулся к своим и погрозил кулаком.

Потом он смерил Алика презрительным взглядом, сплюнул под ноги и, засунув руки в карманы, сказал:

— Неохота связываться.

— Боишься, — уточнил Алик.

— Я? Боюсь? — он опять сплюнул сквозь редкие зубы. — Блоха ты против меня.

Алик рванулся вперед. Оглобля вывернулся и, сколько хватило прыти, кинулся в сторону. Новенькие засмеялись. В это время и подошла Раиса Петровна.

— Познакомились, ребята? — спросила Новикова.

— Оглобля опять дерется! — крикнул мальчишка с рыжей челкой.

— Кого так зовут? — строго спросила Раиса Петровна.

— А вот его, — кивнул на задиру тот же карапуз, с рыжей челкой. — Его Оглоблей и зовут.

Новикова подозвала к себе забияку. Тот подошел. Руки из карманов не вынул.

— Как тебя зовут?

Молчание.

— Как тебя зовут, я спрашиваю?

— Оглоблей! — крикнул кто-то из новичков, и все засмеялись.

— Тихо, ребята, — успокоила Раиса Петровна. — Ты будешь отвечать?

Алик придвинулся к Оглобле ближе и, когда тот снова не ответил, ткнул его в бок. Оглобля взвизгнул и подскочил. Раиса Петровна нахмурилась:

— Я тебя взяла, Алик, для того, чтобы ты мне помог, а ты безобразничаешь.

— А чего он не отвечает?

— Это не твое дело. Так ты будешь отвечать или нет?

— Фе-е-дей зовут, — протянул Оглобля.

— Только руки из карманов, Федя, надо убрать. — Мальчик повиновался.

— А как твоя фамилия?

— Климов.

— Вот теперь понятно. Ну, что ж, ребята, поехали.

Все кинулись к машине.

Федя Климов попал в группу Нины. Климов ей не понравился с первого взгляда. Парнишка, по всему видать, испорченный, привык коноводить. Группа же у Нины стала потихоньку сколачиваться в коллектив. Портил все дело один Алик. Он иной раз такое выкинет, что поневоле ахнешь, а некоторые ему завидуют и стараются подражать. А тут дают в группу еще этого долговязого новенького, по прозвищу Оглобля. Пусть что хотят делают, а Климова в свою группу не возьмет. Хватает мороки и с Аликом.

Нина понимала, что она неправа, но ничего не могла с собой поделать. Упрямство было продолжением той душевной смуты, начавшейся после отъезда Андрея. В Нине нарастало и нарастало недовольство. Все так нехорошо, так обыденно, однообразно, а где-то идет по-настоящему нужная, мужественная жизнь, идет стороной, не захватывая Нину. Чем она хуже Анатолия и Андрея, почему она не может быть там, где они, — на самой быстрине, на самом стрежне жизни? Если не удалось попасть в танковый корпус, то кто помешает ей уйти в самую обыкновенную пехотную часть или санитарный батальон? И когда Нину вызвала вечером Раиса Петровна, она пошла к ней решительная, уверенная в себе. Все выскажет. Пусть ее ругают, пусть прорабатывают, пусть читают мораль, ей ничего не страшно. Нина встала у стола и спросила:

— Вы меня звали?

— Звала, — ответила Раиса Петровна. — Садись, пожалуйста.

Когда Нина села, Раиса Петровна подошла к окну, некоторое время смотрела на озеро, окутанное синей дымкой раннего вечера. Вдруг Нина с ужасом почувствовала, что ее решимость постепенно пропадает.

Раиса Петровна повернулась, задумчивая, чем-то опечаленная, и тихо, проникновенно заговорила:

— Никогда ничего не дается легко. Тебе кажется, что ты делаешь очень простенькое, серенькое дело, но ты, Нина, неправа. Наше дело не простенькое, а очень трудное.

Девушка молчала.

— Вот ты сегодня отказалась взять в свою группу Климова, но ведь ты же сама не убеждена, что делаешь правильно. Скорее наоборот, а упрямишься, идешь на конфликт со мной. Я ведь заметила, какой ты ко мне зашла: глаза горят, губы сжаты. Зашла и, наверное, думаешь: «Вот начнет меня сейчас старая допекать, а я ей все выпалю». Ведь так?

Нина опустила голову. Раиса Петровна подошла к ней, положила руку на плечо:

— Эх ты, голубушка, да ведь я тебя насквозь вижу. Ты вот подумаешь о чем-нибудь, а я уж знаю. Ты еще настолько наивна, так не искушена в жизни, что не умеешь прятать ни дум своих, ни настроения. Понимаю тебя, сама когда-то такой была. Бродит в тебе нерастраченная сила, хочется чего-то прекрасного, возвышенного. Тебе кажется: оно там, где тебя нет, тебя туда и тянет; а то, что вокруг тебя, кажется нестоящим, посредственным.

Раиса Петровна села напротив Нины и продолжала:

— Вот смотрю на тебя и вспоминаю свою юность. Ох, как трудно мне было, словами и не передать. В твои-то годы я еще с отцом в поле работала: сеяла, косила. В этом вся моя жизнь и заключалась. Да замуж еще собиралась. А перед революцией приехала к нам в село учительница, Марьей Степановной звали, а больше попросту Машей, Машенькой. Ростом невеличка, худенькая. У нас говорили про нее: «Учителку-то жиденькую прислали, тростиночку. По мужицкой-то жизни вроде не подходяща: скоро сломится». Но Маша оказалась не из хрупкого десятка, жидкая, а не ломкая. Вот и встретилась я однажды с нею, подружилась, вечерами ходить к ней стала. А отец не велит с ней дружить: неровня, говорит, она тебе. Тут еще слухи поползли, что неспроста Машу в наш глухой край послали; чем-то она провинилась перед властью, перед царем. Отец у меня нелюдимый был, бил часто, хотя я невестой уже была. Вот я к Маше всем сердцем и привязалась. И как не привязаться? Грамоте я не ученая была, «а» да «б» знала, кое-как расписываться могла, читать вовсе не умела. Прочитала мне Маша книжку. Потом прочла другую, третью, грамоте стала обучать. Отец позвал меня, стукнул кулаком по столу: выпорю, кричит, как сидорову козу, если еще пойдешь к учителке. Не посмела ослушаться, не пошла больше. А Маша день подождала, второй — и сама приходит. И к отцу. У меня сердце от страха замерло. Отец был силы богатырской. Однажды напился пьяным, разбуянился и у соседа плечом ворота повалил. Маша перед ним и в самом деле тростинкой выглядела. Думаю, возьмет он ее в руки и раздавит. Да только отец не устоял перед Машей. Сила в ней душевная большая имелась, напористая, смелая была. И начала она отца моего отчитывать, а тот глаза вытаращил, а потом к затылку руку потянул, задумался. Маша тогда и взялась меня по-настоящему учить. Вот так для меня и открылся большой свет.

…И, не торопясь, с хорошей грустной улыбкой рассказала Раиса Петровна Нине о своей юности. И видела Нина глухую зауральскую деревушку, школу. В маленькой комнатушке, квартире учительницы, горит керосиновая лампа. Две девушки, почти одногодки, склонили русые головы над книжкой. Та, что поменьше ростом, щупленькая, нахмурила брови и поправляет другую девушку, крепкую, краснощекую.

А за окном загнанной птицей бьется вьюга.

У Маши на плечах короткая, отороченная мехом шубейка, а у Раи — пуховая шаль.

Впервые в жизни открываются перед крестьянской девушкой удивительные вещи. Где-то есть, оказывается, жаркая Африка и неведомый остров со странным названием «Мадагаскар». Оказывается, жил на свете великий поэт Пушкин, стихотворение которого «Буря мглою небо скроет» Рая знала с самого детства, только не знала, кто его сложил.

Рая до сих пор ни о чем этом и другом удивительном и интересном не подозревала. Какой чудесный, заманчивый мир перед нею открыла Маша, славная, милая Маша!

Жажда к знанию, стремление к свету привели деревенскую девушку уже после революции в школу, потом в институт. Ей было тридцать лет, когда она получила диплом педагога.

Много лет миновало с той трудной поры, много воды утекло, а образ Маши не угас и никогда не угаснет в памяти Раисы Петровны. В зауральском большом селе, там, где за окраиной раздваивается дорога, шумит на ветру белоствольная березовая роща. На опушке ее, на самом пригорке, высится и сейчас обелиск, увенчанный красной звездой и заботливо обнесенный чугунной отрадой. Здесь и нашла покой чудесная русская женщина, учительница Мария Степановна Скворцова, лучшая подруга Раисы Петровны. На том месте, где она похоронена, настигла ее в тридцатом году предательская кулацкая пуля.

— Господи, а сколько было неудач, — продолжала Раиса Петровна, — сколько было пролито слез и втихомолку, и на людях. Много раз хотела бросить учительскую работу. Но вспомню Машеньку — стыдно становится за свою слабость. Ничто: ни неудачи, ни обиды, ни трудности — не могут сбить человека, который любит свое дело. Все перенесешь, все перетерпишь. Видишь, как это не просто. А ты проработала без году неделю, еще работы-то не поняла как следует, а колеблешься, хандришь. Подумай, что может быть возвышеннее и прекраснее, чем воспитание детей? У нас же с тобой особые дети. Вот тот же Климов. Разве он всегда был таким? Это все война. У него отец был политическим работником в армии, всей семьей жили они на границе. Первые бомбы — им, первые ужасы войны — им. Мать с сестренкой погибли при бомбежке на второй же день. Федя все это видел. Бродяжничал, скитался по детским домам, воровал. Это ж все на его психологии отражалось, его надо снова к нормальной жизни возвратить, а ты говоришь — не возьму! Кто же его возьмет? Ведь он только жить начинает. Тебе поручается сделать из него настоящего человека, сознательного труженика. Разве это не возвышенно, не прекрасно? Ну, ладно, поговорили — пора и честь знать. Сегодня ты устала, понервничала. Надо хорошо отдохнуть, а то завтра дел много предстоит. Иди домой.

— Спасибо, Раиса Петровна, — тихо произнесла Нина. — Я сама не знала, что со мной делается. Спасибо вам.

— А ты не стесняйся, почаще ко мне заходи. Чем могу, тем помогу.

Дома Нина увидела на столе пачку писем, несказанно обрадовалась: наконец, Толя заговорил! Но подошла ближе, увидела, что это ее письма, писанные Анатолию и возвращенные за ненахождением адресата, и опустилась в изнеможении на стул. И все то, что мучило в эти дни, вдруг подступило к горлу горьким комком. Нина уронила голову на стол и заплакала.

Отряд полковника Терентьева появился возле Брянска недавно, когда на широких степных просторах возле Орла и Курска назревала знаменитая битва.

Немецкое командование уже не могло бросить на борьбу с партизанами значительные силы. И тогда предметом особых забот и тревог гитлеровцев в этом районе стали коммуникации. Железные и шоссейные дороги стали усиленно охраняться. Невзрачный деревянный мостишко опутали колючей проволокой в три ряда, возле него соорудили по нескольку долговременных земляных огневых точек. На сто метров от железнодорожного полотна, там, где оно тянулось лесами, были сделаны могучие завалы. Патрули расхаживали по дорогам круглые сутки. Ночью охрана усиливалась, дистанции между патрулями сокращались. Немцы любой ценой хотели обеспечить бесперебойную работу всех видов транспорта, снабжающего фронт техникой, боеприпасами и людьми. Особенно трудными для оккупантов были магистрали, идущие из Брянска на юг, запад и восток. Для партизан же этот участок был самым удобным. Во-первых, здесь проходили две важнейшие магистрали: на Киев и Гомель. По ним через каждые пятнадцать минут мчались эшелоны. В этом районе, в южной его части, проходил широкий двухколейный Ревенский большак, по которому в обе стороны беспрерывно двигались гитлеровские войска. Во-вторых, удобство этого района заключалось еще и в том, что севернее реки Ревны и южнее города Брянска раскинулись глухие таежные леса: для базирования небольшого партизанского отряда найти было трудно лучшее место.

Тогда и родилась у командования Южной оперативной группы орловских партизан мысль, послать в этот район небольшой отряд с диверсионными и разведывательными целями. Во главе отряда был поставлен заслуженный партизанский командир — полковник Терентьев. Этим назначением командование группировкой подчеркивало исключительную важность предстоящих операций.

Выбрав удобное место стоянки, хорошо замаскировав лагерь, полковник разослал мелкие разведывательные группы во все четыре стороны. Каждому командиру группы было строго наказано — ничем не выдавать своего присутствия в этих местах. Пусть фашисты до поры до времени считают, что здесь нет партизан. Они ослабят бдительность. Тогда можно будет спокойно собрать нужные сведения, принять взрывчатку, которую должны были сбросить на парашютах самолеты, и уже после этого на полный разворот начать рельсовую войну. Первые диверсии были удачно проведены в нескольких местах одновременно. С той пасмурной ночи в начале июля началась рельсовая война.

Немцы всполошились. Они предпринимали отчаянные попытки выследить и уничтожить отряд. Но отряд был неуловим.

К тому времени, о котором идет рассказ, агентурная разведка донесла, что ближайшей ночью из Брянска в сторону Гомеля проследует поезд с высшим офицерством. Впереди пойдет бронированная площадка. Охраняют его отъявленные головорезы из охраны фюрера. По всей дороге до Гомеля дан строжайший приказ усилить охрану полотна. Вводились спаренные патрули.

Соблазн подорвать поезд был велик. Уже по тому, как обставлялось продвижение поезда, безошибочно можно определить, что едут видные чины, видимо, возвращающиеся из инспекционной поездки по фронту.

Терентьев пожалел, что нет под рукой Тебенькова. Командир разведчиков в таких делах был незаменим, совершал их с выдумкой, блестяще, наверняка. Но Тебеньков находился на задании и мог вернуться только дня через два. Сержант Соколов еще лечился. А послать надо такого, который бы наверняка подорвал поезд.

Своими заботами Терентьев решил поделиться с комиссаром. Застал комиссара возле шалаша. Климов что-то писал, примостившись на чурбан. Терентьев сел рядом на другой чурбан, вытащил трубку, не торопясь, набил ее махоркой и внимательно посмотрел на своего товарища. У комиссара левую щеку пересек глубокий лиловый шрам, придавая лицу мужественное выражение. Климов был одет, как и большинство партизан, в гражданский пиджак, перетянутый офицерским ремнем с портупеей через плечо, и в защитного цвета галифе. Наконец Климов бросил планшет на лежанку и тоже потянулся за махоркой, свернул цигарку. Закурили. Помолчали.

— Нельзя пропустить офицерский, — проговорил Терентьев, словно продолжая давно начатый разговор. — Не иначе высокопоставленная птица лететь будет, подстрелить бы ее.

— Одного не понимаю, — развел руками Климов. — Вроде народ у нас подобрался боевой, положиться можно. А вот коснулось — и послать некого.

Терентьев искоса взглянул на комиссара, заметил в синеватых глазах лукавинку. «Хитрит, — подумал полковник. — Дипломат», — и вздохнул.

— Народ боевой — это верно. Но задание такое — не каждому по плечу. Нахрапом не возьмешь: себя погубишь и поезд упустишь. Тебенькова бы…

— Если бы он под рукой был. А ты пошли Мальцева. Он сделает в чистом виде, не хуже Тебенькова, — посоветовал Климов.

— Бабушка надвое сказала, а надо наверняка. Мальцев храбр, даже безумно храбр. Это меня смущает. Тут не только храбрость нужна. Нужен расчет. Хладнокровие.

— Ты попробуй.

— Помнишь, посылали его на Ревенский большак? Приказал не выдавать своего присутствия, наблюдать. Сорвался. Увидел немцев и сорвался. Ненависть ослепила. Устроил тарарам, и сам еле ноги унес. Здесь нельзя лезть напролом.

— А гвардейцы.

— О них и думаю. И опять беда. Соколов пока болен. А Сорокин какой-то медлительный, чересчур осторожный.

— Вот и угоди на тебя! — засмеялся Климов. — Храбрый — нехорошо и осторожный — тоже.

— Мне нужно, чтобы и то и другое сочеталось. Ну-ка, попробуем позвать Соколова.

Послали за сержантом. Соколов появился через несколько минут. Отрапортовал о прибытии, вытянув руки по швам. Раньше рука была на перевязи, и рукав гимнастерки болтался пустым. Теперь солдат, как солдат.

— Садись, сержант, — пригласил Терентьев, подвигая ящик, служивший Климову столом. Соколов сел.

— Как здоровье? — спросил полковник.

— Хорошо, товарищ полковник. Водичка говорит, через день-два на задание можно.

— День-два, — задумчиво проговорил Терентьев. — Но обстановка такова, сержант, что ты нам нужен сегодня.

— Я готов, товарищ полковник! — вскочил Соколов.

— Сидите, сидите, — махнул рукой Терентьев и объяснил задачу. Соколов слушал внимательно, его густые черные брови сошлись на переносье, он исподлобья поглядывал то на командира, то на комиссара. На виске его билась синяя жилка.

— Ясно? — спросил Терентьев.

— Так точно, товарищ полковник!

— А ты подумай, — поморщился командир. — Хорошо подумай. Не уверен — скажи. Я пока с тобой советуюсь. Когда прикажу, будет поздно.

— Я готов, товарищ полковник. Готов выступить хоть сейчас. Отделение еще вчера вернулось с задания. Солдаты отдохнули.

— Смотри, — помедлил Терентьев. — Тебе лучше знать, готов ты или нет.

Когда Соколов ушел, Терентьев с сомнением покачал головой:

— Не знаю, не знаю. Но хочу надеяться. Собственно, одно и остается — надеяться.

Ему не понравился быстрый ответ сержанта. Не подумал, не взвесил, не понял сложности задания — и сразу: готов, хоть сейчас!

Климов промолчал, разжигая потухшую цигарку. Он не разделял сомнений полковника.

Ровно в назначенное время отделение Соколова вышло к железной дороге. Лишь к полуночи с великим трудом и большими предосторожностями преодолели лесной завал. До железнодорожного полотна оставалось пятнадцать-двадцать метров. В этом месте железная дорога проходила по выемке с заметным уклоном с брянской стороны. Соколов рассчитал правильно, решив подорвать поезд в выемке. Под уклон поезд пойдет легко и свободно, с большой скоростью. При взрыве вагоны налетят друг на друга. Тогда едва ли кто из пассажиров останется в живых. Вместе с тем будет прочно забит путь. Пока его расчистят, пройдет немало времени.

Сорокин лежал рядом с сержантом у самого полотна. Оба напряженно вглядывались в темноту. По два партизана ушли вправо и влево для охраны. Два человека остались на опушке, где начинался завал. Они должны были, когда появится необходимость, дернуть шнур, соединенный со взрывателем. Можно взорвать поезд автоматическим взрывателем, но Терентьев строго предупредил Соколова, что впереди поезда пойдет бронеплощадка. При автоматическом взрывателе взлетит на воздух она, а поезд останется цел.

Ночь была безветренная, теплая, светлая, как это бывает в конце июля.

В тот самый момент, когда Соколов подтолкнул Сорокина и прицелился сделать бросок вперед, на полотно, послышалось глухое постукивание сапог о шпалы. Сорокин уже приподнялся, прихватив двадцатикилограммовую толовую шашку, но сержант цепко схватил его за плечо и прижал к земле.

Шаги приближались. На фоне неба ясно вырисовался силуэт патруля. Один. Где-то поблизости бродит второй. У них такой порядок: от условленного места расходятся в противоположные стороны, затем возвращаются и снова встречаются на том же месте.

Соколов про себя выругался. Время оставалось в обрез. Патруль, не доходя несколько метров до партизан, остановился, укрылся чем-то, и гвардейцы увидели, как блеснула спичка, на миг осветив присевшего часового.

Соколов неслышно выдвинулся вперед, к самой бровке полотна. Патруль, пряча в кулак красный глазок папиросы, медленно приближался.

Сержант отсчитывал: «Метров десять осталось… Шесть…» И вдруг патруль остановился в нескольких шагах от Соколова. Он заметил партизана и онемел от страха. Сержант, чувствуя на себе взгляд врага, поежился.

Стрелять? Не имел права. Ждать? Чего? Когда, опомнившись, патруль откроет стрельбу?

А со стороны Брянска засвистел паровоз, засвистел длинно, надрывно, жутковато. Соколов подался вперед. Патруль попятился, и сержант услышал шепот обезумевшего от страха человека:

— Боже мой, не стреляйте, не стреляйте…

— Руки! — тихо скомандовал Соколов. Патруль поспешно поднял руки. Сорокин снял с его плеча карабин и пристроил к себе за спину. Сержант приказал патрулю лечь и предупредил:

— Пикнешь — прощайся с жизнью. Понял, собачья твоя душа?

Сорокин связал полицаю руки и сунул в рот кляп, хотя предатель клялся и божился, что кричать не будет.

Быстро установили фугас, пробрались сквозь завал к опушке леса, забрав с собой и полицая.

Послышался дробный перестук колес, и из-за поворота вынырнула темная ползущая громада поезда. Это был грузовой эшелон. Соколов удивился: по времени должен пройти офицерский.

— Дергайте, товарищ сержант! — прошептал Сорокин, но Соколов не отозвался, жадно вглядываясь в громыхающий недалеко состав.

Пропустили еще два эшелона. Приближался рассвет. Ожидать дальше было опасно, и Соколов подорвал четвертый эшелон не то с заводским оборудованием, не то с машинами.

Сержант дернул бечевку в тот момент, когда на фугас накатился паровоз. Страшный взрыв сотряс воздух и землю.

Под паровозом мгновенно метнулось кроваво-красное облако, подбросило паровоз вверх и швырнуло его в сторону от полотна. Из разбитого котла с оглушительным стоном вырвался пар. Вагоны со страшным скрежетом и лязгом таранили друг друга, вздымались на дыбы, разлетались в щепы. Это длилось всего несколько минут. Потом наступила тишина, пока ее не нарушила беспорядочная стрельба опомнившихся патрулей.

— Сработала что надо! — потер руки Сорокин.

Соколов промолчал. Очень плохо, что взорвали совершенно не тот состав, какой приказывал Терентьев.

Но полковник Терентьев, к удивлению самого сержанта, встретил Соколова в веселом настроении, крепко пожал руку и сказал:

— Не повезло тебе, гвардеец. Взорви ты офицерский, быть бы тебе с Золотой звездочкой.

— Простите, товарищ полковник, — попытался объяснить Соколов, но Терентьев перебил:

— Не волнуйся. Не твоя вина, не с тебя и спрос. А офицерский по Киевской ушел. Вокруг пальца нас обвели. Но мы им это припомним. Идите отдыхайте. Рука не подвела?

— Нет, товарищ полковник!

— Тут меня Водичка атаковал. Ругался, что я тебя раньше времени с больничного снял, — улыбнулся Терентьев. — Передай от меня своим гвардейцам спасибо.

Возле своего шалаша Соколов увидел сначала знакомую шапку-кубанку, а потом уже белобровое, выдубленное всеми брянскими ветрами и стужами лицо Бориса. Так вот почему полковник веселый! Борис ходил в Брянск на очень важное и опасное дело, а какое — никто, кроме Терентьева и Тебенькова, не знал. Значит, Борис вернулся с удачей.

Мария Егоровна Зорина, молодая женщина, с большими печальными глазами на бледном лице, небольшого роста, жила раньше в деревне Сазоновка. Деревушка эта была тихая, забытая богом и людьми, прижатая могучей стеной леса к речке, В первый год немцы обходили эту деревню. На второй год появились полицаи из своих деревенских и из каких-то пришлых, с нахальными, часто распухшими от пьянства лицами. Немцы заглядывали в деревню лишь для того, чтобы поживиться чем-нибудь. К этому времени вокруг на сотни километров деревни и села были выжжены, жители либо ушли в лес, к партизанам, либо были угнаны на запад. А Сазоновка притаилась, ничем о себе не напоминая.

Маша жила с трехлетней девочкой и с матерью. Но мать в конце сорок второго года простудилась и умерла. Еще тяжелее стало молодой женщине с маленьким ребенком. Жили впроголодь. Поля за речкой давно были заброшены. Только и надежда оставалась на огород. Возможно, так бы и перемучилась, дождалась освободителей, но в начале сорок третьего года появился Васька Боров. Исчез он из деревни еще до войны, говорили, что в Брянске его посадили в тюрьму за какие-то темные дела. И вот он появился, стал полицаем. Он, еще когда Маша была девушкой, приставал к ней. А тут, узнав, что Маша одна, обнаглел окончательно. Не давал ей прохода, заходил домой, доводя ее до отчаянья. Маша понимала: рано или поздно Васька от уговоров перейдет к делу, подумывала уже о бегстве из родного дома. Но куда побежишь в такое время, если на всем белом свете никого нет? Был единственный брат, но он там, на фронте. Однажды Васька, щеголяя новым немецким обмундированием, встретив Машу на улице, подмигнул ей:

— Привет тебе от братца, королева Марго!

Маша встрепенулась, вопросительно поглядела на ненавистного. А он только многозначительно ухмыльнулся:

— Что уставила зенки? Говори спасибо за привет.

— Что с ним? — прошептала Маша.

— Ничего! Здоров и тебе того желает!

Маша долго думала о брате, терялась в догадках. Ох, недоброе что-то знает этот Боров! А вечером, услыхав нетвердые шаги пьяного Васьки, она закрыла дверь на засов, притаилась. Васька барабанил в дверь сапогами, грозился поджечь дом, но, ничего не добившись, убрался восвояси, мерзко ругаясь.

Жизнь превратилась в каторгу. Петлю на шею — и дело с концом. Но дочь! Что будет с дочерью?

И тут произошло такое, что перевернуло все вверх дном. Как-то на мотоциклах прикатили немцы и принялись бесчинствовать. Стоном стонала деревня. А ночью откуда-то налетели партизаны, перебили немцев и полицаев. Ваське чудом удалось спастись. Появился он в деревне через неделю с карателями, и начались кошмарные дни. Васька решил жестоко отомстить непокорной женщине. Машу с дочерью арестовали, посадили вместе с другими в сарай. На допрос ее вызвали на следующий день. Маша робко переступила порог бывшего правления колхоза. За столом сидел худой, как селедка, немецкий офицер. Рядом стоял откормленный, багровый Васька Боров. У дверей застыли два немецких автоматчика. Васька утверждал, Что Маша имеет связь с партизанами, что это по ее доносу они напали на немцев. Она заплакала: не знает она партизан, не имеет связей. Это поклеп. Девочка жалась к матери, держась за подол.

— Ладно, — сказал Васька. — Мы с тобой еще потолкуем. Вот девчонку твою жалко. Отправь ее домой.

— Сейчас, сейчас, — обрадовалась Маша.

— Куда?! — заорал Васька, когда Маша двинулась к двери. — Пусти ее одну. Добежит, дорогу, небось, знает. Скажи, чтобы к соседям зашла пока.

Дочь никак не хотела идти, но Маша уговорила ее, наказав идти к тетке Василине. Девочка послушалась, выбежала на улицу. Потом раздалась пулеметная очередь. Маша не сразу сообразила, что произошло, а поняв, с глухим стоном кинулась к двери. Автоматчики отшвырнули ее обратно. Маша упала и потеряла сознание.

Издевались над нею целую неделю. На последнем допросе ожесточенная женщина сказала:

— Я не имела связей с партизанами. Это истинная правда. Но говорю вам, будьте вы прокляты, если бы знала, то все равно ничего бы вы от меня не добились. Подлецы, душегубы!

Она плохо помнила, что было потом. Ее куда-то везли на машине — это еще сохранилось в памяти. Затем все провалилось в бездну. Очнулась Маша уже после того, как ее снял с сосны взвод Тебенькова…

Днями она лежала в шалаше партизанской санчасти с открытыми глазами, смотрела в одну точку. Водичка опасался за ее разум, пытался заговорить, но она словно не слышала его. Лишь на вторую неделю встала. К этому времени ей где-то раздобыли юбку, а кофточку, как умел, сшил Водичка из парашютного шелка. Отдал ей свои хромовые сапоги.

Маша стала помогать Водичке, ухаживала за ранеными, но по-прежнему молчала. Один раз перевязала она и Соколова, и сержант, когда встретился со взглядом ее больших печальных глаз, внутренне вздрогнул: столько отчаянья и муки было в ее взгляде.

Борис Тебеньков принес из Брянска буханку серого хлеба и бутылку молока. Это была невиданная роскошь — свежий хлеб и молоко! Вот уже год, кроме сухарей и концентратов, забрасываемых с Большой земли, партизаны ничего не видели. Если удавалось отбить у немцев лошадь или корову, это был настоящий праздник. Еще бы, свежее мясо!

Хлеб и молоко Борис отнес Зориной. Маша чинила чью-то гимнастерку, устроившись на пеньке возле шалаша. Услышав шаги, она подняла голову, внимательно посмотрела на разведчика. У Бориса екнуло сердце, почему-то снова вспомнилась Аленка. Борис поздоровался, переступил с ноги на ногу. Маша продолжала работу.

— Это я вам, — сказал он, подавая ей хлеб и бутылку с молоком.

Она взглянула на подарок, потом на Бориса, густо покраснела.

— Зачем же? — смутилась Маша и поднялась, держа в руках гимнастерку. — Нет, мне не нужно.

— Нужно, — настойчиво произнес Борис.

— Вы бы раненым, — робко возразила она.

— Ребята у нас привыкшие ко всему, — улыбнулся Борис. — Огонь и воду прошли, выдюжат. А вот вам надо подкрепиться.

Не дожидаясь ее согласия, Борис шагнул к шалашу и положил возле стенки свой немудреный подарок.

— Так что поправляйтесь, — сказал он мягко.

Маша, не поднимая головы, спросила:

— Вы Тебеньков?

— Да.

— Я вас видела всего один раз, да еще в таком состоянии. А сейчас догадалась, что это вы. Не знаю почему, а догадалась. Спасибо вам…

Она вдруг подняла голову, посмотрела прямо в глаза. Ему стало как-то неловко, но на душе потеплело.

— Выполните одну мою просьбу, — сказала она. — Я хотела идти к вашему командиру, но почему-то боюсь его. Он мне кажется очень строгим, неприступным. Не хочу я быть в санчасти.

— Куда же вы хотите?

— Хоть куда, только бы на настоящее дело. Вы не бойтесь, я теперь не трусливая. Мне теперь все равно, — тихо закончила она.

Тебеньков обещал при случае поговорить с полковником и ушел. Он действительно выполнил обещание. Терентьев задумчиво потер подбородок и спросил:

— А что она умеет делать?

Борис пожал плечами, стал было доказывать, что никто партизаном не родится, в боевых делах проходят эту науку. Полковник прервал его:

— Водичка давно просил помощника. Вот ему и помощник. Лучшего не придумаешь.

Водичка, когда узнал об этом разговоре, обрадовался, что Маша остается под его началом. Радовался он, как ребенок, потирал руки, улыбался. Это рассмешило Терентьева, но Водичка неожиданно обиделся: что смешного нашел полковник в его радости. И он заявил, что уж коль товарищу полковнику смешно, то пусть он встанет на его, Водичкино место и попробует работать один, без помощников. Водичка был уже стариком, и ему позволялось при начальстве говорить все, что заблагорассудится. Терентьев не обижался, прощал ему эту слабость.

Тебеньков поведал Маше о своей неудаче. Она только вздохнула. Он близко к сердцу принял ее огорчение.

— Знаете, — вдруг решительно произнес Борис. — Я вам, пожалуй, дам одну штуку.

Кроме автомата, у него был еще пистолет. Его-то он и отдал Маше. Она положила пистолет на маленькую ладонь и грустно улыбнулась:

— А что я буду с ним делать?

— Научу! — и он рассказал, как обращаться с этим оружием. Показал, как оно действует. Несколько уроков хватило для того, чтобы Зорина постигла эту нехитрую науку. Жаль только, что нельзя было пострелять.

Маша опоясалась ремнем, на котором висела кобура с пистолетом, и сказала серьезно:

— Вот теперь я настоящая партизанка.

На переднем крае день и ночь грохотали кровопролитные бои. Советские войска освободили Орел и Белгород.

Дороги Брянщины были забиты войсками немцев: спешили к фронту. Впрочем, отрядные разведчики, неустанно следившие за движением противника, заметили на дорогах и другую картину. Если в первые дни Курско-Орловской битвы поток противника устремлялся в одну сторону — на восток, то уже в середине июля ему навстречу хлынул другой — на запад потянулись потрепанные в боях части, санитарные машины, двуколки, обозы. Солдаты, смешав строй, уныло плелись обратно, хмуро поглядывая по сторонам на встречных солдат, которых ждала такая же участь, если не хуже.

В воздухе день-деньской стоял неумолчный гул самолетов — наших и немецких. Немецкие летели на бомбежку косяками, на большой высоте, а возвращались на бреющем полете и заметно поредевшие числом. Иногда над лесом вспыхивали скоротечные воздушные бои. Наши ястребки стремительно налетали на немецких бомбовозов, путали боевые порядки, сбивали, сшибались с «мессерами», охраняющими бомбовозы. А ночью советские бомбардировщики штурмовали Брянский железнодорожный узел. Чаще ночами появлялись неутомимые У-2, или, как их здесь ласково называли, «огородники». Их добродушное урчание то тут то там слышалось до рассвета. Летали поодиночке, изредка сбрасывали на дороги малые бомбы, сеяли среди немцев панику и улетали так же внезапно, как и появлялись.

В тихие ночи слышался далекий-далекий несмолкающий гул. Он словно бы передавался по земле и был желанным вестником скорого освобождения.

— Земля гудит! — говорили партизаны.

В эти дни Соколов побывал на двух заданиях: оба раза ходил на Ревенский большак. Бориса не видел давно. Как-то уж так получалось, что в лагере они бывали в разное время: приходил Соколов, уходил Тебеньков.

Сегодня охранную службу несли гвардейцы. Соколов с Сорокиным заступили на дежурство утром. Их застава располагалась километра за три от лагеря, на внешнем обводе. С опушки, на которой залегли гвардейцы, просматривалась все место: поляна, мелкий березняк.

Дежурство проходило без происшествий. Говорили мало и шепотом. Забайкалец непрестанно кусал травинку, чутко прислушивался, улавливая малейшие шорохи, не спускал ястребиных глаз с поляны. Соколов донимал его вопросами, спрашивал о довоенной жизни. Вообще Сорокин редко вспоминал вслух об этом времени, о своей жене, о детях, а если и случалось, — то скупо, неохотно. Но Соколов знал, что Феофан Иванович думает о них постоянно, сильно скучает по ним. Это был такой человек, который умел хранить в себе любые переживания — был всегда внешне спокойным, невозмутимым.

Сегодня, когда они шли на дежурство, наткнулись на маленькую полянку, сплошь усеянную спелой клубникой. Сорокин даже присел от удивления, сорвал несколько ягод, хотел отправить их в рот, но остановился и задумчиво произнес:

— А у нас в Забайкалье, бывало, пойдешь — малины, черники, жутко сколько! Я все с сыном ходил…

Он замолчал, поднялся и поторопил Соколова, который с жадностью набросился на ягоды. Забайкалец словно бы хотел поскорее уйти от этого ягодного места, чтобы оно не тревожило его воспоминаниями.

Сорокин все дежурство был задумчив.

Но вот он тихонько ткнул сержанта в бок и прошептал:

— Смотрите.

В березняке мелькнуло что-то белое, а через несколько минут на поляне появилась Маша. Она, иногда оглядываясь, быстро двигалась по направлению к заставе. В руках у нее были грибы.

После того, как на фронте начались ожесточенные бои, с продовольствием в отряде стало еще хуже. Терентьев задолго до этого просил Большую землю прислать взрывчатку, только взрывчатку. Полковник решил просто и мудро: будет взрывчатка — будет и работа, будет отдача. А за продовольствием посылали людей на Десну, экономно расходовали запасы сухарей и шпига, собирали грибы, ягоды. Из-за Десны ребята пригнали двух лошадей — ели конину.

Вот и Маша, вероятно, собирая грибы, удалилась от лагеря, хотя Терентьев строжайше запретил уходить за линию застав.

Соколов остановил Машу окриком. Она вздрогнула, напряглась. Но разглядев среди ветвей Соколова и Сорокина, облегченно улыбнулась:

— Слава богу!

— Не стойте на открытом месте, — сурово сказал Соколов. — Маскируйтесь. Дайте ей, Сорокин, плащ-палатку. Укройтесь, на вас белая кофточка, и ложитесь.

— Я заблудилась, иду в лагерь, — заявила она.

— Лежите! — сухо отозвался Соколов. — Я обязан доставить вас полковнику.

Маша послушно выполнила приказ сержанта и обиженно замолчала. Она была чем-то встревожена.

Полковник Терентьев, выслушав доклад Соколова, резко повернулся к Маше и строго спросил:

— Почему нарушили приказ?

— Я заблудилась, товарищ полковник. Думала, хожу рядом с лагерем, а на самом деле ушла в сторону.

— Передайте Водичке: я вам даю пять суток ареста. Идите!

— Простите, но…

— Идите!

Маша, опустив голову, ушла. Сорокин сплюнул и проговорил:

— Баба, она и есть баба.

У Терентьева весело дрогнули кончики губ, но, нахмурив брови, он сурово спросил:

— Вы чего расфилософствовались, Сорокин? Отдыхать!

— Есть отдыхать, товарищ полковник! — вытянулся в струнку забайкалец, четко повернулся и зашагал к своему шалашику.

— То-то! — прищурился Терентьев.

Соколов заглянул к разведчикам, но Смолин еще не вернулся. И сержант завалился спать.

…Маша забралась в свой шалаш, села в угол, обхватив колени руками. Водичке о наказании, которое наложил на нее полковник, она ничего не сказала. Суровость Терентьева как-то мало задела ее. Совсем другое вывело ее из душевного равновесия.

Собирая грибы, она незаметно удалилась от лагеря. Как ей удалось пройти незамеченной сквозь линию застав, оан и сама не понимала. Ее охватили воспоминания. В последнюю осень перед войной грибов в лесу было видимо-невидимо. Ходили по трибы с мужем. Муж уходил от нее далеко, в самую глушь лесную, и оттуда весело кричал:

— Машенька! Посмотри, сколько я нашел груздей!

Она шла на голос. А муж, затаившись где-нибудь под кустом, поджидал ее. Маша, не видя его, кричала: «Ау!» Он не откликался. Когда она подходила, выскакивал, стараясь напугать. Маша действительно пугалась, говорила сердито:

— Вот дурной, в самом деле!

А сейчас искала грибы, и слезы туманили глаза. Безысходная тоска сдавила грудь. Очнулась, поглядела вокруг и поняла, что заблудилась. В какой стороне лагерь? Прислушалась. Тишина. Да если б и рядом был лагерь, все равно ничего бы не услышала. Там строго соблюдали тишину. Пошла наугад, забрела в такой густой сосняк, что еле выбралась из него. Увидела просвет, оказалось, это дорога, давно заросшая травой. Она прорезала сосняк пополам, тянулась просекой. Маша хотела было уже выйти на дорогу, но что-то удержало ее. Остановилась, прислушалась. Будто чьи-то шаги послышались по дороге, тяжелые, торопливые. Взглянула вправо и увидела партизана в пиджаке, в фуражке с красной ленточкой и с автоматом на груди. Хотела выйти ему навстречу, но вздрогнула, попятилась назад. Узнала одного из соратников Васьки Борова. Видела его с Васькой дважды — один раз они приходили к ней вдвоем, а второй раз тот зашел в управление во время допроса. Лицо ей хорошо запомнилось: тонкие, всегда презрительно сжатые губы, острый нос, очки в роговой оправе. Рядом с красной грубой мордой Борова его лицо казалось интеллигентным. Васька звал его, кажется, Остапом.

Как он сюда попал? Что ему здесь нужно? Почему он вдруг стал партизаном? Остап торопливо прошел мимо и свернул в сторону, в чащу.

Маша кое-как успокоилась, повернула обратно, царапая руки о сучки, чувствуя на разгоряченном лице стягивающую сетку паутины. Выбралась на полянку, заторопилась к лесу и тут услышала окрик Соколова.

Сидя в шалаше, Маша до мельчайших подробностей вспоминала встречу с полицаем. Закрадывалось сомнение: не показалось ли ей все это с перепугу? Может просто обозналась? Мало ли бывает на свете совпадений?

Ее позвал Водичка. Она нехотя вылезла из шалаша. И вдруг вспомнила про наказание, рассказала об этом своему начальнику. Ожидала, что Водичка рассердится, накричит на нее, как однажды накричал за то, что она вовремя не прокипятила ему инструменты. Но старик отнесся к сообщению удивительно равнодушно.

— Меня это не касается, — сказал он. — Я тебя, что ли, буду охранять эти пять суток? У меня, батенька, работы по горло. И тебе хватит. Некогда в прятки играть.

Это был памятный вечер: в лагерь сошлось большинство диверсионных и разведывательных групп. Так собирались впервые; стало людно и шумно. Терентьев, подтянутый, ладный, в веселом настроении ходил по лагерю; останавливался возле какой-нибудь группы, вступал в разговор, шутил. Потом возле командира образовался целый круг — разговор сделался общим. Терентьев еле успевал отвечать на вопросы. Но скоро кто-то вздохнул: нельзя ли, мол, спеть песню. На этот счет в лагере был строгий порядок, кричать и громко петь строго запрещалось. Терентьев в раздумье потер подбородок и, улыбнувшись, весело махнул рукой:

— Давайте! Только чтоб вполголоса!

— Есть вполголоса! — бойко отозвался Тебеньков. — Какую, товарищи, начинать?

— Запевай «Священное море», — отозвался Сорокин.

— Кому что, а Сорокину подавай о Байкале! — засмеялся Климов.

…Запели «Землянку». Мало-помалу вокруг поющих собрался весь лагерь. Терентьев присел на траву. Кто прислонился к сосне, иной растянулся на траве, положив под голову руки, и пел, задумчиво глядя вверх, где в рваных просветах между соснами призывно голубело небо. Другие просто сидели на траве.

Задумчиво пел Соколов. Еле сдерживал бас Терентьев. Тенорком выводил мотив Сорокин. Он сидел по-китайски — ноги калачиком и подпер подбородок правой рукой. Грустно наклонил мужественное лицо Климов — он не пел, он слушал. Он думал о своей трудной судьбе. Как это правильно: «а от смерти четыре шага»! Сколько раз глядела она в глаза Климову?

На финской втроем поползли к доту, но их накрыли минометным огнем. Целых два часа били по смельчакам финны. Климов ни на секунду не сомневался в том, что ему пришел конец. Уже осколком рассекло щеку — лиловый шрам и сейчас пересекал ее почти от уха до губы, — уже ранена нога, уже оба товарища убиты, а обстрел не прекращался. Минутами налетало отчаянье, хотелось подняться во весь рост и идти напролом, чтобы гордо встретить последнюю минуту жизни. А когда обстрел кончился, Климова подобрали санитары.

Едва Климов поправился, началась другая война, грозная, великая. В тот памятный июньский рассвет первые бомбы упали во дворе военного городка, где квартировал полк, в котором служил Климов. Это было в Белостоке. Полк маршем ушел на реку Нарев, и политрук с тех пор ничего не знал о своей семье. Знал только, что жену с грудным ребенком и десятилетнего Федю погрузили в эшелон. Одни говорили, что эшелон благополучно добрался до Минска, другие утверждали, что сразу же за Белостоком его разбомбили.

А бои кипели ожесточенные. Никогда политрук не забудет замполита Костю Шишковича, застенчивого белокурого паренька, пришедшего в армию из десятилетки перед самой войной. Когда несколько немецких танков ворвались на передний край обороны полка, Костя гранатами разбил гусеницы у одного танка. Второй подорвать не удалось: промахнулся. В тот момент, когда Костя замахнулся, пуля пробила руку, и граната выпала из руки. А танк полз на Костю. Тогда Костя бросился на танк и подорвал его. Климов был рядом с ним. Его контузило взрывом.

Нет, никогда больше не будет грустить о Климове любимая женщина, убили ее фашисты. Не знает, не ведает она, какой болью исходит его сердце. А кто об этом знает? Всегда приветлив и спокоен комиссар. Вот только сейчас разбередила душу песня. Всех она тронула, не только комиссара…

Спели и про Сагайдачного, и про славный Байкал, и «Калинушку».

Позднее Сорокин попросил сержанта:

— Прочти нам, пожалуйста, что-нибудь.

Соколов смутился. Ему казалось: узнай в отряде, что он пишет стихи, просмеют. Дело ли солдата — заниматься стихами. Знали об этом лишь Сорокин да Иманкулов. Даже Борису ничего не говорил. Сорокин и подвел его. Ох, молчаливый человечище, помолчал бы и сейчас. Так нет! Соколова стали просить. А Климов сказал:

— Не знал, что ты поэт, читай! Нечего стесняться!

Соколов поднялся, все еще не в силах побороть волнение. Первый раз в жизни приходилось читать свои стихи, даже дыхание перехватило.

— Давай, давай! — подбадривали его. — Читай! Чего там! — Анатолий прокашлялся и сказал виновато:

— Попробую. Только слабенькие.

— Читай!

Сержант читал о народном горе, о богатырях-партизанах, о священной ненависти к захватчикам. Голос его, сначала неуверенный, дрожащий, окреп, налился силой. Стихи были близки каждому, тревожили память, воскрешали былое.

Стояла полная тишина. Но вот поднялся Тебеньков, весело осмотрел товарищей, пробрался к Соколову, похлопал по плечу, ласково сказал:

— Силен же ты, земляк. Прямо завидки берут.

Когда кончился вечер, Тебеньков и Соколов ушли к шалашу разведчиков, сели недалеко от него. Оба молчали: не рассеялось еще грустно-приподнятое настроение, рожденное этим хорошим вечером.

— Завтра, браток, меня будут принимать в партию, — проговорил Тебеньков, положив на колено Соколова свою теплую руку. — Вот какое дело.

А возбужденный своим первым выступлением Анатолий мечтательно произнес:

— Знаешь, Боря, я почему-то только сегодня подумал по-настоящему о своем будущем. Не век же воевать будем. До войны я окончил педагогическое училище, собирался в институт. Хотел стать педагогом. А теперь раздумал: поэтом буду. Хочется написать такую вещь, чтоб она, как песня, волновала, звала к большой, героической жизни, и я напишу ее.

— Я тоже часто думаю о завтрашнем дне. Перед войной я ведь трактористом был. Эх, раздолье! И холодно, и трудно бывало, а вот сплю и вижу себя в поле… Э, да что говорить!

— А какая девушка у меня, Борис, в Южноуральске осталась! — Соколов закрыл глаза и радостно покачал головой. — Удивительная девушка, Борис! Мы с нею десять лет учились вместе.

— Женишься? — улыбнулся Борис.

— А что? Конечно! Стихи буду писать, в литературный институт поступлю. Сказка прямо!

— Да-а, а вот у меня… — задумчиво произнес Борис и из грудного кармана пиджака достал потертый бумажник, а из него — фотографию и подал Соколову. Русоволосая, с веселым, открытым лицом девушка улыбнулась Анатолию с фотографии. Чуть заметный темный пушок выступал на верхней губе.

— Была, браток, и нет, — тихо сказал Борис, убирая фотографию в карман. — Вот так и бывает в жизни. Мы с нею познакомились в сорок первом, Елена Новикова, Аленка. Умная, веселая, а песни пела — заслушаешься. Не знаю, что она нашла во мне. Может, песни нас сблизили. Ее ранило на Десне. Одна старушка из Серединой Буды приютила ее, вылечила выдала за свою дочь. Аленка связалась с подпольщиками и стала у них связной. И нашлась же подлая душонка: выдала Аленку гестаповцам. Схватили ее и с тех пор как в воду канула. Увезли куда-то.

— А может, жива?

— Нет, — покачал головой Борис. — Из этого бандитского заведения никто живым не выходил. Это уж я точно знаю. Куда только ее увезли — в толк не возьму.

Тебеньков помолчал. А потом, как бы извиняясь, сказал:

— Понимаешь, Толя, посмотрю я на Машу, она чем-то, не пойму даже чем, напоминает Аленку. Может быть, брови такие же, вразлет? А вгляжусь хорошенько: нет, нет совсем она не такая, как Аленка. У той красота была веселая, радостная. А у этой уж больно печальная, аж на душе скребет от жалости.

— Это у тебя от сравнения.

— Возможно. Уйду на задание, а меня в лагерь тянет, все думаю: скорее бы вернуться, будто Аленка ждет. Бегу к Маше, побуду немного, и тоска начинает заедать. Уйду — и опять все сначала.

Они просидели почти до полночи. Засыпая, Соколов, как мальчишка, подумал: «Вот проснуться бы завтра, а жизнь уже совсем другая: войны нет. Вернулся бы я в Южноуральск, встретился бы с Ниной…» И улыбнулся своим нелепым мыслям. Уснуть не успел: вызвали к Терентьеву.

— Завтра утром, — сказал полковник, — пойдете к Брянску, один. Как в прошлый раз. Встретитесь со связной от подпольщиков. Ясно?

— Так точно, товарищ полковник!

— Будьте осторожны. Не задерживайтесь.

Первый раз Соколов ходил с Тебеньковым. Теперь посылают одного. Ну, что ж! Видно, так надо.

…Маша, услышав песню, встрепенулась — так это было необычно для сурового партизанского лагеря. Потянуло ее к людям, но боялась попасться на глаза Терентьеву. И все-таки не выдержала, подошла к штабной палатке, где все собрались, встала с краю, чтобы ненароком не заметил ее полковник. Пели хорошо, от души. У Маши даже слезы на глазах навернулись. И она, сама того не замечая, сначала робко, а потом смелее подтянула. Ее голос ясным звоном колокольчика вплелся в басовитые мужские голоса. Тот, кто стоял поближе, оглянулся, подбадривая Машу улыбкой. Она почувствовала себя родной в этой большой семье. Впервые за много лет проснулась радость, еще несмелая, хрупкая, но и такой достаточно было, чтобы поднялось настроение.

И Маша пела, забыв все на свете. Но вот она посмотрела вправо от себя — и бешено заколотилось сердце. Она увидела очки и презрительно сжатые тонкие губы Остапа. Сейчас он в упор смотрел на нее. Она схватилась за грудь, оборвав песню. Остап боком протиснулся к ней, больно сжал ее руку повыше локтя и прошептал на ухо:

— Ты меня не знаешь. Не вздумай кричать! Первую пулю — тебе!

Никто не обратил на них внимания. Остап отошел от нее. Женщина испугалась. Она знала, что предатель не остановится ни перед чем. Ей казалось, что его автомат темным, страшным зрачком смотрит на нее. Что же делать? Она вспомнила, что Водичка остался в санчасти, и решила рассказать обо всем ему. Маша круто повернулась и пошла к санчасти. Остап проводил ее настороженным взглядом. Он как будто успокоился: пошла одна. Все партизаны были здесь. Маша разыскала фельдшера. Глаза ее лихорадочно блестели, вся она как-то сжалась, будто от озноба. Водичка обеспокоился:

— Заболела?

— Ярослав Петрович, — волнуясь, произнесла Маша, — здорова я, не заболела…

— Ты, батенька, совсем меня пугаешь.

— Чужой в отряде, Ярослав Петрович. Чужой.

— Чужой? — насупился Водичка. — М-да. Кто же это чужой?

— В очках такой, среднего роста. Губы у него еще такие… знаете…

— Постой, постой. В очках, говоришь? — и Водичка улыбнулся. — Что ж ты, батенька, так испугалась? Это связной пришел из соседнего отряда.

— Связной? Остап пришел, Ярослав Петрович.

— Может, он и Остап, а может, Степан. Не знаю, батенька, не спрашивал. Отдыхай. Это у тебя от переутомления.

Маша снова забралась в шалаш, легла, а уснуть не могла. Тревожно было на душе. Если Остап связной из другого отряда, зачем он тогда подходил к ней и предупреждал, что она его не должна знать?

Маша решительно поднялась и направилась к палатке Терентьева. Враг это, а не связной.

Ночь окутала спящий лагерь. Маша выбралась на поляну. Здесь немного посветлее. Пересечь поляну, а там недалеко и штабная палатка. Вдруг кто-то сзади навалился на нее, зажал ладонью рот и повалил на землю. Потом почувствовала острую, пронизывающую боль в боку и потеряла сознание.

Зорину обнаружили утром. Водичка приложил все свое умение, чтобы ее спасти. На короткий миг Маша пришла в себя, взглянула на Водичку и опять погрузилась в небытие. А Водичку прошиб холодный пот. Он вспомнил вчерашний разговор с Зориной. Какого-то Остапа узнала она в связном… Постой, постой…

Полковник поднял весь лагерь на ноги, приказал живого или мертвого разыскать мерзавца. Заложив руки за спину, полковник, гневный, неприступный, расхаживал взад и вперед возле своей палатки. Даже Климов не решался подойти к нему в этот момент. И вдруг перед Терентьевым выросла тщедушная фигура Водички.

— Чего? — остановившись, грубо спросил полковник фельдшера. — Просмотрел помощницу!

Водичка, еле переводя дыхание, рассказал о вчерашнем разговоре с Машей.

— Какого дьявола не доложил вчера! — закричал Терентьев. — Я вас спрашиваю, почему не доложили?!

— Видите ли, я считал…

— Меня не интересует, что вы считали! Вы обязаны были доложить!

— Да не кричите вы, товарищ полковник!

Терентьев взял себя в руки и тихо, но жестко произнес:

— Вы головой отвечаете за жизнь Зориной! Слышите, головой. Идите!

Но, как и следовало ожидать, «связного» нигде не нашли. Скрылся. Климов сказал:

— Уходить надо, Михаил Денисович!

— Уходить? — встрепенулся Терентьев. — Уходить нельзя. Сегодня-завтра должны прийти остальные группы. И худо, если немцы нас прижмут на марше. Уйдем ночью. Подожди. Посмотрим, что принесет Соколов. Усилим заставы. А ты проводи собрание.

Председательствовал на собрании Климов. Принимали в партию Бориса Тебенькова. Рассказывая биографию, он сильно волновался, путался, беспомощно оглядывал товарищей, словно спрашивая их: «Да вы что, не знаете меня, что ли? Ведь мы вместе столько лиха вынесли, два года вместе с вами хожу в партизанах. Чем занимался раньше? А чем может заниматься колхозный тракторист? Хлеб сеял да убирал. Мне про себя даже неловко как-то и говорить».

— Ты, Тебеньков, не волнуйся, — сказал Климов, — волноваться нечего. Здесь все свои.

— А как же не волноваться? Я же в партию коммунистов вступаю. Долго я думал и все не решался: достоин ли. В партию ведь такие люди, ну, как, например, вы, товарищ комиссар, или как полковник. Только я так решил — нельзя мне быть без партии. Для меня партия — это жизнь, все одно. Надо помереть за партию — помру.

— Сразу и умирать собрался, — перебил Терентьев. — У нас дел впереди много, особенно после войны. На «Сталинце» работал?

— На СХТЗ-НАТИ, товарищ полковник.

— Хорошая машина.

— Добрая, — согласился Борис и вздохнул, и каждому понятен был этот вздох. Наверно, каждый в эту минуту подумал о том же, о чем Тебеньков, о своей гражданской профессии.

Тебенькова приняли единогласно. Он с облегчением стер с лица пот и улыбнулся.

Затем выступал Терентьев. Он говорил о положении на фронтах, о задачах отряда.

— …Необходимо усилить бдительность, товарищи, — в заключение сказал полковник. — Некоторые наши удачи сделали нас слепыми, доверчивыми. И вот вам сегодняшний факт.

Словно подтверждая слова Терентьева, тишину разорвали выстрелы, зататакал пулемет, застрочили, словно швейные машинки, автоматы. Где-то недалеко от лагеря разорвалась мина с таким треском, будто в лесу повалили дюжину сухих деревьев.

— Спокойно! — сурово сказал Терентьев. — По местам!

Бой начали партизанские заставы. Немцы обошли отряд с трех сторон. Четвертая сторона, восточная, прикрывалась болотом.

С первых же дней, как отряд обосновался на этом месте, полковник Терентьев позаботился об обороне на случай нападения карателей; такая возможность не исключалась никогда. Лагерь опоясали умело замаскированные стрелковые ячейки, в наиболее уязвимых местах установили полевые фугасы. Каждая рота заранее знала свой участок обороны.

Бой на заставах разгорался. Некоторые стали отходить. С южной стороны каратели смяли заставу, думая с ходу ворваться в центр лагеря. Терентьев направил туда комиссара Климова с ротой. С этой ротой пошли и гвардейцы. Движение немцев удалось приостановить. Партизаны встретили их плотным огнем. Понеся потери, каратели отступили, залегли.

А между тем противник пришел в сопротивление с основными силами отряда на протяжении всего полукольца обороны. Обстрел из минометов усилился. Мины рвались на полянах, в гуще леса, разносили на клочья шалаши. Одна из мин угодила в шалаш Тебенькова, разворотила его. И все поделки умелых Борисовых рук расшвыряло в стороны; а одну корзиночку подбросило вверх, она зацепилась за сук сосны и осталась на нем, покачиваясь.

Особенно напряженное положение создалось на южном участке. Каратели кинули сюда подкрепление и снова поднялись в атаку. В лесных условиях такие атаки отбить нелегко. Климов поднял роту и повел ее в контратаку. Схватка достигла наивысшего ожесточения. Сорокин упер приклад автомата в живот и, не целясь, поливал немцев длинными очередями. Но вот он схватился рукой за правый бок, нагнулся, какую-то долю секунды постоял так, будто раздумывая о чем-то, и рухнул на землю. Невысокий Мальцев где-то раздобыл винтовку и действовал ею, как дубинкой. Автомат болтался на груди: диск менять не было времени. Климов вырвался вперед, его начали окружать, хотели взять живым, но на помощь подоспел Дорожкин. Остановившись недалеко от комиссара, Дорожкин привалился к сосне и стрелял из автомата почти без перерыва. Несколько немецких солдат попытались зайти Дорожкину во фланг. Это заметил Тебеньков и перенес огонь своего автомата на них, но не успел. Один из карателей срезал Дорожкина длинной очередью, и тот сразу обмяк, сполз по шершавому стволу сосны на землю. Тебеньков бросил гранату, в два прыжка оказался возле Дорожкина и вынес отяжелевшее тело бойца в тыл, а сам кинулся снова в пекло.

А бой разгорался на всем полукольце обороны. Терентьев передал приказ:

— Держаться до темноты! Держаться до последнего!

И партизаны держались.

…Соколов ушел из лагеря еще до рассвета. Надо было пройти километров двадцать и сегодня же вернуться обратно. Дорогу запомнил с первого раза. В условленном месте, недалеко от станции Брянск-2, он встретится со связным из Брянского подполья, получит от него разведывательные данные. Кроме Тебенькова и Соколова, о встречах со связным никто не знал. Терентьев хранил это в строжайшей тайне.

Соколов шел быстро. Утро занималось погожее. Вчерашний вечер глубоко запал в душу, и сержанту хотелось писать, слагать стихи. И стихи о песне.

— «Хорошо поешь, товарищ», — родилась первая строчка. — Нет, не подойдет. А если: «Хорошо поешь, дружище, про любовь мне спой». Пожалуй, так будет лучше.

Чтоб не забыть этих строк, сержант остановился и, привалившись к сосне, записал их в блокнот.

Незаметно добрался до условленного места. Это была давняя вырубка, успевшая порасти мелким сосняком. На середине вырубки высилась единственная кривая сосна. У этой сосны и должен ожидать Соколова связной. Он появился несколько позднее сержанта, это была курносая девчонка лет шестнадцати, с выцветшими на солнце русыми косичками. И в тот раз приходила она же.

— Здравствуй, Оля, — поздоровался он. — Как дела?

— Здравствуйте. Передайте товарищу Терентьеву, что арестовали дядю Гришу. Идут аресты железнодорожников. Завтра отправляют в Германию эшелон с оборудованием паровозостроительного. Убегают, значит. По Гомельской.

— Ясно. Еще.

— А еще Павел Иванович велел передать: в вашем отряде шпион.

— Кто?! — подался вперед Соколов.

— Шпион, — повторила Оля. — Шпион, который вредит.

— Это понятно. Кто? Не тяни же!

— Немцы захватили связного из отряда товарища Дукана. Он шел к вам, как было условлено. Связной все рассказал немцам, и они послали вместо него полицая, по кличке «Остап». Приметы: левая бровь рассечена, в очках.

— Видел я его! — воскликнул Соколов, — Вчера видел. Как узнали? Точно узнали? Может, ошибка?

— Наша Люська переводчицей у них, она все слышала. Один главный немец хвастался: говорит, капут пришел бандитскому отряду. Теперь не уйдет. Остап все обделает чисто. Они давно вас искали, да не могли найти. Этот Остап теперь раскрыл ваш лагерь.

— Что еще передавал Павел Иванович?

— Все, — девушка посмотрела на сержанта так, словно бы хотела что-то спросить у него, но он торопливо сунул ей руку на прощанье, круто повернулся и побежал: скорее, скорее в лагерь!

Соколов бежал, выбиваясь из сил, спотыкался, падал и снова бежал.

Успеть бы!

Но не успел. Вокруг лагеря кипел бой. Лес гудел от выстрелов, взрывов, криков.

В лагерь не пройти, но пройти надо. Единственный выход — через болото. И Соколов пополз туда, стараясь быть незамеченным. В той стороне стрельбы не слышно было. Сержант именно теперь подумал о том, как мудро поступил полковник Терентьев, выбрав место стоянки отряда именно здесь, а не в другом месте. При неожиданном нападении всегда оставалась одна неуязвимая сторона — болото. Какой глупец сунется в непроходимые топи? А Тебеньков да Мальцев, пожалуй, больше никто, знали такие потайные тропки, по которым отряд в любой момент можно вывести в безопасное место.

Соколов полз долго, соблюдая все меры предосторожности, и ему, быть может, и удалось бы пройти незамеченным, если бы он не решил, что можно уже подняться и бегом добраться до заветного места. Он просчитался. Как только вскочил на ноги, немцы открыли стрельбу, словно только и ждали его. Соколов пробежал еще несколько метров и, запнувшись о что-то, упал. А к нему бежали каратели. Они считали партизана убитым. Сержант подпустил их близко, метров на пятьдесят, и яростно нажал гашетку автомата. Кто-то из карателей пронзительно взвизгнул, трое упало, а остальные бросились врассыпную. «Влип я, кажется, основательно», — горько подумал Соколов и пополз к болоту. Полз, выбиваясь из сил. Совсем немного осталось, рукой подать. Устал до невозможности, ослаб. Казалось, сейчас опустит голову на землю и сладко заснет. Нет, надо ползти и ползти. Каратели наседали. Отбиваться, отбиваться до последнего вздоха.

Окружают! В сорок первом окружали, ну, в те времена что-то у них получалось: сильны были, ничего не скажешь. В сорок втором отчаянно стремились окружать — ничего не получилось. А в сорок третьем сами попадали в окружение, а кричали по привычке: мы, мол, русских окружаем, а не они нас. И Соколова окружают. Кажется, их тут набежало до роты. Сержант решил сделать последний бросок. Он повернулся к карателям, ударил по ним длинной очередью. Потом выхватил две гранаты и бросил их одну за другой. Сам вскочил на ноги и, собрав последние силы, кинулся к болоту. По нему стреляли. Но главная опасность миновала. Он углубился в густую поросль берез, под ногами зачавкала вода. Немцы не решились идти за ним. Когда он понял, что ушел от карателей, почувствовал нестерпимую боль в груди. Упал, пополз, переваливаясь с кочки на кочку. Одежда намокла, стала тяжелой. А боль в груди усилилась, во рту появился какой-то привкус. Плюнул на ладонь — кровь. Когда же его ранило?

Ползти больше нет сил, кружится голова. Соколов уцепился руками за шершавый ствол березы, старался подняться. С великим трудом это ему удалось. Он всем телом навалился на березу — она прогнулась. Соколов хотел крикнуть: «Товарищи!», — из груди лишь вырвался хрип. Теряя сознание, сержант, не отрывая рук от березы, медленно сполз вниз. Тогда его и заметили друзья-партизаны.

Ночью отряд Терентьева, понеся небольшие потери, выбрался из окружения через болото. Убитых и раненых унесли с собой. В числе раненых был и сержант Соколов. Водичка устал. В этот день ему пришлось работать, не разгибая спины: без помощника ему было трудно.

Терентьев был зол, партизаны старались не попадаться на глаза. Через несколько дней по настоятельной просьбе Терентьева Большая земля послала за ранеными самолет, хотя это было сопряжено с величайшими трудностями. Но Терентьев торопился: диверсии на дорогах не должны прекращаться. Надо было основаться на новом месте и продолжать рельсовую войну.

Общими усилиями сделали посадочную площадку, и в одну из ночей самолет благополучно на ней приземлился.

Борис пришел проститься с Соколовым. Голова у него повязана, на виске через бинт пробивалась кровь: его царапнуло, когда он вытаскивал Дорожкина; друга похоронили в братской могиле на лесной полянке.

Тебеньков присел возле носилок, на которых лежал Соколов, закурил, поморгал белесыми ресницами.

— Как ведь все получается, — вздохнул он. — Не стало Дорожкина, а мы с ним в этих лесах почти два года вместе. Сердце у него было, как у ребенка: доброе, ласковое… И тебя вот…

Соколов вспомнил вчерашний душевный разговор с Борисом, и глаза наполнились слезами. Тебеньков заметил это, отвернулся.

— Я тут батьке писульку приготовил, — наконец, проговорил Борис. — Посчастливится побывать дома — съезди к старику. Сам съезди, ладно?

Соколов взглядом показал на полевую сумку, и Тебеньков запрятал туда письмо.

Так кончилась партизанская жизнь сержанта Анатолия Соколова.

Лейтенант Тараканов жил тихой, незаметной жизнью. Устроился агентом по снабжению на механическом заводе, частенько бывал в командировках. Жил в общежитии. В комнате их было трое: два молоденьких токаря и он. Ребята были веселые, общительные, и им не нравился молчаливый и замкнутый сосед. Тараканов даже не знал имен своих товарищей по комнате и не особенно стремился узнать. Однажды нечаянно подслушал такой разговор:

— Меланхольный какой-то у нас с тобой сосед, — сказал один из жильцов. — Словно стукнули его из-за угла по башке, а он опомниться до сих пор не может.

— Ты, Петро, брось о нем так говорить. Человек на фронте был, больной, видишь, какой худющий. У него, говорят, в животе рана. У партизан воевал, всякого навидался.

— А что я не видел фронтовиков? — возразил тот, которого звали Петром. — У меня знакомый один без ноги вернулся, думаешь, он нюни распустил? Ничего подобного! Веселый парень. Я, говорит, на фронте нахлебался всякого, а чего же мне грустить теперь.

— Люди разные бывают.

— Вот я и говорю: меланхольный у нас сосед. Где-то пришибло его крепко.

Тараканову стало жалко, себя. Жалел себя частенько. Временами живот болел нестерпимо, а все от пищи. Какая диета в командировке? И не только в командировке. И здесь в столовой такой мутью накормят, что после этого дня два мучает нестерпимая боль в животе. Тогда Тараканов думал: «Почему я такой несчастный? Почему не везет в жизни? Двадцать восемь лет прожил на свете, а что хорошего видел? Детство только…»

Да, детство представляется сейчас, как сплошной солнечный день в тихой небольшой деревушке. Возле дома палисадничек, в палисадничке — яблони. За деревней — светлая речушка с темным омутом, а по берегам — ракиты, большие, развесистые, задумчивые. Целыми днями пропадал с друзьями или на речке, или в лесу, или на старой разрушенной мельнице. Ни забот, ни горя, ни дум. Мать к нему была ласковая. Больше всего на свете любил Генка Тараканов мать и сестренку Машу, она была на два года младше его. Отца помнил смутно: умер он, когда Генке было три года.

А подрос Генка, подался в город: зарабатывать хлеб. С тех пор и пошло. Попал под аварию на заводе — сломал ногу. Провалялся в больнице месяцев шесть. Полюбил девчонку — она взаимностью не отвечала.

В войну случилось такое… Жутко вспоминать. И это тяжелое ранение в живот. Врачи уверяют: жить будешь, только беречься надо. Водка и табак — яд смертельный. Берегся, от всего воздерживался, скрежетал зубами и думал исступленно: «Я буду жить, я хочу жить! Я буду беречься!» Чуть не криком кричал про себя эти слова, но репьем зацепилась страшная мысль: не выжить! От кого-то Тараканов слышал: ранение в живот — смертельное. Смерть мучительная, долгая. Гнал изо всех сил, старался заглушить эту мысль, а она преследовала неотступно, особенно по ночам. Просыпался в поту, злился на соседей: храпят во всю глотку. Им что! Им легко! Посмотрел бы какими меланхольными они бы стали на его месте.

По городу ходил мало. Если ходил, то боялся поднять глаза. Постоянно казалось, что непременно встретится с Новиковой. Сворачивал на другую улицу и думал: «Сейчас сверну за этот дом, а она навстречу. Тут как тут, лицом к лицу». Боялся этой встречи, словно бы Новикова могла его всенародно отхлестать по щекам или, того хуже, застрелить на месте. От этой мысли он не мог отделаться. Однажды увидел ее, скорее, не увидел, а почувствовал, что она где-то близко, физически ощутил ее присутствие. Поднял голову, вздрогнул, круто свернул на другую сторону улицы. К счастью, Новикова не заметила его, но сердце в груди колотилось бешено, ослабели ноги, он покрылся холодным потом. «Фу, черт, — выругался про себя Тараканов. — Так и с ума сойти можно».

Однажды боли в животе стали нестерпимыми, и Тараканов отправился в госпиталь. Врач внимательно осмотрела больного и сказала, что ему необходимо на недельку-вторую лечь в госпиталь. Тараканов покорно согласился, только попросил разрешения сходить до общежития — кое-какие вещи прибрать да заодно доложить начальству, куда выбывает.

Когда Тараканов вышел от врача, он невольно осмотрелся. Был чудесный солнечный день. Прямо перед корпусами высились две голубые ели, гордые, красивые. За кустами сирени голубело озеро. И снова Тараканов пожалел себя: ему уже не до красоты, он не может ничем наслаждаться: боль в животе постоянно напоминала о себе, все тело было во власти этой боли.

Неожиданно Тараканов похолодел: навстречу ему, весело ковыляя на костылях, спешил лейтенант Борисов. Тараканов не мог ошибиться. У Борисова была приметная физиономия: рыжий, лицо усыпано золотистыми веснушками — курице негде было клюнуть; нос как пуговка. И таким веселым, простодушным было это лицо, что оно вызывало симпатию с первого взгляда.

Тараканову было не до симпатий. Он покрепче натянул фуражку на глаза и зашагал прочь, хотя и слышал, как кричал Борисов:

— Тараканов! Лейтенант!

Тараканов прибавлял шагу. В эту минуту он даже позабыл о боли.

Нет! В госпиталь не ляжет. Никто иной, как Борисов был свидетелем начала его позора. И хотя тот знал только начало, не предполагал ничего о дальнейшем падении Тараканова, но все равно встречаться с Борисовым было опасно.

…Тогда немцы пятый раз атаковали их позиции. Пять раз расшибались их атаки о твердость полка, державшего оборону. На шестой раз у Тараканова не выдержали нервы. Когда на окопы поползли танки, а за ними бежали фашисты в серо-зеленых мундирах, Тараканов в ужасе выскочил из окопа и бросился бежать. За ним, охваченные паникой, кинулись бойцы взвода, которым он командовал. Снялся с позиций и соседний взвод. Борисов с искаженным яростью лицом что-то кричал убегавшему Тараканову, размахивая пистолетом, кажется, даже стрелял в него.

Били танковые пушки. И в тот момент, когда Тараканов хотел перепрыгнуть какую-то канаву, впереди вырос огненный всплеск, в глаза ударило горячим песком, и Тараканов потерял сознание.

Так он оказался в плену.

…И вот такая встреча. Земля велика, и все-таки тесно на ней. Первой мыслью, когда Тараканов пришел в себя, была мысль — бежать из этого города, бежать, немедленно бежать. Но куда? К кому?

От детского дома до госпиталя было километра три. Дорога проходила по сосновой чаще, стройной, могучей, даже солнечные лучи здесь редко пробивались к земле.

Ребята шли по двое, а впереди них — Нина. Федя Климов вышагивал позади всех, вразвалочку, держа руки в карманах, словно бы хотел подчеркнуть, что на все ему наплевать, что ничем его удивить нельзя: не такое приходилось видеть. Рядом, немного подражая своему новому товарищу, шел Алик. За эти дни они подружились — водой не разольешь. Алик упросил Васька поменяться койками с Федей, и теперь они даже спали рядом. Вот перед глазами ребят возник серый дощатый заплот. За заплотом зеленели березы, сирень вперемежку с соснами, а между ними уже видны красные крыши госпиталя. У ворот детдомовцев остановил дневальный. Он позвонил кому-то по телефону, долго толковал в трубку о мальчиках и, наконец, махнул Нине рукой:

— Валяйте!

Во дворе встретились первые раненые, в полосатых халатах. Кто передвигался на костылях, у кого руки были в гипсе.

Детдомовцев встретила молоденькая сестра, она смерила Нину строгим взглядом и повела группу за халатами. Мальчишки смеялись друг над другом: в белом они выглядели смешно, были похожи на зайчат.

— Пойдете к лежачим больным, — сказала сестра и, гордо вскинув голову, увенчанную косичками, повела всех к крайнему корпусу с высоким крыльцом.

В коридоре стояла тишина. Пахло не то карболкой, не то другим лекарством. Сестра развела мальчиков по палатам. Алик смело направился в конец коридора: бывалый здесь человек. За ним потянулся Федя.

— А вы можете в любую, — сказала Нине сестра, да так важно, будто дарила ей по крайней мере весь этот дом.

Нина хотела зайти в палату, куда исчезли Алик и Федя, но раздумала и вышла на крыльцо.

На крыльце сидел раненый. Левая нога, забинтованная до колена, была у него неестественно толстой. Рыжие волосы были острижены под машинку, и голова показалась Нине розовой, круглой.

Когда Нина входила сюда, раненого не было. Появился он недавно. Он кормил кур. Куры, кудахча и толкая друг друга, кидались на подачку. Среди них было два петуха: один гордый, белый красавец с ярко-красным гребнем, а другой неказистый, захудалый, у него даже гребень почернел, наверно, обморозил. Однако этот захудалый, серо-буро-малиновой раскраски петушишка был верткий, как бес, и задира. Белого красавца раненый звал «напыщенным дураком», а второго — «вахлаком». Всякий раз, когда на землю летели крошки, первым возле них неизменно оказывался «вахлак» и бойко звал кур. Белый подходил, не торопясь, с гордо поднятой головой и всегда опаздывал.

Раненый корил его:

— Верблюд! Дурак напыщенный!

Занятие, вероятно, очень нравилось раненому, и он не скоро обратил внимание на Нину. Но вот оглянулся и удивленно посмотрел на нее. Она улыбнулась. Уж больно интересным было лицо раненого: как красное солнышко, а глаза серые, словно пасмурное небо.

— Вы чему, товарищ, смеетесь, если не секрет? — сердито спросил он Нину.

— Секрет, — сказала Нина.

— А я вас, знаете, вижу в первый раз. Новенькая?

— Новенькая.

— В том корпусе работаете?

— Нет.

— А! Вы, наверно, из канцелярии?

— Нет, не угадали.

— Скажи, пожалуйста! А я всегда угадывал. Да вы садитесь! — он подвинул к себе костыли, и Нина села рядом.

— Все равно угадаю, — продолжал словоохотливый раненый. — Вы пришли с теми пацанчиками. Верно?

— Теперь верно, — засмеялась Нина.

— Из детдома?!

— Да.

— Я как-то разговаривал по телефону с детдомом. Вы, случайно, там воспитательницу Логинову не знаете? Сердитая. Наверно, старая мегера.

Нина рассмеялась.

— Чего вы смеетесь? — обиделся больной.

— Может быть, я когда-нибудь и буду старой мегерой.

— У-уу! — заулыбался Борисов. — Разрешите представиться: Жора Борисов — гроза фашистов из гордой царицы полей. А вас, наверное, Светланой зовут? Сколько я ни встречал таких чернявых, как вы, с такими глазами-омутами, их всех звали Светланами. И я понял: люди умеют шутить.

— Нет, на этот раз ваша проницательность не помогла. Меня зовут Ниной.

— Знаете, я только что хотел это вам сказать. Да, кстати, почему вы запретили Алику ходить к нам? Замечательный пацан!

— Во-первых, этот замечательный «пацан» скрывал, куда он бегает, а во-вторых, он дрянной мальчишка.

— Да что вы говорите! У вас неправильное представление о мальчишках.

В это время прибежал Васек и закричал:

— Нина Васильевна! Там Алик и Федя дерутся!

— Вот вам замечательный пацан, — усмехнулась Нина, поднимаясь, и поспешила к месту драки, в коридор. Поковылял туда и Борисов. Потасовка была в разгаре, когда подоспела Нина. Алик был проворней Климова, зато Федя был на голову выше своего противника. Федя схватил Алика за волосы, а тот вцепился зубами в руку. Борисов остановился в трех шагах от места схватки и принялся оживленно комментировать сражение.

— Под дых ему, Алик, под дых! — советовал Борисов. — Эй, ты, длинный, это уже не по правилам! Драться надо честно!

— Как вам не стыдно! — разозлилась Нина, безуспешно пытаясь разнять драчунов. — А еще фронтовик!

Борисов почесал затылок, молча подковылял к дерущимся и взял за ухо Федю:

— На губу захотел?

Алик, чувствуя, что противник отпустил его, шмыгнув носом, поднял с пола красную звездочку, какую носят военные на фуражках. Это ее не поделили друзья.

— Дай сюда! — приказала Нина. Алик повиновался, отдал звездочку.

— Марш на улицу! — выпроводила драчунов Нина. — Я еще с вами поговорю.

А Федя и Алик, как будто ничего между ними не случилось, вышли на улицу.

— Обе дерущиеся стороны пришли к трогательному единодушию, — сказал Борисов. — Чудесные ребята! Знаете, а я вам завидую.

Нина готова была зло обругать Борисова. Но сердиться на него было просто невозможно.

— Это вы испортили Алика, — укорила девушка раненого.

— Как испортили? — удивился Борисов и даже костылем о пол стукнул. — Мы его воспитываем в духе героизма. Я только один рассказал ему, наверно, сотню фронтовых случаев.

— Вы расскажете! — засмеялась Нина.

— А что? И вам могу.

— Нет уж, спасибо.

— Зря. Я бы мог. У меня, знаете, случаев много было, страшных и смешных. Мне вообще везет на них. Вот совсем недавно был такой случай. Служил у нас в роте один лейтенант, Тараканов его фамилия, дундук, трусишка. Вот подумал я о нем невзначай, — и что же вы думаете? — вышел прогуляться, гляжу, а он идет мне навстречу! С того света явился: «Свят, свят, свят», — шепчу про себя, а потом как заору: «Тараканов! Лейтенант!» Он и сгинул. Пропал. Во, какой случай был.

— Фантазия у вас большая. Вы стихов не пишете?

— Пробовал. Хуже Пушкина получается. А я хотел, чтобы лучше. Вот и бросил.

Легко и приятно было с этим Борисовым. Когда Нина собрала ребят и повела к выходу, Борисов окликнул ее.

— Кстати, Нина, — сказал он, — у нас с девяти до двенадцати врачебный обход. Учтите на другой раз. В эти часы не пустят. А в остальные, — пожалуйста, почаще.

— Спасибо, — улыбнулась Нина и попрощалась с веселым лейтенантом.

После встречи с Борисовым Тараканов несколько дней находился в подавленном состоянии. Борисова он знал с сорок первого года. Вместе отступали от Барановичей, а под Мценском в сорок втором воевали в одной роте. Именно там и бросил Тараканов во время фашистской атаки свой взвод. Там и попал в плен.

Что же теперь делать? Сменить фамилию? Невозможно. Скрыться? Но как скроешься? Чтобы выехать из города, нужен пропуск. Просто так, за здорово живешь, пропуска не дадут. При первой проверке задержат и отведут, куда надо. Хуже будет. Во-вторых, должен ждать оттуда человека.

В одну из бессонных ночей дошел до отчаянья. Самым простым спасением от всех невзгод ему представлялось самоубийство. Мучительные боли, страшное положение отщепенца, боязнь разоблачения — это же сплошная пытка, а не жизнь! Но Тараканов безумно хотел жить. И как бы ни проста была мысль о самоубийстве — тогда бы одним махом разрубились все узлы — она все-таки пугала Тараканова.

Остро и неотступно преследовал вопрос: как жить дальше? Чаще и чаще подумывал о том, чтобы прийти, куда следует с повинной головой. Даже представлял, как получится. Его, конечно, примут сразу же, спросят: «Как же это, лейтенант, получилось?» Струсил, бросил взвод, без сознания раненый попал в плен и потом предал.

…Лежал в каком-то сарае, соломенная крыша его просвечивала во многих местах. Хотел подняться, но вскрикнул от нестерпимой боли в животе и опять потерял сознание.

Очнувшись, заметил, что лежит на прелом сене, что в сарае находится еще один раненый — солдат.

Сделалось страшно. «Это же смерть! Смерть, смерть! Но я хочу жить!» И Тараканов закричал. Солдат, обросший бородой, с ввалившимися щеками, простонал:

— Перестаньте, лейтенант. Какой толк от вашего крика?

Замолчал. Но страшный призрак смерти парализовал волю. Когда застонал, солдат матерно выругался, обозвал его щенком и со стоном поправил ногу, почерневшую и опухшую от гангрены. В дверях появился часовой. Он что-то крикнул и погрозил автоматом.

— У, собака! — сказал солдат. — Стреляй! Ну, чего не стреляешь?

Часовой вышел.

Тараканов крепко перетрусил.

Миновал день, другой. Тараканову становилось хуже и хуже. От бурды и от черного хлеба с отрубями тошнило. Однажды в сарае появились три немца. Постояли у дверей, о чем-то посовещались и начали осмотр раненых.

Тараканов приободрился: что, если окажут медицинскую помощь?

Маленький жирный немец с красным лицом наклонился над Таракановым, цепко и безжалостно стал ощупывать живот. Тараканов стонал, плакал, еле сдерживаясь от крика. А немец равнодушно делал свое дело, не замечая страданий Тараканова, и изредка переговаривался со спутниками, которые безучастно стояли тут же.

Потом они подошли к солдату. Маленький краснорожий немец покачал головой, цокнул языком. Солдат глядел на него ненавидящими глазами, поманил его к себе пальцем. Немец оглянулся на спутников, словно бы прося разрешения, и нагнулся над солдатом.

Случилось для Тараканова непостижимое. Солдат тонкими костлявыми пальцами схватил немца за борт мундира и с неожиданной силой притянул к себе, обнял его за шею и впился в лицо. Раздался истошный вопль. Немец рванулся назад, но крепко держал его солдат, хотя и был очень истощен. Немец рванулся еще раз и упал к ногам спутников.

— Мало тебе гаду! — крикнул солдат. — Задавить бы тебя, собаку!

Лицо его было в крови врага. Высокий немец выхватил пистолет и, не целясь, выпустил обойму в солдата. Тот дернулся, судорожно сжал правую руку в кулак и затих. Немцы поспешно убрались из сарая. Тараканов не осуждал поступок солдата, но и не одобрял его. Не произойди этого, возможно, им была бы оказана медицинская помощь, их бы вернули из мертвых. А теперь расправятся и с ним…

Но с ним не расправились. Больше того, на другой день появились солдаты с носилками и взвалили на них Тараканова. Несли по пустынной деревенской улице, свернули в сторону, к яблоневому саду, где была разбита палатка. Его внесли в палатку. Тараканов узнал высокого немца, убившего солдата. Рядом сидел еще один немец. У входа в почтительной позе застыл человек в штатском. Высокий что-то сказал, и человек в штатском на чистейшем русском языке повторил:

— Герр гауптман спрашивает, какой вы части.

Тараканов ответил. Ему задали еще вопрос. Он снова ответил, чем вызвал довольную улыбку и похвалу гауптмана.

С этого момента жизнь Тараканова резко изменилась. Его поместили в крестьянскую избу. И тот самый краснорожий немец, который ходил теперь с повязкой на лице, стал лечить Тараканова.

Рана заживала медленно. Когда Тараканов почувствовал себя более или менее сносно, появились гауптман и человек в штатском — переводчик. Гауптман был в хорошем настроении. Он похлопал Тараканова по плечу и что-то сказал.

— Господин гауптман изволил заметить, — перевел штатский, — что выглядите вы недурно. Господин гауптман интересуется также, не нуждается ли в чем-нибудь лейтенант.

— Ни в чем, — нелюбезно ответил Тараканов.

Гауптман что-то сказал. Переводчик передал, что господин капитан интересуется родными лейтенанта. Не его ли мать и сестра проживают в деревне Сазоновка и не оттуда ли лейтенант родом?

«Докопались», — со злостью подумал Тараканов, но улыбнулся и ответил, что капитан не ошибается. Уходя, переводчик сунул ему листок бумаги. Тараканов невзначай прикоснулся к руке переводчика и его проняла дрожь. Рука была холодной и влажной. Вот так же противно было в детстве, когда на руку прыгала лягушка, холодная и влажная.

— Господин гауптман советует почитать и подумать, — сказал переводчик.

У Тараканова выступил холодный пот, когда он прочитал эту бумажку. Его хотели сделать предателем, агентом гестапо. Тараканов с остервенением разорвал бумажку и бросил по направлению к двери, исступленно крикнув:

— Не выйдет!

На другой день его бросили в сарай на то же прелое сено. Уже наступила осень. Сарай заливали дожди. Тараканов был только в нательной рубашке и кальсонах. Это была смерть.

Борьба совести и страха была яростной, но недолгой. Страх победил. Тараканов согласился на условия врага. Утешал себя тем, что при первой же возможности убежит к своим и чистосердечно во всем признается. Он скажет, что обманул немцев, чтобы спасти себя для новой борьбы.

Тараканова лечили до той поры, пока он не стал двигаться самостоятельно. После этого гауптман дал ему задание, документы, перевязанные голубой лентой. Может, удастся воспользоваться ими. Эти документы помогут скорее войти в доверие, осесть до поры до времени на Урале. Больше пока от Тараканова ничего не требовали. Когда нужно будет, о нем вспомнят.

В одну из темных, ненастных ночей ему устроили побег в соседнюю деревню. С трудом добрался до деревни, постучал в дом, на который ему указали. Беглеца впустили, приняли как родного, ему было очень плохо, и старушка с дочерью сделали все, чтобы облегчить страдания раненого.

Под утро поднялся переполох. Немцы искали бежавшего лейтенанта, обшарили все дома и сараи. Заглянули и в этот дом, где скрывался лейтенант, но искали без интереса, без пристрастия. Тараканова упрятали надежно, в подполье, и все же хозяйка и дочь пережили тревожные минуты. Тараканов понял, что этот дом у гауптмана на примете. Немцы о чем-то догадывались, но точно ничего не знали. Тараканов попутно должен был им помочь. Хитрый гестаповец убивал сразу двух зайцев. Если старуха имеет связь с партизанами, значит Тараканов будет доставлен туда, куда нужно. Тогда и улики против старухи будут явными. Заодно представится возможность накрыть в этом доме партизанских разведчиков.

Тараканов, обуреваемый самыми противоречивыми мыслями, прожил в этом доме две недели. Иногда содрогался при мысли, что старуха и ее дочь дознаются, кто он такой. Боялся проговориться во сне. Утешал себя лишь тем, что, когда попадет к партизанам, немедленно откроется командиру. Разве он виноват, что старался спасти жизнь для новой борьбы?

За ним пришли ненастной ночью, уложили на самодельные носилки. Очутившись у партизан, Тараканов не рассказал командиру о своем преступлении. Правда, несколько раз порывался это сделать, но каждый раз останавливал вопрос: «А если не поверят? Расстреляют». Даже видел себя, идущего на расстрел со связанными назад руками, ясно слышал приговор: «Именем Союза Советских Социалистических республик…» Ему завязывают глаза, щелкают затворы винтовок… Нет!

Обождет. Соберется с силами и мыслями. И вдруг ошеломила весть: старуха и дочка, которые его прятали, схвачены и повешены. Их участь разделил храбрый партизанский разведчик. Тараканов был потрясен. Больше не думал о признании. Хотелось жить.

Между тем здоровье Тараканова ухудшалось. Врач, старик с круглой бородкой, настаивал, чтобы лейтенанта отправили на Большую землю. Как только наладилась воздушная связь, Тараканова на первом же самолете увезли на Большую землю. Так он попал в Южноуральск. Жил там, боясь всех, а особенно Новикову.

И вдруг Тараканова вызвали в военкомат. Зачем? Что они узнали о нем? Если узнали, то почему в военкомат, а не в другое, страшное для него место?

Поборол страх, явился. Ему вручили письмо. Тараканов как-то сразу осел от пережитого волнения, опустился на стул в коридоре и сидел, пока окончательно не пришел в себя.

На улице трясущимися руками распечатал конверт. Письмо было от сестры. В другое время Тараканов обрадовался бы, а сейчас оно не вызвало особого восторга. Просто не хватало душевных сил после всех треволнений.

Сестра писала:

Значит, опустел отчий дом в тихой деревушке Сазоновке. Маша, наверно, была в партизанах, а сейчас ранена. Она готова зубами рвать каждого фашиста… Фашисты. Лютые враги. Кому враги? Маше, Борисову, всем, всем… А мне? Кто они мне? И враги и друзья?

Тараканов смял в руках письмо и заскрипел зубами: «Когда же все это кончится?» Маша поймет его, Маша поможет! Скорее, скорее сообщить ей адрес!

В конце августа в жизни Нины произошло несколько событий.

Прежде всего, ночью, когда все спали, сбежали Алик и Федя.

Узнав об этом, Нина направилась к Раисе Петровне. Новикова еще не пришла. Девушка не знала, что и предпринять. Вернулась в комнату к мальчикам, подождала там, надеясь, что беглецы вот-вот дадут о себе знать. Но они не появлялись. Раиса Петровна тоже расстроилась, когда Нина рассказала ей о происшествии. Позвонили в милицию. Там обещали принять меры. Нина поехала на вокзал, расспрашивала железнодорожников, не видели ли они двух мальчиков. Никто не видел. И лишь один старичок-путеец, на которого Нина случайно наткнулась, поскреб затылок и задумался:

— Один маленький, другой повыше? Уехали. А вот куда, этого я, доченька, тебе не скажу. Ребята вокруг товарняка крутились, их прогоняли, но они, пострелята, сумели сесть.

Была Логинова и в госпитале, говорила с Борисовым: может, он что-нибудь знает о планах друзей? Лейтенант даже слегка присвистнул.

— Удрали? Вот черти! Знаете, я бы на их месте то же сделал!

— Не говорите, пожалуйста, глупостей, — рассердилась Нина. — Вы что-нибудь о них знаете?

— То же, что и вы. Понимаете, ребятишки удрали на фронт. Я им рассказал, как у нас в части был сын полка, точь-в-точь такой же пацан, как они. Вот они и подались устраиваться в сыновья!

— Пойду сейчас к начальнику госпиталя и пожалуюсь на вас, как вы портите мальчишек.

— А что? — развеселился Борисов. — Это, пожалуй, идея! Идемте!

— Куда?

— К начальнику госпиталя.

Как ни скверно было на душе у Нины, она рассмеялась.

— Вы когда-нибудь серьезным бываете? — спросила она.

— Сколько угодно! Однажды, когда было лет пятнадцать, меня прижал к плетню здоровенный бык. Я его немножечко подразнил, совсем немножко. А он, проклятый, озверел, ну и прижал к плетню. Так, знаете, я тогда орал благим матом. Серьезный был момент и было не до шуток.

— А еще? — улыбнулась Нина.

— И еще, когда фашист хотел меня без ног оставить. Тут я вспомнил и маму и бабушку, словом всю родню до четвертого колена — и, как видите, еще могу отрывать гопака. Ну, а ваши мальчуганы где-нибудь на той стороне Уральского хребта и напропалую мечтают о подвигах.

Нина остро переживала первую крупную неудачу в работе. «Какой из меня воспитатель, если мальчишки не признают меня? Ничего у меня не получается?» — горько думала она.

В эти трудные дни Нина неожиданно получила письмо от Соколова. Она мгновенно забыла о всех неудачах, треволнениях, когда увидела на столе маленький треугольничек из тетрадной бумаги. Треугольничек был не заклеен, а прошит в основании белыми нитками.

Толя извинялся за долгое молчание: нельзя было писать. Сейчас лежит в госпитале. О ранении писал сдержанно, мало; но Нина поняла, что рана у него тяжелая. Сердцем почуяла. Но главное — письмо получено! Он жив, он думает о ней!

Через три дня сообщили в детдом, что беглецы задержаны и возвращаются. Нина поспешила на вокзал и неожиданно встретила там Борисова. Она не сразу узнала его: лейтенант был в форме. Гимнастерка туго схвачена ремнем, сапоги начищены до блеска, а из-под козырька фуражки смотрели на Нину насмешливые глаза. В руках его была тросточка. Рана на ноге еще не зажила.

— Рад приветствовать в вашем лице весь славный детский дом! — козырнул Борисов Нине. — Знаете, я чувствовал, что вы придете встречать моего друга.

— Не угадали, — улыбнулась Нина.

— Неважно! Важно, что вы здесь, а по какому поводу, это не имеет значения. Если не секрет, разрешите узнать, кого ждете?

— Не секрет, беглецов.

— Что вы говорите?! — удивился Борисов. — Моих лучших друзей?! Поймали? Меня бы не поймали. Я, знаете, все равно бы удрал.

Прибыл поезд. Пассажиров было мало. Нина сразу увидела выходящих из вагона Федю и Алика и обрадовалась несказанно. За ними выходил милиционер.

— Возвращаются с почетным караулом, — улыбнулся Борисов. — Здорово, друзья!

Друзья неловко переминались с ноги на ногу, искоса поглядывали на конвоира.

Нина попрощалась с Борисовым и повела мальчиков к машине. Они плелись за нею, покорные, смирные: ничего не поделаешь. А Нина думала: «Дрянные мальчишки молчат, тихонькие такие, а глаза упрямые — опять попытаются убежать. Но мы посмотрим! Ничего не выйдет, голубчики!»

Борисов в самом деле встречал фронтового друга. Тот только что выписался из госпиталя, расположенного в областном городе, и сейчас возвращался в часть. С Борисовым не видался давненько. Вот и решил хоть на денек завернуть в Южноурлльск.

Друзья встретились тепло, долго мяли друг друга в объятиях. Больше всего, конечно, досталось бокам Борисова, ибо приятель его, старший лейтенант, был хотя и нескладно скроен, да крепко сшит. Когда улеглась первая радость встречи, Борисов вдруг приметил молодую женщину в военной форме без погон. Лейтенанта поразили ее глаза — большие, печальные, на бледном, чернобровом лице. Нет, какова красавица!

Борисов потянул приятеля за рукав и прошептал:

— Клянусь, на белом свете нет больше таких глаз. И эту редкость мы с тобой видим, Валька, и будем ослами, если не познакомимся.

— Слушай, не надо, Жора.

Но Борисов заговорщицки подмигнул приятелю, подошел к женщине и отрекомендовался:

— Лейтенант Борисов! Пока еще не комендант этого города, но когда-нибудь буду им. В чудесном Южноуральске вы впервые?

Женщина улыбнулась и ответила:

— Да, впервые.

— В таком случае, лучшего провожатого, чем я и мой друг Валя Чернов, — Борисов кивнул приятелю головой: подходи, мол, медведь, что стоишь, — вам не найти.

— Очень буду вам благодарна, — согласилась женщина. — Мне нужно попасть на улицу Ленина.

— Пустяки! Валя! Бери чемодан! Так. Прошу… Простите, не знаю, как звать…

— Маша.

— О! Мне больше всего на свете нравится это имя. Маша, Машенька! Чудесно!

Маша рассмеялась. Чернов улыбнулся и взял ее чемодан.

Через полчаса все трое входили в молодежное общежитие завода. Когда открылась дверь третьей комнаты, Борисов вдруг удивленно поднял брови: на кровати сидел никто иной, как Тараканов! Да, да, Генка Тараканов, постаревший и с какими-то безумными глазами. Борисов любил во всем ясность, хотел поговорить с Таракановым, но Чернов решительно взял его за руку и вывел из комнаты.

— Неужели ты не понимаешь, что люди давно не виделись, а ты им мешаешь? — сердито проговорил Чернов, когда захлопнулась дверь.

— Не понимаю, — потряс головой Борисов. — Ничего не понимаю!

— Чего ж тут не понимать?

— Она говорила, что приехала к брату? — спросил Борисов.

— К брату.

— Значит, Тараканов — ее брат?

— Какой Тараканов?

— А тот, с безумными глазами. Да. Значит, эта прелестная Маша — сестра этого швындика Тараканова. Нет, каких только чудес не бывает в природе!

Между тем Маша кинулась к брату. Он улыбнулся, но как-то страдальчески, вымучен-но. Тараканов испугался, когда увидел двух военных: думал, пришли за ним. Но это оказались попутчики сестры. Однако страх парализовал его еще больше, когда в одном из военных узнал Борисова.

— Гена, ты разве не рад мне? — спросила Маша, расстроенная рассеянностью брата.

— Что ты, сестренка! Сколько ведь не виделись…

— А ты стал какой-то другой, — тихо проговорила Маша. Она ладонями прикрыла щеки и смотрела на брата пристально, изучающе. — Постарел. И не только постарел. Больно глаза твои нехорошие, Гена, смутные они какие-то.

— Что тебе мои глаза? — обиделся Тараканов и отвернулся к окну.

— Я так к тебе спешила, так спешила, — сказала Маша. — Вот не могу лежать больше в госпитале, терпения моего нет. Нашла тебя и все боялась потерять. Какое-то предчувствие мучило меня: если не соберусь скоро, если не выпишусь пораньше, то опоздаю, не увижу тебя. Ты ж, Гена, один единственный родной человек. Спешила, на крыльях летела… А ты какой-то чужой, Гена. Ты не рад мне…

Она заплакала. Тараканов резко повернулся и воскликнул:

— Маша! Не надо слез, Маша! — он прижал ее к себе. Она уткнулась ему в грудь, всхлипывая. — Все будет хорошо. Все устроится, сестренка.

Но он не верил своим словам.

Соколов лечился в Москве. В конце августа его выписали из госпиталя и дали месячный отпуск. Отпуск совпал с другим радостным событием: за боевые дела в отряде Терентьева Соколова наградили орденом Красного Знамени. Теперь у него были две медали «За отвагу» и орден. Анатолий гордился наградами, хотелось показаться отцу бывалым заслуженным солдатом. Хотелось поскорее увидеть Нину, побродить по родным местам. Он стремился к встрече и чего-то боялся. Странное дело! То, о чем он писал ей в письмах, сейчас казалось безумной смелостью. В глаза Нине он, пожалуй, не сказал бы всего того, что писал в письмах.

В госпитале ему выписали новенькое, с иголочки обмундирование. Анатолий прикрепил на гимнастерку боевые награды и выглядел вполне геройски. Приятно было, когда на него заглядывались девушки.

Все было бы хорошо, если бы не грудь, даже после лечения она постоянно давала о себе знать. Анатолий кашлял, а кашель вызывал тупую боль. Врач предупредил сержанта, чтобы за месяц отдыха он основательно поберегся, намекнув, что иначе может начаться туберкулез. И хотя это предупреждение было сделано туманно, осторожно, но оно взволновало Анатолия. Он старался об этом не думать, старался отвлечься.

…Когда Анатолий очутился в вагоне, душном, битком набитом пассажирами, его охватило другое волнение, другие появились мысли. До тех пор, пока не тронулся поезд, мерещилось, что вот-вот кто-нибудь зайдет в вагон, спросит Соколова и скажет, что с отпуском вышла ошибка и сержанту следует вернуться в госпиталь.

На четвертые сутки прибыл в Свердловск. Здесь посчастливилось: в этот же вечер уехал в Южноуральск.

К родным местам подъезжал утром. Было пасмурно. По небу неслись обрывки серых туч, бороздили; верхушки сосен, прятали от глаз горы. Вокруг было сыро, неуютно.

До Южноуральска осталось две пятиминутных остановки. Соколов закинул за спину вещевой мешок и выбрался в тамбур. Не мог усидеть в вагоне: душно, накурено. Соколов волновался. Ему сочувствовали, его ободряли и даже завидовали, а он терпеть не мог всеобщего внимания.

В тамбуре Анатолий прильнул к окну и смотрел, как несутся мимо сосновые леса, мелькают маленькие озерца, обширные лесные елани. Леса уже подернулись налетом приближающейся осени. Нахлынули воспоминания, нахлынули враз, волнующие, неповторимые. К горлу подступил сухой комок, глаза заволокло слезами. В них выразилось все: и радость возвращения, и грусть по прошлому. Кого увидит и таким ли увидит, каким когда-то знал?

Южноуральск! Анатолий спрыгнул на ходу. Приземистое здание вокзала, за ним площадь, за площадью по косогорам раскинулся родной город. Все здесь знакомо до боли!

О приезде Анатолий предупредил отца телеграммой. На вокзале народу было мало. Анатолий пристально вглядывался в лица встречных, огляделся кругом — отца не находил. Заволновался, забеспокоился, заспешил домой. Почему нет отца?

Отец к поезду опоздал. Анатолий увидел его издалека. Он, как всегда, шел, заложив руки за спину, шел неторопливо, основательно, по-хозяйски. Постарел. Поседел. Седеть начал после смерти матери. Теперь голова совсем побелела. Анатолий остановился, подождал, когда отец подойдет ближе. Потом срывающимся от волнения голосом спросил, обращаясь к отцу:

— Не скажите, как мне пройти к Соколовым?

Отец поднял голову, посмотрел на Анатолия покрасневшими глазами.

— Толя — наконец тихо проговорил Василий Андрианович. — Сынок! Ведь это ты! — И у него задергалась левая щека, дрогнули губы. Он протянул к сыну руки.

Отец и сын обнялись, Анатолий ощутил на своей щеке колючее прикосновение отцовского подбородка.

— А сказывали, что поезд опоздает, — произнес Василий Андрианович, когда они направились домой. Анатолий взял отца под руку.

Южноуральск только еще просыпался.

О приезде Соколова Нина узнала в середине дня. С утра ходила с мальчиками в лес — это была, может быть, последняя в этом году прогулка. Через несколько дней начнется учебный год, и мальчикам будет не до прогулок. Возвращаясь, увидела возле детдома на скамейке военного. К ним иногда приходили военные из хозяйственного взвода госпиталя, и Нина вовсе не подумала, что этот военный имеет к ней какое-то отношение. Но когда приблизилась, военный поднялся и шагнул навстречу. Среднего роста, коренастый, широколицый, с умными раскосыми глазами, он показался ей очень знакомым. Кровь прилила к лицу девушки. Она остановилась, пропустила вперед себя мальчишек и сказала ему деревянным от волнения голосом:

— Подождите, я быстро.

— Есть подождать! — улыбнувшись, козырнул Соколов, не спуская с нее глаз. Нина окончательно растерялась, вошла в подъезд, прислонилась к стенке, закрыла лицо руками и так стояла, пока не успокоилась. Кто-то из мальчиков позвал ее. Она поправила волосы и побежала наверх.

Устроив дела, Нина поспешила к выходу.

— Здравствуй, Нина! — проговорил Анатолий, взял ее руки в свои. Тогда, повинуясь влечению, Нина подняла голову и посмотрела в Толины глаза, синие, ласковые. Радостно защемило сердце.

— Здравствуй, Толя, — ответила Нина. Он хотел привлечь ее к себе, но она слегка отстранилась.

Шли медленно, удаляясь от детдома. Разговор не клеился. Ниной овладела скованность, смущала близость Анатолия. Удивительно было, как это она раньше так просто и непринужденно держалась с ним?

Встреча была короткой: Нина торопилась к ребятам. Прощаясь, Анатолий пообещал прийти завтра к концу дня. Весь следующий день Нина не знала, куда деть себя. Пусть бы этот день пролетел быстрей. Нина и не подозревала, как сильно всколыхнет ее приезд Соколова.

Вечером допоздна бродили по городу. Первая неловкость исчезла, говорили обо всем.

У калитки Анатолий привлек девушку к себе. Она попыталась было вырваться, прошептав: «Не надо, Толя». Но он нежно и крепко привлек ее к себе снова, и Нина почувствовала на своих губах его чуть солоноватые, горячие губы.

Она оттолкнула Анатолия, прислонилась спиной к воротам, закрыв лицо руками, полная счастья и светлой радости.

Когда Нина вошла в дом, мать спросила:

— Где же ты сегодня так долго гуляла?

Нина повернулась к матери, и та по радостно-возбужденному, раскрасневшемуся лицу дочери кое-что угадала, осуждающе покачала головой:

— Смотри, девка, не наживи беды.

Нина обняла мать и сказала:

— Что ты, мама! Рассуждаешь ты больно странно.

— Странно не странно, а наживешь ребенка, запоешь по-другому. Близок будет локоть, да не укусишь.

— И охота тебе такое говорить? — обиделась Нина. — Да ты знаешь, с кем я была?

— Видно, что не с подругой. Ой, не теряй, девка, головы. Военные, они народ разный. Попадешь на другого — обольстит и уедет. И будешь ты ни невеста, ни мужняя жена.

— Перестань, пожалуйста. Я же была с Толей Соколовым.

— Не обманывай. Откуда ему взяться-то, Анатолию?

— А вот и взялся.

— Приехал, небось?

— По ранению отпуск дали.

— Да что же ты, глупая, не пригласила его в гости?

— А что ему у нас делать? — засмеялась Нина и обняла мать.

— Каков же он теперь из себя?

— У-у! Сильный, красивый, хороший-хороший!

— И награды есть?

— Вот я за наградами только и смотрела. Есть, конечно.

— Награды есть — значит, самостоятельным стал человеком, не вертопрахом.

Нина лукаво улыбнулась и попросила:

— Мам, а ты расскажи, как с папой встретилась.

— Выдумала. Ложись давай спать.

— Я теперь не усну.

— С какими же глазами завтра на работу пойдешь, коли не выспишься?

— Ну, расскажи, мама, расскажи.

— Смола ты липучая, — вздохнула Юрьевна и погладила дочь по голове. — Встретились и встретились. Ничего особенного. Пришла на вечерку, а он на гармошке играл. Взглянула на него — у меня сердце так и захолонуло. С тех пор и затосковала. А он с Марфой Савиной гулял.

Нина тихо рассмеялась:

— Она же сварливая да старая.

— Дурочка. Разве она всегда такой была? Писаной красавицей была, одно слово — пава. Бровью или плечом поведет — парни готовы были в огонь и в воду. А характером-то, верно, и тогда сварливая была. Помыкала она Васей, отцом-то твоим. А он гордый был, нравом крутой. Поколотил ее однажды и больше не водился.

— Папа и поколотил? Чудное ты говоришь, мама.

— Чудное, так не слушай. Спать ложись.

— Нет, нет. А дальше?

— А чего дальше-то? Попалась ему на глаза, проводил домой раз да другой и пошло. А тут в солдаты его забрали, на германскую. В шестнадцатом раненый пришел, мы и поженились. Революция началась, а потом такая заваруха, не приведи господи. Со всех сторон полезли вороги, вот он и пошел воевать с ними. Я с Семкой горе мыкала. В двадцатом отвоевался, а через год ты на свет появилась.

Нина не могла уснуть: много разных дум родилось в эту бессонную ночь и все сходились к Анатолию Соколову.

Первые два дня промелькнули, как один час. Отец и сестра рассказывали Анатолию о всех знакомых. Толя поведал о фронте.

Но притупилась новизна впечатлений, и он стал томиться бездельем. Раньше всех уходила на работу сестра, потом отправлялся в школу ее старший сын, позднее других отбывал отец, и Анатолий оставался дома с шестилетним племянником. Старшие возвращались домой поздно, уставшие, Анатолия уже не было: он торопился на свидание с Ниной.

И если, бы не Нина, Анатолий постарался уехать в часть побыстрее. С Ниной проводил все вечера и, как-то уступив ее уговорам, зашел в дом. Юрьевна встретила ласково, много расспрашивала о солдатском житье-бытье, напоила чаем, а потом сказала:

— Вы тут распоряжайтесь по-хозяйски, а я схожу к соседке.

Анатолий и Нина рассматривали альбомы, вспоминали училище, шутили, смеялись.

Анатолий пытался разобраться в своих чувствах, но это невозможно было. Любовь нахлынула буйно, неудержимо. Спеша в Южноуральск, думал о встрече, старался представить все. Но не ожидал, что эти встречи так сильно сблизят его с Ниной.

Днем бродил по городу, в один ив солнечных дней побывал на рыбалке, но рыба не клевала, и Анатолий махнул рукой на это бесполезное занятие.

Однажды навестил Данилу Вавиловича, дядю Андрея Колосова.

Данила Вавилович недавно вернулся с работы и ужинал. Он узнал Соколова, обрадовался, пригласил за стол. Завязался душевный разговор, они проговорили часа два.

Об Андрее Данила Вавилович сказал:

— Был он у меня два раза. Неказисто сложилась у парня жизнь. Поторопился с женитьбой, а теперь вот разошелся. Сам мучается, мать мучается, уже не говорю о жене: она скоро должна родить. Кто тут виноват — не берусь судить, — Данила Вавилович поводил вилкой по клеенке и вздохнул, — сердце нельзя рассудить. Пришлась председательница по душе, ездит к ней, а молва худая идет. А той, видать, нравится Андрюшка, привечает — любит, говорит. Насильно мил не будешь, а коль полюбились друг другу — ничто не разъединит. Так спокон веков было, так и будет. Бог с ними. Я им не судья. Если любят друг друга — будет счастье. А коли дурь взыграла — пусть пеняют на себя.

Уходя от Данилы Вавиловича, Анатолий твердо решил съездить в Светиловку, чтобы повидаться с Андреем и отдать письмо старику Тебенькову.

Собрался в тот же день… В село добрался под вечер и без особого труда разыскал дом Колосовых. С тех пор, как он был в Светиловке, мало что здесь изменилось.

Анатолия встретила мать Андрея, Василиса Вавиловна. Попал в удачное время: хозяйка была дома — забежала на минутку перекусить. Собралась уходить, когда появился Соколов. Она посмотрела на него внимательно, но не узнала.

— Андрея? — переспросила она. — Его нет. В командировке. А вы кто будете? Андрюшин сослуживец?

— Нет, — улыбнулся Анатолий. — Мы вместе учились. Соколов моя фамилия. Может, помните?

— Толя Соколов?

— Так точно!

— Господи! — всплеснула руками. Василиса Вавиловна. — Да чего же вы тут стоите? Проходите в горницу. Какая досада,-что Андрюши нет. Вы посидите, я сбегаю в райком, узнаю, в каком он колхозе сейчас, и попрошу, чтоб позвонили ему. Вот обрадуется-то! А он часто вас вспоминает.

— Не беспокойтесь, пожалуйста.

— Да какое тут беспокойство! Заодно и в правление забегу: ждут меня там, сказаться надо. Да вы раздевайтесь.

— Извините, но я на обратном пути к вам заеду. Тогда и Андрей вернется из командировки.

— Куда же вы?

— В колхоз «Победа». Есть такой у вас?

— Как же, как же — есть! Километров пятнадцать отсюда. На побывку приехали или совсем?

— На побывку.

— И снова туда? — спросила Василиса Вавиловна. — И когда же эта война кончится? Вы зайдите в райком, может, кто в ту сторону поедет, подвезет. А то бы переночевали у нас?

— Спасибо. Хочется до колхоза добраться сегодня.

— Может, и Андрюшу там встретите, — печально проговорила она, и Анатолий вспомнил разговор с Данилой Вавилычем.

К сумеркам Анатолий на попутной машине добрался до колхоза «Победа». Домик Тебеньковых, двухоконный, крытый железом, ютился на самой окраине. «Самого бы Бориса сюда, а не меня, — подумал Анатолий. — Да ничего не поделаешь».

На стук никто не отозвался. Во дворе бесновался пес. Анатолий присел на лавочку у ворот поразмыслить, как бы разыскать Тебенькова. Видно, старик на работе. А кто с ним еще живет, не знал, не было никогда об этом речи с Борисом. Но сержант точно помнил, что матери у Бориса нет, померла лет десять назад.

Вскоре Яков Иванович появился. Он был в правлении, когда ему передали, что его разыскивает какой-то военный. У старика заныло сердце, задрожали руки. В первые минуты подняться не мог: такая слабость появилась в ногах. Счетовод посмотрел на Тебенькова с сожалением. Конечно, военный что-то хотел поведать о сыне. А что утешительного?

Был у Якова Ивановича однажды случай. Появился в районе новый главный агроном, демобилизованный по ранению. Приехал в «Победу» впервые и, разыскивая председателя, забрел к нему на квартиру. Яков Иванович увидел гостя в окно. Невысокого роста, в шинели, в фуражке, агроном напугал и обрадовал старика. Старик принял его за сына, кинулся было навстречу, ослепленный великой надеждой.

Но с порога чужой голос спросил:

— Здесь живет председатель?

Яков Иванович устало опустился на скамейку и ответил, глотая слюну:

— Проходите…

В тот раз потухла в сердце Якова Ивановича последняя надежда.

Соколов поднялся, козырнул Тебенькову, представился. Старик, не в силах совладать с собой, кое-как отомкнул замок и, входя в комнату, запнулся о порог и упал бы, если бы не поддержал Соколов. В комнате царило запустение, было неуютно, сразу видно: живет бобыль. Анатолий ожидал встретить бравого человека, каким представлял его по рассказам Бориса, а встретил дряхлого старика, с потухшим взглядом.

Хозяин подвинул Анатолию табуретку, сам сел на скамейку, опустил руки, боясь посмотреть на солдата.

— Я вам привез письмо от сына, — сказал Анатолий, тяготясь молчанием.

— Письмо? — поднял голову старик, торопливо полез в карман за кисетом, принялся скручивать цигарку. В глазах его Анатолий прочитал столько растерянности, что ему стало не по себе.

— От Бориса?

— Да, — Анатолий протянул Тебенькову изрядно помятый и потертый треугольник. Яков Иванович принял его дрожащей рукой, взглянул на адрес, узнал знакомый почерк, и глухие рыдания потрясли старика. Глядя на его сгорбленную фигуру, на склоненную бритую голову, Анатолий вспомнил своего отца, и запершило в горле. Стараясь утешить старика, Анатолий сказал:

— Борис просил меня передать вам низкий поклон.

Яков Иванович как-то неестественно быстро выпрямился и, глядя на солдата заплаканными, покрасневшими глазами, неуверенно прошептал, будто с болью и надеждой отодрал вопрос от сердца:

— Так он жив?

— Ясное дело, жив! — удивился Анатолий.

Тебеньков поднялся, подошел к Соколову, взял его за плечи и еще раз тихо спросил:

— Вы не обманываете меня? Не смеетесь над стариком?

Соколов растерялся, не сразу нашелся, что ответить.

— Я видел его побольше месяца назад. В партизанском отряде были вместе, — проговорил он взволнованно.

Яков Иванович провел рукой по глазам.

— Нет, нет… Это мне кажется… Я ничего не соображаю. Так он жив, Боря мой? Жив?

— Да жив, жив!

Тебеньков, еще не придя в себя от ошеломляющей радости, опять опустился на скамейку, не спуская с Соколова воспаленных глаз. Вдруг его будто кто подтолкнул. Он вскочил, проворно засуетился, приговаривая:

— У меня же водочка есть, как же, берегу на всякий случай! Так мы сейчас с вами и пропустим по маленькой, пропустим обязательно по маленькой. А я, по правде сказать, испугался вас — от Бори-то с сорок первого весточек нет, а в сорок втором похоронную получил…

Тебенькова будто подменили, он совсем не казался беспомощным и хилым, как в начале знакомства.

Они просидели до утра. Старик заставлял рассказывать о сыне во всех подробностях. Он уже изрядно захмелел, блаженно улыбался и называл Анатолия сынком.

Утром старик не выдержал и побежал к соседям поделиться своей радостью.

Новость о том, что у Якова Ивановича сын жив, облетела всю деревню, и утром в дом Тебеньковых набилось полно народу. Тебеньков будто помолодел лет на десять, приветливо встречал всех, а Анатолий не успевал отвечать на вопросы. Позднее всех вошла невысокая, с темными, чуть на выкате глазами женщина. «Сердитая! — подумал Анатолий. — А хороша-а! И властная». Разговор стих, все взоры обратились на женщину.

— Ну, что, Яков Иваныч, — сказала она, проходя вперед, — дождался радостного часа? Спасибо тебе, солдат, — протянула она руку Соколову. Пожатие было сильным, крепким. — Оживил ты у нас старика. Поздравляю тебя, Яков Иваныч. От души рада.

— Спасибо, Анюта.

Но вот ее взгляд сделался суровым, она обвела им присутствующих и строго спросила:

— Уж не на весь ли день собрались сюда? У Якова Ивановича угощения не хватит, солдата утомлять нехорошо, да и нас всех работа ждет.

Один по одному стали расходиться, и скоро изба опустела.

Анатолий собрался в обратный путь под вечер. Тебеньков оставлял его еще на день, но сержант отказался. Соколов уже собрался в путь, когда прибежал мальчонка и передал, что председательница зовет солдата в правление: идет подвода в Светиловку — подвезет.

Анатолий тепло попрощался с хозяином и заторопился. Подвода стояла у крыльца. Мальчишка-ездовой, увидев Соколова, сказал ему:

— Садись, дяденька, сейчас поедем.

Было пасмурно и холодно. Анатолий забрался в короб, сплетенный из ивовых прутьев, и удобно устроился на сене. Хлопнула дверь, послышались голоса.

— А! Солдат уже здесь. Аккуратен! — услышал знакомый женский голос и оглянулся. На крыльце стояла председательница, а рядом — мужчина в телогрейке. Анатолий узнал его, спрыгнул с ходка. Андрей удивленно поднял брови. Несколько секунд смотрели друг на друга.

— Черт! — крикнул радостно, Колосов, сбежал с крыльца, и они обнялись. Отошли на несколько шагов, опять сошлись. Андрей толкнул Анатолия в плечо, и снова обнялись, кружились на месте, произнося что-то радостное и нечленораздельное. Анюта, глядя на них, весело рассмеялась.

…И вот друзья едут в Светиловку. Лошадь плетется медленно. Мальчонка погоняет ее хворостиной, но она не слушается. Это злит его, и он что есть мочи колотит хворостиной по мосластому крупу лошади.

— Оставь ты ее, — просит Андрей. — Идет полегоньку и ладно. Спешить некуда. Вот таковы, Толя, дела. — Снова повернулся он к Соколову. — Работа у меня беспокойная: с людьми, а люди разные. Секретарь райкома у нас хороший. Когда надо, накрутит хорошенько, а надо — поддержит, поможет.

Анатолий посматривал на друга, отмечая про себя, что Андрей сильно изменился, постарел, морщинки глубокие пролегли от глаз к вискам. И руки вот нет.

— Может, слышал: женился я, — продолжал Андрей. — И не живу с женой. В райисполкоме работает. Увижу ее, не знаю, куда деться: стыдно, виноват я перед нею, Толя.

Андрей замолчал, а немного погодя, сказал:

— Анюта занозой сидит у меня здесь, — он показал на грудь. — Видел ее?

— Председательницу? Видел. Хороша.

— Свет для меня на ней клином сошелся, — усмехнулся Андрей. — Видно, судьба такая. Дня не могу прожить, не увидев ее. Вот как неуклюже все складывается. А в училище не так мечталось. В жизни все по-другому, суровее, но лучше. Помнишь у Гайдара «Горячий камень?» Я, пожалуй, тоже не соглашусь жить сначала и по-новому. Начали честно, правильно, а что неувязки встречаются, так ведь не зря сложено: жизнь прожить — не поле перейти.

— Верно, Андрюша.

— Нашему поколению многое дано, с нас много и спросится. Потому что живем в такое время.

— Да, нам, действительно, много дано, — задумчиво произнес Анатолий. Вспомнил он Бориса Смолина, Имана Иманкулова, комиссара Климова, полковника Терентьева, вспомнил и подумал: «И нам вручена судьба Родины, мы в ответе за нее, верно сказал Андрей».

С пригорка завиднелись дома Светиловки.

Лида ходила к секретарю райкома, и Сомов потребовал от Андрея объяснений. Разговор у них состоялся откровенный. Хотя Сомов ни на чем не настаивал, говорил как равный с равным, но Андрей понял, надо прибиваться к какому-то берегу. Но к какому?

Встретился Пролубников, по-приятельски похлопал Андрея по плечу и с усмешкой сказал:

— Как приятно иногда ошибаешься в людях. Недооценивал я твои способности.

— Какие? — насторожился Колосов, чувствуя подвох.

— Чего ж скромничать? Здесь жена, в «Победе» — баба. Возможно, и в Октябрьском кто-нибудь о тебе сохнет. Бывает…

Он не успел договорить. Андрей размахнулся, ударил его по щеке и зашагал прочь. Пролубников догнал его, остановил:

— Ты мне ответишь за это.

— Хорошо, отвечу, — внешне спокойно, сказал Андрей и снова зашагал.

Но Пролубников опять загородил ему дорогу. Андрей скрипнул зубами:

— Послушай, Пролубников, за пощечину я готов отвечать хоть перед чертом. А сейчас уйди, мне не до тебя.

Встреча с Пролубниковым ему напомнила тот вечер, когда Лида пожаловалась ему на Пролубникова, вспомнил, как хотел поколотить наглеца. Вспомнил — и закружились мысли вокруг Лиды. Осталась она одна. Ни родных, ни близких. Скоро будет матерью, матерью его, Андрея Колосова, ребенка…

Подумал об Анюте, мысли спутались, оттеснили жалость к Лиде…

Вернулся Андрей домой ночью, лег на кровать и долго лежал с открытыми глазами. Стучал дождь по крыше и окнам, жалобно скрипели ставни. Андрей все думал.

Вызывал Сомов и Тюшнякову. Что секретарь райкома говорил Анюте, Андрей не знал. Но как-то, вернувшись из командировки, он нашел у себя на столе письмо от Анюты.

Андрей не поверил своим глазам, перечитывал письмо снова и снова, а потом с остервенением скомкал его. В тот же день он уехал в колхоз «Победа», полный решимости остаться с Анютой навсегда. Однако Анюта не захотела его видеть. Домой Андрей вернулся мрачный, неразговорчивый. Он хорошо знал Анюту: она не отступит от своего слова, как бы ей трудно не было.

В Южноуральск Анатолий спешил, как на крыльях: три дня не виделся с Ниной! При встрече они мечтали о будущем, много говорили об Андрее. Расстались рано. Соколов спешил домой: сегодня отец обещал вернуться раньше обычного.

На мосту, соединяющем заводской пруд с озером, сержант лицом к лицу столкнулся с Зориной. Он даже не поверил глазам, подумал, что обознался.

Соколов остановился и, волнуясь, произнес:

— Простите, но…

Маша вскинула на него глаза — такие печальные: казалась, отстоялась, обжилась в них эта печаль и никакой радостью ее не выплеснешь, — и удивленно воскликнула:

— Товарищ сержант! Какая неожиданная встреча!

— И я смотрю: вы это или не вы? Вроде бы вы, но откуда вам здесь взяться?

— А вы как попали сюда?

— Да это ж моя родина! Здесь я родился и вырос.

— Вот оно что! — погрустнела Маша. — А я как перекати-поле. Куда ветер подует. Брат у меня здесь живет. К нему и приехала. Все ближе к родному человеку, не так чувствуешь одиночество.

— Это верно. Нравится у нас?

— Красиво тут. Я ведь до войны дальше районного центра и не бывала. Да уж лучше бы и не бывать. Жить бы, как жили, — тихо закончила она, потупилась.

Наступило неловкое молчание. О том, что с Машей случилось в отряде в ту ночь перед боем, Соколов узнал уже в самолете. Да, много бед выпало на долю этой хрупкой женщины.

— До свидания, товарищ сержант, — заторопилась Маша. — Меня там раненые ждут. Я ведь в госпитале работаю, санитаркой. Добрые люди устроили.

— Значит, наука Водички пошла впрок? — улыбнулся Соколов.

— Что поделаешь! — пожала она плечами. — Пригодилось.

Маша подала на прощанье руку, и он крепко, от души пожал ее маленькую ладонь.

Борисов собирался в дорогу. Не сегодня-завтра должна была состояться врачебная комиссия, и прощай госпиталь. Борисову давно осточертела эта однообразная, пропитанная карболкой жизнь. Если бы рана была не на ноге, он бы давно удрал отсюда в часть. Но приходилось ждать. И он очень жалел, что Маша Зорина появилась здесь под самый конец его лечения. Она ему понравилась с первого взгляда, хотя он и не мог спокойно думать о том, что она сестра Тараканова. «Роковая ошибка природы, — с иронией думал он. — А природа — могущественная хозяйка, тут ничего не попишешь».

В этот день Борисов решил распроститься со своей тросточкой.

Лейтенант вышел из корпуса, остановился у куста сирени, уже наполовину потерявшего листву, посмотрел со вздохом на тросточку с замысловатым орнаментом и решительно переломил ее через колено. Одну половину бросил к озеру, а другую — в кусты. Вот за этим занятием и застала его Маша, только что вернувшаяся из города.

— Что вы делаете? — спросила она.

— Я? — повернулся он к Зориной. — А вы разве не понимаете?

— Нет, — улыбнулась Маша, уж очень забавным было выражение его веснушчатого лица: одновременно сердитое и насмешливое.

— Рассказывал мне один приятель, будто разведчики одной тропой дважды не ходят. Вот и я решил не возвращаться больше на эту тропу, которая чуть не свела меня с ума.

— Это как же?

— Очень просто. Два месяца выдерживал трогательную заботу врачей и нянек и раз пятнадцать ходил во сне в атаку. После каждой такой атаки меня еле живого поднимали с полу. Хотели было на ночь прикручивать к койке ремнями. А я сказал, что скорее выцарапаю себе глаза, чем соглашусь на такое позорище. И только одно компенсировало все мои муки.

— Что же, интересно?

— Встреча с вами.

Маша нахмурилась и, круто повернувшись, направилась к корпусу. Борисов не ожидал такого оборота, он заморгал глазами и догнал ее.

— Между прочим, — сказал он, загораживая дорогу. — На меня часто сердятся, хотя я вовсе не злой. И самое печальное, что сердятся женщины.

Маша строго взглянула на Борисова.

— Вас, товарищ лейтенант, кажется, ждут в палате. И меня ждут дела.

— Нас до самой смерти что-то будет ждать, это меня вовсе не удивляет. Но я хочу другое сказать. Представьте, с вашим братцем мы старые знакомые.

— Спасибо, — усмехнулась Маша, подумав, что Борисов опять шутит. — Может быть, приходилось встречать и мою троюродную тетку?

— Вот чего не было, того не было, — вздохнул Борисов. — А с Таракановым мы воевали около года вместе. К сожалению.

— Почему же к сожалению? — насторожилась Маша. Нет, на этот раз лейтенант не шутил.

— Длинная история. Заведешь — до вечера не кончишь. А вас ждут дела. Но я парень не гордый, расскажу, если надо. Только одно маленькое условие: спросите сначала его сами.

— Нет, вы такими загадками говорите. Пугаете меня… — Маша не на шутку встревожилась. Она поняла, что Борисов что-то знает о брате нехорошее. Она вдруг вспомнила туманные намеки Васьки Борова, первую нерадостную встречу с Геной, его странное поведение и безумный, отсутствующий взгляд.

— Хорошо, — почти шепотом произнесла Маша. — Я спрошу, — и пошла, терзаемая тревогой.

Борисов осуждающе покачал головой: и зачем ему надо было говорить Зориной об этом? Уж если проговорился, так не останавливался бы на полуслове. Возможно, там, под Мценском, тогда ничего страшного не произошло? Ну, не выдержали нервы…

Нет, чего уж оправдывать этого труса? И Борисову, хотя он и не переносил Тараканова, захотелось с ним встретиться. Все-таки хотелось узнать кое-что. Конечно, на откровенность рассчитывать нечего. Но любопытно даже то, как Тараканов поведет себя. Будет, наверно, молоть всякую чепуху…

После обеда Борисов уже стучался в дверь комнаты, бывшего однополчанина.

Тараканова все эти дни мучили боли в животе. Доводили до отупения. Сегодня утром ему вручили командировку, нужно было съездить на один из заводов-поставщиков. Когда Тараканов вышел из конторы, в голову ударила простая мысль: надо воспользоваться случаем и бежать. Так жить больше нельзя. Надо забраться куда-нибудь в глушь, сменить фамилию, отрастить бороду — родная мать не узнает. Кстати, на всякий случай гауптман любезно снабдил его лишними документами.

Подумав об этом, Тараканов даже испуганно оглянулся. Ему померещилось, будто он высказал эту мысль вслух. Но кругом все было спокойно, однако от этого легче не стало. Сейчас вспомнил, что начальник, вручая командировочное удостоверение, посмотрел на него пристально и как будто подозрительно. Может быть, он уже чувствовал неладное?

Поезд отходил ночью, и Тараканов решил немного соснуть. Лег на койку, не раздеваясь, прямо в сапогах. Каждый стук в коридоре настораживал: не за ним ли? Лежать больше не мог, сел на койке, сунул правую руку в карман, нащупал пистолет. Рядом сном праведника спал сосед, которого звали Петей. Почти двое суток парень простоял у станка и сейчас храпел так, что даже стало завидно.

В коридоре раздались чьи-то тяжелые шаги. Тараканов напрягся, сильнее сжал рукоятку пистолета. Опять все стихло. Тараканов облегченно вздохнул, но в это время в дверь постучали и, не ожидая разрешения, открыли. Бросилась в глаза фуражка с зеленым околышем, и это решило дело. «За мной!» — больно пронзила мысль. Ждать было бессмысленно. Нет, он еще хотел жить. А если сейчас возьмут, то наверняка поставят к стенке. И бегство под Мценском, припомнят, и старушку с дочерью.

Тараканов почти машинально выдернул руку из кармана и выстрелил в фуражку. Кошкой вскочил на подоконник, высадил раму и прыгнул вниз. Сосед, разбуженный выстрелом, не сразу сообразил, что произошло. Но, увидев на полу возле дверей лежащего лейтенанта, почувствовал, как тянет из вышибленного окна холодом, понял: случилось непоправимое. Парень кинулся было к двери, но к раненому уже подбежали уборщица и ремесленник из соседней комнаты. Тогда Петя, не раздумывая, торопливо натянул штаны, перемахнул через окно и бросился в погоню. Так и бежал босиком, в нательной рубахе. Тараканов уже скрылся за угловым домом. Парень побежал ему наперерез, через огороды. Расстояние значительно сократилось. Тогда Петя закричал:

— Стой, гадина!

Тараканов оглянулся и наугад выстрелил. Теперь его заметил комендантский патруль и тоже включился в погоню. Убегающий шарахнулся в сторону, взяв направление к плотине. Плотина сдерживала воды заводского пруда. Сейчас запоры ее были, наполовину открыты, и вода с пятиметровой высоты низвергалась вниз, кипела ключом и вливалась в стремительную речушку, делящую город пополам.

Тараканов почувствовал, что от погони не уйти: силы оставляли его. Дышал он, как загнанная лошадь. Вбежал на плотину, на секунду остановился и, закрыв от страха глаза, кинулся вниз головой в бурлящую пучину.

Для Раисы Петровны наступил самый трудный период. Надо было закончить подготовку детского дома к зиме, а многое было еще не сделано. Не хватало зимней одежды — Раиса Петровна шла в гороно, в торговые, и хозяйственные организации, звонила по телефону, ругалась, просила. Она понимала, что сейчас война, что трудности неимоверные, но нельзя же детей оставлять раздетыми на зиму! Еще летом для детдома заготовили дрова, но из леса их не вывезли, и Раиса Петровна хлопотала о транспорте. Совсем измоталась, осунулась. День-деньской жила этими заботами и личное горе отодвинулось, запряталось глубоко и лишь по ночам одолевало черной, безысходной тоской. Однако суждено было еще раз пережить волнение, связанное с судьбой дочери.

Раиса Петровна получила письмо из Брянска от неведомого Павла Ивановича Сухорукова. Павел Иванович извинялся за беспокойство, но считал своим долгом написать ей о дочери Елене Александровне Новиковой.

Павел Иванович писал далее, что узнал дочь Раисы Петровны в конце сорок первого года, когда она раненая находилась в Серединой Буде. Выздоровев, Елена выполняла задания подпольной организации, но была вместе с другими товарищами выдана гестапо провокатором. Подпольщики сделали все возможное, чтобы выручить арестованных, но, к великому сожалению, сделать этого не удалось. Тогда Елену вместе с другими гестаповцы увезли в Минск и там повесили.

Раиса Петровна плакала. Мрачной тенью встал перед нею лейтенант Тараканов. Кто он, этот подлый человек, игравший на святых чувствах матери? Как он смел прийти к ней, Раисе Петровне, и осквернить светлую память дочери?

Тогда-то и решила Раиса Петровна идти к Баталову. Она редко у него бывала. Секретарь принял ее сразу. Широкий в плечах, седой, с чуть выдающимся вперед подбородком и крутым морщинистым лбом, Баталов на первый взгляд мог показаться человеком замкнутым, молчаливым. Но вот он как-то совсем по-домашнему, добродушно начинает теребить щеточку седых усов, и этот простой жест меняет представление о человеке: нет, первое впечатление ошибочно!

Он стал расспрашивать Новикову о жизни, а Раиса Петровна молча подала ему письмо Сухорукова. И пока он читал, она задумчиво смотрела на статуэтку каслинского литья, стоявшую на столе у секретаря, и не видела ее. Опять одолевали слезы.

— Да, — вздохнул Баталов. — Дорогой ценой достается нам победа, ох, какой дорогой ценой. Я очень тебе сочувствую.

— Благодарю. — Раиса Петровна взяла себя в руки. — Но я не о горе своем пришла плакаться, хотя и тяжело мне. Сейчас везде горе. Месяца два тому назад, а может больше, пришел ко мне некто Тараканов, раненый лейтенант. Я тебе об этом говорила. Он принес Аленкины документы и сказал, что был очевидцем смерти дочери, на Десне, в сорок первом году. Я поверила, я не могла ему не поверить. И вот это письмо. Его мог написать только человек большой души, человек, который знал мою Аленку. Но кто же тогда этот Тараканов?

— Любопытно! — отозвался Баталов и постучал карандашом по столу. — А не может так получиться: Тараканов мог действительно быть свидетелем тяжелого ранения вашей дочери. Подумал, что ее убило.

— Но он мне говорил, что она умерла у него на руках, он сам ее похоронил.

— Да? Тогда другое дело.

— Вот я и пришла к тебе, не знаю, что делать, но я уверена в одном — это проходимец или враг.

— Где же он теперь, этот Тараканов?

— Не знаю. Слышала, будто работает в заводоуправлении.

— Любопытно, — снова произнес Баталов и снял телефонную трубку. — Рагозина. Николай Андреевич? Баталов. Здравствуй. Вот какая история… — и он вкратце изложил невидимому собеседнику то, что поведала ему Раиса Петровна.

Рагозин что-то долго рассказывал Баталову и, видимо, неприятное, ибо секретарь морщился и громко пощелкивал карандашом о настольное стекло. Наконец он повесил трубку и некоторое время сидел молча, вертя в руках карандаш. Но вот он посмотрел на Раису Петровну и сказал глухо:

— Часа два тому назад Тараканов застрелил одного лейтенанта из госпиталя, кажется, однополчанина. Пытался убежать, но наткнулся на патрулей. Понял мерзавец, чем это пахнет и бросился с плотины вниз головой. Из воды вытащили уже мертвого.

Мчится поезд. Мчится на запад, туда, где день и ночь грохочут бои. Дробью постукивают на стыках рельс колеса: впе-ред, впе-ред, впе-ред. За окнами — кромешная тьма. За годы войны люди привыкли жить в темноте, настороженно, чутко. Стекла окон наискосок сечет осенний дождь. Холодно, сыро сейчас в окопах. А в купе тускло светит лампочка вполнакала. Спят пассажиры. Не смыкает глаз лишь Анатолий Соколов.

Он лежит на верхней полке на спине, заложив руки за голову. И первые думы — о Нине. Не может о ней не думать: слишком велико ее обаяние, слишком горяча любовь. Да, за этот месяц стал Анатолий богаче, старше — познал настоящую любовь. Нина обещала ждать. Да, ей можно верить: она твердая, верная, она замечательная.

Думает Анатолий и об отце. За последние годы сдал сильно. Вечер перед отъездом допоздна просидели вчетвером — отец, сестра, он и Нина. Многое было загадано на будущее. Врезались в память слова отца, сказанные с грустью, человеком, чувствующим, что жизнь прожита и ждать нечего.

— Тяжело мне, пойми, сынок, — сказал отец. — Я все время только о тебе и думаю. От тебя три месяца писем не получал — покой потерял, все немило стало. Ты приехал — будто свет в окошке, а вот ненадолго. Тебе надо ехать. Надо, я это понимаю. Но чует мое сердце: последняя это встреча.

— Папа! — с горечью перебил Анатолий.

— Плохо себя чувствую, не доживу до светлого дня, до новой встречи с тобой. И скажу сейчас: живи, как начал. Ты хорошо начал. Я спокоен за тебя. Возвращайся с победой и помни: вся моя жизнь, все мои помыслы, все заботы были посвящены вам, моим детям. Знаю, вижу: любишь ты Нину. — Нина потупилась, покраснела. — Я знаю ее, знал ее отца, знаю мать. Хорошая семья, хорошая девушка. Вот тебе мое отцовское благословение, — он поцеловал в лоб Анатолия и Нину. Непролитые слезы блестели в глазах отца. Милый, родной до боли…

…Поезд мчится и мчится в осенней ночи, однотонно выстукивают колеса: впе-ред, впе-ред. И это постепенно убаюкивает Соколова, мысли начинают путаться и рваться.

И Анатолий засыпает.

А в это время Маша Зорина сидит в приемном покое госпиталя и ждет. Двое суток не отходила она от тяжело раненного в грудь лейтенанта Борисова, двое суток не смыкала глаз и до последнего денечка перебрала в памяти всю свою жизнь. Слез у нее не было: выплакала. Ей было по-человечески жаль брата, того, которого знала до войны. И таким — беззаботным и общительным — останется он в ее памяти на всю жизнь. А здесь встретила чужого человека, он даже внешне очень изменился. Этого человека она не жалела и с ужасом думала о том, какая бездонная пропасть легла между ее братом и этим неврастеником с безумными глазами.

Всего лишила ее война — дома, родных, радостей, оставив взамен только одно — горе. Но она не поддается ему, у нее хватит сил выдержать невзгоды. И, может быть, не имел бы для нее последствий последний разговор с Борисовым, если бы не это несчастье. Жизнь снова обрела смысл. Надо было выходить Борисова.

Сегодня она порядком напугалась, когда Борисову сделалось хуже. Он задыхался, ничего не видящие глаза округлились. Маша подняла на ноги врачей, и вот уже второй час они не отходят от него. То и дело бегает озабоченная дежурная сестра. Маша порывается к ней, но та ничего не замечает.

Проходит еще полчаса, и дверь палаты открывается. Выходит усталый врач, пряча в грудной карман гимнастерки очки. Халат у него распахнут. Он проходит мимо, не удостоив Машу взглядом, скрывается в коридоре. За ним спешит маленькая черноволосая женщина — дежурный врач.

Когда появляется сестра, Маша бросается ей навстречу. Сестра хмурится: она тоже устала. Но она видит немой вопрос в больших печальных глазах Зориной и тихо говорит:

— Все в порядке, Машенька, — и уходит следом за врачами. Дверь палаты осталась приоткрытой.

Обессиленная, Маша опускается на диван, упирается локтями в колени, прячет бледное лицо в ладони. И так сидит без движения до тех пор, пока не слышит приглушенный стон Борисова. Тогда Маша вскакивает и торопится в палату.

В окнах брезжит хмурый осенний рассвет.