Жар ударил в лицо раньше, чем я успел подумать, что делать, но тело сработало само, потому что сорок лет рефлексов не спрашивают разрешения. И мне очень повезло, что они каким-то чудом перенеслись вместе со мной в прошлое.

Стальной таз взлетел перед лицом, и поток пламени обтёк его по краям, как вода обтекает камень, брызнул в стороны, лизнул стену и опалил мне пальцы. Волоски на запястьях свернулись в пепельные колечки, а линолеум под клеткой почернел, вздулся пузырями и начал оплывать, обнажая бетон.

— Маша, вернись, обратно в подсобку! — прорычал я. Она испугалась и тут же юркнула обратно.

А я перехватил таз покрепче и выглянул из-за края.

От клетки осталось немного. Титановые прутья разошлись наружу уродливым веером, замок был вырван с мясом, термозащитное покрывало догорало на полу бесформенным чёрным комом.

И посреди всего этого безобразия сидела… тварь.

Голова непропорционально большая для тела, с тупой вытянутой мордой и широкой нижней челюстью, из-за которой зверь выглядел вечно обиженным на весь мир.

Огромные выпуклые глаза, мутно-оранжевые, как два тлеющих уголька. Кожа тонкая, влажная, бугристая, тёмно-бордовая с чёрными пятнами. Не чешуя, а именно кожа, лягушачья, и по ней пробегали всполохи, будто внутри что-то мерцало и никак не могло погаснуть.

Размером зверь был с небольшую кошку, лапы толстые, растопыренные, с присосками-подушечками, а длинный сплющенный хвост нервно подрагивал.

Огненная саламандра.

Самая обыкновенная, из тех, что продаются в любом Пет-магазине между кормами и светящимися поводками. На каждой третьей рекламе сидит такая же мордатая тварь и держит в лапках баночку «ОгнеВита».

Обычно они тихие, флегматичные, управляемые, идеальный питомец для студента или одинокого бухгалтера.

Вот только эта конкретная «идеальная» саламандра минуту назад чуть не спалила мне лицо и планомерно превращала приёмную в филиал крематория.

Зверь разинул пасть, обнажив мелкие загнутые зубы и ярко-алый язык, и завизжал, издав высокий металлический звук, от которого заныли зубы.

И тут в голове появился голос.

Я привык, что они приходят по-разному. Барсёнок шептал еле слышно, как умирающее радио. Боевые грифоны, бывало, орали так, что черепную коробку распирало. Этот голос тоже кричал, но не от злости.

«ГОРЯЧО!!! ГОРЯЧО ВНУТРИ!!! ВСЁ ГОРИТ!!! НЕ МОГУ ОСТАНОВИТЬ!!! ПОМОГИТЕ!!!»

Ни грамма агрессии. Ни намёка на «убью, сожру, растопчу».

Это был визг ребёнка, который сунул руку в кипяток и не может её вытащить. Каждый выброс пламени не оружие, а судорога, как кашель у человека с пневмонией: тело пытается выбросить то, что его убивает.

Ну вот. Теперь всё понятно.

У огненных саламандр есть система внутреннего охлаждения, сеть тонких терморегуляционных каналов, которые распределяют жар по телу и не дают температуре скакнуть, что-то вроде радиатора в двигателе.

Когда каналы здоровы, зверь контролирует огонь. Когда забиты или воспалены, жар копится, давит и прорывает, где тоньше. Обычно в пасти. Чайник с заваренным носиком.

Я навёл браслет.

[Вид: Саламандра огненная |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 2

Сила: 5 — Ловкость: 3 — Живучесть: 7 — Энергия: 9

Состояние: Перегрев Ядра, воспаление терморегуляционных каналов, острый болевой синдром, панические выбросы]

Энергия девять при втором уровне Ядра.

Это как давление двести на сто пятьдесят у человека с маленьким сердцем. Энергии столько, что нормальная саламандра освещала бы комнату ровным контролируемым пламенем. А у этой всё уходит в неуправляемые выбросы, потому что каналам некуда сбрасывать.

Причин могло быть несколько, но я бы поставил на дешёвый синтетический корм, стимуляторы для форсированного роста, или, зная наших гильдейских умельцев, коктейль из того и другого.

Накачали, сломали, привезли усыплять.

Конвейер! Тьфу…

Саламандра тем временем забилась в угол между стеной и опрокинутой клеткой. Дрожала, по коже пробегали судорожные оранжевые всполохи, пасть была приоткрыта, между зубами вился дымок, а глаза метались из стороны в сторону.

Готовилась к следующему спазму.

Любой нормальный фамтех на моём месте достал бы духовую трубку с транквилизатором и вколол с безопасной дистанции. Протокол, параграф шестой, всё по учебнику.

Я поставил таз на пол и сел на корточки. На уровне глаз зверя.

Саламандра зашипела, пасть раскрылась шире, и из горла вырвался ещё один язык пламени, короткий, слабый, в стену, левее на полметра. Чётко не в меня.

Это важно. Напуганный зверь, который хочет убить, бьёт в цель. А тот, который просит оставить его в покое, бьёт мимо. Полметра разницы, но для диагноста это пропасть.

— Тише, мордатая, — сказал я негромко. — Тише, тише. Никто не тронет.

Слов она, конечно, не понимала, но тон работал, низкие частоты гасят тревогу у рептилоидных видов. А кроме тона я добавил ещё кое-что, чего ни один фамтех повторить не сможет, просто потому что не умеет.

Я толкнул через эмпатию ощущение покоя. Не слова, не мысли, а именно ощущение, как будто осторожно, не давя, накрываешь кого-то тёплым одеялом.

«Горячо… горячо…» — голос в голове ещё дрожал, но уже не кричал.

Всполохи под кожей замедлились, ещё не погасли, но перестали метаться и перешли на ровное мерцание. Пульс, который раньше зашкаливал, обрёл хоть какой-то ритм.

Саламандра закрыла пасть, перестала шипеть и уставилась на меня огромными оранжевыми глазами, неподвижно и оценивающе.

Я медленно протянул руку. Без перчатки, потому что перчаток не было. А почему не было? Потому что их закупить я попросту не успел. Заказывал вместе с мембранами, но потом проиводитель сообщил, что перчатки на складе закончились. Великолепный первый рабочий день, просто образцовый.

Саламандра дёрнулась, когда ладонь оказалась рядом, пасть приоткрылась рефлекторно, но огня не было. Только тёплый воздух с неожиданным привкусом карамели, побочный продукт горения слизистой. В другой ситуации было бы почти приятно.

Я коснулся шеи. Семьдесят градусов, может семьдесят пять.

Обжигало так, что первый инстинкт был отдёрнуть руку, но я не отдёрнул. За сорок лет мои пальцы касались раскалённой чешуи боевых драконов и кислотной слизи арахнидов, от которой стандартные перчатки расплавлялись за секунду.

Благо, в случае с саламандрой до ожога было ещё далеко. Максимум покраснение себе заработаю, которое сойдёт за пару дней.

Пальцы скользнули вниз по шее и нашли два бугорка по бокам горла, под линией челюсти, терморегуляционные узлы. У здоровой саламандры они мягкие, еле прощупываются, а у этой были твёрдые, раздутые, горячее остальной кожи градусов на десять. Я надавил чуть сильнее, и саламандра пискнула.

«Ой!.. Там болит!.. Не трогай там!..»

— Знаю, что болит. Потерпи.

Диагноз окончательный.

Воспаление каналов, обструкция узлов, вторичный перегрев. Лечится точечным дренажом, стандартная методика, вторая глава учебника Корнеева. Ничего секретного, никакого знания из будущего, любой грамотный фамтех справился бы, если бы захотел.

Вот только щёголь в дорогих кроссовках не захотел. «Усыпите» — и хлопнул дверью. Дешевле новую купить, чем возиться.

Ладно. Работаем.

Я потянулся к стеллажу свободной рукой, не вставая и не убирая пальцев с шеи зверя. Шприц с тонкой иглой, тот же универсальный набор, раствор стандартный, противовоспалительный. Полтора килограмма живого веса — значит, ноль три кубика на узел.

Левой зафиксировал голову, правой ввёл иглу в первый узел. Саламандра тоненько пискнула, скорее обиженно, чем жалобно, что было уже прогрессом. Переставил иглу на второй узел, ещё один писк.

«Ой!.. А… а стало легче… ещё горячо, но… полегче…»

Я убрал шприц и просто держал ладони на её шее. Пальцы горели, завтра будут волдыри, но это было уже совершенно неважно. Кожа быстрее огрубеет.

Всполохи начали гаснуть. Сначала на хвосте, потом на боках, потом на спине, последними потухли точки на морде. Температура поползла вниз: семьдесят, шестьдесят пять, шестьдесят. Каналы начали пропускать, узлы сдулись, и избыточная энергия потекла по телу так, как ей и полагалось.

Саламандра обмякла. Лапы разъехались, хвост лёг на пол, глаза полуприкрылись. Впервые за бог знает сколько времени она перестала гореть изнутри.

«…не горячо… почему не горячо?.. хорошо…»

Я поднялся, подошёл к мойке, взял тот самый таз, который минуту назад служил мне щитом, протёр, постелил на дно чистую тряпку и пустил тёплую воду. Ни в коем случае не холодную, резкий перепад у огненного вида вызывает термошок, каналы схлопнутся навсегда. Тридцать восемь градусов. Набрал на два пальца.

Саламандра в моих руках оказалась обманчиво тяжёлой: плотные кости, мощные мышцы в коротких толстых лапах. Боевая порода, даже рядовая, всё-таки создавалась с определённой целью.

Просто никто не сообщил этой конкретной саламандре, что она должна быть грозной, потому что она лежала в моих ладонях и тихо сопела, как резиновая игрушка с дырочкой.

Я опустил её в воду. Одна короткая судорога — и всё. Лапы расслабились, хвост свернулся кольцом, сплющенная морда легла на край тряпки, глаза закрылись.

«…тепло… мягко… не горит… хорошо…»

Воспаление терморегуляции. Лечится за пятнадцать минут. Три укола и тёплая ванна. Вторая глава учебника, первый курс. А он — «усыпите». Коновалы.

Из подсобки донеслось тихое:

— Дядя, а уже можно выходить?

Маша. Я про неё, к своему стыду, начисто забыл.

— Можно. Только осторожно, пол местами горячий.

Дверь приоткрылась. Показался один глаз, потом второй, потом вся Маша целиком, с барсёнком на руках, замотанным в пелёнку, как младенец. Белая мордочка торчала из свёртка и с интересом вертелась по сторонам.

Маша застыла, переводя ошарашенный взгляд со стального таза на оплавленный чёрный линолеум, затем на покорёженные прутья клетки и, наконец, на мои покрасневшие руки.

— Это дракон? — осторожно спросила она.

— Саламандра.

— А она больше не будет плеваться огнём?

— Не будет.

— А Пуховику она ничего не сделает?

Я посмотрел на барсёнка в её руках.

Снежный вид, генератор холода. Огненная саламандра, генератор жара. Два противоположных полюса. По всем правилам их нужно держать в разных концах здания, но у моего здания разных концов не было, только одна приёмная, подсобка и то, что я из вежливости называл операционной.

— Не сделает. Подружатся, — улыбнулся я.

Маша одарила меня тем специфическим детским взглядом, который ясно говорил: «ты мне врёшь, но я, так и быть, промолчу». Умная девочка. Убежала, обратно в подсобку.

Теперь два пациента спали.

Барсёнок в подсобке, на кушетке, в пелёнке. Саламандра в тазу, по шею в тёплой воде. Приёмная пахла гарью, палёным линолеумом и горелой синтетикой. Руки чуть подрагивали, адреналин отпускал, и это молодое тело, ещё не привыкшее к таким перегрузкам, настойчиво требовало хоть чего-нибудь тёплого внутрь.

Чайник. Мне срочно нужен чайник.

Моей единственной бытовой роскошью был электрический чайник, купленный на барахолке за триста рублей. Маленький, белый, с треснувшей крышкой и замотанным изолентой шнуром. Он закипал с таким надрывным воем, словно его лично оскорбляли каждый раз, когда заставляли работать.

Я воткнул штекер. Чайник застонал и принялся за дело.

Пока он мучился, я достал из верхнего ящика жестяную банку.

Потёртую, круглую, с облупившимся рисунком: когда-то на ней был парусник, но остался только призрак кормы и кусок мачты. Банку я забрал из дома родителей.

Точнее, сбежал с ней, потому что смотреть на живых маму и папу, зная то, что я знаю, и делать вид, что всё нормально, пока не получалось. К этому надо привыкнуть.

А пока забрал чай и съехал. Они к таким выходкам привыкли, всегда были понимающими.

Открыл крышку.

Внутри находилась смесь, которую я составлял годами. Чёрный крупнолистовой как база, сушёный чабрец для тепла и горчинки, щепотка мяты для свежести, несколько ягод шиповника для кислинки и цвета, от них настой делался красноватым, закатным.

В прошлой жизни я добавлял ещё лаванду, она давала финальную ноту, но здесь нормальной лаванды пока не нашёл. На рынке продавали труху, пахнущую стиральным порошком.

Заварника не было. Я бросил ложку смеси в тяжёлую зелёную кружку со сколотой ручкой и плеснул крутого кипятка. Чайные листья закружились, разбухший шиповник всплыл и тут же начал тонуть. Привычным движением накрыл кружку блюдцем.

Четыре минуты. Не три, не пять. Четыре.

Эту цифру я вывел эмпирически лет двадцать назад и с тех пор не менял. Некоторые константы не нуждаются в пересмотре.

Двести сорок секунд. Снял блюдце.

Пар поднялся, и в приёмной, пропахшей гарью, вдруг запахло чабрецом и мятой. Маленькое портативное чудо в кружке со сколом.

Первый глоток: горячий, горький, с кислинкой на выдохе. Я закрыл глаза, и на секунду шестидесятиоднолетний старик внутри молодого тела позволил себе просто выдохнуть. Не как врач и не как регрессор, а как человек, которому за утро удалось никого не потерять.

Второй глоток — плечи опустились. Третий — руки перестали дрожать.

Заглянул в подсобку.

Маша сидела на кушетке, подобрав ноги. Пуховик лежал клубком у неё на коленях, мордочка уткнулась в ладошки, спал. По белой шерсти пробегали слабые серебристые искорки — Ядро восстанавливалось.

Задние лапки коротко, рефлекторно подёргивались во сне, хороший знак, значит, нервные пучки начали оживать и пропускать сигнал. Пока только во сне, но начало было положено.

Маша гладила его по спинке и шептала:

— … и тут тепло, и дядя хороший, он тебя починит. И лапки будут работать, и ты будешь бегать. А я буду приходить каждый день…

Я постоял в дверном проёме, послушал. Потом тихо вернулся в приёмную.

Поставил чайник заново. Достал вторую кружку, синюю, чуть поменьше, с трещиной на донышке, замазанной эпоксидкой. Покупал на той же барахолке, «на всякий случай». Вот и случай.

Тот же чабрец, та же мята, побольше шиповника, но без чёрного чая, ребёнку ни к чему. Достал баночку мёда, маленькую, двести граммов, из супермаркета по акции. Положил полную ложку, и мёд растворился медленно, тягучими янтарными нитями.

— Маша, иди сюда.

Она появилась с барсёнком на руках. Пуховик не проснулся.

— Сядь. Держи, только осторожно, горячий.

Девочка приняла тяжёлую кружку обеими руками, и её крошечные ладони не смогли обхватить её целиком. Осторожно понюхала горячий пар, и глаза изумлённо округлились.

— Вкусно пахнет. А что это?

— Чай с чабрецом и мёдом.

Она сделала глоток, ещё один, прижала кружку к груди и посмотрела на меня поверх края.

— Дядя…

— Мне двадцать один. Я не дядя.

— А почему вы такой серьёзный?

Потому что внутри мне шестьдесят, девочка. Потому что я прожил жизнь, которая ещё не случилась, и это, поверь, не располагает к легкомыслию.

— Работа такая, — просто ответил я.

Она кивнула. Дети иногда мудрее взрослых: не лезут туда, куда не звали.

Маша сидела на стуле и пила чай, Пуховик спал, саламандра дремала в тазу, и при каждом её выдохе на поверхности воды вспухал и лопался крошечный пузырёк пара. За окном шёл дождь, косые серые штрихи расчерчивали стекло.

Внутри было тепло. Вот ради этого всё и затевалось.

Ни один многомиллионный контракт Гильдии, ни один рёв переполненных трибун Национальной Лиги не стоил этой банальной тишины. Просто тёплый чай, шум дождя за стеклом и два живых существа, которые час назад собирались умереть, а теперь мирно спят, потому что у одного больше не горят каналы, а у другого впервые в жизни не болят лапки.

Момент длился секунд тридцать. Потом я допил чай и вернулся на землю.

И на земле было невесело.

Но фамтех я или кто?

Маша шептала что-то Пуховику, а я обводил взглядом свой Пет-пункт глазами профессионала, который сорок лет проработал в лучшем Фам-центре страны.

Там сканеры глубинных каналов рисовали трёхмерную карту Ядра в реальном времени, хирургические столы с антигравитационной подвеской держали зверя в магнитном поле без давления на рану, а этажи вольеров с индивидуальным климатом могли обеспечить что угодно, от арктического холода до вулканической жары.

А тут один смарт-браслет, базовая студенческая модель, которая глубокий скан не тянет. Мембраны для него мокнут на улице и, скорее всего, уже мокнут напрасно, а стационарный сканер стоит как полгода аренды.

Хирургия — стол да лампа. Инструменты я кипячу в кастрюле на плитке, как полевой хирург в окопе. И если завтра привезут зверя с разрывом Ядра, а это, в общем-то, вопрос «когда», а не «если», я буду стоять над ним и точно знать, что делать. Каждый шаг и каждый разрез. И не смогу ничего, потому что руками без оборудования полостную операцию не проведёшь.

Стационар — подсобка три на четыре. Один вольер, и тот картонная коробка. Снежный барсёнок, которому нужен холод, и огненная саламандра, которой нужно тепло, находятся в одном помещении, а третьего пациента класть физически некуда. Разве что на себя.

Медикаментозный арсенал — сиротливо полупустой шкафчик. Базовые обезболивающие, простейший антисептик и шесть шприцев, из которых четыре я уже сегодня потратил. Никаких сложных алхимических растворов для стабилизации Ядра, никаких профильных препаратов под конкретные виды, а литровая банка даже самого паршивого ядерного раствора стоит не меньше пяти тысяч.

Чтобы довести это место хотя бы до уровня скромной районной Пет-клиники, мне нужны деньги, которых нет и в ближайшее время не предвидится. При текущем раскладе, два пациента в день по прейскуранту, я выйду на нормальное оснащение примерно… никогда!

Ну, в окопах, наверное, было хуже. Так говорят. Я там не был, но звучит убедительно.

Вдруг дверь отлетела внутрь с таким ударом, что штукатурка над косяком просыпалась белой крошкой, а колокольчик сорвался с гвоздика, отскочил от стены и укатился под стеллаж.

На пороге стоял Панкратыч. Мой арендодатель.

Широкий, квадратный мужик за шестьдесят, из тех, кого природа лепила не по чертежу, а по принципу «побольше и покрепче». Коротко стриженный седой ёжик, красное обветренное лицо, пальцы размером с сардельку каждый.

Бывший военный, это читалось по всему: по осанке, по тому, как стоит, ноги на ширине плеч, будто его сейчас начнут обстреливать. Клетчатая фланелевая рубашка, заправленная в брюки с подтяжками, а на ногах калоши поверх домашних тапок. Выскочил как был.

Он набрал воздуха. Я видел, как грудная клетка расширилась под рубашкой, и заранее пожалел о барабанных перепонках.

— ПОКРОВСКИЙ!!!

Стёкла в рамах дрогнули. Вода в тазу с саламандрой пошла рябью.

— Ты что тут натворил⁈ Мне Валентина Степановна звонит, орёт, что у тебя звери воют, дым валит и линолеум горит! Первый день, Покровский! Первый!

Валентина Степановна снимала у Панкратыча помещение по соседству.

Шагнул внутрь. Калоши чавкнули по полу. Маленькие глазки обежали приёмную, зацепились за чёрное пятно на полу, за раскуроченную клетку, за копоть на стене.

— Это что⁈ — палец ткнул в оплавленный линолеум. — Это мой линолеум, Покровский⁈ Который я стелил⁈

— Семён Панкра…

— Молчать! Я тебе помещение сдал под лазарет! Тихий! Мирный! А ты устроил крематорий! У тебя через стенку Валентина Степановна пекарню держит, а у неё от твоего дыма безе осело и вся витрина горелым пластиком провоняла! Безе, Покровский!

Безе. Ну разумеется. Похоже, Валентина Степановна наговорила ему по телефону всякого, а он, будучи человеком вспыльчивым и военным, поверил и примчался карать.

Ещё шаг. Панкратыч вблизи производил впечатление надвигающегося платяного шкафа.

— Одна жалоба ещё, Покровский, одна! И я тебя вместе с твоим пунктом выкину на мороз! Со всеми потрохами! Усёк⁈

Он ждал, что я начну мямлить. Стандартная реакция гражданского на командный ор. Я спокойно подождал, пока словесный шторм отгремит, и только потом заговорил, ровно и негромко:

— Семён Панкратыч. Инцидент локализован, повторения не будет. Линолеум заменю за свой счёт. Перед Валентиной Степановной извинюсь лично. Безе компенсирую.

Он моргнул. Рот, открытый для очередного залпа, закрылся. Мой тон его не успокоил, но сбил прицел. Он готовился к перепалке, а получил сухой рапорт, как от подчинённого, который накосячил, признаёт это и готов исправить.

Панкратыч хмыкнул и нахмурился, потому что ему не дали повода продолжать, а останавливаться на полуслове он не привык.

— Линолеум — за свой! — рявкнул он уже по инерции. — Соседям — извинения! И чтоб тихо! Я тебя предупредил, Покровский!

— Понял, Семён Панкратыч.

— И если завоняет дымом, гарью или ещё чем, я не инспекцию вызову, я сам приду! А методы у меня покруче инспекции!

— Всё ясно. — кивнул я понимающе, выдерживая его взгляд.

Мой арендодатель постоял ещё секунду, сверля меня взглядом. Не нашёл, к чему прицепиться. Развернулся, перешагнул через колокольчик и вышел, хлопнув дверью так, что с полки упал рулон бинта.

Тяжёлые шаги по ступеням. Чавканье калош. Хлопок подъездной двери.

Колокольчик на полу качнулся и тихо дзынькнул, словно провожая.

— Дядя… — тоненький голос за спиной.

Маша стояла в дверях подсобки, прижав Пуховика так крепко, что тот пискнул. Глаза огромные.

— Он вас выгонит?

— Нет. Он так здоровается. Привычка с работы.

Маша посмотрела на дверь, потом обратно на меня.

— У него очень громкое здрасте.

В тазу булькнуло. Саламандра приоткрыла один глаз, лениво глянула в сторону двери, решила, что ради этого просыпаться не стоит, и закрыла обратно.

Я подобрал колокольчик и повесил на гвоздик. Подобрал бинт, положил на полку. С соседями надо что-то решать: если они будут жаловаться на каждый чих, работать здесь станет невозможно. Впрочем, это проблема завтрашнего дня, а у сегодняшнего их и без того хватало.

Мой блуждающий взгляд упёрся в покорёженную клетку на полу.

Парень в дорогих кроссовках. Что он сказал напоследок? «Счёт Гильдии пришлёшь, лепила.» Значит, зверь на балансе. А где баланс, там документы, а где документы, там деньги.

Деньги мне нужны сейчас, позарез, ещё вчера. Мембраны, медикаменты, линолеум, безе Валентины Степановны, будь они неладны.

Я поднял искорёженную клетку и повернул к свету. На уцелевшей боковой панели тускло блеснула заводская бирка с эмблемой — стилизованный клинок, вписанный в круг, а под ней выштамповка:

«Гильдия „Стальные Когти“. Рег. №: БЛ-2247-СПб. Инв. код: ОС-017. Дата постановки: 14.03. Штаб-квартира: ул. Литейная, д. 8, корп. 2»

Достал телефон с трещиной на экране и набрал в поисковике: «Стальные Когти, Санкт-Петербург.»

Результатов было негусто. Профиль на портале Бронзовой Лиги. Мёртвая страница в соцсети с последним постом полугодовой давности. Короткая заметка: «„Стальные Когти“ выбывают из четвертьфинала регионального кубка после разгрома от „Алых Вепрей“».

Мелкая Гильдия. Бронза — самое дно официальной иерархии. Штат маленький, имён нет, бюджет околонулевой. Середнячки, каких десятки в каждом городе.

Адрес — Литейная, 8. Два квартала от моего Пет-пункта. Кто бы мог подумать.

Мелкая Гильдия по соседству — палка о двух концах. С одной стороны, потенциальный клиент, регулярный поток. С другой, мелкие бронзовые Гильдии — самые скверные заказчики: денег мало, гонора много, платить не любят. У крупных есть репутация, которую боятся потерять, а у этих терять нечего.

Но саламандра вылечена. Это оказанная услуга. Экстренная помощь, дренаж, снятие синдрома. По закону я имею полное право выставить счёт, зверь маркирован, и Гильдия — плательщик.

Я подошёл к тазу. Саламандра уже не дремала, лежала в воде и моргала огромными оранжевыми глазами. Когда я наклонился, она подняла голову и посмотрела на меня спокойно и внимательно, как кот, который следит за хозяином и пытается понять, ты к холодильнику идёшь или мимо.

«…тёплый человек… не больно… хорошо тут…»

Я стоял с покорёженной клеткой в руке.

— Извини, мордатая. Ты не моя. Надо тебя вернуть.

Она, конечно, не поняла слов, но голова медленно опустилась обратно в воду.

Когда я подвёл ладони под её живот, саламандра даже не попыталась сопротивляться, ни зашипела, ни дёрнулась, чтобы укусить. Но и помогать не стала. Просто обмякла в моих руках, повиснув тяжёлой мокрой варежкой. Абсолютная апатия зверя, который больше не хочет драться, но и сотрудничать не собирается.

«…нет… здесь хорошо… туда не хочу… там плохо было…»

Я положил её в клетку. Прутья погнуты, но дно целое. Постелил чистую тряпку. Саламандра свернулась клубком и отвернулась мордой к стенке.

Закрыл клетку быстрее, чем успел передумать. Ты врач, Покровский. Лечишь и отпускаешь. Привязываться к каждому пациенту — прямой билет в выгорание, ты это знал сорок лет назад. Не помогает, но делаешь вид, что помогает, и идёшь дальше.

— Маша.

Она стояла в дверях подсобки и смотрела, как я беру клетку.

— Мне нужно уйти. Отнесу саламандру хозяевам, заберу деньги за лечение.

— Она не хочет, — тихо сказала Маша. — Она вон к стенке отвернулась.

Девчонке десять лет. Нет ни эмпатии, ни корпоративного браслета, ни сорока лет въевшегося в кровь стажа, а видит ровно то же самое.

— Знаю. Но она не моя, а мне нужны деньги на лекарства для таких, как Пуховик.

Довод подействовал. Маша сжала губы, но кивнула.

— Слушай внимательно. Никому не открывай. Если постучат, скажи через дверь, что доктор скоро вернётся. Ничего не трогай, особенно шкаф с лекарствами, там иглы. Понятно?

— Понятно. Никому не открывать, ничего не трогать, шкаф особенно не трогать, — отбарабанила она и добавила от себя: — Сидеть тихо и активно гладить Пуховика.

— Именно.

Я взял клетку, накинул другую куртку, благо была запасная, и вышел.

Дождь встретил как родной: влез за шиворот, мазнул по лицу и принялся барабанить по клетке. Саламандра внутри молчала и, судя по тишине в моей голове, дулась на меня всерьёз.

Два квартала. Мимо продуктового, через двор с детской площадкой, где качели скрипели на ветру, как неприкаянные.

Я шёл и считал. Экстренная помощь по прейскуранту — четыре сто. Расходники — четыреста. Диагностика — пятьсот. Итого пять тысяч. Смешная сумма, в прошлой жизни я оставлял больше на чай. Но здесь и сейчас эти пять тысяч — разница между «закупить пару мембран» и «сосать лапу до конца месяца».

Район вокруг был тихий, сонный и бедный. Панельные пятиэтажки, мокрые деревья, магазин «Всё по 49» с выцветшей вывеской. Вдалеке, за крышами, за серой пеленой мигали неоновые огни центра, красовались рекламы Синдикатов, баннеры Гильдий, афиши турниров. Другой мир. Полчаса на метро, а по ощущениям — другая планета.

Два квартала кончились быстро.

Бывший склад, переделанный под базу. Серый бетон, плоская крыша, узкие окна, железные ворота с эмблемой: тот же клинок в круге, но крупнее, чёрной краской, которая местами облупилась. Рядом дверь с домофоном, а над ней вывеска: «Гильдия „Стальные Когти“. Бронзовая Лига. Официальный член Ассоциации Гильдий СПб».

Буква «ч» в слове «член» не горела.

Мелкая бронзовая Гильдия на минимальном бюджете. Но всё-таки Гильдия, официальная, с лицензией. Для моего Пет-пункта с криво заламинированной табличкой — другой уровень. Не по качеству, а по статусу.

Нажал домофон. Треск, бормотание. Нажал ещё раз. Где-то внутри доносились голоса, лязг, глухие удары, видимо, шла тренировка.

Дверь открыл парень лет двадцати с лишним. Худощавый, с вытянутым лицом и ленивыми глазами. Форменная куртка «Стальных Когтей», потёртая эмблема на груди, свежее пятно от кетчупа на рукаве. Жвачка во рту двигалась по кругу медленно и задумчиво, как бетономешалка.

Посмотрел на меня сверху вниз.

— Те чё?

— Добрый день. Покровский, Пет-пункт на Садовой. Ваш сотрудник сегодня доставил к нам саламандру с вашей маркировкой, запросил эвтаназию. Я провёл осмотр и экстренное лечение. Животное стабильно. Вот зверь, вот клетка, вот счёт за услуги.

Говорил я ровно, по-деловому, достаточно формально, чтобы это не звучало как просьба.

Парень слушал вполуха. Взгляд зацепился за эмблему на клетке, жвачка остановилась.

— О, — он перехватил клетку за ручку и потянул к себе, просто забрал из моих рук, как свою вещь из химчистки. — Борькина ящерка. Он говорил, в утиль снёс. Стабильная, что ли? Реально больше огнем не рыгает! Ну, окей. Спасибо, чувак.

Шагнул назад, потянул дверь и захлопнул её перед моим носом.

Я постоял под дождём, глядя на закрытую дверь с облупившейся эмблемой. Капли стекали по лицу, за шиворот и дальше, в те места, куда питерский дождь считает своим священным долгом добраться.

Нет. Так не пойдёт.

Я нажал на кнопку домофона. Подержал. Отпустил. Нажал ещё раз. Потом ещё, и ещё, и ещё, пока из динамика не раздалось раздражённое шипение, а через полминуты дверь снова открылась.

Тот же парень. Жвачка, ленивые глаза, пятно от кетчупа. Только теперь на лице было выражение человека, которого оторвали от чего-то важного, вероятнее всего, от прохода до комнаты со жратвой вместе с клеткой.

— Слышь, ты чё, тупой? Я ж сказал…

Он не договорил, потому что моя рука, действуя быстрее, чем голова успела её остановить. Метнулась вперёд, схватила его за нос и крутанула.

Классическая «слива», дворовый приём, которому меня научили лет пятьдесят назад недалеко от этой же улицы. Тело молодое, рефлексы старые, а комбинация, как выяснилось, убийственная.

Парень взвыл и согнулся пополам. Я перехватил клетку с саламандрой из его второй руки, толкнул его обратно в дверной проём ладонью в грудь и захлопнул дверь с той стороны. Всё это заняло секунды три, может четыре.

Из-за двери донеслось невнятное мычание и пара слов, которые при детях лучше не произносить.

Я развернулся и пошёл обратно. Под дождём, с клеткой, в которой молча лежала саламандра.

Первые полквартала я шёл в полной тишине, если не считать стука капель по металлическим прутьям и далёкого гудения мобилей на магистрали. Потом до меня начало доходить, что именно я только что сделал, и тишина внутри головы сменилась чем-то похожим на педагогический совет.

Тебе шестьдесят один год, Покровский. Внутри, конечно.

Ведущий специалист, кандидат наук, человек, который читал лекции в Московском Фам-центре и пил коньяк с членами Учёного Совета. А я только что скрутил нос двадцатилетнему балбесу, как дворовый пацан из-за гаражей.

Блестяще. Достойнейшее поведение для человека моего внутреннего возраста и квалификации.

Это всё гормоны молодого тела. Двадцать один год, тестостерон хлещет, как из пожарного шланга, и реагирует на хамство раньше, чем префронтальная кора успевает включиться. Надо с этим что-то делать.

Медитация, может быть. Или просто не разговаривать с людьми.

Я свернул во двор, обошёл лужу, в которой отражалась серая питерская бесконечность, и вдруг остановился.

Подождите.

А ведь он забрал клетку. Взял из моих рук, сказал «спасибо, чувак» и закрыл дверь. А потом я забрал её обратно. И на всё это не было ни одной подписи, ни одного акта приёма-передачи, ни одного свидетеля, кроме дождя.

Что это значит юридически?

Я оказал экстренную помощь животному, состоящему на балансе Гильдии. Гильдия от оплаты отказалась и от животного фактически тоже, потому что их представитель принял зверя без документов и без претензий.

Потом я, как лечащий врач, изъял пациента обратно, поскольку передача в ненадлежащие условия содержания угрожала его здоровью.

Статья 14.7 Кодекса об Аномальной Фауне, пункт «б»: «Ветеринарный специалист вправе задержать животное, если имеются основания полагать, что возврат владельцу создаёт угрозу жизни и здоровью питомца».

А если добавить к этому, что их же сотрудник прибежал ко мне с требованием незаконной эвтаназии без медицинских показаний, что является административным правонарушением по статье 9.12…

Я шёл под дождём и чувствовал, как на лице расползается совершенно неуместная ухмылка.

А ведь если подать всё правильно и оформить документы так, а не эдак, если подождать ровно столько, сколько нужно, чтобы они сами пришли…

Хм… О, это будет красиво.

Но это потом. Сначала надо дожить до «потом», а для этого нужно, чтобы мембраны в коробке под козырьком оказались живы.

Я прибавил шагу.

Коробки стояли там, где я их оставил. Куртка, которой я их накрыл, промокла насквозь и лежала на картоне мокрой тряпкой. Сам картон разбух, потемнел и при нажатии проминался, как мокрый хлеб. У меня неприятно сжалось в груди.

Я подхватил её и почти бегом добрался до двери клиники. Внутри было тепло и тихо.

Маша сидела на стуле, Пуховик спал у неё на коленях, и обстановка была настолько мирной, что на секунду мне показалось, будто оплавленный линолеум и покорёженная клетка мне приснились.

Не приснились, конечно. Чёрное пятно на полу никуда не делось.

— Вернулись! — Маша вскинула голову. — А саламандра?.. Вы же её отнесли…

Клетка в моей руке ответила за меня. Саламандра внутри повернула голову, и Маша просияла так, будто ей подарили щенка на день рождения.

— Она вернулась!

— Временно, — уточнил я, хотя сам в это не очень верил.

Я поставил клетку у стены и повернулся к Маше. Пора было включать режим строгого, но заботливого доктора, потому что девочка сидела здесь уже несколько часов, а за окном начинало темнеть.

— Маша, тебе пора домой.

— Но…

— Родители с ума сойдут. Который сейчас час, как думаешь?

Она посмотрела в окно, пискнула и прикусила губу. За стеклом действительно было заметно темнее, чем когда мы пришли, хотя в Питере разницу между «днём» и «вечером» иногда может определить только человек с очень развитым воображением.

— А можно я завтра приду? — быстро спросила она. — Я могу полы мыть. И за Пуховиком смотреть. И вообще помогать.

— Полы я сам помою, — я кивнул на чёрное пятно. — Причём прямо сегодня.

— А я буду бесплатно! Честное слово!

— Маша. Домой. Завтра после школы можешь прийти, я никуда его не отдам.

Она посмотрела на меня, потом на Пуховика, потом снова на меня. Аккуратно, двумя руками, передала мне спящий свёрток. Барсёнок даже не проснулся, только мордочка сморщилась и лапки дёрнулись во сне.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Вы уже второй раз обещаете, — заметила она с десятилетней беспощадностью. — Если обманете, я вам больше не поверю. Никогда.

— Учту.

Она натянула мокрую куртку, ещё раз погладила Пуховика по голове и вышла, обернувшись в дверях трижды. Колокольчик звякнул за ней, тихо и как-то по-сиротски.

Я остался один. Ну, не считая парализованного барсёнка и надутой саламандры, но они, к сожалению, были не лучшими собеседниками.

Пуховика я отнёс в подсобку и уложил на кушетку. Саламандру пересадил в свежий тёплый таз и поставил в противоположный угол. Лёд и пламя по разные стороны трёхметровой комнаты. Не идеально, но на фоне всего остального — сойдёт.

Теперь мембраны.

Я вернулся в приёмную, поставил разбухшую коробку на стол и вскрыл её. Картон расползся под пальцами, как мокрая каша. Внутри, под слоем промокшего наполнителя, лежали четыре герметичных заводских пакета из плотного серебристого полиэтилена.

Сухие.

Я взял первый пакет, повертел. Швы целые, индикатор влажности на стикере — синий, значит, вода внутрь не попала. Вскрыл, достал мембрану: тонкую, полупрозрачную пластинку размером с ноготь большого пальца, которая стоила как месяц нормальной человеческой жизни.

Вставил в слот смарт-браслета. Секунда. Две.

Загорелся зелёный индикатор.

Я выдохнул так, что саламандра в подсобке, наверное, решила, что в приёмной снова что-то горит.

Мембрана жива. Сканер работает. Клиника не банкрот.

Мы в игре.

Остальные три пакета я убрал в холодильник, который загудел приветственно, как старый пёс, которому бросили кость. Четыре мембраны — два месяца работы. За два месяца либо встану на ноги, либо… ну, о «либо» думать не будем.

Эйфория от спасённых мембран продержалась ровно до того момента, когда я сел за стол и открыл тетрадь. Обычную, в клетку, за двадцать рублей, потому что бухгалтерскую программу мне ставить было не на что и некуда.

Итак. Дебет с кредитом.

Кредит: один миллион рублей. Подчеркиваем два раза, и на всякий случай обводим в кружочек.

Взят у людей, чьи имена лучше не произносить вслух, потому что банк с моей кредитной историей, а точнее, с полным её отсутствием, даже разговаривать не стал. Процент такой, что у нормального человека от одного взгляда на цифру начинается аритмия.

Ежемесячный платёж — сто двадцать тысяч, и это только проценты. Тело долга они великодушно разрешили не трогать первые три месяца. Сарказм — наше всё!

Аренда: сто тысяч Панкратычу. Ежемесячно, без задержек, иначе, цитирую, «методы покруче инспекции».

Мембраны: одна штука — тридцать тысяч. Хватает на полмесяца. Значит, шестьдесят тысяч в месяц только на то, чтобы браслет мог видеть Ядра. Без этого я слепой.

Медикаменты, расходники, коммуналка, еда: ещё тысяч сорок-пятьдесят, если питаться дошираком и не болеть.

Итого минимум для выживания: триста тридцать тысяч в месяц. Это если не покупать новое оборудование, не чинить линолеум, не компенсировать безе Валентины Степановны и не есть ничего, кроме дошираков.

Доходы: формально — ноль.

За сегодняшних двух пациентов мне не заплатил никто. Барсёнок бесхозный, саламандру я забрал обратно вместе с неоплаченным счётом.

Я посмотрел на цифры в тетради. Цифры посмотрели на меня. Мы друг другу не понравились.

Если просто сидеть на кредитные и ждать, пока клиенты сами постучат в дверь с криво заламинированной табличкой, то через два месяца, максимум три, я буду должен людям, которым лучше не быть должным, сумму, которую не отработать и за год. А после этого разговор пойдёт уже не про проценты, а про внутренние органы, причём не в переносном смысле.

Нужна клиентура. Срочно и на регулярной основе. Причём платежеспособная.

Я закрыл тетрадь и убрал её в ящик, чтобы цифры не портили мне настроение своим молчаливым присутствием. Потом достал вторую коробку и начал разбирать.

Это успокаивало. Руки делают привычное, голова отдыхает.

Бинты, три рулона, стерильные. Хирургические нити, два набора, один рассасывающийся, один нет. Дешёвые коагулянты, которые работают, но медленно. Пара литров универсального физраствора в пластиковых бутылках.

Шприцы, упаковка на двадцать штук. Пинцеты, два, один тонкий, один хирургический. Скальпель, один, стандартный. Упаковка ватных дисков. Перекись водорода. Рулон лейкопластыря.

Я раскладывал всё это на полках шкафчика и чувствовал себя полевым хирургом, который разворачивает госпиталь на передовой. Никакого элитного оборудования, никаких алхимических растворов для стабилизации Ядра, никаких профильных препаратов под конкретные виды.

Чистый минимум, на котором можно перевязать, обезболить и не дать умереть. Всё, что сложнее, требует денег, которых нет.

Последний шприц лёг в гнездо, и я закрыл шкафчик. Постоял, глядя на полки через стекло. Полупустые, но хотя бы не пустые совсем. Начало положено.

И тут мне в голову пришла мысль, которая должна была прийти ещё утром, но за всей этой каруселью с барсёнками, саламандрами и Панкратычем как-то потерялась.

Я один.

Совсем один. Если завтра привезут взбесившуюся тварь, которая решит разнести приёмную, кто будет подавать зажимы? Если я буду по локоть в крови на операционном столе, кто примет следующего клиента?

Кто будет сидеть на кассе, пока я вправляю позвонки? Кто проследит за пациентами в стационаре, пока я сплю? Кто, в конце концов, сварит мне чай, когда руки заняты?

Мне нужен ассистент. Хотя бы один.

Живой человек, который умеет не падать в обморок при виде крови, не бояться зубастых тварей и выполнять простые команды типа «подай вон тот шприц и не дыши мне в затылок».

Вопрос в том, кто пойдёт работать в полуподвал на отшибе Питера, к двадцатиоднолетнему никому с базовой Пет-лицензией и криво заламинированной табличкой на двери. За зарплату, которую я пока не могу себе позволить. В помещении, которое пахнет гарью и в котором пол местами оплавлен.

Ответ, скорее всего, — никто. Но подумать об этом стоило.

Я отложил мысли о кадровом голоде и заглянул в подсобку. Пуховик спал на кушетке, серебристые искорки бегали по шерсти, лапки подёргивались. Саламандра лежала в тазу и смотрела на меня одним приоткрытым глазом, как будто проверяя, не собираюсь ли я опять тащить её куда-нибудь.

Убедившись, что я пришёл с пустыми руками, закрыла глаз обратно.

— Отдыхайте, — сказал я им обоим. — У меня экскурсия.

На крючке у задней стены подсобки висела связка ключей, которую мне оставил Панкратыч при подписании договора. Три ключа: от входной двери, от подсобки и один тяжёлый, старый, с ржавой бородкой, который подходил к задней двери, той самой, что пряталась за стеллажом в углу.

Собственно, ради этой двери я и снял именно это помещение.

Ключ провернулся с трудом, замок лязгнул, петли заскрипели, и дверь отворилась в темноту. Пахнуло пылью, холодным бетоном и чем-то железным, застоявшимся, как воздух в заброшенном гараже.

Я нащупал выключатель на стене. Щелчок. Под потолком, мигнув пару раз, загудели длинные люминесцентные лампы, и передо мной открылось пространство, при виде которого сердце привычно ёкнуло, хотя я видел его уже дважды, на осмотре перед арендой.

Бывший цех. Не огромный, но и не маленький: три смежных помещения, каждое метров по тридцать-сорок, с высокими, метра четыре, потолками, бетонными стенами и пыльными окнами под самой крышей.

Первое было относительно чистым, если не считать ржавых крюков в потолке и остатков каких-то станин на полу. Второе завалено мусором, досками, обрывками брезента. Третье, самое дальнее, было пустым, гулким и холодным, как собор.

Пол бетонный, стены голые, проводка висит, как лианы в джунглях. Ни отопления, ни вентиляции, ни водопровода. Пустые, мёртвые комнаты, в которых последние лет десять не было ничего живого, кроме пыли и, вероятно, мышей.

Обычный человек увидел бы здесь руины. Проблему. Статью расходов, которая убьёт и без того дышащий на ладан бюджет.

Я видел другое.

Первое помещение: стационар на двенадцать вольеров с индивидуальным климат-контролем. Вдоль левой стены — холодные боксы для арктических видов, вдоль правой — термокамеры для огненных. В центре — просторные общие вольеры для тех, кому не нужны экстремальные условия.

Второе помещение: операционная и диагностический блок. Два хирургических стола, полноценный стационарный сканер Ядра, который рисует трёхмерную карту каналов в реальном времени, а не ту жалкую плоскую картинку, что выдаёт мой браслет.

Стерильная зона. Автоклав. Полки с препаратами, которых хватит на любой случай, от перелома до коллапса Ядра.

Третье помещение, то, что дальнее, гулкое: реабилитационный зал. Просторный, с мягким покрытием, с тренажёрами для восстановления после травм. Здесь Пуховик будет заново учиться ходить, когда его лапки окрепнут. Здесь покалеченные ареной фамильяры будут вспоминать, каково это — двигаться без боли.

Я прошёл все три помещения насквозь, оставляя следы на пыльном бетоне, и остановился у дальней стены. Здесь была ещё одна дверь, металлическая, с тяжёлым ржавым засовом.

Засов поддался со второй попытки. Дверь открылась наружу, и в лицо ударил сырой, холодный, восхитительно свежий воздух.

Задний двор. Небольшой, заросший бурьяном и крапивой, обнесённый глухим покосившимся палисадником. За палисадником — деревья, а за деревьями начиналось то, от чего по коже пробежали мурашки, хотя я знал, что оно там будет.

Лес. Густой, тёмный, мокрый. Край Дикой Зоны, одного из тех мест, где четыреста лет назад упали метеориты и где до сих пор фонит остаточной Силой. Ни соседей, ни корпоративных дронов, ни любопытных глаз. Только деревья, дождь и лёгкое, почти неуловимое покалывание на коже, как слабый статический разряд.

Я стоял в дверном проёме, вдыхал запах мокрой хвои и смотрел на бурьян, за которым шумел лес.

Здесь будут просторные уличные вольеры для крупных химер. Здесь будет выход для зверей, которым нужен свежий воздух и открытое пространство. Здесь, на границе с Дикой Зоной, я смогу принимать фералов, которых больше никто не возьмёт, потому что ни одна городская клиника не справится с нестабильным диким Ядром в черте жилого квартала.

А когда-нибудь, не через месяц и не через год, но когда-нибудь, всё это вместе станет первым в истории независимым Фам-центром. Не корпоративным и не синдикатским. Не принадлежащим ни одной из тех структур, которые выжимают зверей.

Моим. Свободным. Единственным местом, где измученных, сломанных, списанных тварей будут лечить не потому, что за это платит Гильдия, а потому, что так правильно.

Все это также принадлежало Панкратычу. И когда мы подписывали договор, то мельком обсудили и эти помещения. Он был не против. Сказал: «Все равно пустуют! И никто не берет!»

Так что перспектива вырисовывалась знатная.

Мечта красивая. Контрастировала она с реальностью примерно так же, как чертёж дворца контрастирует с кучей кирпичей и лужей цемента. Но мечта — это вектор. Без неё кирпичи так и останутся кучей.

Я закрыл дверь, задвинул засов и пошёл обратно через пустые гулкие комнаты. Мои шаги гулко отдавались от бетонных стен, и на секунду мне показалось, что эхо звучит не как «тук-тук», а как «потом-потом-потом».

Приёмная встретила меня запахом гари и чёрным пятном на полу. Из мечтателя я мгновенно превратился обратно в человека. Со шваброй!

Нашёл в углу ведро, жёсткую щётку и тряпку. Набрал воды. Опустился на колени и принялся отдирать расплавленный линолеум, который, казалось, сросся с бетоном и сдаваться не собирался.

Работа была тупая, монотонная и почему-то именно поэтому успокаивающая. Скрёб, тёр, отдирал, снова скрёб. Минуту назад я мысленно строил высокотехнологичный Фам-центр с вольерами и сканерами, а теперь стоял на карачках и воевал с линолеумом.

Впрочем, одно другому не мешает. Все великие стройки начинаются с уборки.

Пока руки работали, голова думала о Валентине Степановне и её опавших безе. Надо бы купить коробку хороших конфет и пойти сдаваться.

Извиниться за дым, за шум, за общее впечатление, которое мой Пет-пункт произвёл на окрестности в первый же день работы.

Добрососедские отношения на отшибе — это не вежливость, а стратегия выживания. Одна жалоба в инспекцию, и мне прилетит проверка, которую моя криво заламинированная табличка не переживёт.

Конфеты. Значит, ещё одна статья расходов. Я мысленно добавил её к списку в тетради и тут же пожалел, что сделал это, потому что список и без конфет выглядел как приговор.

Линолеум наконец поддался. Не весь, но самое чёрное, вздувшееся пятно удалось отскрести до более-менее приемлемого состояния. Остался тёмный след, но хотя бы не воняло.

Я встал, разогнул спину, которая хрустнула так, будто мне снова шестьдесят, и отставил ведро.

Швабру прислонил к стене. Вытер руки. Оглядел приёмную. Чище. Не идеально, но чище. Колокольчик висел на гвоздике, бинт лежал на полке, пол был мокрый, но уже не чёрный. Сойдёт.

Я подумал, что сейчас самое время заварить ещё одну кружку чая, сесть и спокойно составить план на завтра. Найти объявления о продаже дешёвого оборудования. Посмотреть, сколько стоит самый паршивый вольер. Прикинуть, где взять клиентуру, которая будет платить, а не приносить бесхозных барсят и чужих саламандр.

Нормальный человек, конечно, сначала составил бы бизнес-план, просчитал бы бюджет, нашёл бы поставщиков и только потом снимал помещение. У меня план был, и бюджет просчитан, и поставщики на примете, шестьдесят лет опыта не пропьёшь.

Просто я сделал всё в три раза быстрее, чем следовало, потому что каждое утро завтракал с родителями и знал, как именно они умрут. Папа шутил за столом, мама наливала чай, а я сидел напротив и не мог проглотить ни куска, потому что видел не их лица, а даты.

Нужно было уехать. Не «хорошо бы», не «со временем», а прямо сейчас, иначе я бы сломался. Поэтому подписал аренду раньше, чем довёл план до ума. Ничего, план догонит. Главное — не сидеть за тем столом.

Чайник как раз начал свой привычный надрывный вой, когда входная дверь распахнулась с таким грохотом, что колокольчик, только-только повешенный обратно на гвоздик, снова сорвался и улетел под стеллаж.

На пороге стоял парень. Мокрый настолько, что с него не текло, а лилось, как будто он не шёл по улице, а плыл. Невысокий, жилистый, с острым лисьим лицом и бешеными глазами, в которых одновременно читались паника, азарт и полное отсутствие инстинкта самосохранения.

Саня. «Шустрый». Мой друг детства, мелкий контрабандист, авантюрист и человек, у которого понятие «нормальный вторник» включало примерно всё, от побега с рынка магической фауны до проникновения на запретный склад Синдиката.

В руках он с явным трудом удерживал тяжёлый брезентовый свёрток, который дико дёргался и издавал звуки, не предвещавшие ничего хорошего. Что-то среднее между рычанием, шипением и звуком, с которым лопается воздушный шар, наполненный гравием.

— Миха! — выдохнул Саня, и с его куртки на мой свежевымытый пол хлынул водопад.

— Ты его украл? — только и спросил я.

— Да, но это неважно! Спасай! А-а-а, оно сейчас рванёт!

— Миха! — выдохнул Саня, и с его куртки на мой свежевымытый пол хлынул водопад. — У него Ядро вразнос пошло! Критическая масса, понимаешь⁈ Сейчас жахнет! Три квартала снесёт, Миха!

Он метнулся к смотровому столу, грохнул свёрток на металлическую поверхность, отчего стол жалобно крякнул, и в ту же секунду нырнул под него, рыбкой, как заправский пловец. Только вместо воды был мой свежевымытый линолеум, точнее, то, что от него осталось.

Из-под стола немедленно донеслось приглушённое:

— Ложись, Миха! Прощай, братик! Я не хотел, чтобы мы так закончили! Ты был хорошим другом, помни об этом! И маме моей передай, что я…

— Саня, — садил его я.

— … что я всегда её любил, и пусть не ищет мою заначку в…

— Саня, — громче повторил я.

— … потому что там только три тысячи, остальное я потратил на…

— Александр.

Свёрток на столе продолжал вибрировать и гудеть, но Саня замолчал. Официальное «Александр» действовало на него, как стоп-кран — моментально и безотказно. Он знал, что когда я перехожу на полное имя, значит, шутки кончились.

Правда, в данном случае никаких шуток и не начиналось.

Я стоял посреди приёмной и смотрел не на свёрток, не на Саню, а на пол. Конкретно — на свежие грязные лужи, которые тянулись от двери до стола живописной цепочкой, как следы йети на снегу. Мой пол. Который я оттирал на карачках от оплавленного линолеума. Руками. Щёткой. С мылом.

— Ты бы хоть ноги вытирал, — сказал я тоном, каким шестидесятилетний дед отчитывает внука за натоптанное в прихожей. — Раз уж пришёл умирать, так хотя бы на чистом полу.

Из-под стола показалась Санина голова. Выражение лица было такое, будто я только что заговорил на древнешумерском.

— Миха. Тут бомба эфирная. Сейчас рванёт!

— Угу, — сказал я и подошёл к столу.

Свёрток гудел. Брезент ходил ходуном, местами топорщился, и по ткани пробегали мелкие статические разряды, от которых волоски на руках вставали дыбом. Ощущение было примерно как стоять рядом с электрощитком, у которого не все дома.

— Миха, не трогай! — Санин голос из-под стола стал на октаву выше. — Мне его покупатель заказал, я вёз, а у него на вокзале Ядро забарахлило, и оно начало гудеть, и расти, и…

— Угу, — повторил я и развязал верёвку.

Брезент разошёлся в стороны.

И вот тут, скажу я вам, за сорок лет практики я повидал всякое. Мантикоры с двойным набором клыков, василиски с кислотным несварением, одну совершенно безумную виверну, которая проглотила чемодан с нижним бельём. Но такого я, пожалуй, ещё не видел.

На моём смотровом столе лежал идеальный шар.

Геометрически безупречный, обтянутый густой бурой шерстью, которая от статического напряжения стояла дыбом во все стороны, отчего зверь напоминал гигантский одуванчик, только мясного цвета.

Размером он был с хороший арбуз, а весил, судя по тому, как просел стол, раза в три больше.

Живот, если так можно было назвать всего зверя целиком, потому что он и был одним сплошным животом, был раздут до такой степени, что короткие толстые лапки разъехались в стороны и торчали в воздухе, не доставая до поверхности стола.

Они мелко подрагивали и шевелили пальчиками, словно зверь пытался плыть по воздуху и не понимал, почему не получается.

О, морда заслуживала отдельного внимания. Тупоносая, плоская, с огромными влажными глазами навыкате, невероятно глупыми и невероятно добрыми, как у плюшевой игрушки, которую слишком долго любили.

Пухлежуй.

Самый обыкновенный, из тех, что обитают в подлесках Диких Зон, питаются травой, мхом, грибами и, если повезёт, ягодами. Совершенно безобидная, абсолютно мирная и феноменально бестолковая тварь, которую природа создала, кажется, исключительно для того, чтобы у остальных хищников было что пожевать между обедом и ужином.

Вот только этот конкретный пухлежуй был совсем необычных размеров. Его раздуло так, словно кто-то подключил к нему велосипедный насос и забыл остановиться.

И гудел. Тихо, утробно, как трансформаторная будка перед грозой.

Я наклонился ближе. Эмпатия включилась сама.

«…ой, пузико давит… сейчас лопну… хочу лизнуть тебя в нос, но не могу дотянуться… внутри страшный бульк…»

Ни страха, ни агрессии, ни намёка на что-то хотя бы отдалённо опасное. Голосок был жалобный, растерянный и до абсурда добродушный, как у щенка, который застрял в заборе и не понимает, почему мир вокруг него перестал перемещаться.

Я выпрямился и навёл смарт-браслет.

[Вид: Пухлежуй обыкновенный |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 1 Сила: 1 — Ловкость: 1 — Живучесть: 6 — Энергия: 2

Состояние: Критическое скопление эфирных газов. Вздутие пищеварительного тракта. Перегрузка кишечных каналов]

Я перечитал. Потом ещё раз, медленнее, потому что хотел убедиться, что правильно понял.

Энергия зашкаливала не в Ядре. В кишечнике.

Вся избыточная сила, весь этот гул и вибрация, от которых Саня мчался через полгорода в панике, были не в Ядре, а в желудочно-кишечном тракте пухлежуя, который переваривал что-то настолько неудобоваримое, что его Ядро перенаправило всю энергию на пищеварение, а оставшийся газ давил изнутри и не находил выхода.

Говоря простым языком, у зверя был метеоризм.

Эфирная бомба на три квартала. Ну-ну.

Я убрал браслет, наклонился к морде пухлежуя и принюхался. Из приоткрытой пасти пахнуло чем-то таким, от чего у меня непроизвольно дёрнулся глаз.

Чеснок. Густой, ядрёный, бьющий в нос так, будто кто-то натёр зубчиком непосредственно мне под ноздрями. А под чесноком угадывалось ещё кое-что, жирное, мясное, совершенно невозможное для травоядного пухлежуя.

Я медленно обернулся к столу. Из-под него на меня смотрели два виноватых глаза.

— Саня, — сказал я ровным голосом. — Признавайся. Чем ты его кормил?

Глаза моргнули.

— Ну…

— Саня.

— Ну, понимаешь, Миха, он пищал, а мне его везти четыре часа, а он пищит и пищит, и люди оборачиваются, и я думаю — дай покормлю, может заткнётся…

— Чем, Саня?

Глаза под столом забегали, как у школьника, пойманного за списыванием.

— Шаурмой, — выдавил он наконец. — Вокзальной. С двойным чесночным. Она по акции была, две по цене одной, ну я и… себе и ему…

Он не договорил, потому что я закрыл глаза и досчитал до пяти. Медленно. Про себя. Потому что кричать бесполезно, бить друга тоже, а молча считать до пяти — единственный способ, который я нашёл для борьбы с идиотизмом окружающих.

Травоядный зверь. Вокзальная шаверма с двойным чесноком. Четыре часа в закрытом мешке.

Досчитал. Открыл глаза. Молча, не меняясь в лице, подошёл к стеллажу, открыл ящик и достал медицинский зажим — длинный такой, блестящий, с рифлёными губками. Защёлкнул им себе на нос.

Саня, наблюдавший из-под стола, открыл рот.

— Миха, а ты чего…

— Ну, во-первых, в Питере не шаурма, а шаверма. А во-вторых, рекомендую тебе задержать дыхание, — гнусаво сказал я через зажим и повернулся к пациенту.

Пухлежуй смотрел на меня своими огромными невинными глазами, язык тянулся к моей руке, а из живота доносилось тихое, угрожающее бульканье, похожее на звук закипающего чайника.

«…бульк… сейчас что-то будет… ой…»

— Знаю, мелкий, — пробормотал я. — Сейчас станет легче. Потерпи.

Я положил обе ладони на раздутый живот, мягко, без давления, и начал прощупывать. Под жиром и мышцами нащупались два характерных бугорка, по бокам, чуть ниже рёбер.

Клапанные узлы — естественные заслонки пищеварительного тракта пухлежуя, через которые в норме выходит избыточный эфирный газ. У здорового зверя они работают автоматически, бесшумно и, что немаловажно, безвредно для окружающих.

У этого они были заблокированы.

Жирная, тяжёлая, совершенно чужеродная для его пищеварения пища забила каналы, как пробка забивает бутылку, и газ копился, копился, копился, раздувая бедолагу, как воздушный шар.

Два пальца на левый узел, два — на правый. Быстрое, точечное давление, строго по диагонали, потому что клапаны у пухлежуев открываются не вертикально, а под углом в тридцать градусов, это знает любой первокурсник, если он, конечно, не прогуливал зоологию аномальных.

Нажал.

Узлы подались. Клапаны открылись.

И пухлежуй выдохнул.

Нет. Не выдохнул. Выдох — это слишком мягкое, слишком интеллигентное слово для того, что произошло. Звук, вырвавшийся из задней части пухлежуя, был чем-то средним между гудком отходящего баркаса, сдувающимся колесом грузовика и духовой секцией оркестра, в которую одновременно дунули все музыканты, включая тех, кто не умеет играть.

Стёкла задребезжали. Из подсобки донёсся испуганный писк Пуховика.

А потом пришёл запах. И зажимы от него не особо помогали…

Но зверь сдувался.

Прямо на глазах, стремительно и наглядно.

Идеальная шарообразная форма пошла складками, бока опали, живот подтянулся, и из шара размером с арбуз пухлежуй на глазах превращался в то, чем ему и полагалось быть — в пузатую, коротколапую, невероятно обаятельную сосиску с шерстью.

Помесь мопса, морской свинки и тюленя, если бы кто-нибудь догадался такое скрестить.

Лапки наконец коснулись стола. Пухлежуй покачнулся, икнул, и его огромные глаза медленно, блаженно закрылись. Язык, наконец-то дотянувшийся до моей руки, оставил на ней мокрый слюнявый след длиной в ладонь и обмяк.

«…пузико не давит… хорошо… тёплый человек… спать…»

Зверь уснул. Мгновенно, прямо посреди стола, раскинув короткие лапки в стороны и тихо похрапывая. На морде застыло выражение бесконечного счастья, какое бывает только у существ, которые только что избавились от того, что мучило их последние четыре часа.

Из-под стола послышалась возня. Саня вылез, отряхнулся, выпрямился, и сделал вдох.

Его лицо прошло примерно пять стадий за две секунды: удивление, осознание, ужас, отвращение и что-то, для чего в русском языке ещё не придумали слова.

Глаза налились слезами, рот распахнулся, и Саня согнулся пополам в приступе кашля такой силы, что я всерьёз забеспокоился за целостность его рёбер.

— Ка… кха-кха… Миха!.. — прохрипел он, утирая слёзы рукавом. — Что… кха… это…

А потом он увидел зажим у меня на носу. И замер.

— У тебя была прищепка⁈ — голос его сорвался на фальцет, в котором читались одновременно обида, восхищение и жгучая зависть. — А мне⁈

— Это тебе, Александр, — сказал я гнусаво и с достоинством, — кармическое наказание за то, что ты кормишь травоядную аномалию чесночной шавермой.

Саня открыл рот, чтобы возразить, закашлялся, икнул и выдавил единственное:

— Справедливо…

Он доковылял до окна и распахнул его настежь. Я открыл второе, потом дверь, потом форточку в подсобке, откуда на меня укоризненно посмотрел Пуховик, свернувшийся клубком на кушетке, и саламандра, которая приоткрыла один глаз, принюхалась и нырнула обратно в воду по самые ноздри.

В клинику хлынул холодный, мокрый, восхитительно свежий питерский воздух, и в тот момент я, пожалуй, впервые в жизни был искренне благодарен этому городу за его непрекращающийся дождь.

Саня стоял у окна, высунув голову наружу, и дышал так жадно, будто последние полминуты провёл на дне Марианской впадины. Я видел, как ухмылка расползается по лицу.

Саня Шустрый. Мой друг детства, мелкий контрабандист, вечный авантюрист и человек, чей талант вляпываться в неприятности граничил с каким-то извращённым видом сверхспособности.

В прошлой жизни мы росли в одном дворе. Дрались спина к спине за гаражами, вместе прогуливали школу, вместе получали от матерей за порванные штаны. А потом я выучился, уехал работать в элитные Синдикаты, застегнулся на все пуговицы, получил кабинет на тридцать втором этаже и… потерял его.

Мы не ссорились, нет. Просто перестали звонить, потом перестали отвечать, потом перестали вспоминать. Как это обычно и бывает, когда один уходит наверх, а второй остаётся внизу.

В той жизни мне его не хватало. Особенно в конце, когда вокруг были только корпоративные улыбки, которые гаснут ровно в тот момент, когда ты перестаёшь быть полезным.

Саня был другим. Саня был настоящим, шебутным, безалаберным и абсолютно, непоправимо непорядочным в плане закона, но настоящим.

За друзей он порвал бы кого угодно, а его жизненное кредо — «плохой работы не бывает, бывают плохие бабки» — при всей своей сомнительности звучало честнее любого корпоративного лозунга.

Он брался за всё. Доставить, перепродать, найти, спрятать. Половину его заказов я не хотел бы знать в деталях, а вторую половину предпочёл бы забыть. Но именно поэтому к нему на руки попадали звери вроде сегодняшнего пухлежуя — контрабандные, полулегальные, без документов и без будущего, если за них никто не возьмётся.

И именно поэтому, получив второй шанс, я был рад, что этот человек снова рядом. По-настоящему рад, как не радовался, наверное, ничему за последние сорок лет в той, другой жизни. Потому что на фоне пластиковых корпоратов, которых я навидался до тошноты, один живой раздолбай стоил дороже целого совета директоров.

Саня наконец втянул голову обратно в помещение. Лицо мокрое, глаза красные, но дышит.

— Жить буду? — хрипло спросил он.

— Будешь, — хотел было снять зажим, но услышал знакомое бульканье. — К сожалению.

— Обидно, Миха. Я к тебе с клиентом, а ты обзываешься, — он посмотрел на спящего пухлежуя и расплылся в улыбке. — О, сдулся! Ты его починил? Быстро. Ты реально лучший, братик.

— Я открыл ему газовый клапан. И он не сломан, а отравлен. Тобой!

— Ну, не «отравлен», — Саня поморщился. — Так, немножко не то скормил.

— Ты скормил травоядному зверю вокзальную шаверму, с двойным чесноком, между прочим.

— Она по акции была, — повторил он с таким видом, будто это всё объясняло.

Пухлежуй на столе сладко вздохнул во сне, и по приёмной прокатилась ещё одна волна запаха, послабее, но достаточная, чтобы Саня торопливо отвернулся к окну и сделал пару глубоких вдохов.

Через минуту, когда в помещении немного проветрилось, я стянул зажим с носа. Переносица ныла, но дышать уже можно было без риска для рассудка.

Питерский дождь за окнами делал своё дело — клинику продувало насквозь, и воздух постепенно возвращался из категории «химическое оружие» в категорию «просто неприятно».

Пухлежуй открыл глаза.

Он лежал на столе, сдувшийся до своих нормальных, вполне приемлемых размеров, и выглядел так, будто заново родился. Короткие лапки подёргивались, хвост-обрубок мельтешил из стороны в сторону.

— Ну, давай тебя обратно, — Саня подхватил брезентовую переноску и попытался засунуть в неё зверя.

Попытка номер один провалилась мгновенно. Не потому что пухлежуй сопротивлялся, о нет. Кусаться, царапаться, шипеть — всё это было не про него. Он сопротивлялся единственным доступным ему способом: облизывал. Всё.

Всё, до чего дотягивался его длинный, невозможно мокрый язык. Пальцы Сани — облизал. Край переноски — облизал. Стол — облизал. Рукав Саниной куртки — облизал дважды, с особым усердием. Случайно дотянулся до моего локтя — облизал и его, оставив на ткани мокрый след, блестящий, как улиточная дорожка.

— Да он слюнявее, чем бульдог моей бабки! — Саня отплёвывался и пытался удержать извивающуюся сосиску, которая не то чтобы вырывалась, а скорее радостно и энергично не помещалась. — Миха, помоги! Он мне руку по локоть обслюнявил!

— Кстати, руки помой, — сказал я ровным тоном, вытирая собственный локоть. — Слюна пухлежуев иногда вызывает лёгкое онемение. Минут на двадцать, ничего страшного. Но пальцы могут перестать гнуться.

Саня остолбенел. Посмотрел на свои руки. И начал панически тереть их о штаны. Обе. Одновременно. С таким остервенением, словно на них была не слюна, а радиоактивные отходы.

— Миха! Ты серьёзно⁈ У меня вот тут уже как будто покалывает! Или нет? Или да⁈

— Мой руки, Саня. С мылом. Мойка вон там, — указал я.

Он рванул к мойке, на ходу стряхивая невидимую заразу и причитая. Пухлежуй, оставшись без внимания, наконец-то угомонился и сам забрался в переноску, видимо, устав от собственного энтузиазма.

Свернулся клубком, положил морду на лапки и уставился на меня влажными глазами, полными бесконечной, ничем не обоснованной любви ко всему живому.

Саня вернулся от мойки, тряся мокрыми руками и поочерёдно сгибая и разгибая пальцы, проверяя подвижность.

— Вроде нормально… — пробормотал он с сомнением. — Хотя мизинец как будто…

— Саня. Мизинец в порядке.

— Точно?

— Точно, — успокоил его я.

Он пошевелил мизинцем. Убедился. Выдохнул. И тут же переключился, как умеют только люди с абсолютно линейным мышлением и памятью золотой рыбки.

— Миха! Ты меня от ядерного взрыва спас! — заявил он торжественно, хотя от ядерного взрыва там было примерно столько же, сколько от ядерной физики в вокзальной шаверме. — С меня поляна! Серьёзно. Погнали в «Сытый кот», я угощаю!

Я открыл рот, чтобы отказаться. И в этот момент моё молодое, двадцатиоднолетнее тело, которое за сегодняшний день пережило две экстренные операции, один огненный выброс, три стресса и ноль приёмов пищи, напомнило о себе.

Желудок завыл. Протяжно, утробно и с таким чувством, что пухлежуй в переноске поднял голову и сочувственно посмотрел в мою сторону.

Я попытался вспомнить, когда ел последний раз. Утром? Нет, утром был только чай. Вчера вечером? Кажется, был бутерброд. Или не был. Или это было позавчера. В общем, организм имел полное моральное право на бунт, и бунтовал он убедительно.

— Идём, — сказал я, и это прозвучало, пожалуй, быстрее, чем подобало человеку моего внутреннего возраста и достоинства.

«Сытый кот» располагался через два двора от клиники, в полуподвале панельного дома, между ателье по ремонту одежды и конторой, которая, судя по вывеске, занималась «оценкой и скупкой аномального сырья», а судя по зарешёченным окнам — чем-то значительно менее легальным.

Мы добежали под дождём за три минуты. Саня прижимал к себе переноску с пухлежуем, как солдат раненого товарища. Зверь внутри радостно подпрыгивал при каждом шаге и, судя по звукам, пытался облизать брезент изнутри.

Дверь кафе с мутным стеклом, на котором красовался нарисованный от руки кот с пузом, подозрительно похожим на нашего пухлежуя. Колокольчик над ней звякнул — мягко, уютно, — и нас обдало волной тепла, запахов и света.

Внутри было тесно, шумно и прекрасно.

Низкие потолки, деревянные столы, тёмные от времени и пролитого пива. Окна запотели изнутри, и сквозь мутное стекло мигали далёкие неоновые огни города, размытые, как акварель.

А, запахи…. М-м-м…

Жареное мясо. Свежий хлеб. Что-то сладкое, сдобное, из духовки. И поверх всего — густой, наваристый, обжигающий запах борща, настоящего, не из пакета, а из кастрюли, которая томилась на плите полдня, пока свёкла не отдала всю свою тёмно-рубиновую душу бульону.

Мы сели у окна. Саня пристроил переноску на соседний стул. Я взял меню, пластиковую карточку с жирными пятнами, и понял, что выбирать не буду. Некогда выбирать, когда организм находится в состоянии, близком к мятежу.

— Борщ, — сказал я официантке, уставшей женщине с добрыми глазами и фартуком, на котором были напечатаны коты в поварских колпаках. — Большую тарелку. Сметану отдельно. Пампушки с чесноком. И сало, если есть, с горчицей и зелёным луком.

— Есть, милый, — кивнула она. — Сало домашнее.

— Вот его.

Саня заказал гору пельменей, не размениваясь на детали. «Самую большую порцию, какая есть, с уксусом и маслом, и перца побольше», — сказал он с таким выражением лица, с каким, вероятно, полководцы отдают приказ о наступлении.

Ждать пришлось минут семь. Семь минут, которые тянулись, как семь часов, потому что запахи из кухни становились всё гуще и нестерпимее, и мой желудок, почуявший близость спасения, перешёл от протеста к откровенному шантажу.

Потом передо мной поставили тарелку.

Глубокую, тяжёлую, с широкими краями, из тех, в которых борщ выглядит не как еда, а как событие.

Тёмно-рубиновый бульон, густой, маслянистый, с разварившейся свёклой и капустой, дымился так, что над тарелкой поднималось лёгкое облачко пара, в котором кружились ароматы, каждый из которых по отдельности был бы хорош, а вместе они составляли нечто потрясающее.

В центре — гора сметаны. Белоснежная, густая, холодная, она медленно оседала в горячий бульон, расползаясь мраморными разводами, и место, где белое встречалось с красным, было похоже на закат, только съедобный.

Рядом, на маленькой тарелочке, лежали пампушки. Три штуки, круглые, блестящие от чесночного масла, с хрустящей корочкой сверху и мягкие, пышные внутри. Я взял одну, она была тёплая и чуть влажная от масла, и от неё шёл такой дух, что, казалось, можно было питаться одним только запахом.

А на третьей тарелочке, крохотной, почти декоративной, лежали тончайшие, полупрозрачные ломтики сала. Белого, с нежно-розовыми прожилками, ледяного, прямо из холодильника. Рядом — горка злой, бьющей в нос горчицы и перья зелёного лука, яркие, хрустящие, с капельками воды.

Первая ложка борща пошла в рот.

Я макнул пампушку в суп. Откусил. Тесто впитало бульон и стало мягким, а чесночная корочка хрустнула на зубах, и сочетание этих двух текстур было настолько точным, настолько правильным, что я на секунду закрыл глаза и просто сидел, пережёвывая, и ни о чём не думал.

Сало таяло на языке. Горчица ударила в нос, глаза защипало, и я торопливо закусил луком, который хрустнул так звонко, что Саня оторвался от своих пельменей и посмотрел на меня с уважением.

Саня, к слову, ел пельмени так, как другие люди рубят дрова: молча, сосредоточенно и с полной самоотдачей. Его порция и правда была гигантской — гора пельменей, щедро политых уксусом и растопленным сливочным маслом, с таким количеством чёрного перца сверху, что тарелка выглядела так, будто на неё насыпали мелкого гравия.

Он накалывал по три штуки на вилку и отправлял в рот, и в эти минуты его лисье лицо приобретало выражение почти религиозного экстаза.

Из переноски на соседнем стуле донёсся жалобный писк.

Я скосил глаза. Пухлежуй высунул морду из-под клапана, настолько, насколько позволяла застёжка, и его мокрый нос ходил ходуном, втягивая воздух с такой интенсивностью, что ноздри раздувались, как кузнечные мехи.

«…ой… как вкусно пахнет… дайте красную водичку… хочу круглый мякиш… а что это белое тает в красном?.. хочу… хочу лизнуть то полосатое холодное… я буду хорошим, только дайте…»

Голос в голове был такой жалобный, такой проникновенный и такой искренний, что у меня дрогнула рука с ложкой. Но профессионализм — штука безжалостная.

— Мих, ну может дадим ему пельмешек? — Саня, конечно, не слышал мыслей зверя, но морда пухлежуя, высунувшаяся из переноски с выражением вселенской скорби, говорила сама за себя. — Смотри, как страдает. Один пельмешек, а? Маленький?

Я посмотрел на Саню. Тем самым взглядом, которым в прошлой жизни смотрел на ординаторов, предлагавших лечить мантикору аспирином.

— Александр, — сказал я тихо и отчётливо. — Если в него сейчас попадёт хоть один пельмень, тесто с мясом в кишечнике травоядного зверя, я закрою тебя с ним в туалете этого кафе. И спасать не приду.

Саня побледнел. Медленно, как человек, который только что вспомнил, что было двадцать минут назад, и представил, что будет, если это повторится в замкнутом пространстве.

Отодвинул тарелку с пельменями подальше от переноски. Сгорбился. И больше эту тему не поднимал.

Пухлежуй убрал морду обратно в переноску и затих, но я ещё пару минут слышал в голове тихое, обиженное: «…ну и ладно… ну и не надо… а я и не хотел… а красная водичка всё равно вкусно пахнет…»

Мы ели молча минут десять. Не потому что не о чем было говорить, а потому что есть моменты, когда еда важнее слов. Борщ, сало, пампушки. Пельмени с уксусом. Дождь за окном. Тепло внутри. Иногда этого достаточно.

Но потом тарелка опустела наполовину, острый голод отступил, и внутри включился тот самый режим, в котором ты ешь, улыбаешься, и при этом методично раскладываешь ситуацию по полочкам.

— А теперь рассказывай, — сказал я, не отрывая глаз от тарелки, зачерпнул ещё одну ложку борща, — откуда у тебя незарегистрированный аномальный зверь.

Саня поперхнулся пельменем. Прокашлялся. Посмотрел на меня с выражением человека, которого поймали, но который ещё надеется, что его поймали не за то, за что он думает.

— Миха, ну ты чего сразу…

— Саня. На нём нет маркировки. Нет бирки. Нет инвентарного номера. Ты везёшь его в брезентовом мешке, а не в сертифицированной переноске. И покупатель, которому ты его тащил, почему-то ждёт на вокзале, а не в офисе Гильдии. Рассказывай.

Он вздохнул. Поковырял пельмень вилкой, макнул в уксус, пожевал. Потом начал.

— Подработка. Слепой курьер. Ну, ты знаешь, как это работает.

Я знал. Слепой курьер — низшее звено любой серой логистики. Тебе дают адрес точки А, адрес точки Б и сумму за доставку. Что внутри — не твоя забота. Не спрашивай, не открывай, не запоминай лица. Принёс, отдал, забрал конверт, разошлись.

— Задача простая, — продолжал Саня, и в его голосе слышались нотки человека, который репетировал оправдание заранее. — Забрать груз из гаражей на Выборгской. Привезти на Московский вокзал. Камера хранения, ячейка сорок два. Подождать. Человек придёт, заберёт, даст конверт. Всё.

— И?

— Приехал. Ячейка сорок два. Положил мешок. Жду. Час жду. Два жду. Человек не идёт. Звоню на номер, одноразовый, само собой, — «абонент недоступен». Второй раз — то же самое. Третий — номер вообще не существует.

Он замолчал. Вилка ковыряла пельмень с такой интенсивностью, что тот начал разваливаться.

— А зверь в мешке пищит. Жалобно так, тоненько. И люди оборачиваются. А на вокзале патрули, Миха, ты же знаешь, они каждые двадцать минут ходят со сканерами. Если просветят мешок и увидят незарегистрированного — мне не штраф, а статья. Ну я и думаю — покормлю его, может заткнётся. Рядом шаверма, по акции, две по цене одной…

— И ты скормил травоядному зверю вокзальную шаверму. Продолжение я знаю.

— Ну да… — Саня виновато развёл руками. — А потом он начал гудеть и раздуваться, и я вообще запаниковал и побежал к тебе.

Я отложил ложку. Борщ остывал, и это было обидно, но то, что складывалось в голове, было обиднее.

— Саня, — сказал я, и что-то в моём голосе заставило его перестать жевать. — Это была не доставка, а сброс.

— Чего?

— Зверь либо краденый, либо меченый. Скорее всего, первое. Заказчик понял, что за ним хвост — Инспекция, Безопасность Синдиката, не важно. И сделал тебя козлом отпущения. Одноразовый телефон, анонимный заказ, никаких следов. Если бы тебя взяли на вокзале с незарегистрированным петом без документов, то заказчик чист, а ты сидишь.

— Да ладно тебе, Миха. Это просто слюнявый шарик. Кому он нужен-то?

— Пухлежуй, — сказал я терпеливо, — сам по себе стоит копейки. Но если он краденый с конкретной фермы или из лаборатории, то дело не в звере, а в том, у кого его украли. А ещё, если он использовался как контейнер…

Я не стал договаривать. Были вещи, которые Сане знать пока не следовало, а мне — незачем озвучивать в общепите.

Саня сидел с наколотым на вилку пельменем и медленно, видимо, впервые за вечер, думал. Выражение его лица менялось по мере того, как масштаб проблемы доходил до сознания.

— Миха, — сказал он тихо. — Ты серьёзно?

— Я серьёзно.

— И что мне…

Колокольчик на двери кафе звякнул.

Есть такое свойство у колокольчиков: они всегда звучат одинаково, будь то маленькая девочка, почтальон или налоговый инспектор. Но люди, которые входят после звонка, бывают очень разные, и иногда ты узнаёшь, какие именно, раньше, чем успеваешь обернуться. По тому, как меняется воздух в помещении.

Вошли двое.

Одинаковые тёмные плащи, мокрые от дождя, с аккуратно застёгнутыми пуговицами. Стрижки короткие, лица гладкие, глаза — холодные и цепкие, как у людей, которые профессионально смотрят на мир и видят в нём не людей, а объекты.

Двигались они не так, как двигаются обычные посетители кафе, которые пришли поесть. Они двигались синхронно, плавно, и при этом их взгляды работали, как сканеры: вошли, мазнули по залу слева направо, зафиксировали выходы, нашли цель.

Цель — это были мы. Точнее, Саня и брезентовая переноска на стуле рядом с ним.

Они направились к нашему столику.

Первый остановился у края стола. Второй встал чуть сбоку, перекрывая проход, и это движение было таким привычным и отработанным, что мне даже стало немного грустно за них: в каком мрачном месте надо учиться, чтобы навык «перекрыть жертве отход» стал автоматическим.

Первый молча сунул руку во внутренний карман плаща и достал кожаную корочку. Раскрыл её перед носом Сани неторопливым, отрепетированным движением. На тёмном фоне блеснула голограмма, переливающаяся синим и серебряным.

Я не успел прочитать надпись целиком, но логотип узнал. Синдикат «Аврора». Один из крупных игроков, люди с серьёзными возможностями.

— Добрый вечер, — спокойно начал один из мужчин. — Предъявите документы на аномальное существо и ваши удостоверения личности. Немедленно.

Корочка висела перед Саниным носом, и голограмма переливалась в тусклом свете кафе.

Саня не дышал. Пельмень, который он так и не донёс до рта, наконец сорвался с вилки и шлёпнулся обратно в тарелку, забрызгав уксусом скатерть.

Я отложил ложку. Аккуратно вытер губы салфеткой, промокнул уголки рта, сложил салфетку пополам и положил рядом с тарелкой.

Не торопился. Потому что спешить было некуда, а вот посмотреть — было на что.

— Удостоверение, — попросил я. — Поближе, если не затруднит.

Первый агент чуть повернул корочку в мою сторону. Небрежно, как показывают проездной контролёру в автобусе — мельком, чтобы блеснуло и убралось.

Не убралось.

Я перехватил его запястье. Мягко, двумя пальцами, не сжимая, но и не отпуская, и поднёс корочку к глазам. Близко, на расстояние, на котором любая подделка начинает нервничать.

В прошлой жизни через мой кабинет на тридцать втором этаже прошли сотни проверок. Инспекции Синдикатов, аудиты Лиги, контрольные рейды Ведомства — я повидал столько настоящих корочек, что мог бы отличить подделку на ощупь, в темноте, с завязанными глазами. И, пожалуй, даже во сне.

Мир аномальных зверей — это большой спорт и большие деньги.

На самом верху сидят Синдикаты — гигантские корпорации, которые производят всё, от кормов до боевой брони, и финансируют тех, кто внизу.

Внизу — Гильдии, что-то вроде спортивных клубов: покупают бойцов, выставляют зверей на Арену, зарабатывают на турнирах.

Турниры проходят по Лигам, от самого дна до космоса: Бронзовая, Серебряная, Золотая, потом Национальная, а на вершине — Абсолютная, мировой чемпионат, куда попадают единицы. Мелкие Гильдии бьются в Бронзе, крупные — штурмуют Национальную и выше.

Так вот, фокус в том, что для обычного человека Синдикат — это большая страшная контора, с которой лучше не связываться. Никто не разбирается, крупный он или мелкий, бронзовый или национальный — сверкнули корочкой, рявкнули уверенным голосом, и большинство людей тут же прижимает уши и начинает сотрудничать.

На это и был расчёт: два амбала в плащах, казённый тон, голограмма — девяносто процентов горожан купились бы не глядя.

Беда этих ребят заключалась в том, что я попал в оставшиеся десять. Не потому что храбрый, а потому что я насмотрелся на настоящие корочки столько, что поддельную видел раньше, чем она успевала раскрыться.

И пугать меня Синдикатами было примерно так же перспективно, как пугать пожарного спичкой.

— Синдикат «Аврора», значит, — сказал я задумчиво, вертя корочку в руках. — А вот логотип почему-то прошлогодний. «Аврора» ребрендинг провела в феврале, теперь у них звезда шестиконечная, а не пятиконечная. Мелочь, конечно, но именно на таких мелочах и сыплются. Это первое.

Первый агент шевельнулся. Чуть-чуть, самую малость, но я заметил.

— Голограмма, — продолжил я. — У настоящих синдикатских корочек защитная полоса идёт под углом, а не горизонтально. И меняет цвет при наклоне. Ваша — не меняет. Потому что это фольга, а не голограмма. Это второе.

Второй агент переступил с ноги на ногу. Тоже мелочь, но мелочь говорящая. Корочка была ненастоящая. И даже не очень старалась ею притвориться.

— И главное, ребята, — я постучал ногтем по углу корочки, где ламинат отходил, обнажая белый картонный срез, и это, признаюсь, доставило мне почти физическое удовольствие, — вы эту штуку дома утюгом клеили? У нас вот меню в этом кафе, — я поднял заляпанную пластиковую карточку со стола и для наглядности постучал ей по корочке, — заламинировано качественнее. А на нём, между прочим, суп дня за пятьсот двадцать рублей. Уважайте профессию, что ли.

Тишина. Из тех, что бывают в кафе, когда все за соседними столиками вроде бы едят и не слушают, но жуют при этом подозрительно тихо.

Саня смотрел на меня так, как, вероятно, смотрели древние греки на Прометея, когда тот притащил им огонь. Рот открыт, глаза как блюдца, а на лице — восторг, который обычно наблюдается у людей в момент религиозного откровения или при виде очень большой скидки.

Первый агент стоял неподвижно ещё пару секунд. Потом его лицо начало меняться. Сначала потекла официальная маска, за ней — уверенность, а под ними обнаружилось то, что и было с самого начала: раздражённая, злая физиономия человека, который привык решать вопросы не документами.

Он убрал корочку. Сунул обратно в карман.

— Умный, да? — голос изменился тоже. Никаких больше ровных казённых интонаций, конченый уличный хрип, от которого в подворотнях становится неуютно даже среди бела дня. — Ладно, лепила. Мы из службы безопасности «Железных Псов». Слыхал? Эта тварь — наша собственность. Спёрли её два дня назад. Отдавайте по-хорошему, пока я вам обоим здоровье не подправил.

«Железные Псы». Название мне ни о чём не говорило, но это ничего не значило — в одном только Питере бронзовых Гильдий штук сорок, и запоминать их все мог только человек с очень специфическим хобби или очень скучной жизнью.

Я достал из кармана простой блокнот за двадцать рублей, на обложке которого была нарисована белочка с жёлудем, потому что других в магазине не было. Открыл на чистой странице, нашарил огрызок карандаша.

— Ваша собственность, говорите? — переспросил я. — Замечательно. В таком случае, довожу до вашего сведения, что ваша собственность полчаса назад страдала острой эфирной непроходимостью кишечного тракта с угрозой разрыва клапанных узлов. Мною была проведена экстренная диагностика, газоотводная терапия и точечный массаж пищеварительных каналов. Вот вам счёт за оказанные услуги: пять тысяч рублей. Можно наличными.

Я вырвал страницу и протянул ему.

Бандит посмотрел на бумажку. На ней, помимо суммы, красовалась часть белочки с жёлудем, но это, полагаю, было наименьшей из его проблем.

Он перевёл взгляд на меня. Потом снова на бумажку.

Его лицо за эти три секунды прошло путь от удивления через непонимание к чему-то такому, что на улицах обычно предшествует вызову скорой, и не для того, кто злится.

— Оплачиваете, забираете животное и уходите, — добавил я и кивнул на свою тарелку. — А то у меня борщ стынет.

— Я тебе сейчас зубы вылечу, клоун, — выдавил он. Желваки на скулах ходили ходуном, и скажу честно — выглядел он в этот момент убедительно. — Бесплатно. Методом удаления.

Он шагнул к стулу, на котором стояла переноска, и рванул застёжку.

— Я слепой курьер! Я не крал! — Саня вжался в стул, подняв руки. — Мне дали адрес, я не знал, что внутри! Клянусь мамой!

Его никто не слушал. Бандит наклонился и откинул клапан переноски, сунул руку внутрь, и в ту же секунду из тёмного нутра мешка, с радостным писком существа, которое час просидело в темноте и наконец-то увидело новое лицо, которое можно облизать. Выстрелил язык.

Длинный, розовый, мокрый и шершавый, как наждачная бумага. Он прошёлся по лицу бандита снизу вверх, от подбородка через нос и до самого лба, одним широким, щедрым влажным мазком, оставляя за собой блестящий след, как улитка на стекле.

Звук при этом раздался такой, для описания которого в русском языке, пожалуй, нет подходящего слова, но если бы пришлось его изобрести, то «СЛЮРП» передавал бы суть довольно точно.

Бандит отшатнулся всем корпусом, как от удара, потому что его тренировали к ножам, кулакам и, возможно, даже к огнестрельному. Но вот к мокрому языку, пропитанному четырёхчасовой ферментацией вокзальной шавермы с двойным чесноком, его жизнь определённо не готовила.

— Твою мать! — он бешено тёр лицо рукавом плаща, и в голосе его было столько искреннего, неподдельного отвращения, что на секунду мне стало его почти жаль. Почти. — Что это за дрянь⁈ Оно воняет чесноком!

— Вокзальная шаверма, — пояснил я. — Двойной чесночный соус, если быть точным. Я предупреждал, что у него проблемы с пищеварением. Ну, не вас конкретно, но в целом информация была озвучена.

Второй бандит рванулся к переноске, но опоздал ровно на полсекунды, и эти полсекунды решили всё, потому что Саня Шустрый не зря носил своё прозвище.

Есть люди, которые сначала думают, потом действуют.

Есть те, кто сначала действует, потом думает.

А есть Саня, который действует, не утруждая себя мыслительным процессом вообще, и каким-то необъяснимым чудом при этом до сих пор жив.

Он схватил переноску, прижал к груди, как регбист мяч на последней минуте финала. И одновременно пнул свой стул под ноги второму бандиту. Стул проехался по плитке с визгом и врезался тому в колени.

— Живыми не дадимся, мусора позорные! — заорал Саня на всё кафе, хотя полминуты назад выяснилось, что это никакие не мусора, а гильдейская служба безопасности, но Саню подобные нюансы не смущали никогда в жизни и, подозреваю, не начнут смущать и сейчас.

Он метнулся к выходу.

Переноска в его руках дёргалась, из неё торчал язык пухлежуя, который на бегу успел лизнуть дверной косяк, край чьей-то тарелки и локоть официантки, застывшей с подносом в руках и выражением человека, который пытается понять, за что ему это всё.

Бандиты рванулись следом, и тут моё тело, не посоветовавшись с головой, сделало то, что в учебниках по самосохранению обычно описывается коротким и ёмким словом «не надо».

Я упёрся бедром в наш тяжёлый деревянный стол и толкнул его наперерез. Стол проехался по плитке со скрежетом.

Тарелки подпрыгнули и зазвенели, Санины недоеденные пельмени наконец-то съехали с края и шлёпнулись на пол. А мой борщ… мой прекрасный, заслуженный борщ! Плеснул через край и растёкся по столу рубиновой лужей, от вида которой мне стало больно.

Первый бандит, тот, с мокрым лицом, споткнулся о ножку стола, покачнулся, но удержался, ухватившись за спинку чужого стула. Второй, прихрамывая после удара в колени, даже не стал утруждать себя обходным манёвром — перемахнул через угол и на ходу сгрёб меня за куртку.

Швырнул.

Скажу честно, это было обидно. Не столько больно, хотя и больно тоже, а именно обидно, потому что он был крупнее, тяжелее и проделал это с такой будничной лёгкостью, с какой выбрасывают мусор.

Я пролетел метра полтора и впечатался спиной в соседний столик. Пустой, к моему огромному счастью.

Столик устоял. Я — нет.

Сполз на пол, опрокинув солонку, и первое, о чём подумал — не о спине, которая вспыхнула болью от поясницы до лопаток, а о том, что в двадцать один год падать всё-таки значительно приятнее, чем в шестьдесят. В шестьдесят после такого кульбита я бы, пожалуй, и не встал.

Бандиты вылетели на улицу. Дверь хлопнула. Колокольчик над ней даже не звякнул — видимо, решил, что на сегодня с него хватит.

Адреналин — удивительная штука. Секунду назад спина горела так, что хотелось лечь и не двигаться до пенсии, а в следующую секунду тело рвалось вперёд, как будто никакого удара не было. Потом, конечно, аукнется, это я знал наверняка из своего богатого опыта последствий. Но «потом» — это потом, а сейчас друг на улице один с двумя гильдейскими мордоворотами.

Я рванул к выходу и упёрся в стену.

Живую такую. Широкую. В фартуке с нарисованными котами в поварских колпаках.

Официантка стояла в дверном проёме в позе, которая сделала бы честь вратарю сборной в финале чемпионата, когда счёт равный и до конца тридцать секунд. Ноги на ширине плеч, руки в боки, подбородок выдвинут так, что за ним можно было бы укрыться от дождя.

— Куда⁈ — голос её мог бы останавливать, подозреваю, не только посетителей, но и небольшие танковые колонны. — А платить Пушкин будет⁈ Две тысячи двести!

— Женщина, пустите, там человека убивают!

— Убивают на улице, — отрезала она, не шелохнувшись. — А кушают у нас. Две тысячи двести. Или полицию вызываю.

Я попытался обойти её слева.

Она сделала шаг влево. Я метнулся вправо — шагнула вправо.

Из-за её плеча был виден дверной проём, мокрое крыльцо и пустая улица, на которой где-то в дожде пропадал мой друг с пухлежуем и двумя бандитами. А между мной и этой улицей стояла женщина, чья профессиональная честь была задета неоплаченным счётом. И сдвинуть её с места было примерно так же реально, как сдвинуть Исаакиевский собор.

Есть силы природы, с которыми спорить бесполезно. Землетрясения. Цунами. И женщины общепита, которым задолжали за борщ.

Я выхватил из кармана пятитысячную. Ту что снимал на корм для петов. Мысленно попрощался, как прощаются со старым другом, и швырнул на ближайший стол.

— Сдачи не надо! Борщ был божественный! — выпалил я.

Она поймала купюру с ловкостью, которая выдавала годы практики, проверила на свет, убедилась в подлинности и только тогда отступила в сторону, пропуская меня с таким видом, будто делала одолжение мирового масштаба.

Я вылетел на крыльцо.

Дождь хлестал по ступенькам и мокрому асфальту, в котором отражались неоновые вывески и размытые фонари. Улица была пуста.

Вдали, за перекрёстком, визгнули шины и мелькнули красные огни машины, которая рванула с места, не заботясь ни о правилах, ни о лужах. Огни растворились в дожде, и всё. Тишина. Только вода по водостокам и далёкий гул мобилей на магистрали.

Саня исчез. Вместе с пухлежуем, переноской и двумя бандитами из «Железных Псов».

Обратно в клинику я шёл медленно, и не потому что наслаждался вечерней прогулкой под дождём, хотя, будь у меня зонт и отсутствие проблем, прогулка вышла бы вполне ничего.

Просто торопиться было некуда. Саню я не найду: если его взяли, то увезли, а если сбежал, то рано или поздно объявится сам.

Он всегда объявлялся, пропадал на трое суток, потом возникал на пороге, потрёпанный и голодный, с новой невероятной историей и новой проблемой. Такой у него был жизненный цикл, и за годы дружбы я к нему, в общем-то, привык. Хотя привычка эта нервы не берегла.

Пет-пункт встретил меня тишиной и остаточным запахом гари, к которому я, кажется, начинал привыкать. Или нос просто капитулировал и решил, что бороться с этой новой обонятельной реальностью бессмысленно.

Я запер дверь на оба замка, повесил мокрую куртку на крючок, с которого она немедленно принялась капать на пол, формируя лужицу, на которую у меня уже не было ни сил, ни эмоций, и прошёл в подсобку.

Пуховик спал на кушетке, свернувшись клубком в пелёнке, и по его белой шерсти пробегали серебристые искры — слабые, но ровные, как пульс, который наконец-то нашёл свой ритм.

Ядро работало, восстанавливалось, гоняло энергию по каналам, которые ещё утром были забиты наглухо. А задние лапки подёргивались, и уже не так слабо, как днём — с усилием, рефлекторно, как у щенка, которому снится, что он бежит по огромному полю и вот-вот догонит. Нервные пучки оживали, и это было зрелище, от которого у любого фамтеха защемило бы где-то в районе профессиональной гордости.

Единственный хороший знак за весь день. Но, пожалуй, достаточный.

Саламандра лежала в тазу, и вода в нём давно остыла — пора менять. Когда я наклонился, она приоткрыла один глаз и посмотрела на меня с выражением, которое у людей означало бы «ну и где тебя носило, я тут жду, между прочим», после чего пустила пузырь и глаз закрыла, явно сочтя мой ответ необязательным.

— Взаимно, — сказал я ей.

Поменял воду — тридцать восемь градусов, не больше и не меньше, потому что с огненными видами температурный режим это не рекомендация, а закон. Саламандра погрузилась, одобрительно шевельнула хвостом и замерла с видом существа, которое наконец-то получило то, что ему причитается.

Потом я достал из шкафчика остатки корма. Их было, прямо скажем, негусто — универсальная питательная смесь, серая и безвкусная, как картон, но зато сбалансированная для аномальных видов любого типа, что хоть немного утешало.

Разложил по мискам, а точнее, по крышкам от пластиковых контейнеров, которые выполняли роль мисок с тем же успехом, с каким мой Пет-пункт выполнял роль клиники — формально, но с душой.

Пуховику поменьше, он ещё слаб, саламандре побольше — она крупнее и расходует энергию на терморегуляцию, а значит, и аппетит у неё соответствующий.

Себе я не нашёл ничего.

Дошираки кончились вчера, хлеб — позавчера, а ближайший магазин закрылся час назад. Впрочем, после того борща — вернее, после той его половины, которую мне удалось съесть до того, как вечер покатился под откос, — можно было протянуть до утра.

Если не думать о сале. О тончайших полупрозрачных ломтиках с розовыми прожилками, которые таяли на языке, и… Нет. Не думать о сале. Категорически!

Я переложил Пуховика с кушетки на плед, расстеленный в углу подсобки, — старый, колючий, пахнущий пылью и чуть-чуть чабрецом, потому что жестяная банка с чаем стояла на полке прямо над ним и щедро делилась ароматом.

Обложил его свёрнутыми тряпками по бокам, чтобы не расползался и не тревожил спину, — получился импровизированный вольер, убогий, но рабочий. Барсёнок покрутил мордочкой, ткнулся носом в ткань, учуял чабрец и затих, видимо, решив, что жить можно.

Сам лёг на кушетку. Она была узкая, короткая, продавленная ровно посередине и пахла медицинским спиртом, но после целого дня на ногах это было примерно как люкс в пятизвёздочном отеле — то есть абсолютно прекрасно.

На потолке была трещина — длинная, ветвистая, похожая на реку с притоками. Если долго на неё смотреть, можно было представить, что это карта какой-нибудь далёкой страны, где нет ни кредитов, ни бандитов из «Железных Псов», ни друзей, которые кормят травоядных зверей вокзальной шавермой.

Рядом — голая лампочка на проводе, выключенная.

За окном шёл дождь. Как всегда. Как вечно. Как будто больше ничего в этом городе не умело.

Спина болела, глаза закрывались, а в голове, затихая, как радио на последних процентах батарейки, бродили мысли — про Саню, про бандитов, про пятитысячную, которая ушла на борщ и больше не вернётся, и про завтрашний день, в котором проблем точно будет больше, чем решений.

Но это завтра. А сейчас рядом спят два существа, которые ещё сегодня утром умирали, а теперь — живы. И мне, в общем-то, этого вполне достаточно, чтобы закрыть глаза и отпустить этот безумный, невозможный, первый рабочий день.

Я заснул.

Утро пришло серое и мутное, без намёка на солнце, зато, что удивительно, без дождя. Для Питера это было событие, сопоставимое примерно с появлением кометы Галлея — случается редко, и когда случается, все выходят на улицу и не верят своим глазам.

Проснулся я от того, что что-то мокрое и холодное ткнулось мне в ладонь, свисавшую с кушетки. Открыл глаза и увидел Пуховика.

Сейчас он стоял внизу и тыкался мне носом в пальцы, настойчиво и сосредоточенно, и в его мордочке читался примерно один вопрос: жив доктор или нет, и если жив, то не пора ли заняться делом, а именно — почесать за ухом.

Но меня заинтересовало другое. Задние лапки. Вчера они волочились безвольно, как два мешочка с ватой. А сейчас он пытался ими двигать — коротко, неуклюже, как новорождённый щенок, который ещё не понял, что лапы ему принадлежат и что с ними, собственно, делать. Но пытался, и это стоило дороже любой пятитысячной купюры, включая ту, что ушла на борщ.

— Доброе утро, мелкий, — сказал я хрипло и почесал его за ухом. Он прикрыл глаза и ткнулся носом сильнее.

Я встал, и спина немедленно отблагодарила меня за ночь на твёрдой поверхности тройным хрустом — в пояснице, между лопаток и где-то в районе шеи, — причём каждый был настолько выразительным, что саламандра в тазу приоткрыла глаз, видимо, чтобы проверить, не разваливается ли её личный доктор на запчасти. Убедившись, что пока нет, закрыла обратно.

Умылся над раковиной. Вода оказалась настолько ледяной, что на секунду мне показалось, будто мозг примёрз к черепу, зато в голове прояснилось, а это было крайне кстати, потому что думать предстояло много, а ресурсов на это, прямо скажем, оставалось маловато.

Покормил зверей остатками корма, растянув на двоих то, чего едва хватило бы одному. Саламандра слопала свою порцию за десять секунд и посмотрела на меня с немым вопросом, на который я развёл руками — мол, рад бы, но самому нечего.

Пуховик ел медленно, аккуратно, поглядывая на меня после каждого кусочка, как будто спрашивал разрешения на следующий. Корм нужно было закупать, и закупать как можно дешевле, но качественнее. А финансовое состояние моей клиники на данный момент можно было описать одним ёмким медицинским термином: клиническая смерть.

Я воткнул штекер чайника. Тот застонал, как человек, которого разбудили в четыре утра и попросили поработать, но всё-таки принялся за дело с привычным надрывным воем.

Как раз потянулся за смарт-браслетом, чтобы проверить статы Пуховика после ночи — хотелось увидеть в цифрах то, что глаза и так видели: что лапки двигаются лучше, что Ядро стабилизировалось, что каналы пропускают, — и вот тут входная дверь распахнулась.

С таким ударом, что стена вздрогнула, штукатурка над косяком просыпалась белой крошкой, а мой многострадальный колокольчик, который за вчерашний день пережил больше потрясений, чем иные переживают за всю свою колокольчиковую жизнь, — жалобно пискнул и отвалился. Окончательно. Сорвался с гвоздика, стукнулся об пол и укатился под стеллаж, откуда возвращаться, судя по траектории, не планировал. Что ж, я его понимал.

Надо будет что-то сделать с этой дверью, чтоб больше ни одна па… живая душа не смогла ей так шваркнуть.

В проёме стоял человек, при виде которого слово «стоял» казалось неточным. Он не стоял — он занимал пространство. Квадратный, широкий, в чёрном костюме, который сидел на нём примерно как обивка на диване. Стриженый затылок, квадратная челюсть, наушник в правом ухе, а взгляд скользнул по помещению мимо меня, сквозь меня, как будто я был частью мебели, причём не самой ценной.

Он молча осмотрел приёмную. Профессионально за три секунды. Так осматривают помещение люди, которых этому учили, и учили хорошо.

— Извините, приём с девяти, бахилы в углу, — начал я.

Он меня, разумеется, не услышал. Или услышал, но классифицировал информацию как нерелевантную, что, учитывая обстоятельства, было, наверное, справедливо. Поднёс руку к воротнику пиджака, и коротко, как выстрел:

— Чисто.

За ним вошёл второй. Такой же. Чёрный костюм, наушник, челюсть. Развернулся спиной к первому, контролируя коридор. Потом третий — этот задел плечом косяк и даже не заметил, хотя косяк, кажется, заметил и обиженно хрустнул.

Моя приёмная, рассчитанная на одного врача, один стол и максимум двух посетителей средней комплекции, стремительно заполнялась людьми, рядом с которыми мой арендодатель Панкратыч, при всей его впечатляющей комплекции, показался бы изящным юношей.

Четвёртый вошёл, зацепив стул. Тот упал с грохотом. Никто не обернулся. Пятый встал у окна, перекрыв свет.

В подсобке саламандра пустила пузырь. Пуховик, которого я только что кормил, вжался в кушетку и затих.

Я стоял посреди собственной клиники, в мятой одежде и с пустым чайником в руке, и чувствовал себя примерно так, как, наверное, чувствует себя хомяк, в клетку которого по какому-то чудовищному недоразумению запустили пятерых ротвейлеров.

А потом в дверях появился он. Из тех невысоких и сухощавых мужчин, рядом с которыми крупные люди выглядят не крупными, а просто громоздкими.

Белый костюм-тройка безупречный, как свежий снег, на котором ещё никто не успел пос… потоптаться. Шляпа тоже белая, с узкой чёрной лентой, надвинутая чуть набок. Трость с серебряным набалдашником в виде волчьей головы — и он на неё не опирался. Скорее нёс, как аксессуар. Или как оружие.

Он переступил порог и остановился. По лицу прошла короткая гримаса — нос дёрнулся, ноздри сжались. В клинике, надо признать, пахло. Гарью от вчерашней саламандры, кормом, влажной шерстью и остаточными нотами эфирного газа пухлежуя, которые, подозреваю, впитались в стены навечно и переживут меня, и это здание.

Амбал, который первым проверял периметр, подхватил упавший стул и суетливо, двумя руками, поставил перед гостем. Стул, рассчитанный на людей обычных размеров, под этим человеком не скрипнул и не покачнулся. Он сел в него так, как садятся в кресло, — легко, привычно, закинув ногу на ногу. Положил трость поперёк колена. Шляпу не снял.

И медленно обвёл взглядом мою приёмную.

Потом он посмотрел на меня. И улыбнулся. Широко, хищно, обнажив пару золотых зубов, которые блеснули в утреннем свете.

— Ну, здравствуй! — сказал он хищно. — Я пришёл вот за ней, — он кивнул на саламандру.

«Не пойду… плохой человек… пожалуйста!» — раздалось в моей голове.

Я поставил чайник на стол. Медленно, чтобы руки были на виду и чтобы ни один из пяти шкафов в чёрных костюмах не решил, что я потянулся за чем-нибудь острым.

— Доброе утро, — спокойно сказал я. — Чем могу помочь?

Мужчина в белом костюме улыбнулся шире. Золотые зубы блеснули так, будто он их специально полировал перед выходом.

— Золотарёв, — представился он, и это прозвучало не как имя, а как диагноз. — Вениамин Аристархович. Спонсор Гильдии «Стальные Когти». Полагаю, вы с моими ребятами уже знакомы.

Спонсор. Вот теперь стало яснее.

Спонсор — это кошелёк, который держит Гильдию на коротком поводке, решает, кому из бойцов платить, а кого списать, и за спиной которого, как правило, стоит кто-то ещё крупнее.

Какой именно Синдикат финансировал Золотарёва — пока неясно, но масштаб чувствовался уже по тому, как пятеро амбалов, каждый из которых мог бы в одиночку разобрать мою клинику до фундамента, стояли вокруг него тихо и ровно, как мебель.

— Знаком, — кивнул я. — Один из них вчера притащил мне саламандру с требованием эвтаназии. Без медицинских показаний.

Золотарёв чуть наклонил голову. Улыбка не погасла, но глаза стали холоднее.

— Вот об этом и поговорим, — сказал он, постукивая пальцем по набалдашнику трости. — Вы, юноша, удерживаете мою собственность. Пет, зарегистрированный на балансе моей Гильдии, находится у вас в помещении без моего ведома и согласия. Я бы хотел забрать то, что мне принадлежит. И побеседовать с тем, кто решил, что имеет право распоряжаться чужим имуществом.

Амбалы за его спиной чуть подобрались и чуть уплотнились, как грозовое облако перед тем, как ударить.

Вот тут, наверное, полагалось испугаться. Побледнеть, залепетать извинения, может быть, даже попятиться. И будь мне действительно двадцать один, а не шестьдесят один в обёртке от двадцати одного, я бы, наверное, так и сделал.

Но в той, другой жизни, я ужинал с людьми, рядом с которыми Золотарёв со всей своей свитой выглядел бы как дворовый хулиган на приёме в посольстве.

Я посмотрел на него спокойно, как профессор смотрит на первокурсника, который пришёл спорить об оценке.

— Вениамин Аристархович, — сказал я ровным голосом, — давайте я вам расскажу, что произошло, а вы решите, на кого из нас двоих стоит злиться. Ваш сотрудник, молодой человек в дорогих кроссовках, ворвался в мою клинику с требованием немедленно усыпить животное. Без осмотра, документов и медицинских показаний. Это, к слову, административное правонарушение по статье 9.12 Кодекса об Аномальной Фауне.

Золотарёв шевельнул бровью. Чуть-чуть, но достаточно, чтобы я понял — слушает.

— Я провёл осмотр. Ваша саламандра страдала острым воспалением терморегуляционных каналов. Узлы забиты, энергия не проходит, зверь горит изнутри и не может остановиться. Причина — дешёвый синтетический корм, стимуляторы для форсированного роста, или, что вероятнее, смесь из того и другого. Ещё пара часов, и каналы схлопнулись бы навсегда. Вы бы потеряли имущество стоимостью, по моей оценке, тысяч пятьдесят-шестьдесят.

Золотарёв перестал стучать по набалдашнику. Это тоже было говорящей деталью.

— Далее я провёл экстренный дренаж, снял воспаление и стабилизировал терморегуляцию. Зверь жив, каналы работают, Ядро в норме. Счёт за оказанные услуги — пять тысяч рублей. По прейскуранту, без наценки. Скажу больше: я спас ваше имущество, которое ваш же сотрудник собирался списать. Так что, Вениамин Аристархович, если вы хотите на кого-то злиться, я бы рекомендовал начать не с меня.

Тишина в приёмной была такая, что я слышал, как в подсобке булькает саламандра в тазу.

Золотарёв смотрел на меня секунд пять. Потом медленно повернул голову и бросил взгляд на ближайшего амбала — тот, мне показалось, чуть побледнел и вжал голову в плечи, как человек, который уже знает, что с ним будет после этого разговора, и не питает на этот счёт никаких иллюзий.

— Борька, значит, — процедил Золотарёв, и это имя прозвучало уж слишком зловеще.

— Я не запоминал имён, — сказал я. — Мне было не до этого, я зверя спасал.

Он снова посмотрел на меня. На этот раз без улыбки и своих золотых зубов. Показное хозяйское превосходство как рукой сняло. Просто смотрел, оценивая, прикидывая, взвешивая.

— Толковый лепила с яйцами, — сказал он наконец, и непонятно было, то ли это комплимент, то ли очередной диагноз. — Нынче на вес золота.

Он полез во внутренний карман пиджака. Один из амбалов рефлекторно дёрнулся, потом понял, что босс достаёт портмоне, а не что-нибудь другое, и снова окаменел.

Портмоне было толстым, кожаным, с золотой монограммой, и когда Золотарёв раскрыл его, я увидел внутри столько купюр, что мой блокнот с белочкой на обложке мысленно заплакал от зависти.

— Пять тысяч, говоришь? — он начал отсчитывать.

И в этот момент из подсобки донёсся звук. Тихий, но отчётливый — плеск воды и короткий, судорожный писк.

В голове вспыхнуло:

«НЕТ! ПЛОХИЕ ЛЮДИ! БОЛЬНО БУДЕТ! ЗАБЕРУТ ОГОНЬ! ХОЛОДНЫЙ СТОЛ! ИГЛЫ! НЕ ХОЧУ! НЕ ХОЧУ! УБЬЮТ!»

Саламандра услышала голос Золотарёва, и её накрыло ужасом.

Я попытался мысленно толкнуть ей ощущение покоя, как делал вчера, но куда там — она визжала так, что моё «тёплое одеяло» было как шёпот в грозу.

«ХОЛОДНЫЙ СТОЛ! ИГЛЫ! ЗАБИРАЮТ СВЕТ!»

Образы шли рваными обрывками: блестящий металл, яркий свет ламп, боль в каналах, чьи-то руки, от которых пахнет химией. Не слова, а ощущения, переведённые моим мозгом в картинки. Что-то с ней сделали. То, от чего она до сих пор не может прийти в себя.

Я сглотнул. Зачем спонсору убивать вылеченного, работоспособного пета? Саламандра после моего дренажа стоила в несколько раз больше, чем до него. С точки зрения бизнеса — чистая прибыль. А она в ужасе. Тут что-то нечисто.

Золотарёв тем временем отсчитал пять тысяч и положил их на стол аккуратной стопкой.

— Забирай, — сказал он и щёлкнул пальцами, не оборачиваясь. — Клим, грузи ящерицу.

Ближайший амбал, видимо, Клим, двинулся к подсобке. Тяжёлый, уверенный шаг, от которого пол чуть дрогнул.

«НЕЕЕЕТ!»

Я встал между ним и дверью. Просто шагнул и встал. Без рук, без поз. Просто оказался в том месте, где его путь к подсобке заканчивался мной.

Клим остановился. Посмотрел на меня сверху вниз (а смотреть пришлось сильно вниз, потому что он был минимум на голову выше) и в его глазах читалось: «Серьёзно? Ты серьёзно сейчас?»

— Животное не транспортабельно, — сказал я. — Терморегуляционные узлы нестабильны. Вчера я снял острое воспаление, но каналы ещё не восстановились. Если вы сейчас потащите её по улице, затолкаете в машину и растрясёте по питерским колдобинам — узлы схлопнутся обратно. Повторный спазм у огненного вида — это неконтролируемый выброс. Она сдетонирует. И превратит ваш шикарный белый костюм, Вениамин Аристархович, в пепел. Вместе с машиной и всеми, кто в ней окажется.

Золотарёв поднял бровь. Клим замер с протянутой к дверной ручке рукой.

— Ей нужен стационар. Минимум три дня. Тёплая вода, покой, контролируемая среда. После этого — забирайте, она будет в полном порядке.

— Три дня, — повторил Золотарёв. Улыбка вернулась, но теперь в ней было куда больше уксуса. — И сколько стоит этот «стационар»?

— Стационарное содержание огненного вида с ежедневной диагностикой и терапией — восемь тысяч в сутки. Три дня — двадцать четыре тысячи.

— Двадцать четыре? — он рассмеялся коротко и сухо. — Парень, да ты не лепила. Ты вымогатель. За двадцать четыре тысячи я в корпоративной клинике дракона на ноги поставлю.

— В корпоративной клинике вам не откажут, — согласился я. — Но ближайшая, которая работает с огненными видами, находится в центре. Сорок минут езды. Сорок минут тряски, Вениамин Аристархович. Я только что объяснил, чем это кончится.

Он постучал тростью по полу. Думал.

— Десять, — сказал он.

— Двадцать. Скидка как первому клиенту.

— Двенадцать.

— Восемнадцать.

— Тринадцать, и я закрываю глаза на то, что ты сутки незаконно удерживал моего пета.

— Пятнадцать тысяч, — кивнул я, — и лечение следующих двух ваших петов со скидкой пятнадцать процентов.

Золотарёв замолчал и посмотрел на обшарпанные стены, на чёрное пятно на линолеуме, на чайник с изолентой. На его лице промелькнуло что-то похожее на уважение, хотя у людей такого типа уважение и расчёт выглядят одинаково.

— Пятнадцать — несерьёзно. Пятьдесят процентов было бы замечательно, — сказал он.

— Двадцать.

— Сорок.

— Двадцать пять процентов. И это моё последнее слово, Вениамин Аристархович. Мне зверей лечить, а не в убыток работать.

— По рукам, — он встал, подбросил трость, перехватил за середину и ткнул набалдашником в мою сторону. — Двадцать пять процентов на двух следующих, пятнадцать тысяч рублей за стационар и пять за вчерашнее. Итого двадцать. Но если через три дня мой зверь будет в чём-то, кроме идеального состояния, — я с тебя шкуру сниму. В переносном смысле. Хотя не гарантирую.

Он добавил купюры к стопке на столе и бросил через плечо:

— Клим, сворачиваемся. Ящерица остаётся.

Амбалы потянулись к выходу. С каждым уходящим в помещении становилось светлее и заметно легче дышалось. Золотарёв вышел последним, постукивая тростью по ступенькам, и на пороге обернулся.

— Покровский, — сказал он. — Я запомню твою фамилию.

Дверь закрылась. Без хлопка, почти нежно — видимо, последний амбал проявил деликатность, или у двери просто не осталось сил хлопать.

Я посчитал деньги на столе. Двадцать тысяч рублей, настоящих, хрустящих, от которых мой блокнот с белочкой перестал бы плакать и начал петь.

Мембраны. Корм — можно закупить. Безе Валентины Степановны тоже в списке. Клиника не банкрот. Живем!

Но радость продержалась ровно до того момента, когда я зашёл в подсобку.

Саламандра лежала в тазу, вжавшись в дно, и мелко дрожала. Всполохи под кожей, которые вчера погасли и больше не возвращались, снова метались по бокам — слабые, судорожные, как у зверя, который готовится к удару. Глаза были открыты, оба, и смотрели на меня с такой отчаянной мольбой, что у меня сжалось в груди.

«…ушли?.. плохие ушли?.. не заберут?..»

— Ушли, — сказал я вслух. — Не заберут. Пока не заберут.

Присел рядом с тазом и снова толкнул через эмпатию волну покоя. На этот раз она приняла. Всполохи замедлились, дрожь начала стихать, и через минуту саламандра обмякла, положив морду на край тряпки.

— Мордатая, — сказал я тихо. — Что они с тобой делали?

Попытался выловить из её сознания хоть что-то конкретное. Но она зверь, не человек. Сложных концепций вроде «лаборатория» или «эксперимент» в её голове не существует.

Только обрывки: холодный стол, слепящий свет, иглы, чужие руки, от которых пахнет химией, и ощущение, что из неё что-то забирают. Что-то горячее, важное, без чего она перестанет быть собой.

«Забирают свет… забирают огонь…»

Я провёл ладонью по её шее. Температура нормальная, узлы мягкие, каналы работают. Физически всё в порядке. А вот что у неё внутри, за пределами физики, — другой разговор, и он мне не нравился.

Так, у меня есть три дня, чтобы разобраться и решить, смогу ли я отдать её обратно людям, от одного голоса которых она забивается на дно таза.

— Пока отмокай, — сказал я. — Статы в норме, каналы проводят, температура стабильная. Твоя задача — лежать, греться и не думать о плохом.

Она закрыла глаза. Не от доверия — скорее от усталости. Но мне и этого пока хватило.

Я поменял воду у нее в тазу и повернулся к кушетке.

Пуховик не спал. Пуховик сидел в своем углу обложенный тряпками, и увлечённо жевал угол пледа, от которого пахло чабрецом, а на морде у него было выражение полного счастья.

— Эй, — я осторожно вытащил ткань из его пасти. — Это не еда.

«…вкусно пахнет…»

— Это. Не. Еда.

Он посмотрел на меня с такой обидой, будто я отобрал у него смысл жизни. Но тут же отвлёкся, потому что в этот момент его задняя правая лапка дёрнулась. Не рефлекторно, осознанно. Он уставился на неё с таким удивлением, будто увидел впервые, а потом попробовал ещё раз. Лапка дёрнулась снова, сильнее, и упёрлась в стенку коробки.

Он оттолкнулся.

Слабо, криво. Но он оттолкнулся задней лапкой, и в его голосе, который я услышал через эмпатию, было столько изумлённого восторга, что у меня перехватило горло:

«…лапка!.. моя лапка!.. она слушается!.. ещё раз!..»

Он попробовал ещё. И ещё. Левая тоже подключилась — слабее, неувереннее, но подключилась. Он толкался обеими задними, перебирал передними, крутился в углу и пищал так, что саламандра в тазу приоткрыла один глаз, убедилась, что никто не умирает, и закрыла обратно.

Я смотрел на это и улыбался, но где-то на дне улыбки сидела тревога.

Нервные пучки оживали. Это прекрасно. Но если сейчас не зафиксировать лапки правильно, каналы Ядра в позвоночнике срастутся криво. Они уже начали восстанавливаться, и досточно быстро. Быстрее, чем я ожидал, что само по себе отличная новость, если не учитывать одного нюанса.

Без фиксации и жёсткого каркаса, который задаст каналам правильную траекторию, они срастутся как попало. И тогда лапки будут двигаться — да, но криво, с болью и ограничением. Пуховик сможет ходить, но не сможет бегать. Сможет стоять, но не сможет прыгать. Полужизнь вместо полной.

Ему нужны кинетические фиксаторы. Микрошины с приводами, которые надеваются на задние конечности и мягко, но точно задают каналам направление роста. Стандартное оборудование для реабилитации позвоночных травм первого уровня, которое есть в любой нормальной Пет-клинике.

И которого, разумеется, у меня нет.

Нужно идти покупать. Прямо сейчас, пока каналы не зафиксировались в неправильном положении. Счёт шёл не на дни — на часы.

Я взял одну из коробок в которой приносил вещи сюда. Положил Пуховика туда и обложил тряпками потуже, чтобы он не расползался и не тревожил спину, и строго, насколько мог, посмотрел ему в глаза.

— Лежать. Не двигаться. Лапками не толкаться, как бы ни хотелось. Я скоро вернусь, — велел я.

«…а тряпочку можно?..»

— Нельзя.

«…ну пожааааалуйста…»

— Нет.

Он вздохнул так тяжело, будто я лишил его последней радости в жизни, и уткнулся носом в лапки. На морде было написано смирение, но глаза косили в сторону пледа. Я знал, что стоит мне выйти за дверь — угол снова окажется у него в пасти.

Ладно. Чабрец не ядовит. Переживёт.

Я надел куртку, проверил карман — деньги на месте, часть золотарёвских двадцати тысяч уже мысленно распределённая по статьям расходов, — вышел в приёмную, перевернул табличку на «Закрыто» и повернул ключ.

И вот тут, стоя на крыльце, я почувствовал, как внутри закипает злость.

Я врач. Фамтех. Моё место у операционного стола, а не на побегушках по барахолкам. Пока я буду шататься по городу в поисках фиксаторов, кто-нибудь придёт с экстренным пациентом, увидит закрытую дверь и уйдёт.

К конкурентам, которые, может, лечат хуже, зато хотя бы открыты. И каждый такой ушедший — это не просто потерянные деньги, это потерянное доверие, которое потом не купишь никакими скидками.

Мне срочно нужен ассистент.

Живой человек, который может принять зверя, пока меня нет, сварить чай, помыть пол и не упасть в обморок при виде шипящей твари. Я вспомнил про Саню, но тот сейчас где-то бегал от бандитов «Железных Псов», и рассчитывать на него было примерно так же надёжно, как на расписание питерских электричек.

Нет, Саня точно не подойдет. Нужен кто-то другой. Но это потом. Сейчас — фиксаторы.

На улице было сухо. Я остановился на крыльце и посмотрел под ноги с подозрением: серый питерский асфальт без единой лужи и мокрых разводов. Небо висело низко, серое и тяжёлое, но дождя не было. Питер без дождя — это всё равно что кот без шерсти: вроде бы тот же, а чего-то не хватает, и смотришь с недоверием, ожидая подвоха.

Ладно. Пока сухо — надо пользоваться.

Барахолка аномальной медтехники располагалась в пятнадцати минутах ходьбы через дворы. Официально это место называлось «Технический рынок Приморского района», но все знали его как «Помойку», и название было заслуженным.

Три ряда гаражей с поднятыми воротами, между которыми на раскладных столах, картонных коробках и просто на расстеленных газетах лежало всё, что когда-либо имело отношение к аномальной фауне и при этом вышло из строя, устарело или было украдено.

Пахло дешёвой алхимией — такой специфический коктейль, от которого щекочет в носу и хочется проверить кошелёк, потому что ощущение, что тебя уже обокрали, возникает здесь ещё на подходе.

Между рядами бродили покупатели — в основном такие же начинающие фамтехи, каким я выглядел со стороны: молодые, бедные, с выражением лиц людей, которые точно знают, что их обманут, но надеются, что не очень сильно.

Нужный прилавок я нашёл в третьем ряду. За ним стоял мужик лет пятидесяти, кряжистый, с обветренным лицом и хитрыми глазками, которые оценивали каждого подходящего быстрее, чем мой смарт-браслет сканировал Ядро.

Над прилавком висела картонка с надписью от руки: «Реабилитационное оборудование. Гарантия. Чеки выбиваем».

Гарантия на барахолке — это, конечно, примерно как обещание вечной любви от человека, которого ты знаешь десять минут. Но выбирать не приходилось.

— Кинетические фиксаторы, — сказал я. — На задние конечности, первый уровень.

Мужик расплылся в улыбке и обнажил золотой зуб — видимо, в этом городе они были чем-то вроде униформы для определённого сорта людей.

— Есть, студент! — он нырнул под прилавок и выложил передо мной пару фиксаторов в потёртой коробке. — Новьё! Прямо с завода Синдиката! Первый уровень, сервоприводы, полный комплект. Отдам за двадцать пять тысяч, только ради твоих красивых глаз!

У меня всего двадцать. А он хочет двадцать пять тысяч. За фиксаторы, которые в заводской упаковке стоят восемь. На барахолке, где ценник обычно ниже заводского раза в три. «Новьё с завода Синдиката», ну-ну.

Оборзел в край.

Я взял левый фиксатор в руки. Повертел. Поднёс к глазам.

Провёл пальцем по сервоприводу. Качнул шарнир. Понюхал ремешок.

— Новьё, говорите, — сказал я ровным голосом. — Левый сервопривод люфтит на полтора миллиметра. У нового допуск — ноль три. Значит, этот отработал минимум полгода, причём не в клинике, а в поле. Пружины растянуты, калибровка сбита. Ремешки пахнут потом теневой гончей, характерный запах, ни с чем не спутаешь.

Мужик за прилавком перестал улыбаться. Глазки забегали.

— А вот здесь, — я потёр пальцем контактную площадку на внутренней стороне, и под пальцем обнажился тёмный, запёкшийся налёт, — кислотная слизь. Засохшая. Вы эту штуку сняли с мёртвого пета и даже спиртом не протёрли. Если надеть это на живого зверя — заражение Ядра через микропорезы обеспечено. Инкубационный период — двое суток, летальность — семьдесят процентов.

Мужик открыл рот. Закрыл. Снова открыл, и по лицу его было видно, что он перебирает варианты ответа и ни один не кажется удачным.

— Даю тысячу рублей, — сказал я. — Или я иду вон к тому патрульному Инспекции, — кивнул в сторону конца ряда, где действительно маячила фигура в форме, — и рассказываю, что вы торгуете биологически опасным, нестерилизованным оборудованием, снятым с трупов в Дикой Зоне. Статья 11.4, если не ошибаюсь. До пяти лет.

Мужик побагровел. На его лице отразилась борьба между жадностью, страхом и желанием сказать мне что-нибудь, от чего у моей бабушки завяли бы уши. Победил страх.

— Тысяча двести, — выдавил он.

— Тысяча. И шприцы. Вон те, в синей упаковке, новые, заводские, я вижу пломбу. Штук десять. В качестве моральной компенсации.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на стихийное бедствие — с ненавистью и пониманием, что сопротивляться бесполезно. Швырнул фиксаторы в пакет, отсчитал десять шприцев и сунул мне, бормоча что-то про «обнаглевшую молодёжь» и «раньше таких в подворотнях учили вежливости».

— Спасибо, — сказал я. — Приятно иметь дело с профессионалом.

Он сказал мне в ответ слово, которое я, пожалуй, воспроизводить не буду, но интонацию оценил.

Я убрал добычу в карман куртки и пошёл обратно. На душе было хорошо. Не потому что обобрал барыгу — честно говоря, ему и тысяча была переплатой за эти фиксаторы. А потому что в кармане лежало то, что через час вернёт Пуховику шанс ходить. По-настоящему ходить, бегать, прыгать, делать всё то, чего он никогда в жизни не делал и о чём даже не знал, что это возможно.

Неплохое начало дня. Если не считать вторжения. Но к этому, подозреваю, придётся привыкнуть.

Возвращаться тем же путём мне не хотелось, и я решил срезать через основные торговые ряды. Не то чтобы я торопился — Пуховик, конечно, ждал, но пять лишних минут погоды не делали. А вот посмотреть, чем живёт рынок, было полезно. Хотя бы для того, чтобы понимать, на что у меня нет денег.

Рынок гудел. Не в переносном смысле — буквально гудел, потому что где-то в глубине рядов работал генератор, питавший десятки кустарных неоновых вывесок, которые мигали над палатками и подмигивали прохожим, как подвыпившие друзья: «Скупка ядер», «Алхимия 24/7», «Чешуя оптом — спроси у Толика».

Мимо меня прошла бабка в стёганом пуховике, которая яростно торговалась с продавцом за пакетик чешуи каменного василиска. Продавец вяло объяснял, что чешуя только в партиях по десять, а бабка, тыча ему в грудь пальцем, на повышенных тонах доказывала, что именно эта чешуя, и никакая другая, спасает её от ревматизма, и если он, прохвост, не продаст ей три штучки россыпью, она расскажет всему району, чем он тут на самом деле торгует.

Продавец бледнел.

Чуть дальше подросток лет четырнадцати пытался удержать на поводке трёхглазого мопса-мутанта, который с пеной у пасти рвался к совершенно обычному, облезлому питерскому голубю.

Голубь сидел на ограде и смотрел на мопса с выражением настолько презрительного равнодушия, что мне на секунду показалось — третий глаз есть не у мопса, а у голубя, просто он его не показывает из скромности.

Я шёл мимо всего этого великолепия, придерживая пакет с фиксаторами во внутреннем кармане куртки, и краем глаза высматривал то, что мне было нужно куда больше шприцев и фиксаторов.

Вольеры. Нормальные, стационарные, в которые можно поселить зверя и не бояться, что он оттуда выберется, сожрёт угол пледа или сдетонирует посреди ночи.

Картонная коробка для Пуховика — это было не решение, а оскорбление самого понятия «стационар». Таз для саламандры — ещё хуже. Если завтра привезут третьего пациента, мне его что, в ведро сажать? Или к себе на колени?

Я достаточно походил и ничего подобного не было, но тут… я увидел павильон.

Просторный, захламлённый, с ржавой вывеской «Сетки, клетки, вольеры, террариумы — от Петровича», под которой кто-то приписал маркером «и от его дочки тоже». В глубине павильона, за горами коробок, мотками проволоки и стопками пластиковых поддонов, стояли они — три больших стационарных клетки-вольера с металлическими рамами, сетчатыми стенками и выдвижными поддонами на дне.

Именно то, что нужно.

За прилавком восседала девушка. Другого слова я подобрать не смог, потому что человек, который сидит на высоком табурете, закинув ногу на ногу и лениво листая ленту в смартфоне, с таким видом, будто весь окружающий мир задолжал ей крупную сумму и не торопится возвращать, — этот человек не сидит. Он восседает.

Смуглая брюнетка, карие глаза, пухлые губы, и объективно очень красивая, — но выражение её лица транслировало такую глубокую, экзистенциальную ненависть к каждому потенциальному покупателю, что красота эта работала примерно как табличка «Осторожно, злая собака» на заборе загородного дома: вроде бы предупреждает, а ты всё равно лезешь.

Я подошёл к прилавку и спросил:

— Здравствуйте. Вольеры ещё в продаже?

Она даже не подняла глаз от смартфона. Но ответила:

— Две тысячи штука.

Я моргнул. Две тысячи за стационарный вольер с металлической рамой — это было… скажем так, неожиданно. В магазине такой стоил бы пятнадцать-двадцать. Даже на барахолке за подержанный просили минимум пять. А тут — две.

Первая мысль: джекпот. Вторая, тут же наступившая на первую и крепко придавившая: подвох. Потому что в моей жизни, особенно в последние два дня, ничего хорошего без подвоха не случалось, и я не видел причин, почему эта традиция должна прерваться именно сейчас.

Я обошёл прилавок и подошёл к вольерам. Осмотрел первый. Рама — целая, без трещин, сварные швы на месте. Провёл пальцем по прутьям — чистые, ни следов кислоты, ни радиационного налёта. Замок — работает, защёлкивается с приятным щелчком. Поддон — выдвигается, без заеданий. Сетка… потускнела и местами пожелтела, а краска на раме кое-где облупилась, но это косметика, не конструкция.

Второй вольер — то же самое. Третий — аналогично.

Девушка за прилавком наконец оторвалась от браслета и посмотрела на меня с тем особенным раздражением, которое возникает у продавцов при виде покупателя, который щупает товар слишком долго.

— Мужчина, они не кусаются, — сказала она. — Клетки как клетки. Целые. Просто старые.

— Почему так дёшево? — спросил я напрямую.

Она фыркнула.

— Потому что модель снятая с производства. Пять лет на складе у бати проторчали, краска облупилась, сетка потускнела. Место занимают, пылятся, а батя новый товар завезти хочет — неоновые переноски для мажоров, с подсветкой и блютузом. Сказал: слей по себестоимости, хоть угол освободи.

Вот теперь я ей поверил. Не потому что она говорила убедительно — она говорила хамски, лениво и с таким видом, будто объяснять мне что-либо было ниже её достоинства. Но именно это и убеждало: человек, который врёт, обычно старается. А эта не старалась вообще.

— Беру все три, — сказал я.

— Шесть тысяч, — она протянула руку.

Я отсчитал деньги и положил на прилавок. Она пересчитала, не торопясь, и убрала в ящик.

Пока она считала, я скользнул взглядом по витрине за её спиной. Хирургические зажимы, тонкие пинцеты, набор скальпелей в кожаном чехле, стерилизатор на два лотка.

Всё то, без чего мой Пет-пункт оставался полевым госпиталем, а не клиникой. Руки потянулись к кошельку, но голова вовремя их остановила. Кредитные деньги надо беречь. Фиксаторы и вольеры — необходимость, а инструменты подождут. Лучше вернусь со списком и холодной головой.

— Доставка есть? — спросил я.

Она посмотрела на меня так, будто я спросил, есть ли у неё личный вертолёт.

— Ноги есть?

— Понял, — сказал я. — Спасибо за исчерпывающий сервис.

— Не за что. Приходите ещё. Или не приходите. Мне, честно говоря, без разницы.

Я подхватил первый вольер. Тяжёлый, неудобный, с торчащими во все стороны прутьями, которые норовили зацепиться за каждый угол. Вернулся за вторым. Потом за третьим. Девушка смотрела на то, как я пытаюсь унести три клетки одновременно, с выражением сдержанного научного интереса, как энтомолог наблюдает за жуком, который пытается затащить в нору ветку в десять раз больше себя.

Помогать она, разумеется, не собиралась.

Дорога обратно заняла вдвое больше, чем дорога туда. Три вольера, даже разобранные, — это не то, что удобно нести в руках, особенно когда эти руки принадлежат двадцатиоднолетнему телу, которое ещё вчера максимум таскало учебники из библиотеки.

Внутренний специалист прекрасно знал, как распределить вес и какой хваткой нести, но молодые мышцы об этом знании не подозревали и тряслись от натуги, как у первокурсника на разгрузке.

К Пет-пункту я подошёл взмокший, с гудящими плечами и твёрдым намерением никогда больше не экономить на доставке, даже если эта доставка стоит как крыло от самолёта.

У дверей, как я с горечью и ожидал, не было никого. Ни очереди, ни одинокого клиента, ни даже случайного прохожего, который заблудился бы и зашёл по ошибке. Табличка «Закрыто» висела ровно так, как я её оставил, и выглядела при этом удручающе уместно.

Желудок напомнил о себе — протяжно и с чувством.

Завтрак я пропустил, вчерашний борщ давно переварился, а запах сухого корма из шкафчика, который раньше не вызывал никаких ассоциаций, вдруг показался подозрительно аппетитным. Плохой знак.

Но еда подождёт. Пока пациент не стабилизирован — никакой еды.

Это правило я установил для себя ещё в той жизни, когда работал в Фам-центре, и за все годы ни разу не нарушил. Не потому что железная воля — просто однажды, очень давно, я отвлёкся на бутерброд, а мантикора на столе перестала дышать. С тех пор бутерброды ждут.

Затащил вольеры внутрь, прислонил к стене. Вымыл руки. Тщательно, до локтей, с мылом, как перед операцией, потому что кинетические фиксаторы — это, по сути, и есть операция, только без скальпеля.

Зашёл в подсобку.

Пуховик встретил меня так, будто я уходил не на час, а на год. Пищал, крутился в коробке, тыкался носом в мои пальцы, и, как я и подозревал, угол пледа был мокрый от слюны и пожёванный до состояния, в котором определить его первоначальный цвет мог бы только криминалист.

— Ну-ну, мелкий, — я осторожно достал его из коробки и уложил на стол под лампу. — Сейчас будет немного непривычно, но ты потерпи.

«…чешется спинка… почеши… и тряпочку верни, она вкусная…»

— Тряпочку не верну. А спинку почешу, но потом. Сначала дело.

Я достал фиксаторы из пакета. Протёр спиртом — дважды, потому что бог знает, где они побывали до барахолки. Проверил сервоприводы, микрозамки, контактные площадки.

Люфт в левом приводе я уже знал — компенсирую при установке, подложу прокладку из бинта. Не идеально, но для первого уровня Ядра сойдёт.

Аккуратно взял Пуховика за задние лапки.

Он дёрнулся — больше от неожиданности, чем от боли. Каналы в позвоночнике пульсировали, я чувствовал это пальцами: тёплые, живые, работающие. Нервные пучки проводили сигнал, мышцы начинали отвечать. Ещё немного, и каналы зафиксируются сами, и если к тому моменту лапки будут стоять криво — они зафиксируются криво. Навсегда.

Сейчас. Именно сейчас.

Я приложил левый фиксатор к левой задней лапке, выровнял по оси, защёлкнул первый микрозамок. Пуховик пискнул.

«…что это?.. холодное… жмёт немножко…»

— Это протез, мелкий. Временный. Поносишь пару недель, потом сниму, — объяснил я.

Второй замок. Третий. Ремешок сел плотно, но не туго, чтобы не пережать кровоток. Повторил на правой лапке. Проверил симметрию — ровно, оба фиксатора на одной высоте, углы совпадают.

— Готово. Сейчас включаю.

Я нажал кнопку питания на левом фиксаторе. Сервопривод тихо загудел, контактные площадки потеплели, и по лапке побежал слабый ток — не электрический, а энергетический, стимулирующий каналы Ядра, задающий им направление роста.

Включил правый.

Пуховик вздрогнул всем телом. Резко, сильно, как от удара тока, и на секунду я испугался, что перестарался с контактом, что площадки сели неровно и замкнули что-то не то.

Но потом в голове раздался голосок, и он был не испуганный, а искренне удивлённый:

«Ой… как тепло! И щекотно!»

По белой шерсти барсёнка пробежала волна серебристого света. Не слабые искорки, как вчера и сегодня утром, — мощная волна, от носа до кончика хвоста, как будто кто-то включил внутри него прожектор. Воздух в подсобке мгновенно вымерз, изо рта у меня вырвалось облачко пара, а на стенках таза с саламандрой выступил иней.

Саламандра немедленно проснулась, приоткрыла оба глаза и уставилась на барсёнка с выражением глубокой личной обиды — видимо, холод в её тазу она восприняла как целенаправленную диверсию.

Пуховик лежал на столе и тяжело дышал. Лапки в фиксаторах мелко подрагивали, но не дёргались — сервоприводы держали их ровно, направляли каналы, делали ровно то, для чего и были куплены. Всё работало штатно, и через минуту-другую мне полагалось бы выдохнуть, сказать «молодец, мелкий», накрыть его пелёнкой и пойти наконец заварить себе чай.

Но я не выдохнул. Потому что кое-что было не так.

Серебристое свечение по шерсти не гасло. Обычно после всплеска Ядра, вызванного внешним стимулом — а включение фиксаторов это именно внешний стимул, — свечение держится секунд пять, максимум десять, а потом затухает, и зверь возвращается в норму. Учебник Корнеева, глава четвёртая, таблица реактивных откликов, я знал её наизусть.

А Пуховик светился уже тридцать секунд. И не тускнел. Серебристые волны шли по шерсти одна за другой, ровные и мощные, как прибой, и с каждой новой волной воздух в подсобке становился чуть холоднее. Иней на стенках таза с саламандрой загустел, мой выдох висел в воздухе белым облачком, а кончики пальцев начали неметь.

Снежный барсёнок генерировал холод, хотя вчера его Ядро еле теплилось и на генерацию не было способно в принципе.

Я положил ладонь ему на спину. Под шерстью что-то пульсировало — ритмично, сильно, гораздо сильнее, чем час назад, когда я проверял его перед уходом. Это не было похоже на нестабильность или спазм. Это было похоже на рост. На то, как бьётся сердце зверя, который набирает мощность.

Вот тут мне стало не по себе, потому что то, что я чувствовал под пальцами, не укладывалось ни в один учебник, ни в один протокол из тех, что я знал. А я знал их все — и те, что уже написаны, и те, что напишут.

Я навёл смарт-браслет.

[Вид: Барсёнок снежный |

Класс: Пет — Ядро: Уровень 2 Сила: 4 — Ловкость: 3 — Живучесть: 6 — Энергия: 12

Состояние: Стабильно. Регенерация позвоночника завершается.]

Я перечитал. Потом ещё раз, медленнее, потому что глаза видели, а мозг отказывался принимать.

Класс: Пет. Вчера был Ферал — дикий, бесхозный, уличный. Фералы становятся Петами только после месяцев дрессуры, работы с тренером, постепенного выстраивания связи. Месяцев, не часов.

Ядро: уровень два. Вчера был один. Ядро берёт второй уровень только через серьёзный стресс — турнирную Арену, перегрузки, бои. Так говорят учебники. Так говорит четыреста лет статистики. А еще каждый учёный, тренер и фамтех на планете.

А этот умирающий парализованный подкидыш, которого вчера пинали в подворотне, только что поднял уровень и сменил класс. Просто потому что ему было тепло, его накормили и почесали спинку.

Пуховик лежал на столе, смотрел на меня огромными голубыми глазами и тихо сопел. Из его носа вылетела маленькая снежинка, опустилась на стол и не растаяла.

Так не бывает.

Я встал со стула, подтянул к себе лампу, склонился над барсёнком и прищурился.

— Ну-ка, мелкий, — пробормотал я. — Надо кое-что проверить.

Левую ладонь я положил Пуховику на загривок, туда, где под шерстью прощупывался энергетический узел, а правую прижал к собственному запястью, нащупав пульс.

Старый приём, которому меня научил профессор Агафонов. «Хочешь понять зверя — слушай его ритм. Ядро пульсирует, как сердце. И если ты хороший диагност, то услышишь, когда оно врёт».

Агафонов, конечно, имел в виду сканер и амплитудную кривую на экране, потому что слышать пульс Ядра пальцами мог только один человек на планете, и этот человек стоял сейчас в подсобке Пет-пункта на окраине Питера.

Пульсация Ядра шла ровно. Мерно, чисто, без сбоев и провалов, с которыми я возился последние сутки.

Волна — пауза — волна — пауза. Как исправный метроном.

Частота — примерно шестьдесят ударов в минуту.

Я прислушался к собственному запястью. Шестьдесят ударов в минуту.

Моё сердце. Совпадение? Конечно, и так бывает.

Я чуть ускорил дыхание, сознательно разгоняя пульс, как это делают на кардиотестах, и через десять секунд сердце стучало уже на семидесяти двух.

Пульсация Ядра под левой ладонью дрогнула, сбилась на мгновение и перестроилась.

Волна — пауза — волна. Семьдесят два удара.

Такт в такт, как второй музыкант, который подстроился под первого, и теперь оба играют в унисон, хотя никто не давал команды.

Я замер. Медленно, через силу, заставил себя успокоить дыхание.

Шестьдесят пять. Шестьдесят. Пятьдесят восемь.

Ядро следовало за мной, как тень, с запозданием в доли секунды, подстраиваясь, догоняя, синхронизируясь с такой точностью, которая не бывает случайной.

Я убрал руки и сел на табуретку.

В подсобке горела лампа, за стеной булькала саламандра, а с улицы доносился шорох дождя, который за время моего отсутствия на улице вернулся, видимо, соскучившись.

Пуховик лежал на столе и смотрел на меня голубыми глазами. По белой шерсти ещё пробегали серебристые отблески, уже затухающие, и маленькая снежинка, которая вылетела из его носа минуту назад, таяла на металлической поверхности, оставляя крошечное мокрое пятнышко.

«…тёплый человек рядом… хорошо… лапки щекотно… спать хочу, но тёплый человек рядом, поэтому не буду…»

Браслет показал, что класс: Пет. Просто одомашненное животное, которое теперь можно дрессировать и растить до фамильяра, обычное дело, ничего сверхъестественного, проходите мимо.

Вот только браслет, при всём моём к нему уважении, был базовой моделью с набором алгоритмов, которые различали ровно три категории: Ферал, Пет и Фамильяр.

Для всего, что не укладывалось в эти три ящика, у браслета был один ответ: округлить до ближайшего.

Зверь перестал быть диким и привязался к человеку? Значит, Пет.

А что именно стоит за этой привязанностью, какой природы связь и какой глубины канал — извините, это выше моей зарплаты, обратитесь к специалисту.

Я и был специалист. Который сейчас сидел на табуретке в подсобке и чувствовал, как по позвоночнику ползёт холодок, не имеющий никакого отношения к снежному барсёнку.

То, что произошло, не было одомашниванием. Это когда зверь привыкает, расслабляется, начинает доверять. Месяцы совместной жизни, терпения, корма из рук, прогулок, ласки. Постепенное, медленное сближение, как у двух незнакомцев, которые живут в одной коммуналке и через полгода начинают здороваться.

А тут за сутки бездомный калека прошёл путь от «страшно, холодно, больно» до полной синхронизации Ядра с моим сердечным ритмом.

Это не привязанность. А добровольное открытие Ядра.

Первая ступень формирования Сопряжения — того самого легендарного канала между человеком и зверем, который превращает обычного Пета в Фамильяра. В партнёра, а не питомца. В существо, которое дерётся потому что хочет защитить своего хозяина.

И Пуховик открыл своё Ядро мне добровольно. Потому что я снял ему боль, надел фиксаторы и позволил впервые в жизни пошевелить задними лапками.

Я потёр переносицу.

Ладно, Покровский. Давай спокойно. Ты столько работал с Ядрами, и видел вещи, от которых у академиков седели остатки волос. Разберись по порядку, как учили.

Сопряжение — обязательное условие для любого, кто хочет выступать на Арене. Без него зверь остаётся Петом, магическим котёнком на диване. С ним он становится Фамильяром, то есть боевым партнёром, который рвёт противников, потому что чувствует хозяина как продолжение себя.

Пет и Фамильяр — это разница между домашней кошкой и саблезубым тигром, и именно поэтому Гильдии вкладывают безумные деньги в то, чтобы добиться Сопряжения у своих бойцов.

На высоких уровнях Ядра, десятом-одиннадцатом, Проводник и Фамильяр становятся единым целым, и это зрелище, которое заставляет замолчать огромный стадион.

Но это на высоких уровнях. А сейчас передо мной лежал снежный барсёнок второго уровня, с врождённой патологией позвоночника и фиксаторами на задних лапках. До десятого уровня ему примерно как мне до Луны — технически возможно, практически из области фантастики.

Дорастить зверя от второго до десятого — адский, многолетний труд, даже с моими знаниями из будущего. Каждый уровень после четвёртого упирается в потолок, который весь мир считает непробиваемым без стресса и боёв.

Я-то знаю, что потолок пробивается через методики, которые ещё не изобретены, но даже с ними это полгода на уровень, а после восьмого — год. Десятый уровень в лучшем случае через четыре-пять лет. Одиннадцатый — ещё дольше. Двенадцатый? Двенадцатых в мире можно пересчитать по пальцам одной руки, и каждый из них стоил кому-то целой жизни.

Но… Стартовая связь такой глубины, сформировавшаяся естественным путём, без принуждения, химии и стимуляторов, на первом-втором уровне Ядра — это вообще-то невозможно, потому что Ядра такого уровня физически не способны сформировать устойчивый канал Сопряжения.

Слишком слабые, слишком нестабильные.

А оно сформировалось. Само. Просто потому что я поговорил с ним через эмпатию. Снял боль. Надел фиксаторы. И дал ему почувствовать собственные лапки.

Я посмотрел на Пуховика. В его голубых глазах отражался свет лампы, и по шерсти пробежала последняя серебристая волна.

«…тёплый человек смотрит… почему грустный?.. не грусти… я тут… лапки щекотно, но я тут…»

Будущий монстр абсолютного уровня. Потенциальный Фамильяр, с которым можно выходить на Арену Национальной Лиги и не бояться никого. Ядро, которое при правильном развитии способно дорасти до отметок, на которых у Синдикатов начинают потеть ладони и дрожать кошельки.

В этот торжественный момент осознания Пуховик чихнул.

Из его носа вылетела снежинка, покрупнее предыдущей, описала в воздухе красивую дугу и приземлилась мне на кончик носа, где немедленно растаяла холодной каплей.

— Будь здоров, — сказал я.

«…ой… откуда белая штука из носа?.. смешная…»

Он скосил глаза, пытаясь рассмотреть собственный нос, отчего стал косоглазым и невероятно забавным, а потом чихнул ещё раз, породив сразу три снежинки, которые разлетелись в стороны и осели на стол, на лампу и на мой рукав.

Саламандра в тазу, на которую одна из снежинок спланировала с видом полного безразличия к чужим температурным предпочтениям, открыла оба глаза и посмотрела на барсёнка с таким выражением, от которого между народами начинаются войны.

— Тихо, оба, — пробормотал я, снял снежинку с саламандрового таза и выпрямился.

Пуховика положил на кушетку и обложил край тряпками, чтобы он разминал лапки, но с края свалиться не мог. Хотя если бы и свалился ничего страшного не произошло, там невысоко.

Мне нужно было переварить то, что произошло, но для этого требовалось время и тишина, а ни того, ни другого в ближайшие часы не предвиделось.

Поэтому я сделал то, что делал всегда, когда мозг отказывался принимать реальность: мысленно наклеил бирку «разобраться позже» и переключился на насущное.

А оно заявило о себе немедленно.

Желудок издал звук, который я бы описал как нечто среднее между стоном раненого кита и скрипом несмазанной двери в заброшенном замке.

Пуховик вздрогнул и навострил уши. Саламандра приоткрыла пасть, видимо решив, что источник звука представляет угрозу и надо быть наготове.

— Спокойно, — сказал я. — Это не землетрясение. Это мой организм намекает, что пора бы уже в него что-нибудь закинуть.

Намекал он, впрочем, давно. Последний нормальный приём пищи был вчера в «Сытом коте». С тех пор внутрь попадал только чай с чабрецом, который, при всех его достоинствах, калориями не отличился.

Молодое тело взвыло повторно, требовательнее и настойчивнее, и я поймал себя на том, что мысли сами собой сворачивают в опасном направлении.

Через две двери отсюда, в соседнем помещении, Валентина Степановна держала пекарню. А она, при всей её склонности жаловаться Панкратычу на дым и чужих саламандр, пекла, надо отдать ей должное, потрясающе.

Запах свежей сдобы просачивался через стену каждое утро, и каждое утро я делал вид, что не замечаю, потому что замечать было мучительно.

Безумно захотелось горячего пирожка с мясом. Румяного, с хрустящей корочкой, из которой при надкусывании вытекает обжигающий бульон. Или с картошкой и луком, где начинка мягкая и маслянистая, а тесто тает на языке. Или с капустой, с кислинкой, с тмином…

Стоп, Покровский.

Я прикрыл глаза и мысленно сделал глубокий вдох, потому что шестидесятилетний старик внутри этого тела только что схватил молодого себя за шиворот и встряхнул, как нашкодившего кота.

Пирожки. Шаверма. Пельмени из ларька. Корпоративная столовая, где подогревают одно и то же пластиковое второе. Буфет на тридцать втором этаже «Северной звезды», где можно было купить сосиску в тесте и кофе из автомата, и это считалось обедом, потому что между утренним обходом вольеров и вечерней операцией просто не оставалось времени на нормальную еду.

Двадцать пять лет такого режима, Покровский. Двадцать пять лет сухомятки, кофе натощак, бутербродов на бегу и ужинов в полночь, когда желудок уже не хочет ничего, но ты всё равно запихиваешь в себя что-нибудь, потому что утром снова на ноги и снова бегом.

И вспомни, чем это кончилось.

Я вспомнил. Не потому что хотел, а потому что то, прежнее, шестидесятилетнее тело помнило лучше любого мозга. Помнило огненный ком в солнечном сплетении после каждого приёма пищи.

А еще ночные пробуждения от боли, когда стены корпоративной квартиры плывут в темноте, а ты лежишь, скрючившись, и считаешь минуты до рассвета, потому что до рассвета терпимо, а после можно выпить таблетку и идти работать.

А глотание зонда? Процедуру, которую я бы врагу не пожелал, хотя у меня и врагов-то особо не было, потому что для врагов нужна личная жизнь, а какая личная жизнь у фамтеха с хроническим гастритом и графиком «от рассвета до инфаркта»?

А потом были годы на варёной брокколи. В течение которых слово «острое» означало чёрный перец в гомеопатических дозах, а слово «жареное» вызывало рефлекторное сжатие в эпигастрии.

Мои коллеги ходили на корпоративные ужины и ели стейки, а я сидел над тарелкой пресной каши и делал вид, что мне нравится, потому что признаваться в том, что ты, взрослый мужик, не можешь съесть кусок мяса без последствий, было как-то не принято.

Нет. Второй раз такого не будет.

Мне дали новое тело, молодое, чистое, без единой эрозии на слизистой, и я не собирался угробить его повторно теми же методами. Желудок — не помойка, куда можно бросать всё подряд и надеяться, что он переварит.

Питаться нужно правильно.

Я накинул куртку, проверил карман, убедился, что ключи на месте и деньги не испарились.

Пуховику строго велел лежать и не двигаться, на что он ответил тоскливым взглядом и попыткой дотянуться до угла пледа. Саламандре сказал: «веди себя прилично», на что она пустила пузырь из носа, который я расценил как согласие, хотя скорее это было безразличие.

Магазин «Всё по 49» находился через двор, в полуподвале панельного дома, между почтовым отделением, которое работало по графику, понятному только его сотрудникам, и парикмахерской «Локон», чья вывеска обещала «стрижки для всей семьи», хотя, судя по фотографиям в витрине, стрижка там была одна и на всех.

Внутри пахло стиральным порошком. Но продукты здесь были дешёвые и, что важнее, настоящие, потому что подделывать овсянку по сорок девять рублей за пачку не имело экономического смысла даже для самого отчаянного мошенника.

Я взял корзину и двинулся по рядам.

Овсянка. Самая обычная, не быстрого приготовления, а нормальная, крупная, которую нужно варить, потому что быстрорастворимые хлопья — это картон с сахаром, а сахар натощак это ещё один привет желудку. Две пачки. Девяносто восемь рублей.

Яйца. Десяток. Самая дешёвая категория, но всё равно яйца: белок, жир, лецитин, всё, что нужно молодому организму.

Сто двадцать рублей, если с трещиной на одном — девяносто, но я проверил каждое и трещин не обнаружил, что было, пожалуй, первой безоговорочной удачей за сегодня.

Потом я остановился перед полкой с бытовой техникой и задумался.

Готовить мне было не на чем. Чайник — имелся, но варить на чайнике овсянку я пока не научился, хотя подозревал, что до этого недалеко.

Плитки у меня не было, кастрюли тоже, и до сих пор меня это не беспокоило, потому что дошираки прекрасно обходились кипятком, а дошираки — это… ну, это именно то, от чего я теперь зарекался, потому что они были прямым билетом обратно к доктору Горелову из гастроэнтерологии, с его зондом.

На нижней полке, между электрическим удлинителем и набором отвёрток, притулилась электрическая плитка. Одноконфорочная, белая, с единственной кнопкой и спиралью, которая при ближайшем рассмотрении оказалась слегка кривоватой, как будто её гнули вручную, а потом передумали выпрямлять.

На ценнике стояло «499 ₽» и приписка от руки: «Работает!!!» с тремя восклицательными знаками, что, по моему опыту, означало ровно обратное.

Я взял её, повертел, посмотрел на шнур — целый, вилка на месте, контакты не оплавлены. Потрогал спираль — держится. Для моих целей, а именно: вскипятить воду и сварить кашу, не спалив при этом единственное рабочее помещение, — должно хватить. Хуже моего чайника она точно не будет, а тот при каждом включении выл так, словно из него изгоняли демонов.

Рядом обнаружилась кастрюлька. Маленькая, алюминиевая, литра на полтора, с пластиковой ручкой ядовито-зелёного цвета и крышкой, которая подходила к ней примерно так же, как мой блокнот с белочкой подходил к серьёзным финансовым расчётам — то есть формально да, а по существу вызывала сомнения.

Но она стоила сто сорок девять рублей, помещалась на конфорку и не протекала, а большего от кастрюли за эти деньги требовать было бессовестно.

На кассе сидела женщина, чей возраст и выражение лица наводили на мысль, что она видела многое, устала от всего и работает здесь исключительно потому, что альтернатива — голодная смерть.

— Пакет нужен? — спросила она голосом, в котором слово «нужен» звучало как «зачем ты вообще пришёл».

— Нет, спасибо. Руки есть.

— Тоже вариант, — сказала она и пробила чек.

Общий счёт составил восемьсот шестьдесят шесть рублей. Плитка, кастрюля, овсянка и яйца. Весь мой продовольственный арсенал на ближайшие дни, а если экономить и не позволять себе лишнего — то и на неделю.

Обратно я шёл и думал о том, что в прошлой жизни восемьсот рублей были суммой, которую я оставлял на чай официанту, не задумываясь. А сейчас за эти деньги я только что купил себе возможность не умереть с голоду, и это почему-то казалось гораздо более значимым приобретением.

Пет-пункт встретил меня привычным букетом ароматов: медикаменты, мокрая шерсть, лёгкая гарь от вчерашнего инцидента с саламандрой и слабый, почти неуловимый запах озона, который шёл от Пуховика, потому что снежные виды при работе Ядра ионизировали воздух, и это, надо признать, было единственное, что в моей подсобке пахло приятно.

Пуховик, разумеется, не лежал и не слушался. Он каким-то невероятным образом переполз к краю кушетки, свесил переднюю часть тела вниз и с видом исследователя, открывающего новые земли, пытался дотянуться мордочкой до пола, который находился в тридцати сантиметрах ниже, и это расстояние было для него примерно как Марианская впадина.

Задние лапки в фиксаторах мелко подрагивали, удерживая корпус, и то, что они вообще удерживали, вместо того чтобы безвольно волочиться, было чудом, которое я оценил бы значительно больше, если бы этот мелкий негодяй выполнял врачебные предписания, а не лез куда не просят.

— Я же сказал — лежать, — произнёс я тоном, каким в прошлой жизни отчитывал ординаторов за несоблюдение протокола.

«…но там внизу тряпочка с вкусным запахом упала… и я почти достал…»

— Тряпочка подождёт. Спина не подождёт, — я аккуратно подхватил его, уложил обратно в коробку и занялся обустройством того, что в другом контексте назвал бы кухней.

Плитку пришлось поставить на край мойки, потому что больше ставить было некуда. Мойка, впрочем, стояла достаточно крепко и выдержала бы и не такое, потому что делали её, судя по толщине металла и качеству сварки, примерно в ту же эпоху, когда строили бомбоубежища, и с тем же подходом к прочности.

Я воткнул шнур в розетку и нажал кнопку. Спираль нехотя раскалилась докрасна, и от неё пошло слабое тепло.

Кастрюлька заняла конфорку и сидела на ней чуть криво, потому что дно было не совсем плоское, однако не падала, что по моим текущим стандартам качества было вполне удовлетворительно.

Налил воды, опустил яйцо. Через пару минут разбил скорлупу, чтобы было легче. А ещё через семь минут выловил яйцо ложкой, слил воду, налил свежую и бросил горсть овсянки на глаз, потому что мерного стаканчика у меня не было и в ближайшее время не предвиделось.

Кастрюлька забулькала, овсянка начала разбухать, и по подсобке пополз запах, который язык не поворачивался назвать аппетитным, но организм, изголодавшийся до состояния мятежа, готов был принять всё что угодно, лишь бы оно было тёплым и условно съедобным.

Оставалось минут пять, не больше. Я привалился к стене, закрыл глаза и позволил себе тридцать секунд тишины.

Тишина продержалась ровно четыре. На пятой секунде Пуховик чихнул.

Я к этому уже начинал привыкать — после активации фиксаторов его Ядро работало с перебоями, как мотор на обкатке, и периодически выбрасывало избыточную энергию через дыхательные каналы.

Снежинки были побочным продуктом, безвредным и даже забавным, если не считать того, что каждая из них несла реальный заряд криогенной энергии, пусть и слабый.

Эту конкретную снежинку я не увидел, зато услышал результат.

Из таза с саламандрой раздалось громкое, возмущённое шипение — короткое, злое, как плевок масла на раскалённую сковороду. Я открыл глаза.

Снежинка, по безупречной баллистической дуге перелетевшая через всю подсобку, лежала на поверхности воды в тазу. Вернее, уже не лежала — она испарялась, а вокруг неё расходились кольца ледяной ряби, и вода в этом месте помутнела от резкого перепада температур.

Саламандра стояла в тазу на всех четырёх лапах, шея вытянута, пасть приоткрыта, оба глаза выпучены и уставлены на Пуховика с выражением, которое не оставляло сомнений: это был акт войны.

Пуховик, со своей стороны, смотрел на саламандру с таким искренним, круглоглазым недоумением, будто понятия не имел, как снежинка оказалась в чужом тазу, хотя направление полёта и единственный в комнате источник снежинок не оставляли пространства для альтернативных версий.

«…ой… белая штука из носа улетела далеко… мокрая ящерка сердится… а почему?..»

— Спокой…

Я не успел договорить, потому что саламандра ответила.

Из её пасти вырвался столб горячего пара — не пламя, до пламени она ещё не дозрела после вчерашнего дренажа, но густой и обжигающий, как из носика чайника, который забыли выключить. Пар рванул через подсобку, и ровно половина его пришлась на кушетку, где лежал Пуховик.

Пуховик пискнул и инстинктивно выдал ответный залп — не снежинку, а волну холода, широкую и плотную, от которой иней мгновенно выступил на краю кушетки, на стене за ней и на ближайшей полке стеллажа, где стояла банка с антисептиком.

Банка покрылась инеем и жалобно треснула.

Температура в подсобке, которая до этого держалась в районе некомфортной, но терпимой неопределённости, раскололась надвое.

Левая половина комнаты стремительно замерзала — по стене поползли ледяные узоры, а мой выдох повис белым облачком. Правая половина, наоборот, нагревалась — вода в тазу бурлила, от саламандры шёл жар, и обои над ней, и без того задумчиво отклеивавшиеся, вздулись окончательно.

А посередине, в полутора метрах, где сходились два фронта, образовалось нечто, что я бы назвал локальным атмосферным конфликтом. Горячий воздух от саламандры столкнулся с ледяным от барсёнка, и в месте столкновения повалил густой туман, из которого сыпался мелкий мокрый снег. В моей подсобке. В июне. В Питере, где и без того хватает проблем с погодой.

Саламандра зашипела снова, уже громче, и по её коже пробежали оранжевые всполохи — те самые, которые я вчера так старательно гасил.

Вот теперь стало не смешно.

Если она даст ещё один выброс, настоящий, огненный, в маленьком помещении три на четыре, где рядом стоит стеллаж с медикаментами и спиртом — будет не туман, а пожар. А если Пуховик ответит на полную, то сначала пожар, а потом ледяной шторм, и моя подсобка превратится в декорацию к фильму-катастрофе, бюджет которого я не потяну.

Я шагнул между ними. Буквально встал посередине, раскинув руки, как регулировщик на перекрёстке, где с двух сторон несутся грузовики.

Левую руку положил на загривок Пуховика. Правую опустил в таз с саламандрой, на шею, туда, где терморегуляционные узлы. Очень горячо. Пальцы обожгло, и первым инстинктом было отдёрнуть, но я не отдёрнул, потому что за сорок лет не отдёргивал и не собирался начинать.

И через обе руки одновременно толкнул эмпатию. Не слова. Ощущение. Густое, тяжёлое, как тёплое одеяло, которое накрывает обоих сразу.

Спокойно. Тихо. Никто никого не обижает. Белая штука из носа — не атака. Горячий пар — не угроза. Вы оба маленькие, напуганные, и вам обоим нечего делить в этой подсобке, кроме моего внимания, которого хватит на двоих.

Пуховик сдался первым. Холод схлынул, серебристые волны по шерсти погасли, и он уткнулся мордой мне в ладонь, мелко дрожа.

«…не хотел… она страшная… горячая…»

Саламандра держалась дольше. Всполохи на коже метались ещё секунд десять, пасть была приоткрыта, и я чувствовал, как под пальцами пульсирует жар — не ровный, а рваный, скачущий, как у зверя, который ещё не решил, бить или отступить.

Я надавил чуть сильнее на терморегуляционные узлы и добавил к общему «одеялу» конкретный, адресный посыл: тебе не больно, тебе не холодно, вода тёплая, злой барсёнок больше не чихает, всё.

Она обмякла. Медленно, неохотно, как человек, который не простил, но устал злиться. Лапы разъехались, хвост лёг на дно таза, пасть закрылась. Всполохи потухли.

«…ладно… но пусть эта белая мелочь в мою сторону больше не чихает…»

— Договорились, — сказал я вслух, хотя ни один из них не понимал слов.

Туман в центре подсобки рассеивался. Мокрый снег перестал сыпаться. Иней на левой стене начал таять, стекая грязными ручейками по штукатурке. Обои на правой стене отклеились окончательно и повисли печальным языком.

Я стоял между двумя стихиями, с обожжённой правой рукой и онемевшей от холода левой, и думал о том, что если Панкратыч или, не дай бог, Валентина Степановна заглянут сейчас в подсобку, то мне не поможет никакая дипломатия, потому что объяснить, почему в трёхметровой комнате одновременно идёт снег и кипит вода, я не смогу даже себе.

Раздельные стационары. Четвёртая зона из шести. Не роскошь, а вопрос выживания. Лёд и пламень в полутора метрах — это не содержание пациентов, а русская рулетка, и я только что на собственной шкуре убедился, что курок щёлкает чаще, чем хотелось бы.

Потом я почувствовал запах.

Горелое. Едкое, плотное, с той характерной химической горечью, от которой моментально сводит скулы. Запах, который за сорок лет работы рядом с огненными видами я научился узнавать раньше, чем видел дым, раньше, чем слышал треск, раньше, чем мозг успевал сформулировать слово «пожар».

Я медленно обернулся к мойке.

Из кастрюльки с ядовито-зелёной ручкой поднимался тонкий серый дымок.

Это была каша. Моя каша в кастрюльке с ядовито-зелёной ручкой, которую я поставил на плитку, а потом отвлёкся на двух идиотов, устроивших в подсобке локальный ледниковый период с одновременным глобальным потеплением.

Я метнулся к мойке, выдернул шнур из розетки и снял кастрюльку с конфорки. Дно было чёрным. Овсянка, которая десять минут назад представляла собой вполне пристойную серую массу, превратилась в нечто, напоминающее содержимое вулканического кратера: сверху ещё условно съедобное, а снизу — спёкшаяся корка, от которой шёл тот самый едкий дымок и тот самый запах, из-за которого мой тренированный мозг чуть не запустил протокол эвакуации.

Я постоял над кастрюлькой, вдыхая аромат собственного завтрака, и подумал, что если бы кто-нибудь вёл хронику моей новой жизни, то сегодняшняя запись выглядела бы примерно так: «День третий. Обнаружил у пациента зачатки Сопряжения. Предотвратил стихийный конфликт между ледяным и огненным видами. Сжёг завтрак».

Выбрасывать было нельзя — другой еды не было, а магазин я сегодня уже посещал и повторять этот опыт не планировал. Я аккуратно соскрёб верхний слой, тот, который ещё не побывал в аду, в тарелку, а чёрное дно оставил кастрюльке на память.

Разложил всё в единственную тарелку, которую обнаружил в шкафу: белую, с трещиной и подозрительным пятном на донышке, которое я решил считать частью дизайна.

Каша выглядела так, как и должна выглядеть каша, сваренная на воде без соли и масла, а потом частично сожжённая по вине снежного барсёнка и огненной саламандры — серо, уныло, с тёмными вкраплениями горелого по краям и без малейшего намёка на то, что её стоит есть. Но я сел, взял ложку и начал.

Первая ложка прошла тяжело. Не физически, а морально, потому что вкус у овсянки на воде и без того был примерно такой же, как у размокшего картона, а с привкусом гари картон этот ещё и подкоптили.

Яйцо спасало — в нём хотя бы была соль, природная, и желток давал жирность, которая делала пресную массу в тарелке чуть более терпимой.

М-да, надо будет потом придумать, как питаться не только правильно, но и вкусно. Причём с моим бюджетом.

Жуя, я обводил взглядом свою подсобку, которая одновременно служила стационаром, кухней, спальней и, судя по последним событиям, потенциальным полигоном для климатических испытаний.

Думал о том, что вот это — дно, которое нужно не просто признать, а принять, переварить и оттолкнуться от него, потому что тонуть дальше уже некуда, разве что если вырыть подвал и тонуть в нём, но подвал уже был занят крысами, которых я пока предпочитал не трогать.

Любая нормальная клиника, имеет минимум шесть функциональных зон. Я знал это наизусть, потому что в прошлой жизни проектировал клиники сам, и не одну.

Первая зона — приёмная. Место, куда клиент входит с улицы, где стоит стол администратора, стулья для ожидания и контейнеры для верхней одежды.

Вторая — смотровая. Чистая, изолированная от приёмной шлюзом или хотя бы дверью с уплотнителем.

Третья — операционная. Святая святых.

Четвёртая — раздельные стационары. Вот тут я посмотрел на Пуховика и саламандру, которые находились в полутора метрах друг от друга, и почувствовал, как левый глаз дёрнулся.

Снежный барсёнок генерировал холод, саламандра генерировала жар, и держать их в одной комнате было примерно так же разумно, как хранить бензин рядом с зажигалкой.

Пока оба слабые и спокойные, всё работало, но стоит одному из них чуть разогнать Ядро — и в моей подсобке образуется метеорологическая аномалия, по сравнению с которой питерская погода покажется образцом стабильности.

Пятая — аптечная комната. Бронированная, с температурным контролем, с замком, к которому допущен только врач.

У меня сейчас всё это стояло в шкафчике с хлипкой стеклянной дверцей, которую любопытный зверь средних размеров открыл бы носом за две секунды.

И шестая — изолятор. Отдельное помещение с усиленными стенами и подавляющим полем для буйных, агрессивных или инфицированных пациентов.

Шесть зон. Минимум.

У меня была одна. Подсобка три на четыре, в которой происходило всё сразу: приём, диагностика, лечение, стационар, кухня и спальня. Операционная стерильность обеспечивалась тем, что я протирал стол спиртом перед каждой процедурой, а изоляция буйных пациентов — тем, что я стоял между ними и делал строгое лицо.

И вся фишка в том, что за стенкой, пустовали цеха Панкратыча. Три огромных помещения, каждое по тридцать-сорок квадратов, с четырёхметровыми потолками, в которых можно было развернуть полноценную клинику, а если всё сделать правильно — то и Фам-центр, первый в истории независимый, не принадлежащий ни одному Синдикату.

Я даже видел это мысленно: вольеры вдоль стен, термозоны, криозоны, сканер Ядра посередине, хирургический стол с антигравитационной подвеской, аптечная комната с бронированной дверью…

Красиво. Масштабно. И… абсолютно невозможно прямо сейчас.

Потому что сейчас аренда одного дополнительного помещения — это плюс сорок-пятьдесят тысяч в месяц к и без того удушающим расходам. Ремонт, проводка, водопровод, вентиляция — ещё больше. Оборудование — суммы, от которых белочка на моем блокноте покроется холодным потом.

В общем расти было куда. И перспективы у меня есть. Осталось только заработать денег.

Я доел кашу. Вымыл тарелку и кастрюльку. Протёр стол. Проверил фиксаторы у Пуховика — приводы работали, контактные площадки сидели ровно, каналы Ядра в позвоночнике пульсировали чисто и направленно. Поменял воду у саламандры, тридцать восемь градусов.

Потом поставил чайник. Тот застонал, как и положено, с привычным надрывным трагизмом.

Пока он мучился, я стоял у мутного окна и смотрел на дождь, который выписывал по стеклу свои бесконечные каракули. За окном мигали далёкие неоновые огни — реклама Синдикатов, баннеры Гильдий, афиши турниров. Другой мир. Тот, из которого я ушёл.

Я заварил чай. Чабрец, мята, шиповник. Четыре минуты под блюдцем.

Сел на табуретку, поднёс кружку к губам и сделал первый глоток.

Горячий. Горький. С кислинкой на выдохе. Как всегда.

Допивая вторую кружку, я потянулся к телефону.

Он лежал на краю стола экраном вниз, потому что экраном вверх смотреть на него было больно. Трещина, рассекавшая стекло наискосок от угла до угла, придавала каждому входящему сообщению вид зашифрованной телеграммы, которую нужно было сначала расшифровать, а потом уже читать. Телефон, впрочем, работал, и это было его единственным, но достаточным достоинством.

Я набрал Саню.

Палец завис над кнопкой вызова на полсекунды дольше, чем следовало, потому что в голове промелькнула мысль, от которой по спине прошёл неприятный холодок: а что если трубку возьмёт не Саня, а кто-нибудь из «Железных Псов»?

Низкий голос, спокойный, деловой: «Ваш друг у нас, приходите поговорить, адрес такой-то». И тогда мой вечер из пресной каши и философских размышлений о зонировании клиники превратится в нечто значительно менее приятное.

Нажал.

Гудок. Второй. Третий. Четвёр…

— МИХА!

Саня взял трубку так, будто ждал звонка с зажатым в кулаке телефоном. Голос был бодрый, звонкий и… живой, Самое главное! А на фоне шумел ветер и что-то ритмично хлюпало, как будто он бежал по лужам или, зная Саню, прыгал по ним.

— Живой! — выдохнул он с такой радостью, словно это я пропадал полдня, а не он. — Миха, братик, я тебя обожаю! Ты там как? Цел? Они к тебе не приходили?

— Ко мне приходили другие, — сказал я. — Но это отдельная история. Ты где?

— Оторвался! — в его голосе прорезалась гордость. — Через проходные дворы, Миха! Помнишь, как мы в детстве бегали от участкового через арку на Гражданской? Вот так же, только быстрее, потому что участковый был толстый и ленивый, а эти двое — здоровые, как шкафы! Но шкафы тяжёлые, Миха, а я Шустрый!

— Саня…

— Нет, ты послушай! Они за мной через первый двор, я через арку, они за мной через арку, я через подвал, они в подвал не полезли, потому что там темно и воняет, а я полез, потому что мне не привыкать, и вылез через вентиляцию на параллельную улицу, а там маршрутка, и я в неё, а они остались! Красота!

Он рассказывал это с таким упоением, с каким комментаторы описывают финальный раунд на Арене, и я на секунду прикрыл глаза, потому что представил себе эту картину.

Саня, мокрый, с переноской, из которой торчит язык пухлежуя, ныряет в подвал через вентиляционную решётку, а за ним два амбала в чёрных плащах пытаются протиснуть свои квадратные плечи в отверстие, рассчитанное на человека нормальных размеров, и терпят закономерную неудачу.

— Пухлежуй цел? — спросил я.

Саня возмущённо засопел в трубку. Звук получился такой, будто кто-то пытался продуть засорившуюся раковину.

— Цел⁈ — переспросил он с интонацией глубоко оскорблённого человека. — Миха, эта слюнявая подушка не просто цела, она в восторге! Она мне ухо облизывает! Прямо сейчас! На бегу! Решил, что самый подходящий момент, чтобы выразить мне свою бескрайнюю любовь!

На фоне раздался характерный влажный звук — «слюрп», — и Саня шёпотом, но отчётливо выругался.

— Видишь⁈ — голос снова в трубке. — Слышал⁈ Вот! Вот это оно и делает! Постоянно!

Я почувствовал, как уголки губ ползут вверх, и не стал сопротивляться.

— А ты куда бежишь-то? — спросил я.

— Ой, долгая история, — ответил Саня. — Потом как-нибудь расскажу. В общем, если вкратце, Пухлежуй остался у меня на неопределенный срок.

— Саня, ляг на дно. «Железные Псы» могут следить за моим адресом. Когда всё уляжется — я наберу.

— Понял, братик. Залягу, как подводная лодка. Они меня не найд… ПУХЛЯ, УБЕРИ ЯЗЫК ИЗ МОЕГО… — связь оборвалась.

Я посмотрел на погасший экран. Потрескавшееся стекло отразило моё лицо, уставшее, небритое, но, что удивительно, улыбающееся.

Друг цел. Пухлежуй тоже. Бандиты потеряли след. Проблема не решена, просто отложена, но иногда «отложено» — это лучшее, на что можно рассчитывать, и жаловаться на отложенные проблемы — роскошь, доступная только тем, у кого нет проблем нерешённых.

Я допил чай, вымыл кружку и повернулся к своей клинике. Пора было заняться тем, что я откладывал с первого дня.

Если мне предстоит принимать серьёзных пациентов, то оперировать их тем, что у меня есть, было невозможно. А после визита Золотарёва и слухов, которые неизбежно поползут по округе, серьёзные пациенты были вопросом «когда», а не «если».

Я достал из ящика блокнот. Тот самый, с белочкой на обложке, которая держала жёлудь и смотрела на мир с оптимизмом, совершенно не оправданным содержимым предыдущих страниц, где были только долги и убытки.

Открыл чистую страницу. Нашарил огрызок карандаша.

И начал писать, потому что составление списка — это первый шаг от хаоса к порядку, а порядок был тем единственным, что отличало мой Пет-пункт от бродячего цирка с огненным и ледяным номерами.

Через пару минут предо мной был внушительный список закупок, где было указано все самое необходимое: от стерилизатора до хирургических зажимов, и даже шкаф.

И потратить на это придётся кредитные деньги. Те самые, которые я обещал себе беречь и тратить только на необходимое. Ну вот оно — необходимое. Без этих инструментов я не клиника, а пункт первой помощи, куда можно прийти, чтобы тебе замазали царапину и выписали аспирин, а для всего серьёзного — «извините, обращайтесь к другим специалистам».

Я убрал блокнот в карман, надел куртку, которая всё ещё была влажной после утреннего похода, но к этому я уже привык настолько, что перестал замечать.

До магазина я добрался за двадцать минут на маршрутке, которая тряслась по питерским дорогам с такой самоотдачей, будто её целью было не доставить пассажиров, а проверить их вестибулярный аппарат на прочность.

«ФамВет-Снаб» располагался на первом этаже бизнес-центра, одного из тех новых коробчатых зданий, которые в Питере вырастали на месте бывших заводов и выглядели так, будто архитектор проектировал их в состоянии глубокого безразличия к результату.

Вывеска была строгая, без излишеств: белые буквы на тёмно-синем фоне, а под ними — логотип с белой лапой и надпись «Профессиональное оборудование для ветеринарных специалистов».

Не элитный бутик с мраморными полами и продавцами в белых халатах, куда ходили корпоративные закупщики Синдикатов. Но и не барахолка, где мне с утра впарили фиксаторы с кислотным налётом и божились, что они новые. Крепкий средний уровень, для практикующих фамтехов, которые знают, что им нужно, и не переплачивают за бренд.

Внутри было чисто и светло. Полки стояли ровными рядами, и на них, разложенное по категориям и подписанное аккуратными карточками, лежало всё то, без чего моя клиника оставалась полевым госпиталем.

Я взял корзину и пошёл по рядам.

Руки работали на автопилоте: пальцы сами находили нужное, проверяли маркировку, оценивали качество сборки, откладывали негодное.

Зажим Кёхера — проверил замок, пружину, ход губок, убедился, что не люфтит, положил в корзину. Второй — аналогично.

Зажим Бильрота — тоньше, деликатнее, для работы с сосудами, и тут я позволил себе потратить лишнюю минуту, перебрав три штуки, прежде чем нашёл тот, чей ход мне понравился.

Скальпели взял набором. Стандарт, тонкий и микро, в кожаном чехле, и чехол был приятной мелочью, которая говорила о том, что производитель уважает инструмент, а кто уважает инструмент — уважает и того, кто им работает.

Ранорасширитель, шовный материал — четыре катушки, по две каждого типа. Ножницы. Иглодержатель. Всё это ложилось в корзину привычно, и с каждым новым предметом что-то внутри меня успокаивалось, будто я собирал разобранный механизм и с каждой вставленной деталью он становился всё ближе к рабочему состоянию.

Медикаменты я набирал придирчивее. Антисептик — профессиональный, широкого спектра, в литровой бутыли с дозатором, а не аптечный пузырёк, которого хватит на три процедуры. Местный анестетик — два вида, для кожи и для глубоких тканей, потому что зверь, которому больно, — зверь, который дёргается, а зверь, который дёргается на операционном столе, — это приговор для хирурга и для самого зверя.

Коагулянт быстрого действия — дорогой, но экономить на том, что останавливает кровотечение, мог только человек, который никогда не стоял по локоть в крови бьющейся мантикоры и не считал секунды.

Стерилизатор. Настольный автоклав, компактный, на двенадцать инструментов, с таймером и индикатором температуры. Я повертел его в руках, проверил крышку, уплотнитель, кнопку запуска.

Недешёвый, но без него всё остальное не имело смысла, как не имеет смысла покупать свежие продукты и хранить их в грязном холодильнике.

Последним взял шкаф. Небольшой, настенный, металлический, с двумя стеклянными дверцами и замком. Не медицинский в полном смысле слова — скорее лабораторный, но для моих нужд подходил идеально, а стоил вдвое дешевле сертифицированного.

Корзина потяжелела настолько, что я перехватил её двумя руками.

За всё время, пока я ходил между полками, проверял инструменты и складывал покупки, за мной наблюдали. Лениво, со скучающим прищуром.

Это был продавец, который сидел за кассовой стойкой, откинувшись на спинку стула, и я его мысленно каталогизировал ещё на входе.

Круглое мясистое лицо, маленькие цепкие глаза, стрижка короткая, усы подковой. На безымянном пальце красовалась массивная печатка, дорогая, с чернёным серебром и гравировкой, разглядеть которую с моего расстояния не удалось, но общий вид говорил о причастности к определённым кругам.

Он не похож был на обычного продавца. Скорее на хозяина, который иногда садится за кассу лично. Причем делал это не потому что некому, а потому что любит контролировать, кто приходит и что берёт.

Я подошёл к стойке и выставил корзину на прилавок. Тяжёлую, набитую так, что зажимы торчали из-под крышки стерилизатора, а шовный материал примостился сверху, как вишенка на торте.

Мысленно прощался с куском кредитных денег. Серьёзным куском, от которого блокнот с белочкой содрогнулся бы всем корешком, но без которого оставаться полевым госпиталем было уже нельзя.

— Вот, — сказал я. — Беру всё.

Мужик даже не шелохнулся. Не взял в руки сканер штрих-кодов, не полез за пакетом, не начал пробивать чек. Ничего из того, что обычно делает продавец, когда покупатель говорит «беру».

Вместо этого он скрестил руки на широченной груди, от чего рукава рубашки натянулись на бицепсах, и посмотрел на меня. Оценивающе, с ног до головы, задержавшись взглядом на куртке, потом на кроссовках, а потом снова на лице, молодом, двадцатиоднолетнем, небритом и уставшем.

И я увидел, как в его глазах происходит тот мгновенный расчёт, который производят люди, привыкшие определять статус собеседника по внешним признакам.

Куртка — дешёвая. Обувь — дешёвая. Возраст — мальчишка.

Корзина — серьёзная, профессиональная, набранная с пониманием, но это пока ничего не значит, потому что набрать может любой, а вот заплатить…

— А ты чьих будешь, парень? — спросил он.

Я моргнул.

— В смысле — чьих?

— В прямом. Из какой Гильдии? — он чуть подался вперёд и приподнял подбородок, обнажив короткую бычью шею, перетянутую золотой цепочкой. — Кто тебя прислал, студент?

— Никто не прислал. Покровский я. Частный Пет-пункт на Садовой.

Мужик уставился на меня так, будто я только что сообщил, что прилетел с Марса и хотел бы купить скальпель для вскрытия метеоритов.

— Частный, — повторил он, и это слово в его исполнении прозвучало так, как звучит слово «бездомный» в устах владельца отеля. — Пет-пункт, значит.

— Пет-пункт, — подтвердил я.

Он посмотрел на корзину, задержав взгляд на автоклаве, зажимах и наборе скальпелей в кожаном чехле, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение, потому что содержимое корзины не вязалось с тем, что он видел перед собой.

А потом он усмехнулся. И усмешка перетекла в смешок, а смешок — в откровенный, от души, раскатистый хохот, от которого его мощная грудная клетка заходила ходуном, а печатка на пальце звякнула о край прилавка.

Отсмеявшись, мужик вытер глаза тыльной стороной ладони, шумно выдохнул и протянул руку к моей корзине. Но не чтобы пробить, а чтобы отодвинуть. Брезгливо, двумя пальцами, как отодвигают что-то ненужное с края стола.

— «Ничьих», значит, — сказал он, и веселье в его голосе потухло. — Понятно всё с тобой. Иди на хер тогда, Покровский. Свободен.

Я посмотрел на продавца. В прошлой жизни, на тридцать втором этаже «Северной звезды», у меня в кабинете висела табличка, подаренная коллегами на юбилей: «Доктор Покровский не спорит, а ставит диагноз».

Табличка была шуточная, но суть передавала точно: спорить с человеком, который уверен в своей правоте, бесполезно.

Переубеждать его тоже бессмысленно.

А вот показать ему, что он неправ, так, чтобы он увидел это сам, своими глазами, и чтобы спрятаться было некуда, — это уже работа. И работа тонкая, требующая терпения, точности и полного хладнокровия.

Примерно так же я подходил к диагностике. Зверь не скажет тебе, что у него болит. Даже с Эмпатией надо еще докопаться до сути. Он огрызается, кусается, бывает что и плюётся кислотой. Но если ты знаешь, куда смотреть, его тело расскажет всё за него.

С людьми работает тот же принцип.

— На хер, значит… — сказал я, не повышая голоса и не двигаясь с места. — Серьёзно. А можно уточнить, по какой именно причине вы не продаёте частным практикам?

Мужик посмотрел на меня так, как смотрят на комара, который вместо того чтобы улететь после хлопка, сел обратно и продолжил пить кровь.

— Объясняю для одарённых, — он откинулся на спинку стула и заговорил покровительственным тоном. — У нас контракт с Ассоциацией. Эфирные миорелаксанты, хирургическая сталь третьего класса и выше — только для сертифицированных Фам-центров, привязанных к Гильдиям. Понимаешь, для чего? Чтобы такие, как ты, некомпетентные коновалы, не резали зверей и не травили их нашей алхимией. Мы за качество отвечаем головой.

Он произнёс «головой» с таким весом, будто эта голова была застрахована на миллион и представляла исключительную ценность для мировой науки. Ну все понятно. Недобросовестная борьба с конкурентами.

Хочешь нормальные инструменты для работы? Присоединяйся к Гильдии под крылом Синдиката. Распространение влияния классная штука только для тех, кто его распространяет. Для всех остальных — это кабала.

— Понял? — он подался вперёд, уперев локти в прилавок. — А теперь освободи кассу. У меня через час поставка.

Я не возмутился. Потому что это было бы реакцией двадцатиоднолетнего мальчишки, которого обидели, а внутри меня сидел шестидесятилетний профессор, который только что выслушал доклад студента-двоечника и теперь прикидывал, с какого конца начать разбор.

Я вздохнул. И перевёл взгляд с продавца на витрину у него за спиной.

Застеклённый шкаф, подсвеченный сверху двумя галогеновыми лампами, от которых стекло чуть бликовало. Внутри, на четырёх полках, аккуратно расставленная фармакология: ампулы, флаконы, капсулы в блистерах.

Всё красиво, всё с этикетками, такое дорогое. Верхняя полка — элитный ряд, самые ценные препараты, подсвеченные отдельно.

Я прищурился.

— За качество головой отвечаете, значит, — повторил я задумчиво, и что-то в моей интонации заставило его чуть нахмуриться, потому что это прозвучало не как вопрос и не как утверждение, а как первый щелчок взводимого курка. — И строго блюдёте стандарты Ассоциации?

— Именно, — он расправил плечи. — А теперь проваливай.

Я не провалил. Вместо этого поднял руку и указал пальцем на верхнюю полку витрины — ту самую, красиво подсвеченную, гордость магазина.

— Тогда объясните мне, уважаемый блюститель стандартов, почему у вас эфирный миорелаксант третьего класса стоит на верхней стеклянной полке? Прямо под галогеновым светильником?

Мужик посмотрел туда, куда я показывал. Потом обратно на меня. На его лице появилось выражение, которое я видел тысячу раз — у тренеров, которые притаскивали мне полумёртвых зверей и не понимали, что именно они сделали не так.

— И что? — спросил он с лёгким раздражением. — Красиво стоит. Покупатели видят.

— Покупатели видят, — согласился я. — А вот вы, судя по всему, не видите. Галогеновый светильник мощностью от ста ватт на расстоянии двадцати сантиметров от стеклянной полки нагревает поверхность до тридцати — тридцати двух градусов. Верхние ампулы, те, что ближе к лампам, получают ещё больше. Эфирный миорелаксант третьего класса — препарат на белковой основе. При нагреве свыше двадцати двух градусов его белковая структура начинает сворачиваться. Процесс занимает сорок восемь часов и внешне почти незаметен, кроме лёгкого помутнения раствора, которое неспециалист примет за нормальную взвесь.

Я сделал паузу, для того чтобы следующая фраза дошла, потому что она была главной:

— После сворачивания белка эфирный миорелаксант третьего класса перестаёт быть миорелаксантом. Он становится паралитическим нейротоксином. Хирург Гильдии, которому вы продадите эти ампулы, вколет их боевому пету перед операцией, рассчитывая на штатное мышечное расслабление, а получит системный паралич дыхательных каналов Ядра. Остановка дыхания через три минуты. Смерть через пять. На операционном столе, под вашими гарантиями качества.

Тишина.

Мужик за прилавком смотрел на меня. Потом медленно, будто преодолевая сопротивление, повернул голову к витрине.

К верхней полке и ампулам, которые стояли там, видимо, не первый день и, возможно, не первую неделю, прямо под светильниками, в тёплом коконе галогенового света.

Я видел, как его глаза нашли то, что искали. Вернее, то, чего раньше не замечали, потому что не знали, что искать. Лёгкое помутнение в ближайшей к лампе ампуле — не муть, а опалесценция, едва заметное изменение прозрачности, которое говорило о том, что белок уже начал денатурировать. Ещё сутки, и процесс станет необратимым, а ампула — смертельной.

Понятно, что это не он её туда поставил, а кто-то из особо ретивых работников, которые стремились угодить сварливому шефу. Но отвечать-то в итоге ему.

Самоуверенность на его лице не исчезла мгновенно. Сначала стёрлась ухмылка, потом расслабилась челюсть, потом дрогнули глаза, и наконец он сглотнул, и кадык на его толстой шее дёрнулся вверх-вниз.

— Это… — начал он.

— Это грубейшее нарушение условий хранения препаратов группы «А», — закончил я. — Не просто отзыв лицензии у магазина. Даже не штраф. Это уголовная ответственность за непредумышленное причинение вреда ценному имуществу Синдиката. Если хоть одна из этих ампул уже продана и вколота — а судя по полупустой верхней полке, продана не одна, — то при летальном исходе это статья. Реальная. С реальным сроком.

Мужик побледнел. А потом посерел, как бетон, и это было заметно даже сквозь загар и красноту, которые минуту назад придавали его лицу вид сытого хозяина жизни.

Я мог бы на этом остановиться.

И в другой ситуации, с другим человеком остановился бы. Потому что пинать лежачего некрасиво и непродуктивно. Но этот конкретный человек минуту назад смеялся мне в лицо, отодвигал мою корзину двумя пальцами и посылал на хер, и мне, при всей моей шестидесятилетней мудрости и терпении, было бы лукавством сказать, что я не получал от происходящего определённого удовлетворения.

— Я могу прямо сейчас нажать кнопку экстренного вызова на браслете, — сказал я, подняв левую руку, на которой тускло светился экран смарт-браслета. — Инспекция прибудет минут через двадцать. Они опечатают витрину, возьмут пробы, проверят журнал продаж. Найдут покупателей. Свяжутся с Гильдиями, которым вы поставляли. Если повезёт — ампулы ещё на складах и никто не пострадал. Если не повезёт…

Я не стал договаривать. Это работало лучше любых слов. В этой недосказанности мужик сейчас вписывал всё то, что мог представить: проверки, допросы, адвокатов, наручники и тюремную баланду, которая, подозреваю, была ещё хуже моей сегодняшней овсянки.

Он молчал секунд десять. Потом облизнул губы. Посмотрел на корзину, которую сам же отодвинул, и в его взгляде я прочитал ту стремительную арифметику, которую люди его склада проделывают мгновенно: с одной стороны — гордость и принципы, с другой — свобода и бизнес.

Арифметика была недолгой.

— Сколько? — спросил он хрипло.

— Что «сколько»?

— За… консультацию. Сколько скинуть?

Я придвинул корзину обратно к нему. Подтолкнул через прилавок, чтобы она стояла прямо перед ним, и заглянул ему в глаза.

— Пробиваете всё по чеку. Скидка — двадцать процентов. За консультацию и за потраченные нервы. Потом я забираю пакеты и иду лечить зверей. А вы берёте стремянку, снимаете каждую ампулу с верхней полки и перекладываете в холодильник. Те, что помутнели, — на утилизацию. Не на продажу! — я сделал акцент. — И не «ладно, эту ещё можно», а на утилизацию, потому что «ещё можно» — это русская рулетка, а вы и так уже наигрались. И молитесь, чтобы те, которые вы продали на прошлой неделе, ещё лежали на складах у Гильдий и никому не попали в кровь.

Это я уже сказал больше для устрашения. Мой опытный взгляд видел, что те, что стояли на витрине еще были в порядке. Даже интересно, кому они умудрились продать недостающие ампулы. Хотя бывает, что гильдии заказывают доставку (место ведь проверенное), а курьерам до звезды как там хранятся эти ампулы.

Он смотрел на меня, а потом махнул рукой. Его руки потянулись к корзине. Взяли сканер штрихкодов. И начали пробивать. Молча, не поднимая глаз.

Зажим Кёхера — пик. Второй — пик. Зажим Бильрота — пик. Скальпели — пик. Автоклав — пик. Медикаменты — пик, пик, пик…

Двадцать процентов он снял без единого слова, просто ввёл код скидки в терминал, и итоговая сумма на экране стала ощутимо легче, хотя от кредитных денег всё равно отвалился серьёзный кусок. Да, эту покупку я записал в официальные расходы и даже при всем желании не мог бы воспользоваться своими средствами, а не кредитными.

Я расплатился. Сложил покупки в два тяжелых пакета и подхватил автоклав отдельно, под мышку, потому что он не влез ни в один из них.

У двери я обернулся и добавил:

— И ещё. Термометр на витрину повесьте. Обычный, спиртовой, за двести рублей. Чтобы видеть, что происходит за стеклом, а не гадать. Это не сложно и не дорого, а спасёт вам больше, чем вы думаете.

Мужик ничего не ответил. Он уже стоял, развернувшись к витрине, и смотрел на верхнюю полку.

Дверь закрылась за мной с мягким стуком.

На улице было сухо и холодно. Питер без дождя, но с ветром, который забирался под куртку и хозяйничал там, как у себя дома.

Я стоял на крыльце бизнес-центра, нагруженный пакетами, с автоклавом под мышкой и ощущением, которое бывает после удачной операции: усталость, облегчение и лёгкое подрагивание в пальцах, когда адреналин уходит, а на его место приходит понимание, что всё получилось.

Двадцать процентов скидки на всю корзину. За несколько минут разговора и одно наблюдение, которое любой грамотный фамтех сделал бы на моём месте, если бы знал, куда смотреть.

Я перехватил пакеты поудобнее и двинулся к остановке.

До маршрутки было две минуты ходьбы, но с моим грузом они растянулись в пять, потому что автоклав, при всей его компактности, весил как небольшой астероид и с каждым шагом норовил выскользнуть из-под руки.

В маршрутке я сел у окна, зажав пакеты между ног, а автоклав пристроил на коленях. Он занял оба колена целиком и ещё чуть-чуть свисал, так что сосед слева покосился на меня.

Телефон в кармане завибрировал.

Достал, скосил глаза на трещину поперёк экрана. Сквозь неё проступило имя: Саня.

Сообщение. Не звонок — значит, прятался, как и договорились. Я открыл чат.

«Миха! Я залег. Всё тихо. Но эта слюнявая подушка ЖРЁТ МОИ КРОССОВКИ. Я их снял чтоб ноги просохли, а она одну уже обслюнявила до состояния биологического оружия, и вторую подтаскивает. Миха, это нормально?»

Я усмехнулся и набрал ответ, тыкая в экран через трещину, отчего каждое третье слово набиралось с ошибкой.

«Нормально. Пухлежуи жуют всё, что пахнет хозяином. Считай это комплиментом.»

Ответ прилетел мгновенно:

«Я ему НЕ хозяин. Я курьер. И кроссовки мне батя на днюху подарил!!!»

«Не давай ему ничего жирного. И солёного. Вспомни шаверму.»

Пауза в пять секунд. Потом:

«Понял. Убрал чипсы. Слушай, а давай вечером пива попьём? Я угощаю. Стресс снимем, обсудим стратегию. У меня тут ещё мысль есть по одной теме, тебе понравится, гарантирую, чистое золото»

Я посмотрел на это сообщение и почувствовал, как внутри сработал тот же рефлекс, что при виде помутневшей ампулы на витрине, — мгновенное, автоматическое «нет».

Пиво в двадцать один год — нормальная история. Все пьют, снимают стресс, обсуждают стратегии и чистое золото за третьей кружкой, а утром всё забывают и начинают сначала.

Только мне не двадцать один, и мой желудок из другой жизни, тот, который я убивал двадцать пять лет подряд кофе, стрессами и алкоголем на корпоративных ужинах, до сих пор снится мне по ночам. Фантомная боль, которой у этого тела не было и не будет, если я не повторю тех же ошибок.

«Какое пиво? Я чай пью. С чабрецом. Полезнее.» — отправил я.

Ответ пришёл через три секунды, и я физически ощутил, как на том конце Саня подпрыгнул:

«ТЫ ЧЕ»

Потом, через секунду:

«ДЕД???»

И ещё через секунду:

«Тебе 21 год Миха!!! ДВАДЦАТЬ ОДИН!!! Какой, на хер, чабрец⁈ Ты ещё скажи что в 10 вечера спать ложишься!!!»

Я посмотрел на экран и набрал ответ с абсолютно серьёзным лицом, от которого бабушка на соседнем сиденье, заглянувшая мне через плечо с бесцеремонностью, свойственной людям её возраста и убеждений, одобрительно кивнула.

«В идеале в 11. Режим важен для нервной системы.»

В ответ прилетела лавина стикеров. Я насчитал двенадцать штук, прежде чем экран перестал обновляться: негодующие коты, плачущие смайлики, горящий череп, три восклицательных знака подряд и, почему-то, танцующий кактус, который к теме разговора не имел никакого отношения, но выражал общее Санино состояние с исчерпывающей точностью.

Потом, после паузы в полминуты — видимо, понадобилось время, чтобы прийти в себя:

«Покровский. Я тебя спасу от тебя самого. Это дело чести. Ты не можешь жить как пенсионер в теле студента, это противоестественно и аморально. Вечером жди!»

Я усмехнулся, убрал телефон в карман и откинулся на спинку сиденья. За окном маршрутки проплывал Питер.

Автоклав на коленях чуть покачивался в такт движению, и его вес, который десять минут назад казался обременительным, теперь ощущался иначе — как вес инструмента, который скоро будет работать. Зажимы в пакете тихо позвякивали при каждом повороте. Скальпели молчали, как им и положено.

Саня переживёт. Он всегда переживает, это его суперсила — возмутиться, отгоревать и через пять минут переключиться на что-нибудь новое, потому что мир слишком большой и интересный, чтобы злиться на друга за чабрец.

А чабрец — штука полезная. И для нервов, и для желудка, и для того, чтобы помнить, кто ты на самом деле, когда зеркало утром показывает чужое молодое лицо.

К Пет-пункту я подошёл, нагруженный так, что со стороны, вероятно, напоминал вьючное животное.

Но всё-таки, несмотря на вес, усталость и онемевшие пальцы, на душе было хорошо.

А потом я увидел, что у двери меня ждут.

Сначала я заметил Машу. Её сложно было не заметить, потому что она стояла на крыльце в позе, которую я бы описал как «полководец перед решающей битвой». Только полководец был ростом метр тридцать, в мокрых кедах и с пластырем на лбу, который с нашей прошлой встречи, кажется, не менялся.

Маша крепко держала за руку пожилую женщину лет семидесяти, которая, судя по выражению лица, была приведена сюда не столько по собственной воле, сколько силой убедительности, противостоять которой, как я уже имел возможность убедиться, было делом безнадёжным.

Женщина была из тех, кого раньше называли «интеллигенция»: аккуратный плащ, несмотря на явную поношенность, застёгнут на все пуговицы, седые волосы собраны в тугой пучок, а на носу — очки в тонкой оправе, поверх которых она с сомнением оглядывала мою вывеску.

В руках у неё была плетёная корзинка, старая, с потёртой ручкой и выцветшей ленточкой, а в корзинке лежало нечто, при виде чего мой профессиональный интерес проснулся раньше, чем я успел поставить пакеты.

Серый комок.

Похож на кота, если бы кота слепили из грозовой тучи и забыли просушить. Длинная, пушистая шерсть, которая в нормальном состоянии должна была клубиться и чуть парить, как дым, сейчас висела мокрыми сосульками, и весь зверь производил впечатление воздушного шарика, из которого выпустили воздух.

Дымчатый Сквозняк — декоративный вид, популярный среди пожилых людей, потому что здоровый сквозняк левитировал в метре от пола, мурчал на инфразвуковой частоте и мягко стабилизировал кровяное давление хозяина. Идеальный компаньон для тех, кому за семьдесят, тихий, воздушный и уютный.

Этот конкретный экземпляр не левитировал. Он лежал в корзинке пластом, тяжёлый и мокрый. И изредка вздрагивал, а глаза смотрели в одну точку с тоскливой обречённостью больного, который уже не ждёт ничего хорошего.

— Дядя доктор! — Маша заметила меня первой и замахала свободной рукой так энергично, что чуть не выдернула пенсионерку из плаща. — Вот! Я привела! Это Зинаида Павловна, из нашего подъезда! У неё Барсик заболел!

Зинаида Павловна перевела взгляд с вывески на меня. Оглядела мокрую куртку, пакеты, автоклав под мышкой. Потом моё молодое лицо, небритое, с тёмными кругами под глазами от хронического недосыпа.

Энтузиазм на её лице, и без того негустой, угас окончательно.

— Ой, Машенька… — она произнесла это тоном, каким обычно добрые люди отклоняют подарок, который им не нравится, стараясь при этом никого не обидеть. — Такой молодой человек. Вам бы, юноша, ещё учиться и учиться. Я, конечно, благодарна, что вы тут открылись, в нашем районе с фамтехами совсем беда, но у меня Барсику что-то совсем худо… Может, нам всё-таки в государственную клинику поехать? Там профессора, оборудование…

Она говорила мягко, извиняющимся голосом, каким говорят воспитанные люди, когда хотят сказать «нет», но не хотят обидеть. И я её понимал. Если бы мне было семьдесят и у меня заболел любимый кот, я бы тоже с подозрением отнёсся к двадцатиоднолетнему мальчишке с ламинированной табличкой на двери.

Но Маша не разделяла этих сомнений.

— Зинаида Павловна! — она выступила вперёд, встав между бабушкой и ступеньками, и в её голосе зазвенела та абсолютная, ничем не замутнённая убеждённость, которая бывает только у детей и у фанатиков, с той разницей, что дети обычно правы. — Он лучший! Он вчера Пуховику лапки починил, а они вообще не работали! С рождения! И дракона из клетки выгнал! Голыми руками! Дракон плевался огнём, а он стоял и не боялся!

Я кашлянул в кулак.

— Это была саламандра, — уточнил я. — Не дракон.

— Она огнём плевалась, — безапелляционно отрезала Маша. По её тону было ясно, что если живое существо плюётся огнём, то оно дракон, и никакие зоологические классификации тут не помогут. — И вот такая, — она развела руки на ширину, значительно превышающую реальные размеры саламандры, — и рычала!

Зинаида Павловна посмотрела на меня поверх очков. Теперь в её взгляде к недоверию примешался лёгкий испуг.

— Я фамтех, — сказал я спокойно, ставя пакеты на крыльцо и доставая ключ. — Дипломированный. Лицензия на стене. А саламандра была размером вот с эту корзинку, не огнедышащий дракон. Маша склонна к художественным преувеличениям. Заходите, я посмотрю вашего Барсика. Осмотр бесплатно.

«Бесплатно» — волшебное слово, действующее на пенсионеров. Примерно так же, как «акция» на Саню.

Зинаида Павловна заколебалась. Посмотрела на Барсика, который выглядел так, будто ему было всё равно, куда его несут, лишь бы несли. Потом на Машу, которая смотрела на неё с мольбой, граничащей с ультиматумом. Потом снова на меня.

— Ну… если только осмотр… — сдалась она.

Я отпер дверь и пропустил их внутрь. Маша влетела первой, мгновенно, как пуля, и не в приёмную, а сразу в подсобку, откуда через три секунды раздался восторженный писк:

— Ой! Искорка, ты покушала! Молодец! А Пуховик! Пуховичок, привет! Ты по мне скучал?

«…громкая девочка пришла… она хорошая… чешет за ухом…»

Я мысленно отметил два момента.

Первый: Маша дала саламандре имя. Искорка. Саламандра Золотарёва, которая через два дня должна была вернуться к своему хозяину, теперь носила имя, данное девочкой, и это осложняло и без того непростую ситуацию.

Второй: у меня, кажется, появился внештатный сотрудник. Несовершеннолетний, неоплачиваемый и абсолютно неуправляемый, зато с навыками пиар-менеджера, которым позавидовал бы рекламный отдел среднего Синдиката.

Ладно.

Я поставил пакеты на стол, достал автоклав, убрал его на полку, а потом сделал то, что откладывал два дня.

Из шкафа я вытащил белый медицинский халат. Единственный, купленный на те же кредитные деньги ещё до открытия, выстиранный и отглаженный, с аккуратно пришитым карманом на груди, в который я тогда же вложил ручку и маленький фонарик для осмотра зрачков.

Халат висел в шкафу, ожидая момента, когда я наконец перестану бегать по барахолкам и начну работать.

Момент наступил.

Я снял куртку. Вымыл руки — тщательно, до локтей, с мылом, дважды, как перед операцией. Высушил бумажным полотенцем. И надел халат.

Ткань легла на плечи, и что-то изменилось — не внутри, внутри я был тем же самым человеком, что и минуту назад, — а снаружи. Как будто щёлкнул переключатель, и мальчишка в мятой одежде с обожжёнными пальцами исчез, а на его месте появился кто-то другой.

Тот, кто тридцать лет стоял у операционного стола, ставил диагнозы по одному взгляду и не ошибался.

Зинаида Павловна, которая до этого переминалась у двери с корзинкой и выражением человека, готового в любой момент уйти, замерла. Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах что-то перестраивается, пересобирается, потому что молодое лицо и тёмные круги под глазами остались прежними, но осанка, руки, взгляд — всё стало другим. Тяжелее, увереннее, спокойнее. Так стоят люди, которые точно знают, что делают, и которым не нужно это доказывать.

— Присаживайтесь, — я указал ей на стул, подвинув его к столу. — Корзинку сюда.

Она послушалась. Молча, без возражений, и сама, наверное, не заметила, как перестала сомневаться.

Я осторожно поднял Барсика из корзинки и переложил на смотровой стол. Кот — если его вообще можно было так назвать, потому что Дымчатый Сквозняк стоял от обычного кота примерно так же далеко, как пингвин от орла, — оказался тяжёлым.

Непривычно тяжёлым для вида, который в здоровом состоянии весит граммов восемьсот и большую часть времени парит в воздухе. Этот тянул на два с лишним килограмма, и вес ощущался руками как что-то неправильное, как будто держишь облако, которое внезапно решило стать камнем.

Шерсть, мокрая и слипшаяся, под пальцами казалась не мехом, а влажной ватой. Ни намёка на характерное для сквозняков электростатическое покалывание, которое в норме чувствуется ещё до прикосновения. Мёртвая тишина в тактильном плане — как будто зверь обесточен.

Включилась эмпатия.

«…тяжело… всё тяжёлое… лапы тяжёлые, хвост тяжёлый, голова тяжёлая… раньше летал, а теперь всё тянет вниз… и внутри что-то гудит, тихо-тихо, и не могу остановить…»

Гудит. Интересно.

— Зинаида Павловна, — я взял фонарик из нагрудного кармана и посветил Барсику в глаза: зрачки среагировали чуть замедленно, — расскажите мне, когда это началось. Подробно, с самого начала.

Бабушка, почувствовав в моём тоне что-то, расправила плечи и заговорила:

— Третий день уже, доктор. Третий день пластом лежит. Не летает. Раньше, бывало, с утра поднимется под потолок, кружит по комнате, мурчит — и у меня сразу давление в норму приходит, как будто и не было ничего. А тут упал на подушку и лежит. Как тряпочка.

— Аппетит?

— Вот это самое страшное, — она понизила голос, как будто делилась государственной тайной. — Он даже зефирки с маной не кушает. А это его любимое! Я ему специально в «Алхимлавке» беру, по триста рублей за пачку, представляете, триста рублей, а он раньше три штуки за вечер съедал и ещё просил, а теперь лежит и даже не смотрит.

— Чем ещё кормите, помимо зефирок?

— Ну, корм обычный, для декоративных. «Облачный завтрак», в жёлтой пачке, знаете? И иногда молочко подогретое, он любит. И рыбку варёную по четвергам. И зефирки, я говорю.

Я молча отложил фонарик и записал в голове: корм массового производства, молоко, варёная рыба и маносодержащие сладости.

Диета, при которой декоративный сквозняк может прожить долго и счастливо, при условии, что у него нет предрасположенности к кристаллизации эфирных каналов, которая у этого вида встречается в каждом третьем случае и которую «Облачный завтрак» в жёлтой пачке не профилактирует, а провоцирует. Потому что в его составе было столько синтетических стабилизаторов, что ими можно было бальзамировать фараона.

Но это рабочая гипотеза. Сначала осмотр.

— Вы сказали, что он странно чихает, — напомнил я.

— Да! Как будто икает. Такое «кхр-кхр-кхр», знаете, как старый приёмник, когда между станциями крутишь. Я сначала думала, шерсть в горле, комок, но он и раньше вылизывался, и ничего такого не было…

— Когда начал?

— Позавчера вечером. Сначала редко, а вчера уже через каждые пять минут. И шерсть вот — мокрая стала. Раньше пушистая была, воздушная, а теперь липнет. Я его сушила феном, думала, простудился, а он ещё хуже стал.

Сквозняка. Сушили. Феном.

Я очень медленно закрыл глаза и открыл их обратно, потому что произносить вслух то, что я думал о фене применительно к виду, чья терморегуляция основана на естественной конвекции эфирных потоков, было бы непрофессионально и ненужно.

Бабушка не виновата. Она любит своего кота и делает то, что подсказывает здравый смысл, а здравый смысл не обязан знать физиологию аномальных видов.

— Фен пока уберите, — сказал я мягко. — Совсем. Я объясню потом, почему.

— Ой, а что, нельзя?

— Нельзя. Но сейчас давайте посмотрим, что у нас внутри.

Я надел перчатки — новые, из только что купленной упаковки, с приятным щелчком латекса, и это было мелочью, но мелочью, от которой руки сразу вспомнили, как это — работать в нормальных условиях.

Навёл смарт-браслет на Барсика.

Голограмма развернулась:

[Вид: Сквозняк дымчатый |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 1 Сила: 1 — Ловкость: 2 — Живучесть: 4 — Энергия: 3

Состояние: Аномальная плотность эфирного тела. Потеря левитации. Множественные микроразряды. ВНИМАНИЕ: нестабильность электромагнитного поля]

Ничего неожиданного по статам — обычный декоративный сквозняк первого уровня, каких тысячи по всему городу.

Но последняя строчка заставила меня чуть приподнять бровь, потому что «нестабильность электромагнитного поля» у дымчатого сквозняка — это примерно как «повышенная температура» у человека: может быть простудой, а может быть чумой, и разница между этими двумя вариантами определяется только глубиной осмотра.

Я убрал браслет и перешёл к пальпации.

Начал с живота. Мягко, кончиками пальцев, через латекс, круговыми движениями от периферии к центру. Барсик не сопротивлялся — лежал тяжело и безвольно, только хвост иногда подёргивался.

«…трогает… не больно… руки хорошие, не как у тётеньки с жужжащей штукой…»

Тётенька с жужжащей штукой — это, надо полагать, фен. Бедный кот.

Живот мягкий, без уплотнений, без болезненной реакции. Печень, селезёнка — норма. Пищеварительный тракт — в порядке, если не считать того, что от рыбы по четвергам и зефирок с маной он был, вероятно, не в лучшей форме. Но это хроническое, а не острое.

Я продвинулся выше, к грудной клетке. У сквозняков Ядро располагалось не в животе, как у большинства наземных видов, а в грудном отделе, ближе к основанию горла, потому что левитация требовала равномерного распределения энергии по верхней части тела.

Пальцы скользнули по рёбрам. Левая сторона — чисто. Правая — чисто. Вниз, к межрёберным промежуткам, где проходили основные эфирные каналы…

Я надавил на точку между третьим и четвёртым ребром справа.

Барсик распахнул пасть.

Я ожидал мяуканья, или чиха, или того икающего «кхр-кхр», о котором говорила Зинаида Павловна.

Звук, который вырвался из горла Барсика, не был кошачьим.

И в ту же секунду — я даже не успел убрать руку — изо рта кота вырвалась дуга чистого статического электричества. Голубоватая, яркая, толщиной с палец. Она прыгнула из его пасти вверх, к потолку, как маленькая молния, и ударила точно в металлический плафон хирургической лампы над столом.

Треск. Вспышка. Лампа лопнула.

Стекло брызнуло мелкими осколками на стол, мои руки и шерсть Барсика. Свет в приёмной мигнул, и правая половина помещения погрузилась в полутьму, потому что лампа, которую только что убило молнией из кота, была единственным рабочим светильником на той стороне комнаты.

Браслет на моём запястье заверещал. Экран мигал красным, строчки плясали, и среди мельтешения я успел разобрать:

[ОШИБКА СКАНИРОВАНИЯ — ЭЛЕКТРОМАГНИТНАЯ ПОМЕХА — ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ — ПОВТОРИТЕ].

Из подсобки донёсся писк Пуховика и возмущённое «Ой!» Маши. Саламандра плеснула в тазу.

Зинаида Павловна ахнула и схватилась за сердце. Рука с очками задрожала, а лицо приобрело тот характерный оттенок — «ещё не обморок, но уже близко».

Барсик лежал на столе. Из его пасти вился лёгкий дымок, шерсть стояла дыбом и чуть потрескивала статикой, а между усами проскакивали крошечные искорки, угасая одна за другой.

Глаза, минуту назад тусклые и безжизненные, блестели теперь ярко, почти лихорадочно, и в них, клянусь, мелькнуло что-то до неприличия похожее на облегчение.

«…ой… вышло… наконец вышло… легче… но зачем стеклянная штука разбилась, я не хотел…»

Я медленно отвёл руку. Посмотрел на перчатку — латекс оплавился на кончиках указательного и среднего пальцев, и между оплавленными краями проскочила последняя, прощальная искра.

Потом посмотрел на кота. Следом на сканирование, которое мигало красным и отказывалось выдавать что-либо, кроме ошибок.

И в завершении перевёл взгляд на Зинаиду Павловну, которая стояла в полутьме, прижав очки к груди.

— Зинаида Павловна, — произнёс я ровным, задумчивым голосом. — А вы уверены, что ваш Барсик… вообще кот?

— Если не кот, — прошептала Зинаида Павловна, — то кто же тогда, батюшки⁈ Монстр какой-то⁈

Барсик лежал на столе, слегка дымился и выглядел крайне довольным собой. По усам ещё пробегали мелкие искры, но уже затухающие, прощальные.

Я снял оплавленные перчатки. Осмотрел кончики пальцев — покалывало, но кожа цела, латекс принял удар на себя.

Выбросил перчатки в урну и достал из упаковки новую пару, потому что осмотр ещё не закончен, а без перчаток к электрическому пациенту я больше не полезу.

— Кошка, Зинаида Павловна, — улыбнулся я. — У вас кошка.

Она моргнула.

— Какая же кошка⁈ — в голосе Зинаиды Павловны зазвенело праведное негодование. — Мне заводчик три года назад сказал, что мальчик! Мальчик, дымчатый сквозняк, элитная линия! Там документы были, с печатью! Он у меня летал, как пушиночка, мурчал, давление мне выравнивал! Какая кошка, помилуйте!

— Присядьте, — я мягко взял её за локоть и усадил обратно на стул. — Сейчас объясню. Вам нужно это услышать сидя.

Она села. Вцепилась в сумочку, как в спасательный круг, и уставилась на меня поверх съехавших очков.

Я достал из нагрудного кармана фонарик и посветил Барсику на живот. Тот, к его чести, даже не вздрогнул. Видимо, после разряда, вырубившего лампу, фонарик его впечатлял примерно так же, как спичка впечатляет пиротехника.

— Дымчатые сквозняки — вид гермафродитный на ранних стадиях развития, — начал я. — Пол у них не определён с рождения, он формируется постепенно, к двум-трём годам. Заводчик вам не соврал: когда он продавал котёнка, тот действительно был ближе к самцу. Но к трём годам организм определился иначе. Ваш Барсик — самка. И есть ещё один нюанс.

Я сделал паузу, потому что следующую часть нужно было подать аккуратно:

— Поздравляю, Зинаида Павловна. Вы скоро станете бабушкой. Ваша кошка глубоко беременна.

Тишина. Из подсобки донеслось тихое Машино «Ой!» — видимо, подслушивала из-за двери, что было предсказуемо и неизбежно.

Зинаида Павловна открыла рот. Сняла очки, протёрла их краем плаща, надела обратно и посмотрела на Барсика так, будто видела его в первый раз в жизни.

— Беременна, — повторила она шёпотом. — Барсик. Беременна.

Барсик, со своей стороны, повернул голову и посмотрел на хозяйку с ленивым достоинством существа, у которого наконец-то спросили о главном.

— Но как⁈ — Зинаида Павловна вцепилась в сумочку с удвоенной силой. — Она же из квартиры не вылетает! Никуда! Я на седьмом этаже живу! И почему она током бьётся, объясните мне, ради всего святого!

Я присел на край стола, потому что объяснение предстояло длинное, а стоять над перепуганной пенсионеркой во весь рост было бы невежливо. К тому же ноги после дня беготни с пакетами настоятельно просили отдыха, и отказывать им дальше я не видел смысла.

— Давайте по порядку. Во-первых, почему не летает. Левитация у сквозняков работает через эфирные каналы — это тонкие энергетические протоки, которые пронизывают всё тело и позволяют ему снижать собственный вес почти до нуля. Когда сквозняк беременеет, Ядро перенаправляет энергию из левитационных каналов на формирование новых Ядер внутри котят. Летать она перестала не потому что заболела, а потому что организм решил: потомство важнее полётов. Защитный механизм, совершенно естественный.

Зинаида Павловна слушала, и по её лицу было видно, как информация укладывается — медленно, со скрипом, как мебель в слишком маленькую комнату.

— Теперь про электричество. Вы кормили её зефирками с маной. Сколько, говорите, в день? — уточнил я.

— Три штучки… иногда четыре…

— Три-четыре зефирки с маной — это концентрированная эфирная энергия. Для летающего сквозняка это нормально, он расходует ману на левитацию и мурчание, баланс сходится. Но ваша кошка последние три дня не летала. Энергия поступала, но всё, что могло идти на полёт, шло на котят. Плюс варёная рыба — фосфор, который у эфирных видов работает как усилитель проводимости каналов. Энергия копилась, копилась и начала преобразовываться в статическое электричество, потому что у сквозняков эфирное поле и электромагнитное поле связаны напрямую.

— Господи… — прошептала она.

— И тут вы достали фен.

Я произнёс это без укора, потому что укорять бабушку за то, что она не знала физиологии аномальных видов, было бы всё равно что укорять ребёнка за незнание квантовой механики.

Но внутри меня фамтех, который видел, что бывает, когда обычные люди пытаются лечить аномальных зверей бытовыми методами, тихо содрогнулся.

— Горячий сухой воздух плюс трение шерсти у обременённого эфирника… Вы превратили её в конденсатор, Зинаида Павловна, — объяснил я. — Зарядили, как батарейку. Она не чихала, а пыталась стравить напряжение через дыхательные каналы. Маленькими порциями, по чуть-чуть, чтобы не ударить разрядом внутрь и не повредить котят. Когда я надавил на точку возле рёбер, я открыл клапан, и весь накопленный заряд вышел одним залпом. В мою лампу.

Я покосился на её останки. Стекло на столе, оплавленный плафон, темнота в правом углу.

— А если бы вы продолжали сушить её феном ещё пару дней, — добавил я, — заряд накопился бы до критического. И тогда разрядка произошла бы не через клапан и не в лампу, а спонтанно в любой проводник поблизости. Телевизор. Розетку. Холодильник. Или, в худшем случае, произошёл бы пробой эфирного поля с образованием плазменного шара. Вы, вероятно, знаете это явление как шаровую молнию.

Зинаида Павловна побледнела настолько, что я на секунду пожалел о подробностях. Но врач обязан говорить правду, а она заключалась в том, что эта женщина два дня носила по квартире существо, способное при определённых условиях устроить локальный электрический апокалипсис, и не знала об этом, потому что заводчик три года назад сказал «мальчик» и дал бумажку с печатью.

— Барсик… беременная… шаровая молния… — она проговорила это медленно. — Но откуда⁈ Она же из квартиры не…

— Вы на каком этаже, напомните?

— На седьмом.

— Форточку открываете?

— Ну конечно, проветриваю, а как же, кислород…

— Вот вам и ответ. Дымчатые сквозняки в период готовности к размножению выделяют феромоны, которые распространяются с воздушными потоками на расстояние до полутора километров. Бродячий грозовой кот учуял вашу Барсика через форточку. Залетел ночью, пока вы спали, сделал своё дело и улетел. Они тихие, незаметные и очень целеустремлённые, когда дело касается продолжения рода, — закончил я.

Зинаида Павловна посмотрела на Барсика. Барсик посмотрела на Зинаиду Павловну.

И впервые за весь приём кошка издала звук, который был похож не на скрежет радиоприёмника, а на нормальное, тёплое, хоть и чуть хрипловатое мурчание, в котором отчётливо слышалось: ну да, а что такого-то, дело житейское.

«…бабушка расстроилась… не расстраивайся… маленькие внутри здоровые… три штуки… скоро вылезут… всё будет хорошо…»

Я достал две ампулы. Миорелаксант мягкого действия, безопасный для беременных эфирников, и антиспазматик для гладкой мускулатуры, чтобы снять напряжение, которое копилось три дня.

Набрал шприц. Тонкая игла, угол введения пятнадцать градусов, подкожно, в холку — стандартный протокол для мелких левитирующих видов. Барсик даже не пискнула, только ухо дёрнулось.

Второй укол — туда же, через минуту, чтобы препараты не конфликтовали в канале.

Результат пришёл секунд через тридцать. Шерсть, стоявшая дыбом с момента разряда, начала опускаться и разглаживаться, приобретая воздушную, облачную текстуру. Такая была свойственна здоровому сквозняку.

Искры между усами погасли окончательно. Кошка обмякла на столе, вытянув лапы, и замурчала в полную силу — низко, густо, басовито, как маленький трансформатор на подстанции.

Мурчание резонировало в столе, в моих пальцах, и даже, кажется, в стенах, потому что штукатурка над дверью тихо задребезжала. Зинаида Павловна расплылась в улыбке. Впервые за весь визит.

— Ах ты, Барсик… то есть… Барсичка…

— К имени привыкнет, — сказал я. — Они не различают «к» и «ка».

Я оторвал листок из блокнота с белочкой и начал писать. Почерк у меня был врачебный, то есть, по мнению большинства, нечитаемый, но Зинаида Павловна была из поколения, которое разбирало рукописные рецепты участковых терапевтов. А это была школа посерьёзнее любого криптоанализа.

— Диета. Никаких зефирок с маной до родов и месяц после. Никакой рыбы — фосфор сейчас ей противопоказан. Покупаете специальный корм для беременных эфирников, называется «Нимбус», в серебристой пачке, продаётся в любом зоомагазине, стоит чуть дороже обычного, но не разорительно. Кормить три раза в день, порции маленькие.

Зинаида Павловна кивала, и по движению её губ я видел, что она повторяет за мной каждое слово, запоминая.

— Второе, и это важно. Заземлите её лежанку. Купите антистатический коврик, они продаются в хозяйственных магазинах, стоят рублей двести-триста. Положите на то место, где она обычно спит. Коврик будет снимать остаточный заряд и не даст статике накопиться снова.

— А фен?..

— Фен уберите в шкаф. К Барсичке с феном больше не подходить. Вообще. Никогда. Она высохнет сама, у здорового сквозняка шерсть испаряет влагу за двадцать минут. Если не высыхает — это тоже симптом, и вы приходите ко мне, а не включаете бытовую технику.

Она снова кивнула, на этот раз энергичнее.

— И последнее. Когда начнутся роды — а вы это заметите, потому что она перестанет мурчать и начнёт светиться изнутри, ровным серым свечением, — вы звоните мне. Вот номер. Не паникуете, не трогаете, не суёте ей грелку и не пытаетесь помочь. Просто звоните. Я приду, — написал номер на том же листке и протянул ей.

Зинаида Павловна приняла бумажку обеими руками, аккуратно, как реликвию, и убрала в кармашек сумочки. Потом посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом.

И я увидел в нём доверие. Настоящее, заработанное, которое не купишь вывеской и не выпросишь рекламой.

— Сколько я вам должна, Михаил? — она полезла в старый кошелёк с металлической застёжкой, из которого торчали купюры мелкого достоинства, сложенные ровной стопочкой. Так складывают люди, для которых каждая из них на счету.

Я посмотрел на кошелёк. На купюры. На руки — тонкие, с выступающими венами, с дешёвым обручальным кольцом, которое, судя по потёртости, не снималось лет тридцать.

Потом посмотрел на Барсичку, которая мурчала на столе и, кажется, впервые за три дня чувствовала себя хорошо.

— Нисколько, Зинаида Павловна, — сказал я и мягко накрыл ладонью её руку с кошельком, опуская обратно к сумочке. — Я обещал вам, что осмотр бесплатный. А за консультацию по диете я денег не беру. Купите лучше Барсичке нормальный корм и коврик, это сейчас важнее.

Она замерла. Кошелёк застыл в руках, полуоткрытый, и я видел, как её подбородок дрогнул — совсем чуть-чуть, на долю секунды, но достаточно, чтобы понять: последний раз, когда ей что-то делали бесплатно и от души, был, вероятно, очень давно.

— Золотой вы человек, Михаил, — сказала она тихо. — Редкость в наше время. Большая редкость.

И я уверен, что она расскажет обо мне всем соседям, что будет очень хорошей рекламой.

Она бережно подняла Барсичку со стола — кошка мурчала и не сопротивлялась, тяжёлая, тёплая, со слегка подрагивающим животом, в котором три маленьких Ядра пульсировали ровно и сильно. И уложила обратно в плетёную корзинку. Постелила платочек. Поправила ленточку на ручке.

— Спасибо вам, — повторила она, и голос её дрогнул ещё раз.

— Всегда рад помочь, — улыбнулся я.

Зинаида Павловна направилась к двери, прижимая корзинку к груди. У входа она задержалась. Переложила корзинку из руки в руку, поправила плащ, зачем-то тронула столик у двери, который я использовал как подставку для таблички, и что-то зашуршало.

А потом колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Тут из подсобки, как пуля из ствола, вылетела Маша.

Глаза горели. Щёки пылали. Косички торчали в разные стороны, потому что одну из них, судя по мокрому кончику, пожевал Пуховик, а вторую наэлектризовало от близости к Барсику, и она стояла дыбом, как антенна.

В руках Маша сжимала веник и совок, а откуда она их выудила с такой скоростью, оставалось загадкой, объяснимой только её сверхъестественной способностью находить любой предмет в любом помещении быстрее, чем его хозяин.

Она решительно направилась к столу, усеянному осколками от лампы, и занесла веник.

— Стоп, — велел я. — Положи инвентарь.

— Я уберу! Тут стекло везде!

— Именно поэтому положи. Стекляшки острые, порежешься. Эксплуатация детского труда запрещена конвенцией и моим личным кодексом.

Маша вцепилась в черенок веника с свирепой решимостью и посмотрела на меня снизу вверх взглядом, от которого, подозреваю, ломались и более стойкие люди, чем я.

— Вы меня не эксплуатируете! Я сама хочу! — заявила она с такой убеждённостью, что на секунду мне показалось, будто я спорю не с девочкой, а с председателем профсоюза. — Я же вам клиента привела! Зинаиду Павловну! А до этого я Пуховику воду поменяла, и подстилку перестелила, и Искорке сказку рассказала, она слушала и пузыри пускала! Я буду вашим помощником!

— Маша…

— Я аккуратно! Вот настолечко аккуратно! — она показала пальцами расстояние в миллиметр. — И бесплатно! Я не за деньги! Я за Пуховика!

Я посмотрел на неё и на веник в её руках, который был ей почти по рост.

Мне нужен был ассистент. Я это говорил себе уже три раза за сегодня, и каждый раз представлял кого-то взрослого, ответственного, с медицинским образованием и крепкими нервами.

А получил девочку с веником.

Жизнь, как обычно, имела своё мнение о моих планах. Ладно. Пускай сегодня мне поможет, но завтра я точно буду искать ассистента.

— Обувь закрытая, — сказал я, тяжело вздохнув. — В кедах по стеклу не ходить. Вон, возьми мои тапки у двери, они тебе велики, но хотя бы подошва толстая. Метёшь медленно, от себя. Осколки в совок, совок в ведро. Руками ничего не трогать. Если стекло попадёт под кожу, будем доставать пинцетом, а пинцет у меня один, и он мне нужен для пациентов, а не для тебя. Ясно?

Конечно, я бы достал. Но так она будет осторожнее.

Маша просияла так, будто я только что вручил ей диплом об окончании медицинского университета с отличием:

— Ясно!

И принялась мести с таким рвением, что осколки полетели не столько в совок, сколько во все стороны, и мне пришлось отойти на безопасное расстояние и начать искать что-нибудь, чтобы снять останки лампы с потолка, пока это не сделала за меня гравитация.

Стремянки у меня не было. Разумеется, была табуретка, и я забрался на неё, балансируя на шатком сиденье, и потянулся к плафону, который держался на одном проводе и раскачивался от каждого движения, как маятник.

Из подсобки донёсся тихий, довольный голосок:

«…громкая девочка вернулась… чешет за ухом… хорошо…»

А из таза — ответное бульканье саламандры.

Я выкрутил остатки лампочки из патрона, стараясь не порезаться, и подумал, что мой Пет-пункт на третий день работы представлял собой зрелище, которое любой инспектор Ассоциации Гильдий описал бы одним ёмким словом: безобразие.

Лампочку я нашёл в ящике под мойкой — запасную, обычную, шестидесятиваттную, из тех, что покупают впрок и забывают, а потом они лежат годами и ждут своего часа. Эта наконец дождалась.

Табуретка подо мной покачивалась при каждом движении, и я балансировал на ней, как канатоходец на проволоке, только вместо шеста в руках был оплавленный плафон, а вместо пропасти — пол, усеянный осколками, которые Маша сметала с таким энтузиазмом, будто от чистоты этого конкретного участка линолеума зависела судьба человечества.

Выкрутил останки старой лампочки. Вкрутил новую. Щёлкнул выключателем.

Свет залил приёмную. Стены перестали выглядеть угрожающе, чёрное пятно на линолеуме из зловещей дыры превратилось обратно в простое пятно, а новый шкаф с инструментами блеснул стеклянными дверцами, и на секунду мне показалось, что мой Пет-пункт выглядит почти прилично.

Почти. До «прилично» ему оставалось примерно столько же, сколько мне — до тридцать второго этажа «Северной звезды». Но направление было верным.

Я спустился с табуретки, отряхнул руки и посмотрел на Машу. Она стояла с совком, полным стекла, и ждала оценки с напряжением на лице.

— Молодец, — сказал я. И это было искренне, потому что пол действительно был чист, осколки собраны, а Маша при этом умудрилась не порезаться, не наступить на стекло и не разбить ничего дополнительно, что при её уровне энергии граничило с чудом. — Если честно, я тут один совсем зашиваюсь. Рук не хватает катастрофически.

Маша просияла. Не улыбнулась, не обрадовалась, а именно просияла — лицо вспыхнуло таким светом, что лампочка над головой, пожалуй, позавидовала бы.

— Я же говорила! — выпалила она. — Я полезная! Могу каждый день после школы приходить! И в выходные! И на каникулах вообще с утра до вечера!

— Каникулы далеко, — остудил я. — А уроки — близко. Так что только по выходным. И в нерабочее время. Договорились?

— Договорились! — она кивнула.

Маша понесла совок к ведру, а по дороге, проходя мимо столика у входной двери, вдруг остановилась. Наклонилась. И ахнула так, как ахают только дети — звонко, на весь Пет-пункт, с искренним изумлением, которого не подделаешь.

— Дядя Миха! Смотрите!

Она подняла со столика купюру. Хрустящую, сложенную вдвое, подсунутую под край тетради так аккуратно, что заметить можно было только если специально смотреть. Или если протирать пыль с рвением десятилетнего добровольца.

Пять тысяч рублей.

Я взял купюру из Машиных рук и повертел. Настоящая, без вопросов. И теперь мне стало ясно, зачем Зинаида Павловна так долго возилась у двери — перекладывала корзинку, поправляла плащ, шуршала у столика.

Она не могла уйти, не заплатив. И не могла принять помощь бесплатно, потому что люди её поколения и воспитания так не умели — для них взять и не отдать было невозможно, как для меня невозможно было пройти мимо больного зверя.

Пять тысяч из пенсионерского кошелька. Это продукты на неделю. Может, на две, если экономить так, как экономят люди, для которых каждый поход в магазин — арифметическая задача.

Маша смотрела на меня, и в её глазах был вопрос.

— Это Зинаида Павловна оставила, — сказал я. — Спасибо, что нашла.

— Много, — тихо сказала Маша. Она считать умела.

— Много, — согласился я и убрал купюру в карман халата.

Пять тысяч рублей. Первый честный заработок моего Пет-пункта, если не считать денег Золотарёва, которые были скорее данью, чем оплатой. А эти — настоящие.

Заработанные диагнозом, объяснением и двумя уколами. Оставленные женщиной, которая верила, что хорошая работа должна быть оплачена, даже если врач от денег отказывается.

В мире Синдикатов, где всё покупается и продаётся, а зверей списывают, как сломанные тостеры, интеллигентная пенсионерка тайком подсовывает купюру под тетрадку, потому что ей помогли и она хочет отблагодарить.

Нормальные люди ещё существуют. Хорошо бы не забывать об этом.

— Ладно, — сказал я, встряхнувшись. — Хватит сентиментальничать. У нас работа.

Маша вытянулась по стойке смирно, и я бы поклялся, что она чуть не исполнила воинское приветствие.

Работа была из тех, что приносят мне удовольствие. Не лихорадочное, адреналиновое, как экстренная операция, а тихое, глубокое, ремесленное. Удовольствие человека, который обустраивает пространство и видит, как из хаоса рождается порядок.

Я достал из угла три вольера, купленных у дочки Петровича на барахолке. Краска на рамах местами облупилась, сетка потускнела, но конструкция была крепкой, замки щёлкали с тем приятным металлическим звуком, который говорит о качестве точнее любого сертификата.

Первый вольер я собрал за десять минут. Рама встала ровно, боковые панели защёлкнулись, поддон выдвинулся и задвинулся без заеданий. Постелил на дно чистую тряпку, сложенную втрое, поверх — кусок пледа, того самого, пожёванного Пуховиком до состояния археологического артефакта, но ещё вполне годного.

Установил вольер в дальнем левом углу подсобки, у стены, где температура была чуть ниже, чем в остальном помещении, — снежному виду комфортнее в прохладе.

Потом подошёл к кушетке, где лежал Пуховик. Мелкий не спал, а смотрел на меня голубыми глазами, и по его мордочке было видно, что он следил за процессом сборки с живейшим интересом, как зритель в первом ряду.

«…тёплый человек что-то строит… интересно… а это мне?..»

— Тебе, — ответил я и осторожно поднял его.

Он пискнул, но не от страха, а скорее от неожиданности, и тут же ткнулся носом мне в ладонь. Задние лапки в фиксаторах коротко дёрнулись, и я почувствовал, как маленькие подушечки упёрлись мне в запястье — слабо, неуверенно, но упёрлись, чего два дня назад не было в принципе.

Я уложил его в вольер. Пуховик обнюхал пространство, ткнулся мордой в плед, узнал его по запаху, мгновенно вцепился зубами в угол и принялся жевать с таким блаженным выражением, что отбирать не поднялась рука.

Закрыл дверцу вольера. Замок щёлкнул мягко, надёжно. Пуховик даже не заметил — жевал, закрыв глаза.

Второй вольер я собрал быстрее, потому что руки уже запомнили последовательность. Этот поставил в противоположный угол подсобки, максимально далеко от первого, у стены, которая граничила с трубой отопления и была чуть теплее.

Огненному виду — тепло, снежному — прохладу. Элементарное зонирование, которое должно было быть с первого дня, но лучше поздно, чем с шаровой молнией.

Таз с саламандрой я переставил внутрь вольера целиком. Искорка приоткрыла один глаз, оценила новое жильё, решила, что таз остался тем же и вода нужной температуры, а значит, перемены носят косметический характер и паниковать не обязательно, — и закрыла глаз обратно.

«…переставили… ну и ладно… тепло, мокро, никто не трогает… нормально…»

Третий вольер я оставил пустым и поставил у стены между первыми двумя. Резервный. Для следующего пациента, который появится — а он появится, в этом я уже не сомневался.

Отступил на шаг и оглядел подсобку.

Два вольера по углам, каждый с пациентом. Между ними — расстояние в три с лишним метра, достаточное, чтобы утренний инцидент со снежинкой и паром не повторился. Шкаф с инструментами у стены, запертый на замок. Плитка на мойке, кастрюлька, чайник. Кушетка для меня. Чисто, светло, упорядоченно.

Не Фам-центр. Даже не клиника. Но и не бомжатник, которым это место было ещё утром, когда я варил кашу между двумя стихийными бомбами, а потом тушил подгоревшую овсянку.

Маша стояла в дверях и тоже смотрела, и на её лице было написано то самое чувство, которое я испытывал внутри, — чувство, что вещи наконец встают на свои места. Она всё это время с интересом наблюдала за мной.

— Красиво, — сказала она.

— Функционально, — поправил я.

— Красиво и функционально, — не сдалась она.

За окном стемнело. Питер зажигал неоновые огни — красные, синие, зелёные, они мигали вдалеке, за крышами панельных домов, как далёкие маяки мира, к которому я не хотел иметь отношения.

А здесь в полуподвале с оплавленным линолеумом, барсёнок жевал плед, саламандра пускала пузыри, и девочка с пластырем на лбу говорила «красиво», глядя на три железных клетки с облупленной краской.

Я надел куртку, затем протянул Маше её мокрые кеды со словами:

— Пойдём. Провожу тебя.

— Я сама дойду, тут рядом!

— Провожу, — повторил я тоном, не допускающим возражений.

Маша надулась, но послушалась. Мы вышли, я запер дверь, и мы пошли по мокрому асфальту, который блестел в свете фонарей.

Её подъезд был в соседнем доме — тридцать секунд ходьбы, но эти тридцать секунд Маша использовала на полную мощность. Тараторила без остановки, что свойственно детям в ее возрасте. Я терпеливо отвечал.

На обратном пути я завернул в ветаптеку — маленькую, тихую, на углу дома. Вывеска «Питер-Зоо», белая лапа на зелёном фоне. Внутри пахло кормом и опилками. Продавщица, молодая и сонная, с наушником в ухе, не удостоила меня даже взглядом.

Я прошёл между полок, нашёл нужное: большой мешок универсального корма для аномальной фауны, десятикилограммовый, марки «ВитаЯдро». Проверил состав — белок, клетчатка, минеральный комплекс, измельчённая чешуя для микроэлементов. Без синтетических стабилизаторов. Нормально.

Заплатил. Продавщица пробила чек, не вынимая наушника.

— Спасибо, — сказал я.

— Угу, — ответила она, и это было всё наше общение.

Я вышел на улицу с мешком на плече и поймал себя на странном ощущении: мне было хорошо. Просто хорошо, без подвоха. Обычный вечерний поход за кормом, обычная покупка, обычная продавщица, которой на меня плевать.

Иногда жизнь состоит из таких моментов — тихих, рутинных, никому не интересных, — и именно они, а не экстренные операции и погони по подворотням, держат тебя на плаву.

В клинике было тихо. Тепло. Пуховик спал в вольере, свернувшись клубком вокруг пожёванного пледа, и по белой шерсти пробегали слабые серебристые искры. Искорка лежала в тазу и тоже спала, хотя с саламандрами никогда нельзя быть уверенным.

Я поставил мешок корма в углу. Вымыл руки. Поставил чайник. Тот застонал, как и положено.

Чабрец, мята, шиповник. Четыре минуты под блюдцем, как и всегда.

Сел на кушетку с кружкой. Телефон завибрировал.

«Мих, сорян, не приду. Тут с Пухлежуем есть одна тема… Залёг на дно конкретно. Завтра наберу. Спи, дед.»

Я хмыкнул. Набрал ответ:

«Понял. Будь осторожен. И не корми Пухлежуя ничем. Вообще ничем. Особенно по акции.»

Отправил. Допил чай. Вымыл кружку. Расстелил на кушетке чистую простыню, положил под голову свёрнутый свитер и лёг.

Потолок. Трещина, длинная, ветвистая. Вчера я видел в ней карту далёкой страны. Сегодня страна казалась ближе.

Заснул мгновенно.

А потом в темноту ворвался стук.

Громкий, настойчивый, ритмичный — тук-тук-тук — по стеклянной двери, от которого задребезжали рамы и Пуховик в вольере издал растерянный писк.

Я открыл глаза и в них ударил свет. Утренний, серый.

Посмотрел на браслет. Девять сорок две. Сорок две минуты после начала приёма.

Проспал.

Вскочил. Натянул мятую футболку — задом наперёд, но разбираться было некогда. Споткнулся о табуретку, чуть не впечатался в дверной косяк.

— Иду! Секунду! — воскликнул я.

Повернул замок. Дёрнул дверь.

На пороге стояла женщина лет тридцати пяти в дождевике, с пластиковой переноской, из которой доносилось приглушённое ворчание. Она окинула взглядом моё помятое лицо, футболку задом наперёд и отпечаток шва на щеке и вежливо спросила:

— Пет-пункт Покровского? Вы доктор?

— Да, — сказал я. — Извините за задержку. Проходите.

И посмотрел ей за плечо.

Вдоль стены здания, от моего крыльца и дальше, мимо двери Валентины Степановны и почти до угла, тянулась очередь. Люди с клетками, корзинками, переносками, свёртками.

Кто-то держал на руках что-то в полотенце, кто-то вёл на поводке приземистую тварь, похожую на помесь таксы и дикобраза, кто-то прижимал к груди аквариум, в котором медленно вращалось нечто светящееся.

Человек десять. Может, двенадцать…

Ближайший пожилой мужчина в кепке поймал мой взгляд и объяснил происходящее:

— Нам Зинаида Павловна сказала. Молодой доктор, лечит голыми руками, драконов не боится.

Сарафанное радио спального района. Древнейшая и сильнейшая реклама в истории!

Желудок напомнил, что завтрака не было. Голова — что кофе тоже. Зеркало, если бы оно у меня было, напомнило бы, что я выгляжу как человек, которого только что откопали.

А в очереди ждали двенадцать зверей. И каждый из их хозяев верил, что я помогу.

— Проходите, — повторил я женщине с переноской и отступил в сторону. — Сейчас начнём!

Женщина с переноской шагнула внутрь и деликатно огляделась. Я увидел свою приёмную её глазами: чёрное пятно на линолеуме, шкаф с медикаментами, заполненный на треть, стол, на котором стоял немытый чайник с изолентой на ручке, и кушетка в подсобке, смятая простыня и свитер вместо подушки.

И я. Помятый, взъерошенный, в футболке задом наперёд, с отпечатком шва через всю левую щёку.

— Дайте мне пять минут, — сказал я. — Присядьте вот здесь.

Она села на стул и прижала к себе переноску, из которой усилилось ворчание, словно зверь внутри сообщал миру, что терпение у него заканчивается, и дальше пойдут меры.

Я закрыл дверь подсобки и упёрся лбом в холодную стену.

Двенадцать пациентов стоят на улице. В очереди, которая тянулась мимо пекарни Валентины Степановны. Если кто-нибудь из зверей зарычит, завоет или, не дай бог, чихнёт огнём, мой арендодатель прибежит раньше, чем я успею сказать «бахилы наденьте».

Ладно. Пять минут, Покровский. Пять минут, чтобы превратиться из человека, которого только что откопали, в человека, которому доверяют жизнь своего питомца.

Подошёл к раковине. Ледяная вода ударила в лицо, и сон испарился мгновенно, как будто кто-то дёрнул за рубильник. Мозг включился, руки перестали подрагивать, а мир из мутного стал резким.

Стянул футболку, надел чистую. Правильной стороной. Потом открыл шкаф и достал белый халат — тот самый, единственный, выстиранный и отглаженный.

Ткань легла на плечи, и знакомый щелчок произошёл снова. Тот, который превращал мальчишку в доктора.

Застегнул пуговицы. Проверил карман, там были ручка, фонарик. Вымыл руки до локтей, с мылом, как и следует перед осмотром.

Вышел в приёмную.

Женщина с переноской подняла голову и чуть выпрямилась на стуле — машинально, как выпрямляются в кабинете у врача, которому почему-то веришь, хотя он ещё ничего не сказал.

— Давайте вашего ворчуна, — улыбнулся я и потянулся к переноске.

Внутри оказался толстый рыжий кот с хвостом, раздвоенным на конце, и тремя рядами усов. Огнешёрстный мурлок, декоративный вид, безобидный, как диванная подушка, если не считать привычки поджигать собственную шерсть при стрессе. Судя по подпалинам на боку, стресс случился недавно.

— Что произошло?

— Мы переезжали, — женщина вздохнула. — Он нервничает от перемен. Начал линять, потом задымился, а потом… ну, вот.

Я навёл браслет.

[Вид: Мурлок огнешёрстный — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1

Сила: 2 — Ловкость: 3 — Живучесть: 5 — Энергия: 3

Состояние: Невротический перегрев терморегуляционных каналов. Лёгкие ожоги кожного покрова]

Все понятно. Стресс разгоняет Ядро, Ядро гонит жар в каналы, каналы не справляются и выбрасывают температуру наружу. У людей от нервов потеют ладони, а мурлоки от нервов горят. Буквально.

— Корм менялся при переезде? — уточнил я.

— Ну… мы не нашли его обычный в новом магазине, купили другой…

— Понятно.

Я открыл шкаф, достал противоожоговую мазь и лёгкий седатив для огненных видов.

— Откуда узнали про меня? — спросил я, пока набирал шприц.

— Зинаида Павловна, вас очень хвалила в домовом чате, — тут же ответила женщина. — Она старшая по нашему дому, мы ей очень доверяем. А у нас на районе с фамтехами совсем беда. Только гильдейских лечат. А что мне теперь в Гильдию вступать?

— Конечно, не стоит, — улыбнулся я, подходя со шприцом к её пету.

Тонкая игла, подкожно, в холку. Мурлок мявкнул, дёрнул раздвоенным хвостом и уставился на меня с таким оскорблением, будто я лично виновен во всех его жизненных невзгодах.

«…укололи… обидно… но уже не горячо внутри… ладно, живи…»

— Мазь наносить утром и вечером, тонким слоем, на подпалины, — я протянул ей тюбик. — Корм вернуть прежний, не экспериментировать. Мурлоки консерваторы, они от любых перемен, нервничают. Если снова задымится — не тушить водой, ради всего святого.

— А чем? — захлопала глазами женщина.

— Ничем. Положить на холодный кафель и дать остыть самому. Вода у огненных видов вызывает паровой удар, а это уже стационар.

Она кивала, запоминая, и по глазам было видно, что запоминает серьёзно, а не для вида, и это было приятно, потому что девять из десяти владельцев забывают рекомендации ещё до того, как переступят порог.

— Тысяча двести, — сказал я. — Осмотр, инъекция, мазь.

Она расплатилась без споров, убрала мурлока в переноску и вышла. Колокольчик звякнул. Я выдохнул и крикнул в дверной проём:

— Следующий!

И понеслось.

Второй пациент — чешуйчатая ящерка размером с ботинок, у которой отслаивался хвост. Хозяин, потный мужик в спецовке, объяснял проблему так сбивчиво, будто пересказывал сон на третьем языке, но мне хватило одного взгляда.

Авитаминоз. Ядро тянет кальций из чешуи, потому что в корме его нет. Укол, рецепт на минеральную добавку, восемьсот рублей.

Третий — крошечная болотная пиявица, которая жила в банке и, по словам хозяйки — немолодой учительницы в бирюзовом берете — «перестала светиться по ночам». Засорение биолюминесцентных каналов. Промывка физраствором, пятнадцать минут работы, две тысячи.

Четвёртый — помесь таксы и дикобраза. Называлась она, если быть точным, игольчатый бродяг, рабочий вид, выведенный когда-то для охраны складов. Проблема: иглы на загривке росли внутрь и кололи зверя при каждом движении головы.

Хозяин, хмурый дед в кепке, привёл его на верёвке и молча ткнул пальцем в загривок, и мне этого было достаточно. Обезболивание, извлечение семи вросших игл пинцетом — по одной, аккуратно, чтобы не повредить фолликулы, — обработка антисептиком. Три тысячи.

Пятый, шестой, седьмой слились в один поток, потому что тело вошло в ритм, а голова переключилась в тот режим, который я знал сорок лет: диагноз, план, действие, результат.

Руки работали сами. Пальцы находили нужные точки раньше, чем глаза успевали считать показания с браслета.

И каждый раз, когда из шкафчика доставался шприц или инструмент, в голове мелькала тень привычного тихого, профессионального удовольствия. Оно не имело ничего общего с тщеславием, а было просто радостью человека, который делает то, что умеет лучше всего.

Между пациентами я не садился.

Протирал стол, менял перчатки, делал пометки в тетради с белочкой, и каждый раз, открывая дверь и приглашая следующего, ловил взгляды людей в очереди. Они были настороженные, но уже не недоверчивые.

Они слышали, как выходили предыдущие. Слышали тон, с которым я говорил, и видели, что звери выносились на руках спокойные, а хозяева — довольные. Это работало лучше любой вывески.

А потом вошёл байкер.

Я понял, что это байкер, ещё до того, как он протиснулся в дверь, потому что дверь вдруг показалась узкой. Огромный, квадратный, в кожаной куртке с заклёпками, с бородой до середины груди и татуировками, которые начинались на шее и уходили куда-то вниз, предположительно до самых ботинок. На левом предплечье был вытатуирован арахнид в полный рост, а под ним надпись готическим шрифтом: «Кусь».

В руках он держал транспортировочную клетку. Большую, армированную, с четырьмя замками и предупреждающей маркировкой «Опасность: кислотный вид».

Клетка тряслась. Из неё доносилось злобное, захлёбывающееся шипение.

— Док, — сказал байкер, и голос у него оказался неожиданно высокий, почти тенор, что на фоне его комплекции производило впечатление, сравнимое с тем, как если бы платяной шкаф вдруг запел арию. — Вколи ему чего-нибудь, ради Христа. Он третий день бесится. Жрать отказывается, на всех кидается, вчера мне прожёг кислотой любимое кресло. Кожаное. За сто двадцать тысяч, между прочим.

Он поставил клетку на стол. Стол просел и жалобно скрипнул. Из-за прутьев на меня уставились восемь маленьких глаз, расположенных полукругом, и каждый горел красным. Жвалы щёлкали с частотой швейной машинки.

Кислотный арахнид. Боевой, судя по размерам — третий уровень Ядра. Размером с хорошую овчарку, только вместо шерсти — хитиновый панцирь, вместо пасти — пара серповидных жвал, способных перекусить стальной трос, а вместо слюны — концентрированная кислота, которая разъедает бетон.

Объективно — одно из самых неприятных существ, с которыми может столкнуться фамтех. Но объективность — вещь субъективная.

— Откройте клетку, — попросил я.

Байкер посмотрел на меня, как смотрят на человека, который только что предложил прыгнуть с крыши.

— Док. Ты слышал, что я сказал? Он кидается. На всех. Я его в клетку-то еле запихнул, с двумя соседями, и один теперь без бровей ходит.

— Откройте клетку и выйдите за дверь, — повторил я.

Он постоял ещё секунду. Потом медленно, с видом человека, составляющего завещание, отщёлкнул замки, один за другим, и отступил к выходу, не поворачиваясь спиной к клетке.

Дверца распахнулась.

Арахнид не выпрыгнул. Он вжался в дальнюю стенку клетки и зашипел тише, с присвистом, и я услышал в этом шипении то, чего не мог услышать ни байкер, ни его безбровый сосед.

Эмпатия включилась сама, как всегда.

И в голове раздался голос. Не злой или агрессивный. Тоненький, плаксивый, отчаянный, как у ребёнка, которого заперли в тёмном чулане:

«…чешется… под панцирем чешется… уже три дня чешется, а никто не чешет… только тыкают палками и орут… почеши-и-и-и…»

Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл, достал из ящика щётку на длинной ручке, ту самую, которую покупал для чистки вольеров, с жёсткой щетиной и удобным захватом.

Медленно, не делая резких движений, просунул её в клетку и провёл щетиной по спине арахнида, под краем панциря, там, где хитин соединялся с мягкой тканью.

Арахнид замер.

Все восемь глаз расширились одновременно, как будто кто-то нажал кнопку увеличения, и шипение оборвалось на полуслове.

Я провёл щёткой ещё раз. И ещё.

Жвалы, которые секунду назад щёлкали, как кастаньеты, замедлились, разошлись в стороны и мягко опустились на дно клетки.

Все восемь лап подогнулись. Тело осело, расплылось, и арахнид обмяк на дне клетки с выражением такого блаженства, что его хитиновая физиономия, объективно созданная природой для того, чтобы сниться людям в кошмарах, вдруг стала почти симпатичной.

«…о-о-о-о… да-а-а-а… вот так… ещё… левее… ещё левее… да-а-а-а…»

А потом из той самой пасти, которая плевалась кислотой и прожигала кресла за сто двадцать тысяч, начали выходить пузыри. Как мыльные. Переливающиеся на свету, радужные, лёгкие, они поплыли по приёмной, покачиваясь в воздухе, и один из них приземлился на рукав моего халата и лопнул с тихим щелчком.

Кислотные арахниды пускали пузыри от удовольствия. Об этом знал любой студент зоологии аномальных, потому что это было написано в учебнике Корнеева в разделе «Поведенческие реакции членистоногих», но видеть это вживую мало кому удавалось, потому что для этого нужно было сначала сделать арахниду приятно, а делать приятное существу, которое плюётся кислотой, желающих находилось немного.

Дверь за моей спиной скрипнула. В щель просунулась бородатая голова байкера, и его лицо прошло путь от осторожного любопытства через непонимание к чему-то, что я бы описал как религиозное потрясение.

— Мать моя женщина… — прошептал он. — Он… пузыри пускает?

— У него чесалась спина под панцирем, — сказал я, не прекращая работать щёткой. — Третий или четвёртый день, судя по воспалению. Хитин растёт, старый слой отходит, а новый давит на нервные окончания. Нормальный процесс, как у змей линька, только у арахнидов это происходит раз в полгода и чешется, судя по всему, невыносимо. Ему нужно было просто почесать спину, а вместо этого его запихивали в клетку и орали.

Байкер смотрел на пузыри, медленно проплывающие над смотровым столом. Потом перевёл взгляд на арахнида, который лежал в клетке, раскинув все восемь лап, и тихо, утробно курлыкал, издавая звук, похожий на мурчание, если бы мурчать умел промышленный трансформатор.

— Три дня, — сказал байкер. — Три дня он бесился, а ему просто спинку почесать надо было?

— Именно.

Он медленно перекрестился. Правой рукой, с чувством, и я готов был поклясться, что глаза у него были влажные, хотя при его комплекции и количестве заклёпок на куртке признавать это было бы, наверное, неловко.

— Док, — сказал он хрипло. — Ты… волшебник какой-то.

— Фамтех, — поправил я. — Волшебников не бывает. Бывают внимательные врачи и невнимательные хозяева. Купите ему щётку с длинной ручкой и чешите раз в день. Панцирь полностью обновится за неделю-полторы, и зуд пройдёт.

— А кресло?

— А кресло — это жертва, принесённая на алтарь вашей невнимательности. Четыре тысячи за приём. И купите щётку. Жёсткую. Как для лошадей, только длиннее. Он вам ещё и «спасибо» скажет — пузырями.

Байкер расплатился, забрал клетку с арахнидом, который даже не пытался шипеть, а лежал, свернувшись, и тихо курлыкал, и ушёл, бормоча себе под нос что-то, в чём я разобрал только «щётку» и «ёлки-палки».

Колокольчик звякнул. Я протёр стол, сменил перчатки. Одиннадцатый час. За дверью оставалось ещё человек пять.

— Следующий! — крикнул я.

Вошла дама.

Я знал, что это именно дама, а не женщина и не девушка, потому что женщины просто входят, девушки иногда стесняются, а дамы появляются. Она появилась в моей приёмной, как яхта появляется в рыболовецком порту — технически в тех же водах, но явно не отсюда.

Блондинка лет сорока, в пальто цвета пыльной розы, с сумочкой, которая стоила больше, чем всё содержимое моего шкафа с медикаментами, и в туфлях на каблуке, мокрых от питерского дождя, но по-прежнему безупречных.

В руках она несла подушку. Атласную, бордовую, с кисточками по углам. А на подушке сидело нечто.

Круглое, зелёное, размером с большой грейпфрут, покрытое бородавчатой кожей и блестящее, как начищенный ботинок. Глаза — два жёлтых фонарика по бокам головы, которая, по сути, составляла большую часть всего организма, потому что ног, тела и прочих излишеств природа этому созданию отпустила по минимуму.

Жаба-Копилка. Декоративный вид, популярный среди людей определённого достатка. Здоровая Жаба-Копилка помещалась на ладони, весила граммов двести и издавала приятное монетное позвякивание при каждом прыжке — дело в том, что в их желудке формировались мелкие кристаллы, которые и создавали этот звук. Отсюда и название.

Эта конкретная Копилка была раздута втрое против нормы и напоминала не грейпфрут, а небольшой арбуз, если бы арбузы были зелёными, бородавчатыми и смотрели на мир с выражением крайнего неудовольствия.

— Доктор! — дама произнесла это слово так, будто обращалась к метрдотелю в ресторане. — С Жужу что-то не так. Она раздулась. И… звуки.

— Какие звуки?

— Ну… такие. Внутренние. Громкие. Я боюсь, что она… ну…

Она не договорила, но выразительно сделала руками жест, который должен был изображать взрыв.

— Положите на стол, — сказал я.

Дама водрузила подушку на смотровой стол. Жаба сидела на ней неподвижно и тяжело дышала, раздувая бока. Глаза полуприкрыты.

Я навёл браслет.

[Вид: Жаба-Копилка декоративная — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1

Сила: 1 — Ловкость: 1 — Живучесть: 3 — Энергия: 2

Состояние: Избыточное кристаллообразование. Закупорка выводящих каналов]

Перекорм. Жабу-Копилку перекормили дорогим концентрированным кормом, кристаллы росли быстрее, чем организм их выводил, и теперь сидели в ней, как камни в мешке, и давили на все внутренние органы.

Эмпатия подтвердила:

«…тяжело… внутри камушки… много камушков… не могу прыгать… хочу прыгать, а камушки тянут вниз…»

— Ничего страшного, — сказал я. — Перекорм. Кристаллы забили выводящие протоки. Сейчас промассирую живот, откроем каналы, и лишнее выйдет.

— Выйдет? — переспросила дама с опаской. — Куда выйдет?

— Естественным путём.

Я положил обе ладони на раздутый живот жабы и начал мягкое круговое давление — стандартная методика для земноводных видов, от центра к периферии, по направлению выводящих протоков.

Жаба сначала надулась ещё сильнее, потом обмякла и закрыла глаза.

«…о… полегче… камушки двигаются… хорошо…»

Давил мягко, ритмично, чувствуя под пальцами, как кристаллы сдвигаются внутри. Ещё немного, и протоки откроются, и…

Тут мой собственный живот, который не получал ничего со вчерашнего дня, и решил, что молчать дальше он не намерен.

Звук, который из меня вышел, был таким, что жаба открыла оба глаза, дама отшатнулась, а с верхней полки шкафа, кажется, сдвинулся рулон бинта.

Протяжное, утробное, раскатистое урчание, похожее на рык голодного медведя, который три дня бродил по лесу и учуял шашлык. Громкое настолько, что за стеной в подсобке Пуховик пискнул, а саламандра плеснула в тазу.

Дама побледнела. Схватилась за сумочку, прижала к груди, как щит.

— О боже, — выдохнула она. — Это она⁈ Жужу⁈ Звуки становятся громче! Она сейчас лопнет!

Я стоял с руками на животе жабы и смотрел на даму. Жаба смотрела на меня. Мой живот издал ещё один звук — чуть тише, но достаточно выразительный, чтобы дама попятилась к двери. Ну не смог я свалить всё на жабу, хоть и очень хотелось.

— Успокойтесь, — сказал я с абсолютно каменным лицом. — Это не Жужу. Это я не завтракал.

Дама открыла рот. Закрыла. Посмотрела на жабу, на мой живот, потом снова на жабу. И засмеялась сама, прикрывая рот ладонью — видно было, что смеяться в ветеринарном кабинете ей казалось неуместным, но удержаться не получалось.

— Извините, — сказал я. — Побочный эффект утреннего приёма без завтрака. С вашей Жужу всё будет в порядке. Диета, три дня на лёгком корме, никаких концентратов. Две тысячи.

Дама расплатилась, всё ещё улыбаясь, забрала жабу на подушку и вышла, а я услышал, как она говорит кому-то в очереди: «Чудесный доктор, серьёзный такой, руками лечит», — и в голосе её была та интонация, с которой рекомендуют хорошего портного или стоматолога: негромко, убеждённо и с чувством личного открытия.

Мой желудок заурчал снова, уже тише, но настойчиво, как кот, который раз за разом подходит к миске и молча смотрит на хозяина. Мне нужен завтрак, иначе следующий диагноз я буду ставить под аккомпанемент, от которого пациенты начнут разбегаться.

Но завтраку не суждено было случиться. Сначала — очередь.

Я открыл дверь. За два часа работы она поредела больше чем вдвое, и это давало надежду, что к полудню я смогу наконец закрыть приёмную, сесть и поесть.

Следующие четверо промелькнули быстро. Тепловой клещ в ухе у чьей-то кошки, надорванная перепонка у летучей мыши-ехидны, лёгкое отравление у чешуйницы, которая сожрала хозяйский крем для обуви, и простуженный вомбатоид, которому я прописал тёплое питьё и покой. За которого хозяйка заплатила тысячу рублей с таким благоговением, будто я вернул ей фамильный бриллиант.

Между пациентами я выглядывал в очередь, прикидывая, сколько осталось, и каждый раз раздражение нарастало, потому что картина была одна и та же: люди стояли на улице, мёрзли, мокли под мелким питерским дождём, который, конечно же, вернулся, и звери в переносках нервничали от холода, от запахов чужих зверей и оттого, что их некуда было деть.

Мне нужна зона ожидания. Хотя бы скамейка под навесом, хотя бы стулья в коридоре. Что-нибудь, куда можно посадить человека с больным зверем, чтобы он не торчал на ветру и не гадал, когда до него дойдёт очередь.

И ассистент. Человек, который встретит, запишет, примет оплату, пока я работаю. Который скажет «доктор сейчас освободится» и нальёт чаю, чтобы люди не уходили, потому что наверняка кто-то уже ушёл, постояв двадцать минут под дождём и решив, что проще доехать до государственной клиники в центре.

Каждый ушедший — потерянные деньги. А деньги — это лекарства, оборудование, вольеры, всё то, без чего мой Пет-пункт останется полуподвалом с табличкой.

Я сжал зубы, загнал раздражение обратно в тот угол, где оно обычно сидело, и открыл дверь.

— Следующий!

Остались двое. Пожилой мужчина — тот самый, в кепке, который стоял и объяснил мне про Зинаиду Павловну, — и молодая девушка лет двадцати трёх, тонкая, в очках и бежевом свитере, с клеткой на коленях, обёрнутой тёмной тканью.

Дед вошёл первым. Под мышкой он нёс картонную коробку с дырками, из которой доносилось мерное цоканье, как будто кто-то внутри выстукивал морзянку когтями по картону.

— Заходите, — я кивнул на стул. — Что у нас?

— Да вот, дочка, — дед поставил коробку на стол и откинул крышку. Внутри сидела птица. Не совсем птица — скорее помесь совы и ящерицы, с круглой головой, жёлтыми глазами и чешуйчатыми лапами, которыми она цеплялась за край коробки и смотрела на меня с тем вежливым недоумением, с каким воспитанные животные смотрят на незнакомцев. — Филинка моя. Десять лет уже со мной. А тут когтищи начали слоиться, и клюв треснул на кончике.

Я осмотрел филинку. Обычная возрастная деградация когтевых пластин, ничего серьёзного — подточить, обработать укрепляющим составом, и будет бегать ещё десять лет. Клюв — поверхностная трещина, даже не до живой ткани.

Работа заняла минут пять. Филинка вела себя идеально: не дёргалась, не клевала, только один раз повернула голову на сто восемьдесят градусов и посмотрела мне в глаза с такой проницательностью, что на секунду мне стало неуютно, как перед объективом камеры.

«…руки аккуратные… не больно… терпимо…»

Я закончил, посадил филинку обратно в коробку и выписал рецепт на когтевой бальзам.

Дед расплатился, убрал коробку под мышку и встал. Потом не ушёл, а задержался у стола, и по его лицу я видел, что он хочет что-то сказать, но подбирает слова, как люди его поколения подбирают их, когда хотят похвалить, но не хотят показаться сентиментальными.

— Слушай, сынок, — сказал он наконец и негромко хлопнул ладонью по столу, как ставят точку в конце фразы. — Я в очереди два часа стоял и за тобой наблюдал. Как работаешь, как с людьми разговариваешь, как зверей держишь. Ловко. Давно таких уверенных рук не видел. Мой батя ветеринаром был, так что я знаю, о чём говорю.

Он помолчал. Потом кивнул, больше себе, чем мне, и пошёл к двери.

— Спасибо, — сказал я ему в спину, и сказал это искренне, потому что комплимент от человека, который понимает, что видит, стоит дороже любой рецензии.

Дед обернулся на пороге:

— Только ты, сынок, навес над дверью поставь. Бабки все простудятся в очереди, и рекламу тебе будет давать некому.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Осталась девушка. Последний пациент.

Она вошла тихо, прижимая к груди клетку, завёрнутую в тёмную ткань, и села на стул с такой осторожностью, будто ткань скрывала что-то хрупкое, способное рассыпаться от неловкого движения.

— Здравствуйте, — голос тихий, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который недавно плакал или долго не спал. — Мне Зинаида Павловна сказала, что вы… ну, что вы хороший.

— Покажите зверя, — сказал я мягко.

Она сняла ткань.

В клетке, свернувшись клубком на подстилке, лежало существо, которое при первом взгляде хотелось назвать котёнком, если бы не длинные уши с кисточками, огромные тёмные глаза, занимавшие половину мордочки, и хвост — пушистый, раздвоенный на конце, как у рыбы.

Теневой Лори. Ночной вид. Мелкий, робкий, с Ядром, заточенным на генерацию тени — в здоровом состоянии он мог стать почти невидимым, растворяясь в полумраке. Популярный питомец среди тех, кто ценил тишину и спокойствие.

Этот не растворялся. Он лежал неподвижно, и по его телу пробегали тёмные судорожные волны — тень, которая не могла ни сформироваться, ни погаснуть, дёргалась рвано, как испорченная лампочка.

Я навёл браслет.

[Вид: Лори теневой — Класс: Пет — Ядро: Уровень 2

Сила: 2 — Ловкость: 5 — Живучесть: 3 — Энергия: 7

Состояние: КРИТИЧЕСКОЕ. Микронадрыв оболочки Ядра. Утечка энергии через повреждённый сегмент. Нестабильность теневых каналов]

Я перечитал последнюю строку и почувствовал, как внутри переключился режим — из потокового, конвейерного, в который я входил на простых пациентах, в тот, медленный и сосредоточенный, где каждое движение выверено, а ошибка стоит жизни.

Микронадрыв оболочки Ядра. Само Ядро целое, но внешняя оболочка, та, что держит энергию внутри и не даёт ей расплёскиваться, треснула. Как трещина в плотине — вода ещё не хлещет, но сочится, и если не залатать, то рано или поздно прорвёт.

Эмпатия:

«…утекает… что-то утекает из меня… становлюсь тоньше… тень не слушается… страшно…»

— Как давно это с ним? — спросил я девушку.

— Три дня. Сначала просто перестал прятаться в тени. А потом начал дрожать и не ест.

— Падал? Ударялся?

Она замялась. Опустила глаза.

— Мой… бывший. Он пнул клетку. Со злости, не на Мурку, а на меня, но клетка стояла рядом и… — она не договорила. Я не стал заставлять.

— Понятно, — сказал я ровным тоном, хотя внутри шестидесятилетний Покровский мысленно высказал всё, что думал о людях, которые бьют ногой по клетке с живым существом, и формулировки там были такие, что из них можно было бы составить монографию по ненормативной лексике.

Я осторожно открыл клетку и достал Лори. Он не сопротивлялся — обмяк в руках, тёплый и невесомый, как пуховый шарик. Тёмные волны по шерсти дёрнулись, когда я положил его на стол, и я увидел, как по правому боку, в области третьего-четвёртого ребра, тень пульсировала сильнее, концентрируясь вокруг одной точки.

Место надрыва. Удар пришёлся сюда, и от удара оболочка Ядра треснула по шву.

— Операцию делать прямо сейчас нельзя, — сказал я, и голос мой стал другим — не тем дружелюбным голосом, которым я разговаривал с дамой и байкером, а тем профессиональным, жёстким, который не допускает ни вопросов, ни возражений. — Ядро нестабильно. Если я полезу в оболочку сейчас, энергия хлынет в операционную зону и зверь погибнет. Мне нужно его сначала стабилизировать. Оставляем в стационаре. Сегодня я его прокапаю раствором для стабилизации Ядра, успокою каналы. А завтра утром, когда Ядро придёт в равновесие, прооперирую. Зашью оболочку, и через неделю он будет бегать.

Девушка смотрела на меня, и в её глазах стояла такая надежда, что мне пришлось отвести взгляд, потому что я терпеть не мог, когда на меня смотрели так — как на последний шанс, как на единственное, что стоит между ними и бедой. Не потому что давление, а потому что обмануть такие глаза невозможно, а пообещать больше, чем можешь, непростительно.

— Прогноз хороший, — добавил я, чтобы она не надумала лишнего. — Надрыв микроскопический, оболочка держит. Нужно просто сделать всё правильно и не торопиться.

Она кивнула. Прикусила губу. Потом протянула руку и погладила Лори по голове, осторожно, кончиками пальцев.

— Мурка, — сказала она тихо. — Потерпи, маленькая. Доктор тебя полечит.

Лори приоткрыл один огромный тёмный глаз и посмотрел на хозяйку. По шерсти пробежала тёмная волна, но мягкая, тёплая, и я услышал:

«…она пришла… она рядом… хорошо…»

— Стационар — три тысячи в сутки, — сказал я. — Операция — десять. Медикаменты входят в стоимость.

Девушка не ответила. Она стояла, прижав руки к бокам, и по её лицу я увидел ответ раньше, чем она его произнесла, потому что есть выражение, которое невозможно подделать и невозможно не узнать: она подсчитала в уме и не досчиталась.

Губы дрогнули. Она опустила голову, и между нами повисла неловкая тишина — когда один не может заплатить, а второй не знает, как об этом говорить.

— Простите, — сказала она наконец, и голос стал совсем тихим. — У меня нет столько. Я думала, это будет… дешевле.

Она шагнула к столу и потянулась к Лори. Осторожно, двумя руками, как берут хрупкое, — подвела ладони под тёмный клубок шерсти и приподняла зверя к себе.

Лори приоткрыл глаза, увидел хозяйку и ткнулся носом ей в свитер, и тёмные волны по шерсти дёрнулись сильнее, судорожнее, потому что зверь чувствовал её тревогу и тревожился в ответ.

«…уходим?.., а тёплый человек?.. он же делал не больно…»

— Спасибо, что посмотрели, — девушка прижала Лори к груди и отступила к двери. — Я попробую в государственную. Может, там по полису…

В государственной клинике в центре, куда она собиралась ехать с микронадрывом оболочки Ядра у зверя, который при каждом толчке в транспорте рисковал получить полный разрыв, её примут через три-четыре часа очереди.

Потом посадят к дежурному терапевту, который сделает стандартный скан, увидит надрыв, вызовет хирурга, и тот скажет: «Мы таких оперируем по вторникам и четвергам». А сегодня — среда.

За сутки ожидания без стационара надрыв расползётся. Оболочка не выдержит. Ядро начнёт терять энергию не по каплям, а потоком, и тогда уже не спасёт ни вторник, ни четверг, ни профессор с сорокалетним стажем.

Она шла к двери. Колокольчик над ней качнулся, готовый звякнуть.

— Стойте, — окликнул я.

Девушка замерла. Обернулась, и в её глазах было что-то такое, от чего внутренний шестидесятилетний Покровский, тот, который сорок лет работал за деньги и точно знал цену каждой минуте у операционного стола, тихо чертыхнулся и отошёл в сторону.

— Положите зверя обратно, — сказал я.

— Но я…

— Положите.

Она помедлила. Потом вернулась к столу и опустила Лори на прежнее место. Зверёк свернулся клубком и посмотрел на меня одним огромным глазом. По шерсти пробежала тёмная волна, слабая и вопросительная.

Я достал из кармана халата тетрадь с белочкой, открыл чистую страницу и написал:

«Стационар — 1 сут. — 1500 ₽ Операция — 5000 ₽ Рассрочка: 3 платежа.»

Перевернул тетрадь к ней.

— Полторы тысячи за стационар, пять за операцию, — сказал я. — Итого шесть с половиной. Сегодня платите тысячу. Остальное — в два платежа, когда сможете. Без процентов, без залогов. Просто приходите и отдаёте, когда будут.

Она смотрела на цифры, и я видел, как она пересчитывает в уме, и на этот раз арифметика сходилась, потому что тысячу рублей она могла заплатить, а остальное — не сейчас, но могла.

— Почему? — спросила она тихо.

Хороший вопрос. Правильный вопрос, который задают люди, не привыкшие к тому, что им помогают просто так.

Я мог бы сказать правду: что тринадцать тысяч по прейскуранту — это цена для Гильдий и корпоративных владельцев, которые тратят на стрижку больше, чем она на еду за месяц.

Что я скинул цену вдвое и поставил рассрочку не потому что добрый, а потому что зверь с надрывом оболочки Ядра, которого повезут через весь город в государственную клинику, до этой клиники может не доехать. И что мёртвый пациент мне не нужен, потому что такие не дают рекомендаций соседкам.

Но говорить всё это было долго, неуместно и сыграло лишь малую часть в принятии мной решения, Вместо этого я сказал:

— Потому что у Мурки надрыв оболочки Ядра, и каждый час промедления уменьшает шансы на полное восстановление. Везти её через город очень опасно. Ждать очереди в государственной — ещё опаснее. А здесь она ляжет в стационар через пять минут, и завтра утром я её прооперирую. Деньги подождут. Ядро — нет.

Девушка достала из кармана кошелёк и отсчитала тысячу рублей. Руки больше не подрагивали.

— Спасибо, — произнесла она. — Можно я завтра утром приду? Перед операцией?

— Приходите к девяти. Но не раньше, мне нужно подготовить зверя.

Она ушла. Колокольчик звякнул в последний раз.

Я запер дверь. Перевернул табличку на «Закрыто». Прислонился спиной к стеклу и закрыл глаза.

Тишина. Такая бывает после шторма, когда ветер стих, волны улеглись, и ты стоишь на берегу, мокрый, продрогший, но живой.

В подсобке тихо булькала саламандра. Пуховик шуршал в вольере, по обыкновению жуя что-то, что жевать не следовало.

На столе лежал Лори, свернувшись клубком под лампой, и тёмные волны по его шерсти замедлились, стали ровнее.

Я подошёл к столу, сел на единственный свободный стул и стянул перчатки. Руки гудели — мелкая, привычная дрожь, которая приходила после долгой работы и уходила через десять минут, если дать пальцам отдохнуть.

Потом я открыл тетрадь с белочкой, ту самую, которая до сих пор содержала только убытки, и начал считать.

Достал из кармана халата пачку мятых, разного достоинства купюр и пересчитал.

Тридцать шесть тысяч рублей.

Я смотрел на эту стопку, и внутри, там, где сидел шестидесятилетний прагматик, произошло что-то, что я бы описал как тихое ликование. Дело-то пошло!

Тридцать шесть тысяч за одно утро. Аренда Панкратычу — сто тысяч в месяц. За три таких утра она будет отбита. Кредитный платёж — сто двадцать. За четыре утра тоже будет отбит. А ведь слух только пошёл, и это цепная реакция, которую не остановишь.

Завтра придут ещё. Послезавтра — ещё больше.

Я аккуратно убрал деньги в ящик стола, закрыл на ключ и откинулся на спинку стула.

Мой Пет-пункт с оплавленным линолеумом и колокольчиком, который срывался с гвоздика при каждом хлопке двери, только что провёл свой первый полноценный приём.

Пятнадцать пациентов и диагнозов. Ни одной ошибки, ни одного возврата, ни одной жалобы.

И один арахнид, пускающий мыльные пузыри.

Желудок напомнил о себе. Протяжно, укоризненно, с чувством глубокого оскорбления от того, что его потребности были проигнорированы в пользу пятнадцати чужих зверей. Я его понимал и не осуждал.

— Сейчас, — сказал я ему вслух. — Сейчас сварю тебе кашу. Ты заслужил.

Встал, включил плитку, поставил кастрюльку с водой и полез за овсянкой.

На этот раз я не отойду от плиты. Даже если в подсобке начнётся снегопад, извержение вулкана или оба явления одновременно.

Прежде чем вода закипела, мой взгляд зацепился за Лори.

Зверёк лежал на смотровом столе, где я его оставил, и по тёмной шерсти пробегали судорожные волны тени — медленнее, чем час назад, но всё ещё рвано, неровно, как пульс больного сердца. Нужно было убрать его со стола и поместить в стационар, пока Ядро окончательно не расшаталось от стресса.

Я осторожно подвёл ладони под маленькое тело. Лори приоткрыл один огромный глаз и посмотрел на меня с выражением существа, которое устало бояться и согласно на любой исход, лишь бы всё наконец прекратилось.

— Тише, — пробормотал я и через эмпатию толкнул волну тепла. — Тут безопасно. Никто не сделает больно. Обещаю.

«…хороший человек… не больно… ладно…»

Он обмяк в ладонях, и тёмные волны по шерсти замедлились ещё на полтона. Не успокоился, но хотя бы перестал ждать удара, а для зверя, которого пинали три дня назад, это было уже достижением.

Резервный вольер стоял у стены между Пуховиком и Искоркой, ровно посередине, в зоне, где температура держалась на нейтральных двадцати двух градусах. Ни холодно для снежного вида слева, ни жарко для огненного справа.

Я открыл дверцу, постелил на дно сложенную вдвое чистую тряпку, сверху положил кусок тёмной ткани, которой была обёрнута его клетка, — знакомый запах, знакомая текстура, — и уложил Лори внутрь.

Он свернулся клубком, ткнулся носом в ткань и затих. Тени по шерсти пульсировали ровнее, и даже судорожное подёргивание в области надрыва поутихло, хотя до нормы было далеко.

Закрыл дверцу. Замок щёлкнул мягко, без лязга, потому что вольеры у дочки Петровича хоть и были дешёвые, но сделаны на совесть, и замки в них закрывались именно так, как должны закрываться в медицинском учреждении.

Три вольера. Три пациента. Стационар заполнен.

Пуховик проснулся от щелчка замка и уставился на меня из своего угла, сверкая голубыми глазами как будто его разбудили в самый интересный момент сна. Потом учуял нового соседа, вытянул мордочку, принюхался и, видимо, решив, что угрозы нет, потерял интерес и вернулся к главному делу своей жизни — жеванию пледа.

Задние лапки в фиксаторах мелко подрагивали, и это движение с каждым днём становилось увереннее. Утром, пока я принимал очередь, он дважды оттолкнулся от стенки вольера и проехался по поддону на полкорпуса вперёд, а это было движение, то самое, ради которого я покупал фиксаторы на барахолке.

— Молодец, мелкий, — сказал я. — Продолжай.

«…тряпочку жую… вкусно пахнет… лапки щекотно… всё хорошо…»

Искорка в соседнем вольере лежала в тазу, и при звуке моего голоса подняла голову, оценила обстановку одним оранжевым глазом и пустила пузырь. Стандартное «я тебя вижу, но мне лень реагировать» в исполнении огненной саламандры, которая освоила этот жест до уровня высокого искусства.

Я разложил корм по мискам. Пуховику — стандартную порцию универсальной смеси, которую он принялся поедать с деликатностью экскаватора, периодически отвлекаясь на плед. Искорке — побольше, потому что огненный вид расходовал калории на терморегуляцию, и аппетит у неё был соответствующий.

Лори корм пока не полагался — перед завтрашней операцией желудок должен быть пустым, а вода стояла в маленькой поилке, закреплённой на стенке вольера. Так что нужно будет покормить ее чуть позже.

Вернулся к плитке. Кастрюлька булькала и я понял, что не хочу эту кашу.

Не потому что каша плохая. Каша была нормальная. Ровно то, что нужно организму после четырёх часов непрерывной работы. Но я заработал сегодня тридцать шесть тысяч рублей. Честных. За собственный труд, собственными руками, в собственной клинике. И после такого утра заслуживал чего-то лучшего, чем овсянка на воде в подсобке.

Я заслуживал обеда. Настоящего, человеческого, за столом, с тарелкой, из которой пахнет так, что сводит скулы. Того самого обеда, который получают нормальные люди после нормального рабочего дня.

Выключил плиту. Снял халат, надел куртку, проверил ключи и деньги. Проведал зверей — Пуховик жуёт, Искорка спит, Лори дышит ровно. Запер дверь.

Вышел на улицу.

Дождя не было. Питер отдыхал между двумя порциями осадков, как бегун между забегами, и в этом кратком промежутке воздух пах мокрой листвой.

Кафе я заметил ещё в первый день, когда подписывал аренду. Маленькое, в полуподвале жилого дома через дорогу от моего Пет-пункта, с вывеской «У Марины». Из тех заведений, которые держатся не на рекламе и не на дизайне, а на том, что в них хорошо кормят.

Внутри было тихо и пусто. Обеденный час ещё не начался, и я оказался единственным посетителем. Четыре стола, деревянные, чистые, с клетчатыми салфетками. Окна запотели изнутри, и свет падал мягкий, рассеянный, уютный.

Пахло свежей выпечкой и ещё чем-то мясным, томлёным, от чего мой желудок издал звук, на который обернулся бы и байкер с арахнидом.

Я сел за столик у окна. Меню лежало тут же — пластиковая карточка с жирными пятнами и перечнем блюд, набранных на принтере мелким шрифтом.

Солянка, борщ, щи. Котлета домашняя. Пюре. Компот. Чай. Цены были из тех, что согревают душу бедного человека и заставляют улыбнуться богатого.

— Добрый день.

Я поднял голову.

Из-за стойки вышла девушка, и первое, что я отметил — не лицо и не фигуру, а то, как она двигалась. Ровно, собранно, с точностью движений, которая бывает у людей, привыкших работать в тесном пространстве между столами и не задевать углы.

А потом я увидел лицо, и внутри что-то тихо ёкнуло.

Тёмные волосы, собранные в хвост. Глаза — серые, внимательные, из тех, что смотрят на тебя и видят чуть больше, чем ты хотел бы показать.

Скулы высокие, подбородок чуть заострённый, и на левой щеке, у уголка рта, маленькая родинка, которая придавала лицу асимметрию, а асимметрия придавала ему ту живость, которой не бывает у идеально правильных лиц.

Чистый, белый фартук, завязанный аккуратным бантом на талии. Блокнот и ручка в руках. Бейджик: «Олеся».

— Что будете? — спросила она, и голос у неё был абсолютно нейтральный.

— Олеся, — прочитал я вслух с бейджика и улыбнулся. — Красивое имя. Редкое. Я Михаил.

Она посмотрела на меня. Одну секунду, не больше, а потом ручка коснулась блокнота.

— Что будете заказывать, Михаил?

Ноль на шкале заинтересованности. Я мог бы с тем же успехом представиться дверной ручке.

— Солянку, — сказал я. — Котлету с пюре. И компот ягодный.

Она записала, кивнула и ушла за стойку. Я проводил её взглядом, который, будь мне действительно двадцать один, наверное, был бы откровеннее. Но мне было шестьдесят один, и откровенно пялиться на девушек я разучился примерно в тот период жизни, когда мои ровесники начали обсуждать протезирование суставов.

Зато наблюдать я умел. Профессиональная привычка.

Олеся за стойкой передавала заказ на кухню. Блокнот убрала в карман фартука аккуратным, привычным жестом. Ручку тоже не бросила, а положила рядом, параллельно краю стойки. Педантка.

— Олеся, — позвал я, когда она проходила мимо с подносом.

Она остановилась. Вопросительный профессиональный взгляд, с лёгким оттенком «если вы хотите пересесть за другой столик, скажите сразу».

— Вы тут давно работаете? Я по соседству клинику открыл, буду часто заходить.

— Второй год, — ответила она и чуть улыбнулась. Дежурно. — Будем рады постоянному клиенту.

«Будем рады постоянному клиенту». Фраза из учебника по сервису, произнесённая с такой выверенной теплотой, что в ней не было ни градуса лишнего.

Я невольно восхитился. В прошлой жизни на корпоративных ужинах я встречал людей, которые годами практиковали искусство вежливого безразличия, но такого мастерства не достигали.

Крепкий орешек. Уважаю.

Я откинулся на стуле и решил не настаивать. Во-первых, потому что настаивать — удел двадцатилетних, а я давно перерос этот возраст, даже если паспорт утверждает обратное.

Во-вторых, потому что назойливость в замкнутом пространстве кафе — верный способ потерять место, где хорошо кормят, а хорошие кафе рядом с работой ценятся дороже, чем хорошие знакомства.

Вместо этого я смотрел в запотевшее окно и думал о Лори. Два часа работы, если всё пойдёт штатно, и четыре, если оболочка окажется тоньше, чем показал браслет. А браслет у меня базовый, и глубинного скана он не даёт, так что сюрпризы возможны.

Ладно. Завтра разберёмся.

А потом Олеся принесла солянку, и я перестал думать о чём бы то ни было, потому что то, что она поставила передо мной, не было просто супом. Это было событие.

Глубокая керамическая миска, тяжёлая, с толстыми краями, дымилась так, что над ней поднимался густой, ароматный столб пара, в котором перемешались запахи копчёностей, томатов, чеснока и чего-то ещё, острого, пряного, от чего ноздри расширились сами собой.

Бульон был тёмно-красный, маслянистый, густой, с оранжевыми разводами жира, который плавал на поверхности ленивыми кругами.

В нём виднелись тонко нарезанные кружочки копчёной колбасы, кусочки ветчины с розовыми прожилками, маслины и сверху, как корона, лежала долька лимона, ярко-жёлтая на фоне красного, и от неё шёл кислый, свежий аромат, который пробивался сквозь мясной дух и делал его ещё гуще.

Рядом было блюдце со сметаной, той, что не стекает с ложки, а падает с неё, как снежный ком.

Я взял ложку. Зачерпнул. Поднёс ко рту.

Первый пошел.

Горячий, обжигающий, солёный. Копчёности отдали бульону всю свою дымную сущность, томат дал кислинку, маслины — густую, тяжёлую солёность, а перец ударил в нос не сразу, а секунду спустя, когда казалось, что вкус уже устоялся.

Я выдавил лимон, и бульон посветлел в этом месте, стал прозрачнее, кислее, легче, и второй глоток отличался от первого, как утро отличается от вечера.

Добавил сметану. Она поплыла по поверхности белым облаком, растворяясь в красном, и место, где белое смешивалось с красным, было мраморным, живым, и ложка, проходя через эту границу, набирала оба вкуса одновременно.

Я ел медленно. Шестидесятилетний специалист по гастриту, сидевший у меня внутри, строго следил за тем, чтобы каждый кусок был прожёван, каждый глоток — неспешным, а желудок получал пищу не как удар, а как подарок.

Потом принесли котлету.

Она лежала на тарелке огромная, круглая, с хрустящей золотистой корочкой, которая местами потрескалась и через трещины поблёскивал мясной сок. Рядом — гора пюре, но не того казённого, комковатого, которым кормят в столовых, а настоящего, нежного, взбитого до состояния крема, с жёлтым, маслянистым отливом, от которого пахло сливочным маслом так, что хотелось закрыть глаза.

Я разрезал котлету ножом. Корочка хрустнула, и изнутри потёк сок — прозрачный, горячий, пропитанный луком и специями. Мясо было мягким, рыхлым, рассыпчатым, явно домашнего помола, а не из магазинного фарша, в котором больше хлеба, чем мяса.

Подцепил на вилку кусок котлеты и макнул в пюре. Сочетание текстур — хрустящее снаружи, мягкое внутри и сливочное на поверхности — было точным, правильным, из тех, которые не изобретаешь, а помнишь.

Так кормила мама.

Компот пришёл в высоком, запотевшем стакане. Ягоды плавали на дне — клюква, смородина, вишня, — и цвет у напитка был тёмно-рубиновый, с фиолетовым оттенком, а вкус кислый, прохладный, резкий, с той правильной сладостью, которая не глушит ягоду, а подчёркивает.

После горячей, обжигающей солянки глоток ледяного компота ударил по нёбу контрастом, от которого во рту стало свежо и чисто, как после дождя, и захотелось немедленно ещё ложку солянки, чтобы повторить.

Я ел минут двадцать. Не торопился. Просто ел и смотрел в окно, за которым серый Питер жил своей серой жизнью, и во всём этом была та рутинная, незаметная красота будней, которую замечаешь только тогда, когда сыт, спокоен и знаешь, что заслужил всё это своими руками.

Олеся подошла забрать тарелки. Я поймал себя на том, что слежу за её руками и одёрнулся.

— Очень вкусно, — сказал я. — Передайте повару, что его солянка — лучшее, что со мной случилось за последнюю неделю. А неделя была непростая.

Она чуть подняла бровь. Дежурная улыбка мелькнула и погасла.

— Повару передам. Это Марина Сергеевна, хозяйка. Она будет рада.

— А компот — её же?

— Её.

— Скажите ей, что я готов вливать этот компот внутривенно. Как врач говорю — целебная штука.

Она забрала стакан и ушла. Ни тени улыбки, ни искры интереса. Ледяная вежливость высшей пробы.

Я оставил чаевые — щедрые, потому что после тридцати шести тысяч за утро можно было позволить себе, а ещё потому что хорошая еда и хорошее обслуживание заслуживают того, чтобы за них платили больше, чем просят. И вышел на улицу.

На душе было хорошо. Сыто. Солянка грела изнутри, компот холодил, и между этими двумя температурами организм нашёл равновесие, при котором даже питерский ветер казался не враждебным, а просто прохладным.

Крепкий орешек, эта Олеся. Но торопиться некуда.

Я буду приходить сюда каждый день, потому что кормят тут потрясающе, а остальное — вопрос времени. Или не вопрос. С моим опытом начинаешь ценить хорошую еду больше, чем хорошие шансы, и это, пожалуй, единственная мудрость, которую стоило приобретать так долго.

В клинике ничего не взорвалось, не загорелось и не замёрзло, что по меркам последних дней тянуло на маленькое чудо. Пуховик жевал плед. Искорка булькала. Лори лежал в вольере и дышал ровнее, чем два часа назад, а тёмные волны по шерсти почти успокоились, хотя судорожный пульс в области надрыва оставался.

Пора было его прокапать.

Я достал из шкафа флакон стабилизирующего раствора для Ядер. Набрал систему, повесил флакон на гвоздь, вбитый в стену над вольером — импровизированная стойка для капельницы, но при текущем бюджете настоящую стойку покупать было бы оскорблением здравого смысла.

Открыл вольер, осторожно перевернул Лори на бок и нашёл точку для катетера — под левым ухом, где подкожный канал подходил ближе всего к поверхности. Игла вошла мягко, зверь не дёрнулся.

Подключил систему. По тонкой трубке потёк бледно-голубой раствор, и там, где капля входила под кожу, на шерсти расцвело слабое свечение — мягкое, ровное, как далёкий фонарь в тумане.

Алхимия. Наука, которую большинство людей считали чем-то средним между химией и волшебством, хотя на самом деле это была просто очень дорогая фармакология с красивыми визуальными эффектами.

Раствор проникнет в каналы Ядра, стабилизирует энергетические потоки вокруг надрыва и создаст временную «заплатку», которая продержится достаточно, чтобы завтра я мог спокойно оперировать.

Лори закрыл глаза. Дыхание выровнялось, тени по шерсти замедлились до плавных, мерных пульсаций, и я убрал руку, убедившись, что катетер сидит ровно и капельница работает штатно.

Пока раствор капал, я вымыл руки, сел за стол и достал телефон. Трещина на экране рассекала иконки по диагонали, но набирать текст ещё позволяла, хотя каждая третья буква попадала не туда.

Мне нужен ассистент. Не завтра и не через неделю, а вчера. Сегодняшнее утро это доказало с хирургической точностью: пока я принимал пятнадцать пациентов, за дверью стояли люди на ветру, и наверняка кто-то ушёл, не дождавшись. Каждый ушедший — потерянный клиент, потерянные деньги и, что хуже, зверь, который не получил помощь.

Я открыл сайт объявлений и набрал текст, борясь с трещиной на экране и автоисправлением, которое упорно заменяло «фамтех» на «фамтер», а «Ядро» — на «ведро»:

«В Пет-пункт Покровского (Садовый проезд, 12) требуется ассистент. Полный день, график обсуждается. Опыт работы с аномальной фауной не обязателен. Обязательно: стальные нервы, стрессоустойчивость, отсутствие аллергии на шерсть, слизь и кислоту. Оплата по результатам собеседования. Звонить с 9 до 18».

Перечитал. Хмыкнул. Слово «кислоту» наверняка отпугнёт девяносто процентов соискателей, но оставшиеся десять будут именно теми людьми, которые мне нужны. Или сумасшедшими. Впрочем, в моей жизни эти две категории часто совпадали.

Нажал «Опубликовать». Готово. Теперь оставалось ждать.

Капельница у Лори шла ровно, голубоватое свечение в вольере мягко пульсировало, и я собирался было заварить себе чай и провести остаток дня в относительном покое, когда дверь распахнулась и в приёмную ввалился Саня.

Я услышал его раньше, чем увидел, потому что Саня Шустрый не умел входить тихо. Колокольчик взвизгнул, дверь ударила о стену, и в помещение ворвался мокрый, взъерошенный, излучающий хаотическую энергию Саня, а в руках у него, прижатый к груди, как младенец, болтался пухлежуй.

Зверь облизывал Сане подбородок длинным розовым языком, и по выражению Саниного лица было ясно, что он давно смирился с тем, что его подбородок теперь является общественным достоянием.

— Миха! — выдохнул он с порога. — Братик! Живой!

— Я не умирал, — уточнил я. — В отличие от моего пола, который ты только что затопил.

С его куртки стекала вода, и на моём свежевымытом линолеуме, вернее, на том, что от него осталось, образовывалась лужа, которая росла с пугающей скоростью.

— Слушай, у меня проблема, — Саня проигнорировал замечание о луже с ловкостью, доведённой годами практики. — Пухля что-то сожрал. Я отвлёкся на минуту, а он сожрал. И теперь сидит и гудит. Не как тогда, с шавермой, по-другому. Мелко так гудит и пасть не закрывает.

Он протянул мне пухлежуя. Зверь перекочевал в мои руки, и его язык немедленно прошёлся по моему запястью, оставив мокрую дорожку от ладони до локтя.

Пухлежуй действительно гудел. Тихо, мелко, и пасть у него была приоткрыта в том характерном положении, которое у мелких видов означает одно из двух: либо застряло что-то в горле, либо… застряло что-то в горле.

Я взял со стола хирургический зажим, наклонил пухлежуя мордой вниз, аккуратно раздвинул челюсти и заглянул внутрь.

В глотке, застрявшая поперёк, торчала крышка от газировки. Пластиковая, красная, с зубчатым краем, который зацепился за нёбо, и влажная от слюны, которую пухлежуй явно пытался выработать в промышленных масштабах, чтобы протолкнуть инородный предмет, но безуспешно.

Зажим вошёл мягко, губки сомкнулись на крышке, и я вытащил её одним коротким движением. Точным и аккуратным, чтобы не повредить слизистую.

Крышка вышла с чавкающим звуком. Пухлежуй икнул, закрыл пасть, моргнул, а потом его язык с удвоенной благодарностью прошёлся по моей руке, от запястья до плеча, и по подсобке разнёсся радостный писк.

«…вытащил!.. застряло — и вытащил!.. тёплый человек!.. хочу лизнуть ещё!..»

— Крышка от газировки, — сказал я, держа извлечённый предмет двумя пальцами и поворачивая его к свету. — «Байкал-Кола», если я правильно читаю логотип. Саня, ты пил газировку рядом с пухлежуем?

Саня уставился на крышку.

— Ну… я крышку на тумбочку положил… на секунду… а он…

— А он сожрал, потому что пухлежуи жрут всё, что лежит на расстоянии языка, а язык у них, напомню, длиннее тела. Мы это уже проходили, Александр. С шавермой.

— Шаверма — это было другое! Это я ему дал! А тут он сам!

— Результат тот же. Ещё чуть-чуть — и крышка ушла бы в пищевод, а оттуда извлекать пришлось бы операционным путём.

Саня втянул голову в плечи, и в этот момент его лисье лицо приобрело выражение побитого щенка, который знает, что виноват, но рассчитывает на снисхождение.

— Ладно, — я бросил крышку в мусорное ведро. — Что с ситуацией в целом? «Железные Псы» отстали?

Саня оживился мгновенно — виноватый щенок исчез, сменившись деловым авантюристом.

— Слава яйцам, отстали. Уже два дня тихо. Я адрес сменил, у корефана на Выборгской тусуюсь, он не спрашивает, я не рассказываю, — он почесал затылок, и пухлежуй, воспользовавшись моментом, лизнул ему ухо, отчего Саня дёрнулся, но даже не стал ругаться, потому что, видимо, привык. — Проблема в другом, Миха. Откуда забирал — номер мёртвый. Куда приносил — ячейка пустая, камеры на вокзале затёрты. Заказчик испарился, как будто и не было.

— Потому что его и не было. Одноразовая операция, я тебе говорил.

— Ну вот. И что мне теперь с этой слюнявой фабрикой делать? — Саня кивнул на пухлежуя, который удовлетворённо развалился у меня на коленях и ритмично облизывал мне большой палец. — Назад не вернуть, сдать некуда. Продать — кому? Он без документов, без маркировки, без ничего. И жрёт, Миха. Жрёт всё подряд. Кроссовки, пульт от телевизора, шнурок от толстовки — всё, до чего дотянется. У корефана уже нервный тик.

— Ты решил его оставить, — констатировал я.

Саня замялся. Посмотрел на пухлежуя. Пухлежуй посмотрел на Саню. Между ними проскочило что-то, что я узнал моментально, потому что видел тысячу раз: связь. Ранняя, неоформленная, неосознанная, но уже живая, как корешок, пробивший землю.

— Ну… временно, — выдавил Саня. — Пока ситуация не разрулится. Нянчусь, короче.

— За содержание контрабандного, незарегистрированного аномального пета без документов, — сказал я ровным тоном, — можно получить до двух лет. Если докажут умысел — до четырёх.

— Миха!

— Идиот.

— Ну а что мне делать⁈ — Саня вскочил, и лужа под его ногами расплескалась на полметра вокруг. — Выкинуть его? Он на меня смотрит! Вот этими глазами! Как я его выкину⁈

Пухлежуй, словно почувствовав, что разговор зашёл о его судьбе, повернул ко мне морду. Огромные, влажные, невозможно глупые и невозможно добрые глаза уставились на меня с выражением, которое перевести можно было только так: «Я всех люблю. Пожалуйста, любите меня обратно. И дайте что-нибудь пожевать».

— Ладно, — сказал я и почесал пухлежуя за ухом, отчего его хвост-обрубок заходил ходуном. — Нянчись. Но к регистрации мы вернёмся, и это не обсуждается.

— Вернёмся, вернёмся, — Саня мгновенно повеселел, как человек, которому отсрочили казнь. — Слушай, Миха, меняю тему. Сегодня вечером полуфинал Арены! «Чёрная Звезда» против «Авроры»! В «Пивной берлоге» прямая трансляция, большой экран, закуски, пиво по акции! Пошли, братик! Расслабимся, пива попьём, я угощаю!

Я перестал чесать пухлежуя. Внутри шевельнулось что-то тёмное, знакомое, от чего по загривку пробежал холодок.

Арена.

Полуфинал Национальной Лиги. Пятьдесят тысяч зрителей, прожекторы, рёв толпы. Два зверя и два гладиатора в кольце. Победитель получает славу и ещё один сезон. Проигравший получает… в лучшем случае шанс попробовать в следующем году.

Я видел это изнутри. Сорок лет. И последнее, что я видел в той жизни, — антрацитовая чешуя Вэллора, по которой одна за другой гасли прожилки.

— Нет, — сказал я.

Саня опешил.

— В смысле «нет»? Миха, это полуфинал! Там будет вся страна! «Чёрная Звезда» выставляет Кошмаррра, он за сезон шесть боёв выиграл, ни одного поражения!

Кошмаррр… Был такой фамильяр, помню. И помню как он закончил свои дни. Вспоминать это не хочу.

— Я не смотрю Арену, — сказал я, и голос мой стал жёстче, чем я хотел. — Не смотрю, не хожу, не болею. Мне хватает.

— Ну ладно, не Арена, — Саня поднял ладони, уловив, что наступил на что-то, на что наступать не стоило. — Просто пива попьём. Расслабимся. Ты же как заведённый работаешь, тебе отдохнуть надо.

— Я отдыхаю чаем с чабрецом. В одиннадцать ложусь спать. Мы это обсуждали.

— Миха, тебе двадцать один год!

— И я сварю тебе чай, если хочешь. С мятой.

Саня открыл рот, чтобы продолжить уговоры, и тут за его спиной раздался звук, который я знал слишком хорошо и который в последние дни научился узнавать раньше, чем видел его источник.

Дверь моего Пет-пункта распахнулась.

В дверном проёме стоял Панкратыч.

Седой ёжик стоял дыбом, кулаки размером с мою голову были сжаты, а грудная клетка вздымалась так, что пуговицы на клетчатой рубашке, казалось, готовились к катапультированию.

Саня инстинктивно отступил за мою спину. Пухлежуй, почуяв смену обстановки, нырнул за Санину спину.

Панкратыч не смотрел на Саню. Он не смотрел на пухлежуя. Он смотрел на меня — пристально, яростно и с тем финальным выражением, которое бывает у людей, принявших решение, и решение это не обсуждается.

Он набрал воздуха. Грудная клетка расширилась ещё на два размера. Рубашка натянулась так, что я отчётливо разглядел контуры нательного креста под тканью.

И рявкнул.

— НУ ВСЁ, ПОКРОВСКИЙ! — стёкла зазвенели. Вода в тазу с саламандрой пошла рябью. — МОЁ ТЕРПЕНИЕ ЛОПНУЛО! СОБИРАЙ СВОИ МАНАТКИ И ВЫСЕЛЯЙСЯ К ЧЁРТОВОЙ МАТЕРИ!

Эхо от голоса Панкратыча прокатилось по приёмной, отскочило от стен, зацепило шкаф с медикаментами, в котором звякнули флаконы, и ушло в подсобку, где Пуховик вжался в угол вольера, а Искорка нырнула в таз по самые ноздри.

Лори в своём вольере, к его чести, не дёрнулся. Видимо, после бывшего парня, который пинал клетку, крик незнакомого мужика за стеной воспринимался как лёгкий фоновый шум.

Саня за моей спиной вцепился мне в куртку и прошипел в ухо:

— Миха, он нас сейчас сожрёт. Вызывай спецназ. Или полицию. Или кого-нибудь, кто больше него, хотя я таких не знаю.

Я не обернулся. Стоял и смотрел на Панкратыча, и мысленно отмечал детали.

Итак, лицо красное, но не синеватое, значит, давление поднялось, но не критично. Жилка на виске пульсирует часто, но ровно. Руки сжаты в кулаки, но костяшки не побелели, а это значит, что бить он не собирается, только пугать.

И ещё одно: он стоял в дверях, а не вошёл. Человек, который действительно выселяет, заходит внутрь, описывает имущество и вызывает грузчиков. Человек, который стоит на пороге и орёт, хочет, чтобы его услышали, а это другая история.

— Семён Панкратыч, — сказал я. Панкратыч замер с открытым ртом, потому что готовился к перепалке, а не к ответу. — Слушаю вас, — продолжил я. — Что конкретно произошло?

— Что произошло⁈ — он взревел с удвоенной силой, хотя я не думал, что удвоение физически возможно. — А ты не знаешь, что произошло⁈ У тебя с утра очередь от двери до угла! Двенадцать человек с клетками, мешками, переносками! С тварями, которые шипят, воняют и гадят на тротуар! Валентина Степановна, между прочим, приличная женщина! Достойная! К ней клиенты с утра приходят за выпечкой, а пройти не могут! Потому что у тебя перед входом зоопарк, Покровский! Люди разворачиваются и уходят! А она теряет деньги!

— Я понимаю, — кивнул я.

— Ты не понимаешь! Ты обещал перед ней извиниться! За безе! За гарь! За дым! Обещал — и что⁈ Где извинения, Покровский⁈ Я жду! Она ждёт! А ты тут обещания раздаёшь и не выполняешь! Одни проблемы от тебя, устроил тут зверинец, от которого воняет, как из преисподней!

— Если только в этом проблема, я схожу к ней и извинюсь, — сказал я. — Прямо сейчас. И оплачу всё, что испортилось.

Панкратыч осёкся. Он готовил артиллерийский залп, а я поднял белый флаг раньше, чем он успел прицелиться, и теперь энергия, предназначенная для разгрома, не находила выхода и бурлила у него внутри, как пар в чайнике с заткнутым носиком.

— Ещё бы ты не сходил! — рявкнул он, но уже тише, на полтона ниже. — Ещё бы не оплатил! Это твоя обязанность, Покровский! Чтобы упал на колени перед ней, и молил прощение с горькими слезами! И если я ещё раз…

— Миха, скажи ему, что ты тоже жертва обстоятельств, — раздался из-за моей спины голос Сани, который, очевидно, решил, что опасность миновала, и высунулся, как суслик из норы. — Скажи, что ты не при делах, это страховой слу…

Панкратыч повернул голову к Сане. Медленно, как башня танка поворачивается к новой цели.

Саня встретился с ним взглядом.

Было в этом взгляде что-то, от чего Саня, сделал два шага назад и издал звук, который я бы описал как тихое «ик».

— А это кто? — спросил Панкратыч, обращаясь ко мне, но не отрывая глаз от Сани.

— Мой друг, — ответил я. — Он уходит.

— Ухожу, — подтвердил Саня шёпотом, схватил пухлежуя, который торчал из-за пазухи, прижал к себе и начал боком двигаться к двери, стараясь обойти Панкратыча по максимально широкой дуге, какую позволяла моя крошечная приёмная.

Панкратыч проводил его взглядом, как зенитная установка провожает самолёт.

— Покровский, — сказал он, когда Саня просочился мимо и исчез за дверью. — Через пять минут ты у Валентины Степановны. С извинениями и деньгами. Я проверю.

Он развернулся и вышел. Калоши чавкнули на ступеньках, тяжёлые шаги удалились, хлопнула подъездная дверь.

Я выдохнул. Посмотрел на дверной проём, в котором только что помещался квадратный метр человеческого гнева в клетчатой рубашке, потом на щель за стеллажом, куда улетел колокольчик.

В прошлый раз я смог вернуть его на место, сейчас это уже навряд ли получится.

— Покойся с миром, — сказал я колокольчику. — Ты нес эту службу достойно.

В подсобке Пуховик осторожно высунул мордочку из-за края вольера, убедился, что землетрясение кончилось, и вернулся к пледу. Искорка показала из воды один глаз, фыркнула пузырём и спряталась обратно. Лори спал, и голубоватое свечение капельницы мягко пульсировало по трубке, невозмутимое ко всему происходящему.

Я снял халат, надел куртку и вышел на крыльцо.

Саня стоял на углу дома, прижимая к себе пухлежуя, и выражение его лица было таким, будто он только что побывал в зоне боевых действий и вернулся с контузией. Увидев меня, двинулся мне навстречу.

— Миха, — сказал он, когда подошёл. — Это кто вообще? Это арендодатель? Если так, то это не арендодатель, а стенобитное орудие в тапках. Он тебя правда выселит?

— Нет, — сказал я. — Он хочет, чтобы я извинился перед соседкой. Пошли, поможешь.

— Куда⁈

— В пекарню. Соседнее помещение. Валентина Степановна. Я должен ей за испорченное безе.

Саня побледнел. Поправил пухлежуя, который высунул язык и облизал ему подбородок, и замотал головой.

— Не-не-не, Миха. Я знаю, как это бывает. Если он такой, то она вообще монстр. Стопроцентно. Там сидит мегера со скалкой, и скалкой она бьёт не по тесту. Я таких видел, у моей бабки соседка была — точь-в-точь, только вместо пекарни у неё был цветочный магазин, и она орхидеей…

— Саня.

— … орхидеей, Миха, по голове!

— Идём.

Пекарня располагалась в соседнем помещении — буквально через стенку от моей приёмной, с отдельным входом, над которым висела аккуратная вывеска: «Пекарня Валентины. Свежая выпечка каждый день». Вывеска была нарисована округлым, старательным почерком, и по краям нарисованы маленькие булочки с румяными боками.

Дверь — стеклянная, чистая, с кружевной занавеской на внутренней стороне. Скалки при входе не наблюдалось.

Колокольчик над дверью звякнул. И… нас накрыло.

Запах ванили ударил первым. За ванилью пришла корица, сухая и пряная, а следом тёплый дрожжевой дух свежего теста, который, казалось, не просто витал в воздухе, а физически обнимал.

Пекарня была маленькая, но ухоженная. Витрина с выпечкой — булочки, пирожки, круассаны, эклеры. Стены выкрашены в светло-жёлтый. На прилавке стояла вазочка с ромашками, и за прилавком стояла женщина, и она…

Саня рядом со мной замер. Я почувствовал, как он перестал дышать, и через секунду услышал тихое, потрясённое:

— Это… мегера?

Нет. Это была совершенно не мегера.

Валентина Степановна оказалась женщиной лет шестидесяти, невысокой, полноватой, с мягким круглым лицом, на котором морщины лежали лучиками от глаз и складочками у губ.

Седые волосы убраны под косынку, фартук в муке, а глаза — тёплые, карие, с тем выражением, которое бывает у бабушек, у хороших школьных учительниц и у людей, которые кормят голубей в парке не потому что надо, а потому что не могут иначе.

— Ой, здравствуйте! — она посмотрела на нас с приветливым удивлением, как смотрят на неожиданных, но желанных гостей. — А вы из соседнего помещения, да? Лечебница для зверушек? Я про вас слышала! Заходите, заходите!

Саня рядом со мной повернулся ко мне и одними губами, беззвучно, произнёс: «Где скалка?»

— Валентина Степановна, — начал я и сделал полшага вперёд, — меня зовут Михаил, я ваш сосед. Пришёл извиниться за вчерашний инцидент. Мне сказали, что из-за дыма у вас пострадала выпечка. И за сегодняшний.

Она всплеснула руками.

— Ой, да вы из-за этого? Из-за безе? Да ерунда какая, оно и так осело бы, я знала, что оно осядет, потому что яйца вчера были не первой свежести, второй категории, а безе из второй категории всегда капризничает, я Семёну так и сказала, а он вдруг как вскочит…

Она осеклась. Поджала губы, и на её лице появилось виноватое выражение лица человека, который сболтнул лишнее.

— Подождите, — сказал я медленно. — Вы не жаловались?

— Ну как… я просто упомянула… — она засуетилась, переставила вазочку с ромашками на другое место, потом переставила обратно. — Семён зашёл утром, как обычно, за… ну, за пирожком, он каждое утро заходит, и я между делом сказала, что очередь была и людям было трудно зайти. Я просто рассказала! А он как побагровеет, как захрипит: «Где этот Покровский, я его сейчас!..» — и убежал, я ему кричу: «Сёма, куда, стой, я не жаловалась!» — а куда там, разве его остановишь…

Она махнула рукой и вздохнула с обречённым смирением.

Я стоял и молча обрабатывал информацию.

Панкратыч. Суровый отставной военный, который орёт на меня так, что штукатурка сыплется. Каждое утро заходит в пекарню. За пирожком. К Валентине Степановне. К милой, улыбчивой женщине его возраста, которая печёт безе из яиц второй категории и называет его «Сёма».

И стоит ей мимоходом обмолвиться, что от соседа пахнет горелым, Панкратыч вскакивает, багровеет и мчится карать виновного, как средневековый рыцарь, защищающий честь прекрасной дамы, только вместо доспехов — клетчатая рубашка, а вместо коня — калоши поверх домашних тапок.

Ну конечно.

Конечно, Семён Панкратыч. Шестьдесят с лишним лет, отставной военный, суровый, гаркающий солдафон. И соседка-пекарша, которая печёт ему пирожки каждое утро и не подозревает, что его ежедневные визиты «за пирожком» — это единственный способ, которым этот бетонный человек умеет проявлять чувства.

И когда она сказала, что ей причинили неудобство, пусть даже мимоходом и без претензий, Панкратыч включил единственный режим, который знал: боевой.

Мне стало смешно. И одновременно немного трогательно, хотя «трогательно» — не то слово, которое ожидаешь испытывать по отношению к человеку, который двадцать минут назад орал на тебя так, что у саламандры вода в тазу пошла рябью.

Озвучивать свои наблюдения я, разумеется, не стал. Во-первых, потому что чужие чувства — не моё дело. Во-вторых, потому что Панкратыч, узнай он, что я его раскусил, выселил бы меня не в переносном, а в самом прямом, физическом смысле — вместе с вольерами.

— Валентина Степановна, — сказал я, — жалоба или не жалоба, но дым от меня действительно был, и безе ваше действительно пострадало. Я обязан компенсировать.

— Да что вы, не надо никаких компенсаций, какие глупости! — она замахала руками. — Ну осело, ну и что, я новую партию испекла, всё продала!

Я достал из кармана пятьсот рублей и положил на прилавок, рядом с вазочкой.

— За безе, — сказал я. — И за беспокойство.

— Ой, нет, ну что вы…

— Валентина Степановна, — я посмотрел ей в глаза, и посмотрел так, как умел смотреть, когда хотел, чтобы человек перестал спорить, — примите, пожалуйста. Мне будет спокойнее. У меня клиника, и иногда бывает шумно и пахнет не розами. Я постараюсь, чтобы это не повторялось, но если повторится, хочу знать, что мы с вами в хороших отношениях.

Она помолчала. Потом взяла купюру, аккуратно расправила и убрала в карман фартука.

— Какой вы воспитанный молодой человек, — сказала она с такой теплотой, от которой мне стало неловко, потому что «молодому человеку» было шестьдесят один, и воспитание его было результатом не генетики, а полувека набитых шишек. — Ах, если бы все нынешние молодые были такими интеллигентными! Вот скажите мне, где ваши родители живут? Мама у вас есть?

— Есть, — улыбнулся я.

— Передайте ей, что она вас прекрасно воспитала! Просто образцово! А вот возьмите-ка…

Она нырнула за прилавок и через секунду вынырнула с бумажным пакетом, из которого торчали два румяных пирожка, лоснящихся маслом.

— С мясом и с капустой, — объявила она. — Свежие, утренние. И не спорьте!

Я не спорил. Во-первых, потому что спорить с женщиной, которая даёт тебе пирожки, — грех, а во-вторых, потому что запах этих пирожков мгновенно свёл на нет всю мою послеобеденную сытость и напомнил желудку, что в мире существует горячее тесто с мясом, и отказываться от него — преступление. Даже если в будущем это грозит гастритом.

— Спасибо, Валентина Степановна. Я ваш должник.

— Заходите почаще! — она помахала нам рукой. — И зверушек лечите, это такое хорошее дело! Я вот тоже…

Договорить она не успела. Дверь пекарни открылась и в образовавшийся проем протиснулась голова мужика.

— Извиняюсь, — сказал он. — Доктора из лечебницы не видели? А то я к нему шёл, а там закрыто. Мне Зинаида Павловна сказала, четвёртый подъезд.

— Это я, — сказал я. — Что у вас?

— Да вот, — он неловко полез за пазуху и вытащил нечто, завёрнутое в шарф. — Кажется, температурит. Или не температурит. Я не знаю. Она странная вся.

Эх, плакали мои пирожки.

Из шарфа торчала мордочка — острая, с блестящими чёрными глазками и подвижным носом, который ходил ходуном, втягивая воздух. Мелкая ежевидка, судя по иглам, домашняя.

— Пойдемте, — вздохнул я и полез за ключами.

Мы попрощались с Валентиной Степановной и двинулись обратно в пет-пункт. Внутри Саня шагнул было за мной, но я остановил его жестом.

— Ты можешь подождать в подсобке. Но не трогай ничего. Вообще ничего. Особенно капельницу у Лори, — предупредил я.

— А я что, я ничего! — Саня прижал пухлежуя к груди и просочился внутрь.

Я надел халат, вымыл руки, включил лампу и принял ежевидку.

Банальный перегрев Ядра от неправильного температурного режима в квартире. Хозяин держал обогреватель рядом с лежанкой, и зверь варился, как в бане, а ежевидкам нужна прохлада. Укол жаропонижающего, рекомендации по содержанию, тысяча рублей.

Мужик ушёл. Я открыл дверь, чтобы проветрить, и обнаружил за ней пожилую пару с аквариумом, в котором плавало что-то полупрозрачное и нервно пульсирующее.

— Нам Зинаида Павловна…

— Заходите, — сказал я, даже не дослушав.

Зинаида Павловна. Сарафанное радио спального района, которое работало мощнее любой таргетированной рекламы и при этом не стоило ни копейки. Надо не забыть купить ей коробку конфет. Большую.

Полупрозрачная штука в аквариуме оказалась морской медузницей — декоративным аномальным видом, который в здоровом состоянии мерно светился и успокаивал нервную систему хозяина, а в нездоровом — пульсировал и бил слабым током при попытке сменить воду. Засорение фильтрационных каналов. Промывка, добавка в воду, полтора часа работы, три тысячи.

За пожилой парой пришла молодая мать с сыном лет семи и переноской, в которой сидел крылатый хомяк. Да, именно так — хомяк с крошечными перепончатыми крыльями, который в нормальном состоянии должен был совершать короткие планирующие полёты по квартире, а вместо этого сидел на дне переноски и дрожал, потому что правое крыло было заломлено.

Вправить крыло, наложить шину из пластиковой трубочки для коктейля, которую я обрезал до нужной длины — другой шины для крыла хомяка в моём арсенале не нашлось. И готово.

Мальчик смотрел на процедуру, раскрыв рот, и по глазам было видно, что зарождается будущий фамтех, если, конечно, его не отпугнёт реальность профессии, которая выглядит красиво только в рекламных буклетах, а в жизни…

— Доктор, а вы всех зверей можете починить? — спросил мальчик, прижимая переноску с захомяченным хомяком.

— Стараюсь, — сказал я.

— А драконов?

— И драконов.

— А если дракон большой-большой, вот такой? — он развёл руки на ширину, которая по его мнению раза в три превышала размеры приёмной.

— Таких я бы лечил на улице, — ответил я серьёзно. — Здесь он не поместится.

Мальчик задумался и кивнул, признав аргумент.

Тысяча двести за хомяка. Мать расплатилась и увела сына, который оглядывался на мою дверь до самого угла.

Между пациентами я заглядывал в подсобку. Лори лежал в вольере, капельница работала, свечение стабильное. Пуховик жевал. Искорка спала.

А Саня сидел на кушетке, уткнувшись в телефон, и пухлежуй спал у него на коленях, свесив язык.

— Саня, — сказал я, — ты мог бы хоть пол помыть. Или чайник поставить. Или вообще что-нибудь сделать.

— Миха, я моральная поддержка, — ответил он, не отрывая глаз от экрана. — Моральная поддержка не моет полы. Это против профсоюзных правил.

— У тебя нет профсоюза.

— Ну вот именно, — кивнул он, — потому и не мою.

Я махнул рукой и вернулся в приёмную, потому что колокольчик… нет, колокольчика больше не было. Просто дверь скрипнула, и вошёл следующий. Эх, а я получается скучаю по колокольчику. Надо будет купить новый.

К вечеру через мои руки прошли ещё двое: мужчина с игуаноидом, у которого потрескался гребень, и девочка-подросток с черепашкой-светлячком, которая перестала светиться. Оба случая простые, оба — быстрые, оба — оплаченные на месте.

Последнего клиента я проводил, когда за окном уже стемнело. Питер зажигал свои неоновые огни, далёкие, мигающие, из другого мира, и мелкий дождь снова сеялся с неба, размывая их в цветные пятна.

Я запер дверь. Проведал зверей: капельница у Лори почти закончилась, последние капли голубого раствора стекали по трубке, и свечение в месте входа катетера стало ровнее, спокойнее. Я убрал её вместе с катетером, обработал место входа, и Лори даже не шелохнулся.

Пуховик спал. Искорка спала. Тишина.

Саня ушёл час назад, забрав пухлежуя и пообещав «залечь на дно так, что даже рыбы не найдут», что в его исполнении могло означать что угодно, от конспиративной квартиры до кладовки у знакомого на рынке.

Я сел за стол. Стянул перчатки. Открыл тетрадь с белочкой.

Ежевидка — тысяча. Медузница — три тысячи. Крылатый хомяк — тысяча двести. Игуаноид — две тысячи восемьсот. Черепашка-светлячок — тысяча пятьсот.

Итого за вечер: девять тысяч пятьсот.

Плюс тридцать шесть тысяч осталось с утра.

Минус пятьсот Валентине Степановне за безе.

Минус обед в кафе — восемьсот с чаевыми.

Доход за день: сорок четыре тысячи двести рублей. Не считая расходников и прочих трат.

Я смотрел на эту цифру, и белочка на обложке тетради смотрела на меня, и впервые за всё время нашего знакомства мне показалось, что жёлудь в её лапках стал чуть крупнее.

Сорок четыре тысячи за один рабочий день. Если так пойдёт и дальше — а оно пойдёт, потому что Зинаида Павловна ещё не обзвонила всех знакомых, а когда обзвонит, мне потребуется не ассистент, а целый штат, — то через месяц кредитный платёж перестанет быть удавкой, а через два можно будет думать о расширении.

Я закрыл тетрадь. Убрал деньги в ящик. Повернул ключ.

Потом поставил чайник, который застонал, как и положено. Заварил чабрец, мяту, шиповник.

Сел на кушетку с кружкой, и горячий чай обжёг губы, а чабрец пахнул так, как пахнет конец рабочего дня, когда ты сделал всё что мог и даже чуть больше.

За стеной тихо работала пекарня Валентины Степановны. Пахло ванилью — слабо, почти неуловимо, сквозь бетон и штукатурку. И этот запах, вместо раздражения, которое должен был бы вызвать после всей истории с безе и Панкратычем, вдруг показался уютным.

Телефон завибрировал на кушетке, и трещина на экране подсветилась, разделив Санино имя на две половины.

Я некоторое время смотрел на него, прикидывая, стоит ли брать трубку или притвориться мёртвым, но с Саней второй вариант не работал — если не ответить, он перезвонит.

И ещё раз. И ещё. А потом придёт лично, потому что решит, что меня убили, и примчится спасать, попутно разбудив Панкратыча, Валентину Степановну и, вероятно, весь дом.

Взял трубку.

— Миха! Ты ещё не спишь?

— Сплю, — я специально зевнул.

— Отлично! Слушай, я тут подумал — тебе нельзя оставаться ночевать в клинике. У тебя завтра операция, братик. Серьёзная! А ты на этой кушетке спишь, как на пыточной доске, я видел, как ты зверей принимал спину разгибал, ты хрустел, как старый шкаф!

— Саня, я устал.

— Вот именно! Устал! И поэтому тебе нужен нормальный сон, а не мучение на этом… на этом предмете, который у тебя стоит вместо кровати. Слушай, давай ко мне, то есть к Лёне на Выборгскую. Мне всё равно ехать к нему обратно, а у него хата в сто квадратов, Миха. Сто! Это больше, чем вся твоя клиника вместе с подсобкой.

Я молчал. За стеной булькала Искорка. Потолочная трещина плыла в полутьме.

— Миха, там душ. Огромный, с горячей водой, давление такое, что сбивает с ног. Настоящий душ, а не та струйка ледяная, от которой ты каждое утро просыпаешься, как будто тебя электрошоком будят, — продолжал он.

— Саня…

— И кровать, Миха. Кровать! Ортопедический матрас. Я на нём вчера лежал, и мне казалось, что я умер и попал в рай. А ты завтра полдня над зверем стоять будешь, с иголками и пинцетами. Тебе руки нужны, Миха. Отдохнувшие руки. Ты на этой кушетке проснёшься с таким затёком в шее, что иголку не удержишь.

Я продолжал молчать, но уже по другой причине.

Потому что мерзавец попал в точку. Кушетка, на которой я спал которую ночь подряд, была узкая, жёсткая, продавленная посередине и короткая — ноги свисали с края. А свёрнутый свитер вместо подушки обеспечивал такой угол наклона шеи, что каждое утро я просыпался с ощущением, будто меня всю ночь собирали из запчастей. Причём собирали по чертежу, где половина деталей перепутана.

Спина болела. Шея болела. Плечи гудели.

В двадцать один год это решалось горячим душем и десятью минутами разминки. Но хотелось и комфорта.

А завтра операция по микрохирургии. Руки должны быть твёрдые, глаза — отдохнувшие, голова — свежая. Одно неточное движение и оболочка Ядра у Лори разойдётся, а зашить её повторно будет в три раза сложнее.

Горячий душ. Ортопедический матрас. Нормальный сон.

Шестидесятилетний радикулит внутри молодого тела проголосовал «за» мгновенно. Двадцатиоднолетняя усталость присоединилась через секунду. Голосование было единогласным.

— Адрес, — уточнил я.

Саня на том конце издал торжествующий вопль, от которого в трубке затрещало.

— Выборгская набережная, дом четырнадцать, квартира сто два! Код домофона — семь-семь-три-звёздочка! Только такси бери, тут от маршрутки далековато идти!

Я положил трубку и сел на кушетке. За окном темнел вечерний Питер, мигали далёкие неоновые вывески, и где-то за ними, в элитном районе на Выборгской набережной, ждал горячий душ, от одной мысли о котором мои позвонки издали коллективный стон предвкушения.

Кстати. Если дела пойдут так, как сегодня, то через пару недель можно будет снять нормальную квартиру. Маленькую, однокомнатную, рядом с клиникой, с кроватью и с горячей водой.

Хватит жить в подсобке, как полевой хирург. Я же ведущий фамтех страны, просто об этом ещё никто не знает, и спать на свёрнутом свитере мне не по рангу.

Перед выходом я внимательно осмотрел спящего Лори, у которого капельница закончилась и голубоватое свечение в месте входа катетера держалось ровно, насыпал свежего корма Пуховику с Искоркой и убедился, что замки на всех трёх вольерах надёжно защёлкнуты. Погасил верхний свет и запер клинику на два оборота.

До утра с питомцами ничего не случится.

Такси подъехало через восемь минут. Водителем оказался молчаливый мужик с навигатором на присоске и запахом ёлочного освежителя.

Питер за окном проплывал мокрыми огнями. Панельные пятиэтажки моего района сменились домами, которые не строили, а проектировали, с подземными парковками, консьержами за стеклом и деревьями у подъездов, подстриженными так ровно, будто их подравнивали по линейке.

Выборгская набережная, дом четырнадцать. Я набрал код, домофон пискнул, лифт поднял меня на десятый этаж, и когда дверь квартиры сто два открылась, на меня обрушилось сразу всё.

Пухлежуй. Язык. Мокрый. По лицу.

— Пухля, нет! — Санин голос откуда-то из глубины квартиры. — Нет! Мы это обсуждали! Лицо — это не территория для облизывания!

Я вытер щёку рукавом, переступил через порог и остановился.

Квартира корефана Сани была именно такой, какой бывает квартира двадцатилетнего человека, чьи родители уехали в неизвестном направлении. Сто квадратных метров элитной недвижимости — высокие потолки, панорамные окна с видом на Большую Невку, паркет, встроенные шкафы. И всё это находилось в состоянии, которое деликатный человек назвал бы «творческим беспорядком», а честный — «хлевом».

На кожаном диване лежала гора одежды. На кухонном столе стояли пустые коробки от пиццы, выстроенные в башню. В углу гостиной высилась пирамида из консервных банок, и по её архитектуре было видно, что строили её не случайно, а с художественным замыслом, возможно, под пиво.

Из комнаты вышел хозяин, и я понял, что представлял его неправильно.

Лёня Шишкович оказался не бандитом, не мажором и не прожжённым тусовщиком, а пухлым, добродушным парнем в растянутой футболке с логотипом «Абсолютной Лиги Фамильяров» и в очках с толстыми линзами, за которыми моргали близорукие, совершенно мирные глаза.

Волосы — кудрявые, непричёсанные. На щеке след от подушки, хотя время было десять вечера, что наводило на мысль о нетрадиционном режиме дня.

— О! — он увидел меня и расплылся в улыбке, широкой и совершенно искренней. — Саня, это твой друг-доктор? Который зверей лечит? Проходи, проходи! Бро, располагайся! Я Лёня! Пиво в холодильнике, чипсы на столе, туалет направо!

Он мягко пожал мне руку, с энтузиазмом и тут же отвлёкся на пухлежуя, который подкатился к его ногам и облизал тапку.

— Пухля, ты красавчик! — Лёня присел и почесал зверя за ухом, отчего хвост-обрубок заходил ходуном. — Саня, он опять мой зарядник пожевал, но я не в обиде, он такой милый!

Саня появился из кухни с тремя бутылками пива и торжественно объявил:

— Миха! Лёня! Через десять минут полуфинал! «Чёрная Звезда» против «Авроры»! Давайте к экрану, мужики!

В гостиной на стене висела плазма, размеры которой можно было описать только в единицах измерения, предназначенных для архитектурных объектов. Экран занимал пространство от шкафа до окна, и по нему уже шла предматчевая заставка — рёв трибун, прожекторы, вращающийся логотип Национальной Лиги, и комментатор, захлёбываясь от восторга, перечислял регалии бойцов.

Саня плюхнулся на диван, пристроил пиво на подлокотнике и уставился в экран с выражением ребёнка перед новогодней ёлкой. Лёня устроился рядом, подтянул к себе миску с чипсами и надел наушник, из которого доносился второй комментаторский поток — видимо, аналитический.

— Миха, садись! — Саня похлопал по месту рядом с собой. — Сейчас начнётся! Кошмаррр выходит первым, я чувствую!

Я не сел на диван. Вместо этого прошёл на кухню, нашёл среди пиццовых коробок чайник, вскипятил воду и заварил себе чай из пакетиков, которые обнаружил в шкафчике. Мяту и шиповник я носил в кармане куртки, потому что в этом городе никогда не знаешь, где окажешься вечером, а чай без мяты — не чай, а горячая вода с претензией.

Вернулся в гостиную, нашёл кресло. Глубокое, кожаное, стоявшее в углу, чуть в стороне от дивана и экрана, и сел.

Чай дымился в кружке с надписью «Лучший игрок в мире», мята пахла правильно, и в вазочке на журнальном столике обнаружилась пастила натуральная, яблочная, в сахарной пудре, которую Лёня, видимо, держал для перекуса между чипсами и пиццей, не подозревая, что это единственное в его квартире, что можно было есть без угрозы для здоровья.

На экране рёв стадиона перешёл в пульсирующий гул. Ворота арены распахнулись, и на песок выползло нечто, от одного вида которого пятьдесят тысяч зрителей замолчали, а потом взорвались криком.

Кошмаррр.

Шесть метров закованной в хитин туши. Боевой скорпионид, флагман «Чёрной Звезды», выведенный в их лабораториях путём экспериментов, за которые стоило бы привлекать. Панцирь — чёрный, маслянисто-блестящий, клешни способны перекусить стальную балку, а хвост с жалом хлестал по песку арены, оставляя глубокие борозды. Двигался резко, рвано, взрывными рывками — замер, замер, замер, удар.

Саня подскочил:

— Вот он! Вот! Смотри, какая махина! Лёня, ты видишь⁈

— Вижу, вижу! — Лёня поправил очки и подался вперёд. — Его усилили! Смотри, чешуя другого оттенка, значит, ему прокачали защиту!

Я сидел в кресле, откусывал пастилу и пил мятный чай, и на экране перед моими глазами разворачивалось шоу, которое вся страна считала праздником спорта, а я — бойней.

Потому что я знал, чего не знали Саня, Лёня и пятьдесят тысяч зрителей на трибунах. Я знал, что Кошмаррр не чувствует боли. Не потому что храбрый, а потому что ему вкололи столько нейроподавителей, что его болевые рецепторы перегорели навсегда.

Зверь, который не чувствует боли, дерётся до последнего вздоха, а для зрителей это выглядит как «непобедимый воин». Красиво. Героично. А по факту — инвалид, который не способен понять, что его убивают.

И я знал, как выглядит закулисье. Вольеры с номерами вместо имён. Капельницы со стимуляторами перед боем и транквилизаторы после. Фамтехи, которые зашивают раны между раундами и ставят зверя обратно на арену, зная, что он не выдержит ещё одного боя, но контракт есть контракт, и Гильдия платит, а зверь — расходный материал.

На экране Кошмаррр столкнулся с противником грифоном серебряной масти, быстрым, вёртким, бьющим когтями и крыльями, и арена взревела. Грифон поднялся в воздух, ударил сверху, а скорпионид нырнул вбок и мазнул хвостом по ногам бойца.

— Ааа! Попал! — Саня вскочил и едва не опрокинул пиво. — Лёня, ты видел⁈

— Чистое попадание! — Лёня подпрыгивал на диване, и чипсы разлетались из миски, как шрапнель. — Грифону конец, ставлю тысячу!

Я пил чай. Пастила таяла на языке — кислая, яблочная, с сахарной корочкой, которая хрустела на зубах. Мята холодила горло.

В голове, как на втором экране, прокручивались этапы завтрашней операции.

Я по этапам прокручивал в голове необходимые действия и, кажется, увлекся…

— Миха! Ты вообще смотришь⁈ — Санин голос ворвался в мои расчёты. — Там нокаут! Грифон на полу!

— Угу, — сказал я, не отрывая глаз от чашки.

— Он не смотрит, — констатировал Лёня с лёгким недоумением. — Саня, твой друг реально не смотрит.

— Он странный, — Саня махнул бутылкой. — Чай пьёт с мятой, а не пиво. Во время полуфинала.

— Тяжёлый случай, — Лёня покачал головой с сочувствием и вернулся к экрану, где комментатор кричал что-то про «исторический нокаут».

Я доел пастилу, допил чай, поставил кружку на журнальный столик и закрыл глаза.

Если всё пройдёт штатно — два часа. Если оболочка окажется тоньше — четыре. Если во время операции Ядро дестабилизируется, а это возможно, потому что мой браслет базовый и глубинного скана не даёт…

Ладно. Не буду думать о плохом. Плохое само придумается, если ему дать шанс.

Я открыл глаза. На экране шла повторная трансляция нокаута в замедленной съёмке — Камера показала крупный план бойца-чемпиона на краю арены. Он смотрел, как его Кошмаррр давит грифона, и лицо у него было такое, которое на трибунах принимают за решимость. Я научился узнавать другое.

Страх, что однажды так будут давить его зверя.

Но это заметил только я. Саня видел победу. Лёня видел ставки. А пятьдесят тысяч на трибунах видели шоу.

— Я пойду спать, — сказал я, поднимаясь из кресла.

— Миха, ещё второй полуфинал! «Аврора» против «Северных Клыков»! — Саня схватил меня за рукав.

— Я — спать, — повторил я. — Завтра операция в десять. Будильник ставлю на семь. Если разбудите раньше — я вас обоих усыплю. Без медицинских показаний.

Лёня показал мне гостевую комнату. Небольшая, но с окном на Неву, а в центре стояла кровать.

Полутораспальная, с бельём, с двумя подушками, и когда я сел на край, матрас принял моё тело с такой мягкой, обволакивающей нежностью, что из горла вырвался звук, который я бы постеснялся издавать при свидетелях.

— Ортопедический, — гордо сказал Лёня из дверей. — Мамин. Она его из Германии привезла.

— Передай маме, — сказал я, ложась, — что она святая женщина.

Он хмыкнул, закрыл дверь, и из гостиной ещё доносились крики Сани и рёв трибун, но я уже тонул в матрасе, и где-то между «мне нужно поставить будильник» и «какое же это блаженство» мозг выключился, как будто кто-то вынул штепсель.

Проснулся от того, что кто-то мокрый, горячий и мохнатый облизывал мне руку. Методично, широко, с чувством глубокого удовлетворения от процесса.

Я открыл глаза. Шесть пятьдесят три. Будильник, который я всё-таки поставил, ещё не звонил. Его опередил пухлежуй, который каким-то образом забрался на кровать, прополз по одеялу и добрался до моей руки.

— Пухля, — сказал я хрипло.

«…рука!.. вкусная рука!.. тёплая!.. ещё лизну!..»

— Пухля, нет, — запротестовал я.

Он лизнул ещё раз широко, от запястья до кончиков пальцев, и уставился на меня с выражением абсолютного счастья, как существо, которое нашло своё призвание и не намерено от него отступать.

Я сел в кровати. Спина не болела. Шея двигалась свободно, в обе стороны, на полную амплитуду, и ни один позвонок не хрустнул. Я повернул голову влево, потом вправо — легко, плавно, как будто за ночь кто-то заменил мне шейный отдел на новый, заводской, с гарантией.

Ортопедический матрас из Германии. Бесценная вещь.

Душ оказался именно таким, каким его описывал Саня: огромным, с тропической лейкой размером с тарелку, из которого хлестал горячий, плотный поток, бивший в плечи с таким напором, что казалось, каждая мышца разминается отдельно.

Я стоял под ним десять минут и чувствовал, как из тела уходит напряжение последних дней, скопившееся в позвоночнике, и по ногам стекает горячая вода, и пар клубится под потолком, и мир за стеклянной дверцей перестаёт быть враждебным.

Вышел. Вытерся. Оделся. Чистая футболка, единственная запасная, которую я на всякий случай бросил в карман куртки вчера вечером.

На кухне обнаружились яйца, хлеб и кофе. Сделал яичницу на двоих — себе и Сане, который появился из комнаты мятый, зевающий и с пухлежуем на руках, похожий на человека, проигравшего бой с подушкой.

— Миха, — пробормотал он, падая на стул, — ты в семь утра яичницу жаришь. Ты ненормальный.

— А ты в двадцать один год до трёх ночи пиво пьёшь и зубы не чистишь.

— Откуда ты знаешь, что я не чистил?

— Оттуда, что тебе лень.

Он не стал спорить, потому что спорить было не с чем.

Маршрутка до моего района шла двадцать пять минут. Пришлось действительно до нее прогуляться, но так было даже лучше — хоть размялся. Я сел у окна, и за стеклом мелькал утренний Питер.

Облака были тоньше, чем обычно. Между ними проступали прорехи, и в прорехах — невозможное, невероятное, почти мифическое зрелище: голубое небо. А ещё — солнечный луч. Робкий, неуверенный, который пробился сквозь тучи и лёг на мокрый асфальт жёлтым пятном, как будто извинялся за долгое отсутствие.

Второй день подряд Питер не посылал дождь. Совпадение, не иначе. Или примета, в которую я, как человек науки, не верил. Но как человек, у которого впереди первая операция в собственной клинике, — оценил.

Маршрутка остановилась на моей остановке. Я вышел и пошёл к Пет-пункту через двор, и утренний воздух пах мокрой землёй, хвоей и чуть-чуть ванилью от пекарни, которая уже работала, судя по свету в окне.

Завернул за угол.

И остановился.

У закрытой двери моего Пет-пункта стояла девушка.

Невысокая, тонкая, в тёмном пальто, застёгнутом на все пуговицы, и с рюкзаком на одном плече. Волосы — тёмные, острижены коротко, очень коротко, в каре, которое заканчивалось чуть ниже ушей и открывало длинную бледную шею.

На носу были очки. Круглые, огромные, в тонкой металлической оправе, как два блюдца, за которыми глаза казались ещё крупнее, чем были, а были они крупные, тёмные и абсолютно неподвижные.

Она стояла перед дверью и смотрела на табличку «Пет-пункт. Покровский М. А.» с таким сосредоточенным вниманием, будто изучала не вывеску, а рентгеновский снимок.

Я подошёл ближе. Она не обернулась на звук шагов, хотя я не крался, и только когда я оказался в двух метрах, плавно повернула голову. Ровно, как камера наблюдения. И посмотрела на меня.

Взгляд. Немигающий, прямой, без улыбки. В глазах мелькал какой-то безумный огонек.

— Здравствуйте, — сказала она. — Не знаете где хозяин? Я пришла работать.

Руки не дрогнули. Они давно разучились это делать на операции. Но где-то внутри, в том месте, где обычно живёт спокойствие, стянулся холодный узел. Старый знакомый. Тот самый, от которого тридцать лет назад поседели виски, а сорок лет назад я впервые не смог уснуть после смены.

Левой рукой я зажал края трещины — двумя пальцами, указательным и средним, прижимая оболочку, чтобы не дать разлому ползти дальше. Под пальцами она была скользкая, живая, пульсировала, как вена, и удерживать её — всё равно что ловить мокрую рыбу: чуть сильнее сожмёшь — порвёшь, чуть слабее — уползёт.

Теневая энергия хлестала через зазор между пальцами, тёплая, густая, стекала по перчатке и капала на стол тёмными кляксами.

Правой рукой я нащупал на лотке шприц с эфирной стяжкой — алхимический состав, который при контакте с оболочкой мгновенно полимеризуется и запечатывает повреждение, ненадолго, на минуты, но этих минут хватит, чтобы наложить шов. Набрал, поднёс к трещине.

И понял, что ничего не вижу.

Ретрактор — хирургический расширитель, маленький зажим, который разводит края раны и даёт обзор, — лежал на лотке в десяти сантиметрах от моей правой руки. Чтобы его взять, нужно было отложить шприц, а чтобы удерживать — нужна рука, третья, которую эволюция мне по какой-то чудовищной несправедливости не выдала.

Без ретрактора я работал вслепую: ткани наползали на оболочку, закрывая обзор, и вводить стяжку приходилось бы наугад, а промах на миллиметр означал, что состав запечатает здоровый участок, пока трещина продолжит расходиться. Промах на два — что я проткну оболочку насквозь. А третьего шанса у Лори не будет.

Мне нужен был ассистент. Живой человек с двумя руками и хотя бы одним работающим инстинктом самосохранения, который мог взять зажим и подержать его неподвижно, пока я делаю свою работу.

Сани нет. Маши нет, она в школе, и слава богу. Панкратыч зажим от плоскогубцев не отличит, а если и отличит, то сожмёт так, что от Лори останется воспоминание.

Я поднял глаза на стеклянную дверь.

Ксюша Мельникова стояла на крыльце, прижавшись носом к стеклу, и очки у неё запотели настолько, что она скорее угадывала происходящее, чем видела, но оторваться не могла — стояла, как приклеенная, с приоткрытым ртом и выражением человека, для которого всё, что происходит за этим стеклом, было одновременно ужасным и прекрасным.

Ходячая катастрофа. Девушка, которая пять минут назад уронила мешок, снесла швабру и запустила миску в полёт через приёмную. И все это за одну секунду! Единственный человек в радиусе доступности.

Выбора не было совсем, как не бывает его у хирурга, когда пациент умирает, а вместо операционной медсестры в дверях стоит уборщица — берёшь того, кто есть.

Я набрал воздуха и рявкнул так, что стёкла задрожали:

— Эй! Катастрофа в очках! Быстро сюда!

Ксюша отпрянула от стекла, будто в него ударила молния. Секунду таращилась на меня через дверь, потом до неё дошло, и она рванула ручку с такой силой, что дверь распахнулась и ударила о стену.

— К раковине! — скомандовал я. — Руки моешь с мылом до локтей, не смываешь мыло пока не досчитаешь до двадцати! Потом стерильные перчатки, белая пачка на полке справа! Быстро!

Она метнулась к раковине, и я слышал, как хлынула вода и зашуршало мыло, и каждую из этих секунд ждал звука падения, потому что поскользнуться на мокром полу, посыпанном остатками корма, было проще простого, и если она рухнет на операционный стол — можно гасить свет и расходиться.

Но она не упала. Вода выключилась, зашуршали перчатки, быстрые шаги, и Ксюша встала напротив меня, по другую сторону стола.

Вблизи, без стекла между нами, её лицо было бледным и мокрым — капли воды на лбу, прядь, прилипшая к виску, глаза за очками огромные, совершенно круглые. Руки в стерильных перчатках тряслись, мелко и часто, как у человека на морозе.

Я взял с лотка ретрактор и вложил ей в правую ладонь. Пальцы у неё побелели, вцепившись в рукоятку.

— Держи вот здесь, — я направил зажим к краю раны. — Тяни на себя, плавно, с усилием примерно в килограмм. Как будто держишь чашку с чаем на вытянутой руке — не крепче и не слабее. И замри.

Ксюша кивнула, опустила взгляд на операционное поле — и лицо у неё изменилось.

На столе, под ярким светом лампы, лежал маленький зверь с раскрытым боком, из которого сочилась густая фиолетовая тьма. Мои пальцы в перепачканных перчатках зажимали трещину, а вокруг, на салфетках, на металле, на моём халате — тёмные пятна теневой энергии, похожие на чернильные кляксы.

Белый отлив прошёл по её лицу от подбородка до корней волос.

— Божечки… — прошептала она. — Божечки, божечки… Там кровь, и эта штука фиолетовая, и… я не могу, я же всё роняю, всегда всё роняю, а тут если уроню — она же умрёт, да? Она умрёт⁈

Голос взлетел на октаву, руки затряслись сильнее, и ретрактор в её пальцах заходил ходуном. Ещё секунда — и она выронит его прямо на оболочку Ядра, и тогда конец, для Лори уж точно.

Я мог рявкнуть. Мог приказать, и она бы сжалась от страха и, возможно, замерла, но замереть от страха и замереть от концентрации — совершенно разные вещи, а мне нужна была вторая.

В прошлой жизни через мои руки прошли сотни ординаторов, и каждого, кто паниковал у операционного стола, я вытаскивал одним и тем же способом. Не криком, не приказом, а голосом — тем самым, который говорил не «я тебя уничтожу, если ошибёшься», а «я рядом, и ты справишься». Голосом, от которого люди переставали бояться и начинали слушать.

Я убрал из интонации всё, что было минуту назад, — жёсткость, нетерпение, командный тон. Оставил только спокойствие — глубокое, низкое, тёплое.

— Ксюша, — сказал я. — Посмотри на меня.

Она подняла глаза. Оторвалась от раны, от крови, от фиолетовой тьмы и посмотрела мне в лицо.

Я держал этот взгляд ровно и твёрдо, так, как держат руку тонущего, — не дёргая, просто не отпуская.

— Ты справишься. Ты не уронишь. Ты — это мои руки прямо сейчас. Я в тебя верю. Держи.

Секунда. Две. И я увидел, как это произошло — так же отчётливо, как вижу перелом в болезни, когда жар спадает и глаза проясняются.

Паника в её зрачках не исчезла — она провалилась куда-то вглубь, как вода в песок, а на её место поднялось что-то совсем другое. Цепкое, жёсткое, незнакомое. Фокус.

Мечтательная растяпа, которая путала время с номером дома и роняла мешки с кормом, исчезла. Руки перестали дрожать — не постепенно, а разом, будто кто-то выдернул штепсель из розетки.

Ретрактор замер в её пальцах с каменной твёрдостью, и я, при всём своём стаже и при всём скептицизме, не мог не отметить, что держала она его идеально — ровное, мерное давление, без лишнего усилия, точно в килограмм, как будто родилась с зажимом в руке.

Удивляться было некогда. Потом удивлюсь, если доживу до «потом».

Ретрактор развёл края раны, и я наконец увидел всё, что мне было нужно: оболочку Ядра целиком, трещину от края до края и точку, куда нужно было ввести стяжку. Правой рукой поднёс шприц, нашёл самое широкое место разлома, откуда хлестала тень, и ввёл состав — медленно, по капле.

Алхимическая стяжка потекла по трещине, и там, куда она попадала, оболочка вспыхивала коротким серебристым свечением — мгновенная полимеризация.

Тень перестала сочиться: сначала в точке введения, потом левее, потом правее, и через пятнадцать секунд трещина была запечатана серебристой плёнкой, сквозь которую Ядро мерцало ровно и спокойно.

Утечка остановлена. Первый акт закончен.

Стяжка продержится минут десять, может, пятнадцать. Дальше — основной шов, тот, ради которого я затевал операцию: алхимическая нить, микрохирургический стежок по краю надрыва, и если всё сделать правильно, оболочка срастётся за несколько дней.

Я убрал левую руку. Стяжка держала. И взял иглодержатель. Нить легла в паз привычно, как ложилась тысячи раз в той жизни, которой больше не существовало.

Первый стежок. Игла прошла через край оболочки, мягко, я вывел, затянул. Серебристая стяжка под нитью дрогнула, но выдержала. Второй. Третий. Четвёртый.

Руки работали сами, на мышечной памяти, и в голове стояла та особая тишина, которая наступает, когда всё лишнее отключается и остаётся только пациент, инструмент и ты. Ксюша напротив меня держала ретрактор молча и неподвижно, дышала тихо, и только тонкая струйка пота, стекавшая по виску за ухо, выдавала, что она живой человек, а не манекен.

Пятый стежок. Шестой. Седьмой — последний. Я затянул нить, обрезал, и оболочка Ядра вздрогнула под моими руками и засветилась — не рвано и судорожно, как прежде, а ровно, мягко, глубоким фиолетовым светом.

Мерцание шло изнутри, пульсировало, гнало энергию по каналам, и каналы принимали. Ничего больше не утекало, и трещины больше не было.

Навёл браслет.

[Ядро: стабильно. Оболочка: целостность 91 %. Шов: состоятелен. Утечка: отсутствует. Прогноз: благоприятный]

Девяносто один процент. Через неделю будет сто. Через две Лори забудет, что когда-то не могла растворяться в тени.

Я выдохнул — длинно, всем телом, и воздух, который я, оказывается, забыл выпускать, вышел из лёгких с таким звуком, будто кто-то проткнул воздушный шар.

— Опусти зажим, — сказал я. — Всё, готово.

Ксюша разжала пальцы, и ретрактор лязгнул о лоток. Она отступила от стола на шаг, потом ещё на шаг, и осела на ту самую табуретку в углу, с которой я её выгнал полчаса назад. Не села, а именно осела, как подрубленное деревце, всем телом сразу.

Дышала тяжело, лоб блестел от пота, короткие пряди прилипли к вискам, очки съехали набекрень, открывая одно ухо и закрывая полщеки, а руки в перчатках лежали на коленях и мелко подрагивали — адреналин уходил, и тело начинало понимать, через что только что прошло.

Я доделал операцию, нанёс швы, потом наложил стерильную повязку, закрепил пластырем, аккуратно поднял спящую Лори со стола и отнёс в стационар.

Уложил в вольер на тёмную ткань с запахом хозяйки, закрыл дверцу, и замок щёлкнул мягко — вольеры Петровича-младшего были дешёвые, но совестливые, и замки в них закрывались так, как должны закрываться в медицинском учреждении.

Из соседнего вольера Пуховик высунул мордочку, принюхался к спящей соседке и одобрительно ткнулся носом в прутья. Искорка в своём тазу даже не шевельнулась — спала, положив морду на край, и тёплые оранжевые всполохи медленно ползли по чешуе.

Я снял перчатки, бросил в контейнер, вымыл руки. Готово. Операция завершена. Лори будет жить.

И тут входная дверь распахнулась, и в приёмную влетела девушка — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, в бежевом свитере и с таким выражением в глазах, будто она бежала не от метро, а от конца света.

— Простите! — выпалила она с порога. — Извините ради бога, я опоздала! Меня отец задержал, не хотел отпускать, я чуть с ним не поссорилась, бежала от самой станции… Как моя Мурка⁈ Она жива⁈

Хозяйка Лори. Я вчера сказал ей: приходите к девяти. Она сильно опоздала, ибо операция уже была закончена.

Я посмотрел на неё, потом на стол, где ещё лежали инструменты, салфетки с тёмными пятнами и пустой шприц, потом снова на неё, и сказал спокойно:

— Всё в полном порядке. Операция прошла успешно. Мурка спит.

Девушка выдохнула так, что у неё подогнулись колени, и ей пришлось схватиться за край стола, а глаза заблестели, и губы задрожали, и я понял, что сейчас начнётся, и отвернулся к раковине мыть инструменты, потому что смотреть на плачущих от счастья людей мне всегда было почему-то труднее, чем оперировать.

— Можно к ней? — спросила она дрожащим голосом.

— Через час. Пусть отойдёт от наркоза. Я позвоню.

Она кивала, прижимая ладони к груди, и тут из дальнего угла приёмной, с табуретки для ведра, подал голос кто-то, о ком я, если честно, на какое-то время совершенно забыл.

— А со мной что?..

Мы оба обернулись.

Ксюша Мельникова сидела на своей табуретке, растрёпанная, мокрая от пота, с очками набекрень и пятнами теневой энергии на перчатках, которые она так и не сняла. Она поправила очки одним пальцем — они тут же съехали обратно — и посмотрела на меня с такой беззащитной, искренней надеждой, что внутри шестидесятилетнего профессора что-то тихо скрипнуло.

— Со мной всё в порядке? — спросила она. — Я принята на работу?

Я смотрел на неё, и внутри происходил тот быстрый, привычный процесс, которому я научился за десятилетия у операционного стола, — когда нужно одновременно признать правду и не позволить ей управлять решением.

Правда была простая: девчонка справилась блестяще.

В момент, когда Ядро текло и счёт шёл на секунды, её руки держали ретрактор с такой каменной твёрдостью, какую я не видел у половины выпускников Фам-академий, которых учил в прошлой жизни.

У иных ординаторов на третьем году практики пальцы ходили ходуном при виде вскрытой оболочки, а эта, без образования, без опыта, с кошкой в качестве единственной квалификации, стояла как вкопанная и не дрогнула ни разу.

Но прагматизм врача — штука упрямая, и он немедленно подсунул вторую правду, не менее простую: если каждый раз перед удачным ассистированием Ксюша Мельникова будет ронять десятикилограммовые мешки, сшибать швабры и отправлять миски в свободный полёт через приёмную, то от моего Пет-пункта через месяц останется воронка с табличкой «Здесь был Покровский».

Я вздохнул.

Сказать ей жёсткое «нет» я не мог — она только что помогла спасти Ядро, и выгнать человека после такого было бы свинством, которого даже мой внутренний прагматик не одобрил бы. Сказать «да» — значило подписать приёмной смертный приговор, и на похоронах линолеума я бы уже не плакал, потому что линолеума бы тоже не было.

— Ксения, — сказал я, и она вздрогнула, потому что по полному имени я к ней ещё не обращался, и это прозвучало серьёзно. — В экстренной ситуации вы сработали так, как не сработал бы ни один теоретик. У вас стальные нервы и огромный потенциал.

Она засияла. Лицо вспыхнуло такой радостью, что запотевшие очки, кажется, засветились изнутри, и на секунду мне показалось, что табуретка под ней сейчас взлетит.

— Но, — добавил я, и сияние чуть убавилось, как убавляют громкость на радио, — мне нужен человек с профильным образованием. Ветеринарным или алхимическим. Вы — мой первый кандидат, и я это говорю совершенно серьёзно. Но я хочу посмотреть всех, кто откликнулся на объявление. Оставьте свой номер.

Это был не отказ, а отсрочка, и Ксюша поняла разницу мгновенно — лицо у неё просветлело, сияние вернулось на прежнюю мощность, и она вскочила с табуретки с такой энергией, будто последний час не провела над операционным столом, а отдыхала на курорте.

— Конечно! Сейчас! Секунду! — она полезла в карман пальто, выудила оттуда маленький блокнот с щенком на обложке, вырвала листок и принялась строчить номер ручкой, которую извлекла откуда-то из рюкзака со скоростью фокусника.

Протянула мне бумажку и улыбнулась так широко, что очки сдвинулись вверх.

— Вот! Звоните в любое время! Я всегда на связи! Я могу ещё и полы мыть! И чай варить! И вообще всё!

И убежала, прежде чем я успел ответить. Дверь хлопнула, на крыльце протопали быстрые шаги, и через секунду её тёмное пальто мелькнуло за углом и растворилось в утреннем Питере, который, как обычно, был серым, мокрым и совершенно к ней безразличным.

Я посмотрел на бумажку в руке.

Почерк у Ксюши Мельниковой был таким же, как она сама, — хаотичным, восторженным и не вполне совместимым с реальностью. Цифры плясали в разные стороны, тройка была похожа на восьмёрку, семёрка — на единицу, а последний знак мог быть с равной вероятностью и нулём, и шестёркой, и маленьким рисунком кошки, если смотреть под определённым углом.

Прочитать номер было практически невозможно. Я сложил листок и убрал в нагрудный карман халата, к ручке и фонарику, подумав, что если мне когда-нибудь понадобится пример графологического хаоса для лекции — образец у меня уже есть.

Повернулся. Хозяйка Лори всё ещё стояла в дверях, и я ожидал, что она уйдёт, но она не уходила. Стояла, прижимая руки к груди, переминалась с ноги на ногу, и по её лицу было видно, что внутри идёт борьба между воспитанием, которое говорило «доктор сказал уходить — уходи», и чем-то другим, более сильным, что говорило «моя Мурка там, за стенкой, и я никуда не пойду».

Я вопросительно приподнял бровь.

— Простите… — она заговорила тихо, сбивчиво, извиняющимся тоном человека, который понимает, что просит лишнего, но не может не попросить. — Я знаю, что нельзя. Но можно мне хотя бы… ну… просто постоять рядом? Одну минуточку? Я не буду мешать, честное слово.

В нормальных обстоятельствах я гнал хозяев из стационара без колебаний, потому что стационар — это зона покоя, а не зрительный зал, и нервный владелец рядом с вольером транслирует зверю тревогу через те самые каналы Ядра, которые я только что зашил.

Но Лори спала под наркозом и каналы пока не работали, а девушка в бежевом свитере смотрела на меня с такой тихой мольбой, что шестидесятилетний Покровский, тот самый, который только что победил прагматизм в споре о Ксюше, снова чертыхнулся и снова отступил.

— Проходите, — сказал я. — Можете постоять рядом с вольером. Тихо. Никуда не стучать, в вольер руками не лезть.

Она просияла так, будто я ей подарил не пять минут у клетки, а целый мир, и на цыпочках, осторожно, прокралась в подсобку, как человек, который боится, что счастье отберут, если он будет двигаться слишком громко.

Опустилась на корточки перед вольером и замерла, глядя на спящий тёмный комочек, по шерсти которого медленно и ровно пульсировали тени, и на её лице была такая нежность, что мне пришлось отвернуться, потому что подглядывать за чужой любовью — невежливо, даже если ты врач и тебе технически положено наблюдать за пациентом.

Я вышел в приёмную, и не успел закрыть за собой дверь подсобки, как входная скрипнула и на пороге возник мужчина средних лет с переноской, из которой доносилось недовольное ворчание.

— Вы открыты?

— Открыты, — сказал я. — Заходите.

И понеслось.

За следующие три часа через мои руки прошли пятеро, и тело вошло в тот ритм, который я знал сорок лет: диагноз, план, действие, результат. Быстрые осмотры, точные рецепты, уколы, рекомендации, и с каждым пациентом в ящик стола ложились купюры, и белочка на обложке тетради смотрела на мир всё оптимистичнее.

Десять тысяч к обеду — клиника работала.

Между пациентами я проверял Лори. Наркоз отходил медленно, тени по шерсти оживали, и вскоре зверёк приоткрыл один огромный глаз, обнаружил рядом с вольером хозяйку, которая всё ещё сидела на корточках и, кажется, не шевельнулась за все время, и ткнулся носом в прутья.

«…она… она здесь… хорошо… тепло внутри… не утекает больше…»

Да, пять минут в итоге сильно растянулись. Но тревоги от девушки не исходило, поэтому я разрешил остаться.

Я разрешил хозяйке просунуть палец между прутьев. Лори лизнула его маленьким шершавым языком, и девушка в бежевом свитере издала звук, который я бы описал как придушенный всхлип счастья. Вреда Лори её присутствие не причиняло, так что в итоге не стал выгонять.

После полудня, когда последний утренний пациент ушёл и я протирал стол, размышляя о том, что обед в кафе «У Марины» был бы сейчас весьма кстати, дверь распахнулась с таким жизнерадостным ударом, что стена содрогнулась, а с полки стеллажа снова что-то звякнуло — бог знает что, я уже перестал обращать внимание.

В проёме стоял Саня.

В одной руке — Пухлежуй, который свешивался с его предплечья и методично облизывал Сане запястье.

В другой — бумажный пакет, из которого пахло чем-то горячим и мясным. Саня выглядел так, будто проспал двенадцать часов на ортопедическом матрасе из Германии, принял душ из шампанского и выиграл в лотерею. Лицо светилось, глаза блестели, и улыбка у него была такая широкая, что на ней можно было бы разложить шахматную доску.

— Миха! — объявил он с порога. — Я принёс тебе шаверму!

— Саня, если ты покормишь этой шавермой Пухлежуя ещё раз, я тебе руки оторву.

— Спокойно, спокойно, я учёный! После прошлого раза — ни за что! Это тебе, братик. А Пухля уже поел, у Лёни холодильник ломится, его мамка с командировки продукты прислала.

Он ввалился внутрь, плюхнул пакет на стол и уставился на меня с таким выражением, будто внутри него работал реактор, и энергия искала выход.

— Чего светишься, как неоновая вывеска? — усмехнулся я, протирая руки полотенцем.

— Миха, — Саня поставил Пухлежуя на пол, где тот немедленно обнаружил застрявшую под стеллажом гранулу корма и принялся её облизывать с выражением первооткрывателя, — сегодня самый лучший день в моей жизни. Вот честно. Самый лучший.

— С чего бы?

Саня почесал Пухлежуя за ухом — тот оторвался от гранулы и попытался лизнуть ему нос, — и выдал с такой гордостью, будто объявлял о получении Нобелевской премии:

— Я вчера ставку сделал. На второй полуфинал. «Северные Клыки» против «Авроры». Поставил на «Клыков»!

— На «Клыков»? — переспросил я машинально, потому что мозг ещё не включился.

— На «Клыков»! — Саня подпрыгнул, и Пухлежуй подпрыгнул вместе с ним, решив, что это такая игра. — Они размотали «Аврору»! Размотали, Миха! А на Клыков вообще никто не ставил, у Авроры фаворит был железобетонный, коэффициент двенадцать к одному! Я поставил пять тысяч, а получил шестьдесят! Шестьдесят тысяч, братик! Я богат!

Он продолжал говорить — что-то про то, как он вчера после пива у Лёни открыл приложение, как рука сама потянулась к ставке, как он всю ночь не спал и обновлял экран, но я его уже не слышал.

Я стоял со спиртовой салфеткой в руке, и в моей голове, как сирена, которую кто-то включил и забыл выключить, билась одна мысль, от которой по спине пробежал холод.

В моей прошлой жизни, сорок лет назад, второй полуфинал выиграла «Аврора».

Я помнил не все. Но этот исторический матч впечатался в мою память намертво. «Аврора» вынесла «Северных Клыков» всухую, три раунда, с двумя техническими нокаутами. Результат вошёл во все справочники, потому что после этой победы «Аврора» вышла в финал, где встретилась с «Чёрной Звездой», и этот финал стал еще более эпичным.

«Северные Клыки» проиграли. Должны были проиграть.

А они выиграли.

Саня что-то рассказывал про коэффициенты и про то, куда потратит деньги, и Пухлежуй пытался облизать ему подбородок.

А я медленно перевёл взгляд на Саню. Тот сиял, болтал и чесал Пухлежуя за ухом, совершенно не подозревая, что только что сказал мне нечто, от чего у меня по позвоночнику поднималась волна ледяного, глубинного ужаса.

Если будущее изменилось — значит, я что-то сделал. Своим появлением здесь, своими действиями, чем-то, что казалось мелким и незначительным, я столкнул костяшку домино, и она опрокинула следующую, и следующую, и где-то на другом конце цепочки «Северные Клыки» выиграли матч, который в моей памяти проигрывали.

А если изменился один матч, то что ещё изменилось?

Бонус от авторов:

Дорогие читатели, на связи Виктор Молотов. Мы с Александром хотим ввести рубрику с рассказами о Ваших и наших питомцах. Она будет появляться в дополнительных главах, которые выкладываются за каждую 1000 лайков. Это всё очень помогает продвижению книги, чтобы её увидело как можно больше людей.

Сегодня я расскажу про любимого кота моей семьи, а в следующих рубриках выберем кого-то из Ваших питомцев. Оставляйте истории Ваших любимцев (связанные с вет-тематикой) в комментариях с фотографиями (только пугающих не надо, у нас добрая книга). Лучшие истории попадут в эту рубрику!

И обязательно отпишитесь, интересна ли Вам рубрика! Если нет, мы просто свернём её в самом начале. Всё-таки нам главное, чтобы Вам было интересно.

Итак! Знакомьтесь — Капитан Котлетка. Да, именно так его и зовут. Жена выбирала имя, и, честно, оно ему подошло с первой секунды.

Как он у нас появился? Супруга отправилась на выставку кошек — просто посмотреть. А вернулась уже с ним. Маленький, с огромными зелёными глазами. Я взял его на руки, он ткнулся носом мне в ладонь — и всё. Я пропал. Даже если бы захотел сказать «нет», не смог бы. Есть коты, которые выбирают тебя сами.

На фото он с подбитым глазиком — последствия очередной стычки со старшим котом. Пару раз в неделю, при всей своей дружелюбности, они устраивают такие бои, что хоть билеты продавай. Через пару дней глазик прошёл, сейчас с Котлеткой всё хорошо.

Вернее… почти хорошо.

У вислоухих шотландских котов есть генетическая особенность — та самая, из-за которой ушки загибаются, а лапы такие короткие и трогательные. Но очень часто она перерастает в болезнь суставов — ОХД.

Мы узнали об этом, когда Котлетке исполнился год и он начал хромать. Просто в один день заметили, что он ступает осторожнее, чем раньше. Чуть бережнее ставит лапу. Чуть дольше думает, прежде чем спрыгнуть с дивана.

Предрасположенность была и раньше — короткий негнущийся хвост, — но мы тогда не знали, что это значит.

Теперь знаем.

Котлетка не может высоко прыгать. Ходит, чуть приподнимая лапки. Хвост у него никогда не разогнётся. Но знаете что? Его это, кажется, не особо волнует. Он по-прежнему первый лезет в драку со старшим котом. По-прежнему встречает нас у двери.

Мы даём ему хондропротекторы, и хромота проходит. Кстати, мы с ним одни и те же пьём — только ему дозировку поменьше. Так что с ними у самого пальцы от клавиатуры не болят.

На продолжительность жизни заболевание не влияет. Только на качество — но мы за этим следим. Играем каждый день, ухаживаем, и боли он не испытывает. Ну, пока не решит наброситься на старшего кота в очередной раз.

Для чего я всё это рассказываю? Когда мы брали Котлетку, мы не знали, что у красивых шотландцев есть такая особенность. Не знали, на что смотреть. Теперь, если вы захотите завести такого малыша, — будете знать. Пусть хотя бы наша история кому-то поможет.

А Котлетка передаёт всем спасибо за внимание. И тычок носом в ладонь.

Саня продолжал рассказывать про коэффициенты и я кивал, и даже что-то отвечал, но голова моя была далеко отсюда, в том месте, где логика пытается справиться с невозможным и проигрывает.

«Аврора» должна была выиграть.

Не «скорее всего» и не «по моим прикидкам», а должна — так же, как солнце должно взойти утром, как дождь в Питере должен идти, как Панкратыч должен орать.

Вопрос был не в том, кто должен был выиграть. Вопрос был в том, почему выиграл не тот, кто должен.

Я стоял со спиртовой салфеткой в руке и прокручивал варианты, как прокручивают рентгеновский снимок на свет, поворачивая его и так, и эдак, чтобы разглядеть трещину, которая прячется в толще кости.

Вариант первый: я ошибаюсь. Память подвела, перепутал матчи, спутал годы. Теоретически возможно, но маловероятно, потому что второй полуфинал сорокалетней давности я помнил не потому, что увлекался Ареной, а потому, что его результат определил весь дальнейший турнир и, в конечном счёте, повлиял на мое решение идти и работать на синдикат. Такое не путают.

Вариант второй: я уже в другой реальности. Сам факт моего присутствия здесь, каждый мой шаг, каждое слово, произнесённое не вовремя или вовремя, каждый вылеченный зверь — всё это толкало мир по чуть-чуть, незаметно, как ветер толкает парусник, и тот отклоняется на градус, потом ещё на градус, а через тысячу миль оказывается совсем в другом порту.

Эффект бабочки. Вот только бабочка в данном случае — это я, и крыльями я машу довольно активно.

От этой мысли по спине прошёл холод, а потом сразу, следом, как удар после отката волны, накатило что-то другое, горячее и острое. Надежда. Потому что если будущее изменилось от матча Арены значит, оно не высечено в камне. Значит, фатума нет, и те даты, которые я носил в голове, как похоронные извещения, даты, от которых я сбежал из-за стола родителей, потому что не мог смотреть им в лицо, зная, когда и как, эти даты тоже можно переписать.

Можно. Если хватит ума разобраться, что именно я сдвинул и куда оно покатилось.

Но если можно переписать хорошее, то можно переписать и плохое, причём не в ту сторону. Мои знания из будущего — рецепты, методики, даже понимание того, кто из нынешних игроков выстрелит, а кто прогорит. Всё это стояло на фундаменте, который только что треснул. Трещина пошла, и каждый день, каждое моё действие могло её расширить.

Я больше не знал будущее. Я помнил одну из его версий, а какая из них сбудется теперь — было вопросом, на который ответа у меня не было. И это, если честно, пугало сильнее, чем всё, что случилось за последнюю неделю, включая трещину в Ядре Лори, Золотарёва с его амбалами и Панкратыча в боевом режиме.

— Миха! — рука Сани замахала перед моим лицом, как сигнальный флажок. — Эй, дед, ты чего завис? Радиация от Пухлежуя по мозгам ударила?

Пухлежуй, услышав своё имя, высунул язык и облизал Сане запястье.

— Ничего, — я моргнул, сбрасывая оцепенение. — Задумался.

— Ты вечно думаешь, — Саня покачал головой с сочувствием врача, который ставит хронический диагноз. — Тебе бы поменьше думать и побольше шаверму есть. Вот, между прочим, стынет!

Он торжественно развернул шуршащий пакет и водрузил на стол два свёртка в промасленной бумаге. Запах ударил мгновенно — мясо, специи, чесночный соус и что-то жирное, от чего мой внутренний гастритник, выращенный на двадцати пяти годах корпоративных ужинов с алкоголем и стрессом, тихо застонал и потянулся к аптечке.

Я бы предпочёл сходить в кафе «У Марины», где Олеся подала бы мне солянку в тяжёлой керамической миске и компот в запотевшем стакане, и мы бы обменялись парой фраз, в которых она была бы вежливо-ледяной, а я — терпеливо-заинтересованным, потому что хорошие вещи не торопят.

Но шаверму уже принесли, желудок после утренней операции выл, как голодный зверь, а отказываться от еды, когда друг притащил её через полгорода, было бы свинством.

Может если будущее теперь изменено мне и гастрит не светит?

— Спасибо, — сказал я и взял свёрток.

Шаверма оказалась горячей, жирной и неожиданно вкусной, если не обращать внимания на соус, который вытекал из-под лаваша с намерениями, которые я бы назвал агрессивными.

Я ел стоически, наклонившись над столом, чтобы не закапать халат, и думал о том, что Олеся, увидев меня с шавермой, наверняка подняла бы бровь, и в этом поднятии брови было бы всё: и «я же говорила», и «вы несерьёзный человек», и «компот у нас по-прежнему рубиновый», — хотя она, конечно, ничего такого не говорила и не думала, а бровь я себе додумал, потому что шаверма располагает к фантазиям.

Саня жевал напротив, распространяя вокруг себя ауру безмятежного счастья, которая, казалось, была видна невооружённым глазом. Пухлежуй сидел у его ног и подбирал с пола каждую упавшую крошку с таким самоотверженным усердием, будто от этого зависела судьба мира.

Я доел, вытер руки, бросил обёртку в урну и уже потянулся к раковине, когда дверь скрипнула.

Я бы привык к этому звуку, если бы он не раздавался каждый раз в тот момент, когда мне казалось, что можно наконец выдохнуть. Вселенная, видимо, считала мои выдохи личным оскорблением и реагировала соответственно.

На пороге стояла девушка, при виде которой Саня, только что жевавший шаверму с открытым ртом, мгновенно выпрямился, втянул живот, проглотил непрожёванный кусок, чуть не подавился, откашлялся и включил на лице выражение, которое, по его мнению, вероятно, выражало благородство, мужественность и интеллект. А на деле выглядело так, будто ему наступили на ногу, а он пытается не подать виду.

Девушка была высокая, эффектная, в пальто, которое стоило больше, чем весь мой шкаф с медикаментами, и с длинными ногтями, покрытыми чем-то переливающимся.

Макияж — безупречный, из тех, на которые уходит час утром и которые не допускают ни одного чужого волоска, ни одной капли дождя, ни одного приближения к чему-либо, что может испачкать.

— Ого! — Саня поперхнулся остатками шавермы и вскочил. — Здравствуйте, мадемуазель! Вы с питомцем или по личному вопросу?

Он произнёс «мадемуазель» с таким чувством, будто репетировал это слово всю жизнь и наконец нашёл повод его использовать. Пухлежуй у его ног поднял голову и облизнулся, видимо, решив, что раз хозяин взволнован — значит, где-то рядом еда.

Девушка окинула взглядом Саню, потом — приёмную.

Я видел, как её глаза скользнули по обшарпанным стенам, по чёрному пятну на линолеуме, по дверям подсобки, из-за которых доносился тихий плеск Искорки в тазу и шуршание Пуховика, жующего очередной угол пледа. И по лицу её, красивому и ухоженному, медленно проступило выражение, которое обычно появляется у людей, случайно забредших не в тот район.

— Я по объявлению, — сказала она. — На должность ассистента. Но у вас тут… — она повела рукой, словно пытаясь обнять весь масштаб катастрофы, — свинарник какой-то. А где зона ресепшена?

Зона ресепшена. В моём Пет-пункте ресепшеном служил угол стола, а администратором — я сам, в халате и с запахом шавермы.

Я даже не встал. Мне хватило трёх секунд, чтобы поставить диагноз, и он был окончательным.

Ногти — длинные, заострённые, покрытые гелем; такие ногти порвут стерильную перчатку при первом же движении, а вторую — при втором. Брезгливость написана на лице крупными буквами, и если её попросить убрать лоток за арахнидом или вытереть эфирную кровь со стола, она скорее уволится, чем прикоснётся к тряпке.

Общее впечатление: человек, который пришёл не работать, а позировать на фоне мимимишных зверушек для социальных сетей.

— Аллергия на слизь арахнидов есть? — спросил я, вытирая заляпанные руки салфетками.

— На что? — она посмотрела на меня так, будто я спросил её про аллергию на ядерные отходы.

— На слизь арахнидов. Кислотную. Они ею плюются, когда нервничают, и она разъедает кожу при контакте. У нас бывают такие пациенты, ассистент должен уметь с ними работать.

Девушка посмотрела на свои ногти. Потом на меня. Потом на Саню, который всё ещё стоял с втянутым животом и выражением рыцаря, готового сразить дракона, если мадемуазель попросит.

— Я в таких условиях работать не готова, — сказала она тоном, которым объявляют о разрыве дипломатических отношений. — Мои стандарты выше.

Саня открыл было рот. Видимо, собирался предложить поднять стандарты лично, усилиями и обаянием. Но девушка осадила его одним коротким и ледяным взглядом, от которого Санин живот сам собой вернулся в исходное положение, а рыцарский пыл угас, как свечка на ветру.

— Мы тоже к вашим не дотянем, — сказал я, проводя языком по зубам, доставая остатки еды. — Дверь закройте с той стороны.

Она развернулась и вышла, цокая каблуками по линолеуму с такой брезгливостью, будто каждый шаг причинял ей моральный ущерб. Дверь закрылась, и в приёмной повисла тишина, нарушаемая только чавканьем Пухлежуя, который нашёл под столом ещё одну крошку и был этим обстоятельством безмерно счастлив.

Саня медленно выдохнул, отпустил живот и посмотрел на дверь с выражением моряка, наблюдающего, как у горизонта тает корабль его мечты.

— Миха, — сказал он печально, — ты только что выгнал самую красивую девушку, которую я видел за последние три года.

— У неё ногти длиннее моего скальпеля. Она бы на первой же операции вскрыла пациенту не то, что надо.

— Ну и что? Зато какие ногти…

— Саня, доешь шаверму и помолчи. Знаю, я таких девушек. Если им вовремя не перекрыть кислород, она бы тут такого наговорила. Мало не показалось бы обоим. Она ж зашла с претензией — «ну и свинарник у вас».

Он вздохнул, подобрал свёрток и откусил шаверму с таким видом, будто жевал не лаваш с мясом, а собственные разбитые надежды.

Из подсобки донёсся тихий шорох. Я заглянул — хозяйка Лори, девушка в бежевом свитере, которая всё это время тихо сидела у вольера, неловко переминалась с ноги на ногу и смотрела на меня с выражением человека, которому пора уходить, но уходить он не хочет и придумывает причины остаться.

Я подошёл к вольеру. Лори лежала на тёмной ткани, и тени по шерсти шли ровно — не дёргались, не пульсировали рвано, а мерно, мягко перекатывались, как волны в штиль. Глаза были закрыты, но когда я наклонился, один приоткрылся, тёмный и огромный, посмотрел на меня, и я услышал:

«…тепло… тихо… внутри не болит… она рядом пахнет…»

Ядро держалось. Шов работал. Оболочка затягивалась, и энергия по каналам шла туда, куда ей положено, а не расплёскивалась сквозь трещину, которой больше не было.

— Ей лучше, — сказал я, выпрямляясь. — Но я хочу подержать её под наблюдением ещё сутки. Для перестраховки, чтобы шов точно не разошёлся.

Девушка в бежевом свитере прикусила губу, и по её лицу прошла тень, которую я узнал мгновенно — арифметика. Она считала в уме, и арифметика опять не сходилась.

— Ой… — она опустила глаза. — Я не хочу вас стеснять. Просто у меня сейчас нет денег на вторые сутки, я ещё за первые не…

— Я не возьму с вас за это денег, — сказал я, и это вышло жёстче, чем собирался, потому что когда люди начинают извиняться за то, что у них нет денег на лечение зверя, во мне что-то закипает. И это «что-то» не имеет отношения ни к бизнесу, ни к прагматизму, а только к тому простому факту, что зверь в вольере не виноват в том, что у его хозяйки пустой кошелёк. — Мне спокойствие пациента важнее. Мурка остаётся.

Она открыла рот, закрыла, снова открыла, и глаза у неё заблестели так, что я на всякий случай отступил на шаг, потому что за сегодняшнее утро уже наблюдал одни слёзы счастья и повторного сеанса мог не пережить.

— Спасибо… — голос у неё дрогнул. — Спасибо вам огромное, я… я обязательно всё отдам, как только смогу, я…

— Идите, — мягко сказал я. — Завтра к обеду приходите забирать. Я позвоню, если что-то изменится.

Она кивала, прижимая ладони к груди, и уходила мелкими шагами, оглядываясь на вольер через каждые два метра, будто боялась, что стоит отвернуться — и всё хорошее растает. В дверях обернулась в последний раз, прошептала «спасибо» одними губами и вышла.

Дверь закрылась. Я постоял секунду, глядя ей вслед, потом вернулся к столу и принялся протирать инструменты.

Из-за моей спины раздался голос Сани — тихий, без обычного балагурства, и от этого непривычно серьёзный:

— Добрый ты, Миха. Коммерсант из тебя, конечно, так себе. Но человек — мировой.

Я не обернулся. Продолжал протирать зажим, который и без того был чистый, потому что иногда руки протирают инструменты не для стерильности, а для того, чтобы было чем заняться, пока внутри оседает то, чему ты не хочешь давать имени.

— Коммерсант из меня нормальный, — сказал я. — Просто приоритеты другие.

— Ага, — Саня усмехнулся. — Приоритеты. Ну-ну.

Пухлежуй, дожевав последнюю крошку, подкатился к моим ногам и ткнулся носом в щиколотку. Мокрым, горячим носом, от которого по коже побежали мурашки, а в голове раздалось привычное, счастливое:

«…нога!.. тёплая нога!.. дай облизну!..»

— Пухля, нет, — сказал я.

Он облизнул.

Саня допил чай, который я ему заварил вместо второй шавермы, подхватил Пухлежуя и объявил, что ему пора «залечь на дно со своими миллионами», причём произнёс он это с такой интонацией, будто шестьдесят тысяч рублей выигрыша автоматически переводили его в другую социальную категорию, где положено носить тёмные очки и разговаривать вполголоса.

— Буду у Лёни, — сказал он с порога. — Если что — звони. Только не рано утром, я теперь богатый человек, а богатые люди раньше десяти не встают.

— Саня, богатые люди не живут у друзей на диване.

— Это временно! — крикнул он уже с улицы. — Временно, Миха!

Пухлежуй облизнул дверную ручку на прощание, и они исчезли. Тишина продержалась ровно тридцать секунд — потом дверь скрипнула, и вошёл мужчина с переноской, из которой доносилось ритмичное чихание.

И началось.

До вечера я крутился так, что к пяти часам забыл, когда последний раз садился, а ноги гудели с интенсивностью, от которой подошвы, наверное, светились.

Простуженный вомбатоид, ещё один, потом дама с чешуйницей, которая наелась строительной пыли после ремонта. Потом дедушка с игольчатым бродягом, у которого опять вросли иглы на загривке, — тот самый дедушка, в кепке, который уже приходил. В этот раз он также меня похвалил, и я это ценил.

Между пациентами, с регулярностью, которая наводила на мысль о заговоре, приходили люди по объявлению.

Первым явился парень лет двадцати трёх, худой, длинный, в перчатках, хотя на улице было плюс пятнадцать. Сел на стул, положил руки на колени — в перчатках — и объяснил, что он идеальный кандидат, потому что «очень аккуратный и чистоплотный».

Когда я спросил, готов ли он убирать за пациентами, он поинтересовался, дезинфицируются ли у меня дверные ручки после каждого посетителя, меняются ли бахилы на входе и есть ли у меня сертификат на антибактериальное покрытие стен.

Я ответил, что стены у меня покрыты штукатуркой и следами от когтей. Он побледнел, извинился и ушёл, стараясь не касаться дверной ручки. Выходил, открывая дверь локтем.

Второй пришла женщина лет сорока, деловая, в костюме, с папкой, в которой лежало резюме на четырёх страницах.

Резюме я пролистал из вежливости. Опыт работы включал «менеджер по клиентскому сервису в сети пет-бутиков» и «координатор выставки декоративных мурлоков». На вопрос о зарплатных ожиданиях она назвала цифру, от которой белочка на моём блокноте, услышь она это, скончалась бы на месте от инфаркта.

Цифра примерно соответствовала месячному бюджету среднего директора синдиката. Я сказал, что у нас скромнее. Она сказала, что скромность — это не про неё. На этом мы расстались.

Третьей забежала студентка — забежала буквально, запыхавшись, с рюкзаком и конспектом, торчащим из кармана. Ей было лет девятнадцать, и она выглядела так, будто не спала трое суток, что для студентки, впрочем, было нормой.

Задала три вопроса: «А у вас Wi-Fi есть?», «А перерыв на обед сколько?» и «А далеко от метро? Потому что от Девяткино сюда ехать час сорок, и я не уверена, что…» — на этом месте она посмотрела на карту в телефоне, увидела расстояние и уехала обратно в Девяткино, не дослушав мой ответ.

К вечеру, когда последний клиент ушёл и я перевернул табличку на «Закрыто», в кассе лежало пятнадцать тысяч рублей, а в блокноте с белочкой, рядом с графой «Кандидаты на должность ассистента», стояли четыре имени, и напротив каждого — прочерк.

Я запер дверь, погасил верхний свет и пошёл проверять зверей.

Лори спала. Тени по шерсти пульсировали мягко и ровно, шов держался, и когда я навёл браслет, цифры на экране были такими, от которых у хирурга теплеет на душе: целостность оболочки — девяносто три процента, утечка — ноль, прогноз — стабильный.

Завтра к обеду отдам хозяйке, а через неделю Мурка будет бегать, прятаться в тенях и забудет, что когда-то лежала на столе с раскрытым боком и вытекающим Ядром.

Пуховик не спал. Барсёнок бодро ползал по вольеру, упираясь задними лапками в стенки и отталкиваясь, и фиксаторы на лапах мерно подмигивали зелёными индикаторами, задавая каналам Ядра правильную траекторию роста.

Движения были ещё неуклюжие, рваные, но с каждым днём всё увереннее, и однажды — через неделю, может, через две — он оттолкнётся по-настоящему и побежит. Впервые в жизни.

«…лапки слушаются!.. ещё раз!.. ещё!.. о, тряпочка!..»

— Плед — это не еда, — сказал я.

Он посмотрел на меня с такой обидой, будто я отнял у него конституционное право.

Я присел на корточки перед третьим вольером.

Искорка лежала в тазу, погрузившись в воду по самые ноздри, и тихо булькала — мерно, ритмично, как метроном. Всполохов под кожей не было, каналы работали штатно, температура воды — тридцать восемь, как положено.

Физически она была абсолютно здорова, я вылечил её ещё в первый день, и с тех пор не нашёл ни одной причины, по которой она должна была оставаться в стационаре.

Но причина была. Не медицинская — другая, глубже, в том месте, куда браслет не добирался.

Через сутки истекал срок, который я оговорил с Золотарёвым. Три дня стационара — и забирайте. Двадцать тысяч я уже получил, скидку на двух следующих пациентов пообещал, и формально всё было чисто: зверь здоров, контракт выполнен, до свидания.

Только вот Искорка при одном звуке голоса Золотарёва забивалась на дно таза и тряслась так, что вода ходила рябью. Я помнил это.

И помнил образы, которые она транслировала через эмпатию: холодный стол, слепящий свет, иглы, чужие руки, от которых пахнет химией, и ощущение, что из неё что-то забирают — горячее, важное, без чего она перестанет быть собой.

Что-то с ней делали. И мне нужно было понять что.

Я просунул пальцы между прутьев вольера и толкнул через эмпатию волну тепла — мягкую, осторожную, как стучат в дверь, когда не хотят напугать того, кто за ней прячется.

— Мордатая, — сказал я тихо. — Расскажи мне. Что они с тобой делали?

Искорка приоткрыла один оранжевый глаз. Посмотрела на меня из-под воды, и я ощутил лёгкое прикосновение — слабое, настороженное, как кошка, которая вытягивает лапу и тут же убирает.

И всё. Глаз закрылся, морда ушла под воду, и по эмпатии — пусто. Глухо. Как дверь, которую захлопнули перед носом.

Она закрылась. Не от меня — от всего мира, от любого, кто пытался заглянуть туда, где лежал её страх. Звери так делают, когда боль настолько глубокая, что проще замуровать её внутри, чем рисковать и показать.

Я навёл браслет. Скан подтвердил то, что я и так знал: каналы в норме, Ядро стабильно, терморегуляция работает. Физически она здорова. А то, что творилось у неё внутри, за пределами физики, в браслете не отображалось, потому что браслет — это техника, а страх — нет.

Силой из неё ничего не вытянешь. Я это понимал лучше, чем кто-либо, потому что за карьеру перевидал десятки зверей, которые закрывались точно так же, и каждый из них открывался только тогда, когда был готов, а не когда этого хотел врач. Терпение. Время. И внимание к тем крошечным сигналам, которые зверь посылает, не осознавая, что посылает.

Но времени-то у меня и не было. Завтра будет последний день. Послезавтра Золотарёв пришлёт Клима, и тот заберёт Искорку обратно в Гильдию, туда, где холодные столы и иглы.

Отдать её на убой в эту Гильдию я не мог. Но и оставить у себя без законного основания тоже не мог, потому что Золотарёв — не тот человек, с которым можно играть в прятки. Он из тех, кто сначала находит, а потом спрашивает, зачем ты прятался, и ответ его, как правило, не интересует.

У меня были целые сутки, чтобы придумать решение. Что-нибудь юридическое, медицинское, какой-нибудь крючок, за который можно зацепиться и удержать зверя, не нарушив закон и не нажив себе врагов, которые ходят с тростями и золотыми зубами.

Сутки — это много, если знать, куда смотреть. А я обычно знал.

Я выпрямился, погладил прутья вольера кончиками пальцев и сказал:

— Потерпи, мордатая. Я что-нибудь придумаю.

Искорка не ответила. Только пустила маленький, одинокий пузырь, который поднялся к поверхности и лопнул.

Я вышел в приёмную, поставил чайник. Тот застонал привычно, с надрывным трагизмом, от которого Пуховик в подсобке точно навострил уши, а Искорка, вероятно, закатила глаза под водой.

Чабрец. Мята. Шиповник. Четыре минуты, ни секундой больше, потому что передержанный чабрец горчит, и пить его — всё равно что лизать аптечную полку.

Сел за стол с кружкой, и горячий чай обжёг губы, и мята холодила горло, и на секунду мир сузился до этого глотка.

Потом достал из ящика бумажки соискателей и разложил перед собой.

Парень в перчатках — мизофоб, даже дверную ручку боится, с пациентами работать не сможет. Женщина с резюме — хочет зарплату, за которую можно купить мой Пет-пункт вместе с линолеумом и Панкратычем. Студентка из Девяткино — час сорок в одну сторону, через неделю перестанет приезжать, через две забудет, что записывалась. Девушка с ногтями — без комментариев.

Я отпил чай и посмотрел на бумажки, и те посмотрели на меня, и мы друг друга не порадовали.

А потом, где-то между третьим глотком и четвёртым, в голову пришла мысль, которая сначала показалась абсурдной, потом — просто нелепой, а потом, когда я покрутил её и так, и эдак, — раздражающе логичной.

Из всех, кто сегодня приходил, лучше всего на эту должность подходила Ксюша Мельникова.

Та самая ходячая катастрофа в очках-блюдцах, которая перепутала время с адресом, уронила мешок, снесла швабру и отправила миску в межпланетный полёт.

Да, она неуклюжая. Да, рядом с ней предметы теряют устойчивость, а законы физики начинают нервничать.

Но она единственная из всех, кто не побледнел и не сбежал при виде вскрытого Ядра. Единственная, кто в момент, когда всё летело к чёрту, взяла ретрактор и держала его так, что я ни разу — ни разу! — не почувствовал дрожи.

И единственная, кто после всего этого спросила не «сколько платите?», а «я принята?», с глазами, в которых горело то, что не купишь ни за какую зарплату.

Она любила зверей. Искренне, по-настоящему, той дурацкой, бескорыстной любовью, которая не спрашивает «а что мне за это будет?» и которая, по моему опыту, стоила больше любого диплома.

А координацию движений… ну что ж, исправим. Мешки буду сам поднимать, швабру привинчу к стене, а миски заменю на пластиковые. Уж держать зажим и подавать инструменты я её научу, это дело практики, а этого у нас хватит.

Я допил чай, поставил кружку и полез в нагрудный карман халата.

Листок был там, где я его оставил. Я развернул его, расправил на столе и уставился на цифры.

Почерк Ксюши Мельниковой. В прошлой жизни я принимал экзамены, и среди работ попадались такие, которые кафедра в шутку называла «шифровками» — писать-то студент писал, но прочитать мог только он сам, да и то не всегда.

Набрал номер на телефоне, продираясь через трещину на экране, которая рассекала клавиатуру наискосок и превращала каждое нажатие в акт веры.

Гудок. Второй. Третий.

Щелчок. Трубку взяли.

— Алло, Ксения? — сказал я. — Это доктор Покровский. Из Пет-пункта на Садовом…

Из динамика ударил грубый, агрессивный, прокуренный бас, в котором было столько децибел, что телефон дрогнул у меня в руке:

— Какая Ксения, придурок⁈ Иди нахер!

Короткие гудки.

Я отнял телефон от уха, посмотрел на экран, потом на бумажку, потом снова на экран. Попробовал прочитать номер заново, интерпретируя тройку как тройку, а не как восьмёрку. Набрал.

— Пиццерия «Мамма Роза», слушаю!

Нет. Повесил трубку. Посмотрел на листок ещё раз. Последний символ — допустим, это шестёрка, а не кошка. Набрал.

— Абонент временно недоступен. Абонент временно…

Я положил телефон на стол. Положил рядом бумажку. Посмотрел на них обоих. Не хотим звонить значит.

Та-а-ак! Вызов принят.

Я убрал телефон в карман и ещё раз посмотрел на листок с Ксюшиным номером.

Поехали!

В процессе расшифровки между цифрами появились мои собственные пометки карандашом — варианты прочтения, стрелочки, зачёркнутые комбинации. Листок стал похож на рабочую тетрадь криптоаналитика, который ломает вражеский шифр и потихоньку теряет рассудок.

Я сложил его и спрятал в нагрудный карман халата, рядом с фонариком. Остывший чай допивать не хотелось, но я сделал глоток, потому что горло пересохло, а до крана было целых два метра, и после сегодняшнего дня даже они казались марш-броском.

В подсобке было тихо. Пуховик спал, свернувшись клубком, серебристые искры по шерсти мерцали в такт дыханию.

Лори лежала в вольере, шов держался, голубоватое свечение новой капельницы тянулось по трубке мягким ритмичным пульсом. Красивым, если не думать о том, что за ним стоит шестнадцать часов борьбы за жизнь маленького зверя и сложная операция.

Искорка дремала в тазу, погрузившись в воду по ноздри, и мерно пускала пузыри с регулярностью, достойной швейцарских часов.

Мир за окном потемнел. Питерский вечер навалился разом, без предупреждения, как будто кто-то щёлкнул выключателем, и город из серого стал чёрным, с жёлтыми пятнами фонарей и мокрым блеском асфальта. Дождь стучал по стеклу лениво, вполсилы.

Я встал, собрал кружку и блюдце, отнёс к мойке. Потянулся, и спина хрустнула дважды. Молодое тело, а звуки-то стариковские. Парадокс моего существования: снаружи двадцать один, внутри шестьдесят один, а позвоночник застрял где-то посередине и не определился.

Надо было ложиться. Завтра с утра приём, днём — перевязка Лори и контрольный скан, а вечером истекают третьи сутки из трёх, отведённых Золотарёвым на стационар для Искорки. К этому моменту у меня должен быть план. Какой — пока не знал. Но лёжа думается лучше, чем стоя, это я выяснил за шестьдесят лет практическим путём.

Я погасил верхний свет в приёмной, оставил только дежурную лампу над стеллажом — тусклый желтоватый круг на потолке, от которого по стенам расползались мягкие тени. Сделал шаг к подсобке.

И услышал, как на крыльце тяжело скрипнули перила.

Шли двое. Уверенно, грузно, с тем ритмом крупных людей, для которых двери существуют как формальность, а не как преграда. Обычные посетители мнутся на пороге, переступают, стучат. Эти не стучали.

Входная дверь распахнулась до упора, ручка ударила в стену и осталась вдавленной в штукатурку. Колокольчика, чтобы звякнуть, уже не было — он погиб при исполнении, и на его месте остался только гвоздик, который одиноко торчал над косяком и вздрагивал от удара.

Первого я узнал. Клим — тот самый амбал из свиты Золотарёва, который в прошлый визит осматривал помещение и молчал так, что стулья чувствовали себя виноватыми за то, что стоят не там.

Сейчас он шагнул внутрь, и приёмная, и без того тесная, мгновенно сжалась до размеров лифта. Чёрная куртка, чёрные джинсы, бритый затылок, и от него пахло дорогим парфюмом — намёк на то, что этот человек разбрызгивает по утрам жидкость стоимостью с мою месячную аренду.

Второй был незнакомый, но сделан по тому же чертежу: широкий, квадратный, с шеей, плавно переходившей в плечи, как у бультерьера. Наушник в левом ухе, руки в карманах, и карманы оттопырены явно не от ключей.

Здороваться они не стали. Даже не посмотрели на меня — вернее, посмотрели, но так, как смотрят на мебель: отметили, убедились, что не мешает.

Я стоял у мойки с мокрой кружкой в руке. Халат снять не успел, и это оказалось кстати — белый халат на подсознательном уровне работает как форма, задаёт дистанцию, обозначает территорию. Человек в халате находится на своём месте, и это чувствуют даже те, кто не привык ничего чувствовать.

— Приём окончен, — сказал я ровным голосом. — Завтра с девяти.

Клим повернул голову в мою сторону. Медленно, как поворачивается башня крана — без спешки и с полным осознанием собственного веса.

— Мы не на приём, лепила. Мы за имуществом Гильдии. Босс сказал, забираем ящерицу, — завил он.

«Имуществом». Он произнёс это слово так, будто говорил о стуле, который забыли в чужом офисе.

В подсобке Искорка, видимо, учуяла чужой запах или просто уловила вибрацию тяжёлых шагов через пол — плеснула в тазу, коротко, испуганно, одним ударом хвоста по воде. И в голове вспыхнуло, слабо, на периферии, потому что эмпатия работала и через стену:

«…плохие люди… опять… заберут…»

Я поставил кружку на край мойки. Аккуратно, не торопясь, чтобы руки были на виду и чтобы движение выглядело будничным. Повернулся к ним, прислонился к стеллажу, скрестил руки на груди.

— Срок стационара — трое суток, — сказал я тем тоном, каким в прошлой жизни зачитывал протоколы лечения перед комиссиями Синдикатов: сухо, по слогам, чтобы каждое слово дошло даже до тех, кто принципиально не слушает. — Прошли двое. Животное останется здесь до окончания курса.

Клим посмотрел на меня, не мигая, секунды три. В его глазах читалось только рабочее равнодушие механизма, получившего задачу и не понимающего, почему что-то стоит на пути.

— Слышь, лепила, — он шагнул ко мне, и этот один его шаг стоил двух моих, потому что ноги у Клима были длиной с мою кушетку, — нам плевать на твои дни. Боссу саламандра нужна в тренировочном блоке завтра утром. Понимаешь, что я тебе говорю?

Тренировочный блок. Те самые холодные столы, слепящий свет, иглы, руки, пахнущие химией. Всё, от чего Искорка забивалась на дно таза и тряслась так, что вода ходила рябью.

Я понимал. Гораздо лучше, чем ему хотелось бы.

— Понимаю, — кивнул я. — И ты пойми меня. Термо-каналы у саламандры нестабильны. Я провёл дренаж, снял воспаление, но узлы ещё не восстановились. Если её сейчас вытащить из стационара, стресс от транспортировки спровоцирует повторный спазм. Те самые выбросы пламени, от которых ваш Борька чуть не обосрался в первый день. Помнишь?

Упоминание Борьки было расчётом. Маленьким, точечным, как укол тонкой иглой в нужную точку. Клим лицом не дёрнулся, но зрачки чуть поехали влево — вспомнил.

— Мне Борька не указ, — сказал он после паузы. — И ты мне тоже. Босс велел забрать — и мы заберём. Хочешь, звони ему сам и объясняй, почему ты решил, что умнее всех.

— Я не умнее всех. Я врач, и пациент находится на лечении, — ответил я.

Второй амбал, до этого подпиравший косяк, оттолкнулся от стены и шагнул к подсобке. Молча. Даже не глянув в мою сторону, как будто разговор между мной и Климом был чем-то вроде шума дождя за окном — фоном, который можно игнорировать.

— Стой, — велел я.

Он не остановился. Здоровый мужик сто двадцать кило весом слышит голос тощего пацана и не останавливается, потому что в его системе координат тощие пацаны в мятых халатах стоят где-то между уличным фонарём и почтовым ящиком. Мимо можно пройти, не заметив.

Я шагнул ему наперерез. Встал в дверном проёме подсобки, положив руку на косяк. Физически это было примерно так же убедительно, как положить зубочистку поперёк железнодорожных путей, но выбирать не приходилось.

— Стой, — повторил я тише.

Он остановился. Посмотрел на меня сверху вниз — ему для этого пришлось наклонить голову, потому что мой лоб приходился ему примерно на уровень подбородка. И на его лице появилось выражение лёгкого недоумения, как у собаки, которой маленький котёнок перегородил вход в будку.

— Подвинься, — буркнул он.

— Нет.

Он подвинул меня сам.

Одним движением, коротким, небрежным, как передвигают стул, — левой рукой взял за плечо и отставил в сторону. Просто переместил, и мои ноги проехали по линолеуму сантиметров на тридцать, а стеллаж за спиной, в который я впечатался лопаткой, отозвался жалобным дребезгом стеклянных флаконов.

Больно не было. Обидно — да. Шестьдесят лет опыта, тысячи спасённых зверей, репутация, знания, которые изменят ветеринарию через тридцать лет, — и всё это умещается в двадцатиоднолетнем теле весом шестьдесят восемь килограммов, которое здоровый амбал переставляет одной рукой, как вазу с комода.

Он вошёл в подсобку. Я услышал плеск. Искорка забилась на дно таза, вода выплеснулась на пол, потом металлический лязг: он снял таз с подставки и подхватил его обеими руками, прижимая к животу.

Искорка завизжала. Не вслух — вслух она молчала, забившись под воду. Визжала в моей голове, и от этого визга звенело в висках.

«ХОЛОДНЫЙ СТОЛ!!! ИГЛЫ!!! НЕ ХОЧУ!!! ПОЖАЛУЙСТА!!! ТЁПЛЫЙ ЧЕЛОВЕК, ПОМОГИ!!!»

Тёплый человек. Она так меня назвала. Тёплый человек, который обещал, что всё будет хорошо.

Амбал вышел из подсобки с тазом, в котором плескалась мутная вода и из которой торчала приплюснутая мордочка саламандры с оранжевыми глазами, выпученными от ужаса. По её коже уже бежали всполохи — слабые, рваные, те самые, которые я двое суток назад так старательно гасил.

Он прошёл мимо меня к двери.

И тут я заговорил тем голосом, которым в прошлой жизни останавливал панику в операционных, когда у пациента на столе Ядро шло вразнос. Голос тихий, ровный и абсолютно лишённый эмоций, как инструкция к лекарству, от которого зависит жизнь:

— Забирай. Но если от тряски у неё разойдутся терморегуляционные узлы и Ядро пойдёт в перегрев, она устроит пожар прямо в вашей машине. А потом сдохнет. И тогда ты приедешь к Золотарёву и будешь объяснять ему, почему дорогой пет, который стоит твою месячную зарплату, превратился в угольки, потому что ты, Клим, решил, что разбираешься в ветеринарии лучше врача. Я тебя предупредил. И учти — при свидетелях.

Я кивнул на Пуховика, который высунул мордочку из-за края вольера и таращился на происходящее круглыми голубыми глазами. Свидетель, конечно, был так себе — снежный барсёнок с парализованными задними лапами, но дело было не в нём. Дело было в слове «свидетели» и в имени «Золотарёв», произнесённых в одном предложении.

Амбал остановился.

Я видел, как у него за глазами медленно, со скрипом, проворачиваются шестерёнки. Клим стоял у двери, засунув руки в карманы, и молчание его из рабочего стало напряжённым и расчётливым. Он тоже считал.

Потому что объяснять Золотарёву, почему сдох его пет, — это тот тип разговора, после которого у собеседника появляются проблемы. И не абстрактные проблемы вроде головной боли или бессонницы, а вполне конкретные, с золотыми зубами и тростью с серебряным набалдашником.

— Поставь, — сказал Клим.

Амбал посмотрел на него. Клим кивнул, коротко, одним движением подбородка, и амбал, матернувшись сквозь зубы, шагнул обратно в подсобку и с грохотом поставил таз на подставку. Вода выплеснулась, Искорка снова нырнула и замерла, прижавшись животом к металлическому дну, мелко дрожа.

«…остался… тёплый человек рядом… не забрали…»

Клим подошёл ко мне. Вплотную, так что я чувствовал его дыхание и видел сеточку лопнувших капилляров на белках глаз — признак хронического недосыпа или хронического алкоголизма, а скорее всего, того и другого. Наклонился, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и произнёс тихо, как говорят вещи, которые не предназначены для посторонних ушей:

— Слушай сюда, лепила. Я тебя насквозь вижу. Ты думаешь, ты тут самый умный, да? Думаешь, блефанул — и мы уехали, а ты герой? Так вот, слушай внимательно. Завтра к утру саламандра должна быть стабильна. Я приеду и заберу. И если ты мне опять начнёшь втирать про свои каналы, я тебе эти каналы покажу на твоём же лице. Усёк?

Он выпрямился, одёрнул куртку и пошёл к двери.

Второй амбал уже стоял на крыльце, и, видимо, настроение у него окончательно испортилось, потому что напоследок он пнул дверь с такой силой, что та влетела в стену и штукатурка над косяком осыпалась белой крошкой.

Шаги по крыльцу, чавканье грязи, хлопок автомобильной двери. Мотор рыкнул и затих где-то за углом.

Стало тихо.

Я стоял, привалившись спиной к стеллажу, и ждал, пока отпустит. Адреналин бил по вискам мелкими горячими волнами, и руки, которые не дрогнули ни разу за весь разговор, теперь тряслись мелкой, частой дрожью, как после многочасовой операции, когда выходишь из-за стола и тело наконец получает разрешение бояться.

Стеллаж за спиной тихо позвякивал. Флаконы на верхней полке никак не могли успокоиться после моего столкновения с ним, и даже казалось, что они переговариваются между собой, обсуждая увиденное.

Я сполз по стеллажу на пол. Сел прямо на линолеум, вытянул ноги и откинул голову, уставившись в потолок, где трещина по-прежнему ветвилась, как река с притоками, и вела в страну, где нет бандитов с золотыми зубами.

Двадцать один год. Шестьдесят восемь килограммов. Пет-пункт на отшибе, базовая лицензия, криво заламинированная табличка на двери. Против Гильдии, за которой стоит спонсор, за которым стоит Синдикат, за которым стоят деньги, охрана и адвокаты.

Завтра утром Клим приедет. И забирать Искорку будет уже не так вежливо.

Нужен был план. Не абстрактный, не «что-нибудь придумаю», а конкретный, рабочий, такой, чтобы к утру у меня в руках было что-то, за что можно зацепиться. Юридическое, медицинское, какой-нибудь крючок, который удержит зверя здесь, и при этом не превратит мою жизнь в войну с людьми, которые воюют профессионально.

Я поднялся, дошёл до чайника. Тот застонал, как обычно, с надрывным трагизмом и этот привычный, надёжный звук немного привёл меня в чувство. Заварил чабрец, мяту и шиповник, выждал ровно четыре минуты и налил в кружку.

Чай обжёг язык и мир чуть-чуть раздвинулся.

Потом я открыл вольер Пуховика.

Барсёнок посмотрел на меня снизу вверх с вопросительным выражением — «можно?» — и, получив молчаливое разрешение, выбрался наружу. Задние лапки в кинетических фиксаторах подмигивали зелёными индикаторами, и двигался он уже совсем не так, как раньше: уверенно, пусть и немного вразвалочку, вперевалку, с тем особенным упорством маленьких существ, которые учатся ходить и каждый новый шаг воспринимают как личную победу.

Он добрался до стола, обнюхал ножку, чихнул — из носа вылетела снежинка, маленькая, аккуратная, — и деловито потрусил дальше, исследуя территорию.

«…пол гладкий!.. лапки скользят!.. о, тряпочка!..»

— Плед — не еда, — машинально сказал я.

Пуховик обиженно покосился на меня и переключился на шнурок от моего ботинка, который, видимо, представлял собой добычу совершенно иного, более высокого порядка.

Я сидел за столом с кружкой, смотрел, как он возится на полу, и думал. Не о пледах и шнурках — о Золотарёве, о Гильдии и трёх сутках, от которых осталось… ничего не осталось. Решение нужно здесь и сейчас.

Отдать Искорку — значит отправить её обратно на холодный стол, под иглы, туда, где из неё будут выкачивать то горячее и важное, без чего она перестанет быть собой. Я не знал, что именно с ней делали. Она закрылась, замуровала страх внутри и не пускала…

Но образы, которые проскакивали через эмпатию, говорили достаточно. Там её ломали. Методично, технологично, в стерильных условиях и с документацией, как и положено в приличной Гильдии.

Не отдать — значит война. С людьми, которые приезжают в чёрных костюмах и перемещают тебя одной рукой, как вазу с комода.

Пуховик тем временем добрался до подсобки, ткнулся носом в дверной проём, учуял Искорку и благоразумно отступил: их отношения после инцидента со снежинкой в тазу ещё не вышли на уровень добрососедских.

Развернулся и потрусил обратно ко мне, перебирая задними лапками в фиксаторах. Зелёные индикаторы подмигивали в такт каждому шагу, задавая каналам Ядра правильную траекторию роста.

Я смотрел на фиксаторы и пил чай.

Потом перевёл взгляд на шкаф. Там, на второй полке, стояли реагенты, купленные вчера на барахолке: связывающий раствор, катализатор регенерации, эфирная стяжка — та самая, которой я сегодня латал оболочку Ядра у Лори.

Стандартный набор для работы с повреждёнными каналами. Каждый флакон я знал наизусть, потому что за сорок лет перелил их столько, что хватило бы заполнить бассейн.

Потом посмотрел на Искорку.

Саламандра лежала на дне таза. Дрожала мелко, часто, и по коже пробегали рваные оранжевые всполохи — отголоски паники, которая ещё не отпустила. Вода вокруг неё подрагивала мелкой рябью.

Я смотрел на фиксаторы Пуховика. На шкаф с реагентами. На Искорку. И обратно, на фиксаторы — зелёный, зелёный, зелёный, маленькие ровные вспышки, задающие каналам ритм.

Внутри головы что-то сдвинулось. Тихо, как щёлкает замок сейфа, когда последняя цифра встаёт на место. Мысль, которая бродила где-то на задворках, вдруг вышла на свет, расправила плечи и посмотрела мне в глаза.

Я поставил кружку на стол. Чай плеснул через край и растёкся по столешнице, но мне было уже наплевать на напиток, на столешницу и вообще на всё, что не имело отношения к тому, что сейчас собиралось у меня в голове, — деталь за деталью, как хирургический план перед сложнейшей операцией.

Это было безумием. Клиническим причем. За которое в любом уважающем себя Фам-центре меня бы лишили лицензии, выкинули на улицу и, вероятно, написали бы про меня статью в профильный журнал под заголовком «Как не надо».

Но это могло сработать.

Я встал. Подошёл к шкафу, открыл дверцу. Пальцы прошлись по флаконам — привычно, как пианист проходится по клавишам, прежде чем начать играть. Связывающий раствор. Катализатор. Стяжка. Шприц с микроиглой. И ещё кое-что, на нижней полке, о чём я вспомнил только сейчас, — маленький пузырёк с мутноватой жидкостью, купленный скорее по привычке, чем по необходимости, ещё в первый день моего появления на барахолке.

Сердце билось ровно. Руки перестали дрожать. Шестидесятилетний хирург внутри двадцатиоднолетнего тела выпрямился, расправил невидимые плечи и посмотрел на задачу тем самым взглядом, от которого в операционных «Северной звезды» замолкали ассистенты, а медсёстры начинали подавать инструменты быстрее. Уверенность человека, который только что увидел путь там, где все остальные видели стену.

— Ну что ж, — сказал я тихо, глядя на Искорку, которая смотрела на меня из-под воды одним оранжевым глазом. — Поиграем в богов.

Утро пришло внезапно — мутное, холодное, с низким свинцовым небом, которое висело над Питером так, будто собиралось рухнуть и раздавить город к чёртовой матери, но всё никак не решалось.

Я не спал.

Всю ночь просидел в подсобке, при свете дежурной лампы, работая с Искоркой. Считал дозировки, проверял реакции, делал контрольные замеры каждые двадцать минут. К четырём утра закончил, ещё раз всё перепроверил, убедился, что результат именно тот, какой нужен, и только тогда позволил себе откинуться на спинку стула и закрыть глаза.

На десять минут. Или на двадцать — часы к этому моменту превратились в абстракцию.

К восьми утра в клинике был идеальный порядок. Пол вымыт, стол протёрт, инструменты разложены, пахло антисептиком и чабрецом.

Пуховик накормлен, фиксаторы проверены. Лори в вольере, шов держится, капельница снята — дальше Мурка поправится сама. Искорка лежала в тазу, и с ней всё было именно так, как я задумал.

Я стоял посреди приёмной, застёгнутый на все пуговицы белого халата, выбритый, собранный, и ждал гостей. Под глазами наверняка залегли тени — ночь без сна в двадцать один год переносится легче, чем в шестьдесят, но всё-таки не бесследно. Однако руки были спокойны, а голова работала ясно и чисто, как хороший операционный светильник.

Чайник привычно завыл, и я как раз разливал кипяток, когда входная дверь распахнулась, и на пороге возник Саня.

Мокрый, растрёпанный, с Пухлежуем за пазухой. Тот высунул морду и облизал воздух, решив, видимо, что воздух нуждается в его слюне. Саня был бодр, сияющ и абсолютно невменяем от утреннего оптимизма, который у него работал как отдельный, автономный орган, не зависящий от обстоятельств.

— Привет, братик! — выпалил он с порога, стряхивая дождь с куртки прямо на мой вымытый пол. — Я тут подумал ночью…

— Уходи, — сказал я.

Он моргнул.

— В смысле?

Я поставил чайник, повернулся к нему и заговорил тихо, глядя в глаза, чтобы дошло с первого раза:

— Саня, послушай. Сейчас сюда приедут люди Золотарёва. Будет наезд. Серьёзный. Тебе здесь находиться нельзя. Ты на подпольных доставках, у тебя контрабандный пухлежуй за пазухой, и если они начнут копать, ты вылетишь в такие проблемы, из которых я тебя не вытащу.

Я ожидал, что он побледнеет, подхватит пухлежуя и испарится. Саня всегда славился инстинктом самосохранения, который работал быстрее его мозга, и обычно это было к лучшему. Он был из тех людей, которые при виде опасности сначала убегают, а потом уже думают, стоило ли.

Но он не побледнел.

Он посмотрел на меня, и что-то в его лице изменилось. Шутовство схлынуло, как грим, и под ним проступило другое — упрямое, неудобное, от чего мне сделалось тревожно.

— Никуда я не пойду, — сказал он.

— Саня…

— Нет. Ты мне, конечно, можешь рассказывать про контрабанду и проблемы, Миха. Я их, знаешь, и без тебя навидался. А вот чего я не навидался — это как мой единственный друг стоит один против шкафов, пока я прячусь за углом и нюхаю пухлежуя. Этого не будет. Ты мой братик. Вместе со всем справимся.

Он произнёс это просто, без пафоса, как произносят вещи, которые давно решены и обсуждению не подлежат. Пухлежуй за пазухой булькнул, словно подтверждая.

Я открыл рот, чтобы возразить. Аргументов было штук двадцать, каждый весомее предыдущего. Но не успел, потому что на крыльце загрохотали шаги.

Много шагов. Тяжёлых, уверенных, идущих в ритме, который я узнал бы из тысячи.

Дверь распахнулась.

Первым вошёл Клим. За ним — второй, вчерашний, безымянный, с шеей бультерьера. А за ними, как за кулисами спектакля, выждав ровно столько, сколько нужно для эффектного появления, переступил порог сам Вениамин Аристархович Золотарёв.

Белый костюм — безупречный, будто только из химчистки. Шляпа с чёрной лентой, чуть набок. Трость с серебряной волчьей головой.

Он вошёл, и приёмная, в которой минуту назад было тесно от двух человек и одного пухлежуя, мгновенно превратилась в сцену, на которой все остальные стали массовкой.

Амбал подхватил стул, поставил, и Золотарёв сел. Легко, привычно, закинув ногу на ногу. Положил трость поперёк колена, как в прошлый раз. Впервые при мне снял шляпу, обнажив гладко выбритый череп с загаром, который в питерском климате означал либо солярий, либо недавний отпуск где-нибудь, где люди его калибра отдыхают: Ницца, Монако, частный остров с вертолётной площадкой.

Обвёл взглядом приёмную. Задержался на Сане, который стоял у стены, инстинктивно запихнув пухлежуя глубже за пазуху. Задержался на мне. И улыбнулся — широко, хищно.

— Доброе утро, лепила, — сказал он тем сытым, вальяжным голосом, каким разговаривают люди, чей завтрак стоит дороже чужой месячной зарплаты. — Где моё имущество?

Я стоял у стола. Халат застёгнут, руки чистые, лицо спокойное. Внутри всё было совсем неспокойно — сердце гулко колотилось, и каждый удар отдавался в ушах. Но снаружи этого не видел никто, потому что тридцать лет хирургической практики учат одной вещи лучше всех остальных: если ты дрожишь внутри — дрожи, но руки должны быть неподвижны.

Я опустил глаза. Сделал паузу. Одну секунду, две, три — ровно столько, сколько нужно, чтобы тишина из нормальной стала тяжёлой, а из тяжёлой — невыносимой.

— Вениамин Аристархович, — сказал я тихо, с интонацией, которую за сорок лет отработал до совершенства: голос врача, сообщающего родственникам плохие новости. — Мне очень жаль. Саламандра… умерла. Сегодня ночью.

Тишина стала другой. Из невыносимой — ледяной.

Улыбка сползла с лица Золотарёва. Не сразу, а послойно — сначала погасли глаза, потом разгладились морщинки у рта, потом губы сомкнулись, и то, что осталось, было уже не лицом человека, а маской. Гладкой, неподвижной, за которой происходила работа, о характере которой я мог только догадываться, и догадки мне не нравились.

— Повтори, — произнёс он.

— Саламандра умерла, — повторил я. — Ночью, около трёх часов. Ядро коллапсировало. Я пытался стабилизировать, но…

— Мой пет, — сказал Золотарёв медленно, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец, — за сто тысяч рублей. Сдох. В твоём полуподвале.

— Да.

Он замолчал. Постучал пальцем по набалдашнику трости — один раз, два, три. Потом перестал стучать, и это было хуже, чем стук, потому что когда Золотарёв замирал, значит, внутри у него что-то дозревало, и дозревшее обычно вылетало наружу с последствиями.

Оно и вылетело.

Он кивнул. Коротко, одним движением подбородка, и Клим с безымянным сорвались с места одновременно, как две боевые собаки, которым наконец скомандовали «фас».

Клим шагнул к стеллажу с медикаментами и одним движением руки смахнул с полки всё, что там стояло. Флаконы, шприцы, упаковки бинтов, пузырьки с антисептиком — всё полетело на пол с таким звоном и грохотом, что Пуховик в подсобке взвизгнул, а Саня дёрнулся к двери, но тут же остановился, стиснув зубы.

Безымянный пнул стул. Тот пролетел через приёмную и врезался в стену, отломив ножку. Потом он сгрёб со стола мой блокнот с белочкой, бумаги, ручки. Всё на пол, и наступил сверху, вдавив в россыпь стекла от разбитого флакона.

— Э! — Саня рванулся вперёд. — А ну отошли! Чё вы делаете⁈ Совсем о… ели⁈

Клим даже не обернулся. Безымянный тоже, но когда Саня попытался оттащить его от стола, амбал перехватил Санину руку, завернул за спину одним коротким, профессиональным движением. Так заламывают не в уличных драках, а на специальных курсах, где людей учат контролировать других людей быстро и без лишних телодвижений, и прижал лицом к столу.

Саня захрипел. Пухлежуй вывалился из-за пазухи, шлёпнулся на пол и укатился под стеллаж, испуганно пища.

Я бросился к Сане, потому что рефлекс сработал раньше мозга, тело двинулось само, но не добежал.

Клим поймал меня за ворот халата, развернул и вжал спиной в стену, и сделал это одной рукой, легко, будто вешал картину. Вторую руку он положил мне на плечо, и давление было таким, что ключица заныла, а позвоночник вошёл в холодную штукатурку.

Лицо Клима было в тридцати сантиметрах. Парфюм с кедром и амброй. Капилляры на белках глаз. И абсолютное, полное безразличие ко всему, что я мог сказать, сделать или подумать.

Золотарёв встал. Медленно, не торопясь, подобрал трость, подошёл ко мне и остановился. Набалдашник с волчьей головой оказался на уровне моего подбородка, и серебряные глаза волка смотрели на меня снизу вверх с выражением, которое, будь волк живым, означало бы «сочувствую, но ничего личного».

— Раз мой пет сдох, — Золотарёв говорил негромко, и от этого негромкого голоса по спине прокатился холод, — значит, ты, лепила, задолжал мне. Стоимость актива. Всю, до копейки.

— Вениамин Аристархович, — прохрипел я, потому что Клим давил на плечо так, что говорить получалось только сквозь зубы, — поймите меня. Это не моя вина. Вопросы — к вашим людям.

Золотарёв чуть приподнял бровь. Еле заметно, на миллиметр, но я уловил, потому что за шестьдесят лет научился читать лица так, как другие читают книги.

— К каким людям? — спросил он.

— К вашим, — повторил я. — Велите этому отпустить, я покажу.

Золотарёв помолчал. Потом кивнул Климу. Тот разжал руку и отступил на полшага, по-прежнему перекрывая мне путь к двери, хотя бежать я не собирался. Бежать было не в плане.

Я расправил халат. Поправил ворот, одёрнул полу. Не потому что мне было важно, как я выгляжу, а потому что жест был нужен. Секунда паузы, глоток воздуха, переключение из режима «тебя прижали к стене» в режим «ты контролируешь ситуацию», даже если контроль этот тоньше папиросной бумаги.

Повернулся и посмотрел на безымянного амбала, того самого, который вчера тащил таз с Искоркой. Тот стоял, по-прежнему удерживая Саню, и на его лице было написано ровно ноль мыслей, как на чистом листе бумаги.

Я поднял руку и указал на него.

— Вчера вечером, — сказал я, обращаясь к Золотарёву, — этот человек явился сюда, чтобы забрать саламандру раньше срока. Я объяснил, что термо-каналы нестабильны и зверя трогать нельзя. Он меня не послушал. Схватил таз, встряхнул, потащил к двери. Я его остановил, он поставил обратно, но было поздно — от тряски терморегуляционные узлы, которые я двое суток восстанавливал, разошлись. Каналы дали спазм, Ядро пошло в перегрев, и к трём ночи я его потерял.

Я говорил спокойно, размеренно, чётко проставляя паузы между фразами, как ставят запятые в медицинском заключении. Факты. Хронология. Причинно-следственная связь. Всё то, что отличает профессиональный отчёт от истерики.

Амбал отпустил Саню и повернулся ко мне. На его лице наконец появилось выражение — тревога, — и он открыл рот, чтобы возразить, но я не дал.

— Я уважаю вас, Вениамин Аристархович, — продолжил я, глядя на Золотарёва. — И мне нужна была ещё одна ночь, чтобы каналы саламандры зажили. Одна ночь. Но ваш человек решил иначе, и вот результат.

— Это он гонит! — подал голос амбал, и в голосе его уже не было ленивого равнодушия — была паника. — Босс, я её аккуратно нёс! Я даже воду не расплескал!

— Ты таз от пола оторвал так, что вода через край хлестнула, — ответил я, не повышая тона. — Саламандра забилась на дно и ушла в термический шок. Мне пришлось полночи откачивать. Не откачал.

— Врёт! — амбал повысил голос и шагнул ко мне, но Клим перехватил его за локоть и молча вернул на место. Клим понимал расклад лучше.

Золотарёв молчал. Смотрел на меня, потом на амбала, потом снова на меня, и глаза его были такими, в каких я бы не хотел видеть своё отражение.

— Покажи, — сказал он.

Я кивнул. Прошёл в подсобку, снял таз с подставки, вынес его в приёмную и поставил на смотровой стол, под свет лампы.

Искорка лежала на дне. Неподвижная. Лапы раскинуты, хвост вытянут, глаза приоткрыты и закатились так, что видна была только полоска белка под оранжевой радужкой. Кожа, обычно тёмно-бордовая с чёрными пятнами, посерела и приобрела тусклый, восковой оттенок.

Всполохов не было — ни одного, и это было самым страшным, потому что у огненной саламандры отсутствие всполохов означает то же, что у человека отсутствие пульса.

Она не дышала. Не двигалась. Не подавала признаков жизни.

— Вот, — сказал я. — Можете провести любое сканирование. Любые проверки. Ядро погасло.

Золотарёв встал со стула, подошёл к столу и посмотрел на Искорку. Долго, секунд десять, и по его лицу ничего нельзя было прочитать, потому что он умел прятать мысли так же хорошо, как я умел прятать дрожь в руках, — профессиональный навык людей, чья работа связана с деньгами и чужими жизнями.

Потом он навёл смарт-браслет на саламандру. Голограмма развернулась — маленькая, тусклая, с мигающим красным индикатором:

[Вид: Саламандра огненная — Класс: Пет — Ядро: — Состояние: КРИТИЧЕСКОЕ. Признаки жизнедеятельности не обнаружены]

Золотарёв свернул голограмму. Повернулся к амбалу.

Тот стоял у стены, и лицо у него было серым — чуть светлее, чем у мёртвой саламандры, но ненамного.

— Босс, — начал он, — я…

— Заткнись, — сказал Золотарёв.

Амбал заткнулся. В приёмной стало так тихо, что я слышал, как в подсобке Пуховик испуганно дышит.

Я выждал ещё секунду и вступил в разговор. Мягко, осторожно, как вступают на тонкий лёд.

— Вениамин Аристархович, — сказал я. — Я понимаю ваш гнев. Но справедливости ради — он действовал по вашему приказу. Вы велели забрать зверя. Он пришёл забирать. Я пытался его остановить, он меня не послушал, но приказ был ваш. Он солдат, выполнял команду.

Золотарёв перевёл взгляд на меня. Медленно, тяжело, как разворачивается ствол орудия.

— Ты мне тут адвоката не включай, лепила, — произнёс он, и в голосе зазвенела та нота, от которой у нормальных людей подгибаются колени. — Мой пет стоит сто тысяч. Мёртвый. Кто-то за это ответит.

Он постоял, глядя на мёртвую Искорку, потом на амбала, потом на меня. И я видел, как за его глазами работает безжалостный калькулятор, считающий убытки и определяющий, с кого их взыскать.

— Вы оба, — сказал он наконец. — Он, — кивок на амбала, — потому что угробил актив своими руками. И ты, лепила, потому что зверь был на твоём попечении и ты его не спас.

— Я делал всё возможное… — напомнил я.

— Значит, делал хреново, — отрезал Золотарёв. — Стоимость саламандры поделите на двоих. Каждый отработает свою половину. Жди долга, лепила. А эту… — он брезгливо кивнул на таз, — утилизируй сам. Мне труп не нужен.

Он надел шляпу, взял трость и пошёл к двери. Амбалы потянулись за ним — Клим первый, безымянный последний, и тот шёл так, как ходят люди, которые знают, что через час их ждёт разговор, после которого они очень пожалеют о вчерашнем вечере.

На пороге Золотарёв обернулся.

— И ещё, лепила, — сказал он. — Если ты думаешь, что этот долг можно забыть или оттянуть — не думай. Я найду тебя. Я всегда нахожу.

Дверь хлопнула. Штукатурка над косяком снова осыпалась, и мне подумалось, что скоро этот косяк станет совсем голым, а может, и рухнет, но это были мысли из тех, что приходят в голову, когда мозг ещё не отпустил стресс и цепляется за мелочи, как утопающий за щепки.

Шаги по крыльцу. Хлопок дверей. Мотор. Тишина.

В приёмной был разгром. Стул — без ножки, у стены. Бинты на полу, в россыпи стекла от разбитых флаконов. Антисептик растёкся лужицей, от которой пахло спиртом и бедой.

Мой блокнот с белочкой лежал растоптанный, и белочка на обложке смотрела на меня с выражением, которое я бы описал как «ну, я предупреждала».

Саня сидел на полу, привалившись к стене, и потирал правое плечо, которое амбал заломил так, что оно заметно провисало.

— Вот черт, — произнёс он хрипло. — Козлы. Нет, ну козлы же, а? — он покрутил плечом, скривился и добавил тише: — Хоть ушли живыми. Жаль Искорку. Классная была ящерица.

Из-под стеллажа вылез Пухлежуй, отряхнулся, посмотрел на Саню, потом на меня, потом на разгром вокруг и с достоинством обслюнявил ближайший обломок стула.

Я молчал. Стоял посреди приёмной, засунув руки в карманы халата и ждал, пока вернётся дыхание, пока отпустит горло, пока сердце сползёт из района кадыка обратно в грудную клетку, где ему положено находиться.

Потом улыбнулся.

Медленно, краешком рта, той особой улыбкой, которая бывает у людей, чей блеф только что прошёл, и они это знают, но ещё не до конца верят.

— Почему «была»? — сказал я. — Есть.

Саня поднял голову. Посмотрел на меня, потом на таз, где лежала мёртвая Искорка, потом опять на меня.

— Миха, ты чего? — голос у него дрогнул. — Она же… там… всё…

Я подошёл к шкафу. Нижняя полка, правый угол. Маленький пузырёк с мутноватой жидкостью — тот самый, о котором я вспомнил вчера ночью. Набрал шприц. Ноль два кубика, ровно столько, сколько нужно на полтора килограмма живого веса.

Вернулся к столу. Искорка лежала в тазу, серая, восковая, неподвижная. Мёртвая.

Я ввёл иглу в мягкую ткань под челюстью, туда, где терморегуляционные узлы, и медленно нажал на поршень.

Потом убрал шприц и осторожно провёл пальцем по подбородку саламандры. Мягко, ласково, по тому месту, где кожа самая тонкая и чувствительная.

— Давай, мордатая, — прошептал я. — Просыпайся.

Пять секунд ничего не происходило, и они были самыми длинными в обоих моих жизнях.

Потом серая кожа дрогнула. По ней пробежала волна — слабая, еле заметная, как рябь на воде от упавшего листа. Потом вторая, ярче, и в ней уже мелькнул оранжевый — тусклый, робкий, как огонёк свечи за грязным стеклом.

Искорка вздрогнула.

Всем телом, одним длинным судорожным движением, как вздрагивает человек, которого вырвали из глубокого сна. Лапы подобрались, хвост шлёпнул по дну таза, и из приоткрытой пасти вырвался маленький, нелепый, совершенно живой пузырь, который поднялся к потолку, покачиваясь, и лопнул под лампой с тихим щелчком.

Один оранжевый глаз открылся. Лениво, медленно, как открывается дверь в квартиру, хозяин которой проспал будильник.

Искорка посмотрела на меня из таза, и в этом взгляде было столько сонного, обиженного недоумения, что я коротко, невольно фыркнул потому что удержаться было невозможно.

«…спала хорошо… зачем разбудил… где тёплая вода… хочу обратно спать…»

— Доброе утро, мордатая, — сказал я. — Я только что купил тебя. В рассрочку.

За спиной раздался звук, который я бы описал как попытку человеческой челюсти достичь пола. Не достигла, но была близка.

— Как⁈ — Санин голос сорвался на фальцет. — Миха… как ты это сделал⁈

Искорка лежала в тазу и приходила в себя. Второй глаз открылся, оба зрачка медленно фокусировались, и по коже уже ползли первые оранжевые всполохи. Она выглядела, мягко говоря, помятой. Примерно как человек после двенадцатичасового перелёта с пересадкой в аэропорту, где не работал кондиционер, но она была жива.

Ещё один мыльный пузырь выплыл из пасти, покачался в воздухе и лопнул на Санином носу. Саня вздрогнул.

Я потёр плечо, в которое Клим вжимал меня в стену. Ключица ныла тупо, муторно, как зуб перед дождём, и усмехнулся.

— Я врач, Саня. Не некромант. Нельзя воскресить то, что не умирало, — объяснил я.

— В смысле⁈

— В прямом, — я подошёл к стеллажу, поднял с пола пузырёк, который использовал ночью, и покрутил в пальцах. — Искорка жива еще со вчера. Она ни на секунду не умирала.

Саня переводил взгляд с саламандры на меня, и на его лице можно было наблюдать редкое зрелище: Санин мозг пытался обработать информацию, которая не укладывалась ни в одну знакомую ему схему. Мозг буксовал, как колесо в грязи.

— Вчера ночью, — начал я, усаживаясь на край стола, потому что ноги всё-таки подрагивали и стоять было глупо, если можно сесть, — когда я понял, что утром Клим приедет и заберёт Искорку силой, мне нужно было придумать, как сделать так, чтобы забирать стало нечего. Отдать — не вариант. Спрятать — негде, да и обыскали бы всё за пять минут. Оставался третий путь: сделать так, чтобы они сами от неё отказались.

— И ты…

— Вколол ей «Глубинный стазис».

Саня моргнул. Термин, видимо, ему ничего не сказал, что было неудивительно. О «Глубинном стазисе» знали единицы даже среди профессиональных фамтехов, потому что применялся он крайне редко и в очень специфических ситуациях, о которых в учебниках писали мелким шрифтом, а в Синдикатах предпочитали не распространяться.

— Алхимический состав, — пояснил я. — Замедляет пульсацию Ядра до одного удара в пять минут. Сердцебиение падает практически до нуля. Дыхание останавливается, температура тела выравнивается с окружающей средой, эфирные каналы схлопываются. Для любого базового сканера — это выглядит как смерть. Ядро не фонит, пульс отсутствует, тепловая сигнатура нулевая, а значит, мертва.

Саня приоткрыл рот, потом закрыл. Потом снова приоткрыл.

— Подожди, — сказал он медленно, и я видел, как шестерёнки в его голове наконец зацепились и провернулись. — А если бы он потащил труп на экспертизу? У него же есть доступ в синдикатский Фам-центр, там оборудование, сканеры на миллион…

— Даже там, — я пожал плечами, — их корпоративные фамтехи диагностировали бы смерть от разрыва термо-узлов. Потому что стазис имитирует именно эту клиническую картину — посмертный коллапс каналов, характерный для термического шока. А сам состав выводится из крови за три часа и следов не оставляет. К моменту, когда труп доехал бы до лаборатории, в крови уже ничего не нашли бы.

Кстати, почему саламандру привели именно ко мне, а не в синдикатский фамцентр? Во-первых, мой пункт банально ближе. Во-вторых, там было бы дороже, и навряд ли бы они тоже согласились на усыпление. Ну и у них горели сроки. В прямом смысле! Искорка взрывалась уже не раз и готова была сделать это еще раз. Что в прочем и сделала. В общем Борька торопился и запихнул саламандру в ближайшую дверь с лапой на стекле.

Саня смотрел на меня. Я видел, как в его глазах восхищение медленно уступает место трезвому, неуютному пониманию, которое приходит, когда осознаёшь, что твой друг детства, оказывается, способен на вещи, о которых ты даже не подозревал.

— Погоди, — он поднял руку. — Ты сказал, базу для состава купил у барыги на рынке?

— Купил основу. Довёл до рабочей концентрации сам, ночью.

Рецептуру опубликуют лет через двадцать пять, профессор Ан Чжи Мин из Сеульского Фам-центра. Блестящая работа, между прочим, жаль, что при жизни его за неё чуть не лишили лицензии, потому что комиссия по этике решила, что состав можно использовать для мошенничества со страховками.

Но Сане об этом знать необязательно.

— Гениально…

— Рискованно, — поправил я. — Стазис мог убить её по-настоящему, если бы я промахнулся с дозировкой хоть на миллиграмм. Полтора килограмма живого веса, огненный тип Ядра, воспалённые каналы после дренажа. Любая из этих переменных могла сдвинуть расчёт. Я пересчитывал четыре раза и всё равно до последнего не был уверен, что она проснётся.

Я сказал это спокойно, как говорят о рисках, которые уже позади, но Саня, видимо, уловил то, что я не сказал. Ночью, когда я сидел над тазом при свете дежурной лампы и считал секунды между ударами замедленного Ядра, по одному удару в пять минут, и каждые пять минут думал: а если следующего не будет?

— Братик, — сказал Саня с чувством, — ты маньяк. Гениальный, но маньяк.

— Принимаю как комплимент.

Искорка тем временем окончательно пришла в себя: оба глаза открылись, всполохи по коже выровнялись и пульсировали мерно.

Температура воды в тазу поднялась до привычных тридцати восьми, и из пасти с регулярностью секундной стрелки выходили мыльные пузыри — признак довольной, расслабленной саламандры, которая понятия не имела, что последние несколько часов числилась мёртвой.

«…тёплая вода… хорошо… тёплый человек рядом… и ещё один, мокрый, смешно пахнет…»

— Ха! Ты мокрый и смешно пахнешь, — сообщил я Сане.

— Чего?

— Ничего. Давай убираться.

Следующие сорок минут мы провели, приводя клинику в состояние, которое можно было бы назвать рабочим, если закрыть глаза на отсутствие одного стула и свежие царапины на линолеуме.

Саня орудовал веником с энергией человека, который только что пережил религиозное обращение и теперь готов был подметать хоть до второго пришествия.

Стекло от разбитых флаконов он сгрёб в совок, бинты собрал и рассортировал — чистые отдельно, затоптанные отдельно, — а перевёрнутый стул, тот, что лишился ножки, прислонил к стене с видом опытного реставратора, оценивающего масштаб бедствия.

— Клей нужен, — сказал он, покачав ножку. — Или шуруп. Или новый стул. Или новая клиника. Или новая жизнь. Ладно, начнём с клея.

Я тем временем пересчитал убытки. Три флакона антисептика — триста рублей. Упаковка шприцов — двести. Бинты — ерунда, переживут. Блокнот с белочкой… ладно, блокнот жаль по причинам скорее сентиментальным, чем финансовым.

Главное уцелело: шкаф с основными медикаментами, стеллаж с реагентами, автоклав. Амбалы громили с размахом, но без системы, — профессиональный погромщик первым делом ударил бы по оборудованию, а эти просто смахивали всё, что попадалось под руку.

Дилетанты. И это утешало.

Саня закончил с уборкой, подхватил пухлежуя, который всё это время мирно спал под стеллажом и проснулся только для того, чтобы облизать пуговицу от Саниной куртки, и направился к двери.

— Мне бежать надо, — сказал он. — Дело одно горит. Но, Миха… — он остановился на пороге и посмотрел на меня серьёзно, без обычного шутовства. — Если что — звони. В любое время приеду.

— Знаю, — ответил я.

Он кивнул и вышел. Дверь закрылась мягко. Впервые в жизни эта дверь закрылась без грохота, и это тронуло меня больше, чем любые слова.

Я остался один. Проверил пациентов.

Пуховик спал в вольере, но спал по-новому. Не клубком, как раньше, а на боку, раскинув все четыре лапы, и задние, которые не так давно безвольно волочились по асфальту, подёргивались в такт чему-то, что ему снилось.

Фиксаторы мигали зелёным, каналы работали, Ядро пульсировало ровно. Мне показалось, что лапки двигаются ещё увереннее, чем вчера, и это было тем зрелищем, ради которого вся эта карусель из кредитов, бандитов, бессонных ночей, имела смысл.

Искорка лежала в тазу, полностью придя в себя. Стазис вышел из крови, каналы развернулись, терморегуляция работала штатно. Когда я наклонился проверить температуру воды, она приоткрыла пасть и выпустила мне в лицо струю тёплого воздуха с привкусом карамели, который я уже научился распознавать как саламандрово «привет».

— Доброе утро ещё раз, мордатая, — сказал я.

«…тёплый человек… хорошо… а есть еда?..»

— Позже.

Лори спала в третьем вольере. Шов на боку затянулся, голубоватое свечение ушло, и Ядро, которое я сшивал алхимической нитью и молитвами, пульсировало самостоятельно, ровно, мягко, с спокойным ритмом, от которого у хирурга отпускает что-то глубоко внутри. Тени по шерсти шли плавно, без рывков. Ещё час-два, и можно будет отдать хозяйке.

Клиника работала. Звери живы. Я — более-менее тоже.

А вот желудок мой — нет. Он напомнил о себе утробным воплем, от которого Искорка открыла оба глаза и посмотрела на мой живот с профессиональным интересом, видимо, пытаясь определить, какой вид аномальной фауны издаёт такие звуки.

Кафе «У Марины» встретило меня запахом жареного лука и теплом, которое обнимало с порога, как старый знакомый. Ненавязчиво, но так, что уходить сразу расхотелось.

Зал был пуст. Обеденный час ещё не наступил, стулья стояли ровно, салфетки лежали треугольниками, и в тишине слышно было, как на кухне что-то шкворчало, потрескивало и издавало те звуки, от которых голодный человек теряет остатки силы воли.

Я сел за столик у окна. Тот же, что и в прошлый раз. Потому что это уже рефлекс: всегда садиться лицом к двери, спиной к стене, с обзором на зал. В прошлой жизни это было профессиональной необходимостью, потому что в корпоративных ресторанах никогда не знаешь, кто сядет за соседний столик и зачем. В этой жизни — просто привычка, от которой я не хотел избавляться.

Олеся вышла из-за стойки через минуту. Фартук — тёмно-зелёный, завязанный аккуратным узлом на пояснице. Волосы собраны в хвост, который качался при каждом шаге. Блокнот в руке, ручка за ухом.

Красивая. Это я отметил ещё в прошлый раз, но тогда было не до того — голова была занята солянкой и Саней, а сейчас, на фоне пустого зала и утренней эйфории от того, что блеф прошёл, глаз цеплялся за детали. За линию скул. За то, как она держала блокнот — двумя пальцами, легко, но уверенно, как держат вещи люди, которые ценят свою работу и не стесняются этого.

Шестидесятилетний старик внутри меня посмотрел на эту картину с мягкой, чуть грустной иронией, которая приходит к мужчинам, когда они достаточно прожили, чтобы отличать красоту от желания и ценить первое больше второго.

Двадцатиоднолетнее тело отреагировало проще: сердце стукнуло чуть чаще, и я мысленно приказал ему заткнуться, потому что сейчас было не время и не место.

— Добрый день, — сказала она, остановившись у столика. Голос ровный, нейтральный, без той избыточной приветливости, которую натягивают на себя официантки в дорогих заведениях, как униформу.

— Добрый, — ответил я. И, видимо, эйфория от утренней победы ударила в голову чуть сильнее, чем следовало, потому что рот открылся раньше, чем мозг успел наложить вето: — Вам очень идёт этот фартук.

Пауза.

Олеся подняла глаза от блокнота и посмотрела на меня с… вежливым безразличием. Черт. С таким смотрят на комплименты, которых получают по пять штук за смену и которые давно перестали задевать что-либо внутри.

— Спасибо, — сказала она. — Что будете заказывать?

Произнесено это было с интонацией, которая вежливо, но непреклонно закрывала тему фартуков, комплиментов и вообще всего, что не относилось к меню.

И нахрен я только это сказал? Гормоны, видимо, шалят в молодом теле. А я от них совершенно отвык.

В прошлой жизни вокруг меня было достаточно женщин, которые улыбались в ответ на любую фразу, если фраза исходила от ведущего фамтеха корпорации «Северная звезда». Улыбки эти стоили ровно столько, сколько стоила должность, и гасли в тот момент, когда должность переставала существовать.

А эта девушка просто стояла, ждала заказ и совершенно не собиралась улыбаться мне только потому, что я сказал что-то приятное. И в этом было больше достоинства, чем во всех корпоративных улыбках за тридцать лет.

— Картошку жареную с грибами, — сказал я. — И ягодный компот.

— Минут пятнадцать будет готовиться, — она черкнула в блокноте и ушла, и хвост качнулся при повороте, и я поймал себя на том, что проводил его взглядом, и одёрнулся.

Покровский, блин. Неважно, что снаружи двадцать один. Внутри ты пожилой мужик с гастритом в анамнезе и хронической неспособностью строить отношения с живыми людьми, потому что тридцать лет ты строил отношения только с чужими Ядрами, и они, надо признать, отвечали взаимностью куда надёжнее.

Хотя с другой стороны, ну а почему нет? Я всю прошлую жизнь был лишен этого. Может быть в этой стоит попробовать?

Картошка пришла через двенадцать минут. Я засёк, потому что привычка.

Тарелка большая, глубокая, с широкими краями. Встала передо мной, и от неё поднялся пар, густой и ароматный, от которого желудок издал звук, на этот раз тихий, благодарный, как стон человека, которому наконец-то дали воды после перехода через пустыню.

Картошка была нарезана крупно, неровно, как режут дома, а не в ресторане. Каждый ломтик толщиной в палец, с золотистой, хрустящей корочкой и мягкой, рассыпчатой серединой.

Грибы — лисички, настоящие, лесные, не культивированные, и я понял это по цвету, яркому, рыжеватому, и по запаху, в котором сквозило что-то осеннее, земляное, от чего в памяти мелькнул лес и чей-то давний голос, сказавший «собирай только с рыжей шляпкой». Мамин голос…

Лук порезан кольцами, прозрачный, карамелизированный до такой степени, что каждое кольцо блестело и лопалось на зубах сладким, маслянистым хрустом.

И укроп. Свежий. Мелко рубленный, рассыпанный поверх щедро, так что зелень контрастировала с золотым и рыжим, и пахло от этого всего так, что на секунду я забыл о Золотарёве, об амбалах, о долге и о всём остальном, что ждало меня за дверью этого кафе.

Компот стоял рядом — тёмно-рубиновый, холодный, с капельками конденсата на стакане.

Я ел медленно, как учил себя заново. Каждый кусок — прожевать, каждый глоток — не торопясь. Желудок принимал еду с молчаливой благодарностью, и гастроэнтеролог внутри меня кивал одобрительно: масло сливочное, картошка натуральная, грибы лесные, укроп свежий — ничего, от чего слизистая взвыла бы в панике. Хорошая, честная еда, приготовленная руками, которые знают, что делают.

Между третьим и четвёртым куском мозг, который за время еды успел отдохнуть, переключился из режима выживания в режим планирования. И мысли, которые хлынули, оказались куда менее приятными, чем картошка.

Искорка. Пухлежуй. Два зверя, которых по документам не существовало.

Я подцепил гриб вилкой и задумался.

С Искоркой ситуация была хуже некуда. Золотарёв считал её мёртвой. И это идеальный результат сегодняшнего утра.

Но саламандра оставалась зарегистрированной на балансе Гильдии «Стальные Когти». Чип, вживлённый при рождении в питомнике, содержал серийный номер, данные владельца и код Синдиката. Если кто угодно — инспектор, патруль, случайный чиновник с браслетом — просканирует её, на экране высветится: «Собственность Гильдии „Стальные Когти“. Статус: списана (смерть)».

И в ту же секунду возникнут вопросы, ответы на которые приведут прямиком ко мне. Кража корпоративного имущества, подлог медицинской документации, мошенничество в особо крупном размере. Статья, суд, тюрьма, и никакие шестьдесят лет опыта не помогут, потому что опыт не заменяет адвоката.

С пухлежуем ситуация немногим лучше. Саня притащил его без документов, происхождение неизвестно, чипа, скорее всего, тоже нет, потому что дикие и контрабандные звери чипируются только при официальной регистрации. А зарегистрировать его легально невозможно, потому что закон в этом мире был написан Синдикатами и для Синдикатов.

Я жевал картошку и перебирал в памяти нормативную базу, которую изучал ещё в той жизни, когда работал в корпоративной системе и знал её изнутри.

Законных способов получить аномальное животное было ровно два. Первый — через официальную Службу Егерей, которая монополизировала отлов диких фералов и выдавала лицензии на содержание.

Служба негласно подчинялась Синдикатам, работала по их правилам и, разумеется, не выдавала лицензий частникам, у которых нет покровителя в системе.

Второй — купить пета с документами в сертифицированном питомнике. Цены начинались от пятидесяти тысяч за самого паршивого слизня и уходили в стратосферу.

Прийти в регистрационную палату с Искоркой на руках означало подписать себе приговор. Чип мгновенно пробьют по базе, увидят «Стальные Когти», увидят статус «списана», и цепочка вопросов закончится наручниками.

Прийти с пухлежуем — зверя изымут и сдадут в муниципальный питомник. А муниципальный питомник, по моему опыту из обеих жизней, был местом, куда звери попадали в одну сторону.

Неперспективных усыпляли в течение тридцати суток, и пухлежуй с первым уровнем Ядра и документально подтверждённым отсутствием боевых навыков попадал в категорию «неперспективных» автоматически.

Я отпил компот. Ягоды на дне мягко стукнулись о стенку стакана.

Выхода не было. То есть выход был, но он мне не нравился, потому что лежал по ту сторону закона, а я, при всей моей готовности нарушать корпоративные протоколы и имитировать смерть чужих саламандр, всё-таки предпочитал жить в мире с системой, а не прятаться от неё.

Но выбирать не приходилось.

Оба зверя останутся у меня. Официально их не существует — Искорка мертва, пухлежуй никогда не был зарегистрирован. И пока я не найду способ легализовать их, они будут жить в моей клинике тихо, незаметно, вне поля зрения инспекторов, патрулей и всех остальных, кому по долгу службы положено совать нос в чужие вольеры.

Так что надо избавлять Саню от его побегов с Пухлежуем. Нужно платить добром на добро. Он сегодня мне помог с Золоторевым, а я решу его проблему, хоть он меня об этом и не просил.

Прятать нелегальных зверей от проверок. Вот до чего я докатился. Пет-пункт Покровского, официально — базовая ветеринарная помощь, а неофициально — убежище для контрабанды и мнимых покойников.

Блестящая карьера, Михаил Алексеевич. Просто образцовая.

Я доел картошку, подцепил последний ломтик лисички, обмакнул в масло с укропом и отправил в рот. Потянулся к компоту. На дне стакана оставался глоток, тёмный, рубиновый, с ягодой, которая перекатывалась по стеклу, и поднёс ко рту.

И посмотрел в окно.

Стакан замер у губ.

Через дорогу, возле закрытой двери моего Пет-пункта, топталась девушка. Тёмное пальто, короткое каре, и на носу — очки. Те самые очки-блюдца, которые можно было опознать с расстояния в два квартала, потому что линзы ловили свет фонаря и отражали его, как два маленьких прожектора.

Ксюша Мельникова.

Я поперхнулся компотом. Это была клюква, судя по кислоте. Она влетела не в то горло, и следующие пять секунд я кашлял, стуча кулаком по столу, а Олеся из-за стойки покосилась на меня с профессиональным вниманием, которое означало «если клиент умрёт, придётся вызывать скорую, а это отвлекает».

Не умер. Вроде бы.

Прокашлялся, вытер глаза, ещё раз глянул в окно — стоит! Дёргает ручку двери, обнаруживает, что закрыто, и оглядывается с растерянным видом.

Сейчас уйдёт. Развернётся и уйдёт, и я снова буду расшифровывать её клинопись и начну обзванивать в телефонный справочник района.

Я залпом опрокинул остатки компота, бросил на стол купюру. Хватит и на счёт, и на чай, считать было некогда. Вскочил, схватил куртку со спинки стула и рванул к двери.

Олеся проводила меня взглядом. Я уверен, что на её лице не отразилось ровным счётом ничего, потому что на нём никогда ничего не отражалось, но где-то в глубине мне показалось… а впрочем, показалось.

Дверь кафе хлопнула за спиной. Дождь ударил в лицо мелкой водяной пылью, и я перебежал дорогу, лавируя между лужами, в которых отражались неоновые вывески.

Ксюша уже отошла от двери. Сделала три шага к тротуару, поправила сумку на плече, вздохнула. Я увидел, как поднялись и опустились её плечи под тёмным пальто, и собралась идти.

Я догнал её и перехватил за рукав.

— Стойте!

Она развернулась. Глаза за блюдцами очков огромные, испуганные, как у совы, которую разбудили в полдень.

— Ой! — выдохнула она. — Доктор Покровский! А я… я думала, вы закрыты… я хотела…

— Ксения, — перебил я, тяжело дыша, потому что спринт через дорогу после картошки с грибами — это не то, чем стоит заниматься, даже в двадцать один, — я вчера пытался вам дозвониться. Вы какой номер оставили?

Она моргнула за стёклами.

— Мой номер? Обычный. А что? Не дозвонились?

— Дозвонился. Один раз — до мужика, который послал меня в непечатном направлении. Второй — до пиццерии «Мамма Роза». Третий — до автоответчика. Ваш номер, Ксения, — я полез в карман халата, выудил измятый листок и развернул его перед ней, — написан на языке, которого не существует ни в одном известном мне алфавите. А я, между прочим, знаю четыре.

Она взяла листок, поднесла к очкам и уставилась на собственные цифры с таким искренним удивлением, будто видела их впервые в жизни.

— Всё же понятно, — сказала она, и в голосе её звучала та абсолютная убеждённость, которая бывает только у людей, живущих в своей собственной, альтернативной реальности. — Вот, смотрите: восемь, девять, шесть…

— Это шесть⁈ — я ткнул пальцем в закорючку, которую трактовал как тройку. — Я был уверен, что тройка.

— Ну нет, это же очевидно пятёрка! Видите, тут хвостик загибается вниз?

Я посмотрел на хвостик. Хвостик загибался вниз, вверх, вбок и, кажется, в четвёртое измерение. Очевидной в нём была только полная неочевидность.

— Ладно, — сказал я через зубы. — Допустим, пятёрка. А вот это что?

Я указал на последний символ, тот самый, который при лучшем освещении и большой фантазии можно было принять за шестёрку, а при худшем — за кошку.

Ксюша посмотрела. Наклонила голову. Посмотрела ещё раз.

— А, — сказала она и слегка порозовела. — Это котик. Я его пририсовала для красоты. У меня привычка — в конце каждой записи рисовать котика. Для настроения.

Я стоял под дождём с листком бумаги в руке и смотрел на Ксюшу Мельникову. На её котика. На пятёрку, замаскированную под тройку. На очки, за которыми прятались глаза, в которых не было ни грамма раскаяния — только чистосердечное непонимание, какие вообще могут быть претензии к котику, нарисованному для красоты.

Шестьдесят лет. Тысячи пациентов. Десятки операций, в которых одно неверное движение стоило жизни. А расшифровать телефонный номер этой девушки я не смог.

— Идёмте, — выдохнул я. — Вы промокли. Я промок. Котик, надеюсь, не промок.

Я достал ключи и отпер дверь клиники. Ксюша шагнула через порог — и словно кто-то нажал кнопку «пуск» на механизме, который до этого стоял в режиме ожидания.

Пальто полетело на крючок, сумка — на стул, а сама Ксюша, не задержавшись в приёмной ни на секунду, пронеслась мимо меня в подсобку с такой скоростью, что я почувствовал движение воздуха у щеки.

Из подсобки немедленно раздался восторженный писк, от которого у Искорки наверняка приподнялась бровь — если бы у саламандр были брови.

— Барсик! Ты меня помнишь? Конечно, помнишь! Какие у тебя лапки, они двигаются! Ой, двигаются же! Доктор, его лапки двигаются! — и, не дождавшись ответа: — Саламндрочка! Привет, глазстенькая! Ты такая красивая! Пузыри пускаешь? Пускаешь!

— Это Пуховик и Искорка, — сказал я с порога.

— Пуховчиек и Искорочка, ути-пути, какие вы миленькие. Ой не могу!

«…громкая девочка… опять пришла… чешет за ухом… ладно, пусть чешет…»

Громкая девочка… Так Искорка называла другую девочку. А где кстати, Маша? Что-то она давно не появлялась. Неужели случилось чего?

Я стоял в дверном проёме подсобки и смотрел, как Ксюша Мельникова, ходячая катастрофа в очках-блюдцах, сидит на корточках между вольерами, одной рукой почёсывая Пуховика за ухом, а другой осторожно поглаживая Искорку по подбородку, и оба зверя — оба! — принимали это с выражением блаженства, которого я от них не видел ни разу.

Пуховик тёрся мордой о её ладонь и мерцал серебристыми искрами, а Искорка, которая обычно на прикосновения чужих реагировала шипением и температурой, лениво прикрыла глаза и пустила мыльный пузырь, который сел Ксюше на кончик носа.

Тишина в моей клинике закончилась. Я это понимал. Этот диагноз поставлен окончательно и обжалованию не подлежит.

Я тяжело вздохнул и вернулся в приёмную.

Дверь скрипнула.

На пороге стояла девушка в бежевом свитере — тонкая, с тёмными кругами под глазами и взглядом человека, который последние три дня не спал и держался на надежде. Я узнал её мгновенно: хозяйка Лори, та, что принесла мне теневого лори с надрывом оболочки Ядра и не смогла рассказать до конца, что случилось, потому что случилось всё из-за бывшего, который пнул клетку.

— Здравствуйте, — сказала она тихо. — Я за Муркой. Вы говорили, сегодня можно…

— Можно, — кивнул я и повернулся к подсобке: — Ксюша!

Из подсобки высунулась голова в очках.

— Да?

— Иди сюда. Встань рядом, смотри и учись, как нужно общаться с клиентами и выдавать пациентов. Ни слова, ни жеста, пока я не скажу. Понятно?

Она кивнула с такой серьёзностью, будто получила приказ на передовой, прошла в приёмную и встала рядом со мной, сложив руки по швам.

На лице её расцвела улыбка — широкая, лучезарная, профессиональная до такой степени, что я на секунду заподозрил, что она где-то тренировалась перед зеркалом. Впрочем, улыбка была искренняя, просто калибр зашкаливал.

— Присаживайтесь, — сказал я хозяйке, указав на оставшийся стул. — Сейчас принесу вашу Мурку.

Я прошёл в подсобку, открыл третий вольер. Лори лежала клубком, тени по шерсти скользили плавно и мерно, и когда я осторожно поднял её, она приоткрыла один глаз — тёмный, бездонный, с вертикальным зрачком и ткнулась мордочкой мне в запястье.

«…знакомые руки… не больно… домой?..»

— Домой, — шепнул я.

Навёл браслет — последний контрольный скан.

[Ядро: стабильно. Оболочка: целостность 97 %. Шов: зажил. Энергопотери: отсутствуют. Статус: выписка]

Девяносто семь процентов. Совсем недавно было семьдесят четыре, и оболочка расползалась под скальпелем, и Ядро вытекало тёмно-фиолетовыми клубами на стол. А теперь — девяносто семь. Ещё пара дней покоя, и будет сто.

Я вынес Лори в приёмную и аккуратно передал хозяйке. Та приняла зверя обеими руками, прижала к груди, и Лори мгновенно уткнулась мордой ей в шею и замерла, и тени по шерсти, которые в клинике шли ровно и спокойно, вдруг побежали быстрее, ярче, гуще. Зверь узнал хозяйку и растворился в ней, как ребёнок, которого забрали из больницы и наконец-то принесли домой.

Девушка всхлипнула. Тихо, коротко, уткнувшись носом в пушистый бок, и по щеке скатилась одна-единственная слеза, которую она тут же вытерла рукавом свитера, но я успел увидеть, и Ксюша тоже увидела, и у неё за стёклами очков предательски заблестело.

— Покой, — сказал я, заполняя карточку и проговаривая вслух, чтобы Ксюша слышала. — Никаких резких звуков. Кормление по часам — три раза в день, порция по весу, я сейчас напишу. Свет мягкий, рассеянный, прямых ламп избегать. Через неделю контрольный осмотр, запишу вас.

— Спасибо, — прошептала девушка. — Спасибо вам, доктор. Я думала… я боялась, что…

— Всё позади, — мягко перебил я, потому что видел, как дрожит у неё подбородок, и знал, что если не перебить, она расплачется, а если так, то расплачется и Ксюша, а тогда скорее всего она что-нибудь уронит, и момент будет испорчен. — Мурка здорова. Шов зажил. Ядро стабильно. Через месяц она будет бегать по потолку и прятаться в тенях, как прежде. Только бывшего с его ногами к ней больше не подпускайте. А если он будет также их распускать — скажите мне. Я разберусь с этим.

Девушка кивнула. Прижала Лори крепче, поблагодарила ещё раз — и ещё, и ещё, пока я жестом не показал, что благодарности принял, хватит… И ушла, бережно, как носят что-то хрупкое, ступая осторожно, чтобы не потревожить зверя, который спал у неё на груди, подёргивая хвостом.

Дверь закрылась.

Стало тихо.

Ксюша стояла рядом, и улыбка на её лице перешла из режима «профессиональная» в режим «я сейчас расплачусь от счастья», и нижняя губа подозрительно дрожала.

Я повернулся к ней.

— Ну что ж, — сказал я, и голос мой звучал ровно и тепло, потому что момент был правильный, и слова ложились в него точно, как скальпель ложится в руку перед первым надрезом. — Ты видела процесс. Приём пациента, осмотр, выписка, работа с хозяином. Поздравляю, Ксюша. Ты принята на работу. Сегодня выходишь в первую смену.

Ксюша перестала улыбаться.

Она поправила очки, которые, как обычно, сползли на кончик носа. Тяжело вздохнула — так вздыхают перед тем, как сказать что-то, от чего собеседнику станет плохо, и знают это, и всё равно говорят, потому что не сказать — ещё хуже.

— Ой, — произнесла она тихим, виноватым голосом. — А я как раз пришла вам сказать, что не смогу у вас работать.

Мир остановился. Дождь за окном замер. Флаконы на стеллаже перестали позвякивать. Даже Искорка в подсобке, кажется, задержала дыхание.

Я стоял, смотрел на Ксюшу Мельникову и чувствовал, как у меня дёргается левый глаз, и остановить это подёргивание усилием воли не получалось.

— В смысле? — произнёс я. — А зачем ты тогда сейчас стояла рядом, училась выдавать пета и улыбалась?

Ксюша стояла передо мной, и на её лице происходила борьба такого масштаба, что, будь это лицо побольше, туда поместился бы ещё и зрительный зал.

Вина боролась с желанием объясниться, желание объясниться — с пониманием, что объяснение будет звучать безумно, а понимание — с тем фактом, что объяснение всё равно придётся дать! Потому что я стоял в полутора метрах и смотрел на неё взглядом, от которого, по моему опыту, ординаторы в «Северной звезде» начинали заикаться.

Ксюша не заикалась. Она набрала воздуха, поправила очки, которые немедленно съехали обратно, и выдала:

— Я вчера вечером раскинула карты Таро.

Пауза.

Я ждал продолжения, потому что фраза «я раскинула карты Таро» в качестве объяснения чего-либо, кроме собственной доверчивости, продолжения требовала.

— И ещё проверила натальную карту, — добавила она, и тон её был таким серьёзным, таким прочувствованным, что на секунду мне показалось, будто речь идёт о результатах биопсии, а не о колоде картонок с нарисованными скелетами. — У меня сейчас ретроградный эфир в шестом доме исцеления.

Я моргнул.

— Ретроградный… что?

— Эфир! — она сказала это с нажимом, будто повторяла очевидное для ребёнка, который никак не может запомнить, что дважды два — четыре. — В шестом доме! Шестой дом отвечает за здоровье и служение. Когда эфир в нём ретрограден, всё, к чему я прикасаюсь в медицинских учреждениях, будет ломаться и падать. Это космический закон! Тот мешок с кормом — прямое доказательство.

Она говорила быстро, на одном дыхании, наращивая темп, как поезд, у которого отказали тормоза, и глаза за стёклами очков горели тем лихорадочным огнём, с каким горят глаза людей, абсолютно убеждённых в собственной правоте.

— Я проклята на неуклюжесть, Михаил Алексеевич! — выпалила она, и в голосе её зазвенело подлинное отчаяние. — Я опасна для ваших пациентов! Я несу хаос!

Стало тихо.

В подсобке Пуховик чихнул. Снежинка вылетела из-за дверного проёма, описала дугу и приземлилась на мой рукав. Искорка пустила пузырь.

Я сделал глубокий вдох. Потом ещё один, потому что первого не хватило. Потом прикрыл глаза ладонью, и этот жест — рука на лице, пальцы сжимают переносицу — был жестом шестидесятилетнего профессора, который только что услышал от студента, что гравитация работает по понедельникам, а по четвергам у неё выходной.

Ретроградный эфир. В шестом доме исцеления. Карты Таро. Натальная карта.

Я, человек, который за свою карьеру провёл более четырёх тысяч операций на Ядрах аномальных существ, рассчитывал дозировки препаратов по формулам, которые будут изобретены через тридцать лет. И двенадцать часов назад ввёл зверя в искусственную смерть с точностью до миллиграмма.

Я стоял посреди своей клиники и слушал, как двадцатилетняя девочка объясняет мне, что не может работать ассистентом, потому что у неё ретроградный эфир.

Дед-профессор внутри меня встал из кресла, подошёл к внутреннему окну и тихо, с чувством, ударился об него лбом.

Я убрал руку от лица и посмотрел на Ксюшу. Она стояла, вжав голову в плечи, и ждала. То ли ответа, то ли подтверждения, что она действительно проклята, то ли, может, того, что я скажу «ну и ладно, идите» и отпущу её обратно в мир, где карты Таро определяют карьерные решения, а натальная карта заменяет трудовой договор.

— Ксения, — сказал я. И замолчал, потому что первые семь вариантов ответа, которые пришли в голову, были непечатными.

Восьмой оказался рабочим.

— Ксения, — повторил я. — Хаос несёте не вы. Хаос несут гравитация и кривые руки. И то, и другое лечится практикой.

Она открыла рот. Я поднял палец — жест, означающий «я не закончил», — и она закрыла.

— Мешок с кормом лопнул, потому что вы схватили его за верхний край вместо того, чтобы поддерживать снизу, — продолжил я. — Это ошибка техники, а не проклятие. Где тут ваш шестой дом?

Ксюша моргнула. Рот снова приоткрылся, но слова застряли.

— А вот что вы вчера сделали, — продолжил я, и теперь голос стал тише, потому что-то, что я собирался сказать, было важнее всего предыдущего, — когда я крикнул вам через стеклянную дверь и вы влетели в приёмную, где на столе лежал зверь с разорванной оболочкой Ядра, — вы взяли хирургический ретрактор, который видели впервые в жизни, и держали его над открытым Ядром двадцать минут. Двадцать минут, Ксения. Ни один мускул у вас не дрогнул. Я это знаю, потому что работал скальпелем в миллиметре от ваших пальцев, и если бы рука дёрнулась хоть на волос, я бы это почувствовал.

Она молчала. Очки сползли, но она не поправила их. Забыла, видимо, потому что слушала.

— Это не ретроградный эфир, — сказал я. — Это стальные нервы. Их не купишь, не выучишь, не вытащишь из натальной карты. Они либо есть, либо нет. У вас — есть. А неуклюжесть — это отсутствие фокуса, и оно проходит, когда человек занят делом, которое ему по-настоящему важно. Вы держали ретрактор так, потому что в тот момент вам было важно, чтобы зверь выжил. А мешок вы уронили, потому что в тот момент вам было важно произвести впечатление. Видите разницу?

Ксюша смотрела на меня. Очки висели на кончике носа, рот был приоткрыт, а в глазах за стёклами происходило что-то… Восторг. Тот момент, когда человеку говорят о нём правду, хорошую правду, и он не знает, как с ней быть, потому что привык только к плохой.

— Идите мойте руки, — сказал я. — Вы работаете. И точка.

Она моргнула. Поправила очки. Моргнула ещё раз. И улыбнулась — не той широкой, показной улыбкой, которую она натягивала для клиентов, а другой, тихой, от которой вся её мордашка собралась в комок, как у щенка, которому протянули руку.

— Хорошо, — прошептала она.

И пошла мыть руки.

Первый рабочий день Ксюши Мельниковой в должности ассистента Пет-пункта Покровского начался в десять утра, когда я перевернул табличку на «Открыто» и впустил первого пациента, и продолжился с той неумолимой логикой катастрофы, которая, если вдуматься, была вполне предсказуема, а если не вдуматься, то хотелось выть.

Я поручил ей простейшее: заполнять карточки, протирать стол между пациентами, подавать инструменты по команде. Три задачи. Элементарные, доступные любому человеку с двумя руками и минимальной координацией.

Проблема заключалась в том, что Ксюшина координация жила по своим собственным законам, которые с общепринятой физикой пересекались лишь эпизодически.

Первый пациент — чешуйница с расстройством пищеварения, рутина, пять минут работы. Я закончил осмотр, выписал рецепт и повернулся к стеллажу за антисептиком.

— Ксюша, протри стол, — велел я.

— Поняла!

Она схватила пульверизатор с антисептиком, нажала на рычаг — ничего. Нажала ещё раз, сильнее — рычаг заело. Ксюша нахмурилась, повернула пульверизатор к себе, потрясла, повернула обратно. И в этот момент я как раз шагнул к стеллажу за бинтом и оказался прямо перед дулом.

Рычаг отмер. Струя антисептика, копившая давление три нажатия, ударила мне точно в лицо — в упор, с полуметра, как из водяного пистолета.

Глаза обожгло. Я зажмурился, и мир мгновенно превратился в тёмное, жгучее, пахнущее спиртом пространство, в котором единственным ориентиром был голос Ксюши, взлетевший до ультразвука:

— Ой! Ой-ой-ой! Михаил Алексеевич! Простите! Простите-простите-простите!

И прежде чем я успел сказать «не трогай», она начала вытирать мне лицо рукавом своего свитера — шерстяного, колючего, от которого кожа взвыла дополнительно, а к запаху антисептика прибавился запах цветочного стирального порошка и чего-то, видимо, духов, которые она наносила на запястья.

Я стоял с закрытыми глазами, в абсолютной темноте, пока Ксюша елозила рукавом по моему лбу, щекам и подбородку, приговаривая извинения со скоростью пулемёта:

— Зато теперь у вас стерильное лицо. Тоже плюс.

— Достаточно, — сказал я, мягко перехватив её запястье. — Спасибо. Я продезинфицирован. Полностью. Включая брови.

Она отступила. Я промыл глаза водой из-под крана, проморгался, убедился, что зрение в порядке, и посмотрел на неё. Ксюша стояла с пульверизатором наперевес и с выражением человека, который только что случайно выстрелил из пушки и теперь ждёт, когда прибежит полиция.

— Стол, — напомнил я. — Только аккуратно. Под углом. Сверху вниз.

— Поняла!

Второй раз она попала в стол. Стол выжил. Прогресс.

Дальше пошло пестрее.

К полудню через мои руки прошли шестеро пациентов: чешуйница, летучая мышь-ехидна с воспалённым крылом, чей-то домашний жук-носорог с треснувшим рогом, младенец-хамелеонид, который менял цвет от каждого прикосновения и к концу осмотра был фиолетовым. Брюхорог с глистами и маленький водяной угорь, который выскользнул из рук хозяйки прямо на пол, и мы ловили его втроём — я, хозяйка и Ксюша. Причём Ксюша, надо отдать ей должное, поймала первой, правда, угорь тут же выскользнул из её рук тоже, но это были уже детали.

Между пациентами Ксюша заполняла карточки. Я объяснил ей формат: вид, класс, уровень Ядра, показатели, диагноз, назначения. Коротко, сухо, по делу.

К часу дня, воспользовавшись паузой, я потянулся к стопке карточек и начал проверять.

Первые три были заполнены приемлемо. Почерк оставлял желать лучшего — тройки по-прежнему маскировались под пятёрки, а буква «д» подозрительно смахивала на «б», — но информация была верной, формат соблюдён, и я уже начал думать, что, может быть, мои опасения были преувеличены.

Потом я открыл четвёртую карточку.

На первой строке значилось: «Пациент № 4: Мистер Облачко».

Мистер. Облачко?

Пудель-левитатор четвёртого уровня, стандартный декоративный вид, которого привели с лёгким расстройством эфирных каналов, — в медицинской карточке моего Пет-пункта был записан как «Мистер Облачко».

Я продолжил читать, и с каждой строчкой профессор внутри меня хватался за сердце всё крепче.

«Температура в норме (тёплый такой, приятный). Ядро 1-го уровня (маленькое, но миленькое!). Очень грустил, но после укольчика сказал „Мяу“ с интонацией благодарности. Любит, когда чешут за правым ушком (за левым не любит, дёргается). Диагноз: нехватка обнимашек (и, наверное, чего-то медицинского тоже, но Михаил Алексеевич пока не сказал, или я не расслышала)».

Я закрыл карточку. Положил на стол. Потёр виски обеими руками, медленно, по кругу. Таким движением, которое делают люди, когда пытаются массажем вернуть мозгу способность функционировать после тяжёлого удара.

Потом открыл пятую карточку. Там было лучше — лаконичнее, суше, даже с попыткой использовать медицинскую терминологию. Вид, класс, Ядро, всё на месте. В графе «Диагноз» значилось: «Глисты (бедняжка!)». В графе «Назначения»: «То, что доктор сказал (не запомнила, уточню)». И в самом низу, мелким почерком, приписка: «P. S. Хозяйка очень нервничала, я дала ей воды и она успокоилась. Это ведь тоже считается?»

Я потёр виски ещё раз. Потом ещё.

Ксюша сидела на табуретке в углу и перебирала бинты, укладывая их в коробку. Делала она это аккуратно, старательно, с высунутым кончиком языка — верный признак максимальной концентрации.

При этом умудрялась тихонько напевать что-то себе под нос, от чего Пуховик в подсобке видимо, навострил уши и пытался подпевать, издавая тоненький серебристый скулёж, а Искорка в тазу пускала пузыри в ритм.

Я смотрел на эту картину, и внутри меня происходил конфликт, который, будь он вынесен на заседание медицинского совета, затянулся бы на неделю.

С одной стороны — «Мистер Облачко» и «нехватка обнимашек». Карточки, написанные так, что любой инспектор, увидев их, немедленно лишил бы меня лицензии, причём не за медицинское нарушение, а за оскорбление профессии.

Антисептик в лицо. Почерк, от которого криптографы впали бы в депрессию. И день ещё не закончился, а я уже десять раз мысленно пожалел, что взял эту ходячую катастрофу на работу.

С другой стороны — хозяйка брюхорога, которая действительно нервничала, и Ксюша, которая это заметила и дала ей воды, пока я был занят пациентом.

И пудель-левитатор, которого Ксюша чесала за правым ухом, пока я вводил иглу, и зверь лежал спокойно, потому что рядом были тёплые руки, которые пахли цветочными духами и стиральным порошком, а не латексом и антисептиком. И угорь, которого она всё-таки поймала первой.

И самое главное — ретрактор. Двадцать минут над открытым Ядром, ни единого дрожания.

Я закрыл карточки, убрал их в ящик стола и тяжело вздохнул.

— Ксюша.

Она подняла голову. Бинт в руках замер.

— Да?

— Карточки мы перепишем. Все. Сегодня вечером. Я покажу, как правильно.

— Хорошо! А что не так?

— «Мистер Облачко», — сказал я. — «Нехватка обнимашек».

Она задумалась. Совершенно искренне задумалась, и по её лицу я видел, что она не понимает, в чём проблема.

— Но его правда так зовут…

— В карточке — вид, класс, номер Ядра. Не кличка. Не «интонация благодарности». И не «миленькое».

— А куда записывать кличку? — спросила она с неподдельным интересом. — Вдруг понадобится?

Я потёр виски. В третий раз за час. Если так пойдёт дальше, к вечеру я протру в них дырку.

— Там есть отдельное поле, — сказал я. — Мелко. Карандашом. И без котиков.

Она кивнула, сияя, как человек, которому только что открыли великую истину, и вернулась к бинтам.

Последний пациент дня пришёл в половине шестого, когда за окном уже темнело и дождь перешёл из стадии «водяная пыль» в стадию «серьёзные намерения».

Мужик, который протиснулся в дверь, был из тех, при виде которых стулья мысленно проверяют свой запас прочности.

Широкий, сутулый, с руками, которые свисали ниже колен и заканчивались кулаками размером с мою голову, а лицо у него было такое, какое бывает у людей, проведших жизнь на улице и переставших удивляться чему-либо лет двадцать назад.

В правой руке он нёс транспортировочную клетку, и клетка ходила ходуном.

Изнутри доносились звуки, которые я бы классифицировал как помесь скрежета металла по стеклу и шипения раскалённого масла на сковороде. Звуки, от которых у нормального человека срабатывает тот древний, рептильный отдел мозга, который отвечает за реакцию «беги или будешь съеден».

— Вечер, — буркнул мужик и опустил клетку на пол с такой осторожностью, которая у человека его комплекции выглядела трогательно. — Вот. Он. Жена заставила привести.

— Что случилось? — спросил я, подходя.

— А хрен знает. Кусается. Всегда кусался, но сейчас вообще озверел. Жрать перестал, на всех кидается, мне вчера палец прокусил, — он продемонстрировал левую руку, на указательном пальце которой белел свежий бинт, пропитанный чем-то жёлтым. — Я говорю: давай усыпим, а жена — в слёзы. Говорит, вези к доктору. Вот, привёз.

Я присел перед клеткой и заглянул через решётку.

Ядозубый енот.

Здоровый, килограммов на семь, с жёсткой щетинистой шерстью серо-бурого окраса и характерными жёлтыми полосами вдоль хребта, которые у здоровых особей слегка мерцают.

А у этого горели ядовито, как предупреждающая разметка на ограждении ядерного реактора.

Морда — вытянутая, с хищными чёрными глазами, в которых плескалась концентрированная ненависть ко всему живому. Зубы — два ряда, верхние длиннее нижних, загнуты внутрь. Покрыты тонким слоем желтоватой слизи, которая у этого вида была токсичной и вызывала отёк, воспаление и, судя по пальцу хозяина, вполне ощутимую боль.

Енот увидел моё лицо за решёткой и бросился на прутья с рыком, от которого Ксюша за моей спиной пискнула. Клетка подпрыгнула, зубы лязгнули о металл, и между прутьев потекла жёлтая слюна, от которой на полу осталось пятно, мгновенно потемневшее.

Я выпрямился. Навёл браслет.

[Вид: Енот ядозубый |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 2

Сила: 8 — Ловкость: 6 — Живучесть: 5 — Энергия: 4

Состояние: Воспаление дёсен, гиперсекреция ядовитых желёз, агрессивный болевой синдром]

Понятно. Зубы болят. Ядовитые железы воспалились, слизь вырабатывается в три раза больше нормы, давит на дёсны, и каждое движение челюсти, как иглой в нерв.

Зверь не злой. Ему просто больно, и единственный доступный ему способ об этом сообщить — кусать всё, что шевелится.

Лечится дренажом желёз и противовоспалительным. Процедура минут на десять, если зверь лежит спокойно. Часа на полтора, если зверь рвётся и кусается, потому что тогда сначала его нужно зафиксировать, потом обездвижить, потом дождаться, пока транквилизатор подействует, и только потом работать.

Я открыл шкаф и достал кевларовые перчатки. Толстые, тяжёлые, до локтя, рассчитанные на укусы тварей покрупнее енота. Надел, застегнул.

— Ксюша, подай фиксирующий зажим. Верхняя полка, справа. И шприц с транквилизатором, жёлтая ампула, третий ящик, — указал я.

— Поняла!

Я услышал за спиной топот, шорох, звяканье. Ксюша искала зажим, и, судя по звукам, поиск включал несколько промежуточных столкновений с предметами.

Так, ладно. Сосредоточился на клетке. Енот скалился, жёлтые полосы на хребте пульсировали, слюна капала, и от неё шёл слабый кислотный запах.

«…БОЛЬНО!!! ЗУБЫ!!! ВСЁ ГОРИТ!!! НЕ ПОДХОДИ!!! УКУШУ!!!»

Эмпатия орала в голове так, что я рефлекторно поморщился. Болевой сигнал у ядозубых был мощный, густой, давящий, и транслировался он не словами, а волной — горячей, злой, от которой сводило скулы.

Я потянулся к замку клетки, прикидывая, как лучше зафиксировать зверя: левой за загривок, правой за нижнюю челюсть. Одновременно, быстро, пока он не успеет развернуться и достать запястье. Потому что кевлар кевларом, а ядозубый прокусывает двенадцать миллиметров кожи с лёгкостью канцелярского дырокола.

И тут Ксюша прошла мимо меня к столу.

Зажим, она видимо не нашла там, где я сказал, потому что в руках у неё был не нужное, а длинный пинцет. Но это было уже неважно, потому что по дороге к столу она остановилась у клетки, наклонилась и заглянула внутрь.

— Ксюша, не… — начал я.

Поздно.

— О-о-ой, — протянула она, и голос её мгновенно переключился в тот регистр, который я уже слышал в подсобке, когда она разговаривала с Пуховиком и Искоркой. Мягкий, округлый, тёплый, как молоко с мёдом. — Какой хмурый пирожочек! Кто у нас тут такой сердитый? Кто у нас тут злится на весь белый свет, а?

Енот замер.

Замер и я.

Ксюша, не обращая внимания на жёлтую слюну, на ядовитые зубы, на шипение и на тот факт, что зверь секунду назад пытался прогрызть стальные прутья, просунула пальцы через решётку.

Без перчатки.

Голые пальцы, с коротко стрижеными ногтями и следами зелёнки на указательном (видимо, порезалась утром), просунула в клетку к существу, укус которого вызывает токсический отёк и адскую боль, и почесала его под подбородком.

У меня остановилось сердце. Буквально — один удар пропустил, я это почувствовал, провал в ритме, холодок в груди, как при шоке.

— Ути-бозетьки, — мурлыкала Ксюша, почёсывая ядозубого енота под подбородком с той блаженной расслабленностью, с какой чешут домашних котят, и пальцы её двигались мягко, ритмично, по той точке, где у ядозубых проходит нервный узел, связанный с железами. — Какой ты пушистик. Какой грозный, страшный пушистик. Что-то болит, да? Бедненький…

Енот закрыл пасть.

Я стоял в кевларовых перчатках до локтей, с пинцетом наготове, и смотрел, как ядозубый енот, который минуту назад пытался сожрать мой палец вместе с перчаткой, медленно, неохотно, с выражением существа, застигнутого за чем-то постыдным, опускает голову и подставляет шею.

Те самые глаза, в которых секунду назад горела ненависть, полуприкрылись. Жёлтые полосы на хребте перестали пульсировать и перешли на мягкое, ровное свечение. Ядовитая слюна перестала капать.

Енот заурчал.

С вибрацией, которая передавалась через прутья клетки и ощущалась кончиками пальцев. Я знал этот звук, слышал его у десятков видов: так урчат звери, которым перестало быть больно. Или которым стало так хорошо, что боль отступила на второй план.

«…руки… мягкие руки… не больно когда трогает… ещё… под подбородком ещё… о-о-о…»

Он растёкся.

Буквально!

Короткие лапы разъехались, тело обмякло и распласталось по дну клетки, хвост расслабленно свесился через решётку, а морда, секунду назад перекошенная от боли и злости, приобрела выражение такого глупого, безоговорочного блаженства. Хозяин за моей спиной издал звук, который я бы описал как смесь удивления и религиозного потрясения.

— Мать честная, — прошептал он. — Он ни разу… за три года… никому…

Ксюша продолжала чесать. Она даже не заметила, что произошло что-то необычное. Для неё это было нормально, просто зверь сердился, а теперь не сердится, потому что его почесали, а кто не подобреет, когда его чешут?

Я стоял с шприцем в одной руке и пинцетом в другой, и оба предмета были мне больше не нужны, потому что зверь лежал в клетке, урчал и подставлял горло, и я мог спокойно, без фиксации и транквилизатора, открыть клетку, достать его, положить на стол и сделать дренаж желёз, пока Ксюша чешет ему подбородок.

Что я и сделал. Молча. Потому что слов у меня не было.

Процедура заняла семь минут. Енот лежал на столе, Ксюша чесала, я дренировал, и за все семь минут зверь не дёрнулся, не зашипел и не попытался укусить. Лежал, как плюшевый, и мурлыкал так, что на столе подрагивал стакан с инструментами.

Хозяин расплатился в тишине. Забрал клетку с енотом, который, проснувшись от блаженства, посмотрел на Ксюшу таким взглядом, каким смотрят на людей, к которым хотят вернуться. И ушёл, бормоча что-то про жену, которая не поверит.

Дверь закрылась.

Я снял кевларовые перчатки. Положил на стол. Посмотрел на Ксюшу, которая вытирала руки о фартук и напевала.

Кажется, я случайно нанял в клинику диснеевскую принцессу.

Нет, серьёзно.

За свою практику я видел сотни методов подавления агрессии: транквилизаторы, фиксаторы, ультразвуковые подавители, эмпатические блоки, электрошоковые ошейники — каждый с побочными эффектами, каждый с рисками.

И ни один из них не работал так, как худенькая девочка в очках-блюдцах, которая просто подошла и почесала под подбородком, потому что ей показалось, что пирожочек хмурый.

У неё не было магии. Не было эмпатии в моём понимании.

У неё было другое, проще и одновременно сложнее: она не боялась. Совсем.

Страх — это то, что звери чуют раньше запаха и раньше звука, и именно на страх реагируют агрессией, потому что боящийся — значит опасный, значит может напасть.

А Ксюша не боялась, и зверь это считывал мгновенно, и агрессия рассыпалась, потому что не к чему было её прикладывать.

Запредельная, кристально чистая открытость, перед которой оборона зверя оказывалась бессмысленной. Вот что это было. Дар, который нельзя выучить и невозможно подделать.

Ради этого можно простить «Мистера Облачко». И антисептик в лицо. И карточки с обнимашками. И даже котиков.

— Ксюша, — сказал я.

— Да?

— На сегодня всё. Ты молодец. Завтра приходи в девять.

Она просияла, схватила пальто, сумку, чуть не снесла вешалку у двери. Вешалка покачнулась, но устояла, что по меркам сегодняшнего дня было победой, и вышла, помахав мне на прощание так энергично, что сумка описала дугу и задела косяк.

Мензурка, стоявшая на краю стола, дрогнула от хлопка двери, постояла секунду в раздумьях и тихо, с печальным звоном, упала на пол и раскололась надвое.

Единственная потеря за день. Приемлемо.

Тишина опустилась на клинику, как одеяло.

Я заварил чай. Чабрец, мята, шиповник, четыре минуты. Сел за стол с кружкой и блокнотом — новым. Достал из ящика, взамен затоптанного. Без белочки, зато с утёнком. Потому что с белочкой в магазине кончились, а утёнок стоил на двадцать рублей дешевле.

Пересчитал кассу.

Четырнадцать пациентов за день. Средний чек — две тысячи двести. Итого тридцать тысяч восемьсот рублей, из которых примерно восемь уйдёт на расходники, тысяча — на корм для зверей.

Чистыми — двадцать одна тысяча триста. За один день.

Не богатство. Но тенденция.

Я допил чай, вымыл кружку, проверил зверей. Пуховик спал, фиксаторы мигали зелёным. Искорка дремала в тазу, вода тридцать восемь градусов, мыльные пузыри — два в минуту, штатный режим.

Я лёг на кушетку.

Она была узкая, жёсткая, продавленная посередине и пахла медицинским спиртом.

Но глаза закрывались сами, и мысли, которые весь день стояли в очереди и ждали, когда я наконец ляжу, хлынули потоком.

Тридцать тысяч в день. Если так пойдёт — а оно должно пойти, потому что сарафанное радио работало лучше любой рекламы, — через неделю у меня будет достаточно, чтобы снять квартиру. А то и раньше!

Маленькую, однокомнатную, в этом же районе, чтобы до клиники пять минут пешком. С душем. С нормальной кроватью. С матрасом, который не прогибается посередине, как гамак, и не скрипит при каждом вздохе, как стая голодных мышей.

Человеческий душ. Горячая вода. Мягкий матрас.

Скоро. Ещё немного и будет нормальная жизнь. Клиника, которая растёт. Ассистентка, которая ломает всё, кроме зверей. Деньги, которых хватает. Кровать, на которой можно лежать, не рискуя получить сколиоз.

С этой мыслью я провалился в сон.

Проснулся я от стука.

Настойчивого, как будто кто-то колотил кулаком в стеклянную дверь, и стекло дрожало и жалобно дребезжало, и звук этот ворвался в сон, как камень в витрину, и выдернул меня на поверхность.

Темно. Утро, но раннее — за окном серый сумрак, ни фонарей, ни неона, только силуэт дома напротив и мелкий дождь, повисший в воздухе неподвижно, как занавеска.

Стук повторился.

Я сел на кушетке, потёр лицо, нашарил футболку на спинке стула и натянул через голову. Ноги нашли тапки, тело нашло вертикальное положение. С третьей попытки, потому что кушетка за ночь окончательно продавилась и выбираться из неё было как выбираться из ямы.

Спина хрустнула привычным трио: поясница, лопатки, шея.

Вышел в приёмную. Через стеклянную дверь увидел силуэт — маленький, суетливый, в тёмном пальто, с чем-то большим и громоздким в руках.

Открыл.

На пороге стояла Ксюша. Щёки красные, очки запотели, волосы мокрые, и в руках она держала клетку.

Большую, тяжёлую, накрытую плотным тёмным пледом, из-под которого доносился шорох, тихое пощёлкивание и звук, похожий на ворчание очень недовольного механизма.

— Какого чёрта ты это притащила? — спросил я хрипло, потому что голосовые связки ещё не проснулись и выдавали из себя примерно те же звуки, что и мой чайник при включении.

— Я не тащила! — Ксюша хлопнула глазами за запотевшими стёклами. — Я пришла на работу, а она тут стояла! Прямо под дверью! Нам подкинули!

Подкинули. Кто-то ночью принёс клетку к двери моего Пет-пункта, поставил, накрыл пледом и ушёл.

Я посмотрел на клетку. Клетка пошевелилась. Из-под пледа донеслось раздражённое клацанье, как будто внутри кто-то щёлкал кастаньетами.

— Ставь на пол, — сказал я. — Осторожно.

Ксюша поставила.

Я присел на корточки, ухватил край пледа и сдёрнул одним движением.

В клетке сидела сова.

Крупная, раза в полтора больше обычного филина, с оперением ослепительно белым, как свежий снег, — только кончики маховых перьев отливали серебром, и по грудке шли тонкие пепельные штрихи, будто кто-то провёл карандашом.

Перья лежали неровно, взъерошенные, как после долгого перелёта или долгой драки. На левом крыле не хватало трёх маховых, и место, где они росли, было покрыто коркой запёкшейся крови.

Но перья были не самым странным.

Глаза. У обычных сов глаза жёлтые или оранжевые, круглые, неподвижные. У этой — глубокого янтарного цвета, с вертикальным зрачком, который сужался и расширялся так, как не сужается и не расширяется зрачок у птиц.

Так двигаются зрачки у рептилий. Или у аномальных существ с активным Ядром.

И эти глаза смотрели на меня. Прямо, не мигая, с выражением, которое я мог бы описать только одним словом: презрение.

Я потянулся к браслету, чтобы просканировать, и тут сова открыла клюв.

— Что пялишься, человечишка⁈ — раздался голос, скрипучий, хриплый, раздражённый, с интонацией старого профессора, которого разбудили к экзамену, а он ещё не пил кофе. — Ослеп⁈

Я отшатнулся. Рука с браслетом замерла в воздухе.

За спиной Ксюша уронила сумку.

Во дела. Я даже не знаю, что это за тварь такая.

Феликс шёл на второй заход. Белая тень мелькнула под потолком, крылья хлопнули. Лампа качнулась и по стенам побежали бешеные тени.

Феликс спикировал к стеллажу с медикаментами, задев когтями верхнюю полку. Два флакона с антисептиком покатились к краю, один упал и разбился, второй чудом удержался.

— Ловите его! — крикнула Ксюша и бросилась вперёд, размахивая руками так, будто пыталась отогнать стаю ворон от огорода.

Феликс заложил вираж. Левое крыло, повреждённое, работало хуже правого, и птицу заносило на поворотах, но скорости это не убавляло. Он облетел приёмную по кругу, едва не задев меня по макушке, и вдруг резко набрал высоту, завис под потолком и открыл клюв.

Я ждал очередного лозунга.

Вместо этого вниз полетели капли. Мелкие, прозрачные, похожие на слюну, но гуще. Феликс выплёвывал их частыми рывками, как дождевальная машина, вертя головой из стороны в сторону, и капли разлетались веером — на линолеум, на стол, на мой халат, на раскрытую тетрадь с карточками.

Первая капля упала мне на рукав.

Я инстинктивно отдёрнул руку, ожидая боли — кислотный плевок, щелочной ожог, нервно-паралитический секрет, любой из тридцати известных мне вариантов биологического оружия пернатых аномалий. Но боли не было.

Зато был звук.

Капля на рукаве зашипела, как вода на раскалённой сковородке, вспучилась мутным пузырём и лопнула, выпустив густой клуб белого дыма. Одновременно зашипели капли на полу. Десятки капель, и каждая выстрелила в воздух столб тумана, и столбы слились, и за три секунды приёмная утонула в белой мгле.

Видимость — ноль. Потолок исчез. Стены исчезли.

Стол, стул, клетка — всё растворилось в молочной каше, и только хлопанье крыльев где-то наверху и хриплый, торжествующий хохот указывали, где находится источник катастрофы.

Я задержал дыхание и напрягся, ожидая удушья. Три секунды, пять, десять — ничего. Лёгкие не горели, глаза не слезились, кожа на руке, куда попала капля, даже не покраснела. Я осторожно вдохнул.

Озон. Лёгкий, чистый запах, как после грозы, с оттенком сухой каменной пыли. Дым не был ядовитым, не был раздражающим и, судя по всему, не нёс вообще никакой угрозы, кроме того, что в нём ни черта не было видно.

Природный защитный механизм. Дымовая завеса. Как у каракатицы чернильное облако, только вместо чернил — летучий аэрозоль, мгновенная испаряющаяся слюна.

Феликс, ты хитрая скотина.

— Михаил Алексеевич! — голос Ксюши донёсся откуда-то слева, сдавленный и растерянный. — Я ничего не вижу! Где он⁈

— Стой на месте! — рявкнул я. — Не двигайся, пока не скажу!

Из подсобки раздался звонкий чих. Потом ещё один, и ещё. Пуховик. Дым просочился через приоткрытую дверь, и барсёнок, чья дыхательная система была заточена под ледяной горный воздух, отреагировал на раздражитель единственным доступным способом — чихнул и выпустил облако снежинок. Я услышал, как они зашуршали, оседая на пол подсобки.

Искорка, судя по негромкому бульканью, благоразумно нырнула в свой таз и пережидала апокалипсис под водой. Самый умный зверь в этом Пет-пункте — саламандра. Кто бы мог подумать.

Хлопанье крыльев сместилось вправо. Феликс летел низко. Я слышал, как воздух рассекается совсем рядом, на уровне головы. Он хохотал, заливисто, с присвистом, как старик, которому наконец удалась шутка, которую он готовил всю жизнь.

Я сбросил халат, перехватил его за ворот и рукава, растянув как сеть. Глаза бесполезны — дым слишком густой. Но уши работали, а за сорок лет я научился определять положение зверя по звуку крыльев с точностью до полуметра.

Хлопок слева. Разворот. Снижение — перья зашуршали ближе, ниже, он шёл на бреющем, почти задевая стол.

Сейчас.

Я шагнул вперёд, взмахнул халатом и почувствовал, как ткань накрыла что-то тяжёлое, бьющееся, отчаянно хлопающее крыльями. Халат натянулся, дёрнулся, и я обхватил свёрток обеими руками, прижимая к груди.

— Пусти! — заорал Феликс из-под ткани, и голос его, приглушённый слоем хлопка, звучал как из бочки. — Свободу пролетариям! Руки прочь от свободной птицы! Дух революции не сломить!

Он бился в руках — сильно, отчаянно, когти скребли по ткани, клюв клевал через халат, попадая мне в рёбра, и каждый удар был точный, болезненный, профессиональный.

— Ксюша! — крикнул я сквозь зубы. — Клетку! Открой дверцу!

— Я не вижу клетку! — донеслось из тумана.

— На столе! Справа от тебя!

Грохот. Что-то упало. Потом ещё что-то.

— Нашла!

Я двинулся на голос, держа бьющийся свёрток на вытянутых руках. Феликс переключился с рёбер на философию:

— Вы сатрапы Синдикатов! — надрывался он из-под халата, и пафос его не убывал, а только рос с каждой секундой. — Но наши когти вонзятся в ваше горло! Тирания падёт! Оковы будут…

— Разбиты, — закончил я за него, добрался до стола, нащупал прутья клетки и впихнул свёрток внутрь. Развернул халат — Феликс оказался на жёрдочке, перья дыбом, глаза горят, клюв открыт для следующей тирады, — и захлопнул дверцу. Засов щёлкнул.

— Оковы будут разбиты! — закончил Феликс с секундной задержкой и щёлкнул клювом так, словно поставил точку.

Покрывало. Где покрывало? Я пошарил по столу, нашёл его на полу — сбил, когда ловил птицу, — поднял и набросил на клетку.

Дым уже редел — удивительно быстро, как будто у него был встроенный таймер. Через минуту я различил контуры стола, через две — Ксюшу, которая стояла у окна и вцепилась в створку, распахнутую настежь. Холодный ночной воздух тянул с улицы, вытягивая остатки белой мглы.

Вторую створку она тоже успела открыть. И дверь в подсобку прикрыла, чтобы дым не шёл к зверям. Молодец. Среди паники сообразила.

Я стоял посреди приёмной, тяжело дышал, держал в руке мокрый от совиной слюны халат и чувствовал, как колотится сердце.

Приёмная выглядела так, будто в ней провели военные учения. Флаконы на полу, разбитый стакан с антисептиком, карточки пациентов разлетелись веером, тетрадь с утёнком на обложке лежала раскрытая страницами вниз в луже дымящейся жидкости. На потолке зияла полоса от когтей, где Феликс заходил на первый вираж.

Ксюша медленно повернулась ко мне.

Очки сидели криво. Волосы растрепались. На щеке — белый мазок от дыма. И в глазах — такая искренняя вина, что ей можно было бы удобрять поля.

— Михаил Алексеевич, — голос дрогнул, — я… простите. Я не думала, что он…

— Именно, — сказал я. — Не думала. В этом и проблема.

Она вжала голову в плечи.

Я повесил мокрый халат на спинку стула, провёл рукой по лицу — пальцы пахли озоном и каменной пылью — и посмотрел на Ксюшу. Не злился. Злиться на неё было бесполезно, как злиться на погоду: результат тот же, а энергии тратишь больше. Но объяснить следовало, и объяснить так, чтобы врезалось.

— Ксюша, сядь.

Она села на табурет, сложив руки на коленях, как первоклассница на линейке.

— Правило номер один, — я заговорил спокойно, размеренно, тоном, которым когда-то читал лекции интернам в Фам-центре «Нева», за двадцать лет до того, как этот центр построят. — Никогда, ни при каких обстоятельствах, не открывать клетку с аномальным существом без моей прямой команды. Даже если зверь плачет. Даже если цитирует Маркса. Даже если обещает золотые горы и вечную дружбу. Ты сначала спрашиваешь меня. Я говорю «да» — открываешь. Я говорю «нет» — не открываешь. Я молчу — не открываешь. Всё, что не «да», — это «нет». Ясно?

— Ясно, — прошептала она.

— Правило номер два. Дымовая завеса, которую ты только что наблюдала, — это защитный механизм. Безобидный. Но ты этого не знала. Я этого не знал. Могла быть кислота. Мог быть нервно-паралитический газ. Мог быть нейротоксин, от которого лёгкие схлопываются за тридцать секунд. У нас в приёмной два зверя, каждый со своей реакцией на стресс: Пуховик мог войти в криогенный сон, Искорка — полыхнуть. Ты могла устроить цепную реакцию, которая сожгла бы Пет-пункт к чертям.

Ксюша побледнела.

— Я этого не хотела…

— Знаю, что не хотела. Именно поэтому существуют правила, Ксения. Они написаны не для злых людей. Они написаны для добрых, которые открывают клетки, потому что «птичке грустно».

Она опустила глаза. Нижняя губа дрогнула, и на секунду мне показалось, что сейчас заплачет, но она не заплакала. Сжала зубы, кивнула и посмотрела на меня с выражением человека, который принял удар и остался на ногах.

Крепкая. Это хорошо.

Я подошёл к шкафу в углу приёмной, где хранились справочники и каталоги, и вытащил толстый том в синей обложке — «Аномальная фауна: классификация, физиология и протоколы безопасности», издание Петровской академии, восемьсот сорок страниц убористого текста с иллюстрациями.

Положил перед Ксюшей на стол. Книга приземлилась с тяжёлым, внушительным стуком.

— Это тебе на дом. Читать до просветления. Начни с раздела три: «Защитные механизмы аномальных видов». Там двести страниц, но для начала хватит первых пятидесяти. К концу недели я спрошу. Если не ответишь — будешь перечитывать. Если ответишь — дам второй том.

Ксюша взяла книгу обеими руками, прижала к груди и кивнула. Серьёзно, без улыбки.

— Хорошо, Михаил Алексеевич. Я прочитаю.

— Верю. А теперь иди домой. Завтра в девять.

Она встала, надела пальто, подхватила сумку и остановилась у двери. Обернулась.

— А Феликс? Он в порядке?

Я покосился на накрытую покрывалом клетку, из-под которой не доносилось ни звука. Революционер угомонился.

— В порядке. Дышит, сидит, молчит. Совесть, надеюсь, мучает, хотя сильно сомневаюсь, — ответил я.

Ксюша почти улыбнулась, но удержалась, потому что момент был не для улыбок. Сказала «до свидания» и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Стекло даже не дрогнуло.

Прогресс.

Я заглянул в подсобку. Пуховик лежал в вольере и моргал — по шёрстке ещё таяли последние снежинки, которые он начихал в дыму, но фиксаторы мигали зелёным, дыхание ровное, пульс в норме. Я почесал ему за ухом, и он ткнулся мокрым носом в ладонь.

— Извини за шум, мелкий. Пернатый сосед немного буйный, но мы над этим работаем, — улыбнулся я.

Искорка торчала из таза, высунув голову над водой. Глаза оранжевые, спокойные, температура воды тридцать восемь — тазик я пощупал снаружи. Мыльные пузыри — два в минуту. Штатный режим. Саламандра мудро переждала бурю на дне и теперь смотрела на меня с выражением, которое я бы перевёл как «а я тебе говорила».

Ничего она мне не говорила, конечно. Но выражение было именно такое.

Я вернулся в приёмную, собрал разбросанные карточки, вытер пол, выкинул осколки флакона, поднял тетрадь с утёнком и промокнул страницы. Дымящаяся жидкость впиталась, оставив белёсые разводы, но записи уцелели.

Кушетка встретила меня привычным скрипом и продавленной серединой. Я лёг, закрыл глаза, и спина тут же напомнила, что она думает о медицинских кушетках в качестве спального места.

Из-под покрывала, из клетки, донёсся тихий, едва слышный щелчок клюва. Потом тишина.

Спокойной ночи, товарищ революционер.

Неделя пролетела, как товарный состав через полустанок — быстро, шумно, и остановиться некогда.

Пет-пункт работал с девяти утра до позднего вечера, и клиенты шли так плотно, что перерывы между приёмами сжались до пяти минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы протереть стол, сменить одноразовую пелёнку и глотнуть остывшего чая.

Сарафанное радио — штука безжалостная: стоит одному довольному клиенту рассказать соседке, что на отшибе есть молодой фамтех, который берёт недорого и при этом действительно лечит, а не просто выписывает стандартные капли, — и через три дня к тебе приходит весь район, а через неделю — соседние.

Тетрадь с утёнком на обложке пухла от записей. Средний чек вырос до двух с половиной тысяч — не потому что я задрал цены, а потому что случаи стали сложнее: приводили зверей, от которых отмахнулись в городских Пет-клиниках, и за нормальную диагностику люди платили охотнее, чем за формальную отписку.

Долг за аренду перестал сниться по ночам. Расходники таяли быстрее, чем я рассчитывал, — мембраны для сканера, перевязочный материал, инъекционные картриджи, антисептики, — и к концу недели я сел с калькулятором и составил список закупок, который оказался вдвое длиннее предыдущего.

Хороший знак. Растущий расход — симптом растущей практики.

Ксюша менялась. Медленно, как поворачивается тяжёлый корабль, но менялась.

По утрам приходила с синяками под глазами — штудировала том Петровской академии допоздна, и когда я спрашивал, чем отличается криогенный сон от термического шока, отвечала правильно, хоть и сбивалась на терминах.

Карточки пациентов заполняла уже без котиков и «бедненьких», хотя почерк по-прежнему норовил украсить каждую букву завитушкой, будто она писала не диагноз, а приглашение на свадьбу. Роняла вещи реже — вместо трёх-четырёх раз в день теперь обходилась одним-двумя, и то по мелочи: колпачок от шприца, крышка от банки с мазью. Ничего летального.

А со зверями — всё так же безупречно. Стоило ей подойти к любому пациенту, погладить, заговорить своим тёплым воркующим голосом, и самый нервный, самый агрессивный зверь обмякал, как тряпичная кукла. Дар. Необъяснимый, невоспроизводимый, и с каждым днём я ценил его больше.

Феликс сидел в подсобке, в клетке, под покрывалом, и молчал. Молчал не потому что нечего было сказать — я видел, как янтарные глаза следят за каждым моим движением, когда я заглядывал покормить, — а потому что, видимо, обдумывал стратегию. Ну и обижался, конечно. Больше не разговаривал. А я пока и не хотел его трогать. После пережитого стресса птице нужно дать время, чтобы успокоился и «акклиматизировался».

Кормил я его сырой курятиной и мышиным кормом из зоомагазина, и ел он жадно, торопливо, заглатывая куски целиком, что говорило о длительном голоде. Крыло заживало медленно — три проплешины на месте вырванных маховых затянулись свежей кожей, но новые перья ещё не проклюнулись.

Летать он мог, это мы выяснили опытным путём, но полноценный полёт с таким крылом давался ему тяжело: левая сторона проваливалась, и компенсировать приходилось частыми взмахами правого. Временная проблема — маховые перья у аномальных птиц отрастают за две-три недели, — но пока он оставался уязвим, и знал это, и злился.

Осмотреть его толком мне так и не удалось. Браслет выдавал всё ту же ошибку — «ВИД НЕ ОПОЗНАН» — а при попытке пальпации Феликс клевался с такой точностью и злобой, что я отступил и решил подождать. Торопиться некуда. Зверь, который ест, пьёт и молчит, — не умирает.

Панкратыч заглядывал дважды. В первый раз — придирчиво оглядел углы, потрогал пальцем подоконник, проверил, не капает ли кран, и ушёл, буркнув «нормально». Для Панкратыча это был высший балл.

Во второй раз задержался у вольера с Пуховиком, присел на корточки — колени хрустнули так, что Ксюша вздрогнула, — и две минуты молча смотрел, как барсёнок спит, подрагивая ушками. Потом встал, откашлялся и сказал: «Если жрать чего надо для зверюги — скажи, у меня на складе корм собачий остался от Бригады». Бригадой, как я уже знал, звали его покойную самку ротвейлера, которая умерла три года назад от старости. И имя это Панкратыч произносил тем же тоном, каким генералы произносят имена павших однополчан.

Я вежливо отказался, потому что собачий корм барсёнку не годился, но жест оценил. Под бетонной коркой солдафона жило нечто мягкое и лохматое, и это мягкое при виде зверей вылезало наружу с неудержимой силой.

Саня Шустрый влетел однажды вечером, промокший, взъерошенный, с рюкзаком через плечо и запахом каких-то специй на куртке. Привёз («не спрашивай откуда») упаковку импортных инъекционных картриджей, которые в аптечной сети стоили втрое дороже.

Я посмотрел на маркировку, убедился, что срок годности не истёк и пломба цела, и молча убрал в шкаф. Спрашивать, где он их взял, не стал. Санин бизнес — его бизнес. Мой бизнес — лечить зверей. Пересечения этих бизнесов я предпочитал не исследовать слишком глубоко.

Обедал я по-прежнему в кафе «У Марины». Борщ за двести двадцать, котлета с пюре за триста, компот — бесплатно к комплексному. Готовили честно: мясо было мясом, картошка — картошкой, и борщ пах борщом, а не разогретым полуфабрикатом из вакуумной упаковки.

Для бюджетной забегаловки в спальном районе — редкость, которую я ценил. За кассой и на раздаче работала Олеся, с уже привычным мне лицом, которое, казалось, было создано специально для выражения вежливого безразличия.

Она принимала заказ, пробивала чек, ставила поднос на стойку и говорила «приятного аппетита» с такой ровной, отполированной интонацией, что слова скользили мимо, как вода по стеклу. На мои попытки заговорить — «как дела?», «сегодня борщ особенно хорош», «холодно на улице, да?» — реагировала одинаково: кивок, улыбка на четверть градуса, следующий клиент.

Ледяной ноль внимания. Стабильный, как гранит.

Я не обижался. Девушка на работе, я — один из сотни клиентов в день, и навязываться было глупо. Но приходить продолжал, потому что борщ действительно был хорош, а компания, пускай и молчаливая, лучше, чем обед в одиночестве на продавленной кушетке.

По вечерам, после закрытия, я доставал смартфон и листал объявления об аренде жилья.

Спальный район на окраине Питера — это отдельная вселенная, в которой рынок недвижимости подчиняется законам, не имеющим отношения к здравому смыслу.

Однушка в пешей доступности от клиники, если такая вообще появлялась, стоила столько, что при виде цифры у меня сводило скулы. За эти деньги в центре города давали двушку с видом на Неву, а здесь предлагали тридцать квадратных метров с видом на помойку и обоями цвета безнадёжности.

Дешёвые варианты попадались, но при просмотре фотографий хотелось закрыть телефон и извиниться перед экраном за то, что он вынужден это отображать.

Протекающие потолки, плесень в ванной, окна, из которых дуло так, что шторы развевались при закрытых рамах, и соседи, чьи отзывы в комментариях читались как полицейские протоколы.

Один вариант выглядел приемлемо — свежий ремонт, нормальная мебель, цена терпимая, но находился в сорока минутах на автобусе от Пет-пункта. Сорок минут туда, сорок обратно, полтора часа в день на дорогу. При моём графике это означало спать по четыре часа. Утрирую, конечно. Но такого варианта точно не хотелось. Уж лучше кушетка.

Она была убийством для позвоночника. Каждое утро я вставал с ощущением, что ночью по мне проехал каток, а потом вернулся и проехал ещё раз для верности. Но кушетка была в десяти шагах от зверей, и если ночью Пуховику станет хуже или Искорка полыхнёт, я окажусь рядом через пять секунд.

Пока — кушетка. Пока — терпим.

Я выключил телефон, перевернулся на бок, и пружина, торчавшая из матраса, ткнула меня в ребро — точно в то место, куда клевался Феликс.

Вселенная определённо имела чувство юмора.

Телефон умер на третий день второй недели.

Я лежал на кушетке, привычно скрючившись, чтобы пружина не попадала в ребро, и скроллил объявления об аренде — тот самый ритуал, который давно превратился из поиска жилья в вечернюю медитацию на тему «почему всё так дорого».

Экран светился тускло — трещина, пересекавшая дисплей наискось от левого верхнего угла до правого нижнего, глушила яркость на треть, и я привык читать сквозь неё, как сквозь паутину.

Объявление: «Уютная однушка, 38 кв. м., без мебели, 45 000 ₽» Фотография: голые стены, линолеум с проплешинами, вид из окна на бетонный забор. Уютная. Ну-ну.

Я ткнул пальцем, чтобы пролистать, и экран мигнул. Раз, другой — мелко, нервно, как подмигивание человека, который пытается не заплакать. По дисплею побежали зелёные полосы, сначала тонкие, потом шире, потом экран залило ядовитой зеленью целиком, и телефон издал тихий, жалобный электронный предсмертный хрип и погас.

Я нажал кнопку включения. Ничего. Нажал ещё раз, зажал, подержал десять секунд. Чёрный экран, мёртвый стеклянный прямоугольник в руке.

Готово.

Честно говоря, он держался дольше, чем заслуживал. Старый, дешёвый аппарат с треснутым экраном и батареей, которая разряжалась к вечеру. Он пережил дождь, падение на асфальт и неделю жизни в подсобке ветеринарной клиники, где в воздухе постоянно висел антисептик, шерсть и микрочастицы совиной дымовой завесы. Удивительно, что протянул так долго.

Но без телефона мне нельзя. Вообще. Клиенты звонят, закупки медикаментов идут через интернет, справочные базы, калькулятор дозировок, связь с поставщиками — всё в этой мёртвой стекляшке. Врач без связи, как хирург без рук: теоретически жив, практически бесполезен.

Я сел на кушетке, посмотрел на часы — восемь вечера, салоны связи работают до десяти, обулся, натянул куртку и вышел в питерскую морось.

Ближайший сетевой салон располагался в торговом павильоне через два квартала: яркая вывеска, стеклянная витрина с муляжами флагманов, внутри — ковролин, белые стойки и запах нового пластика.

Продавец — парень лет двадцати двух, худой, дёрганый, с бейджиком «Кирилл» на рубашке — поднял голову от своего телефона, оценил меня взглядом (куртка мокрая, волосы всклокочены, вид человека, который только что встал с кушетки и не успел причесаться) и включил профессиональную улыбку.

— Добрый вечер! Чем могу помочь?

— Нужен телефон, — сказал я.

Улыбка расширилась. Глаза заблестели тем самым масляным блеском, который появляется у продавцов электроники, когда они чуют покупателя.

— Отлично! У нас как раз новая линейка флагманов, камера двести мегапикселей, процессор последнего поколения, дисплей с частотой обновления…

— Мне не нужны игры и двенадцать камер, — перебил я. — Мне нужен кирпич.

— Простите?

— Противоударный. Долговечный. Батарея — чтобы держала минимум три дня, лучше неделю. Корпус — чтобы пережил падение с метра на бетон. И желательно влагозащита, потому что у меня условия работы, при которых на телефон может капнуть всё, от антисептика до кислоты арахнида.

Кирилл моргнул.

— До… кислоты чего?

— Арахнида. Паукообразное аномальное существо. Плюётся кислотой. Если попадёт на обычный телефон — прожжёт корпус насквозь. Мне нужен аппарат, у которого есть шанс выжить.

Я сказал это совершенно серьёзно, и Кирилл, к его чести, решил не уточнять. Вместо этого он кашлянул, переложил на стойке два флагмана, которые уже достал для демонстрации, и полез под прилавок.

— У нас есть серия защищённых смартфонов… тут вот, смотрите, — он выложил передо мной три аппарата в толстых резиновых корпусах, похожих на бамперы грузовиков. — Класс защиты 68, ударопрочность 810, батарея на шесть тысяч, экран с защитой от царапин…

Я взял первый. Тяжёлый, угловатый, и в руке лежал как брусок. Экран маленький — отлично, мне не фильмы на нём смотреть. Перевернул, постучал пальцем по задней панели.

— Материал? — уточнил я.

— Поликарбонат с армированием.

— Батарея?

— Шесть тысяч миллиампер. Производитель заявляет до пяти дней при умеренном использовании.

— Цена?

Кирилл назвал цифру. Терпимо. Не дёшево, но для рабочего инструмента, который должен пережить мою клинику, — приемлемо.

— Беру. И ещё чехол, если есть, и защитное стекло на экран.

Кирилл оживился — допродажа, это он любил.

— Могу предложить нашу услугу «наклейка защитного стекла», всего тысяча рублей, мастер наклеит идеально, без пузырей, с гарантией…

— Тысяча рублей за наклейку стекла, — повторил я.

— Да, профессиональная услуга, специальное оборудование…

— Я хирург, — сказал я. — Микро-швы на Ядрах кладу. Руки не дрожат. Уж стекло как-нибудь сам наклею ровно.

Кирилл открыл рот, закрыл, посмотрел на мои руки, спокойно лежащие на прилавке, и решил не спорить.

— Как скажете, — кивнул он.

Оформление заняло десять минут. Кирилл пробил чек, упаковал телефон и чехол в пакет с логотипом салона, я расплатился, забрал пакет и вышел.

На улице было сыро, темно и пахло мокрым асфальтом. Я сделал три шага от двери и остановился.

Первая мысль пришла быстро: мне нужен второй телефон. Простенький, кнопочный, за копейки для Пет-пункта, чтобы Ксюша принимала звонки, пока я занят с пациентами. Регистратура без телефона — не регистратура.

Вторая мысль пришла следом: я заглянул в пакет, сдвинул коробку, посмотрел. Телефон — есть. Чехол — есть. Стекло — нет.

Ну, точно, а я еще краем глаза не увидел лишнего движения, но сначала не предал этому значения.

Кирилл забыл положить оплаченное стекло.

Я развернулся и толкнул стеклянную дверь салона.

Кирилла я застал в состоянии, далёком от клиентоориентированности. Он стоял за прилавком, красный, со вздувшейся жилкой на виске, и орал в свой мобильный таким голосом, каким обычно орут на людей, которых ещё минуту назад любили:

— Да и пошли вы! Оба! Я сказал — пошли!

Он ткнул в экран, сбрасывая вызов, и телефон едва не улетел в стену — Кирилл перехватил его в последний момент, сжал в кулаке и постоял, тяжело дыша, уставившись в пол.

Я кашлянул.

Кирилл вскинул голову. В глазах горело бешенство, которое ещё не успело осесть, и когда он увидел меня, лицо дёрнулось, перестраиваясь с режима «скандал» на режим «клиент», и перестройка далась ему плохо.

— Вы забыли положить мне защитное стекло, — сказал я. — Я оплатил, но в пакете его нет. И мне нужен ещё один аппарат — простой кнопочный телефон для рабочей линии.

Кирилл выдохнул сквозь зубы, посмотрел на пакет у меня в руке, потом на прилавок, где действительно лежала картонная упаковка со стеклом, забытая рядом с кассой.

— Блин, — буркнул он. — Ладно, сейчас.

Он схватил упаковку и швырнул — именно швырнул, не положил — на прилавок передо мной. Стекло шваркнуло о пластик.

— Вот. Что-то ещё?

— Кнопочный телефон, — повторил я. — Самый простой.

— Слушайте, — Кирилл мотнул головой, и в голосе проступила та хрипотца, какая бывает у людей на грани, — вам прямо сейчас? Я тут один, смена заканчивается через десять минут, может, завтра зайдёте?

— Может, ты возьмёшь себя в руки и обслужишь клиента, который платит деньги? — не стерпел я такой наглости. Старик во мне вообще не любил, когда к нему неуважительно относятся.

Кирилл дёрнулся, как от пощёчины. Открыл рот и я увидел, что оттуда сейчас полезет что-то дерзкое, хамское, обращённое не ко мне лично, а к миру вообще, потому что мир обидел его пять минут назад и я попал под раздачу.

— Мужик, вот не надо…

— Кирилл, — я произнёс его имя спокойно, глядя в глаза, и он запнулся. — Я не знаю, с кем ты только что ругался и почему. Это твоё дело. Но ты стоишь на рабочем месте, на тебе бейджик с именем, и перед тобой клиент. Оставь свои проблемы за пределами прилавка или сними бейджик. Третьего варианта нет.

Два предложения. Тихих, ровных, без нажима, но с спокойствием, которое давит сильнее крика. Интонация деда-профессора, который тридцать лет отчитывал интернов и видел на своём веку достаточно истерик, чтобы не впечатляться чужими.

Кирилл сдулся. Мгновенно, как воздушный шарик, в который ткнули иголкой. Плечи опустились, злость стекла с лица, и осталось то, что злость обычно прикрывает: усталость. Обычная, серая, молодая усталость от жизни, которая опять дала подножку.

— Простите, — сказал он тихо. — Серьёзно, простите. Я не хотел… Просто проблема одна.

Он замолчал, потёр переносицу — жест, в котором я узнал себя, — и посмотрел на прилавок, будто прилавок мог помочь.

— Хозяйка квартиры, — выдавил он наконец, — только что звонила. Поднимает плату. В полтора раза. С первого числа. А я живу с девушкой, зарплата сами видите, — он обвёл рукой пустой салон, — копеечная. А другую квартиру сейчас не снять. Всё либо дико дорого, либо убитое в хлам, я уже неделю мониторю — смотреть не на что.

Я промолчал. Не потому что нечего было сказать, а потому что говорить было незачем: я знал всё это наизусть. Те же объявления, те же цены, те же клоповники на фотографиях, те же помойки за окнами. Спальный район Питера. Рынок, на котором квартиросъёмщик — не человек, а кошелёк на ножках.

— Знаю, — сказал я. — Сам ищу. Та же картина.

Кирилл поднял на меня глаза. Что-то в них изменилось — промелькнуло, быстрое, как щелчок выключателя, — и я увидел, как рождается идея. Буквально увидел: зрачки расширились, брови поползли вверх, рот приоткрылся, и всё лицо вспыхнуло отчаянным, лихорадочным озарением.

— О! — выдохнул он. — Так вы тоже ищете?

— Ищу, — подтвердил я, не понимая, к чему он клонит.

— А может… — Кирилл подался вперёд, упёрся ладонями в прилавок и посмотрел на меня с выражением утопающего, который увидел бревно. — Может, тогда вместе⁈

Я замер.

Глаз дёрнулся. Левый, нижнее веко, мелкий непроизвольный тик, который появлялся у меня в моменты, когда реальность подкидывала что-то настолько неожиданное, что мозг отказывался обрабатывать информацию с первого раза.

Вместе.

Чего — вместе⁈

Вместе…

Шведская семья что ли? Я на такое не подписывался! Мне чужды всякие извращения…

Видимо, на моём лице это отразилось, от чего Кирилл отшатнулся и замахал руками.

— Вы не так поняли! — выпалил он, и голос подскочил на октаву. — Не в том смысле! Мы с девушкой снимаем двушку. Занимаем одну комнату. Из второй на днях съехал жилец — парень, который тут со мной работал, он в Москву свалил, и хозяйка заявила, что если мы не найдём замену до конца месяца и не будем платить за всю квартиру целиком, то мы вылетаем. А у нас таких денег нет.

Он выпалил это одним духом, сбиваясь, глотая окончания, и к концу фразы уже не говорил, а почти умолял, и руки его рисовали в воздухе какие-то лихорадочные схемы, призванные объяснить геометрию квартирного вопроса.

Я медленно выдохнул. Тик на левом веке затих.

Не вместе. Не в одной комнате. Не с ним.

А в соседней комнате, в съёмной двушке, где уже живёт пара.

Коммуналка, по сути.

Классический питерский формат — полтора века истории, от дореволюционных доходных домов до современных съёмных квартир, и суть одна: общая кухня, общий коридор, чужие люди через стенку.

Шестидесятилетний интроверт внутри меня скривился. Коммуналка — это утренняя очередь в ванную, когда тебе нужно в клинику к девяти, а кто-то за дверью решил принять ванну с пеной и провести там сорок минут.

Это чужие волосы в стоке душа. Чужая музыка через стенку. Чужой запах готовки на общей кухне. Чужие разговоры, которые слышишь, даже когда не хочешь. Это всё, чего я избегал последние тридцать лет той, прежней жизни, где у меня была отдельная квартира и блаженная, абсолютная тишина.

Но та жизнь кончилась. А в этой я сплю на продавленной медицинской кушетке, от которой у меня хрустит позвоночник, и каждое утро встаю с ощущением, что меня пропустили через мясорубку.

Рынок аренды — настоящая пустыня. Нормальных вариантов — ноль. Дешёвые выглядят как клоповники. Нормальные стоят космических денег. И вблизи нет ничего подходящего. Дальние же рассматривать нет смысла.

А тут — свободная комната в двушке. В пешей доступности, ведь салон связи недалеко от моего района. И если цена вменяемая…

Покровский, включи прагматизм. Ты шестьдесят лет принимал решения, исходя из того, что есть, а не из того, что хочется. Хочется — отдельную квартиру с видом на Неву. Но есть только кушетка с пружиной в ребро или комната с соседями на выбор.

— Мне нужно посмотреть на условия, — сказал я сухо, не снимая маски строгого взрослого, потому что маска была полезная: она держала дистанцию. — Я привык к тишине.

Кирилл выдохнул с таким облегчением, будто ему только что отменили смертный приговор.

— Да, конечно! Пойдёмте, это десять минут пешком, я покажу! Квартира нормальная, честно, мы с Лисой чистоплотные, я вам клянусь! — заверил он.

С Лисой. Его девушка судя по всему. Что ж…

Он уже выскакивал из-за прилавка, хватал куртку с вешалки, выключал кассовый аппарат и гасил витрину одновременно.

Я стоял и смотрел, как двадцатидвухлетний парень закрывает салон связи, путаясь в ключах и не попадая в замочную скважину от волнения, и думал: а ведь мне самому двадцать один.

По паспорту.

Для Кирилла я — ровесник, может, чуть старше, обычный молодой человек в мокрой куртке. Он не видит шестьдесят лет за этим лицом. Он видит потенциального соседа, который, кажется, нормальный и платёжеспособный.

Ладно. Посмотрим.

Десять минут пешком превратились в двенадцать, потому что Кирилл шёл быстро, срезал дворами, а я за ним не поспевал — не от усталости, а потому что дворы были тёмные, мокрые, и в одном из них я наступил в лужу, которая оказалась глубже, чем выглядела.

По дороге Кирилл расслабился. Снял с себя продавца, как снимают рабочую форму, и под ней обнаружился нормальный, живой, усталый парень, который говорил быстро, перескакивал с темы на тему и жестикулировал даже в темноте, хотя жесты его никто не видел.

— Я вообще-то в этом салоне временно, — рассказывал он, обходя припаркованный фургон. — Учусь заочно на логиста, но работа нужна сейчас, а не через два года, когда диплом дадут. Лиса моя в кофейне работает, бариста, смены по двенадцать часов, ног к вечеру не чувствует. Мы сюда из Твери перебрались полгода назад, думали — Питер, перспективы, всё такое. Перспективы есть, только платят за них в три раза меньше, чем они стоят.

Я слушал, кивал и думал, что история стара как мир: молодые переезжают в большой город, город жуёт их и выплёвывает, а они упрямо ползут обратно и просят добавки. Кирилл был из тех, кто ползёт. Это располагало.

— Мы, кстати, хотели пета завести, — сказал он вдруг, и голос потеплел. — Лиса мечтает о миниатюрном грифончике, знаете, такие маленькие, пушистые, с кисточками на ушах. Но хозяйка категорически запретила. Сказала: «Никаких тварей в квартире, от них шерсть и вонь». Тварей! Так и сказала!

Он произнёс это с обидой, и я подумал, что в мире, где аномальная фауна стала частью жизни и быта, назвать пета «тварью» — примерно как назвать чьего-то ребёнка «существом». Формально допустимо, по сути — оскорбление.

— А вы, кстати, чем занимаетесь? — спохватился Кирилл. — Вы сказали — хирург?

— Фамтех. Лечу аномальных животных. У меня Пет-пункт в этом районе.

Кирилл остановился посреди двора и посмотрел на меня так, будто я сказал, что владею замком на Луне.

— Серьёзно⁈ Вы — фамтех? Прямо настоящий?

— Прямо настоящий. С лицензией и кушеткой, на которой сплю, потому что квартиры нет, — кивнул я.

— Офигеть, — сказал Кирилл с искренним уважением. — Лиска обалдеет. Она вообще фанатка петов, у неё вся лента в этих видео, знаете, где пушистые грифончики делают «мур-мур».

Я не знал, но промолчал.

Дом оказался панельной девятиэтажкой — типовой, серой, из породы тех, что строили в семидесятых и которые с тех пор стоят, как часовые, которых забыли сменить. Подъезд чистый — кто-то следил. Лифт работал. Четвёртый этаж, квартира направо.

Кирилл открыл дверь, и я шагнул внутрь, мысленно приготовившись к худшему. Опыт учил: когда двадцатидвухлетний парень говорит «квартира нормальная», это может означать что угодно, от «относительно пригодна для жизни» до «крысы ушли только на прошлой неделе».

Худшего не случилось.

Прихожая узкая, но аккуратная: вешалка, полка для обуви, зеркало. На полу — чистый ламинат, не новый, но целый. Стены покрашены в светло-серый, без потёков и пятен. Пахло чем-то цитрусовым — то ли освежитель, то ли остатки моющего средства.

Я заглянул на кухню. Маленькая, метров шесть, но опрятная: плита газовая, холодильник гудит ровно, раковина блестит, на столе — ни крошки. Над раковиной располагалась сушилка с двумя чистыми тарелками и кружкой.

Ванная крошечная, как и положено в хрущёвском наследии, но сантехника рабочая, плитка целая, душ настоящий, с лейкой, с горячей водой. Я покосился на кран и мысленно произнёс слово «горячий душ» с такой нежностью, с какой в прошлой жизни произносил имена близких.

— А вот комната, — Кирилл открыл дверь направо.

Комната была небольшая — метров двенадцать. Окно выходило во двор, и за стеклом виднелся тихий, пустой двор с детской площадкой, а не помойка и не стена соседнего дома. Обои — нейтральные, бежевые. Розетки — две, рабочие. Плафон на потолке был целый.

И кровать.

Двуспальная, широкая, с матрасом, который при нажатии ладонью мягко прогнулся и мягко вернулся на место, и пружины внутри не скрипнули, не хрустнули и не попытались воткнуться мне в руку.

Я стоял и смотрел на эту кровать, как моряк смотрит на берег после трёх месяцев в открытом море. Матрас. Мягкий. Широкий. Без пружин, торчащих наружу, без продавленной середины, без запаха медицинского спирта.

— Сколько? — спросил я, и голос прозвучал ровнее, чем я чувствовал.

— Тридцать тысяч в месяц, — сказал Кирилл. — Плюс коммуналку делим пополам, это ещё плюс три-четыре. Интернет включён. Стиралка общая, она в ванной.

Тридцать тысяч. В этом районе, где однушки начинались от сорока пяти и уходили в небеса, тридцать за комнату со свежим ремонтом, тишиной и кроватью, на которой можно спать, не рискуя сколиозом, — это был подарок. Не идеальный — таковым была бы отдельная квартира, но идеального я ждал бы ещё месяц, а позвоночник ждать отказывался.

— Соседи шумные? — спросил я.

— Мы с Лисой? Нет. Она после смен падает и спит. Я после салона — то же самое. Мы тихие, реально. Телевизора нет, музыку не слушаем. Максимум она иногда подкаст включает перед сном, но в наушниках.

Я обошёл комнату по периметру, трогая всё, до чего дотягивались руки, как покупатель на рынке, который не верит продавцу и проверяет товар сам.

Окно открылось легко, без скрипа, закрылось плотно, и из щелей не сквозило, что для питерской панельки граничило с фантастикой. Батарея под подоконником грела ровно и уверенно, я подержал на ней ладонь секунд пять и убедился, что тепло настоящее, а не остаточное.

Шкаф в углу оказался пуст и чист, предыдущий жилец не оставил после себя ничего — ни забытой вешалки, ни пыльного носка на верхней полке. Я воткнул зарядку от нового телефона в розетку у кровати, и индикатор послушно загорелся зелёным.

Всё работало. Всё было чистым. И всё стоило тридцать тысяч.

— Годится, — сказал я. — Беру.

Кирилл расплылся в широкой улыбке и на секунду стал похож не на измотанного продавца, а на нормального двадцатидвухлетнего парня, у которого жизнь наконец подкинула что-то хорошее.

Отличный вариант перекантоваться, пока клиника окончательно не встанет на ноги. Комната, душ, кровать. Здесь можно существовать как человек, а не как приложение к медицинской кушетке.

Я вернулся в Пет-пункт.

Было уже поздно — за десять вечера, улица опустела, только дождь шелестел по карнизам, мелкий, ровный, привычный, как дыхание спящего города. Открыл дверь, включил свет в подсобке.

Пуховик поднял голову и моргнул — сонно, лениво, одним ухом дёрнул, узнавая мои шаги. Фиксаторы на лапках мигали зелёным. Дыхание ровное, температура в норме. Я сменил ему воду, подсыпал в кормушку специальную смесь — рыбный концентрат с минеральной добавкой, рассчитанной на укрепление костной ткани, и почесал за ухом. Барсёнок ткнулся носом в ладонь и снова уронил голову на лапы.

Искорка спала в тазу, высунув кончик морды над водой. Пузырь — один в минуту, замедленный ночной режим. Температура воды — тридцать семь, чуть ниже дневной нормы, и я долил тёплой из чайника, чтобы выровнять. Саламандра не проснулась, только оранжевое мерцание под кожей чуть усилилось, а потом снова угасло.

Феликс сидел в клетке под покрывалом и молчал. Когда я поднял край, чтобы поставить внутрь миску с нарезанной курятиной, янтарный глаз уставился на меня из темноты, и клюв щёлкнул — коротко, тихо, почти задумчиво. Забрал мясо и отвернулся.

— Веди себя прилично, — сказал я. — Я вернусь утром.

Щелчок клюва. Молчание.

Я проверил замки, выключил свет и вышел. Впервые за две недели ушёл из Пет-пункта на ночь, оставив зверей одних. Сердце кольнуло. Привычка быть рядом, держать руку на пульсе, и отпускать её было тяжелее, чем я ожидал.

Но звери стабильны, вольеры заперты, температура в подсобке держится, и если что-то случится — новый телефон лежит в кармане, а от квартиры до клиники десять минут быстрым шагом.

Справятся. И я справлюсь.

Кирилл встретил меня у двери квартиры с таким видом, будто боялся, что я передумаю по дороге.

— Я уже позвонил хозяйке, — сообщил он, впуская меня в прихожую. — Сказал, что нашёл жильца. Она обрадовалась. Говорит, аванс нужен до конца недели.

— Аванс будет после договора, — сказал я, ставя сумку с вещами на пол.

— В смысле?

— В прямом. Никаких денег без договора субаренды. Завтра решаешь вопрос с хозяйкой: я, она и ты садимся, подписываем бумаги — сроки, сумма, права, обязанности, условия расторжения. После подписания я перевожу деньги. Всё по закону, с датами и подписями.

Кирилл посмотрел на меня с выражением человека, которому предложили решить задачу по высшей математике посреди ночи.

— Это… обязательно? — уточнил он.

— Обязательно. Ты платишь хозяйке по договору?

— Ну… да, у нас бумага есть.

— Отлично. Значит, в эту бумагу вписывают меня, или составляют отдельный договор субаренды. Без этого я не плачу, не заезжаю и не распаковываю сумку. Это не каприз, Кирилл. Это здравый смысл. Сегодня мы договорились, а завтра хозяйка передумала и выставляет меня без возврата аванса, и я останусь с пустым кошельком и кушеткой.

Он вздохнул. Потёр затылок. Кивнул.

— Ладно, завтра позвоню ей. Она тётка нормальная, должна согласиться.

— Вот и отлично, — слегка улыбнулся я.

Потом огляделся. Квартира была тихая — из-за закрытой двери соседней комнаты не доносилось ни звука.

— А где твоя девушка? Познакомиться бы, — сказал я.

— Лиса? Спит уже. У неё завтра смена с шести утра, она в десять отрубается. Познакомитесь утром, она нормальная, вы подружитесь.

Я пожал плечами. Утром так утром. Навязываться незачем, потому что разбудить человека, чтобы представиться, это не знакомство, а хамство.

— Полотенце в ванной — голубое, это ваше, — Кирилл показал рукой. — Наши — белые. Горячая вода есть, напор хороший. Если что — я в соседней комнате.

Я кивнул, взял из сумки смену белья, зашёл в ванную и закрыл дверь.

Горячая вода ударила в плечи, и я простоял под душем минут пятнадцать. Дольше, чем следовало, дольше, чем позволял здравый смысл, но плевать на него, потому что это был первый нормальный горячий душ за две недели.

Не ледяная струйка из ржавого крана в подсобке, не влажные салфетки и раковина, а настоящий, полноценный, обжигающий поток, от которого кожа краснела и мышцы отпускало, и напряжение, скопившееся в спине за четырнадцать ночей на кушетке, медленно стекало вниз вместе с водой.

Я вышел из ванной, прошёл в комнату, закрыл дверь.

Ох, какой же кайф!

Кровать стояла у стены, широкая, застеленная чистым бельём, и матрас чуть прогнулся, когда я сел на край, и пружины не скрипнули, и ничего не впилось в спину, и простыня пахла стиральным порошком, а не антисептиком.

Я лёг. Вытянулся во весь рост. Закрыл глаза.

Спина… Та самая спина, которая молила о пощаде и получала в ответ только пружину между лопаток, расправилась, каждый позвонок встал на место, мышцы обмякли, и по телу прошла волна такого чистого, абсолютного, почти религиозного облегчения, что я непроизвольно выдохнул вслух.

Настоящая кровать. Горячий душ за стеной. Тридцать тысяч в месяц. Соседи за стенкой, но тихие. Десять минут до клиники.

Жить можно.

Я закрыл глаза и мгновенно провалился в сон, как камень в воду, без мыслей, тревоги и без пружины в ребро.

Проснулся я от тишины.

Квартирной, мягкой, настоящей тишины, в которой единственным звуком было тиканье часов где-то в коридоре и далёкий, еле различимый гул города за окном.

Потолок был белый. Не потолочная плитка подсобки с жёлтыми пятнами от протечки, а нормальный, ровный, покрашенный потолок. Свет сочился сквозь шторы — серый, питерский, но всё равно утренний, и в нём плавали пылинки, ленивые и спокойные.

Я пролежал так с минуту, просто привыкая. Спина молчала. Впервые за две недели — молчала, будто её подменили, и каждый позвонок стоял там, где ему полагалось, а мышцы вдоль хребта были расслаблены, и ничего нигде не хрустело.

Встал. Квартира похоже пустая — из-за двери Кирилла не доносилось ни звука. Ушли на работу, оба: он в свой салон, Лиса, которую я так и не видел, в кофейню к шести утра. Часы в коридоре показывали семь сорок.

Живот напомнил о себе утробным, настойчивым ворчанием. Последний раз я ел вчера днём — пирожок от Валентины Степановны и чай, с тех пор прошло восемнадцать часов, и организм эти восемнадцать часов пересчитал, сопоставил с энергозатратами и предъявил счёт.

Кухня. Холодильник чужой.

Я открыл дверцу и заглянул. Яйца — десяток, почти полный. Масло в маслёнке. Паштет в стеклянной баночке, куриный. Хлеб — нарезной батон в пакете, свежий. Молоко. Сыр, кусок, в пищевой плёнке.

Чужое. Всё чужое. Кирилла и Лисы, купленное на их копеечные зарплаты. Блин… дилемма!

Я постоял перед открытым холодильником, и внутренний шестидесятилетний дед строго нахмурился и произнёс то, что положено произносить в таких ситуациях: так делать некрасиво. Чужая еда — чужая собственность, точка. Неважно, что живот сводит, неважно, а ближайший магазины еще не открыты.

Но калории нужны сейчас. Врач, который работает на пустой желудок, — плохой врач. Руки дрожат, внимание расфокусировано, диагностика страдает. А у меня больше двадцати приёмов в день и зверь, которому я могу случайно вколоть не ту дозу, потому что в глазах поплыло от голода.

Прагматизм победил этику со счётом три-ноль.

Я разбил на сковородку четыре яйца, поджарил тосты, намазал паштетом, сварил кофе в турке, которую нашёл на полке. Сел за стол, съел всё за семь минут и вымыл за собой посуду.

Вечером зайду в супермаркет и забью холодильник доверху. Яйца, два десятка. Масло. Хлеб. Паштет, два. Молоко, два литра. И ещё чего-нибудь сверху — колбасу, сыр, фрукты. С процентами. Компенсация за моральный ущерб, нанесённый чужому холодильнику.

Совесть скрипнула, но удовлетворилась авансом.

Пет-пункт встретил меня сюрпризом.

Сюрприз стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу, в знакомом пальто и знакомых очках-блюдцах, и пританцовывал от утреннего холода так, будто под ним был не асфальт, а горячая плита.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич! — Ксюша засияла, увидев меня, и я подумал, что если когда-нибудь в Питере отключат электричество, можно использовать её улыбку вместо уличного фонаря. — Я пришла пораньше! Думала, вдруг вы уже открыли, а тут закрыто, и я стою, и холодно, и…

— Доброе утро, — я достал ключ и открыл стеклянную дверь. — Заходи.

Мы зашли. Привычный запах антисептика, шерсти и чуть-чуть — совсем чуть-чуть — озона от Феликсовой дымовой завесы, который въелся в стены и, похоже, останется с нами навсегда.

Я включил свет, проверил зверей — Пуховик спал, Искорка мерцала в тазу, Феликс молчал под покрывалом. Прошёл в подсобку переодеться.

Ксюша уже натягивала свой фартук, когда я вернулся. Она стояла у вешалки, и энтузиазм в ней пузырился, как газировка, которую встряхнули и ещё не открыли.

Я посмотрел на неё, подумал секунду, потом полез в ящик стола, достал связку ключей и снял с неё запасной — плоский, медный, от входной двери Пет-пункта.

— Держи, — протянул я.

Ксюша уставилась на ключ в моей ладони, как на бриллиант.

— Это…

— Ключ от клиники. Будешь приходить и открывать самостоятельно. Я теперь живу не здесь, поэтому первой на месте будешь ты. Утром — открываешь, включаешь свет, проверяешь температуру в вольерах, кормишь зверей по графику, который я напишу. Потом готовишь приёмную к работе. К моему приходу всё должно быть в порядке.

Ксюша взяла ключ обеими руками. Бережно, как берут что-то хрупкое и невероятно ценное.

— Я буду приходить к восьми! — выпалила она. — Нет, к половине восьмого! Нет, к восьми — но буду всё делать быстро! Наведу идеальную чистоту, покормлю Пуховика и Искорку и Феликса, протру все поверхности, разложу инструменты, а ещё…

— Ксюша.

— Да? — захлопала она глазами.

— Достаточно.

Она набрала воздуха, чтобы продолжить, но удержалась. Кивнула. Потом не удержалась:

— А ещё я буду ваш халат стирать и гладить! А то он у вас уже помялся и пахнет арахнидом!

Я посмотрел на свой халат, висевший на крючке. Он действительно был мятый и пах чем-то, в чём арахнид был лишь одной из составляющих. В полной гамме присутствовали ещё антисептик, собачья шерсть, совиная дымовая завеса и память о четырнадцати ночах на кушетке.

— Договорились, — сказал я. — Сервис растёт.

Ксюша спрятала ключ в карман пальто, застегнула карман на пуговицу, проверила, застёгнут ли, расстегнула, проверила ключ на месте ли, застегнула снова и только тогда успокоилась.

День прошёл гладко.

Клиенты шли потоком — к обеду я принял четырнадцать зверей, и Ксюша работала рядом, подавала инструменты, заполняла карточки (без котиков), фиксировала пациентов мягкими руками, и за весь день не уронила ни одного предмета. Ни одного. Впервые за всё время нашей совместной работы.

Я даже проверил — посмотрел на пол, на столы, на полки. Всё стояло, лежало, висело. Целое, неразбитое, непролитое.

Прогресс, который граничил с чудом.

После обеда пришла молодая мама с дочкой лет шести — привела на осмотр декоративного хамелеона, у которого слезился левый глаз.

Банальный конъюнктивит, пять минут, рецепт на капли. Но пока я капал хамелеону в глаз, девочка стояла рядом, привстав на цыпочки, и смотрела с тем выражением жадного любопытства, которое бывает только у детей, когда они видят, как взрослые делают что-то настоящее.

— Мама, а можно я тоже буду помогать доктору? — спросила она.

И мир дёрнулся.

Не сильно, не катастрофически, а так, как дёргается старая плёнка в проекторе, когда кадр застревает и изображение на секунду замирает, и ты видишь одну и ту же картинку дважды, потому что мозг уже показал тебе следующую, а глаза ещё держат предыдущую.

Девочка. Маленькая. Хочет помогать доктору.

Маша.

Меня затопило. Медленно, тяжело, как затапливает комнату, когда вода прибывает не рывком, а по миллиметру, и ты не замечаешь, пока не становится поздно.

Я закончил осмотр, выписал рецепт, улыбнулся маме, проводил до двери, а внутри уже поднималось то самое чувство — сосущее, тёмное, стыдное, — которое приходит, когда понимаешь, что забыл про человека.

Маша. Девочка с ободранными коленками, которая притащила мне Пуховика в первый день, которая подметала пол с энтузиазмом десанта, которая рекламировала мой Пет-пункт всему двору и приводила клиентов — Зинаиду Павловну, которая устроила лучшее сарафанное радио какое может быть.

Которая смотрела на меня огромными глазами и верила, что я лучший фамтех в мире, хотя тогда я был просто парнем с оплавленным линолеумом и криво наклеенной табличкой.

Она не появлялась уже целую вечность. Неделю? Я не помнил, когда видел её в последний раз, и от этого стыд стал гуще, потому что если ты даже не помнишь, когда потерял человека из виду, — значит, ты не просто забыл, ты забыл настолько, что не заметил, как забыл.

Я завертелся в деньгах, арендах, клиентах, сове, квартире, телефоне — закрутило, как центрифуга, и Маша вылетела за пределы моего поля зрения, а я даже не оглянулся.

А вдруг что-то случилось?

Мысль ударила под дых. Девочка, худая, в мокрой куртке, из соседнего дома. Я не знал ни её фамилии, ни телефона родителей, ни номера квартиры. Знал только имя и то, что она жила в доме напротив. А ведь обещала забегать каждые выходные.

Тревога заскребла под рёбрами и не отпускала.

Следующий клиент — грузный мужик из соседнего дома, привёл на осмотр бородатого панциреноса с аллергией на новый корм. Я осматривал, выписывал, а в голове крутилось одно: как найти Машу.

Карточек на первых пациентов я не заводил — тогда ещё не было системы, всё шло в живую, с колена, и контакты Зинаиды Павловны, которая знала Машу и жила в одном с ней подъезде, я не записал.

— Зинаиду Павловну давно видели? — спросил я мужика, когда тот расплачивался. Это была отчаянная попытка. Но она сработала.

— Зинаиду? А, из третьего подъезда? Видел вчера, корзинку тащила с кошкой. Она мне вас и посоветовала. Кстати, кошка у неё — вот такая, — он развёл руки, показывая размер, — лежит и не летает. Тяжёлая, как гиря.

— Мне нужен её номер. У вас есть?

Мужик порылся в телефоне.

— Вот. Мы в одном чате по дому.

Я набрал номер. Три гудка, четвёртый — щелчок.

— Алло? — голос пожилой женщины, настороженный.

— Зинаида Павловна, здравствуйте. Это Покровский, из Пет-пункта. Помните меня?

— Ой, Михаил Алексеевич! Конечно помню! Здравствуйте, дорогой! А мы только вчера с Барсичкой про вас вспоминали, она у меня совсем тяжёлая стала, лежит, не летает, и живот…

— Зинаида Павловна, мне нужно на неё посмотреть. Роды могут быть со дня на день, и лучше, если я проверю состояние Ядер котят до того, как начнётся. Можно я зайду сейчас?

— Ой, ну конечно, заходите! Третий подъезд, четвёртый этаж, квартира шестнадцать. Я чайник поставлю!

— Спасибо, буду через десять минут.

Я сбросил вызов и посмотрел на Ксюшу.

— Я уйду на полчаса, может, на час. Ты остаёшься за старшую.

Глаза за стёклами очков стали размером с чайные блюдца. Ксюша выпрямилась, расправила плечи и приняла выражение лица, которое, вероятно, должно было означать ответственность, а на деле больше напоминало выражение рядового, которому только что присвоили генерала.

— Справлюсь, Михаил Алексеевич! — клятвенно заверила она.

— Не сомневаюсь. Правило: ничего не трогать. Если придёт клиент — записываешь в журнал, говоришь, что доктор вернётся через полчаса. Клетки не открывать. Вольеры не открывать. Лекарства не давать. Если что-то загорится, зазвенит или заговорит — звони мне.

— Понятно!

— Повтори.

— Ничего не трогать, записывать клиентов, звонить вам!

— Молодец.

Я взял медицинскую сумку и вышел. Навестить Барсичку уже точно подходил срок. Так что можно совместить полезное с полезным

Зинаида Павловна открыла дверь в фартуке, из квартиры пахло кошачьим кормом и свежезаваренным чаем, и на пороге она выглядела точно так же, как в мой первый день: невысокая, сухонькая, в очках на цепочке и с выражением одновременно гостеприимным и тревожным.

— Это вам, — я протянул ей коробку конфет, большую, килограммовую, в нарядной бордовой обёртке с золотым бантом.

Купил по дороге в кондитерской на углу, потому что обещал себе ещё три недели назад и тянуть дальше было стыдно. Зинаида Павловна устроила моему Пет-пункту такую рекламу по сарафанному радио, что половина клиентов приходили со словами «нас Зинаида Павловна послала» — и за это одно ей полагался не конфетный набор, а памятник.

— Ой, Михаил Алексеевич, ну зачем вы! — она прижала коробку к груди и порозовела от удовольствия. — Не надо было! Я же просто людям рассказала, что у нас тут хороший доктор появился, молодой, но толковый…

— Вот за это и конфеты. Проходить можно?

— Проходите, проходите, ботинки не снимайте, у меня пол холодный. Барсичка вон там, на коврике, не поднимается уже третий день. Я ей и корм «Нимбус» купила, как вы велели, и зефирки убрала, и фен в шкаф, но она всё равно лежит. Живот огромный, Михаил Алексеевич. Я боюсь.

— Не бойтесь. Сейчас посмотрим.

Барсичка лежала на антистатическом коврике в углу комнаты и выглядела как пушистый серый дирижабль, совершивший аварийную посадку.

Некогда воздушная и невесомая, Дымчатый Сквозняк превратилась в тяжёлую меховую подушку с раздувшимся животом. Густая дымчатая шерсть, чуть серебристая на кончиках, топорщилась на боках, а живот жил собственной жизнью: по его поверхности время от времени пробегала лёгкая рябь, и я видел, как под кожей что-то мягко шевелится. Котята. Активные, подвижные. Хороший знак.

Я опустился на колени рядом с ковриком, поставил медицинскую сумку на пол и достал сканер-браслет.

Барсичка подняла на меня круглые жёлтые глаза, узнала и мурчнула — тихо, утробно, с лёгким электрическим потрескиванием, которое свойственно эфирникам.

«Тяжело… устала… когда уже…»

— Скоро, — ответил я мысленно. — Потерпи.

Навёл браслет. Голографический экранчик высветился, побежали данные:

[Вид: Сквозняк дымчатый |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 3

Сила: 5 — Ловкость: 3 — Живучесть: 9 — Энергия: 7

Состояние: Поздняя беременность, 3 плода, Ядра сформированы]

Три котёнка. Ядра сформированы. Я переключил сканер в глубокий режим и медленно провёл над животом — три мягких пульсирующих сигнала, каждый со своей частотой, каждый стабильный. Формирование Ядер завершено, энергетические оболочки плотные, каналы прорисованы.

Кончиками пальцев я прощупал живот. Барсичка мурчнула громче, но не напряглась, потому что доверяла. Мускулатура матки была мягкой, эластичной, с первыми признаками подготовки к родам. Шейку я проверил осторожно, через переднюю стенку, и она уже начала размягчаться. Не сегодня, но со дня на день — может, через два-три дня, может, через пять.

— Зинаида Павловна, — я поднялся и вытер руки антисептической салфеткой. — Ядра котят полностью сформированы. Три штуки. Роды начнутся в ближайшие дни, точнее сказать не берусь, у сквозняков индивидуальный цикл. Приносите Барсичку завтра утром ко мне в Пет-пункт, я положу её в стационар под наблюдение. Так надёжнее — если что-то пойдёт не так, я буду рядом.

Зинаида Павловна прижала руки к груди.

— Ой, а это обязательно? А у вас там условия? А ей не будет стресс? Она же домашняя, привыкла к своему коврику…

— Коврик можете принести с собой. Условия обеспечу: тёплый вольер, антистатическое покрытие, тишина. Стресс — минимальный, я прослежу. А вот если роды начнутся ночью дома и что-то пойдёт не так, вы не сможете помочь, а я буду далеко. Лучше перестраховаться.

Я говорил мягко, спокойно, тем самым басом, который когда-то, в той жизни, успокаивал владельцев элитных фамильяров перед чемпионскими боями. Бас главврача, от которого тревога отступает не потому что исчезает повод, а потому что рядом стоит человек, который знает, что делать.

Зинаида Павловна кивнула.

— Хорошо, Михаил Алексеевич. Завтра утром принесу. С ковриком и с корзинкой.

— Договорились, — кивнул.

Я собрал сумку, застегнул замок и, укладывая сканер во внутренний карман, спросил — стараясь, чтобы вопрос прозвучал легко, между делом, как бы случайно:

— Кстати, Зинаида Павловна. А Машу давно не видел. Она не болеет?

Я задал этот вопрос обычным тоном, тоном человека, который вспомнил о знакомом и поинтересовался из вежливости. Но внутри всё подобралось — натянулось, как струна, — потому что тревога, которая скреблась под рёбрами с обеда, за последний час не ослабла, а только окрепла, и я не мог объяснить почему. Интуиция, может быть. Или шестьдесят лет опыта, которые научили замечать, когда из привычной картины исчезает деталь.

Зинаида Павловна замерла.

Чайник за её спиной щёлкнул, выключаясь, и щелчок этот прозвучал неожиданно громко в тишине, которая упала на кухню, как тяжёлая штора.

Лицо старушки изменилось мгновенно, на глазах, будто кто-то протянул руку и стёр с него всё тёплое и гостеприимное. Осталась усталость, горечь и что-то похожее на страх.

Да это определенно был он.

Зинаида Павловна тяжело опустилась на стул. Плечи ссутулились, руки легли на колени, и она сидела так несколько секунд, глядя в пол, прежде чем подняла на меня глаза.

— А ты не знаешь про неё ничего, Михаил Алексеевич? — голос был тихий, севший, и в нём не было вопроса. — Беда же случилась у них… Страшная беда…

Дорогие друзья! Пришло время рубрики про Ваших домашних питомцев:

Всем привет! Меня зовут Степан. Можно просто Стёпа, но я предпочитаю полное имя, ибо оно солиднее.

На этой фотографии я косплею Пуховика. Мы с ним во многом похожи.

Мне была неделя, когда первый человек в моей жизни решил, что я в семье лишний. Что мы все лишние, все пятеро котят. И что нас надо утопить. Я ещё толком не видел мир, но он уже решил, что я ему не нужен.

А потом появилась одна настырная девушка. Подруга моей будущей хозяйки. Она сказала тем людям: «Подожди. Через месяц заберут!» И забрала. Всех пятерых в итоге пристроили. Так я оказался в новой семье.

В три месяца я упал с подоконника. Сломал спину. Оказалось, у меня плохо усваивается кальций — кости хрупкие, подвели в самый неподходящий момент. Были уколы, витамины, врачи. Около полугода я жил в клетке для крупных грызунов. Представляете? Кот в клетке…

В том возрасте котята носятся, прыгают, познают мир. А я лежал. И больше ничего не мог сделать.

Когда позвоночник сросся, я по-прежнему отказывался ходить. Не мог запрыгнуть даже на низкий диван, и хозяйка везде разложила подушечки, чтобы мне было проще. Она делала мне массаж. Я орал. Кусался. Мне было больно и страшно, а объяснить я не мог. Но она не бросила меня, за что я ей очень благодарен.

А потом у нас появилась кошечка Стелла. Два месяца, никакого уважения к старшим. Носилась как бешеная, прыгала, задирала меня. Она не знала, что я не могу ходить. Ей никто не сказал. И я подумал, что может и мне никто не говорил? И пошёл за ней, ну не терпеть же эту даму! А потом запрыгнул на тот самый диван. Без подушечек!

Сейчас я немного неуклюж. Шаркаю задними лапами как дед, иногда не рассчитываю прыжок. Но я живу. Сплю где хочу, ем что дают, гоняю Стеллу и иногда разрешаю хозяйке меня гладить.

Меня не утопили. Мне не дали сломаться. И теперь я в семье, которая меня любит по-настоящему.

Зинаида Павловна сидела на стуле так, будто с неё разом вытащили все кости. Плечи провалились вперёд, руки лежали на коленях, и пальцы мяли край фартука — мелко, бессмысленно, как мнут, когда не знают, куда деть руки и куда деть себя.

Я не торопил. Стоял у кухонного стола, и медицинская сумка тяжелела в правой руке, хотя весила ровно столько же, сколько минуту назад.

— У Машеньки… — голос дрогнул, Зинаида Павловна сняла очки с цепочки и протёрла стёкла кончиком фартука, хотя стёкла были чистые. — Тобик у них заболел. Семейный пет, Иглошерстный Барсук. Старенький уже, лет семь ему, может, восемь. Добрый был, тихий, никого никогда не обидел, Машенька на нём верхом каталась, когда маленькая была.

Она уже говорила «был».

— Со вторника лежал, не ел. Маша от него ни на шаг не отходила, всё плакала, гладила, — продолжала старушка. — А вчера вечером Тобику совсем худо стало — дышать перестал, иглы посерели. Родители скорую вызвали. Увезли его в Центральный Фам-госпиталь. Маша там, при нём, в коридоре ночевала. Мать мне утром звонила, говорит, что врачи руками разводят.

Зинаида Павловна подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы, и не за себя, а за чужого ребёнка и чужого барсука, потому что для людей вроде Зинаиды Павловны чужих детей и чужих зверей не существует.

— Руками разводят… — повторила она и всхлипнула. — Говорят, ничего сделать нельзя. Усыпить предлагают.

Я поставил сумку на стол. Медленно, аккуратно, потому что внутри лежали ампулы, а руки вдруг стали каменными, и если бы я не проконтролировал движение, сумка ударилась бы о столешницу.

Центральный Фам-госпиталь. Один из многих Синдиката «Северная Звезда». Оборудование за сотни миллионов, штат в двести человек, шесть операционных с полной стерильной изоляцией и двадцать четыре диагностических комплекса, способных просканировать Ядро до последнего энергетического канала.

Я знал это место. В прошлой жизни я проработал там четырнадцать лет.

И если эта махина, напичканная технологиями и специалистами, разводит руками над обычным Иглошерстным Барсуком второго уровня, то вариантов ровно два.

Первый: дежурная смена состоит из бездарей, которые получили лицензии по блату. В Госпитале Синдиката такое случалось, и чаще, чем хотелось бы признавать. Второй: патология настолько редкая, что современная наука этого времени её ещё не описала.

И первый, и второй вариант означали одно: Тобик умрёт, если я буду стоять на кухне у Зинаиды Павловны и размышлять.

— Зинаида Павловна, — сказал я и застегнул сумку. — Барсичке — полный покой. Не трогайте, не поднимайте, не переносите на другое место. Если начнёт беспокоиться — просто положите руку на живот и держите. Тепло и голос. Больше ничего не нужно.

Она торопливо закивала.

— А вы куда, Михаил Алексеевич? — поинтересовалась она.

— В Госпиталь.

Я уже шёл к двери, и Зинаида Павловна поднялась следом, прижимая к себе коробку конфет, как спасательный круг.

— Ой, спасибо вам, родной, спасибо! Вот я Машенькиной маме скажу, что вы едете, она обрадуется!

— Не звоните пока, — бросил я через плечо. — Я сам разберусь на месте.

Обещать было нечего. Я не видел зверя, не знал анамнез, не представлял, что именно с ним произошло. Но девочка сидит в коридоре госпиталя и ждёт, пока её Тобика усыпят, и это та единственная вещь, которая имела значение прямо сейчас.

На лестнице я набрал Ксюшу.

Три гудка. Четвёртый.

— Михаил Алексеевич! — голос в трубке вибрировал от энтузиазма. — Я всё сделала! Пуховика покормила, Искорке воду сменила, Феликс молчит, но я ему через покрывало сказала «доброе утро», и он щёлкнул клювом, по-моему, вежливо, а ещё я протёрла все поверх…

— Ксюша. Стоп.

Пауза. Я вышел из подъезда и зашагал к клинике. Быстро, почти бегом, потому что в сумке не хватало нескольких препаратов, а ехать в Центральный Госпиталь с неполным набором — всё равно что идти на операцию с одной рукой.

— Слушай внимательно, — сказал я. — Я сейчас зайду, заберу кое-что из шкафа и уеду по экстренному вызову. Надолго. Ты остаёшься за главную.

В трубке зашуршало. Я почти услышал, как Ксюша выпрямилась и расправила плечи.

— Поняла!

— Нет. Ещё не поняла. Сейчас поймёшь. Дверь запереть. Клиентов не принимать, записывать на завтра особо настойчивых, имя и контакт в журнал. Вольеры не открывать. К Искорке руки не совать — она в фазе глубокого сна, если разбудишь, плюнет огнём и промажет, а может и не промажет.

— А если…

— Пуховику — корм в синей банке, полная мерная ложка, не больше. Воду проверь через два часа. И ради всего, Ксюша… — я сделал паузу, подбирая слова, которые звучали бы достаточно серьёзно, чтобы до неё дошло. — Умоляю. Не пытайся «помочь» Феликсу. Не разговаривай с ним. Не заглядывай под покрывало. Не подноси к клетке пальцы. Он не котик и не совик из детской книжки. Он — непредсказуемый, нелицензированный экземпляр, и если он решит продемонстрировать свои способности в закрытом помещении, от клиники останется запах озона и твоё заявление на увольнение.

— Я поняла, Михаил Алексеевич! — Ксюша произнесла это с интонацией солдата, принимающего присягу. — Клиника в надёжных руках!

Я сбросил вызов и мысленно перекрестился.

Ядерный реактор оставлен под присмотром диснеевской принцессы. Но выбора не было — Ксюша при всей своей рассеянности обладала одним качеством, которое перевешивало все разбитые колбы и опрокинутые стеллажи: она любила зверей. Они это чувствовали и рядом с ней успокаивались, затихали, переставали нервничать. Для дежурства в пустой клинике этого хватит.

Должно хватить.

Я начал проверять сумку. Зонд-щуп для глубокой диагностики каналов — на месте. Набор алхимических реагентов — пересчитал, четырнадцать ампул, достаточно. Микрошприцы — три штуки. Запасная мембрана для браслета — последняя, но рабочая.

Я зашёл в клинику и добавил из шкафа флакон стабилизатора Ядра на литиевой основе и пузырёк с эфирным раствором, универсальный антишок для мелких млекопитающих.

Потом вышел, поймал такси на углу — старый мобиль с треснувшим дисплеем и водителем, от которого пахло дешёвым кофе.

— Центральный Фам-госпиталь. Быстро, — обозначил я.

Водитель присвистнул:

— Не дешёвое место. Зверюга заболела?

Я промолчал, и он понял, что разговоров не будет, и вдавил педаль.

Питер за окном менялся. Спальные кварталы с их панельками, дворовыми площадками и облезлыми вывесками «Продукты 24» уступали место проспектам, где асфальт лежал ровнее, фонари горели ярче, а вместо магазинчиков на первых этажах тянулись витрины корпоративных офисов с логотипами Синдикатов.

Центральный Фам-госпиталь вырос из-за поворота, как айсберг из тумана.

Стекло, бетон и хромированная сталь. Двенадцать этажей, фасад в холодно-синей подсветке, а над главным входом — голографический логотип Синдиката «Северная Звезда», вращающийся медленно и плавно, как планета вокруг собственной оси.

Парковка была забита дорогими мобилями — чёрными, лакированными, с тонированными стёклами. Рядом с моим такси они смотрелись как породистые грифоны рядом с дворовой собакой.

Я расплатился, вышел и остановился на секунду перед стеклянными дверями.

Знакомый запах. Стерильность, кондиционированный воздух и едва уловимый привкус ионизированного эфира от работающих сканеров Ядра. Он ощущался на языке, металлический, чуть кисловатый.

Четырнадцать лет я входил в эти двери каждое утро. Кивал охране, пил кофе из автомата на третьем этаже, переодевался в стерильный костюм в раздевалке для старшего персонала. Имел свой кабинет, свой код доступа, своё имя на двери.

Михаил Алексеевич Покровский, ведущий фамтех, отделение хирургии Ядра.

Теперь у меня нет ни кабинета, ни кода, ни имени на двери.

Ничего. Не впервой.

Стеклянные двери разъехались бесшумно, и я шагнул внутрь.

Холл Госпиталя выглядел так, как должен выглядеть храм корпоративных денег: мраморный пол, белые стены, потолок в три этажа, залитый рассеянным светом, от которого всё казалось чище и дороже, чем было на самом деле.

Плазменные панели транслировали 3D-модели Ядер различных видов — полупрозрачные, пульсирующие, медленно вращающиеся, цветные.

Бесполезно, но красиво.

За стойкой регистратуры сидели три администратора в идеальной форме цвета индиго с серебряными нашивками Синдиката на лацканах.

Посетителей украшала дорогая одежда, дорогие браслеты, дорогое выражение лица. Женщина в шубе несла на руках крошечного эфирного котёнка, завёрнутого в кашемировое одеяло.

Мужчина в деловом костюме разговаривал по смартфону, и на его запястье блестел браслет серии «Платинум», последняя модель, с голографическим дисплеем и встроенным анализатором высшего класса.

Я прошёл мимо, не задерживаясь. Не сюда.

Зону ожидания реанимационного отделения нашёл на четвёртом этаже — дальний конец коридора, за двумя постами охраны и стеклянной дверью с электронным замком.

Здесь мрамор заканчивался и начинался линолеум. Красивый, качественный, но линолеум. Госпиталь тратил деньги на фасад, а внутренности оставались как у любой больницы в мире.

На пластиковом стуле у стены сидела Маша.

Свернулась в комочек, колени подтянуты к груди, голова опущена, руки обнимают себя за плечи. Куртка та же — тонкая, не по погоде, слишком большая, с рукавами, закрывающими ладони.

Волосы спутанные, глаза красные, припухшие, и под ними лежали тени, которых у десятилетних детей быть не должно.

Рядом находилась женщина лет тридцати пяти, худая, измотанная, с таким же осунувшимся лицом. Машина мама.

Она сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела в потолок пустым взглядом человека, который провёл ночь в больничном коридоре и давно перестал надеяться.

Маша подняла голову.

Одна секунда. Глаза расширились, рот приоткрылся, и в этих глазах промелькнуло столько всего, что у меня перехватило горло.… неверие, надежда, отчаяние, радость.

Она сорвалась со стула и бросилась ко мне.

Врезалась в куртку на полной скорости, вцепилась обеими руками в ткань и прижалась лицом к моему животу, и худые плечи затряслись.

— Дядя Миха! — голос был мокрый, задушенный, срывающийся. — Вы пришли! Они говорят, Тобик умирает! Они хотят его усыпить! А я сразу говорила, что к вам нужно было его везти! А мне никто не верит!

Горло сжалось. Шестьдесят лет, тысячи пациентов, десятки отчаявшихся владельцев — а привыкнуть к детским слезам так и не получилось. И не получится, наверное, никогда.

Я опустил ладонь ей на макушку. Волосы были грязные, спутанные, и пахли больничным коридором.

— Никто никого не усыпит, пока я не посмотрю, — сказал я заботливо. — Где он?

Маша ткнула рукой в сторону стеклянной двери с табличкой «Блок интенсивной терапии. Вход только для персонала».

— Там. Его туда увезли ещё вчера и не пускают. Мама просила, а они говорят — нельзя, только персонал, ждите.

Машина мама поднялась. Измученно посмотрела на меня. У нее было выражение взрослого человека, который хочет верить, но больше не может.

— Вы тот доктор? Из Пет-пункта? Маша про вас рассказывала, — сказала она.

— Покровский, — кивнул я. — Фамтех. Я осмотрю Тобика. Ждите здесь.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать. «Спасибо», наверное, или «вы думаете, получится?», или ещё что-нибудь, чем люди заполняют тишину, когда им страшно, но я поспешно развернулся к двери.

За стеклом виднелся коридор, белый, ярко освещённый, и фигура в медицинском халате за пультом охраны. Электронный замок мигал красным.

Я нажал кнопку вызова.

Щелчок. Замок разблокировался, дверь отъехала, и из-за пульта поднялся дежурный врач.

Молодой. Лет двадцать пять, может, двадцать семь. Халат на нём сидел как с витрины — белоснежный, отглаженный, с серебряной эмблемой Госпиталя на нагрудном кармане.

Смарт-браслет на запястье — серия «Платинум Медикал», с расширенным диагностическим модулем и голографической проекцией, штука за триста тысяч.

Волосы уложены, подбородок гладко выбрит, и от него пахло одеколоном, дорогим, сдержанным, каким пахнут люди, убеждённые, что мир обязан принимать их всерьёз.

Он окинул меня взглядом. Сверху вниз, от мокрых волос до грязных ботинок, задержался на куртке с оттянутым карманом и на медицинской сумке — потёртой, с заклёпкой, которая держалась на честном слове.

— Молодой человек, — сказал он тоном, которым разговаривают с курьерами, перепутавшими этаж. — Посторонним в блок интенсивной терапии нельзя. Зона ожидания — по коридору налево.

— Я лечащий фамтех семьи, — ответил я. — Покровский. Пациент — Иглошерстный Барсук по кличке Тобик, поступил вчера вечером. Мне нужны результаты сканирования Ядра и полный анамнез с момента поступления.

Он моргнул. На лице сменились два выражения: удивление и снисхождение, причём снисхождение победило за явным преимуществом.

— Покровский? — повторил он и коснулся браслета. Голографический экранчик мигнул, побежали строки. — Одну секунду… Покровский, Покровский… Нет. Вашего имени нет в реестре Синдиката. Ни в штатном, ни в партнёрском, ни в консультационном.

— Меня нет в реестре Синдиката. У меня частная практика.

Он поднял бровь. Одну, левую. Эта бровь выражала всё, что он думал обо мне, моей частной практике и моих шансах пройти дальше пульта охраны.

— Частная практика, — повторил он, смакуя слова. — Какая у вас лицензия?

— Пет. Базовая.

Бровь поднялась ещё выше. Казалось, она сейчас уйдёт за линию волос и скроется на затылке.

— Базовая Пет-лицензия, — произнёс он с улыбкой, вежливой и ядовитой одновременно. — С ней вы имеете право на первичный осмотр и перевязку, если я правильно помню параграфы регламента. А здесь — реанимационный блок Центрального Госпиталя. Диагноз пациенту поставлен: спонтанный коллапс эфирных каналов неясного генеза. Прогноз негативный. Мы готовим эвтаназию, чтобы животное не мучилось. Семья уведомлена. Вы можете вернуться в зону ожидания и поддержать владельцев морально, но в реанимацию я вас пропустить не имею права. Ни юридически, ни этически.

Он произнёс это гладко, отрепетировано, как параграф из должностной инструкции, и даже сложил руки на груди — жест финальной точки, после которой нормальный посетитель извиняется и уходит.

Спонтанный коллапс эфирных каналов неясного генеза.

«Неясного генеза» — любимая формулировка врачей, которые не понимают, что видят. Переводится на человеческий язык просто: мы не знаем, что случилось, но написать «не знаем» в карту нельзя, поэтому вот вам красивый термин, от которого пахнет наукой.

Но слово «коллапс» я услышал. И «эфирные каналы» я услышал. И вспомнил, что Зинаида Павловна сказала: иглы посерели.

Мозг тренькнул, как колокольчик над дверью. Тихо, отчётливо, и всё встало на свои места.

— Спонтанный коллапс, — повторил я. — Иглы посерели, верно?

— Это в карте пациента, — отрезал он. — К которой у вас нет доступа.

— Температура тела упала на четыре градуса ниже видовой нормы?

Пауза. Короткая, но я её заметил. Он заметил, что я заметил, и ему это не понравилось.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— А пульсация Ядра замедлилась до шести-семи импульсов в минуту, при норме двадцать два? И на внешнем скане появились кристаллические артефакты вдоль основных каналов — мелкие, похожие на помехи, и ваши техники их списали на погрешность оборудования?

Он побледнел. Не сильно, не до белизны, но достаточно, чтобы вежливая улыбка сползла с лица, как масло со сковородки.

— Как вы…

— Потому что это не коллапс неясного генеза, — сказал я, и голос упал на полтона, туда, где заканчивается вежливость и начинается сталь. — Это Синдром Кристаллизации Игл. Редкая возрастная патология у Иглошерстных старше шести лет. Эфирные каналы не коллапсируют — они кристаллизуются. Зарастают микроскопическими энергетическими кристаллами, как трубы зарастают накипью. Процесс обратимый, если знать, что делать.

Я сделал шаг вперёд. Он не отступил, но хотел. Я видел, как качнулся вес с передней стопы на заднюю.

— Вы вкололи ему стандартный стимулятор Ядра на основе фосфора? — уточнил я.

Тишина. В коридоре за стеклянной дверью гудели мониторы и пиликал какой-то аппарат, ровно, монотонно, отсчитывая секунды чьей-то жизни.

— Это… стандартный протокол, — выдавил он, и голос дал трещину. — При коллапсе каналов фосфорный стимулятор…

— Стандартный протокол убьёт его. Фосфор ускоряет кристаллизацию у старых барсуков. Вы не запустили каналы — вы заклеили их намертво. Через шестьдесят минут после инъекции кристаллическая масса закупорит центральный узел Ядра, и зверь умрёт. Не от болезни — от вашего лечения.

Он стоял, и руки его больше не были сложены на груди. Они висели вдоль тела, и пальцы чуть подрагивали. Бровь вернулась на место. Лицо выражало то, что выражают лица молодых врачей, когда им сообщают, что они только что убили пациента собственными руками: ужас, отрицание и отчаянное желание проснуться.

— Когда ввели фосфор? — спросил я.

— Час… час назад где-то. Или чуть больше.

— Тогда у нас минут десять. Может, пятнадцать, если барсук крепкий. Пустите меня в палату, пока вы не совершили должностное преступление, от которого ни один адвокат Синдиката вас не отмоет.

Он замер, а затем… отступил.

Одного шага хватило. Я прошёл мимо пульта, мимо его дорогого одеколона и браслета, толкнул внутреннюю дверь и вошёл в стерильный блок реанимации.

Коридор, залитый ртутным светом. Двери палат по обеим сторонам, на каждой — электронное табло с данными пациента. Я шёл быстро, считывая таблички: грифон, третья палата, тяжёлое ранение Ядра; виверна, пятая палата, послеоперационный период; барсук, седьмая палата.

Седьмая.

Дверь была приоткрыта, и оттуда лился холодный голубоватый свет мониторов.

Я вошёл.

Палата размером с мою клинику — метров тридцать, и каждый квадратный метр был напичкан оборудованием, от которого у любого фамтеха потекли бы слюни.

Посреди всего этого великолепия, на антигравитационном столе, окружённый проводами и датчиками, лежал Тобик.

Иглошерстный Барсук. Старый, крупный для своего вида — килограммов двенадцать. Иглы, которые у здорового зверя были бы цвета тёмного шоколада с золотистыми кончиками, стали пепельно-серыми, тусклыми, безжизненными.

Глаза закрыты. Дыхание тяжёлое, прерывистое. Грудная клетка поднималась рывками, с хрипом, как у двигателя, который глохнет на холостых.

На мониторе пульсация Ядра — шесть импульсов в минуту. Красная зона. Мерцающий, угасающий огонёк.

«…темно… холодно… почему темно…»

Голос в моей голове. Слабый, почти беззвучный, как радиопомехи из-за горизонта. Тобик ещё был здесь. Ещё чувствовал и боялся.

Два ассистента в стерильных костюмах стояли у бокового столика с инструментами и смотрели на меня с выражением людей, увидевших в реанимации случайного прохожего.

Я шагнул к столу, поставил сумку на пол. На плазменную панель транслировалась проекция Тобика, но мне нужно было посмотреть конкретный участок.

Я навёл браслет на него. Голограмма высветилась, и данные подтвердили всё, что я предполагал: центральный узел — закупорка на семьдесят процентов, нарастающая. Фосфор из стимулятора работал, как цемент: заливал каждую микротрещину и превращал живую ткань в камень.

Десять минут осталось. Не больше.

Я потянулся к сумке — и в этот момент дверь палаты распахнулась.

На пороге стоял человек, от одного вида которого палата стала теснее. Тучный, седой, с широким мясистым лицом и маленькими глазами, глубоко утопленными в складках века.

Халат на нём был не белый, а светло-серый — привилегия заведующего отделением. На бейдже золотыми буквами блестели регалии: «Профессор В. К. Дронов, заведующий отделением интенсивной терапии, доктор ветеринарных наук, член Учёного совета Синдиката „Северная Звезда“».

Дронов.

Я знал это имя. В моей прежней жизни он дожил до глубокой старости и умер на пенсии, и за всю его карьеру о нём говорили две вещи: что он ни разу не ошибся в диагнозе и что он ни разу не признал чужую правоту. Первое было преувеличением, второе — чистой правдой.

Профессор увидел меня — чужака в мокрой куртке, стоящего у операционного стола рядом с его пациентом.

Лицо побагровело от подбородка до лысины, мгновенно, как будто кто-то повернул кран.

— Что здесь происходит⁈ — рявкнул он голосом, привыкшим к тому, что после рявка все замирают. — Охрана! Кто пустил постороннего⁈ Выведите этого мальчишку немедленно!

Один из ассистентов дёрнулся к двери. Второй потянулся к кнопке вызова на стене.

Я не обернулся. Пальцы уже расстёгивали сумку, доставали зонд-щуп и литиевый стабилизатор. Десять минут. А спорить с Дроновым можно долго. Спорить с кристаллизацией нельзя.

— У вас есть две минуты, чтобы вызвать охрану, коллега, — сказал я, не поднимая головы. — А у пациента их нет. Вперёд, вызывайте.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.