Грязь чавкала под резиновыми сапогами. Левый чуть подтекал — второй месяц собирался заклеить и второй месяц забывал. В руке — ведро с нарезанной говядиной, в кармане куртки болтался блокнот с записями за день.

Поздняя осень навалилась на центр серым мокрым одеялом: небо опустилось на крыши вольеров, с карнизов текло. Пахло прелой листвой, мокрой псиной и аммиаком из лисьего блока.

Я проходил мимо старых клеток, когда серая волчица появилась у сетки. Стояла, опустив голову, и смотрела на ведро. Ждала. Полгода назад её привезли из контактного зоопарка — забитую, с проплешинами от стресса, с привычкой кусать собственный хвост. Теперь шерсть отросла, глаза стали спокойнее. Ещё пара месяцев — и можно думать о передержке.

Рысь на верхней полке зашипела, но не спряталась. Тоже прогресс.

Вчера был хороший день. Я выпустил Ветра. Молодой беркут, три месяца на реабилитации: сросшееся крыло, кормление с пинцета, ежедневные упражнения. Вчера утром вынес переноску в поле за центром, открыл дверцу и отошёл. Зверь сидел внутри секунд десять, потом шагнул на мокрую траву, расправил крылья — медленно, будто проверяя, — поймал поток и ушёл в серое небо. Я стоял, задрав голову, пока Ветер не превратился в точку.

Хороший был клиент, свободный.

Но сегодняшний клиент был другим.

Я остановился перед дверью карантинного бокса, поставил ведро и прислушался. За толстым бетоном — хриплое дыхание, потом лязг: зверь дёрнул цепь.

В журнале значилось: «Лев, самец, ориентировочно 3–4 года, изъят у частного владельца по решению суда. Множественные травмы, агрессия III степени, контакт — только специалист». «Частный владелец» — это когда говорят вежливо. На деле — цирковой дрессировщик, у которого отобрали лицензию после жалоб зоозащитников и который полтора года держал льва в подвале загородного дома.

Я повернул ручку медленно, так, чтобы язычок замка не щёлкнул. Приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы протиснуться боком, и вошёл, опустив подбородок. Никакого прямого взгляда — только периферия. Поставил ведро у порога, шагнул в сторону и медленно опустился на корточки у стены. Четыре метра до зверя.

Стал ждать.

В боксе пахло мокрой шерстью, мочой и страхом. Страх у хищников имеет свой запах — кисловатый, резкий. Когда работаешь с ними двадцать лет, начинаешь отличать его от злости, от боли, от простой настороженности.

Лев сидел в углу на короткой цепи. Кольцо вмуровано в стену, от него — полтора метра ржавых звеньев до ошейника, который натёр шею до мяса. Самец молодой, но выглядит лет на десять: рёбра торчат под свалявшейся шкурой, на правом боку — длинный рубец от кнута или ожога. Правую переднюю лапу поджимает под себя: застарелый вывих, а может, и перелом. Рентген покажет, если до него дойдёт.

Из груди зверя вырывалось глухое рычание. Хвост плотно прижат к боку. Уши отведены назад, но не вжаты в череп, губы подрагивают, оскала пока нет. Загнан, искалечен, но не сломлен.

Я чуть перенёс вес на левую ногу: колено онемело от неудобной позы. Рычание мгновенно стало громче.

Замер, опустив глаза на сапоги. Прямой взгляд для хищника — это всегда вызов. Рычание споткнулось, повисла полусекундная тишина, потом гул вернулся, но тоном ниже. Напряжение спало. Запомним: парень контактный.

Не поднимая глаз, потянулся ногой к ведру, медленно двинул к центру бокса. Пластик шаркнул по бетону. Лев вздрогнул, но ноздри тут же раздулись и втянули воздух. Голоден. Сильно голоден. Миска с водой в углу стояла полная — стресс перебил даже жажду, плохой знак. Но голод — это всегда рычаг. Ближе двигать ведро не стал: еда рядом с человеком для такого зверя — ловушка. Чтобы он поел, нужно исчезнуть.

Поднялся так же плавно, как садился. Шаг назад. Бросил взгляд через плечо — лев больше не смотрел на меня. Взгляд приклеился к ведру.

Я вышел и тихо закрыл дверь. Привалился затылком к бетону.

Семь дней. Вчера директор прятал глаза, подписывая приёмочные бумаги. «Семь дней, Сергей Иванович. Если через неделю не будет положительной динамики — звоню в комитет. Сами понимаете». Я понимал. Эвтаназия. Неделя, чтобы убедить изувеченного зверя, что не все люди приносят боль.

Стоял в коридоре, тянулись минуты. Где-то за стенами центра проехала машина, гудели лампы дневного света, капала вода из крана в подсобке. Потом из-за двери донёсся звук рвущегося мяса — хруст хрящей и чавканье.

Первый шаг — его.

Снова повернул ручку и скользнул внутрь. Ведро было пустым, даже кровь слизана с пластика. Зверь лежал чуть ближе к центру бокса, положив голову на вытянутые лапы. Мышцы ещё напряжены, но поза изменилась: он не готовился к прыжку, а ждал.

Я опустился на корточки, пустые руки на коленях. Просто сидел и дышал. Лев смотрел на меня исподлобья. Тишина. Никакого рычания. Только его дыхание и моё, гудение ламп да где-то далеко — лай лисы в вольере.

Ничья. Для первого дня — пойдёт.

Крик ворвался в тишину.

Сначала далеко, во дворе — мужской, срывающийся. Я нахмурился, не меняя позы: мало ли. Но шаги приближались.

— Где он⁈ Где эта тварь⁈

Лев дёрнулся так, что загремела цепь. Уши мгновенно плотно прижались к черепу. Из глотки вырвался вой — низкий, на одной ноте. Кажется, он узнал голос. Я понял это по его глазам раньше, чем загрохотали шаги за стеной. Зрачки расширились, пасть раскрылась, и на морде произошло то, что я видел уже десятки раз: ужас начал превращаться в ярость. Переключение. Бей, раз бежать некуда.

— Геннадий, стойте! Туда нельзя! — голос Лёши, дежурного охранника, звучал мягко и растерянно.

— Пошёл вон!

Я начал подниматься: медленно, чтобы не усугубить ситуацию. В этот момент дверь распахнулась и с силой ударилась об ограничитель. С потолка посыпалась бетонная крошка.

Первым в бокс ворвался запах. Водка, пот, антисептик, кровь.

Затем появился силуэт. Грузный мужик в камуфляжной куртке. Правая рука замотана бинтами от запястья до локтя, марля насквозь бурая, в левой — охотничий карабин. Ствол гулял из стороны в сторону, руки ходили ходуном.

Красное лицо. Мелкие, налитые кровью глаза с широкими зрачками. Губы тряслись. Злой, напуганный, пьяный человек с оружием. Худшая комбинация из возможных.

Лев вжался в стену. Поза выживания: лапы расставлены широко, голова спрятана между плечами, рычание сорвалось в хрип. Он рванулся назад, цепь натянулась, ошейник врезался в стёртую шею, и из-под кожи потекла свежая кровь. Ещё один шаг этого мужика, и зверь начнёт биться насмерть.

Я поднял руки. Медленно, чтобы Геннадий это видел.

— Стоп. Опусти ствол. Это мой клиент, моя ответственность.

Мужик даже не взглянул на меня, его глаза приклеились ко льву.

— Уйди, — хрипло бросил он. Перегаром несло за три метра. — Эта тварь меня порвала. — Он дёрнул забинтованной рукой и скривился. — До кости. Видишь?

— Он защищался, Геннадий. Это запуганный зверь. Дай мне неделю — мы ведь договорились с директором. Если не вытяну, всё сделаем по закону. Но не так.

— Меня дед учил! — голос сорвался на крик, брызнула слюна. — Зверь порвал человека — ему смерть! Сегодня рука, завтра глотка! Отойди!

Его палец на спусковом крючке дрожал.

Я сделал полшага вбок, перекрывая линию огня. Голос старался держать ровным и тихим:

— Послушай. У тебя прокушена рука, ты пьян. С первого выстрела в убойную точку не попадёшь. И тогда мы получим раненого льва на полусорванной цепи в комнате три на четыре метра. Нам обоим придёт конец.

На секунду мужик замер. В мутных глазах промелькнуло что-то похожее на тень здравого смысла. Но страх и водка перевесили: ствол дёрнулся и упёрся мне в грудь.

— Отойди. Я сказал — отойди.

Я посмотрел на чёрный кружок дула. Палец всё ещё лежал на спуске. Мёртвым я точно никому не помогу.

— Хорошо. Отхожу. Медленно. Не стреляй, пока я рядом.

Я начал двигаться по дуге, огибая дрессировщика. Бросил последний взгляд на льва. Зверь смотрел на меня. Тот, кто не кричал и принёс еду, уходил, а тот, от кого пахло болью, оставался.

Лев рванулся вбок — панический прыжок в никуда. Кольцо в стене скрипнуло, цепь загремела, рёв ударил по перекрытиям.

Геннадий дёрнулся всем телом. Испуг окончательно выбил из него остатки контроля: мужик начал разворачивать карабин к зверю и…

Бум.

В тесном боксе звук многократно отскочил от стен, потолка и пола. Пороховой дым повис в сыром воздухе. Геннадий стоял с открытым ртом, растерянно глядя на дымящийся ствол. Видимо, сам от себя такого не ожидал.

Лев замолчал.

Повисла тишина, и в этой тишине я почувствовал мокрое тепло, которое стремительно расползалось по животу. Опустил глаза. На ткани куртки темнело и быстро росло пятно. Красное.

Моё.

Ноги отказали. Холодный бетон сильно ударил по щеке. Запахло пылью и кровью. Как глупо.

— Ты… ты чего… я же не… — голос Геннадия дрожал. Карабин со звоном лязгнул об пол. — Охрана! Охрана!

Звуки поплыли и начали отдаляться, будто кто-то накрывал мир плотным одеялом. Темнота ползла от краёв зрения к центру. В сужающемся пятне света внезапно вспыхнула картинка. Вчерашнее утро: холодный туман над полем, открытая дверца переноски. Молодой беркут стоит на мокрой траве. Секунда. Две. Раскрываются крылья. Толчок вверх.

Лети, клиент, лети.

А затем наступила темнота.

Удар в бок — тупой и широкий, будто от сапога. Боль совсем не та, что секундой ранее, когда пуля пробила живот.

Да и под спиной — не бетон, а камень. Неровный, ледяной, с острыми гранями, впивающимися в лопатки. Воздух режет горло: слишком холодный и разреженный, как на большой высоте.

Я попытался вдохнуть и закашлялся. Рука потянулась к животу: крови нет, раны нет. Но живот совсем другой — плоский и впалый, рёбра прощупываются сквозь одежду. Ткань грубая, колючая — точно не моя куртка. Что происходит?

— Вставай, кусок дерьма!

Голос рычал прямо над ухом. Язык незнакомый, ни один из тех, что я слышал за свои тридцать восемь лет. Но смысл влетал в голову напрямую, минуя перевод.

Второй пинок. Я скрючился, прикрывая бок.

Зрение плавало, но я постарался сфокусироваться. Надо мной нависало широкое красное лицо. Голова бритая, покрытая шрамами. В левом ухе — массивная серьга в форме крюка.

— Вставай! Ты ещё даже Червём не стал, а уже сдохнуть решил⁈

Огромная ладонь мужика вцепилась мне в шиворот. Грубая ткань затрещала, когда меня рывком вздёрнули на ноги. Мир качнулся.

Узкий коридор, стены из грубого камня. В кованых кронштейнах чадят факелы, заливая проход дрожащим жёлтым светом. Пахнет горелым жиром, потом и чем-то горьким, кислым, чему я не знал названия.

Вдоль стен жмутся парни. Молодые, тощие, в таких же серых рубахах, как на мне. Один крупно трясётся, обхватив себя руками. Другой сидит на корточках, сквозь грязную тряпку на его голове проступает бурая корка. Третий стоит у стены, широко расставив ноги; по штанине у него течёт моча, но он этого даже не замечает.

За стеной ударил рёв. С потолка посыпалась каменная крошка, пол мелко задрожал под босыми ногами. И следом — взрыв людского крика из сотен глоток.

Мужик с крюком в ухе потащил меня к двери. Массивная, обитая железными полосами, с решёткой в верхней части. Камень перед ней стал почти чёрным от въевшихся пятен крови.

Мимо нас двое в бурых кожаных куртках проволокли за ноги тело. Парень лет семнадцати, без сознания. Голова мотается по камням, рот приоткрыт, левая сторона грудной клетки неестественно вмята внутрь.

— Этого к Костянику, — буркнул один. — Если до утра не сдохнет.

Второй хмыкнул. Они потащили парня дальше. Его окровавленная спина оставляла мокрый след на камне.

Мужик отпустил мой воротник и равнодушно посмотрел на меня, как на расходный материал. Почесал шрам на подбородке.

— Твоя очередь. Продержись половину глотка — останешься. Нет — улетишь за Врата в чём мать родила.

Чужая рука упёрлась мне между лопаток. Дверь распахнулась. Толчок — и я полетел вперёд.

Свет ударил по глазам. Бледный, дневной, но после коридорного полумрака — ослепительный. Я споткнулся о порог и рухнул на четвереньки. Шершавый камень ободрал ладони. Камень почему-то был тёплым.

Тёплым?

Я моргнул, и зрение вернулось.

Я стоял на коленях на дне овальной ямы. Метров шестьдесят в длину, сорок в ширину. Стены высотой метра четыре сложены из гладко обтёсанного камня, без единого выступа. Выше — три яруса каменных трибун, до отказа забитых людьми.

Рёв толпы ударил по ушам. Животный азарт.

— Десять зубов ставлю, что багряный его пополам перекусит!

— Мясо пришло!

— Да он и четверть глотка не выстоит!

В воздухе висели запахи палёного мяса, крови и чего-то похожего на серу. По желобу вдоль стены текла бурая жижа: канавка была заполнена кровью.

Сверху что-то полетело, ударилось о камень рядом со мной и откатилось. Тяжёлая деревянная палка.

— Держи, молокосос! — заржал кто-то с верхнего яруса. — Хоть в глотку ему сунь, пока он тебя жрать будет!

Я не тронул палку. Потому что в дальнем конце арены двигался силуэт.

Мозг попытался осмыслить увиденное и не справился. За двадцать лет работы с хищниками я насмотрелся на медведей и тигров, прекрасно знал, как выглядят крупные животные. Но это было нечто иное.

Существо размером с крупную лошадь. Тёмно-бордовая чешуя — тусклая, грязная, местами содранная до мяса. Четыре лапы, когти скрежещут по камню при каждом шаге. На спине — крылья: одно прижато к телу, второе неестественно вывернуто, перебито. Хвост волочится следом, последние сегменты болтаются на обрывках сухожилий.

Зверь хромал в мою сторону. Из приоткрытой пасти шёл жар, я чувствовал его кожей — сухой, с привкусом той самой серы. И дым. А может, пар.

Голова с плоским костяным гребнем, обломанным на конце шипом. Морда обожжена — ожоги свежие, им дня два-три. Существо выглядело точь-в-точь как… чёрт, трудно даже допустить эту мысль.

Янтарные глаза с расширенными вертикальными зрачками. Тварь припала к камням в трёх метрах от меня, широко расставила передние лапы и опустила изуродованную морду. Из глотки вырвался низкий рваный рык на грани хрипа. Поза выживания, загнанность. Животный страх хищника, которому некуда отступать. Я только что видел то же самое в карантинном боксе, в глазах молодого льва. В точности то же самое.

Дракон — а мозг всё-таки сдался и принял это слово — распахнул пасть. Жар ударил в лицо, едкий дым обжёг глаза, по щекам потекли слёзы. Толпа на трибунах взвыла.

Я инстинктивно вскинул руки, закрывая лицо. Но это были не мои руки. Тонкие, подростковые, смуглая кожа без единого шрама. За двадцать лет работы я обзавёлся косым рубцом на тыльной стороне правой ладони от когтей рыси, тремя белыми точками на левом запястье от клыков волка, полосой через костяшки от решётки вольера. А здесь — чистая, гладкая кожа. Чужие пальцы. Чужое тело.

Я замер. Не от вида дракона — от этих рук.

Две секунды. Три.

Затем давление ударило в виски, будто кто-то надул воздушный шар внутри моей черепной коробки. На языке появился металлический привкус. Звон в ушах, и прямо сквозь этот звон сложились слова. Как вспышка знания, которого у меня не было ещё секунду назад.

[СИСТЕМА УКРОТИТЕЛЯ ДРАКОНОВ]

[Инициализация… ]

[Инициализация невозможна]

[Причина: носитель не соответствует минимальным требованиям]

[АВАРИЙНЫЙ РЕЖИМ]

[Задача: выжить в течение 3 минут]

[После выполнения: активация базовых функций]

Три минуты, все что я успел понять — на остальное просто не было времени.

Я уже ошибся — руки дёрнулись вверх, рефлексивный жест, который сам никогда бы не сделал. Резкое движение, увеличение силуэта, на языке любого хищника — либо вызов, либо добыча, которая паникует.

Дракон (трудно думать об этом всерьёз, но другого слова нет) — среагировал мгновенно. Гребень на голове встал, зрачки сузились в щели. Передние лапы напряглись, когти процарапали по камню.

Я замер — так, как умел после двадцати лет работы. Выключил всё. Руки застыли в том положении, в каком были — полусогнутые, ладонями вперёд. Глупая поза, но менять её сейчас было хуже, чем оставить.

Убрал взгляд, опустил глаза вниз и чуть в сторону, на камень перед левым коленом. Никаких зрачков, направленных на зверя. Периферийным зрением видел — бордовое пятно в трёх метрах. Движется.

Дыхание замедлил сознательно — четыре счёта на вдох, шесть на выдох. Глубоко в диафрагму. Не грудью — грудь поднимается заметно, увеличивает силуэт. Старый приём, отработанный ещё на уральских волках: когда встречаешь матёрого в лесу нос к носу, первое, что делаешь — выравниваешь дыхание. Хищники чувствуют адреналин, по запаху, по микродвижениям, в общем панику считывают безошибочно. И панику они преследуют.

Челюсть разжал. Стиснутые зубы — это напряжение, что расходится по всему телу… Напряжённое тело для хищника — тело, готовое к атаке или к бегству. И то, и другое — триггер. Плечи опустил на миллиметр, выдохнул через них, как учил себя когда-то. Представь, что плечи — это вода, и она стекает вниз, дурацкая визуализация, но работала на зверях.

Два метра. Жар накатил волной, как если бы открыли дверцу промышленной печи. Этот зверь был неестественно горяч. Кожа на лице начала гореть, от температуры его тела. Или от того, что шло из пасти. Пар? Дым? Я не разбирался в драконьей физиологии — её, по идее, не существовало — но чувствовал: жар означает, что зверь способен на выброс чего-то, что убивает.

Я привык оценивать зверей по запаху ещё до того, как научился читать язык тела. Этот пах горелой медью, серой и чем-то третьим, чему не было названия. Но под всем этим — знакомая кислая нота. Стресс-гормон, у кошек, у волков, у медведей — у всех одинаково. Этот зверь был в ужасе.

Метр.

Дыхание дракона обожгло шею. Влажное и тяжёлое, оседало на коже горячей плёнкой. Рубаха мгновенно промокла от моего пота, что лил ручьями, как в парной. Тело реагировало на жар и на страх, который я давил изо всех сил, но который это чужое тело, не умело скрывать.

Дракон остановился.

Я слышал хриплое дыхание, с присвистом. Боль в каждом вдохе. Перебитый хвост, вывернутое крыло, ожоги на морде. Этот зверь страдал, и страдание гнало его вперёд, потому что единственное, что он мог сделать со своей болью, — направить её на того, кто ближе.

Звякнула цепь, короткий и резкий звук. Зверь дёрнул шеей — я уловил это боковым зрением. Железные звенья натянулись и отпустили. Значит, цепь есть. Значит, она к чему-то крепится — к стене? К полу? Где? Какой длины? Я не знал. Не мог повернуть голову, чтобы проверить.

Работай с тем, что есть.

Зверь стоял почти вплотную. Чувствовал жар его тела левым плечом — не касание, но близко. Так близко, что мог бы протянуть руку и дотронуться до чешуи.

А потом дракон начал двигаться вокруг меня — медленно, переваливаясь с лапы на лапу. Тяжёлые шаги, когти цокают по камню. Обошёл справа. Я почувствовал морду — горячее движение воздуха у затылка. Нюхает, втягивает запах — оценивает.

Это хорошо. Зверь, который нюхает, — это зверь, который думает. Зверь, который думает, — не атакует. Пока что, во всяком случае.

Обошёл слева. Рык, от которого вибрация прошла через камень в колени. Я сжал зубы и тут же заставил себя разжать. Всё тело рвалось бежать. Каждый нерв, каждая клетка этого худого тела орала: беги, беги, беги. Я держал, потому что бегущая добыча — мёртвая добыча. Это первое, чему учишься. Первое и главное.

— РВИ ЕГО! — взорвалось сверху. — ВСКРОЙ ЕМУ БРЮХО!

Толпа, почти забыл о ней. Три яруса орущих людей, которые хотели крови. Их крики отражались от каменных стен ямы, создавая сплошную стену шума.

— МЯСО! МЯСО! МЯСО! — скандировала одна сторона.

Что это значило, я не понимал и не пытался. Не сейчас. Сейчас существовал только зверь, его дыхание и мой пульс, который я гнал вниз усилием воли.

Дракон развернулся и рыкнул мне в лицо.

Жар ударил, как из открытой топки — брови опалило, глаза защипало от дыма, но я не шелохнулся. Смотрел на камень перед собой, пряча зрачки, чувствуя, как чужой взгляд — буравит макушку.

Прямой взгляд — вызов, работает для кошачьих, для псовых, для медведей. Работает ли для драконов? Не знаю, но рисковать было незачем. Базовые принципы одинаковы для всех хищников, которых я встречал — не смотри в глаза, не беги, не угрожай. Стань скучным. Я был самым скучным предметом на этой арене. Камень — и тот представлял больший интерес.

Секунда. Две. Десять.

Рык оборвался. Дракон фыркнул, влажный выброс из ноздрей, горячие капли осели на лице. Тряхнул головой, цепь звякнула, и начал отступать.

Развернулся, припадая на левую заднюю лапу, и ковыляя двинулся к стене арены. Туда, где трибуны были ниже всего. Задрал изуродованную морду вверх, к рядам орущих людей и зарычал на них.

Конечно. Неподвижный объект перестал быть угрозой, а вот толпа — кричащая, машущая руками и воняющая десятками чужих запахов — была куда опаснее в его восприятии. Активный раздражитель вытеснил пассивный. Стандартная схема переключения.

Трибуны взорвались. Одни ревели от восторга, другие от злости. Краем глаза выхватил лица: перекошенные рты, выпученные глаза, кулаки. Но среди рёва и другие лица, которые не кричали, а смотрели.

Мыслей не было вообще. Та ясность, которая приходит, когда смерть подышала в лицо и отвернулась. Мир стал простым и плоским: дыхание, камень под коленями, бордовая туша в десяти метрах. Всё остальное — шум.

Три минуты — та надпись, слова, вспыхнувшие перед глазами, как марево. Сколько прошло? Минута? Две? Десять секунд? Чувство времени сбилось начисто. Штуковина, что бы это ни было, могла подождать.

Я закрыл глаза. Мысли всё-таки полезли. Что это за мир? Что за тело? Почему я жив? Каждая мысль — это микродвижение. Напряжение лба, подёргивание пальцев, ускорение пульса. Сейчас нельзя.

Дыхание. Четыре счёта. Шесть счётов. Только это.

Я начал опускаться медленно, по миллиметру с колен — ниже. Развёл колени чуть шире, осел на пятки, потом ниже, к камню. Двадцать секунд на движение, которое здоровый человек делает за полсекунды. Стать меньше и ниже — стать частью пола. Неинтересным, незаметным.

Я был уже почти у земли, когда почувствовал вибрацию.

Тяжёлые, аритмичные удары сквозь камень. Дракон быстро двигался — метался по арене, хромая, рыча, цокая когтями. Мечущийся зверь в замкнутом пространстве — это лишь паника. Но паника трёхсоткилограммовой рептилии с когтями длиной в ладонь — это смерть для любого, кто окажется на пути.

Я открыл глаза.

Бордовая туша неслась вдоль стены неровно хромая, но быстро. Перебитый хвост волочился по камню, оставляя тёмный след. Зверь бил головой в воздух, рычал, пытался расправить крылья, здоровое крыло дёрнулось, ударило по камню, перебитое — только дрогнуло, и дракон взвыл.

Затем развернулся прямо на меня — не потому что целился, а потому что ему было всё равно, что впереди. Он просто бежал.

Расстояние сокращалось быстро. Пять метров. Четыре. Я видел его лапы, бьющие камень, видел, как хромота сбивает ритм, и левая задняя заносит тушу чуть вправо, но траектория всё равно шла через меня. Три метра. Голова дракона была задрана вверх — он посмотрел на трибуны.

Сейчас.

Я оттолкнулся обеими руками в сторону, как перекат, в тот момент, когда янтарные глаза смотрели на верхний ярус. Тело не послушалось так, как я привык. Слишком длинные ноги, слишком слабые руки, другой центр тяжести. Я нелепо завалился набок, проехался рёбрами по камню и ударился виском о выступ на полу арены.

Белая вспышка в глазах. Тёплое потекло по лбу.

Дракон пронёсся мимо. Поток горячего воздуха, запах меди и серы, скрежет когтей в полуметре от головы.

Я лежал на камне и не двигался. Виском пульсировало, перед глазами плавали цветные пятна. Но тело лежало мёртвым грузом — ни одного лишнего движения. Контроль, вбитый годами: упал — замри, не вставай, пока не оценишь обстановку. Лежачий объект для большинства хищников, неинтересный объект. Мёртвая добыча не так привлекательна, как живая.

— ВСТАВАЙ, КУСОК ДЕРЬМА! — заревели трибуны. — ХВАТИТ ВАЛЯТЬСЯ!

Кто-то гоготал, кто-то свистел. Где-то на краю слуха, отчётливо прорезался голос:

— Гляди-ка… цепкий ублюдок.

Снова вибрация. Дракон возвращался уже медленнее. Тяжёлые и шаркающие шаги. Остановился. Чувствовал его присутствие — жар, запах, низкий гул в груди, но не смотрел. Лежал, уткнувшись щекой в мокрый камень, и дышал в пол, тихо, как мог.

Зверь наклонился. Горячий воздух из ноздрей прошёлся по затылку и спине. Принюхивался. Изучал.

Не шевелиться. Не шевелиться. Не шевелиться.

Это была не сказка, тут нечего было делать — ни договориться, ни приручить, ни даже начать работу. Работа начинается, когда ты контролируешь хотя бы одну переменную — дистанцию, время, среду. Здесь я не контролирую ничего, просто лежу и жду, пока зверь решит, стоит ли тратить на меня энергию.

Он не голоден. Это я заметил ещё стоя: брюхо не втянутое, рёбра видны, но не торчат костями. Его кормили — не досыта, но кормили, а значит, он не охотится, а защищается. Всё это — рычание, метания, рёв — не атака, а крик загнанного в угол животного: «Оставьте меня в покое!»

Так что я лежал и оставлял его в покое.

Дракон фыркнул. Горячая капля упала мне на затылок и обожгла кожу. Зверь поднял голову. Я слышал, как он переступил лапами и развернулся.

И тогда воздух изменился. Сначала низкий, нарастающий гул из груди зверя или из живота. Вибрация камня под щекой усилилась. Потом жар, резкий скачок температуры, и характерный свист — воздух быстро втягивается в лёгкие.

Я знал этот паттерн не у драконов, а у кобр. Кобра перед плевком раздувает капюшон, втягивает воздух и замирает на долю секунды. Долю секунды, которая отделяет предупреждение от выстрела.

Тело среагировало раньше сознания. Я вжался в камень, распластался, вдавил лицо в пол, закрыл затылок руками. Стена арены была в полуметре справа, и я впечатался в её основание, в узкую щель между полом и нижним краем каменной кладки.

Дракон выдохнул. Раскалённый пар ударил веером над моей спиной. Жар прошёл волной — рубаха на спине задымилась. Кожу обожгло, как кипятком. Камень стены за мной зашипел, и от него повалил дым.

Трибуны замолчали.

Тишина длилась секунду, может, две. А потом арена взорвалась первобытным рёвом. Я лежал, вдавившись в основание стены, чувствуя, как дымится ткань на спине, как пульсирует разбитый висок и горит обожжённая кожа. Живой, каким-то диким образом.

А потом где-то наверху ударила труба, низкий и протяжный рёв, будто инструмент собирали из старого металла. Звук прокатился над ареной, и трибуны начали стихать.

Одновременно с трубой что-то громыхнуло в стене напротив — лязг железа, механизм. Цепь, уходившая от ошейника дракона куда-то в пол, натянулась с такой силой, что зверь качнулся и проехался лапами по камню.

Дракон взвизгнул — тонко, по-щенячьи. Ошейник врезался в шею. Зверь упёрся всеми четырьмя лапами, напрягся, захрипел, но цепь тянула его к дальней стене. Когти оставляли белые борозды на камне.

Я лежал и смотрел.

Зверь пятился, хрипя, его волокло к тёмному проёму в стене — вороту загона. Он бился, рвался, мотал головой, но против железа ничего не мог. Янтарные глаза были огромными. Потом ворот закрылся — лязг решётки и тишина.

Я лежал на камне и не шевелился по инерции. Потому что тело всё ещё считало, что вставать нельзя.

Перед глазами дрогнуло. Тот же морок, как дрожание воздуха над костром. И сквозь него — слова, смысл, вбитый прямо в сознание.

[ЗАДАЧА ВЫПОЛНЕНА]

[Время: 3 минуты 11 секунд]

[Активация базовых функций: отложена]

[Причина: физическое и эмоциональное состояние носителя нестабильно]

[Стабилизируйтесь]

Марево погасло. Я моргнул. Камень под щекой был мокрым от моего пота или от чужой крови, не разобрать. Решётка двери, через которую меня вытолкнули, заскрежетала. Тяжёлые сапоги по камню.

Лысый. То же красное лицо, те же шрамы, та же серьга-крюк в левом ухе. Он стоял арены и смотрел на меня сверху вниз, а пошёл ко мне.

Я лежал.

Мужик присел на корточки рядом, заглянул в лицо и хмыкнул.

— Надо же. Дышит.

Его грубая рука, с ободранными костяшками — подхватила меня за шиворот и рывком поставила на ноги. Мир покачнулся. Колени дрожали так, что я едва стоял, и лысый это видел. Его пальцы не отпустили воротник.

Трибуны гудели. Лысый окинул их взглядом — медленно, как хозяин оглядывает двор. Гул стих до уровня, на котором его голос мог перекрыть остальное.

Мужик перехватил мою правую руку. Пальцы сомкнулись на запястье, как стальные клещи и задрал мою руку вверх.

— В стане Клана, — голос прокатился по арене, — прибыл новый Червь!

Пауза. Сотни глаз.

Лысый повернулся, окидывая трибуны. Ухмылка обнажила бурые зубы.

— Валялся как дохлятина! Не бежал, не визжал, даже не дёрнулся! Прикинулся куском дерьма, и зверь им побрезговал!

Гогот. Свист.

— Значит, и звать его будем — Падаль!

Трибуны заревели. Смех, улюлюканье. Кулаки забили в каменные перила.

— ПАДАЛЬ! ПАДАЛЬ! ПАДАЛЬ!

Сотни глоток скандировали это слово, и оно отражалось от стен ямы, множилось, забивалось в уши. Мужик держал мою руку вверху, пока скандирование не набрало силу.

Потом наклонился к моему уху. Близко, так что колючая щетина царапнула мочку. Его дыхание было горячим и кислым.

— С боевым крещением, Падаль. — прошептал он. — Пошевеливайся.

Рывок. Рука отпустила запястье и снова вцепилась в воротник, разворачивая меня к двери. Мои ноги двигались сами — я не командовал ими. Просто шёл, потому что меня тащили, и сопротивляться не было ни сил, ни смысла.

Темнота коридора после серого света арены ударила по глазам. Факелы чадили, рисуя оранжевые пятна на мокрых стенах. Запах пота, крови и страха. Вдоль стен — те же фигуры, что и раньше. Парни и девушки в серых лохмотьях, грязные, заплаканные, перебинтованные. Ждущие своей очереди.

Я шёл мимо них. Лысый тащил меня за воротник, не оглядываясь.

Лица, одно за другим. Расширенные глаза, приоткрытые рты. Парень с разбитой головой вжался в стену, когда я прошёл рядом — отшатнулся. Коренастый паренёк с непропорционально большими руками и веснушчатым лицом — смотрел с чем-то похожим на расчёт. Худой и острый, как нож, мальчишка с бегающими глазами — проводил взглядом. Губы шевельнулись, беззвучно, будто подсчитывал что-то. Девушка в конце ряда, стриженые волосы, тёмные глаза — смотрела на меня внимательно, чуть наклонив голову. Как я сам смотрел на зверей, когда оценивал их состояние. Это было странно, и я это запомнил, хотя запоминать не пытался.

Конец коридора, ещё одна дверь обитая железными полосами. Перед ней стоял старик. Невысокий и сгорбленный, кожа — как пергамент, натянутый на кости. Морщины шли так глубоко, что казалось, лицо расколото на куски. Глаза выцветшие, почти белые, но цепкие. Поверх исколотого шрамами тела — кожаная броня с нашитыми пластинами, которые тускло блестели в свете факелов.

Лысый толкнул меня вперёд.

— Принимай мясо, Трещина. Твой выводок.

Старик посмотрел на меня снизу вверх. Широкая улыбка раздвинула морщины — беззубый рот, серые дёсны.

— Кха-кха… — Трещина прошамкал, окидывая меня взглядом, в котором было больше профессионального интереса, чем сочувствия. — И как тебя, дохляка, багряный не перекусил? Чудеса во Мгле, да и только. — Причмокнул. — Топай за мной, обмылок.

Он повернулся и загремел засовом — дверь отворилась, и в коридор хлынул свет. Старик вышел первым. Я переступил порог и остановился.

Ветер ударил в лицо, ледяной, с запахом камня и чего-то чужого и горького, будто воздух пропустили через слой золы. Передо мной лежала открытая площадка, вырубленная прямо в теле горы. Серый камень под ногами, изъеденный непогодой. Слева: приземистые бараки из грубо тёсаного камня, крытые шкурами, между ними — узкие проходы, верёвки с сохнущим тряпьём.

Справа — обрыв. Я подошёл на шаг и посмотрел.

Внизу не было дна.

Скалы обрывались, и дальше начиналось нечто, от чего горло перехватило. Туман, но не туман — ни один туман не бывает таким. Плотная и тяжёлая пелена стелилась внизу, заполняя всё пространство между хребтами, как вода заполняет впадину. Серо-лиловая, с грязным фиолетовым отливом, который медленно перетекал из одного оттенка в другой, будто что-то внутри этой массы дышало или ворочалось. Или смотрело вверх.

Пелена шевелилась, как разлитое масло. Поднимались рваные языки, тянулись к скалам, облизывали камень и оседали обратно. В тех местах, где языки отступали, на скалах оставались тёмные мокрые следы, будто слизь.

Из этой мути торчали клочья земли. Горбатые спины хребтов, голые каменные зубья, куски плато — разбросанные, как обломки корабля в фиолетовом море. Некоторые поднимались высоко, на них виднелось что-то — постройки или руины, серое на сером, неразличимое. Другие едва высовывались из пелены, и лиловые щупальца тумана ползли по их краям, затягивая обратно.

И тот самый горький запах, он шёл оттуда. Из этой дряни. Я вдохнул глубже, и что-то внутри грудной клетки дёрнулось и сжалось. Лёгкие отказывались принимать этот воздух. Тело знало что-то, чего я ещё не понимал.

Горы уходили во все стороны — голые хребты, острые пики, серый камень и серое небо. Ни деревьев, ни рек, ни равнин. Только камень вверху — и эта хрень внизу, фиолетовая и бесконечная.

Мир, стоящий на островах посреди чего-то, у чего не было названия.

Дверь за спиной закрылась с глухим стуком.

— Ну что червь, — Старик стоял в трёх шагах, повернувшись ко мне. — Как зовут?

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

Это сон, это бред. Это предсмертная галлюцинация мозга, истекающего кровью на бетонном полу изолятора. Ни что из этого не было реальным — ни арена, ни дракон, ни горы, ни этот беззубый старик.

— Я не… Я…

Чужой голос — молодой, ломкий, с хрипотцой. Не мой.

Старик терпеливо ждал. Потом кивнул медленно и понимающе.

— Кха… Поплыл мозгами. Бывает. После ямы все дурные, оклемаешься, если раньше не сдохнешь. Имя выплёвывай, кому говорю.

И тогда оно пришло откуда-то из тела или из мышечной памяти. Будто ощущение: собственное имя, произнесённое чужим голосом тысячу раз.

— Аррен, — сказал я. — Аррен.

Старик хмыкнул. Усмешка, больше похожая на трещину, расползлась по его лицу.

— Забудь. Забудь, мамин сынок, нету здесь больше никакого Аррена. — Трещина причмокнул и сплюнул на камень. — Как толпа тебя окрестила?

Рёв толпы, сотни глоток. Одно слово, грохочущее от стен.

— Падаль, — сказал я.

Старик подошёл ближе. Положил сухую, неожиданно тяжёлую руку мне на плечо.

— Вот Падалью и помрёшь. Кха-кха. Шевели ногами к Костянику, пусть заштопает да Горечи нальёт. А потом в барак. — Старик развернулся и зашаркал по камню. — Ну, чего встал? Ноги отнялись?

Лестница шла вверх. Ступени вырублены прямо в скале, неровные, разной высоты. Кое-где камень раскрошился и ноги ступали на шершавую крупную крошку. Босые ноги — ни обуви, ни обмоток, пальцы тёмные от грязи и холодные.

Трещина шаркал впереди, ни разу не обернувшись. Спина мерно покачивалась, железные пластины на кожаной броне тускло бряцали при каждом шаге.

Я поднимался и пытался думать. Получалось плохо, мысли расползались. Висок пульсировал тупой болью, спина горела, колени ходили ходуном на каждой ступеньке. Тело было чужим, слабым и подростковым, но боль в нём была настоящей. Такой настоящей, что от неё подташнивало.

Вот в чём дело — сон так не работает. Во сне бывает страх, бывает падение, бывает ощущение, что бежишь и не можешь сдвинуться с места. Но во сне не бывает, чтобы от каждого шага по лестнице саднило разбитую ступню. Не бывает, чтобы холодный ветер забирался под прожжённую рубаху и кожа на спине отзывалась тянущей болью. Не бывает, чтобы слюна во рту имела вкус — медный, с горечью.

Нога соскользнула. Край ступени ушёл из-под пятки, мелкие камни посыпались вниз, застучали по скале. Я качнулся назад, схватился за выступ в стене. Пальцы проехались по камню, содрав кожу на костяшках.

— Кха! Зенки разуй, обмылок, — Трещина даже не обернулся. — Свалишься — соскребать не стану. Докатишься фаршем до самой Пелены, там тебя и схоронят. Только закапывать некому будет. И не в чем.

Я выровнялся и пошёл дальше. Сердце стучало быстро, как загнанное, но руки перестали трястись. Адреналин уходил, оставляя после себя ту пустую ясность, которую я хорошо знал — она приходила после каждого серьёзного случая на работе. После волка, который бросился на решётку в полуметре от лица, после медведицы, которая загнала меня на дерево и караулила два часа, после ружья этого злополучного Геннадия…

Стоп. Не сейчас. Лестница повернула, огибая скальный выступ, и открылся вид. Я остановился.

Внизу, под нами — арена, отсюда, сверху, выглядела иначе. Овальная яма, вырубленная в теле горы, как чаша. Каменные ступени трибун охватывали её кольцом, над ними — грубые навесы из шкур, натянутых на жерди. Внутри шевелилась толпа, мелкие фигурки на каменных скамьях. Оттуда доносился рёв — крики, свист, удар чего-то тяжёлого о камень. Следующий испытуемый, или тот же дракон, бьющийся в цепях.

Ниже арены лежала ещё одна площадка. Приземистые каменные строения, будто вросшие в скалу, плоские крыши, ни одного окна. Между ними виднелись решётки — тяжёлые, железные, потемневшие от времени. Из-за одного строения торчал край чего-то большого, похожего на клетку, и в ней что-то двигалось, но отсюда было не разобрать.

А ещё ниже — бараки, деревянные и кривые. Три или четыре длинных строения, облепивших узкий каменный уступ. Между ними — тропинки, мусор, тряпьё на верёвках.

Но и это было не самым низом. За бараками скальный склон полого уходил вниз, и там, где камень заканчивался, начиналась пелена или как там её называл этот старик Трещина. Фиолетовая дрянь, что заполняла всё пространство между горами. Склон спускался в неё плавно, как пляж уходит в воду, и на границе камня и тумана стояла деревянная вышка с площадкой. Часовой пост, или что-то похожее. Рядом — большой валун, всё остальное скрыто фиолетовой мутью.

— Наглядишься ещё, — голос Трещины сверху. — Шевели копытами, Падаль. Ты боли не чуешь, потому что башка отбита, но тебя багряный знатно прокоптил. Спину видал? Нет? Ну и не лезь. Еще немного поторчишь тут — и сковырнешься, а я тебя на горбу не потащу, хребет не казенный.

Я сглотнул. В горле сухо и горячо. Посмотрел на свои руки — чужие и тонкие, и начал подниматься.

Мне тридцать восемь лет. Я зоопсихолог с двадцатилетним стажем. Меня зовут Сергей Иванович Волков. Я родился на Урале, учился на биофаке, работал в реабилитационном центре. Меня застрелил пьяный дрессировщик в карантинном боксе. Это было реально, так же реально, как камень под ступнями и холодный ветер в лицо.

Реинкарнация, если верить тому, что я когда-то читал — буддизм, индуизм, что там ещё — работает иначе. Душа уходит, душа возвращается, но начисто. Чистый лист, новая жизнь, никаких воспоминаний о старой. Может быть смутные предчувствия, может необъяснимые таланты. Но не это — не полное сознание тридцативосьмилетнего мужика в чужом подростковом теле на каком-то горном хребте посреди мира, в котором водятся драконы.

Это не реинкарнация, а что-то другое.

Лестница закончилась, мы вышли на широкую площадку, и я понял, что всё, что было ниже — арена, клетки, бараки — это край. А здесь начинается что-то вроде жизни.

Площадка была большой, не площадка даже, а поселение. Длинные казармы из тёсаного камня стояли рядами, между ними — утоптанные дорожки, отполированные сотнями ног до блеска. Крыши — каменные плиты, уложенные внахлёст, на некоторых сверху лежали мешки с песком или камнями, прижимая плиты от ветра.

Слева от тропы, у стены казармы, сидела женщина. Стирала тряпьё в деревянном корыте, выжимала, вешала на верёвку между двумя кольцами, вбитыми в камень. Руки красные и распухшие до локтей. Она не подняла головы, когда мы прошли мимо.

Дальше по тропе — открытый навес, под которым мужик в кожаном фартуке точил что-то на большом камне. Визг металла о камень, искры — не обернулся, даже ухом не повёл. За навесом чадила невысокая труба, вмурованная в скалу. Кузница. Запах углей и калёного железа.

У широкого каменного корыта, врытого в землю, стоял чурбан с привязанной к нему верёвкой. Верёвка толстая и плетёная, на чурбане — глубокие борозды, похоже на следы от огромных когтей. Корыто было полно мутной воды. Рядом на земле — тёмные пятна, слишком крупные для воды, и борозды в утоптанной земле. Что-то большое здесь стояло и скребло когтями, пока пило. По всей видимости — Дракон.

Людей было мало. Пожилая женщина у дальней казармы складывала хворост. Двое мужчин тащили бочку куда-то за угол здания, кряхтя и переругиваясь вполголоса. Парень лет двадцати с клеймом на правом предплечье (три параллельные полосы) — сидел на скамье у стены и строгал палку ножом. Посмотрел на меня, оценил и отвернулся.

Большинство людей сейчас там, внизу, догадался я. Смотрят, как кого-то рвёт дракон.

Я молчал не потому что нечего было сказать — потому что понятия не имел, что тут вообще можно говорить. Что за место, кто эти люди, какая тут иерархия, за какое слово можно схлопотать кулаком, а за какое — чем-нибудь похуже. Когда попадаешь в незнакомый вольер — первое правило: не делай ничего, пока не поймёшь, где стены и кто тут главный.

Наблюдай, запоминай и молчи.

Мы прошли мимо ещё одного здания, длинного и узкого, без окон, с тяжёлой дверью. От него пахло чем-то кислым и одновременно сладковатым, как от перебродившего зерна. Склад? Пивоварня? Чёрт его знает.

Я шёл за стариком и думал: куда отсюда идти, если бежать? Хребет — узкий, мгла — внизу, горы — во все стороны, а между ними — пустота, залитая фиолетовой дрянью. Островки камня, разбросанные как зубы в щербатой челюсти. На некоторых, далёкие силуэты строений, дым и признаки жизни, между ними — ничего, кроме воздуха и бездны.

Бежать некуда, да и не в чем. Босиком, в прожжённых тряпках, в чужом теле, которое не слушается.

Где-то на краю сознания щёлкнуло: в прошлую жизнь вернуться не получится. Это не было горем и не было смирением. Просто факт. Как перелом кости, который нельзя вправить — он уже сросся криво, и теперь с этим живут.

Трещина остановился у приземистого здания, длинного и широкого, вросшего в скалу. Крыша плоская, каменная, на ней кто-то разложил тряпки для просушки. У входа каменная ступенька, стёртая до ложбины. Дверной проём без двери, занавешенный плотной шкурой. Запах оттуда — травы, что-то горькое и железное.

— Лекарьская, — Трещина мотнул головой на вход. — Костяник тут потрошит. Кости правит, шкуры штопает, хворь гоняет. Ворчит, как старый хряк, но лапы золотые, зуб даю. Одних только дураков с арены перелатал сотни три, если не больше. Ему что драконья лапа, что твое брюхо — шьет одинаково. Делай, что велит, и пасть не разевай. Нытиков он не жалует.

Я кивнул.

— И вот еще, — старик выпрямился насколько мог, заглядывая мне в лицо выцветшими глазами. — Сегодня хлебнешь первой Горечи.

— Горечи?

— Не дорос еще вопросы задавать, обмылок. Кха-кха. Заходи.

Он отдёрнул шкуру и шагнул внутрь. Я за ним.

Коридор. Низкий потолок, стены из нетёсаного камня, мокрые на ощупь. Под ногами — утоптанная земля, кое-где засыпанная соломой. Масляные лампы в нишах, жёлтый колеблющийся свет. Запах горьких трав, железа, мочи, пота, и ещё чего-то густого, как запах в конюшне. Не звериный запах, к которому я привык, а другой — тяжелее, с привкусом серы.

Я шёл, касаясь стены плечом, потому что ноги несли плохо. Мимо ниши, в которой стояли глиняные горшки, плотно закрытые тряпками. Мимо связки чего-то сухого, свисающей с потолочной балки — травы, стебли, корни. Мимо деревянного ведра с мутной жидкостью, из которого торчали свёрнутые полоски ткани.

Коридор вывел в комнату — просторную, но тёмную, потолок чуть выше, чем в коридоре, но всё равно давил. Масляные лампы стояли на каменных полках вдоль стен, и их свет не добирался до углов. Шесть или семь коек, вдоль стен, из грубого дерева, набитые сеном. На трёх лежали люди.

Ближайший парень с перевязанной грудью — бинты бурые, пропитанные. Дышал мелко и часто, лицо серое, глаза закрыты. Тот, которого тащили за ноги в коридоре под ареной, или другой такой же. На дальней койке кто-то стонал монотонно, на одной ноте. На третьей лежал мужчина постарше, накрытый тряпьём до подбородка. Один глаз открыт. Смотрел на меня не мигая. Я отвёл взгляд.

У дальней стены стол, даже не стол, а верстак. Грубо сколоченная поверхность, заваленная всем подряд: пучки сушёных трав, глиняные плошки с чем то похожим на мазь, моток бечёвки, ступка с пестиком, нож с тёмным лезвием, кожаный свёрток, стопка тряпок. На полке над верстаком — ряд горшков, от некоторых шёл запах, от которого щипало глаза.

Рядом с верстаком стоял человек. Полный мужчина невысокого роста, с круглым мягким лицом и лысеющей макушкой в венчике седых волос. Нос картошкой, щёки обвислые, подбородок двойной. Руки короткопалые и пухлые, но двигались быстро и точно. Он что-то перетирал в ступке, и по комнате расходился запах, одновременно горький и сладковатый, будто жжёный мёд.

— Трещина, — сказал он, не поднимая головы. — Сколько на этот раз?

— Один пока, — Старик подтолкнул меня вперёд. — Червь, Падалью зовут. Прошёл багряного.

Костяник поднял голову. Лицо добродушное, но глаза — цепкие и профессиональные. Оценивающие, как я сам смотрел на нового зверя в клетке: что за состояние, что за травмы, сколько работы.

— Багряного? — Он отложил пестик, вытер руки о фартук. — Прошёл или проскочил?

— Дольше положенного вроде как. — Трещина причмокнул. — Я мельком в оконце видал: Валялся бревном, пока зверь круги нарезал. Не бежал, не визжал. Дохлятиной прикинулся.

— Хм. — Костяник кивнул и поманил пальцем. — Тащись сюда, везунчик.

Трещина шагнул к выходу.

— Как залатаешь, пни его в нижний барак, к моим. Я найду.

— Погоди, — голос мой вырвался на удивление твердо.

Оба посмотрели на меня. Трещина, с ленивым удивлением, Костяник, с интересом. Мне правда было интересно, отчего мне столько внимания.

— Почему я один? — спросил у старика. — Там, в коридоре, еще два десятка человек тряслись. Не проще потом всех «везунчиков» скопом привести?

Тишина. Трещина медленно повернулся к Костянику, они переглянулись. Что-то мелькнуло между ними, короткое и понятное обоим.

Старик усмехнулся — усмешка расколола лицо ещё на несколько кусков.

— Кха… Эко ты загнул, Падаль. — Он провел языком по серым деснам. — Из того мяса, что в коридоре жалось, до койки дойдет один. Ну два, если боги отвернутся и поржать захотят. Остальные — кто сразу в мешок, кто за Врата голым, а кто на удобрения. Очередь длинная, да выход узкий. Усек?

Старик развернулся и зашаркал к выходу. Шкура качнулась за его спиной и замерла.

— Тряпку снимай, — бросил Костяник.

Я стянул рубаху через голову. Ткань прилипла к спине, отрывалась с болью. Воздух коснулся обожжённой кожи и я зашипел сквозь зубы. Только сейчас понял, насколько сильно жгло. Пока шёл, поднимался по лестнице и глазел по сторонам — адреналин глушил всё. Теперь, когда остановился, боль проснулась.

Чужое тело — тонкое и смуглое, рёбра пересчитать можно, ключицы торчат. Руки — палки. Чистая кожа подростка, на котором жизнь ещё не оставила следов. Кроме вот этих, свежих.

— Спиной.

Я повернулся. Костяник зашёл сзади, пальцы коснулись лопатки, и я дёрнулся.

— Тш-ш. Стой ровно. — Пальцы двинулись вдоль позвоночника, ощупывая. Нажатие, я скрипнул зубами. — Так. И тут. И вот тут… — Бормотание, негромкое, себе под нос. — Поджарил он тебя веером, от лопаток до задницы. Но шкуру сжег не до мяса. Повезло тебе, парень, у багряного сил на полплевка оставалось. Иначе бы угольки собирали.

Что-то холодное легло на спину. Обжигающе холодное, после горячей боли, как лёд. Я сжал челюсть и стоял. Холод сменился жжением, потом жжение стало терпимым.

— Как выжил? — спросил Костяник, продолжая работать.

Я посмотрел на стену перед собой. Камень, масляная лампа, тень.

Три минуты на арене. Бордовая чешуя, янтарные глаза с расширенными зрачками. Загнанный, изувеченный зверь, которого бросили в яму с людьми. Клиент перебитым хвостом, ожогами на морде и разбитым крылом. Стресс-поведение, классическое, как по учебнику. Если бы это был лев или медведь — я бы знал, что делать. И тут знал, потому что принцип один и тот же.

— Старался стать незаметнее, — сказал я тихо.

Короткая тишина, а потом укол. Острый, между лопаток, будто что-то впилось в кожу. Я дёрнулся.

— Не дергайся! — Ладонь Костяника придавила плечо. — Это горная присоска. Тварь мелкая, на скалах мох жрет. Слизь у нее полезная, ожог затянет. День-два покормишь её собой, потом сама отвалится.

Я чувствовал, как что-то шевелится на спине. Что-то мелкое, размером с палец, влажное и теплое. От него расходился лёгкий зуд, который постепенно глушил жжение.

— Занятно, — продолжил Костяник. — Обычно на арене бегают. Или стоят и в гляделки с драконом играют. Кто-то им, дурням, набрехал, что если зенки не отводить — зверь хвост подожмет и подчинится.

— И как, работало? — спросил я.

— А ты как думаешь?

— Думаю, нет.

— Правильно думаешь. — Он обошел меня, заглядывая в лицо. — Не работает. Прямой взгляд для дрейка — это как плевок в морду. Рвет сразу. — Пауза. — А ты лег и сдох. Откуда знал?

Хороший вопрос. Честный ответ — двадцать лет работы с хищниками в другом мире. Ответ, который я мог дать здесь:

— Не знаю. — Потер висок. — Я башкой приложился. Звон стоит, будто в колоколе сижу. Не все помню.

Костяник нахмурился. Подошёл ближе, взял меня за подбородок, повернул голову к свету и осмотрел висок. Пальцы мягкие, но хватка — не вырвешься.

— Рассечение ерундовое. Черепушка целая. — Он заглянул мне в глаза, в один, потом в другой. — Зрачки ровные. Мутит?

— Мутит.

— Это нормально. Арена даром не проходит. — Мужчина отпустил подбородок. — Память вернется. Или нет. Тут у многих прошлое отшибает, оно и к лучшему. Ноги ходят, руки целы — и ладно.

Он подхватил меня под локоть и повёл к свободной койке у стены. Сено кололось, но я сел и почувствовал, как ноги сказали «спасибо» и тут же стали ватными.

— Сиди. Сейчас принесу.

Он ушёл обратно к верстаку. Я остался на койке и посмотрел по сторонам.

Холодно. Из дверного проёма тянуло сквозняком, горный ветер забирался через каждую щель в каменных стенах. На мне штаны и ничего больше. Кожа покрылась мурашками, мышцы мелко тряслись. Как тут вообще живут? Высота, холод, ветер, туман, который какой-то ядовитый и драконы.

Из угла вышел парень. Молодой, чуть постарше меня, в смысле нового меня. Худой и тихий, двигался бесшумно. В руках — кусок ткани, свёрнутый в ком, серая, грубая, но сухая и чистая накидка. Он протянул её мне и кивнул, потом показал жестом — лечь. Накройся и ляг. Ни слова, ни звука. Глаза спокойные, лицо невыразительное, на горле длинный бледный шрам, от уха до уха.

Я взял ткань и кивнул в ответ. Парень отошёл так же тихо, как появился.

Накинул на плечи. Грубая ткань кольнула обожжённую спину, но хотя бы стало теплее. Лёг на бок, подтянув колени. Койка пахла пылью, сеном и чужим потом.

Лежал и смотрел на стену. Где-то рядом стонал парень на соседней койке.

Зачем я здесь? Не философски, а практически. Меня втягивает в эту реальность. Каждый шаг, каждое прикосновение, каждый вдох этого ледяного воздуха — притягивает глубже. Я не выбирал это тело, не выбирал это место, не выбирал эту жизнь. Но я здесь, и мне только что обработали раны. И я лежу на чужой койке в чужом мире и жду какую-то траву.

Шаги. Костяник подошёл с глиняной плошкой. Тёмная жидкость внутри густая, почти чёрная, с маслянистым блеском. Запах ударил раньше, чем мужчина поднёс плошку ближе. Горький, но с чем-то земляным и холодным, будто выкопанные корни, которые слишком долго пролежали в сырой почве.

— Что это? — спросил я.

— Горечь, — ответил Костяник. — Отвар из мглокорня. Растёт на самой кромке Пелены, там, где камень мокрый от неё. — Он держал плошку на весу, не торопился отдавать. — Раз спросил — значит, раньше не пил. Ну, слушай. Это не лекарство в обычном смысле. Это… помогает телу привыкнуть к высоте, к воздуху. И к тому, что внизу.

Мужчина помолчал, пожевал губами.

— Все, кто здесь дышит — пьют. Иначе полгода и загнешься от серой хвори. Легкие сажей забьются и привет. Горечь нутро дубит. Как мозоль на пятке, сначала больно, потом хоть по гвоздям ходи.

— Что будет? — спросил я.

— Жар. Башка поплывет. Блеванешь, если слабый. Сердце в галоп пойдет, не пугайся, не выскочит. Первый раз всегда, как кувалдой по затылку. Можешь вырубиться.

— Надолго?

— Как повезёт. На глоток, на десять. Может до следующего оборота колеса. Пей. Дно само себя не увидит.

Глоток, оборот колеса. Я не понимал ни одного слова, но переспрашивать не стал. Не сейчас. Смотрел на тёмную жидкость в плошке. Густая и маслянистая — пахнет так, будто землю смешали с полынью и подожгли.

Выбор? Вот только выбора не было. Не пить — остаться тем, кого Трещина назвал обмылком. В месте, где обмылки не живут долго. Пить — значит принять правила. Правила места, которое я не выбирал, в теле, которое не моё.

Я взял плошку — глиняная, тёплая от рук Костяника. Поднёс к губам и глотнул.

Вкус был хуже, чем запах. Горечь заполнила рот, забила горло, обожгла пищевод. Я подавился, закашлялся, глаза заслезились. Но проглотил, потому что выплёвывать было нечего — жидкость впиталась мгновенно, будто рот был сухой губкой.

Три секунды ничего не происходило.

А потом в висках зародился жар, как если бы кто-то развёл маленький костёр прямо за глазами. Он расползался от висков к затылку, оттуда вниз по шее, в грудь. Сердце ускорилось. Удар, удар, удар — быстрее, сильнее, я чувствовал его в горле, в кончиках пальцев, в разбитом виске.

Комната поплыла. Лампы размазались в жёлтые полосы. Лицо Костяника — размытое пятно, рот двигался, но звук отставал от движения.

— … привыкай… следующие порции… легче…

Голос уходил далеко, как по длинному коридору. Потолок качнулся, койка ушла из-под бока, и вместо стен, камня и масляного света пришла темнота.

Яйцо. Тёплое, гладкое, размером с мою голову. Скорлупа серо-синяя, с прожилками, похожими на молнии. Яйцо гудит изнутри, чувствую вибрацию ладонями, или это руки дрожат.

Камень под коленями холодный, с прожилками мха. Вокруг — люди, много людей. Лица не видны, только силуэты, тёмные на фоне серого неба. Кто-то стоит ближе, кто-то дальше. Все молчат.

Тянусь всем телом, всем существом, так, как учили, как готовили два года — не мышцами, а чем-то другим, что должно быть внутри. Тяну это что-то из груди, из живота, из позвоночника, пропускаю через ладони в скорлупу.

Тишина. Скорлупа под пальцами — просто тёплый камень с прожилками, ничего больше. Гул прекратился.

Руки снимаю медленно. Они мокрые, пальцы белые от того, как сильно вцепился. Поднимаю голову.

Лица теперь видны. Отведённые глаза, поджатые губы, кто-то покачал головой. Женщина в капюшоне, старая и сгорбленная — скрипнула что-то коротко и повернулась спиной.

И одно лицо: крупное, изрезанное морщинами. Борода седая, заплетена в косы, в них блестят какие-то пластинки. Глаза выцветшие, но живые, смотрят прямо на меня. Не с гневом, а с чем-то похуже — с болью, которую человек слишком устал прятать.

Губы двигаются. Слышу слова, но не могу собрать их в предложение. Только обрывки. «…внук… иди… людей… кто ты…»

Тяжёлая рука на плече. Ладонь — как камень, шершавая и горячая.

Всё ломается.

Дорога. Горы. Ветер, от которого кожа трескается. Ноги в кровь, обмотки размотались, камни режут ступни. Рядом идут двое и молчат — не охрана и не друзья. Провожатые. Отводят туда, куда отводят тех, кого больше не хотят видеть.

Холод, небо серое и низкое. Нет дна у этого мира — только камень, ветер и тропы, висящие над пустотой. И чувство, затапливающее всё остальное.

Пустота.

Ты стоял перед тем, что должно было сделать тебя целым, и оно сказало — нет. Трижды.

Очнулся от вкуса. Горечь во рту стояла такая, будто жевал угли и запивал желчью. К ней добавился привкус рвоты, стягивающий горло. Я сглотнул и чуть не подавился собственной слюной. Темно. Масляная лампа где-то далеко — тусклое рыжее пятно. Потолок — расплывчатая тёмная плоскость.

Живот скрутило. Повернулся набок — под рёбрами что-то булькнуло, горло сжалось, и я скрючился в позу зародыша, пережидая спазм. Почти, но не вырвало — рот залило горькой слюной.

Лежал и дышал ртом, ждал, пока отпустит. Внутри всё горело, но снаружи тянуло холодом, сквозняк шёл по полу и стенам, забираясь под мокрую тряпку, которой я был укрыт. Но под кожей, в мышцах и костях — жар.

Много пота. Рубахи не было, и тряпка-накидка промокла насквозь, тело лежало в собственном мокром тепле.

Я разжал глаза пошире и попытался понять, где нахожусь.

Лекарьская — те же стены, те же койки. На ближайшей — парень, забинтованный от шеи до пояса, стонал мерно, в ритм дыхания, на выдохе — тихое «а-а-а», на вдохе — тишина. Видимо тело само издаёт его, потому что больно, а человек уже не замечает. Дальше, через две койки — бормотание, как молитва или бред. Слов не разобрать, но голос молодой и ломкий. Справа мокрый кашель, с присвистом. Кто-то сплёвывал на пол.

Лекарьская была полна — не как днём, когда было два-три тела, а уже семь, может восемь. Все на койках, все в темноте, каждый со своей болью.

Жёлтый огонёк качнулся. Силуэт двигался между койками с масляной лампой в руке. Костяник подходил к каждому, наклонялся, трогал лоб или запястье, бормотал что-то, шёл дальше. Шаги мягкие, почти беззвучные для его комплекции.

Я повернул голову, щурясь — в неровном свете угадывались лица. Парень с большими руками и веснушками — видел его в коридоре под ареной. Лежал на спине, одна рука перевязана, глаза закрыты. На следующей койке — кто-то маленький, свернувшийся калачиком, лица не видно.

В дальнем углу, ближе к стене — девушка, та самая, из коридора. Стриженые волосы, тёмные глаза. Лежала на боку, лицом ко мне, но не спала — смотрела в стену. Лицо в тени, но я видел, что она не стонет и не ворочается, просто лежит и ждёт чего-то.

Понял, что они прошли арену. Те, кто выжил, оказались здесь.

Свет приблизился. Лампа, а за ней — Костяник. Мужчина увидел мои открытые глаза и подошёл.

— Очухался? — Поставил лампу на край верстака, присел на табурет рядом и взял меня за запястье. — Башка как?

— Гудит.

— Бывает. — Отпустил руку. — Горечь с непривычки всегда как обухом бьет. Я ж предупреждал.

— Последнее, что услышал, перед тем как свет потух.

Костяник хмыкнул без улыбки, но уголки глаз чуть смялись.

— Уши работают — уже хлеб.

Мужчина помолчал. Посмотрел в сторону коек, на спящих и стонущих, потом снова на меня. Голос стал тише.

— Ты вот что, Падаль. Пока на моей койке валяешься — лежи ровно, дыши ровно. — Он прикрыл лампу ладонью, свет стал ещё тусклее. — Тут тебя не пнут — я над червями не тешусь.

Пауза. Костяник пожевал губу.

— Но как на ноги встанешь, Трещина тебя в барак потащит. Там другие законы. Червь в бараке — это грязь под ногтем. Ниже только Мгла. Я тебе не нянька, вытаскивать не стану. Усёк?

Я кивнул.

— Вот и славно. — Он сцепил руки на коленях. — Вот и славно. Тогда слушай и запоминай. Первое: Горечь. Пей до дна, как бы ни крутило. Выплюнешь, схитришь — считай, сам себе горло перерезал. Были тут умники. Когда прилив пришел, они за пару вдохов легкие сажей выхаркали. Горечь нутро дубит. Больно, да — зато потом гвозди жрать сможешь.

— Что второе?

Костяник оглянулся быстро и коротко.

— Купания. Погонят к Пелене — стой, сколько прикажут. Но если сможешь лишний раз к кромке спуститься — спускайся. Мгла как мороз, к ней привыкнуть надо. Чем чаще лезешь, тем быстрее шкура задубеет. Закалка так идёт. Начальству и раза в день хватает, а тебе, если выжить хочешь, спешить надо.

— Костяник. — Голос мой звучал хрипло. — Я не всё понимаю из того, что ты говоришь. Закалка, купания… У меня в голове каша.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом наклонил голову набок, как птица.

— Трещина трепался, ты из Чёрного Когтя. — Лекарь произнёс название так, будто говорил что-то обыденное, как название улицы. — Трещина трепался, ты из Чёрного Когтя. Племенные нас, конечно, мясниками кличут, а мы их — яйцелизами. Но даже у вас любой сопляк знает, что такое Каменная кровь и для чего Горечь варят. — Он прищурился. — Память отшибло? Кем ты был? До клана.

Я замолчал.

Кем я был. Вопрос, на который у меня было два ответа. Один — настоящий: зоопсихолог, тридцать восемь лет, Урал, волки, медведи, пуля в карантинном боксе. Второй — тот, что я должен был знать, но не знал. Обрывки чужого кошмара: яйцо, которое не отозвалось, старик с бородой, дорога через горы.

Напрягся и попытался нырнуть глубже. Имена, места, события — что угодно, но там, где должна была быть память этого тела, стояла стена, обрывки картинок и всё. Ни связного воспоминания, ни имени деда, ни названия перевала, через который шли.

— Как отрезало. — сказал я. — Картинки мелькают, а собрать не могу.

Память действительно была обрывками, только причина была не в ударе головой.

Костяник смотрел, цепкие глаза изучали моё лицо.

— Бывает, — сказал он наконец. — Арена, Горечь, головой приложился — не каждый котелок выдержит. — Кивнул, и в кивке было что-то, чего не смог прочесть — не понял, мужик верит или сомневается. — Ладно. Спи давай. Барак тебе потом всё быстро напомнит — он доходчиво объясняет.

Лекарь поднялся, забрал лампу и пошёл к следующей койке. Круг мягкого света удалился, и темнота сомкнулась надо мной.

Я лежал на спине и смотрел в потолок, которого не видел.

Чужой кошмар, который пришёл во сне и принёс с собой осколки чьей-то жизни. Парень из горного племени. Яйцо, которое не ответило. Три попытки — три отказа. Значит, тело, в котором я лежу, принадлежало кому-то, кого выбросили из племени — в клан. Из семьи — в никуда.

Пытался собрать обрывки в целое. Камень под коленями, скорлупа, серо-синяя. Вибрация ладонями — или дрожь в руках? Лицо старика, морщины, борода с пластинками. Слова, которые не складывались. Чувствовал эмоцию — но не мог её назвать. Как если бы слушал песню на чужом языке: мелодия понятна, а слова- нет. Горечь, не та, что из кружки, а другая — горечь человека, которого отвергло то, ради чего он жил.

Дальше тянуть не получалось. Каждая попытка вспомнить больше упиралась в ту же стену. Серое, плотное ничего — чужая память, к которой не было ключа.

Оставил и переключился.

На арене те слова перед глазами — слова: «Система Укротителя Драконов.» «Аварийный режим.» «Стабилизируйтесь.»

Что это? Часть этого мира? Магия, о которой тут знают? Тогда я мог бы спросить кого-то. Костяника, Трещину, того парня на соседней койке. «Скажите, а у вас тоже перед глазами буквы появляются?»

Нет, если это есть у всех, я узнаю сам рано или поздно. Если только у меня — такой вопрос сделает из меня либо сумасшедшего, либо кого-го похуже, лучше не привлекать внимание странностями.

Ладно, что я точно знаю: я жив, тело работает, лекарь знает своё дело. Горечь — вещь нужная, судя по всему, хоть и дрянная. Впереди — барак, по всей видимости какие-то тренировки, и всё то, о чем Костяник предупреждал полутонами. А ещё я знаю, что в яме на арене сидит бордовый дракон с перебитым хвостом и ожогами на морде, и что я единственный, кто не пытался от него убежать. Во всяком случае мне так кажется.

Повернулся на бок, осторожно. Ожидал жжения на спине и не получил, больно, но терпимо. Тупая стянутость, как от сильного загара, но не тот огонь, что был раньше. Присоска работает. Или горечь. Или и то, и другое.

Глаза закрылись сами. Тело решило за меня — хватит думать, пора спать. Последнее, что помню: кашель на дальней койке, запах горьких трав и сквозняк, тянущий по полу.

— Подъём, Падаль. Время Горечи.

Голос Костяника близко, над ухом. Я открыл глаза и тут же зажмурился. Свет шёл от дверного проёма — утренний и серый, но после темноты резал, как нож.

— Давай, не жмурься. Теперь это твой завтрак, обед и ужин.

Я сел медленно, через боль в животе и звон в ушах. Голова закружилась, но не так сильно, как вчера или позавчера. Я уже не знал, сколько прошло.

Осмотрелся.

Лекарьская при свете была той же, но другой. Снаружи доносились звуки лагеря — далёкий гонг, голоса, стук молотка по металлу. Жизнь шла.

На ближайшей койке парень с перевязанной рукой и веснушками уже сидел, выпрямившись. Лицо серо-зелёное, на лбу испарина, перед ним — пустая кружка. Он морщился и сглатывал, борясь с тошнотой. Через две койки кто-то блевал в деревянное ведро, тихо, стараясь не шуметь. В дальнем углу девушка сидела, привалившись спиной к стене. Лицо серое, даже серее, чем вчера, губы сжаты в линию, глаза — холодные и злые. Она смотрела прямо на меня.

Я отвёл взгляд от привычки. Прямой взгляд — это вызов, работает одинаково, для зверей и для людей.

Костяник стоял рядом с кружкой.

— Пей залпом. Не тяни, — сказал он.

Я взял кружку и поднёс к губам. Рот уже знал, чего ожидать, и свело его заранее.

Глотнул.

Горечь хлынула по горлу — та же, но тело встретило её иначе, как волну, к которой приготовился. Жжение прошло по пищеводу вниз, в живот, жар от исков начал расходиться по рёбрам, рукам и ногам — как в первый раз, но глуше и мягче. Тошнота поднялась и замерла на полпути, не дотянувшись до горла. Сердце ускорилось — чувствовал его в висках, и везде. Голова поплыла, стены сдвинулись, потом вернулись на место.

Я лёг аккуратно, на бок и зажмурился. Внутри всё гудело, как трансформаторная будка.

— Уже лучше идет. — Голос Костяника, сквозь гул, как из-под воды. — Нутро привыкает. Еще пара оборотов, и как воду хлебать начнешь.

— Да, — выдавил я. — Лучше.

Вырубился.

Дневной свет, через дверной проём. Потолок надо мной — трещины в камне, знакомые.

Я лежал на спине и чувствовал себя нормально. Голова не звенела, живот не скручивало. Жар ушёл, оставив после себя лёгкую слабость и ощущение, что тело прополоскали кипятком и высушили на ветру.

Сел, мышцы отозвались тяжестью, но послушались. Глаза щурились от света — не больно, просто непривычно.

Лекарьская стала просторнее. Три койки пустые, заправлены грубыми тряпками. Кто-то ушёл, на других люди. Один спал, отвернувшись к стене. Другой, тот, на дальней, лежал неподвижно, и я не мог понять, спит он или нет. Над ним ещё вчера хлопотал Костяник.

Самого лекаря не было.

На полу рядом с моей койкой стояла миска. В ней — что-то серое и густое, с комками. Рядом кусок хлеба, как камень и кружка с водой.

Голод ударил так, что скулы свело, не просто хотелось есть — тело требовало настойчиво и остро, будто изнутри кто-то выкручивал желудок. Горечь вымыла из организма всё, что в нём оставалось, и теперь тот был пустой, как высушенный бурдюк.

Подтянул миску. Каша из ячменя, судя по виду — холодная, без масла и соли. На вкус — пресная, с крупяной клейкостью, которая забивала язык.

Вкуснее я ничего не ел.

Тело впитывало еду, как земля впитывает дождь после засухи. Каждая ложка, каждый кусок хлеба — чувствовал, как тепло расходится от желудка, как пальцы перестают дрожать, как прояснение в голове превращается в устойчивое состояние. Хлеб был чёрствый, крошился зубы вязли в нём, приходилось размачивать в воде, но и это было хорошо.

Доел. Вытер рот тыльной стороной ладони и откинулся назад, привалившись спиной к стене. Камень холодный, кожа на спине отозвалась лёгким зудом, а не болью. Присоска отвалилась, или Костяник снял — на лопатке чувствовалась подсохшая корочка. Уже затягивается. Как это возможно, так быстро?

На койке через проход шевельнулись. Парень невысокий и жилистый, с непропорционально большими руками для своего роста. Веснушки на скулах. Я видел его в коридоре под ареной и потом здесь, ночью. Он приподнялся на локте, щурясь, как крот. Увидел меня, а затем увидел миску. Огляделся — рядом с его койкой стояла такая же.

Молча потянулся за ней и сел, скрестив ноги, миска на коленях. Ел быстро и жадно, зачерпывая кашу пальцами, потому что ложки у него не было.

Парень дожёвывал хлеб, когда повернулся ко мне. Щека раздута от куска за ней, глаза — светло-карие, живые.

— Жрачка что надо, — сказал он и проглотил. Усмехнулся, показывая крупные передние зубы. — Выжили мы, брат-червь. Выжили!

Сказал это так, будто сообщал самую важную новость в мире. Для него, наверное, так и было.

Я кивнул.

Парень посмотрел на меня, ожидая чего-то. Я молчал, тот не обиделся, лишь облизнул пальцы, вытер о штаны и выпрямился.

— Тебя Падалью окрестили, ага?

— Было дело.

— А я теперь — Шило! — Он ткнул себя в грудь. — Я ж этому дрейку промеж лап юркнул. Два раза! Он пастью щёлк, а меня и след простыл. Лысый так и сказал: хрен поймаешь, как шило в мешке. — Парень засмеялся, коротко и хрипло. — На третий-то раз ящер меня хвостом достал, думал, все ребра в труху. Но я вскочил! Добегал свое!

Он рассказывал это с такой гордостью, будто описывал подвиг.

У меня было тысяча вопросов. Что это за мир? Откуда здесь драконы? Что за пелена внизу? Как устроен клан? Что будет дальше? Каждый вопрос тянул за собой десяток других, и ни один из них я не мог задать, не выдав себя. Если начну спрашивать — либо решат, что я сумасшедший, либо начнут копать. И то, и другое — плохо. С другой стороны пока что можно списать всё на контузию, но лучше всего держаться выбранной тактики.

Молчи и наблюдай.

— А ты чего смурной такой? — сказал Шило, вглядываясь в моё лицо. — Арену прошел, дышишь. Радоваться надо.

Я помолчал. А что я на самом деле чувствую?

Тело ныло, голова тяжёлая. Вокруг — каменные стены, стоны раненых, горький запах трав и железа. Чужой мир, чужое тело и чужая жизнь.

Но где-то в яме на арене сидел дракон. Живой, настоящий дракон. Бордовая чешуя, янтарные глаза, жар из пасти. Существо, о котором в прошлой жизни я мог только читать в книжках с картинками. И я стоял рядом с ним. И он не убил меня. И что-то внутри меня дёрнулось при этом воспоминании.

Сердце стукнуло быстрее.

— Я радуюсь. Просто сил нет, — сказал я. — И от отравы этой лекаря всю душу вымотало.

Шило фыркнул.

— Это да, дрянь знатная. — Он похлопал себя по животу. — Но мужики болтают, от нее нутро дубеет. Слыхал про Каменную кровь?

— Немного, но ты тоже расскажи.

Парень устроился на койке поудобнее, скрестив ноги. Лицо сделалось серьёзным, почти торжественным. Видно было, что он много раз слышал эти разговоры и теперь выкладывал запомнившееся, как мальчишка пересказывает историю, услышанную от деда.

— Ну, это самая первая ступень! Глотаешь Горечь, лезешь к Пелене. Стоишь там, пока в глазах не потемнеет. И так изо дня в день. Глядишь, через месяц шкура тут, на руках, сереть начнет. — он провёл ладонью по предплечью. — Значит, пошло дело! Дышать легче, кости как железные становятся. На первом круге пол глотка во Мгле выстоять можно. На втором — уже полтора, хрен сломаешь. — Парень сжал кулак, показывая. — На третьем вообще шкура как пепел, боль не так чуешь, в потемках видишь. А на четвертом…

Он загнул палец.

— На четвертом… сердце, говорят, по-другому стучать начинает. Ровно-ровно. Хоть бегом по хребту несись! Кровь густеет. Раны заживают быстрее, без лекаря даже.

— А пятый?

Шило понизил голос, будто делился тайной.

— Пятый — это элита. Хребет железный, реакция как у дикого кота. Во Мгле можно махаться, пока руки не отвалятся, и хоть бы хны. Только до пятого мало кто доживает. Кнутодержатели наши — они на третьем-четвертом где-то. А вот Главари — те на пятом. Но дальше — всё. Потолок. Без зверя не прыгнешь.

— Без дракона в смысле? — Предположил я.

— Ну да, Каменная кровь предел имеет. Хочешь дальше — нужна Связь. Или хотя бы сломанный дрейк под боком. От них прет эта… ну, тяжесть такая. Давит. — Он пошевелил пальцами, подбирая слово. — И тело под неё гнется. Всадником становишься — когти растут, зубы, зенки драконьи! — Глаза у Шила загорелись. — А Повелитель — так вообще полукровка. Кровь на воздухе горит, рявкнет — и штаны суши! Про Владык Стай вообще молчу…

Он осёкся. Потом тряхнул головой.

— Ладно. Это всё сказки для таких, как мы. Нам бы до Каменной Кожи дотянуть и не сдохнуть.

Я слушал и пытался уложить это в голову. Честно признаться — не получалось. Звучало как описание какой-то игровой системы: набери достаточно опыта, перейди на следующий уровень, получи новые способности. Только здесь «опыт» — это яд в кружке и стояние в ядовитом тумане, а «способности» — это когда кости уплотняются и кожа меняет цвет. Не укладывалось, и одновременно укладывалось слишком хорошо. Адаптация организма к экстремальной среде — штука, которую я видел у зверей. Горные козлы, снежные барсы, яки — они тоже «закалённые», просто от рождения. Здесь люди похоже делали это сознательно, форсированно и через боль.

Но то о чем говорил Шило дальше? Это уже за пределами всего, что я знал о биологии. Другой мир, другие правила.

Шило ещё что-то говорил. Про то, как в шахтах у него дома старики пили разбавленную горечь, чтобы не кашлять кровью. Про то, как мечтал попасть в клан с двенадцати лет. Про то, что его отец десять лет копал мглокамень и умер от серой хвори, потому что горечь стоила слишком дорого, а разбавленная не помогала. Что для него, для Шила, клан — это не наказание, а билет наверх. В прямом смысле — наверх, туда, где воздух чище и жизнь длиннее.

Я слушал, пытаясь разобраться в хитросплетениях этого нового мира.

И тогда дрогнуло. Лёгкое марево, знакомое, как если бы воздух между мной и миром сдвинулся на полградуса. Не видимое, а ощутимое: смещение фокуса — как те первые секунды, когда настраиваешь бинокль, и размытое пятно вдруг становится чётким.

Слова пришли не текстом и не голосом, а знанием. Как если бы кто-то вложил мысль прямо в голову.

[Носитель стабилизирован.]

[Физическое состояние: допустимое.]

[Эмоциональное состояние: допустимое.]

[Базовые функции: активированы.]

Пауза. Секунда тишины, а потом — сводка. Несколько строчек, сухих и точных.

[Стадия: Непробуждённый.]

[Круг: 1 (Горная кровь).]

[Время во Мгле: менее 1 минуты до потери сознания.]

[Связи: отсутствуют.]

[Стихийное сродство: не определено.]

[Доступно:]

[— Сканирование: базовое (I–II ранг).]

[— Чтение языка тела: базовое (I–II ранг).]

[— Методы деэскалации: базовые (I–II ранг).]

[Прогресс Связи: нет активных целей.]

Я застыл.

Сканирование — оценка состояния животного. То, что я делал глазами, опытом и чутьём двадцать лет. Чтение языка тела — моя работа, моя жизнь. Каждая поджатая лапа, каждый отведённый взгляд, каждый прижатый гребень. Методы деэскалации — замирание, отведение взгляда, уменьшение силуэта. То, что спасло мне жизнь на арене несколько дней назад.

Только теперь это было не интуицией, выращенной за годы наблюдений. Это был инструмент встроенный в мою голову.

Инструмент, о котором я мечтал все двадцать лет работы. Возможность видеть не «примерно», не «скорее всего», а точно. Знать, а не угадывать.

— Падаль.

Голос далёкий.

— Эй, Падаль! Ты тут вообще?

Повернул голову. Шило таращился на меня с соседней койки. Рот приоткрыт, веснушки на сером лице как брызги грязи.

— Чего завис-то? Глаза стеклянные, три раза тебя окликнул!

Я посмотрел на него. Моргнул. Сводка не исчезла, лишь отступила на задний план, как запах, к которому привыкаешь.

— Всё нормально. Задумался просто. — сказал я.

Улыбнулся уголком рта.

Шило нахмурился, но переспрашивать не стал.

А я лежал на жёсткой койке в лекарьской, в чужом теле, в чужом мире, на горном хребте над фиолетовой бездной — и впервые чувствовал не страх и не растерянность.

Так вот ты что такое, Система Укротителя Драконов.

Три дня прошло.

Горечь стала привычнее, хоть и вкус оставался мерзким, как жевать головешки, вымоченные в желчи. Но тело перестало выключаться после каждого глотка. Жар в висках приходил и уходил, сердце ускорялось, но не колотилось, а работало ровнее и увереннее. Как двигатель, который наконец прогрелся.

Ожоги на спине затянулись быстрее, чем ждал Костяник. Он дважды осматривал, хмурился и бормотал что-то про «быстрокожих». Присоски отвалились сами, оставив розовые пятна на лопатках, гладкие и свежие, как у младенца. Висок перестал пульсировать.

Третью Горечь я выпил сидя. Жар прокатился по рёбрам, в висках загудело, но тошнота не поднялась выше горла. Через минуту прошло. Костяник хмыкнул.

— Здоров, — сказал он.

Утром четвёртого дня за нами пришли.

Двое. Оба невысокие, крепко сбитые, в бурых кожаных куртках с нашивками из чего-то грубого и чешуйчатого. У каждого серьга-крюк в левом ухе — железная и потемневшая. Один седой на висках, с рычащим голосом, будто горло ему когда-то продрали и оно срослось не так. Второй — моложе, тёмный, молчаливый, с плоским лицом и глазами, которые двигались по комнате как у ящерицы, быстро и без остановок.

Седой встал в дверном проёме Лекарьской, отодвинув шкуру плечом. Обвёл нас взглядом. Четверо на койках — я, Шило, девушка со стрижкой и парень, которого я видел вчера: невысокий, с бегающими глазами и нервным тиком — постоянно дёргал плечом, будто стряхивал что-то невидимое.

— На ноги, — сказал Седой. Голос как у дракона — хрип и рокот. — Кто не встанет — лежит дальше навсегда.

Шутка или нет — непонятно. Я встал. Шило вскочил первым, аж койка скрипнула. Девушка поднялась молча, одним движением, будто ждала. Парень с тиком замешкался, путаясь в тряпье, и Седой посмотрел на него так, что тот подорвался, чуть не упав.

Костяника не было. Его помощник молча протянул каждому свёрток. Серая рубаха, штаны, обмотки для ног. Грубая ткань, жёсткая, как картон. Я натянул рубаху на голое тело, зашипев, когда ткань коснулась заживших ожогов. Штаны на два размера больше, пришлось подвязать обрывком верёвки. Обмотки намотал на ступни кое-как, будто по памяти этого тела, пальцы сами нашли привычный узел.

— Шевелись, — бросил Седой и вышел.

Мы пошли за ним. Молчаливый замыкал.

Средний ярус при свете жил своей жизнью и почти не обращал на нас внимания. Женщина с красными руками снова стирала у корыта. Из кузницы тянуло жаром и звоном. У водопойного корыта стоял мужик и скрёб его щёткой.

Мы шли вниз.

Тропа петляла, спускаясь по хребту, и воздух менялся с каждым десятком шагов. Наверху он был просто холодным и разрежённым, а ниже, к холоду добавлялась тяжесть — не физическая, а какая-то другая. Как если бы давление менялось, но не в ушах, а в груди. Горький привкус на языке — тот самый, что узнал из Горечи, только слабее.

Мгла была ближе.

Лестница вниз, знакомая — те же неровные ступени, тот же осыпающийся камень. Только в этот раз я шёл не один и не полуживой. Ноги держали, голова была ясной. Тело слушалось лучше, чем в первый день.

Мы прошли мимо арены.

Сверху, с тропы, она была видна целиком — овальная чаша, вырубленная в камне, ступени трибун, навесы из шкур. Пустая сейчас, ни толпы, ни рёва. Только серый камень, бурые пятна на песке и железная клетка в центре, странно, в прошлый раз её там не было…

Шило покосился на арену и быстро отвернулся. Я заметил, как он потёр перевязанное предплечье.

Ниже тропа сузилась, скала нависла сверху, свет стал серым и плоским. Воздух изменился снова — к горечи добавился запах. Тяжёлый, плотный, звериный, но не такой, к какому я привык за двадцать лет. Те звери пахли землёй, мускусом, кровью и мочой. Здесь к этому примешивалась сера, и что-то горячее и металлическое, как нагретая проволока.

Загоны открылись не сразу. Тропа повернула, прошла под низкой каменной аркой — и мы оказались на широком уступе, врезанном в склон горы.

Десятки клеток ряд за рядом уходили вдоль уступа, вгрызаясь в скалу. Решётки из тёмного железа, тронутого ржавчиной — прутья толщиной в руку, скреплённые массивными заклёпками. Между ними узкие проходы, в которых мог пройти один человек. Дальше каменные стойла с железными кольцами, вмурованными в стены, цепи свисали тяжёлыми петлями. Ещё дальше открытые загоны, обнесённые стенами в два человеческих роста, с глубокими бороздами от когтей на верхних краях. Справа квадратные провалы в камне, прикрытые решётками. Ямы.

И в этих клетках, стойлах и загонах — были драконы. Не один, не два, а десятки. Разных размеров, разных цветов, в разном состоянии. Тихое шипение, скрежет когтей по камню, монотонный удар чего-то тяжёлого о железо, рваное хриплое дыхание. И запах густой запах, от которого глаза заслезились.

Я шёл за Седым Псарём и смотрел. Не мог не смотреть.

Первая клетка слева. Небольшое существо — размером с крупную собаку, может чуть больше. Зеленовато-бурая чешуя с налётом, похожим на мох. Она лежала на боку, неподвижно, морда вытянута вдоль пола. Намордник кожаный, с железными заклёпками и шипами, обращёнными внутрь. Глаза открыты, но пустые. Она не моргала. Не дышала? Нет, бока чуть поднимались, едва заметно, дышала, но так медленно, будто всё в ней замедлилось до предела.

Я посмотрел на неё и дрогнуло.

Тот же сдвиг фокуса, что был в лекарьской, когда Система проснулась. Только теперь — направленный, как луч фонаря.

[СКАНИРОВАНИЕ: Виверна — Мшистая — Взрослая]

[Физическое состояние:]

[— Обезвоживание: сильное]

[— Истощение: значительное]

[— Повреждение крыльевой мембраны: старое, зарубцевавшееся]

[— Намордник: раздражение кожи, начальная стадия некроза в области ноздрей]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: [██░░░░░░░░] 18 %]

[— Агрессия: [░░░░░░░░░░] 3 %]

[— Боль: [████░░░░░░] 41 %]

[— Апатия: [█████████░] 94 %]

[Уровень стресса: НИЗКИЙ (выученная беспомощность)]

[Готовность к контакту: [██░░░░░░░░] 14 %]

Выученная беспомощность.

Я знал это состояние. Видел десятки раз — у волков из контактных зоопарков, у медведей из цирков, у той серой волчицы, которую держали на цепи три года. Зверь перестаёт бороться. Не потому, что больше не может, а потому что узнал, что борьба бесполезна. Что бы ты ни делал, боль не прекратится. Бегство невозможно. Сопротивление наказывается. И тогда что-то внутри гаснет как угли, которые ещё тёплые, но уже не горят.

Мшистая виверна лежала на холодном камне и не моргала.

Я отвёл взгляд и горло сжалось.

Следующая клетка. Молодой дракон — бурый, с серыми пятнами на боках. Размером с небольшого быка, мощные лапы, толстая чешуя. Он стоял посреди клетки и бился лбом о решётку. Мерно и ритмично — тук, тук, тук. Голова назад, голова вперёд, тук. На лбу содранная чешуя и бурое пятно, подсохшая кровь. Глаза мутные. Он не видел ни нас, ни клетку — только ритм. Тук. Тук. Тук.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Каменный — Подросток]

[Физическое состояние:]

[— Самоповреждение: хроническое (лобная область, чешуя содрана до подкожного слоя)]

[— Истощение: умеренное]

[— Мышечная атрофия: начальная (недостаток движения)]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: [█████░░░░░] 52 %]

[— Агрессия: [██░░░░░░░░] 22 %]

[— Боль: [██████░░░░] 58 %]

[— Апатия: [██████░░░░] 63 %]

[Уровень стресса: ВЫСОКИЙ (стереотипное поведение)]

[Готовность к контакту: [█░░░░░░░░░] 7 %]

Стереотипия. Ещё один старый знакомый. Медведь в зоопарке, который качается из стороны в сторону. Тигр, который наматывает круги по клетке, одну и ту же траекторию, тысячи раз в день. Мозг не справляется с пустотой и болью, и находит выход — повторяющееся действие. Бессмысленное и саморазрушительное, но дающее иллюзию контроля. Я делаю это — значит, я ещё что-то делаю. Значит, я ещё существую.

Этот дрейк бился головой о решётку, пока не сотрёт себе череп до кости. И никто не остановит его, потому что никому здесь это не интересно.

Тук. Тук. Тук.

Дальше. Крупный дрейк в стойле — взрослый, багряный. Тёмно-красная чешуя, когда-то наверняка блестевшая, теперь тусклая, в царапинах. На боку ровные ряды ожогов, округлых, одинакового размера. Клеймо. Или не клеймо, а напоминание — раскалённое железо, оставленное умышленно. Он лежал на брюхе, цепь от ошейника уходила к кольцу в стене, провисая тяжёлой дугой. Морда между лап. Глаза полуприкрыты. При нашем появлении — ни движения, ни звука.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Багряный — Взрослый]

[Физическое состояние:]

[— Множественные ожоги: старые, зарубцевавшиеся (не менее 12)]

[— Хроническое недоедание: умеренное]

[— Мышечный тонус: сниженный]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: [███░░░░░░░] 31 %]

[— Агрессия: [█░░░░░░░░░] 8 %]

[— Боль: [███░░░░░░░] 29 %]

[— Апатия: [████████░░] 82 %]

[Уровень стресса: НИЗКИЙ (подавлен)]

[Доминантность: подавлена]

[Готовность к контакту: [████░░░░░░] 38 %]

Послушен, но эмоционально мёртв.

Сломанный зверь — это не победа, а труп, который ещё дышит.

Мои слова. Я говорил их молодым сотрудникам на каждом семинаре. Говорил спокойно и методично, показывая слайды с фотографиями зверей из передвижных цирков. Потухшие глаза, обвисшие мышцы, шерсть клочьями. Все кивали, записывали, соглашались. Потом шли домой, к ужину и телевизору, а звери оставались в клетках.

Сейчас я шёл мимо десятков таких зверей. Не на экране, а в метре от меня. За решёткой, от которой несло ржавчиной и серой. И каждый из них смотрел или не смотрел, что ещё хуже — глазами, в которых я видел одно и то же.

Их сломали.

Я шёл и молчал. Челюсти сжаты, лицо каменное. Шило за спиной тоже притих. Девушка та, со стрижкой — шла ровно, глядя перед собой. Парень с тиком дёргал плечом чаще обычного и старался не смотреть по сторонам.

Система подсвечивала каждого зверя, мимо которого мы проходили. Не полные сводки — обрывки, вспышки данных, которые я ловил периферийным вниманием. Апатия, стресс, стереотипия, выученная беспомощность, подавлен, сломлен, подавлен, подавлен — одно и то же, клетка за клеткой, стойло за стойлом.

Мелькнула виверна с опалёнными крыльями, свернувшаяся в клубок. Ещё один каменный дрейк — на этот раз мелкий, молодой, забившийся в угол загона. Что-то крупное, бурое и неподвижное в одной из ям, решётка сверху, темнота внизу, и оттуда — ни звука.

Только один раз, в дальнем конце ряда, молодой дрейк — мелкий, серо-синий, Грозовой — вскинул голову при нашем приближении. Зашипел, отдёрнулся к дальней стене клетки, хвост обвил лапу. Глаза живые, но злые и испуганные. Этого не сломали. Пока.

Я поймал себя на том, что замедлил шаг. Стою и смотрю на серо-синего.

— Не пялься на товар, — голос Молчаливого Псаря за спиной. Первые слова, которые он сказал за всё время. — Ногами шевели.

Я пошёл дальше.

Внутри было тихо. Как бывает тихо перед тем, как принять решение, которое уже принял, но ещё не сказал вслух.

Двадцать лет я работал с тем, что осталось от зверей после таких мест. Подбирал осколки. Склеивал то, что можно склеить. Хоронил то, что нельзя. И каждый раз, с каждым новым клиентом — израненным волком, запуганным медведем, потухшей рысью — я задавал себе один вопрос: почему я всегда прихожу после? Почему меня никогда нет там, где ломают?

Теперь я был здесь, где ломают. И шёл мимо.

Пока мимо.

Загоны остались позади, а запах нет. Он въелся в ноздри и осел на языке, тяжёлый, серный, с привкусом горячего металла. Я дышал ртом и шёл за Седым Псарём, стараясь не оглядываться.

Тропа снова пошла вниз. Не лестницей, а пологим спуском, вырубленным в склоне. Камень под ногами стал мокрым, скользким, покрытый бурым налётом. Обмотки на ступнях промокли в первые же шаги. Воздух потяжелел ещё на одну ступень — горечь на языке стала отчётливее, и в груди появилось то давящее ощущение, которое я уже узнавал. Мгла была ближе и ближе.

Скала слева расступилась, и мы вышли на широкий уступ.

Первое, что бросилось в глаза, была грязь — месиво из раскисшей земли, мелкого камня и чего-то бурого, чему я не хотел давать названия. Тропа от спуска к баракам была утоптана сотнями ног в жидкую кашу, и в ней стояла вода, плоские зеркальца мутной жижи, в которых отражалось серое небо.

Три барака. Длинные, деревянные, стоящие в ряд вдоль уступа. Серые доски рассохлись и разошлись, щели между ними были забиты тряпками и грязным мхом. Крыши просели под тяжестью камней, которые навалили сверху — видимо, чтобы ветер не снёс. Подпорки, кривые и неровные, удерживали стропила от окончательного обрушения. Из одной щели торчала тряпка, с засохшими пятнами, повешенная сушиться и забытая. От бараков несло кислятиной и затхлостью. Не жильё, а собачья конура, растянутая на десятки человек.

Между бараками и скалой — утоптанная площадка, метров двадцать на двадцать. Деревянные столбы-манекены, вкопанные в землю — шесть или семь, разной высоты. Некоторые обуглены, другие изрублены до щепы. На одном, ближнем, висел кусок мешковины, набитый чем-то тяжёлым — видимо, для отработки ударов. Рядом полоса препятствий, уходящая серпантином по склону вверх: каменные валуны для перелезания, перекладины между шестами, верёвки, свисающие над провалом. Всё обветшалое и мокрое.

Дальше, у края уступа, — загоны. Маленькие, не чета тем, что наверху. Каменные стены чуть выше человеческого роста, без крыш. Пять или шесть, в ряд. Все пустые, ни зверей, ни цепей. Только борозды от когтей на камнях и тёмные пятна на земле вокруг. Видимо, для тренировок или временного содержания. Сейчас — просто пустые ямы.

У дальнего барака стояли деревянные бочки. Рядом яма-уборная на самом краю, над обрывом. Мусорная куча за последним бараком — обрезки кожи, тряпьё, кости, что-то тёмное и бесформенное. Над ней кружили чёрные птицы, но не вороны, а другие, мельче и тише. Незнакомые совсем.

Мы вошли на площадку и нас увидели.

Людей было много. Три десятка, может четыре. Молодые — по большей части парни, крепкие, жилистые, с обветренными лицами и цепкими глазами. Стояли группами, сидели на чурбанах у бараков, двое возились с верёвкой у полосы препятствий. Девушек мало, три или четыре среди всей массы, и те неотличимые от парней — те же серые тряпки, те же жёсткие лица.

Первый нас заметил парень у ближнего манекена. Он отвлёкся от столба, который колотил обмотанным кулаком, и уставился.

— О-о! — протянул и оскалился. — Мясо свежее!

Подхватили сразу. Голоса понеслись со всех сторон, как лай из псарни.

— Глянь, новое мясо!

— Тощие какие! Кости да кожа!

— Это не мясо, это обрезки!

— Эй, мелкий, тебя мамка потеряла?

Это Шило, к нему. Он шёл за моим плечом и, кажется, стал меньше ростом.

— Гля, а бабу-то привели! — кто-то заржал, кивнув на девушку со стрижкой. — Надолго ли?

Она не отреагировала. Шла как шла — прямая спина, взгляд вперёд, будто вокруг никого.

Приём был именно таким, каким я его ожидал. Стайная динамика, классическая, как по учебнику. Новички — чужаки, вторгшиеся на территорию. Старожилы обозначают границы. Шум, давление, демонстрация численности. Не атака пока, а проверка — кто дрогнет, кто огрызнётся, кто сожмётся. Всё это я видел сотни раз, только не у людей, а у волков. Разницы, если честно, было немного.

Я шёл ровно, не ускоряясь и не замедляясь и смотрел перед собой. Не в глаза, а мимо — ни вызова, ни страха. Просто иду и существую.

У второго барака, в стороне от орущей толпы, стояли другие. Пятеро. Они не кричали и не скалились. Трое в бурых кожаных куртках с серьгами-крючьями, как те двое, что нас привели. Ещё один выше и шире в плечах, в чёрной куртке из чего-то, что тускло блестело даже в сером свете. На поясе кнут, свёрнутый кольцом плетёный из чего-то тёмного и гладкого, с утолщением на конце. Лицо жёсткое, глаза спокойные, как у человека, которому не нужно ничего доказывать. Рядом с ним стоял ещё один с кнутом — пониже, но с таким же спокойствием.

И Трещина. Старик стоял чуть впереди, опираясь на скальный выступ, и улыбался. Вернее скалился, обнажая серые дёсны, и в этом оскале было больше оценки, чем веселья.

— Кха! — Трещина отлепился от камня и шагнул вперёд. — Гляди-ка, успели. Аккурат к построению. Ну, обмылки, считайте, повезло — не придётся дважды глотку драть.

Седой Псарь, который вёл нас, кивнул Трещине и отошёл к своим. Молчаливый занял место сбоку, скрестив руки.

— Значит, так. — Трещина обвёл нас четверых взглядом. Потом толпу. Голос был негромкий, но площадка услышала. — Свежее пополнение в мой выводок. Представляю.

Он ткнул костлявым пальцем в Шило.

— Этот — Шило. На арене юркий оказался, дрейк два раза цапнул и промахнулся. На третий достал хвостом, но шустрик выжил. Шило и есть — тонкое, вёрткое, задницу колет.

Смех негромкий и ленивый. Кто-то из старожилов присвистнул.

Палец переместился на парня с тиком.

— Этот — Хвост. Бежал шустро, да Псари шустрее. Кха-кха. Ноги быстрые, голова пустая.

Парень дёрнул плечом. Раз, два. Кто-то из толпы заржал громче. Хвост сглотнул и вжал голову в плечи.

Палец на девушку.

— Эта — Тихоня. Рот на замке, глаза холодные. На арене молчала. Дракон молчал. Оба выжили. Может, немая, а может, умная. Поглядим.

Тихоня не шевельнулась. Лицо камень.

Палец ткнул в меня.

— А это — Падаль. Лёг на арене и сдох. Багряный его понюхал и плюнул. Падаль и есть.

Хохот. Громче, чем для остальных. Кто-то заулюлюкал. С дальнего края площадки крикнули:

— Падаль! Смердит уже!

— Ей-й, Падаль, тебя и зверь жрать не стал!

— В мусорную кучу его, к своим!

Я стоял и молчал. Лицо ровное, дыхание ровное. Руки вдоль тела. Кличка — инструмент, и сейчас она работала так, как должна: привлекала внимание к себе, а не ко мне. Пусть запоминают «Падаль», пусть смеются над «Падалью» — тот, кто внутри, их не касается.

Шум нарастал. Кто-то из старожилов шагнул ближе, широкоплечий, с красноватым лицом, начал что-то говорить — и осёкся.

— Хватит.

Голос негромкий, слово, сказанное так, что площадка услышала.

Одна из тех, в бурых куртках. Рыжие, коротко стриженные волосы, широкие плечи. Женщина — я понял это только по голосу, потому что сложение было мужское. Левое ухо порвано, мочки нет — серьга-крюк висела на том, что осталось.

— Пасти захлопнули, — сказала она. Голос шипящий, тягучий, как будто слова ленились выходить. — Наорётесь в бараках. Сейчас построение.

Тишина упала, как крышка. Старожилы отступили, раздвинулись, образуя что-то вроде строя. Рыжая даже не посмотрела на них — просто сказала, и они послушались.

Трещина кивнул ей — коротко, как равному, и повернулся к нам четверым.

— Ну, обмылки. — Старик провёл языком по дёснам. — Слушай сюда, потому что повторять не стану. Кха.

Он говорил, как человек, который произносил эти слова столько раз, что они потеряли для него всякий вес. Не речь, а инструкция, зачитанная на автомате.

— Вы — черви. Ниже вас в клане только дерьмо под ногами, и то дерьмо полезнее — им костры разжигают. Подъём до рассвета, по гонгу. Утром — Горечь и жратва, потом — работа. Чистка, уборка, беготня, что прикажут. Днём — тренировка. Бег, столбы, полоса. Тело должно стоять, а не валиться от ветра, как сейчас. После полудня — Купание.

Он мотнул головой в сторону края уступа, туда, где за бараками и мусорной кучей склон уходил вниз, к фиолетовой границе.

— Пелена. Будете ходить к ней каждый день. Стоять на кромке, дышать, привыкать. Блеванёте — стоите дальше. Упадёте — вытащат. Если повезёт. — Пауза. — Вечером — снова работа. Потом жратва. Потом спать. И так каждый день, пока не сдохнете или не задубеете.

Старик сцепил руки за спиной.

— Если через месяц будете дышать, ходить и не скулить — получите своего зверя. Не подопечного, а клетку, в которой тварь сидит, и ведро с кормом. Будете убирать за ней, кормить, привыкать. До этого — никаких загонов, никаких зверей, никаких прогулок. Вы бесправное мясо, и если кто-то из вас решит, что он что-то значит, — Трещина оскалился, — то вон те ребята объяснят обратное.

Он кивнул в сторону рыжей и остальных в бурых куртках. Потом на тех двоих в чёрном, с кнутами.

— Псари следят. Те, что с кнутами — старшие, они решают. Спорить нельзя. Перечить — нельзя. Бежать… — Он хмыкнул. — Можно. Только вот выход отсюда один, и он не через ворота. Через ворота выходят голым и без имени. А без имени на хребте не живут. Тем более голыми.

Трещина замолчал. Ветер нёс с края уступа горький холод, трепал тряпьё на верёвках между бараками. Где-то наверху, со стороны загонов, глухо ударило железо — то ли цепь, то ли решётка. Звук дошёл сюда приглушённый, как из-под воды.

Я стоял и думал.

Костяник не врал. Всё, что он говорил полутонами — про барак, про законы, про то, что нянчаться не станут — было правдой. Вот она, эта правда: грязь под ногами, серые бараки, три десятка пар глаз, которые смотрят на тебя как на кусок мяса, брошенный в вольер. Месяц бесправного существования. Беготня, Горечь, стояние у края ядовитого тумана. И никаких гарантий, что через месяц будет лучше.

Уйти?

Куда? Я посмотрел за край уступа — туда, где склон плавно уходил в фиолетовую муть. Мгла стояла внизу, тяжёлая и неподвижная, как вода в пруду, а за ней ничего. По бокам — скалы, хребет, узкий, как лезвие ножа. Наверху — лагерь, ворота, охрана. Трещина только что сказал: выход один, и он голым. Голым, без имени, без Горечи, без знания дорог — на хребте, где воздух сам по себе убивает за полгода. Не вариант. Даже если бы я знал, куда идти, а я не знал. Карты нет, понимания мира — крохи.

Но это было не главное.

Главное стояло за решётками двумя ярусами выше. Десятки клеток, десятки зверей. Мшистая виверна с потухшими глазами. Каменный дрейк, бьющийся лбом о прутья. Багряный, лежащий на брюхе с двенадцатью ожогами на боку и мёртвым взглядом. И серо-синий — тот, что ещё шипел, ещё боялся и был живым.

Настоящие, живые драконы.

За двадцать лет работы я мечтал о невозможном — оказаться рядом с существом, которого не существует. С чем-то большим, чем волк, чем медведь, чем тигр. С чем-то, что летает, дышит огнём и смотрит на тебя янтарными глазами с вертикальным зрачком. Детская мечта, которую я похоронил в пятнадцать лет и не вспоминал.

А теперь они в ста метрах от меня. За решётками, в цепях, сломанные и потухшие — но настоящие. И Система, которая проснулась в моей голове, говорила мне то, что я и без неё чувствовал: ты можешь их читать. Ты можешь их понимать. Ты — единственный здесь, кто видит не «товар» и не «оружие», а зверя.

Выбор был сделан тогда, ещё около загонов, когда шёл мимо клеток и сжимал челюсти. Просто я не сказал себе этого вслух.

Остаюсь, учусь и выживаю. А потом посмотрим.

— Вопросы? — Голос Трещины вернул меня на площадку.

Старик стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел на нас четверых. Выцветшие глаза переходили с лица на лицо. Ждал.

Тишина. Шило молчал — впервые за всё время, что я его знал. Стоял, втянув голову, и смотрел на свои обмотки. Тихоня как статуя, прямая спина, взгляд сквозь. Я молчал тоже. Вопросы были, десятки вопросов, но ни один из них не годился для этой площадки и этой публики. Сейчас молчать, смотреть и запоминать. Вопросы придут позже, когда пойму, кому их можно задавать.

— Хорошо. — Трещина кивнул. — Тогда, значит, если хотите когда-нибудь дорасти до Псарей…

— А кто такие Псари?

Хвост. Голос тонкий и дёрганый. Он поднял руку — рефлекс откуда-то из прошлой жизни, школа или что тут у них вместо неё. Пальцы подрагивали, плечо дёрнулось тиком. Он смотрел на Трещину снизу вверх, и по лицу было видно, что вопрос вылетел раньше, чем голова успела его остановить.

На площадке стало очень тихо.

Трещина медленно повернул голову к Хвосту. Выражение лица не изменилось — тот же оскал-улыбка, те же выцветшие глаза. Но что-то в воздухе сдвинулось. Как перед грозой, когда давление падает и уши закладывает.

Старик не сказал ни слова. Просто посмотрел через плечо на рыжую и чуть кивнул.

Она шагнула вперёд. Один шаг и она уже стояла перед Хвостом. Он даже не успел опустить руку. Удар пришёл снизу, в живот — коротко, без замаха, кулаком. Глухой звук, как если ударить по мешку с песком. Хвост сложился пополам, рот открылся, но вместо крика вышел только хрип. Колени подогнулись, и он рухнул в грязь лицом.

Рыжая стояла над ним и ждала, пока тот перестанет корчиться.

— Вот кто такие Псари, — сказала она.

Хвост лежал в грязи и кашлял. Мокрый, надрывный кашель, с хрипом, лицом в бурую жижу. Руки упирались в землю, пальцы разъезжались. Он пытался подняться и не мог — живот не давал, мышцы свело.

Никто не помог. Никто даже не посмотрел в его сторону — точнее, смотрели все, но так, как смотрят на камень, который скатился с тропы. Отметили и пошли дальше.

Трещина обвёл площадку взглядом. Не торопился. Дал тишине повисеть, как дают повисеть петле, прежде чем затянуть.

— Ну? — сказал он. — Кто из вас, умных, объяснит этому, — кивок вниз, на Хвоста, — почему он сейчас грязь жуёт?

Молчание короткое — секунда, две.

Из строя старожилов вышел голос. Парень, невысокий, жилистый, с тремя тёмными полосами клейма на правом предплечье. Говорил ровно, без усмешки — как отвечал на уроке, который выучил наизусть.

— Вопросы надо задавать, когда спрашивают про вопросы. Спросили — молчи или говори. Не спросили — рот на замке. Он опоздал.

Трещина ткнул в него пальцем.

— Именно. — Старик оскалился. — Именно так, обмылки. Тут вам не базар и не мамкина юбка. Слово не в то время — и привет. Запомните, потому что второй раз объяснять будут не кулаком, а чем потяжелее. Кха.

Он помолчал. Хвост наконец поднялся на четвереньки, потом на колени. Лицо серое, рот приоткрыт, на подбородке грязь и слюна. Плечо дёрнулось — тик, тик, тик. Трещина посмотрел на него сверху вниз без интереса и продолжил.

— Но раз уж спросил — отвечу, чтоб остальные дурь из головы вытрясли. В клане есть ранги. — Он загнул палец. — Черви — это вы. Дно. Выше — Крючья. — Второй палец. — Ещё выше — Псари. — Кивок в сторону рыжей и остальных в бурых куртках. — Над ними — Кнутодержатели.

Он мотнул головой на тех двоих в чёрном, с кнутами на поясах. Те стояли неподвижно, как вырезанные из камня. Один высокий и широкоплечий — даже не моргнул.

— Над Кнутодержателями — Железные Руки. Над ними — Глава. Но вам до них дела нет. Вам дело до Псарей. — Трещина воткнул палец в воздух. — Если хотите когда-нибудь стать Псарём, а это, обмылки, лучшее, на что вы можете рассчитывать, — нужно тело. Горечь дубит нутро, Мгла закаляет шкуру, но без мяса на костях и жил в ногах = толку ноль. Дохлятина на хребте не живёт. Поэтому…

Старик хлопнул в ладоши. Звук сухой и резкий, как щелчок кнута.

— Пошли!

Строй старожилов двинулся, как вода из одной формы в другую переходит. Тридцать с лишним человек развернулись на площадке, встали в ряды с локоть между плечами и начали. Это был неожиданно, без объяснений, просто все вдруг разом начали что-то делать, не сговариваясь. При этом после конца определенного цикла — все разом кричали «Ха!».

Первое движение я не узнал. Ноги на ширине плеч, руки вперёд, ладони вниз и потом что-то странное, скручивающее, от бедра через корпус к плечу, будто бросаешь невидимый камень, но не отпускаешь. Корпус уходит вниз, колено сгибается, вторая нога отставлена, и всё тело на одной линии, натянутое, как тетива.

Понял, что нужно учить и повторять эти движения прямо сейчас. Как говорится — времени на раскачку нет. Я повторил. Вернее, попытался.

Ноги встали криво. Колено ушло не в ту сторону, корпус завалился, руки не успели за телом. Я выпрямился и попробовал снова — лучше, но «лучше» тут означало «не упал».

Рядом Шило дёргался, как марионетка с оборванными нитками. Руки делали одно, ноги — другое, и всё это разъезжалось в стороны. На третьем повторе он запутался в собственных обмотках и чуть не сел в грязь.

Тихоня двигалась чище. Повторяла за ближайшим старожилом с небольшой задержкой, экономно, без лишних движений. Не попадала в ритм, но хотя бы не падала.

Хвост стоял на месте и моргал. Руки висели вдоль тела, плечо дёргалось.

— Повторять! — Голос Трещины, хлёсткий, из-за спины. — Глазами смотреть, руками делать! Никто вам, мясо, разжёвывать не будет!

Второе движение. Из нижней позиции — рывок вверх, одной ногой, с разворотом. Руки идут дугой снизу вверх, локти прижаты, кисти — будто держишь что-то. На пике — замирание. Одна нога на земле, вторая поднята, корпус чуть отклонён назад. Баланс.

У старожилов это выглядело как единое текучее движение — подъём, разворот, замирание. У меня — как попытка встать на одну ногу после недели лежания в лекарьской. Тело было слабым, лёгким и плохо скоординированным, мышцы не знали этих движений, суставы не гнулись в нужных направлениях. Я покачнулся, шагнул в сторону, выпрямился. Попробовал ещё раз. Чуть лучше. Ещё раз. Нога задрожала и подломилась, я шагнул, удерживая равновесие.

Третье движение. Из верхней позиции — падение вниз, контролируемое, на обе ладони, ноги уходят назад. Что-то вроде отжимания, но с проворотом корпуса в нижней точке и выходом в боковую стойку. Я лёг, попытался провернуться = локоть подломился, и я ткнулся лицом в мокрую землю.

— Ниже! — Трещина прошёл мимо, не остановившись. — Задница к земле, локти внутрь! Что за размазня!

Поднялся. Грязь на щеке, на рубахе, на обмотках. Вытер лицо рукавом. Встал в исходную. Ещё раз.

Вокруг — тот же хаос. Шило барахтался, как жук на спине, при каждом падении тихо ругаясь. Хвост делал что-то, лишь отдалённо напоминающее движения, медленно и заторможенно, как во сне. Тихоня молча, сжав зубы, методично повторяла, ошибалась, поправлялась, снова повторяла.

Старожилы двигались слитно. Не идеально — многие дёргались, кто-то сбивался, но привычно, по памяти тела. Между нами и ними была пропасть — они делали это месяцами.

Четвёртое движение. Присед, глубокий, на пятках. Руки сцеплены перед грудью. Медленный подъём, каждую секунду контролируя каждую мышцу. Бёдра горели на третьем повторе. На пятом — тряслись. На седьмом мои ноги просто отказали, и я сел в грязь.

— Встать!

Встал. Грязь хлюпнула под обмотками. Колени дрожали. Во рту — вкус Горечи и пыли.

Пот заливал глаза. Я моргал, тряс головой и снова вставал в позицию — ноги на ширине плеч, руки вперёд, скручивание от бедра.

И тогда Система сдвинулась тем же лёгким смещением фокуса, как настройка бинокля. Только теперь она смотрела не на дракона, а на меня.

[АНАЛИЗ: Комплекс физической подготовки — «Каменный поток»]

[Тип: Ритмическая закалка с элементами направленной циркуляции]

[Назначение: Разгон и распределение остаточной энергии Мглы, усвоенной через Горечь и контакт с Пеленой. Ускорение адаптации мышечной и костной ткани.]

[Принцип:]

[— Скручивание корпуса → направление потока от нижних конечностей к грудной клетке]

[— Рывковый подъём → активация крупных мышечных групп, усиление кровотока]

[— Контролируемое падение → сжатие и расширение грудной клетки, принудительная вентиляция]

[— Глубокий присед → накопление давления в тазовой области, последующий «выброс» при подъёме]

[Эффективность при правильном выполнении: значительная]

[Эффективность при текущем выполнении носителя: 12 %]

[Рекомендации:]

[— Движение 1: Начинать скручивание не от плеча, а от пятки. Волна идёт снизу вверх. Стопа → бедро → поясница → грудь → рука]

[— Движение 2: Опорная нога слегка согнута, не выпрямлена. Центр тяжести ниже. Баланс — через напряжение стопы, не колена]

[— Движение 3: Проворот в нижней точке — не корпусом, а тазом. Корпус следует за тазом, не наоборот]

[— Движение 4: Подъём из приседа — выдох через сжатые зубы, давление в животе удерживать]

[Примечание: Выкрик на каждом цикле — не ритуальный. Форсированный выдох синхронизирует группу и усиливает внутрибрюшное давление. Рекомендуется выполнять.]

Это было ещё более неожиданно — стало быть, эта система дает не только сканирование драконов, но и рекомендации и по физподкотовке. То есть она ведет меня по пути Укротителя Драконов в полном объеме. Я воодушевился этому факту не на шутку.

Вот только двенадцать процентов из ста. Неудивительно — я копировал форму, а не содержание. Как если бы смотрел, как мастер играет на скрипке, и пытался повторить движения рук, не слыша музыки.

Теперь я слышал.

Следующее скручивание я начал от стопы. Правая пятка вдавилась в мокрую землю, напряжение пошло вверх — через икру, через бедро, через поясницу. Медленнее, чем у старожилов, криво и коряво — но впервые что-то щёлкнуло. Тепло прошло от стопы через поясницу и замерло где-то под рёбрами, мягко пульсируя.

Я выпрямился. Руки — дугой вверх, по рекомендации — опорная нога чуть согнута. Качнуло, но удержался. Стопа напряжена, пальцы цепляются за землю через мокрые обмотки.

— Хааа! — рявкнул строй на выдохе.

Я рявкнул с ними. Воздух вырвался из сжатых зубов, живот окаменел на секунду, и тепло под рёбрами вздрогнуло — будто отозвалось.

Падение вниз, ладони в грязь. Проворот — тазом, не корпусом. Тело пошло иначе, будто его подхватил ленивый поток. Мышцы дрожали, руки горели от напряжения, но правильнее. Я чувствовал разницу.

Присед глубокий, на пятках. Подъём — выдох через зубы, давление в животе. Бёдра горели, колени тряслись, но тепло пульсировало ровнее, расходилось — по рукам, по плечам, по шее.

— Хааа!

Строй двигался вокруг меня. Три десятка тел, мокрых от пота, серых от грязи. Лица — отрешённые и остекленевшие. Старожилы двигались на автомате, как заведённые механизмы. Глаза не смотрели ни на что, куда-то внутрь. Ритм захватывал, втягивал, как течение. Скручивание — выдох — рывок — выдох — падение — выдох — присед — выдох. Снова. Снова. Снова. Гул голосов, хлюпанье грязи, рваное дыхание, и сквозь всё это — ритм, как удары сердца.

Даже Шило перестал ругаться и дёргаться. Двигался криво, путаясь в каждом движении, но молча, с закрытым ртом и сведёнными бровями. Тихоня, отстающая на полсекунды, но не ломающая ритм.

— Хааа!

Псари стояли по краям площадки. Рыжая сбоку, руки скрещены, седой у барака, молчаливый за строем — просто смотрели. Кнутодержатели с кнутами — те вообще были неподвижны, как валуны.

Минута. Две. Пять. Я считал циклы — на десятом сбился, на двадцатом перестал считать. Тело работало. Плохо, слабо, с дрожью в каждой мышце, но работало. Система подсвечивала ошибки — «стопа развёрнута», «выдох запоздал», «центр тяжести смещён» — и я поправлял, не думая, на рефлексе, как поправляешь прицел.

Тепло пульсировало тихо, разгоняясь при каждом выдохе и замирая на вдохе — чувствовал его физически, как чувствуешь горячую воду, текущую по жилам. Горечь, которую я пил утром и вчера, и позавчера, будто оставила что-то в теле. Что-то, что эти упражнения разгоняли, растирали, заставляли двигаться.

Десять минут, пятнадцать. Ритм начал ломаться.

Первыми посыпались слабые. Парень из старожилов, худой, с запавшими щеками — сбился на приседе и встал, согнувшись, руки на коленях, тяжело дыша. Псарь-Седой рявкнул:

— Стоять в строю!

Парень выпрямился и продолжил. Ещё кто-то закашлялся, мокро и надрывно. Шило двигался по инерции, как сомнамбула, — глаза мутные, рот приоткрыт, пот катился с подбородка. Мои ноги тряслись так, что каждый присед был борьбой с гравитацией. Руки онемели от локтей до кончиков пальцев. Тепло внутри мерцало, но тело, в котором я сидел, было шестнадцатилетним от силы, истощённым, едва оправившимся от арены и Горечи. Оно заканчивалось.

Хвост упал, как подрубленный. Колени подогнулись на середине приседа, и он просто сел в грязь, потом завалился набок. Лицо серое, мокрое, рот открыт, грудная клетка ходила ходуном — частое и рваное дыхание, как у загнанной собаки.

— Встать! — Голос Трещины, резкий.

Хвост не встал, лежал на боку, скрючившись, и хватал ртом воздух. Плечо дёргалось — тик, тик, тик, быстрее обычного.

— Не… могу… — Слова выходили по одному, между вдохами. — Ды… шать…

Строй остановился. Не по команде, а сам, как механизм, из которого выдернули деталь. Тела замерли на полудвижении, мокрые, тяжело дышащие. Кто-то уронил руки, кто-то оперся на колени. Передышка, не объявленная, но ощутимая — все знали, что сейчас пауза, потому что кто-то сломался.

Трещина подошёл к Хвосту.

Старик стоял над ним — сгорбленный и костлявый. Смотрел вниз выцветшими глазами, и на лице его не было ни злости, ни жалости — только то выражение, которое бывает у человека, прикидывающего что-то в уме. Словно думал о том, убить или пощадить.

Трещина присел на корточки медленно, по-стариковски. Лицо оказалось рядом с лицом Хвоста, который лежал в грязи и хватал ртом воздух, как рыба на берегу.

— Слушай сюда, — сказал Старик тихо.

Тишина стояла такая, что слышали все. Ветер стих, будто тоже слушал.

— Тут не заканчивают, когда ноги не держат. — Старик говорил ровно, без нажима, как объясняют вещь, которая не терпит повторений. — Тут заканчивают, когда я скажу — закончили. Или когда скажет Псарь. Или когда ты сдохнешь. Третьего нет. Кха.

Хвост лежал и дрожал. Всё тело ходило ходуном — мелкая дрожь от которой зубы стучат.

— Встань, — сказал Трещина просто.

Хвост не двигался. Секунда, две, три. Площадка ждала. Я стоял в строю, мокрый от пота, ноги гудели, и смотрел, как парень лежит лицом в грязи, и плечо его дёргается — тик, тик, тик.

Трещина не торопил и не повторял. Просто ждал, сидя на корточках, как терпеливый дед у постели больного. Только глаза были не дедовские, а выцветшие и холодные.

Хвост упёрся ладонями в землю. Руки разъехались. Упёрся снова. Локти тряслись так, что ходили ходуном — вправо-влево, вправо-влево. Он подтянул одно колено, потом второе. Замер на четвереньках, голова свесилась, с подбородка капала жижа.

Потом поднялся. Спина согнута, руки висят, как плети, ноги расставлены, чтобы не упасть.

Трещина смотрел на него снизу вверх — так и не поднялся с корточек. Лицо не изменилось. Потом старик кивнул коротко.

— Кха. — Он разогнулся, и повернулся к строю. — Продолжаем.

Продолжили.

Скручивание — выдох — рывок — выдох — падение — выдох — присед — выдох. Тот же ритм, те же движения, только теперь каждое давалось вдвое тяжелее. Тело, которое казалось послушным десять минут назад, превратилось в мешок с камнями. Мышцы отказывали, одна группа за другой. Бёдра. Плечи. Поясница. Я двигался на том, что оставалось, — на упрямстве и на привычке не сдаваться, вбитой двадцатью годами работы, когда надо было сидеть неподвижно часами, даже если всё тело кричало «встань и уйди».

— Хааа! — рявкнул строй.

Я рявкнул с ними. Голос сорвался на хрип. Живот окаменел, тепло под рёбрами еле мерцало, как угли перед тем, как погаснуть.

Шило рядом двигался с закрытыми глазами, буквально — глаза зажмурены, рот открыт, и тело совершает движения по памяти, кривые и урезанные, но не останавливается. Тихоня побледнела до синевы, на висках проступили жилки, но спина прямая, и каждый цикл она заканчивала. Хвост дёргался в конце строя, но стоял на ногах и шевелился, и этого было достаточно.

Ещё пять минут. Ещё пять. Я перестал думать, перестал считать, перестал чувствовать ноги. Просто двигался.

— Стой!

Голос Трещины. Строй замер, кто-то упал на колени, кто-то согнулся, упираясь руками в бёдра. Кто-то просто стоял и качался.

— Кха. Водопой, — сказал Трещина.

Из-за барака появился мужик в серой рубахе, с клеймом на предплечье. Крюк, из обслуги. Тащил деревянное ведро и черпак. Поставил ведро посреди площадки и отошёл.

Строй двинулся к воде тяжело и молча, как скот к водопою. Старожилы первыми, без слов, по привычке, новички потом.

Я дождался своей очереди. Черпак был деревянный, с отколотым краем. Вода холодная, с привкусом — металлическим, чуть горьковатым, будто текла через камень, в котором было слишком много железа. Горная и жёсткая, от которой стягивало зубы, но она была мокрой и холодной, и это всё, что имело значение.

Пил медленно, маленькими глотками. Привычка — не заливать в перегретое тело ледяную воду, потому что спазм и рвота. Это я знал ещё из своей жизни, из тайги и полевых выездов.

Трещина стоял в стороне, скрестив руки. Подождал, пока ведро обошло всех.

— Ну вот, обмылки. — Старик пожевал дёснами. — Дальше без меня. Мне наверх, дела. Псари приглядят. — Он кивнул в сторону рыжей и Седого. — Слушаться, как мамку родную. Только мамка бьёт слабо, а эти сильно. Кха-кха.

Развернулся и пошёл к тропе наверх, мелко и неторопливо, как человек, для которого спешка — давно забытое слово. Через десять шагов его спина исчезла за каменным выступом.

Рыжая Псарь вышла вперёд. Окинула строй взглядом от одного конца к другому. Остановилась на нас, новичках.

— Бег, — сказала она шипящим и ленивым голосом, будто слова нехотя выползали из горла. — Змейка. — Она мотнула головой вправо, туда, где за краем площадки склон уходил вниз, а потом снова вверх.

Я посмотрел в ту сторону — за последним бараком и мусорной кучей, от площадки отходил узкий каменный гребень — ребро горы, торчащее из склона. Извилистый, как хвост змеи, — поднимался метров на сорок вверх по склону, петляя между валунами и выступами, потом изгибался и уходил вниз, к площадке. Тропинка по нему — в одного человека шириной, местами меньше. Камень мокрый, с бурым налётом. По обеим сторонам — ничего. Воздух. И далеко внизу, под левым краем — фиолетовая Мгла.

— Десять кругов, — сказала Рыжая. — Вверх и вниз. Кто остановится — яма. — Она произнесла это так же ровно, как сказала бы «каша на завтрак». — Кто упадёт за край — его дело. Вытаскивать не станем.

Старожилы уже стягивали рубахи — движение прошло по строю, как рябь по воде. Один за другим, через голову, небрежно, кидая серые тряпки на камни у края площадки.

Я стянул свою. Утренний воздух ударил по мокрой коже, и я невольно передёрнул плечами.

— Гля-гля. — Голос сбоку, негромкий. Парень из старожилов, коренастый, с коротко стриженной головой и клеймом на предплечье — кивнул на мою спину, обращаясь к соседу. — Видал? Падаль-то прижарили знатно. Вон полосы какие. А срослось-то… быстро срослось. Хорошая шкура.

Его сосед, повыше, с длинным лицом и выбитым передним зубом — хмыкнул.

— Падаль хоть с ранами оттуда вышел. А ты, Репей, бегал по арене, как ссыкло, и дрейк тебя даже нюхать не стал.

— Я не бегал, а маневрировал! — Репей ощерился. — Тактически отступал!

— Ага. Тактически обоссался, я видел.

— Пошёл ты на Дно, Кривой…

Они заткнулись сами. Рыжая даже не посмотрела в их сторону, но что-то в её позе заставило обоих подобраться.

Три десятка тел выстроились в шеренгу перед входом на гребень. Голые торсы — серые, загорелые, в шрамах и клеймах. Пар шёл от мокрой кожи в холодном воздухе. Я встал ближе к хвосту шеренги, рядом с Шило. Тот уже стянул рубаху и стоял, обхватив себя руками, зубы стучали.

Седой Псарь поднял железный диск размером с ладонь и ударил по нему коротким молотком.

Гонг.

Шеренга рванула. Передние ушли первыми, задние подтянулись, и через три секунды всё превратилось в цепочку бегущих тел, втягивающуюся на узкий гребень. Камень под ногами мокрый, скользкий, обмотки чавкают, тропинка — в одного человека, плечи едва не цепляют выступы по сторонам. Слева склон, усыпанный мелким щебнем. Справа ничего. Воздух, серое небо и далеко внизу фиолетовая неподвижность.

Первые двадцать шагов я бежал нормально. Ноги слушались, дыхание ровное, тропа поднималась полого. Потом гребень изогнулся, пошёл круче, и камень под обмотками стал скользить. Я поймал равновесие, оттолкнулся от валуна ладонью и побежал дальше, уже тяжелее.

На полпути вверх — понял, будет дико трудно. Лёгкие горели от разрежённого воздуха, от того, что тело, едва оправившееся от арены и Горечи, было пустым. Ноги после «Каменного потока» гудели, бёдра наливались тяжестью с каждым шагом. Подъём выкручивал из меня остатки сил.

Впереди старожилы карабкались ровнее. Кто-то из них даже переговаривался на бегу, коротко и хрипло. За мной тяжело сопел Шило.

Выше. Тропа петляла между двумя валунами, сужалась до ширины ступни, и я бежал боком, цепляясь за камень, сердце колотилось в горле, во рту — привкус железа.

Крик. Сзади и ниже.

Я обернулся на бегу — мелькнуло: чья-то фигура соскользнула с тропы на левом повороте, там, где камень был мокрее всего. Парень, не разглядел кто — покатился по склону, хватаясь за щебень, который сыпался вместе с ним. Не в пропасть, склон был пологий, метров пять до каменной полки. Он ударился спиной о выступ и замер, скрючившись.

Бегущие за ним обогнули место, где тот соскользнул, и побежали дальше. Один обернулся — мельком, и тут же отвернулся.

Я побежал дальше. Не потому что не хотел помочь, а потому что знал: здесь за это не поблагодарят. Здесь за это накажут.

Наверху плоская площадка, пятачок голого камня на макушке гребня. Я выбежал на неё, согнулся, упёрся руками в колени. Лёгкие свистели, перед глазами плавали чёрные пятна. Сердце гремело так, что слышал его в ушах. Выпрямился, вытирая пот со лба предплечьем, и глянул вниз.

Двое Крючьев, рангом ниже, по клейму на руках — уже были у упавшего. Один взял за левую руку, второй за правую, и поволокли, быстро и деловито, не разбирая, что парень хрипит и пытается упереться ногами. Волокли к краю площадки внизу, туда, где за последним бараком виднелись квадратные решётки в земле.

Ямы.

Подтащили, один из Крючьев откинул решётку из тёмного железа, и столкнули парня вниз. Глухой удар, вскрик, и решётка легла на место.

— Стоишь⁈ Туда же хочешь⁈

Голос рядом — резкий, запыхавшийся. Молодая девчонка, одна из старых Червей. Мелкая, жилистая, с обветренным лицом и коротко обрезанными волосами, слипшимися от пота. Она уже бежала вниз, мимо меня, и мотнула головой — давай, мол.

Я побежал за ней. Вниз легче, но камень скользил под обмотками, и каждый шаг — как по льду. Тропа виляла, я перебирал ногами, стараясь не думать о том, что справа — ничего.

— Что… это… — Слова выходили кусками, между вдохами. — Яма…

— Узнаешь скоро, — бросила она через плечо, не сбавляя. Дыхание у неё было рваное, но ноги двигались уверенно. — Туда кидают за всё — за слабость, за болтовню, за то, что медленный. Сидишь в темноте, пока не вытащат. Или пока не сдохнешь. — Она перепрыгнула через выступ, не глядя. — Так что бегом, Падаль.

Второй круг, третий, подъём — лёгкие горят, спуск — колени подламываются. Четвёртый.

На пятом круге ноги кончились. Бёдра стали двумя кусками горячего дерева, негнущимися и чужими. Я поднимался на гребень, и каждый шаг вверх давался так, будто к каждой ноге привязали по камню. Колени не сгибались, а проворачивались, с хрустом и тупой болью.

Впереди, через пять-шесть тел, бежали те, кого это не убивало. Трое или четверо из старожилов — крепкие, широкоплечие, с серой кожей и жилистыми ногами, которые работали ровно и размеренно. Они даже дышали иначе — глубоко и редко, там, где я хватал воздух ртом, как рыба. Видимо месяцы Горечи и Купаний сделали своё дело — их тела были на другой ступени, и между нами, новичками, и ими была пропасть, которую не перешагнёшь за день.

Шестой круг. На подъёме я споткнулся, упал на колено, содрал кожу через обмотку. Встал. Побежал, понял что не могу и пошёл быстрым шагом, потому что бегом ноги уже не могли.

Седьмой. Впереди кто-то из Червей перестал бежать и пополз на четвереньках, вверх по мокрому камню, цепляясь пальцами за выступы. Потом ещё один, и ещё.

— Нельзя останавливаться! — крикнул кто-то из середины цепочки. Голос сорванный, хриплый, но злой. — Ползи, но не стой!

Я полз.

На восьмом круге — вверх на четвереньках, обдирая ладони о мокрый камень. Вниз — сидя, почти скатываясь на заднице, упираясь пятками, чтобы не разогнаться и не улететь с тропы. Обмотки размотались на левой ноге и волочились грязным хвостом. Камень рвал кожу на ладонях, и я не чувствовал — руки онемели, как и ноги, как и всё остальное.

Девятый. Мир сузился до метра перед глазами. Мокрый камень, бурый налёт, трещина в породе, следующий выступ — схватиться, подтянуться, переставить колено. Ни мыслей, ни страха, ни боли — только движение. Тело подводило, я знал это, но тело — не всё. Дух тянет дальше, когда мышцы сдаются. Я это знал точно, потому что проверял. Пять дней в тайге без еды, когда навигатор сдох, а компас остался в лагере. Ноги тогда тоже отказали на третий день, но я шёл. Полз, перекатывался и добрался.

Десятый круг. Последний подъём — я не помнил, как его прошёл. Верхняя площадка, разворот, спуск. Камень под руками, камень под коленями, камень под задницей. Вниз. К площадке.

— Отдыхайте! — Голос Седого Псаря.

Я выполз на площадку и лёг лицом в мокрую землю, и лежал. Грудная клетка ходила ходуном, рёбра раздвигались и сдвигались, воздух входил и выходил с сипом. Сердце стучало в висках, в горле, в запястьях — везде. Перед глазами плавали красные и чёрные пятна.

Вокруг то же самое. Десятки тел, разбросанных по площадке, как после побоища. Кто-то лежал ничком, кто-то на спине, кто-то сидел, привалившись к камню, с запрокинутой головой и открытым ртом. Никто не говорил. Единственный звук — дыхание. Тридцать с лишним пар лёгких, работающих на пределе.

Шило лежал рядом, раскинув руки, и смотрел в небо мутными глазами. Рот открыт, на губах пена. Тихоня сидела у валуна, колени подтянуты к груди, лицо белое, как мел. Хвоста не видел, может добрался, а может нет.

Ведро с водой стояло в пяти шагах. Никто не двигался к нему, не было сил — даже на воду.

Минута. Две. Пять. Десять. Я просто лежал и дышал, сердце замедлялось. Красные пятна перед глазами бледнели. Мышцы дрожали от того, что отдали всё, до последней капли, и теперь вибрировали, как порванные струны.

И тогда знакомое марево, лёгкое смещение фокуса.

[СТАТУС ОБНОВЛЁН]

[Стадия: Непробуждённый]

[Круг: 1 (Горная кровь)]

[Прогресс к Кругу 2: 3 % → 7 %]

[Физическая нагрузка: зафиксирована]

[Горечь: усвоение продолжается]

[Адаптация тканей: незначительное улучшение]

Четыре процента за утро, которое чуть не убило. Я лежал в грязи, мокрый, ободранный, с онемевшими ногами и привкусом крови во рту — и где-то внутри, в той части сознания, которая оставалась холодной и расчётливой, щёлкнул тихий механизм: четыре процента, значит работает, значит тело меняется.

Закрыл глаза и стал дышать ровнее.

Тишина длилась ещё минуту, может две. Потом Шило сел, руками упёрся в землю, подтянулся, привалился спиной к камню. Лицо мокрое, веснушки потемнели от грязи, глаза мутные. Он посмотрел на свои ободранные ладони — ободранные, в бурых разводах и сказал:

— Если так каждый день… — Голос сиплый, еле слышный. Он сглотнул. — Можно ж просто сдохнуть. И к дракону даже не подойти.

— Хех. — Голос откуда-то справа — пеарень из старожилов, тот самый Репей, коренастый, со стриженой головой. Он сидел, привалившись к манекену, и даже после десяти кругов выглядел не умирающим, а просто уставшим. — Тебе с драконом делать нечего, мелкий. Дракону воля нужна крепкая. — Он сплюнул в грязь. — А ты дерьмо безвольное. По глазам видно.

Кто-то из его компании хмыкнул.

Шило открыл рот, и я видел, как слова уже полезли наружу — что-то обидчивое и дёрганое, из тех, что потом жалеешь. Я подвинулся к нему по мокрой земле на полметра, оказавшись рядом. Наклонился к уху.

— Не надо, — сказал тихо. — Молчи, наблюдай и никуда не встревай. Сейчас это невыгодно.

Шило посмотрел на меня. Рот закрылся. Глаза метнулись к Репью, потом обратно ко мне. Кивнул.

Я выпрямился и поймал взгляд Тихони. Девчонка сидела у валуна, колени к груди, и смотрела на меня. Взгляд ровный, внимательный, без выражения. Как будто что-то отметила про себя и сложила в карман. Ничего не сказала, затем отвернулась.

Ещё десять минут прошло по ощущению, когда тело медленно возвращается из того места, куда его загнали, и начинает снова чувствовать пальцы, колени, спину. Кто-то наконец доковылял до ведра. Потом ещё один. Вода пошла по рукам.

— На ноги! — Голос Рыжей, что стояла у манекенов, руки скрещены, и ждала, пока мясо поднимется.

Поднялись. Кто-то с третьей попытки, кто-то с пятой, но поднялись все. Строй потёк к площадке с деревянными столбами.

— Новые, сюда. — Кивок нам четверым. — Остальные — по парам, работа на столбах как вчера. Кто забыл — напомню. — Она шевельнула пальцами на рукояти кнута, и этого хватило.

Старожилы разошлись по манекенам — встали и начали отрабатывать удары. Глухие шлепки по дереву, хруст обмоток о столбы.

Мы четверо — я, Шило, Тихоня, Хвост, который всё-таки добрался, серый и качающийся — стояли перед Рыжей. Она смотрела на нас и, кажется, прикидывала, стоим мы потраченного времени или нет.

— Значит, так, — сказала женщина. Голос шипящий и неторопливый. — Манекен — это дракон. Деревянный, тупой и не кусается. Настоящий — кусается. Поэтому сначала учитесь на этом.

Она подошла к ближнему столбу — толстому, из серого дерева, с обугленными пятнами на боках. На уровне человеческого роста кто-то процарапал грубый рисунок: контур драконьей головы, вид сбоку. На нём — точки, помеченные нацарапанными крестиками.

— Глаза, — Рыжая ткнула пальцем в две верхние точки. — Мягкие. Удар туда. Дракон ослеп — ты жив.

Палец сместился ниже.

— Горло. Под челюстью, вот тут. — Она провела линию. — Шкура тоньше, чем везде. У дрейка, уязвимое место. У виверны, тем более. Бей сюда, если повалил.

Палец сместился.

— Ноздри. Дракон дышит через них, и стихийные железы — рядом. Забьёшь ноздри грязью, тряпкой, чем угодно — на несколько секунд он не плюнет. Этих секунд может хватить.

Она обошла столб.

— Крыльевой сустав. — Точка на «спине» манекена. — Тут крыло крепится к телу. Хрупкий. Перебил — не взлетит. Но подобраться сложно. Дракон крылья бережёт.

Ещё одна точка.

— Основание хвоста. — Она ткнула в нижнюю часть столба. — Нервный узел. Сильный удар — хвост отнимается на минуту. Но если ты оказался у хвоста дракона, — Рыжая посмотрела на нас, — значит, ты уже, скорее всего, мёртв. Хвост бьёт быстрее, чем ты думаешь.

Она отступила на шаг.

— Теперь, где не стоять никогда. — Голос стал жёстче. — Перед пастью. Очевидно. Хвост, я уже сказала. Но главное, — подняла палец, — не стоять под крылом. Дракон складывает крыло, и ты между ним и телом, как орех в щипцах. Рёбра в труху. Видела такое дважды. Оба раза — хоронить было нечего.

Пауза. Она обвела нас взглядом.

— Подходить — сбоку. Всегда сбоку, чуть спереди, чтобы он тебя видел. Не за спиной, не под брюхом. Сбоку. Руки на виду. Движения ровные. Запомните это, потому что первый, кто подкрадётся к дракону сзади, потеряет голову. В буквальном смысле.

Рыжая повернулась к строю старожилов.

— Гарь! — крикнула она.

От столбов вышел парень, видел его краем глаза, когда нас вели на площадку. Высокий, широкоплечий, с чёрными кудрями и лицом, которое в другом мире назвали бы красивым. На правой щеке свежий ожог, розовый, в форме чего-то неровного, будто глаз распахнулся в коже. На предплечье клеймо, три тёмные полосы. Крюк, уже не Червь.

Когда проходил другие Черви расступились, отошли в сторону. Так стая расступается перед вожаком, на рефлексе.

— Покажи новым, — сказала Рыжая. — Базовый подход, без кнута, рукой — на силовые удары, и точки. Как учили.

Гарь кивнул. Не торопясь, с ленцой, как человек, которому не нужно стараться. Подошёл к манекену, встал сбоку — ровно так, как Рыжая объясняла. Чуть спереди, руки на виду, корпус развёрнут вполоборота.

Потом начал.

Шаг. Плавный, мягкий, стопа ставится с носка. Второй шаг ближе, корпус чуть наклонён, центр тяжести низко. Руки двигались ровно и осознанно, одна впереди, открытой ладонью к морде, вторая у бедра, готовая. Он обошёл столб по дуге, не сводя глаз с нацарапанной головы, и каждое движение было точным, экономным и абсолютно уверенным. Потом быстрый выпад к горлу. Кулак остановился в сантиметре от дерева. Отход назад, два шага, снова дуга. Подход снизу, к крыльевому суставу. Короткий удар ребром ладони — столб гулко отозвался. Отскок, разворот. Финальная позиция — сбоку, метр от столба, руки на виду, дыхание ровное.

Чисто, как отрепетированный танец.

Гарь повернулся к нам. Полуулыбка с которой кот смотрит на мышь, когда сыт, но ему скучно. Глаза прошлись по мне и задержались. Взгляд недобрый и оценивающий. Потом отвернулся и встал рядом с Рыжей, скрестив руки.

— Ну? — Рыжая посмотрела на нас четверых. — Кто из новых попробует?

Тишина. Шило уставился в землю. Хвост в сторону, куда угодно, лишь бы не в глаза Псарю. Тихоня стояла неподвижно, лицо камень, но не шагнула.

Молчание затягивалось. Секунда, две, три. И с каждой секундой оно становилось не просто молчанием, а заявлением. Мы боимся, не можем, мы то, чем нас назвали.

Кто-то должен выйти, если не выйдет никто — будет хуже. Для всех четверых.

— Я, — сказал негромко и шагнул вперёд.

Рыжая посмотрела на меня. Лицо не изменилось.

— Падаль, — сказала она. — Ладно. Что запомнил?

Я стоял перед ней и перед тремя десятками пар глаз, которые остановили работу на своих столбах, по всей видимости всем стало интересно, а Рыжая не возражала.

— Подходить сбоку. Чуть спереди, чтобы дракон видел. Руки на виду. Движения ровные, без рывков. — Я чуть помедлил, выстраивая в голове. — Уязвимые точки. Глаза мягкие, удар сюда. Горло под челюстью, шкура тонкая. Ноздри забить, чтобы лишить стихийного выдоха, хватит нескольких секунд. Крыльевой сустав хрупкий, перебить — дракон не взлетит, но подобраться тяжело, крылья бережёт. Основание хвоста — нервный узел, сильный удар отнимает хвост на минуту, но если ты у хвоста скорее всего, уже мёртв.

Пауза. Вдох.

— Где не стоять: перед пастью, у хвоста и главное — не под крылом. Дракон складывает крыло, и ты между крылом и телом. Рёбра в кашу.

Тишина на площадке стала другой. Смешки, тлевшие на краю строя, погасли.

Рыжая смотрела на меня. Что-то мелькнуло в её лице — удивление, которое она тут же задавила.

— Хм, — сказала женщина и кивнула. — К столбу. Покажи.

Я подошёл к манекену. Встал сбоку. Чуть спереди, как говорила. Как показывал Гарь. Руки на виду, корпус вполоборота.

Первый шаг с носка, мягко. Я помнил, как двигался Гарь, и помнил кое-что ещё — как двигался сам, двадцать лет, вокруг вольеров с хищниками. Медленно, предсказуемо, давая зверю время тебя оценить.

Второй шаг ближе. Наклон корпуса — но я наклонился чуть больше, чем нужно, и Рыжая тут же:

— Ниже спину не гни. Ровнее. Согнёшься — он прыгнет сверху.

Выпрямился. Дуга вокруг столба — правая рука вперёд, ладонь открыта, левая у бедра. Шаг, шаг, шаг.

— Шире дугу, — сказала Рыжая. — Ты не обнимаешь его, а обходишь.

Шире. Ноги слушались хуже, чем хотелось, — мышцы ещё подрагивали после бега. Но я двигался, и память подсказывала ритм: память не этого тела, а моего, того, что провело тысячи часов рядом с клетками.

Выпад к горлу. Кулак пошёл — и я промахнулся мимо точки на два пальца. Слишком резко, рука дёрнулась.

— Мягче, — Рыжая. — Не бьёшь, а подводишь. Рука идёт из плеча, не из локтя. Ещё раз.

Ещё раз, ближе. Отход два шага назад. Подход снизу к крыльевому суставу — тут я сбился, зашёл слишком далеко под «крыло» и сам это понял.

— Стоп. — Голос Рыжей. — Что ты только что сделал?

— Зашёл под крыло, — сказал я. — Мёртвая зона.

— Верно, не забывай. Ещё раз, с отхода.

С площадки донеслось. Сначала тихо, с дальнего края, от кучки старожилов:

— Падаль…

Шёпот. Потом громче, от другой группы, они явно издевались:

— Падаль… Падаль…

И вот уже в полный голос, с подхихикиванием, нараспев:

— Па-даль! Па-даль! Па-даль!

Кто-то заржал, кто-то засвистел. Волна покатилась по строю, и через пять секунд вся площадка скандировала, как на арене, с тем же тупым весельем, с которым кричали, когда Трещина давал мне кличку.

Я не реагировал, потому что знал, что это такое. Видел сотни раз у зверей, но разница была косметической.

Молодая стая, с вожаком, который ещё утверждает позицию. Гарь стоял с той же ленивой полуулыбкой, руки скрещены, и не скандировал сам. Достаточно было того, что смотрел, а остальные считывали: если вожак смотрит на чужака — значит, чужака можно гнобить.

Предсказуемое поведение. Подростки, загнанные в тесное пространство, с жёсткой иерархией сверху. Давление должно куда-то уходить, и оно уходит на тех, кто ниже. На новеньких, на «Падаль».

Можно было огрызнуться, сказать что-нибудь хлёсткое — двадцать лет в реабилитационных центрах учат не только терпению, но и тому, как словом осадить хама. Но их три десятка, а ночью — бараки, темнота, и никто не разнимает. Вступать в конфликт с группой, когда ты один — не храбрость, а глупость. Я это знал ещё до того, как попал сюда. Волк-одиночка не лезет в чужую стаю с вызовом, а проходит мимо.

А если нужно войти в стаю — не дерёшься, аоворишь. Один на один, тихо, без свидетелей. Наедине даже самый злой подросток становится другим человеком. Без публики ему не нужно доказывать. Это на потом. Запомнить и использовать, когда придёт время.

Сейчас — столб.

— Па-даль! Па-даль!

Я встал в исходную и вспомнил дракона. Того, на арене. Бордовая чешуя, сломанный хвост, ожоги на морде. Янтарные глаза с вертикальным зрачком, в которых был ужас. Загнанный зверь, которому не оставили выбора.

Я шагнул с носка, мягко. Дуга шире, как сказала Рыжая, метр минимум. Руки шли ровно, правая впереди, открытая ладонь мягко к «морде» столба. Второй шаг, третий. Корпус развёрнут, центр тяжести низко, но спина прямая.

Не сгибаться — Рыжая сказала, и она была права, хотя по другим причинам, чем думала. Согнутый силуэт — это силуэт хищника, готового к прыжку. Прямой — просто существо, которое идёт мимо.

Выпад к горлу. На этот раз — из плеча, как учили. Рука пошла длинной дугой, кулак замер у нацарапанной точки.

Отход. Подход к крыльевому суставу. На этот раз правильно, не заходя под крыло, обходя по дуге. Удар ребром ладони — короткий, точный, столб гулко отозвался. Разворот, отскок и финальная позиция — метр от столба, руки на виду, дыхание ровное.

Скандирование стихло. Кто-то ещё бубнил «Падаль» по инерции, но без куража, просто дожёвывая слово.

Внутри было неспокойно от этого упражнения. Каждое движение, которому меня только что учили, было про одно: как подойти к дракону и ударить. Как найти слабое место и сломать. Глаза выбить, горло пробить, крыло перебить. Это был язык подчинения, вбитый в тело через тысячи повторений, и он был мне чужим до тошноты. Всё, чему я учился двадцать лет, говорило обратное: не бей, не ломай, не дави. Подожди, отступи, дай зверю выбрать.

Но я стоял на площадке, в грязи, в чужом теле, среди людей, для которых дракон — инструмент, и единственный способ добраться до загонов, до тех потухших глаз — пройти через это. Делать то, что говорят и делать это хорошо. Заслужить место, с которого можно маневрировать.

Сначала выжить, а потом менять правила.

Рыжая стояла и смотрела на меня. Потом кивнула.

— Отлично, Падаль, — сказала она, и добавила, чуть тише: — Не скажешь, что из племени, где драконам жопы лижут. Очень хорошо.

Я повернулся и пошёл обратно.

Много кривых взглядов — от тех, кто только что скандировал и теперь жевал собственную тишину, не зная, куда деть руки. Несколько других от тех, кто смотрел иначе, без кривизны, просто отмечая: этот что-то может. И третьи — недобрые, от тех, кому «что-то может» в чужаке казалось личным оскорблением. Гарь смотрел из-под чёрных кудрей, полуулыбка на месте, но глаза холоднее, чем минуту назад.

Я встал рядом с Шило. Тот пялился на меня, рот приоткрыт.

— Я так не смогу, — выдохнул он. Глаза круглые, как у совёнка. — С первого раза! Ты это… ты откуда такое?.. Я бы там десять раз всё перепутал и в столб лбом въехал, точно тебе говорю!

— Смотри и запоминай, — сказал я тихо. — Повторишь.

Шило замолчал, но продолжал пялиться с тем выражением, с которым щенок смотрит на старшего пса, который только что легко перепрыгнул забор, о который щенок бился лбом полчаса.

Дальше пошли команды.

Рыжая отошла, передав нас Седому Псарю, и следующие два часа слились в монотонный поток слов, жестов и повторений. Седой стоял перед нами — четвёрка новичков плюс десяток старожилов, которых отрядили на повтор базы, и говорил.

Голосовые команды в одно-два слова, и каждая сопровождалась жестом. «Стой» — ладонь вверх, пальцы растопырены. «Ко мне» — рука к себе, кулак сжат. «Лежать» — ладонь вниз, резко. «Пасть» — щелчок пальцами у собственного рта, и дракон раскрывает челюсти для осмотра. «Крыло» — круговое движение кистью, и дракон расправляет указанное крыло. «Тихо» — кулак перед грудью, и зверь замолкает.

Я запоминал, потому что это был язык, на котором здесь говорили с драконами. Единственный язык, который знали, и чтобы научить другому, нужно сначала выучить этот.

А суть была проста и знакома. Тот самый цирк, из которого я двадцать лет забирал искалеченных зверей. Команда — исполнение — награда. Команда — отказ — наказание. Дрессура через условный рефлекс, где условие — голос и жест, а рефлекс — послушание, выбитое голодом и кнутом. Тигр прыгает через кольцо не потому, что хочет, а потому что помнит, что будет, если не прыгнет.

Только тут вместо тигра — дракон. И вместо кольца — седло, намордник и цепь.

Между повторениями, пока Седой отвлёкся на Хвоста, который каким-то образом умудрился спутать «Стой» с «Лежать» и получил за это подзатыльник, я ловил обрывки разговоров. Черви болтали вполголоса, чтобы Псари не услышали.

— … сломанные все через команды идут, иначе никак, — бубнил коренастый парень справа, тот, которого звали Репей. Он показывал жесты соседу, механически, как показывают то, что делал тысячу раз. — Команда — рефлекс. Как у скотины. Говоришь «стой» — стоит. Говоришь «пасть» — раскрывает.

— А связанные? — спросил его сосед, видно что помоложе парень.

— Связанные… — Репей хмыкнул, понизил голос. — Там по-другому. Связанные мысли слышат, говорят. Ну, не словами, а… ну, ты понимаешь. Всадник думает — дракон делает. Дракон чувствует — всадник знает. Как одно целое.

— Брехня, — сказал Кривой неуверенно.

— Не брехня. У племён так. У имперских, у некоторых, но это Связь, настоящая. А у нас — кнут и команды. Поэтому наши и дохнут раньше, и на половину слабее, чем связанные. Только это ты при Псарях не ляпни, если язык дорог.

Я слушал и молчал. Запоминал жесты, повторял команды и думал о том, что услышал. Есть два мира и две системы: условные Путь Кнута и Путь Связи. И я стоял по колено в первом, изучая его язык, чтобы когда-нибудь заговорить на втором.

Время тянулось. Солнце, невидимое за пеленой облаков, сползало вниз: воздух холодел, тени от скал удлинялись. Ноги ныли тупой болью, ладони саднили, в голове гудело от команд, жестов и нескончаемых повторений. Мы отработали «Стой», «Ко мне», «Лежать», «Пасть», «Крыло», «Тихо», потом ещё шесть — «Назад», «Боком», «Голову», «Хвост убрать», «Не дышать» и «Можно».

«Не дышать» — команда, по которой дракон задерживает стихийный выдох. «Можно» — разрешение выдохнуть. Я повторял эти слова и жесты, и каждый раз что-то внутри сжималось. «Не дышать.» Ты приказываешь живому существу не дышать. И оно слушается, потому что помнит, что было в последний раз, когда не послушалось.

Потом услышал звук — тяжёлые шаги, но не человеческие, с металлическим лязгом, от которого камешки на площадке подпрыгивали. И ещё скрежет цепи по камню.

Строй замер. Старожилы подтянулись, кто-то отступил на полшага. Новички замерли, как кролики перед лисой. Шило рядом со мной перестал дышать. Хвост попятился, споткнулся о собственные ноги и чуть не сел.

Из-за каменного выступа, где тропа спускалась от загонов, вышел Трещина. Сгорбленный, мелкий, в своей кожаной броне с тусклыми пластинами. В правой руке конец цепи, из потемневшего железа, звенья в два пальца шириной.

А за ним шёл дракон размером с крупного быка, может больше — на площадке казался огромным, заполняя собой пространство между бараком и манекенами. Бурая чешуя, плотная и матовая, с серым налётом — Каменный дрейк. Четыре мощных лапы ступали по мокрой земле тяжело и осторожно, когти оставляли глубокие борозды. Толстый хвост волочился позади, кончик елозил по камню. Крылья сложены, прижаты к бокам — я видел, что правое чуть провисает, то ли травма, то ли привычка. На шее ошейник из того же тёмного железа, от которого уходила цепь к руке Трещины.

Голова широкая и плоская, с массивной нижней челюстью и костяным гребнем, который шёл от лба к затылку. Глаза маленькие, глубоко посаженные, тёмные — смотрели в никуда.

Я почувствовал знакомый сдвиг.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Каменный — Взрослый]

[Физическое состояние:]

[— Хроническое недоедание: умеренное]

[— Мышечная атрофия: правое крыло (старая травма, неправильно сросшийся сустав)]

[— Ожоги: множественные, застарелые (не менее 8, различной давности)]

[— Сколы чешуи: лобная область, левый бок]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: [██░░░░░░░░] 15 %]

[— Агрессия: [░░░░░░░░░░] 2 %]

[— Боль: [███░░░░░░░] 27 %]

[— Апатия: [██████████] 97 %]

[Уровень стресса: НИЗКИЙ (подавлен)]

[Доминантность: отсутствует]

[Готовность к контакту: [███░░░░░░░] 31 %]

[Стереотипное поведение: не выявлено]

[Статус: полностью подчинён. Выученная беспомощность — терминальная стадия]

Девяносто семь процентов апатии. Два процента агрессии.

Я стоял и смотрел, как Трещина ведёт его через площадку. Дрейк шёл послушно, как скотина идёт на водопой — по привычке, без мысли и сопротивления. Цепь провисала между ним и стариком. Шёл туда, куда вели, потому что давно забыл, что можно идти куда-то ещё.

Зверь когда-то был красивым. Мощный костяк, широкая грудь, лапы, которые были сделаны для того, чтобы рыть скалу и стоять на ветру — теперь он шёл на цепи за стариком и не поднимал головы.

Трещина остановился посреди площадки. Дрейк остановился тоже.

Я стоял в строю, среди мокрых, грязных тел, и смотрел на дракона. Завороженно — потому что он был настоящий, живой, огромный и невозможный, в метрах от меня, и чешуя его была тёплой даже на вид, и воздух вокруг него пах серой и нагретым камнем.

И с жалостью — потому что глаза у него были такие же, как у той Мшистой виверны в клетке. Открытые и пустые.

Трещина стоял рядом с дрейком, и цепь в его руке провисала тяжёлой мёртвой дугой.

Трещина остановился в трёх шагах от дрейка и повернулся к строю. Кнут в руке висел свободно, кончик касался земли. Не длинный, метра полтора, из чего-то тёмного и плотного, чешуйчатого на вид — будто драконья кожа.

— Смотреть, — сказал старик. — Смотреть и запоминать. Кха.

Он повернулся к дрейку. Зверь стоял на месте, голова опущена, цепь провисала. Трещина поднял левую руку. Ладонь вверх, пальцы растопырены.

— Стой.

Дрейк не шевельнулся, он и так стоял, но что-то изменилось в позе. Лапы чуть раздвинулись, хвост замер, даже кончик перестал елозить по камню. Зверь зафиксировался, как вкопанный.

Трещина опустил руку, подождал секунду, потом сжал кулак и потянул к себе.

— Ко мне.

Дрейк двинулся переставляя лапы одну за другой. Когти скрежетали по камню. Он подошёл к старику вплотную и остановился. Голова на уровне плеча Трещины. Глаза смотрели куда-то мимо, в сторону, в никуда.

— Лежать. — Ладонь вниз, резкое движение.

Дракон сложился, подогнув передние лапы, потом задние, и улёгся на живот, прижав подбородок к земле. Крылья плотно к бокам. Хвост обернул вокруг тела. Движение было гладким и отточенным, как у цирковой лошади, которая ложится по хлопку.

— Пасть. — Щелчок пальцами у собственного рта.

Зверь раскрыл челюсти широко, до упора. Зубы жёлтые, длинные, в несколько рядов. Язык тёмный, сизый, лежал на нижней челюсти неподвижно. Из глотки шёл слабый жар, воздух над пастью чуть дрожал. Зверь лежал с раскрытой пастью и ждал, пока ему разрешат закрыть.

Я стоял в строю и смотрел.

Знаете, что самое страшное было в этом зрелище? Не послушание — послушание я видел тысячи раз. Собаки слушаются, лошади слушаются, даже кошки, когда хотят. Страшным было то, как он это делал. С какой точностью и автоматизмом. Ни одного лишнего движения, ни секунды задержки, ни тени колебания. Зверь размером с быка, с челюстями, которые могли перекусить бревно, с когтями, оставляющими борозды в камне, лежал перед сгорбленным стариком и держал пасть открытой, потому что старик щёлкнул пальцами.

И при этом он был умён — я это видел в том, как он двигался, как считывал жесты, как распознавал команды до того, как Трещина заканчивал движение. Дрейк начинал ложиться, когда ладонь ещё шла вниз. Начинал раскрывать пасть, когда пальцы ещё складывались для щелчка. Он предугадывал, понимал последовательность, запоминал паттерн, экстраполировал. В моём мире я работал с хищниками двадцать лет, и могу сказать: волки умны, медведи сообразительны, тигр способен решать задачи, которые ставят в тупик собаку. Но это существо было на другом уровне. Дельфины, может быть или выше.

Ум, который работал только на одно: угадать, что от него хотят, чтобы не было больно.

— Крыло, — сказал Трещина, крутанув кистью.

Дрейк расправил левое крыло медленно, с шелестом кожистых перепонок. Развернул на полную ширину, уложил на землю. Перепонка натянулась, и стали видны прожилки, тёмные вены, просвечивающие сквозь кожу. Правое крыло осталось прижатым. Повреждённое, вспомнил я. Неправильно сросшийся сустав.

— Тихо. — Кулак перед грудью.

Дракон и так молчал, но после этого жеста я заметил, что он задержал дыхание на секунду или две. Грудная клетка замерла. Потом вдохнул снова, неслышно, через ноздри, так тихо, что я уловил только по движению чешуйчатых боков.

Он старался дышать тише, чем может. Потому что «Тихо» означало «Тихо», а «Тихо» раньше, видимо, сопровождалось ударом кнута, если не было достаточно тихо.

Я стоял и смотрел, и в груди было то чувство, которое я знал хорошо. Два десятка лет оно приходило каждый раз, когда видел зверя, прошедшего через руки дрессировщиков определённого типа. Чувство, у которого нет хорошего названия — не жалость, жалость снисходительна, не злость, злость требует объекта, а объект тут размазан на сотни лет традиции. Что-то среднее — тяжёлое и плотное, как камень под рёбрами. Узнавание, наверное. Я это уже видел. Видел тигра, который садился по хлопку. Видел медведицу, которая танцевала, потому что помнила раскалённую плиту под лапами. Видел волка, который позволял человеку засовывать руку в пасть, потому что ему выбили все клыки.

Здесь клыки были на месте, но внутри, там где воля, было выбито всё.

Трещина повернулся к строю. Лицо спокойное, рабочее, как у мастера, который показывает ученикам токарный станок.

— Вот что вы должны научиться делать, — сказал он деловым голосом. Кнут покачивался в руке, как указка. — Это, — он кивнул на дрейка, — результат. Несколько недель работы. Иногда месяц, иногда два, зависит от зверя, но результат один. Кха. Дракон слушает голос и жест. Не думает и не решает. Слушает и делает.

Он обвёл взглядом шеренгу. Остановился на нас, новичках.

— Для тех, кто из свежего мяса. Как это работает. — Трещина поднял кнут, показал нам, будто мы его не видели. — Три вещи. Первое: голод. Дикий зверь приходит с воли, где жрал когда хотел. Здесь он жрёт, когда мы скажем и сколько мы скажем. Первую неделю, бывает, не жрёт совсем. Вода только. Через неделю жрёт из рук и благодарен за это.

Он опустил кнут.

— Второе: боль. Укус, удар хвостом, попытка плюнуть, попытка взлететь без команды. За каждое непослушание — наказание. Кнут, шипы, горькая вода. — Он пожевал дёснами. — Зверь запоминает, не сразу, но запоминает. Рыкнул без причины — будет больно. Дёрнулся, когда не звали, — будет больно. Через десять, двадцать, пятьдесят раз тело зверя само перестаёт делать то, за что наказывают. Рефлекс. Как рука от огня.

Пауза. Ветер дунул, а дрейк лежал, не шевелясь, с раскрытым крылом и закрытой пастью.

— Третье: одиночество. — Трещина сказал это тише. — Драконы, обмылки, зверь стайный. Особенно дрейки. Им нужны свои. Забери это, и через две-три недели в яме он будет рад любому, кто придёт. Хоть тому, кто бил. Потому что хоть кто-то.

Он помолчал.

— Из этих трёх вещей складывается всё. Голод, боль и одиночество. — Старик посмотрел на дрейка, и показалось, что в выцветших глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал — будто усталость. — Дракон должен лишиться своей воли. Тогда на её место встаёт ваша. — Он повернулся обратно к строю. — Просто, как забор из трёх досок, но каждая доска — тяжёлая, и щепок от неё будет много. Кха-кха.

Я стоял и слушал, и запоминал каждое слово, не потому что собирался применять, а потому что нужно знать систему, в которой находишься. Знать, как она работает, что ломает и где у неё швы. Швы есть у любой системы. Нужно только смотреть.

А дрейк лежал и ждал следующую команду. Девяносто семь процентов апатии. Два процента агрессии. Где-то там, на самом дне, ещё теплилось что-то живое. Тридцать один процент готовности к контакту. Непонятная цифра для зверя, которого сломали до основания. Может быть, это означало, что он ещё хотел, чтобы к нему кто-нибудь пришёл не с кнутом, а просто.

— Ну вот. — Трещина свернул кнут и сунул за пояс. — Хватит глазеть. Теперь руками.

Он кивнул Рыжей, та свистнула коротко, и из-за каменного выступа двое Крючьев вывели ещё четырёх драконов. Все виверны, ранг первый. Три мшистых и одна пепельница. Размером от крупной собаки до небольшого пони. На каждой ошейник, короткая цепь, намордники. Они шли за Крючьями покорно, с той же механической послушностью, что и дрейк. Только пепельница дёргала головой и елозила лапами, цепь натягивалась, и Крюк, что вёл её, коротко дёрнул поводок. Пепельница присела и затихла.

— Старшие, разбирайтесь, — сказала Рыжая. — Четвёрки. Виверна на группу. Новые, стоять и смотреть. Руками не трогать, к зверю не лезть. Кто полезет без команды — яма.

Старожилы зашевелились, как люди, которые делали это десятки раз. Сбились в группы по три-четыре, подошли к вивернам. Крючья передали поводки и отступили, встав в стороне и наблюдая.

Я стоял в десяти шагах и смотрел.

Первая группа работала с мшистой виверной. Зеленовато-бурая чешуя, хвост с тёмным утолщением на конце, морда притупленная у земли, лапы расставлены, голова низко. Старший в группе, Гарь — встал перед ней сбоку, как учили, поднял руку.

— Стой.

Виверна не шелохнулась. Стояла и так.

— Ко мне. — Кулак к себе.

Виверна подошла. Два шага, тяжёлых и неохотных, но подошла. Гарь кивнул, достал из кармана что-то, бросил зверю под ноги. Кусок вяленого мяса. Виверна опустила морду и съела. Рефлекс, команда выполнена, вот и еда.

— Лежать.

Легла. Гарь присел рядом, осмотрел крыло, ощупал сустав. Движения уверенные, хозяйские. Виверна лежала и терпела.

Вторая группа. Репей и двое парней, которых я не знал по именам. Другая мшистая. Эта была крупнее и беспокойнее, переступала лапами, хвост подрагивал.

— Стой, — сказал Репей. Ладонь вверх.

Виверна не остановилась. Продолжала переступать, голова вертелась, ноздри раздувались.

— Стой! — Громче и резче. Репей шагнул вперёд, и его рука дёрнулась к поясу, где висел короткий прут, тонкий и упругий, из того же тёмного материала, что кнут Трещины.

Виверна замерла от движения руки к пруту. Знала, что за этим следует.

— Ко мне.

Подошла, но медленнее, чем к Гарю его виверна. И голову не опустила, держала на уровне, глаза следили за рукой Репья. Следила за прутом, не за человеком.

— Пасть.

Зверь не раскрыл пасть. Стояла, смотрела. Секунда. Две.

Репей ударил прутом по морде коротко, хлёстко, без замаха. Звук — сухой шлепок по чешуе.

— Пасть!

Виверна раскрыла медленно и неохотно, и тут же попыталась закрыть. Репей сунул прут поперёк челюстей, не давая сомкнуться. Дракон замер с прутом в зубах, и глаза у него были такие, какие бывают у зверя, который понимает всё, но ничего не может сделать.

Я отвернулся и посмотрел на третью группу. Тут было интереснее. Парень, молодой, жилистый, с тонким шрамом через бровь, стоял перед третьей мшистой и тихо, ровно повторял команды. Голос спокойный, жесты точные. Виверна слушалась с первого раза. Стояла, подходила, ложилась, раскрывала пасть без прута и окриков. Парень доставал мясо после каждой команды, бросал точно перед мордой, и виверна ела и ждала следующую.

Четвёртая группа — пепельница. С ней было хуже. Зверь дёргался, фыркал, елозил на цепи. Серо-оранжевая чешуя стояла дыбом на загривке, из пасти шёл слабый запах серы. Трое старожилов держались на расстоянии, переглядывались. Один попробовал «Стой». Пепельница зашипела и подалась вперёд, раскрыв пасть. Парень отступил.

— Держи цепь короче, — бросил один из Крючьев, наблюдавший со стороны. — Чтоб морду до тебя не дотянула. И прутом по носу, если хлебало раскрывает без команды.

Парень натянул цепь. Пепельница захрипела, ошейник впился в шею. Она зашипела снова, но пасть закрыла. Парень попробовал «Ко мне». Пепельница стояла. «Ко мне!» Громче. Рывок цепи. Пепельница сделала шаг, ещё один, всё тело напряжено, шея выгнута, хвост хлестал по земле.

Система мигнула на краю зрения. Я не просил, но она сработала сама, когда мой взгляд задержался на пепельнице.

[СКАНИРОВАНИЕ: Виверна — Пепельник — Молодняк]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: [██████░░░░] 58 %]

[— Агрессия: [████░░░░░░] 41 %]

[— Апатия: [██░░░░░░░░] 19 %]

[Статус: в процессе подчинения. Ранняя стадия. Воля не сломлена]

Девятнадцать процентов апатии, сорок один агрессии. Эта ещё боролась, ещё помнила, что можно сопротивляться. Через неделю, две, если всё пойдёт по плану Клана, эти цифры поменяются местами. Агрессия уйдёт в пол, апатия заполнит всё. И она будет лежать, как тот дрейк, и раскрывать пасть по щелчку.

Я стоял, смотрел, и запоминал кто как работает — кто бьёт сразу, кто ждёт, кто говорит ровно, кто срывается на крик. Кого виверна слушается легко, кого терпит, а кого боится.

Нас, новичков, не подпускали. Рыжая стояла между нами и рабочими группами, скрестив руки, и даже не смотрела в нашу сторону. Мы были зрителями, ещё не заслужили права прикоснуться к инструменту.

Шило рядом тянул шею, вставал на цыпочки, пытаясь разглядеть, что делает Гарь. Тихоня стояла неподвижно и наблюдала, как наблюдают за чем-то, что нужно запомнить целиком, а не кусками. Хвост отвернулся и смотрел в землю. Плечо дёргалось.

Тренировка продолжалась ещё с полчаса. Группы менялись вивернами, пробовали разные команды, отрабатывали подход и отход. Гарь работал чище всех, и это было видно даже мне, человеку с улицы. Его движения были экономными и точными, звери слушались его без прута и без крика. Не из доверия, а из привычки подчиняться тому, кто двигается как хозяин. Он знал, как выглядит власть, и носил её на себе, как вторую кожу.

Репей был хуже. Суетился, дёргал цепь слишком резко, бил слишком часто. Виверна от него шарахалась, выполняла команды через раз, и каждый отказ злила его ещё больше. Замкнутый круг. Страх, наказание, больше страха, больше наказания. Результат всегда один: зверь либо ломается, либо в какой-то момент кидается на того, кто бьёт. Третьего нет.

Парень с тонким шрамом через бровь работал тихо и методично. Ни лишних движений, ни лишних слов. Мясо, команда, мясо, команда. Виверна рядом с ним была спокойнее, чем остальные. Этот парень понимал что-то, чего не понимал Репей. Может быть, инстинктивно. Может быть, набил достаточно шишек, чтобы научиться. Я запомнил его лицо.

Свист Рыжей оборвал работу. Группы остановились, виверны замерли на местах. Крючья подошли, приняли поводки, повели зверей обратно к загонам. Пепельница дёрнулась напоследок, хлестнула хвостом, и Крюк, что вёл её, молча натянул цепь короче. Она пошла, хрипя в ошейник.

Дрейк так и лежал на месте. Трещина даже не подал ему команду подняться. Просто подобрал конец цепи и пошёл, и зверь встал сам, когда цепь натянулась, и побрёл следом, опустив голову, как каждый день, наверное, уже месяцы.

— В строй! — Голос Рыжей.

Строй собрался. Три десятка тел, потных, грязных, в обмотках и без рубах, выстроились на площадке. Рыжая прошлась вдоль шеренги медленно, руки за спиной. Седой стоял у манекенов, скрестив руки, и жевал что-то, поглядывая на строй без интереса.

— Итоги, — сказала Рыжая. — День первый для свежих, обычный для остальных. Посмотрим, кто стоит чего.

Она остановилась напротив Гаря.

— Гарь. Чисто работал. Виверну держал ровно. Без замечаний.

Гарь кивнул. Полуулыбка на месте, руки скрещены. Принял как должное.

Рыжая двинулась дальше. Остановилась напротив парня со шрамом через бровь.

— Жгут — тоже ровно. Тихо, без лишнего. Хорошо.

Парень кивнул коротко. Лицо не изменилось.

Рыжая прошла мимо ещё нескольких человек, не останавливаясь. Потом остановилась напротив Репья.

— Репей. Хреново. Суетишься, дёргаешь зверя, бьёшь через раз. Виверна тебя не слушает, потому что боится, а боится, потому что не понимает, чего ты от неё хочешь. Разберись с руками, или пойдёшь на навоз до конца месяца.

Репей побагровел. Открыл рот, закрыл и кивнул.

Женщина двинулась к концу шеренги, к нам, новичкам. Остановилась.

— Свежие. Сегодня бегали, стояли, смотрели. Маловато для отличия, но. — Она посмотрела на меня. — Падаль. У манекена работал чисто. Запомнил с первого раза. Повторил без ошибок. К пайку — мясо.

Пауза.

— Гарь, Жгут, Падаль — после ужина к котлу. Дополнительный кусок. Остальные — стандарт. Теперь за мной!

Она развернулась и ушла к каменному выступу, где ждал Трещина. Строй зашевелился, напряжение отпустило, пошёл шёпот. И я почувствовал, как по спине прошлось чужое внимание. Взгляды, которые щупали затылок и плечи, как руки в темноте.

Оглядываться не стал, знал, что там. Репей, у которого отобрали мясо и ткнули носом. Те, кто скандировал «Падаль» час назад и теперь смотрели, как эта самая Падаль получает кусок, которого у них нет. Стайная динамика, простая и безотказная: чужак, который выделился, становится мишенью. Особенно если выделился не дракой, не силой, а чем-то, что остальные не могут повторить. Силу уважают, а талант ненавидят.

Шило подтянулся ко мне, когда строй рассыпался и мы потянулись за Псарями. Шагал рядом, близко, плечо к плечу.

— Слушай, — сказал он тихо. Глаза метнулись назад, к группке старожилов, которые шли следом и о чём-то переговаривались. — Ты это… осторожнее.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Шило шмыгнул носом и понизил голос ещё больше. — В бараке сегодня будет нехорошо. Видел, как Репей зыркал? И те двое рядом с ним. Они тебя запомнили — ты теперь с мясом, а они без. Это здесь так работает.

Он замолчал на секунду, перешагнул через камень на тропе.

— Батя мой, когда в шахту пришёл, там то же самое было. Старые молодых гнобили каждую ночь. Кого за ноги с нар стаскивали, кого в угол загоняли, кому жрать не давали, хотя начальство выдало. Батя рассказывал, мол, есть два пути. Первый лечь и не рыпаться — побьют, потешатся, да отстанут. Потом новые придут, и ты уже не самый свежий, на них переключатся. Терпение, мол. Переждать бурю.

Шило посмотрел на меня.

— Второй путь — показать зубы. Батя говорил, если бьёшь первым, бьёшь сильно, в кровь, то даже если тебя потом раскатают, назавтра по-другому смотрят. Не как на мясо. Как на мясо, которое кусается. А мясо, которое кусается, проще оставить в покое и пойти жевать то, которое лежит.

Он помолчал.

— Ты как думаешь, что делать? Если ночью полезут?

Я шёл и думал. Вопрос правильный, и вопрос непростой, и Шило заслуживал честного ответа. Внутри шевелился обычный человеческий страх, и прятать его от себя было бы глупо. Тело подростковое, лёгкое, после целого дня, который выжал его досуха. Против Репья и его приятелей, которые здесь не первый месяц, крупнее, тяжелее, привыкли к местному воздуху и Горечи. Математика паршивая.

Но я вспомнил другое. Давно, в другой жизни, в армии. Казарма, второй месяц службы. Трое подошли ночью к кровати, один схватил за ворот. Я не ждал. Влепил первому в нос снизу вверх, с кровати, не вставая. Захрустело, кровь на подушку, на руки, на его рожу. Второму локтем в скулу, пока тот не ожидал. Третий навалился, и потом меня, конечно, отделали. Рёбра ныли неделю, губу зашивал в медсанчасти, но на следующий день двое из тех троих позвали курить, и с того дня не трогали. Потому что есть разница между тем, кого можно бить бесплатно, и тем, с кого придётся сначала получить в морду. Второй вариант большинству лениво.

Только здесь другие ставки, не казарма, а лагерь-каторга, не сослуживцы, а черви, у которых отняли всё и которые топчут тех, кто ниже, потому что больше топтать некого. И наказание за драку — арена или яма, а не наряд вне очереди.

Я думал. Двадцать лет работы с хищниками учат видеть ситуацию глазами стаи, а не одной особи. Молодого самца, который попал в чужую группу — проверяют, потому что должны понять, где он в иерархии. Если ляжет и покажет брюхо, будет на дне навсегда. Если кинется на вожака — забьют. Вожак не прощает открытого вызова при свидетелях. Но есть третий вариант — огрызнуться на того, кто подошёл первым, на посредника, на шестёрку. Коротко, больно, с ущербом. И сразу отступить. Показать: я не вызываю, но я не бесплатный.

У волков это работает, у подростков в казарме тоже работало — здесь посмотрим.

— Слушай, — сказал я Шило тихо, не поворачивая головы. — Если полезут, не лежи. Но и не кидайся на того, кто главный. Бей того, кто подойдёт первым. В нос, в горло, куда достанешь. Один удар, сильный. Потом отступи к стене, спиной к камню, и стой. Не ори, не ругайся. Просто стой и смотри. Пусть они решают, стоишь ли ты второй попытки.

Шило моргнул.

— А если решат, что стою?

— Тогда будет больно, но назавтра будет легче. А если ляжешь сегодня — каждую ночь будет хуже.

Он молчал несколько шагов. Потом кивнул медленно, по-взрослому.

— А ты? — спросил он. — Ты-то что будешь?

— То же самое.

Шило открыл рот, хотел что-то сказать, и закрыл. Мы шли дальше. Тихоня была в трёх шагах впереди и не оборачивалась, но заметил, как она чуть замедлила шаг, когда я говорил. Слышала, а может, запомнила.

Тропа свернула вниз, мимо бараков, мимо мусорной кучи, мимо бочек с мутной водой. Трещина шёл впереди — мы спускались ниже. Мимо тренировочной площадки, мимо манекенов с обугленными пятнами, мимо верёвок и перекладин. Ещё ниже.

Воздух изменился. Стал тяжелее и гуще, как будто кто-то подмешал в него пыль, которой не видно, но которая оседает в лёгких. В горле запершило, и я кашлянул. Рядом кашлянул Шило. Впереди кашлянул кто-то из старожилов.

Тропа расширилась, вышла на каменный уступ. Длинный, пологий, как пляж — только вместо воды внизу лежала Мгла.

Я видел её раньше, издалека — фиолетовая неподвижность на дне мира, но издалека это одно, а вблизи — совсем другое.

Она была в тридцати шагах. Серо-лиловая масса, плотная и тяжёлая, заполняла всё пространство ниже уступа, лежала как залитая в ущелье жидкость, и поверхность её шевелилась, будто дышала. Рваные языки поднимались над границей и опадали, оставляя на камнях тёмный маслянистый налёт. Запах оттуда шёл горький, зольный, от которого глаза слезились.

И ещё было кое-что: звуки тихие, на краю слышимости. Я повернул голову, прислушался. Нет, не звуки снаружи, а внутри, в голове — тихий гул, как если стоять рядом с трансформаторной будкой. И к гулу примешивалось что-то другое, чему я не мог дать имя. Образы, обрывки. Тень на периферии зрения, которая исчезала, стоило повернуться. Ощущение чьего-то взгляда снизу, из-под лиловой плёнки.

И страх иррациональный, что вшит в костный мозг. Страх добычи, которая стоит у края воды и чувствует, что там, в глубине, что-то большое.

Я сглотнул, горло было сухим.

Трещина остановился на краю уступа и повернулся к строю.

— Купание, — сказал он.

Старик обвёл взглядом шеренгу. Задержался на нас.

— Для свежих, — сказал он. — Купание. Слово простое, дело тяжёлое. Кха. Задача такая: зайти в Пелену. Стоять столько, сколько можете, и чуть больше. Тело должно привыкать. Каждый день чуть глубже, каждый день чуть дольше. Так работает закалка. Так работала всегда.

Он помолчал, пожевал дёснами.

— Но. Вторая задача, обмылки, и она важнее первой. Выйти самому, на своих ногах. — Он поднял палец, сухой и кривой. — Там, внизу, голова начнёт врать. Ноги перестанут слушаться. Захочется лечь. Многим кажется, что лечь — это хорошо, что там тепло и мягко, и можно просто закрыть глаза. Это Пелена так работает. Не слушайте. Когда тело скажет хватит — разворачивайтесь и идите назад на своих ногах. Это — экзамен каждый день.

Пауза. Ветер дунул с Мглы, и горький запах стал гуще.

— Если упадёте там и не встанете, вытащим. — Трещина сказал это буднично. — Но после — яма. Потому что в яме вы хотя бы научитесь терпеть темноту и тесноту. А в Пелене, если не можешь выйти сам, ты уже не ученик, а обуза. Кха-кха. А обузу здесь не держат.

Седой Псарь поднял железный диск. Молоток в другой руке.

Строй подтянулся. Тридцать с лишним тел, голых по пояс, стояли на краю уступа лицом к лиловой массе, которая лежала внизу и дышала. Я видел, как напряглись спины впереди, как кто-то из старожилов сжал кулаки. Для многих это была не первая ходка, может десятая, может тридцатая, но напряжение стояло густое, как сама Мгла.

Гонг.

Металлический звон прокатился по уступу и отразился от скал. Строй двинулся. Передние шагнули вниз по пологому склону, за ними следующие, и следующие, и вот уже цепочка тел потекла к границе Пелены.

Я шагнул.

Камень под босыми ногами был мокрый, скользкий от тёмного налёта. Десять шагов до границы. Восемь. Пять. Першение в горле усилилось, глаза заслезились. Я щурился и шёл.

Первые ряды вошли. Мгла приняла их по колено, потом по пояс. Серо-лиловая масса обтекала тела, липла к коже. Кто-то из старожилов выдохнул сквозь зубы.

Я ступил во Мглу по щиколотку. Ощущение тяжести, будто ноги обернули мокрой глиной, тёплой и плотной, которая тянула вниз. Кожу покалывало мелко и часто, как статическое электричество, только глубже, под кожей, в мышцах. Сделал ещё шаг по колено. Тяжесть удвоилась. Лёгкие перехватило, дыхание стало коротким и частым, будто воздух загустел.

Ещё шаг по пояс. Покалывание ушло в живот и грудную клетку, там что-то сжалось, как перед ударом. Сердце ускорилось, затарахтело в рёбрах, быстрее и быстрее, и я почувствовал пульс в висках и горле.

По грудь. Руки вошли во Мглу, и пальцы сразу онемели. Я их чувствовал, но как чужие, будто надел толстые рукавицы. Голова гудела, тонкий звон заполнял уши. И к звону примешивался тихий шёпот, неразборчивый, откуда-то из глубины.

Повернул голову. Шило шёл в двух шагах левее. Мгла по грудь, лицо мокрое, и я увидел, что он плачет. Глаза бегали, перескакивали с места на место, ни на чём не задерживаясь, рот кривился, слёзы текли по щекам и капали в лиловую массу.

По шею. Мгла облепила горло, как удавка, дышать стало трудно. Каждый вдох давался с усилием, воздух входил с привкусом золы и чего-то сладковатого и гнилого. Желудок подкатил к горлу.

— Глубже! — Голос Трещины откуда-то сверху, с уступа. Далёкий, как из-за стены. — Глубже, обмылки!

По рот. Я закрыл рот и сжал губы. Мгла лизнула подбородок, шёпот стал громче. Или не шёпот, а голоса. Много, наложенных друг на друга, как радиопомехи, ни одного не разобрать.

Закрыл глаза и шагнул. Мгла сомкнулась над головой.

Всё, что было снаружи, обрезало. Ветер, голоса, скрип камня под ногами — осталось только то, что внутри. Сердце гремело в черепной коробке, кровь шумела в ушах, и поверх этого шума, сквозь него, шли звуки, которых не должно было быть. Шорохи, скрежет. Будто что-то огромное ворочалось далеко внизу, переворачиваясь во сне. И шёпот, который стал бормотанием, бормотание, которое почти складывалось в слова, и я слышал, и не мог разобрать, и от этого невозможности разобрать сердце колотилось ещё быстрее.

Марево Системы полыхнуло перед закрытыми глазами.

[КУПАНИЕ В ПЕЛЕНЕ: АКТИВНО]

[Время до потери сознания: 48 секунд]

[Рекомендуемый выход: через 30 секунд]

[Закалка: прогресс +0.1 %… +0.2 %…]

Меньше минуты. Я стоял во Мгле, и считал секунды, и каждая секунда была длиной в минуту.

Сердце сжалось буквально. Кто-то невидимый взял его в кулак и стиснул, медленно, с нарастающим давлением. Я задохнулся, рот открылся сам, и Мгла потекла внутрь, горькая, зольная, забивающая горло. Закашлялся, согнулся, колени подогнулись. Ноги стали ватными, тяжёлыми, будто приросли к камню. Пошевелиться можно было, но каждое движение требовало усилия, как в воде или тине.

Пятнадцать секунд.

Кажется, прошёл час. Звуки вокруг менялись, наслаивались. Крик откуда-то справа, приглушённый, булькающий, то ли другой червь кричит, то ли мне кажется. Ещё крик, дальше, слева. Или нет. Или это внутри.

Голос. Из глубины, снизу, оттуда, где дна нет.

Падаль.

Тихо, на грани слышимости.

Падаль. Падаль. Падаль.

И другой голос, поверх, знакомый и чужой одновременно, голос, который я слышал в обрывках чужой памяти, в осколках жизни, которая была до меня.

Аррен.

Тонкий, женский, с надломом.

Аррен. Аррен. Аррен.

И третий — этот я знал. Знал двадцать лет, слышал каждый день, в коридорах центра, в кабинете, на утренних планёрках.

Сергей.

Голос Нины, старшей медсестры. Или нет. Голос матери. Или нет. Голоса мешались, плыли, и всё сливалось в один звук, похожий на зов, на имя, которое тянули снизу, как верёвку из колодца.

Сергей. Сергей. Сергей.

Я открыл глаза.

Мгла вокруг была непроницаемой, лиловой, густой, но прямо передо мной, в трёх шагах, стоял человек.

Невысокий и плотный. Куртка расстёгнута, под ней тельняшка. Лицо рыхлое, обрюзгшее, с красными прожилками на щеках. Глаза пустые.

В руках двустволка, старая, с потёртым прикладом. Стволы направлены мне в грудь. Сердце остановилось, мир сжался до двух чёрных кружков на конце стволов и пустых глаз за ними. Горло перехватило, лёгкие застыли, тело окаменело.

Марево Системы мигнуло красным.

[Время до потери сознания: 9 секунд]

[ВЫХОДИТЕ НЕМЕДЛЕННО]

Девять секунд. Я пропустил тридцать. Стоял и смотрел на мёртвого человека, и не заметил.

Развернулся. Тело слушалось плохо, будто двигался в смоле. Ноги переставлялись медленно, каждый шаг давался через сопротивление, через тяжесть, которая тянула вниз, держала, обхватывала щиколотки и колени невидимыми руками, и я чувствовал, как они тянут, как цепляются и не пускают.

Шаг.

За спиной грохнуло — сухой звук, как палкой по доске. Выстрел, его нет, не может быть. Это Мгла, это она, это не настоящее.

Ещё шаг. Мгла стала реже, по шею, подбородок вынырнул. Воздух, настоящий, холодный, ударил в лицо. Я хватанул ртом, закашлялся, и ноги подломились.

Ещё шаг. Колени гнулись в другую сторону, не туда, тело заваливалось вперёд, и я шёл, потому что падать было нельзя, нельзя упасть в этой дряни, и ноги несли, и камень под босыми ступнями скользкий и мокрый.

И вдруг темнота.

Свет, серое небо. Чьё-то лицо надо мной, размытое, как через грязную воду.

— Этот очнулся, — сказал грубый голос. Седой Псарь.

Лицо сдвинулось в сторону, небо стало шире. Облака ползли над хребтом, низкие и плоские. Я лежал на камне. Спина мокрая, затылок на чём-то твёрдом.

Моргнул, попытался сесть, и руки разъехались. Дрожь, которую невозможно остановить усилием воли. Я знал такую дрожь. Видел её у зверей после наркоза, когда организм выходит из шока и запускает все системы заново.

Повернул голову. Рядом, лежал ещё кто-то. Парень, лицом вниз, плечи ходили ходуном, из-под щеки растекалась лужица слюны. Дальше ещё один, на спине, глаза закрыты, рот хватает воздух, как после утопления. И ещё, и ещё. Пятеро или шестеро, разбросанные по уступу, мокрые, дрожащие, серые.

Остальные стояли. Три десятка человек, босые, голые по пояс, стояли на уступе над Мглой и дышали. Кто-то согнулся, упираясь руками в колени. Кто-то привалился к валуну, голова свесилась. Кто-то стоял прямо, руки вдоль тела, и качался, как на ветру, но стояли на своих ногах.

Трещина подошёл, встал надо мной, посмотрел сверху вниз.

— Я… — Голос мой вышел сиплым, сглотнул, попробовал снова. — Я отключился? Там, в Пелене? Вытащили?

Трещина улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Сам дошёл. Вылез, встал на сухое, постоял секунду. Потом лёг. Кха. Аккуратно так лёг, без грохота. Я уж думал, помер, а ты дышишь. Ну и ладно.

Я этого не помнил. Последнее, что было: тело по пояс во Мгле, а потом ничего. Но ноги донесли. Тело, которое я не контролировал, сделало то, что нужно.

Значит, не яма.

Дрожь не отпускала. Я сел, обхватив колени, зубы стучали, мышцы на руках тряслись. Холодный камень под задом, холодный воздух на мокрой коже, горечь во рту.

Трещина постоял ещё секунду, кивнул сам себе и пошёл дальше, к следующему лежащему.

Марево Системы проступило мягко, без резкости, как будто ждало, пока я буду готов.

[КУПАНИЕ В ПЕЛЕНЕ: ЗАВЕРШЕНО]

[Закалка: прогресс — успешно]

[Круг 1 (Горная кровь): 7 % → 10 %]

[Очки закалки получены: +12]

[Текущий баланс: 12 очков]

[НОВАЯ ФУНКЦИЯ ДОСТУПНА]

[Разблокировка воспоминаний]

[Стоимость: 10 очков за единицу]

[Доступные категории:]

[— Воспоминания носителя (фрагмент прошлого)]

[— Знания о мире (фрагмент: история, география, обычаи)]

[Разблокировать? (10 очков)]

Я закрыл глаза и мысленно отодвинул мерцающие строчки в сторону.

Не сейчас. Десять очков из двенадцати за кусок чужой памяти или горсть фактов о мире, который я знаю хуже, чем дворовый кот знает свою помойку. Нужно и то, и другое. но не сейчас. Сейчас надо встать, дойти до барака, поесть и не сдохнуть до утра. Приоритеты.

Марево Системы мигнуло и убралось, будто поняло.

Подъём дался через зубы. Ноги ещё тряслись, но уже держали. Камень уступа был мокрый, и холод от него поднимался по ступням вверх. Хороший холод, настоящий — после Мглы всё настоящее ощущалось подарком.

Обратный путь наверх я помню кусками. Тропа, камни, чьи-то спины впереди, хриплое дыхание справа. Шило шёл рядом, бледный, с красными пятнами на скулах, и молчал. Глаза ещё бегали, но уже не так дико, как там, внизу. Тихоня шла чуть впереди, прямая, как шест, будто ей на голову поставили кувшин и сказали не уронить. Хвост плёлся в самом конце, его тащили за локти двое старожилов, и он переставлял ноги, как пьяный, и что-то бормотал, слюна тянулась из уголка рта.

Мы поднялись к баракам уже в сумерках. Небо над хребтом сделалось тёмно-серым, облака лежали низко, рваные, и между ними кое-где проглядывали звёзды, колючие и яркие, как я привык видеть только высоко в горах — вот только совсем незнакомые. Ветер стих, но воздух не потеплел.

Барак встретил запахом пота, мокрого дерева и дыма. Длинное, низкое строение из серых досок, щели забиты тряпьём и мхом, крыша просевшая, подпёртая столбами. Внутри горели три масляные лампы в нишах, и свет от них был жёлтый, тусклый, едва дотягивался до стен. Два ряда коек, по двадцать с каждой стороны, деревянные каркасы с набитыми чем-то тюфяками. Проход между ними узкий, шага полтора. В дальнем конце дверь, за дверью, судя по запаху, отхожее место.

Еду принесли в барак — деревянное ведро, два черпака, стопка глиняных мисок у входа. Очередь выстроилась сама, без команды — старожилы первые, новички последние. Порядок понятный, объяснений не требующий.

Похлёбка. Мутная, жидкая, с ошмётками чего-то волокнистого, то ли корень, то ли жилы. Горячая. Хлеб, плоский и серый, ломоть толщиной в палец и кружка воды, тёплой, с привкусом железа.

Я взял свою порцию и присел на край ближайшей свободной койки. Ложка деревянная, кривая, с трещиной по ручке. Похлёбка на вкус была примерно такой, как выглядела. Но горячей, и от первого глотка желудок проснулся и заурчал так, что сидевший через проход парень покосился.

Потом один из старожилов подошёл ко мне. Невысокий, квадратный, с круглым лицом и рябой кожей. Молча протянул кусок мяса на деревянной плашке. Тёмный, жилистый, размером с ладонь. Я посмотрел на него, он посмотрел на меня.

— От Рыжей, — сказал он. — Дополнительный.

Положил плашку на край койки и ушёл.

Дополнительный паёк. Я взял его, разорвал на три куска и съел медленно, прожёвывая каждый до конца. Жёсткое, солёное, с привкусом дыма. Жевать приходилось долго. Я жевал, ел и чувствовал взгляды.

Три, четыре, больше. Как уколы иголкой в затылок и плечи, каждый с отдельной точкой и температурой. Не нужно было оборачиваться, чтобы знать откуда.

— … видали? Мясо дали. Мясо, а. Первый день, а уже с мясом сидит…

Шёпот из дальнего угла, где старожилы устроились кучкой. Я не повернул голову. Продолжал жевать, но слышал.

— … а мы тут сколько? Месяц? Два? И чё? Каша и каша…

— … Рыжая его выделила. Перед строем. Имя назвала. Это ж…

— … и Гарю досталось, и Жгуту, но те заслужили, те работали. А этот что? На манекене постоял? Один раз?..

Голос Репья. Тихо, вполголоса, но с тем особым давлением, которое слышно лучше крика. Когда человек не просто говорит, а продаёт идею. Выкладывает её перед слушателями, как торговец на рынке, и смотрит, кто потянется.

— … я не говорю ничего, я просто спрашиваю. Кто он такой? Падаль. Ему кличку дали за то, что на арене притворился дерьмом. И чё, теперь ему за это мясо?..

Пауза. Кто-то хмыкнул. Кто-то промолчал.

— … а знаете, чё будет? Будет так: завтра ему ещё чё-нибудь дадут. Послезавтра. А через неделю он у Рыжей в любимчиках ходить будет, а мы — навоз таскать…

Ещё пауза. Потом другой голос, глуше и тише:

— … и чё предлагаешь?

Репей не ответил. Я слышал, как он сплюнул, и как заскрипела койка, когда тот сменил позу. Потом сказал, совсем негромко, так что я едва разобрал:

— Ничего не предлагаю. Просто говорю — так нельзя.

Вот и всё, не нужно предлагать — достаточно обозначить проблему, указать на мишень и отойти. Стая сама додумает. Я видел это десятки раз. Кто-то говорит: «Вот тот парень что-то уж больно хорошо устроился». И всё. Дальше процесс идёт сам, как брожение в закрытой бочке. Тебе даже не нужно ничего делать, просто подождать.

Я доел мясо, облизал пальцы. Поставил пустую миску на край койки и посидел, упираясь локтями в колени, глядя в пол. Доски были грязные, в тёмных пятнах, между ними щели, и из щелей тянуло холодом.

Значит, ночь.

Ладно, что мы имеем. Репей сеет, и сеет не тупо, хоть и дурак по части работы со зверями. Язык у него подвешен, и в бараке его слушают, потому что он старожил, он уже часть системы, а я чужак с мясом. Арифметика простая. Шило предупреждал, и Шило был прав. Ночью полезут, может, не все — но полезут.

Что я могу. Тело худое, подростковое, после целого дня работы и купания в дряни, от которой отключался. Мышцы гудят. Руки мелко подрагивают. Против Репья и двух-трёх таких же — не потяну, но бить будут скорее всего не насмерть, насмерть тут невыгодно, за убийство — скорее всего последует очень жестокое наказание. Бить будут, чтобы расставить по местам, показать, что мясо — это привилегия тех кто старше, не моя привилегия. Хорошо — это означает, что задача не в том, чтобы победить. Задача в том, чтобы сделать процесс неприятным и дорогим. Чтобы тот, кто полезет первым, запомнил.

Спать нельзя. Если ждут, пока усну, значит, нельзя спать. Придётся дотянуть до утра на одном упрямстве. Не первый раз. В центре, когда привезли тигра Рамзеса, я не спал трое суток, потому что зверь бился о стенки вольера и нужно было сидеть рядом, просто сидеть, чтобы он привыкал к присутствию. Выдержал.

Есть и другая мысль. Гарь — вожак. Не официально, но все это видят, и Рыжая это видит, и Трещина. Гарь работает чисто, движется уверенно, его виверна слушалась без прута. Если Репей — мелкий провокатор, разгоняющий стаю на слабого, то Гарь — тот, от чьего кивка зависит, побегут или нет. Не хочет Гарь, и Репей лает впустую, а хочет — Репей получает молчаливое одобрение, и ночью я получаю кулаками.

Вопрос: чего хочет Гарь?

Я не знаю пока, но есть способ узнать — хоть это и рискованно, но риск оправдан.

Подойти и поговорить. Не подлизаться, не лебезить, это он раскусит за секунду, и будет хуже, чем если бы я просто сидел в углу. Подойти с конкретным, рабочим вопросом, который покажет: я здесь не случайно, хочу научиться, вижу, что ты умеешь. Люди любят, когда их умение замечают, наверняка даже здесь, даже такие, как Гарь.

Спросить, откуда он, кем был до клана, как научился так работать с вивернами. Профессиональный интерес. Если он ответит, это шаг, если пошлёт, хотя бы буду знать, что рассчитывать не на что, и ночью можно будет не ждать помощи. Тоже полезная информация.

Я поднял голову и посмотрел через барак. Гарь сидел в дальнем конце, у стены, на своей койке. Один. Ел, медленно и аккуратно. Рядом никого. Те, кто жался к нему днём, расползлись по своим местам. Вечер, усталость, каждый в своём углу. Хорошее время.

Подождал, пока Репей и его двое отойдут к бочке с водой у входа. Встал, убрал посуду на стол, куда остальные тоже её складывали. Прошёл через барак, между рядами коек, как будто за водой, будто мимо.

Остановился в двух шагах от Гари. Тот сидел, привалившись спиной к стене, одна нога подобрана, другая свешивалась с края койки. Миска почти пустая, в руке ломоть хлеба. Глаза поднялись на меня сразу, как я вошёл в его пространство. Спокойные, тёмные, оценивающие. Ожог на правой щеке в свете масляной лампы казался влажным.

— Гарь, — сказал я негромко. — Могу спросить?

Парень не ответил. Откусил хлеб, прожевал медленно. Смотрел и ждал.

— Ты сегодня работал с мшистой без прута и крика. Она тебя слушалась с первого жеста. Хотел узнать, как ты этого добился. Давно тут?

Гарь перестал жевать, уголок рта дёрнулся.

— А ты кто, — сказал он, — чтобы спрашивать?

— Червь. Как все.

— Нет. — Он покачал головой. Медленно, с ленцой, как человек, которому некуда торопиться. — Не как все. Я слышал про тебя, Падаль. Ещё до арены слышал. Знаешь, новости здесь быстро ходят.

Он отложил миску, вытер руки о штаны и посмотрел на меня снизу вверх. Во взгляде было больше превосходства, чем если бы он стоял на голову выше.

— Ты ведь из племенных, да? Сын всадника. Громовой, вроде? — Он произнёс фамилию небрежно. — Из тех, что на дрейках летают и свысока плюют. Только вот незадача. Три раза яйцо брал — три раза тебя послало. Связь не пошла. Дар не проснулся. — Парень прищурился. — Даже племенные от тебя отказались. Родной батя сюда сбагрил, к нам, к грязи, к кнуту. Знаешь, что это значит?

Я молчал.

— Это значит, что ты даже для своих — мусор. — Гарь сказал это без злости. Как «сегодня холодно» или «похлёбка жидкая». — А теперь приходишь ко мне, к Крюку, и спрашиваешь, как я работаю. Ты. Меня. Племенной выкидыш, которого к яйцу три раза подпускали, а яйцо даже не нагрелось.

Кто-то за моей спиной хмыкнул. Негромко, но так, чтобы я услышал. Потом ещё один звук, сбоку, из-за соседней койки. Шипящий выдох, почти смешок.

— Докажи сначала, что ты хоть что-то можешь, — сказал Гарь. — Хоть что-нибудь. А потом подходи.

— На арене выжил, — сказал я ровно.

— На арене ты лёг и притворился дохлым. — Гарь посмотрел мне в глаза. — Это не «выжил». Это «повезло сдохнуть не до конца». Я ещё ничего не видел. Понимаешь? Ни-че-го.

За спиной голоса стали чуть громче. Бормотание, которое поднималось, как тесто в кадке.

— … слышали? Племенной…

— … от яйца отказ, три раза, вот это позор…

— … батя спихнул, батя, а! Сам-то небось на Владыке летает, а сынка — к нам, в навоз…

— … а ещё мясо получил…

— … племенной выкидыш…

Слова падали со всех сторон, мелкие и колючие.

Я стоял и слушал. Внутри было тесно и тихо. Как в вольере, когда зверь решает: кидаться или ждать. Ждать, всегда ждать. Кидаться — потом, когда знаешь куда и зачем.

Гарь смотрел на меня и по всей видимости ждал реакции. Все ждали.

Я кивнул коротко, без слов, затем повернулся и пошёл обратно к своей койке. Бормотание за спиной стало тише, ушло в углы, в щели между койками, расползлось по бараку, как дым. Но не стихло совсем.

Сел на койку, положил руки на колени и посмотрел перед собой. Не на это рассчитывал конечно, совсем не на это. Думал — профессиональный разговор, уважение к умению, мост, а получил стену, и не просто стену, а ту, за которой толпа, которая только что получила разрешение. Гарь не сказал «бейте», лишь сказал «он — никто». А это хуже будет. Чёрт. Зато узнал больше про прошлое это тела, в котором оказался, не тратят очков системы — радоваться конечно особо нечем, но хоть что-то.

У дальней стены, в углу, Седой Псарь сидел на табурете, скрестив руки, и ковырял ногтем зуб. Смотрел в потолок. Слышал всё, конечно, слышал и не шевелился. Пока он здесь, открытой драки не будет. Псарь — закон, при нём нельзя.

При нём.

Барак устраивался на ночь. Медленно, как зверь, который кружит на месте перед тем, как лечь. Скрипели койки, шуршали тюфяки, кто-то кашлял, кто-то сморкался в тряпку. Разговоры разошлись по углам, стали тише и глуше, но не прекратились. Я слышал обрывки, ловил их краем уха.

В дальнем углу, у стены, Репей и двое рядом с ним. Один из тех двоих — широколицый, с расплющенным носом, я видел его на тренировке, но клички не запомнил. Второй — худой, длинный, тоже старожил, тоже с клеймом на предплечье. Они сидели плотно, головы вместе, и Репей говорил, а те кивали. Изредка один из них поднимал глаза и смотрел в мою сторону. Быстро, мельком, как смотрят на предмет, который скоро придётся поднять или выбросить.

В середине барака старожилы устроились кучкой вокруг одной из ламп. Четверо или пятеро. Эти не шептались, а играли во что-то, щёлкали мелкими камешками по доске. Но и они иногда поглядывали в сторону Репья. Прислушивались, решали, видимо, стоит ли включаться.

Гарь лёг на свою койку лицом к стене. Накрылся одеялом до подбородка и, кажется, закрыл глаза. Или не закрыл — не разберёшь. Но от общего движения отстранился. Не вмешивается, не участвует, не запрещает. Позиция вожака, который позволяет стае разбираться самой, пока его лично не трогают.

Жгут, парень со шрамом через бровь, сидел на своей койке через три от моей. Точил что-то мелкое бруском, ровными движениями, и на барак не смотрел. Но я заметил: он сел так, что видел и Репья, и вход, и меня. Может, случайно, а может, нет.

Холод заползал через щели в стенах, через пол, через все дыры — к ночи температура упала так, что дыхание шло паром. Я натянул одеяло на плечи, подтянул колени. Тюфяк подо мной был тонкий, набитый чем-то слежавшимся и жёстким, и от него пахло сыростью и чужим потом. Одеяло пахло так же, только слабее. Я завернулся плотнее и сел, прислонившись спиной к стене. Ложиться не стал.

Шило лежал на соседней койке, на боку, лицом ко мне. Глаза открыты, блестели в тусклом свете лампы. Он подтянул одеяло до носа и дышал часто и мелко. Пальцы комкали край тюфяка — не спал и не собирался. Как и я. Как и Тихоня, которая лежала через два места дальше, прямая, вытянувшаяся по стойке «смирно» даже лёжа, и смотрела в потолок. Хвост скрючился на самой дальней койке, у стены, и то ли спал, то ли притворялся, но плечо дёргалось, как обычно.

Все ждали.

Я сидел и смотрел. Двадцать лет навыка, который никуда не делся при переезде в чужое тело. Наблюдать и фиксировать. Кто шевелится, кто замер. Кто смотрит на кого. Кто перестал говорить, когда рядом притих кто-то другой. Мелкие сигналы, которые складываются в картину, если дать им время.

Репей закончил шептаться. Откинулся на койку, заложил руки за голову. Расслабленная поза, я бы даже сказал — нарочито расслабленная. Его двое тоже разошлись по местам. Широколицый лёг ногами к проходу, руки под одеялом. Длинный повернулся набок, но не ко мне, а к середине барака. Наблюдательный пост. Было ощущение, что заняли позиции и ждали тоже, ждали, когда погаснет свет.

Движение справа. Я повернул голову.

Один из старожилов от кучки с камешками встал и прошёл мимо моей койки к койке Шило. Остановился возле и нагнулся, что-то сказал тихо, почти в ухо. Шило дёрнулся, приподнялся на локте. Глаза метнулись ко мне и тут же обратно, к старожилу. Тот сказал ещё что-то, коротко, и кивнул в сторону прохода. Шило сбросил одеяло и пошёл за ним.

Через минуту то же самое с Тихоней. Другой старожил. Тронул за плечо, наклонился, шепнул. Тихоня села. Лицо неподвижное, глаза прямо. Встала и пошла за ним в дальний конец барака, за последний ряд коек, где свет от ламп почти не доставал.

Я смотрел и не слышал. Они стояли далеко, у стены, пятеро или шестеро, и двое из них были Шило и Тихоня, а остальные — старожилы, и они говорили, низко и быстро, и Шило слушал, и кивал, а Тихоня слушала, и не кивала, но и не уходила.

Три минуты. Четыре. Группа распалась. Старожилы разошлись по койкам. Шило вернулся.

Парень шёл медленно, сел на свою койку, посмотрел на свои руки. Потом посмотрел на меня.

Что-то изменилось в том, как он держал плечи и куда девались глаза. Раньше они бегали, перескакивали, искали выход. Теперь смотрели прямо, и в них было что-то новое, тяжёлое.

Тихоня вернулась тоже и легла, повернувшись лицом к стене. Но до того, как повернуться, она посмотрела на меня без выражения, без злости или жалости. Просто посмотрела и отвернулась.

Я не стал спрашивать. Сидел и смотрел на Шило, и ждал. Наверняка парень знал, что я жду, и я знал, что он знает. Наконец я кивнул медленно, вопросительно. Ну?

Шило сглотнул и облизнул губы. Потом подвинулся на самый край койки, ко мне, и наклонился так близко, что я почувствовал его дыхание на ухе. Тёплое, частое, с привкусом той похлёбки.

— Прости, Падаль, — прошептал он почти беззвучно, одними губами, и я скорее угадал по движению, чем услышал. — Мне нужно тут своим стать. Быстрее. Понимаешь? Мне нужно. Батя… если я не вытяну… шахты…

Он замолчал и сглотнул ещё раз.

— Тебя сегодня будут бить. Толпой. За мясо, за то что высунулся, за всё. Я тоже буду. Они сказали — или с ними, или со мной так же. Я… — Парень запнулся. Руки мяли край одеяла, пальцы белые от напряжения. — Не суди. Ладно? Просто не суди. Мне надо выжить тут.

Шило отодвинулся и лёг, натянув одеяло — отвернулся.

Тихоня лежала лицом к стене и не шевелилась.

Я сидел спиной к холодным доскам, и смотрел в полутёмный барак, где тридцать с лишним человек укладывались на ночь, и каждый знал то, чего не знал я: сколько их будет, когда начнут и куда целить. Шило знал. Тихоня знала. Хвост, может быть, не знал, но Хвост и не нужен — Хвост не отказал бы, и просить не пришлось.

Ну вот и всё — один, как и рассчитывали.

Шаги у дальнего конца барака — тяжёлые и неторопливые. Седой Псарь поднялся с табурета, потянулся, хрустнув шеей. Прошёл вдоль коек к первой лампе. Задул. Пламя дёрнулось и погасло, и треть барака утонула в темноте. Ко второй. Погасла. Тени выросли, заполнили проход, залили стены.

Третья лампа, последняя, горела у входа. Псарь подошёл к ней, задержался. Посмотрел на барак. Лица, повёрнутые к нему, одеяла до подбородков, открытые глаза в полумраке.

Дунул.

Темнота.

Дверь барака скрипнула и стукнула. Шаги Псаря — по камню, удаляющиеся, всё тише.

Я считал про себя. Один, два, три…

На счёте «семь» первая койка скрипнула, на «двенадцать» — вторая. Мелкий шорох тюфяка, шлёпанье босых ног по доскам. Кто-то выдохнул сквозь зубы, и этот звук прошёл по бараку, как сигнал.

Я уже стоял. Соскользнул с койки, как только погасла третья лампа, сел, потом поднялся, тихо, два шага назад. Спина упёрлась в стену. Доски холодные, сырые, между лопаток — щель, из неё тянет ветром. Зато сзади никого. Руки вдоль тела, кулаки не сжаты. Глаза привыкали к темноте, медленно, по кускам. Очертания коек проступали чёрным по чёрному, и между ними двигались тени, бесшумные, как рыбы в мутной воде.

Шёпот. Справа, метрах в пяти. Другой — дальше, у средних коек. Шаркающий шаг, потом ещё один, ближе. Кто-то задел край койки, дерево тихо скрипнуло. Замер. Потом двинулся снова.

Их было много. По звукам — шесть, может, восемь. Обступали полукругом, не торопясь. Знали, что торопиться некуда. Дверь одна, Псарь ушёл, утро далеко.

— Эй, Падаль.

Голос Репья, негромкий и будничный — будто окликнул через стол за обедом.

— Тут у нас порядок есть. Может, тебе не объясняли, ты новый, бывает. Объясняю. Новое мясо не отсвечивает. Новое мясо не садится жрать допайку на глазах у тех, кто тут месяц каши хлебает. Новое мясо сидит тихо, ест что дают и говорит «спасибо» старшим. Понятно?

Пауза. Видимо ждал ответа. В темноте шаги прекратились, все замерли, слушали. Я чувствовал внимание кожей, как сквозняк из всех щелей сразу.

Можно промолчать, можно огрызнуться, и то, и другое — сигнал к началу. Они уже решили, уже встали с коек и пришли, но раз заговорили, значит, ещё не начали. Пока говоришь — не бьёшь. Тонкая прослойка между словом и кулаком. Я научился чувствовать её давно, задолго до этого мира, на совещаниях, где решали, усыплять зверя или давать ещё шанс. Всегда есть момент, когда решение ещё не принято. Даже если все думают, что принято.

— Мясо дала Рыжая, — сказал я. Голос ровный, без вызова и просьбы. — Не я попросил — она решила. Отказать Псарю — это что, порядок?

Тишина. Кто-то слева переступил с ноги на ногу.

— Мне от этого мяса ни жарко, ни холодно. Я его съел, потому что дали. Завтра дадут — съем. Не дадут — переживу. Но дело не в мясе.

Я говорил в темноту, перед собой, но не для Репья. Тот стоял где-то справа и чуть впереди, метрах в трёх, я слышал его дыхание. Но слова я клал дальше, туда, где в дальнем конце барака молчала койка Гаря.

— Дело в том, что мы все тут — Черви. Все. И я, и ты, и каждый в этом бараке. Нам к загонам выходить, к зверям, которые сильнее любого из нас. Псари на нас смотрят каждый день. Оценивают. Кого наверх, кого на навоз. Если мы тут друг друга мутузим за кусок мяса, знаешь, кто от этого выигрывает? Никто из нас. Те, кто наверху, они это видят и думают — во, Черви грызутся, значит, Черви, значит, стадо, значит, можно не торопиться с повышением.

Молчание плотное и вязкое. Я слышал, как кто-то сглотнул.

— Рыжая выделила меня не потому, что я особенный. Она проверяла. Кинула кость и смотрит, что будет. Если я буду сидеть с этим мясом, как дурак, и думать, что я лучше — она это увидит. Если вы меня из-за него отметелите — она это тоже увидит. И для неё это одно и то же. Стадо.

Тишина стала другой: кто-то повернул голову, щшорох ткани, тихий скрип. В дальнем конце барака прозвучал негромкий голос, приглушённый, два-три слова. Гарь говорил кому-то рядом, может быть, соседу по койке. Я напряг слух, но разобрал только обрывок, даже не слово, а интонацию. Ленивую и раздумчивую, как у человека, который слушает чужой спор и ещё не решил, скучно ему или нет.

Шёпот побежал по кругу. Кто-то передавал кому-то, кто-то переспрашивал, кто-то цыкнул зубом. Репей молчал. Секунду, две, пять. Я стоял у стены и ждал.

Репей выдохнул через нос, громко, как лошадь.

— Красиво поёшь, Падаль. Прямо песенник. — Голос стал жёстче и суше. — Только вот порядок — он не от Рыжей идёт, а отсюда, из барака. От своих. И свои говорят: ты — не свой. — Пауза. — Шило.

Тишина.

— Шило, ты чего, оглох? Давай. Осади дерзкое мясо. Ты первый.

Ничего. Только дыхание и мелкий скрип.

— Шило, — другой голос, слева, тот широколицый с расплющенным носом. — Тебе сказали.

— Давай, давай, — третий голос, сзади от Репья. Длинный. — Чего мнёшься.

Они подталкивали его словами, как пастухи палками. Со всех сторон зашевелились, подступили ближе. Я слышал, как сужается пространство вокруг меня, чувствовал его по теплу чужих тел и запаху чужого пота. Полукруг стал плотнее. Три метра. Два с половиной.

— Шило, — сказал я негромко. — Подумай. Один раз ударишь за чужой приказ — и ты на этой дорожке. Обратно не сходят.

Молчание. Секунда. Две. Слышал его рваное дыхание совсем рядом, метра полтора правее. Потом Шило заговорил, и голос у него был другой, незнакомый. Тот, дневной, суетливый пацан куда-то делся. Говорил кто-то, кто себя заставлял, слово за словом.

— Тут мясо молчит. И не рыпается. — Голос тонкий и сдавленный, но ровный. Держался изо всех сил парень, по всей видимости. — Пока не докажет, что может хоть что-то. Ты не доказал, а я докажу.

Шаг. Доска скрипнула под босой ногой.

Тело подобралось само, раньше мысли. Колени чуть согнулись, вес ушёл на переднюю часть стопы, руки поднялись перед грудью. Мышцы ныли, спина горела тупой болью, и от усталости мелко тряслись пальцы, но ноги держали, и стена за спиной была на месте. Думать времени не было, да и думать было нечего. Шило не враг, а инструмент, которым сейчас ткнут, чтобы проверить, посыплюсь я или нет. Если его уроню, ничего не изменится, следующий шагнёт через него и продолжит. Мне нужен был не Шило, а тот, кто его послал. Кто стоял в трёх метрах справа и ждал, когда чужими кулаками решится вопрос, который он сам решать не захотел.

Ещё шаг. Ближе. Я слышал, как Шило дышит ртом, быстро и неглубоко, как его пятка коснулась доски и задержалась, прежде чем перенести вес.

— Репей, — сказал я, и голос вышел спокойнее, чем ожидал. — Сам-то чего за спинами стоишь? Молодняк вперёд пускаешь, а у самого кишка тонка до меня дойти?

Секунда тишины. Потом кто-то хмыкнул, коротко, сквозь зубы. И ещё один голос, откуда-то из середины кучи, с ленцой:

— А и правда, Репей. Чего ты? Давай покажи обмылку, кто тут Крюк, а кто языком чешет.

Смешок. Другой. Третий. Тихие, сдавленные, но настоящие. Толпа качнулась, как вода в ведре, которое толкнули. Секунду назад они были стеной, а теперь — зрители. Почувствовали запах чужого страха, может быть, или неуверенности. Слабость видна одинаково в любом мире, и в любой стае за неё платят одной и той же монетой.

Шорох и щелчок. Жёлтый язычок огня вздрогнул и поднялся, кто-то зажёг одну из масляных ламп кресалом. Свет был тусклый, но после темноты резанул по глазам. Я прищурился.

Репей стоял в четырёх шагах от меня, посреди прохода между койками. Коренастый, ноги расставлены, подбородок задран. Лицо в пятнах жёлтого света и резких тенях. Глаза бегали, быстро, по лицам вокруг, но ноги стояли твёрдо.

— А чё, — сказал он и облизнул губы. — Давай. Иди сюда, на центр. Поговорим.

Выдержал паузу. Потом добавил, громче, чтобы слышали все:

— Только учти. Когда я тебя уложу, вся ватага добивать будет. Так что думай, мясо.

Тела вокруг меня раздались в стороны. Руки подтолкнули в спину, несильно, но настойчиво. Ноги несли вперёд, в жёлтый круг света, к свободному пятачку между двумя рядами коек, где доски были затёрты десятками подошв. Я шёл и видел лица по сторонам. Глаза, блестящие в полумраке, рты, приоткрытые или сжатые. Ожидание и предвкушение.

Шило стоял у крайней койки, прижавшись бедром к каркасу. Руки висели вдоль тела. Когда проходил мимо, посмотрел на меня и тут же отвёл взгляд. В глазах было то, что я видел у зверей, которых заставляли делать трюки, а они делали, и ненавидели себя за это.

Я вышел на середину. Репей стоял напротив, в двух с половиной метрах. Повёл плечами, как перед тяжёлой работой.

— Значит, так, Падаль, — сказал он. Голос стал жёстким. — Если тебе ещё раз дадут допайку, что бы это ни было, ты несёшь мне. Лично. И кланяешься. И говоришь: «Спасибо, Репей, что разрешаешь дышать». Понял? Будешь моим личным рабом, Падаль. Бегать будешь, приносить будешь, сапоги мыть будешь, если прикажу. А если нет…

Он не договорил, просто провёл большим пальцем по горлу. Жест ленивый, показушный, для зрителей.

Кулаки у него были опущены вдоль бёдер. Расслаблены. Может говорил и верил, что слова сделают работу, что я сломаюсь от голоса и от толпы за его спиной.

Я молчал и смотрел на него. Лица вокруг сливались в пятна, я держал взглядом только Репья, и считывал то, что умел считывать двадцать лет. Корпус чуть откинут назад. Вес на задней ноге. Подбородок задран, горло открыто. Так стоит тот, кто привык пугать, но не привык драться. Кто ждёт, что противник отступит раньше, чем дойдёт до рук.

Он был сильнее меня — это было видно даже в тусклом свете лампы: шире в плечах, тяжелее, руки толще, и двигался по-другому, плотнее к земле, как человек, чьё тело уже начала менять Горечь. Как там рассказывал шило про круги? Сложно предположить, но может второй круг? Хрен знает, но точно — месяцы тренировок, закалки, работы, которых у меня не было. В честном бою положит за минуту, и оба мы это знали.

Только никто не говорил про честный бой.

Я расправил плечи. Медленно, как делал сотни раз перед вольерами с хищниками, когда нужно было показать: я здесь, я не ухожу, и не боюсь. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, подбородок опущен, прикрывая горло, руки перед собой, открытые ладонями вниз. Не боевая стойка. Стойка зверя, который обозначает территорию. Который говорит всем телом: я займу столько места, сколько мне нужно, и сдвинуть меня будет дорого.

Глаза в глаза. Прямой взгляд, без мигания.

Кто-то справа хихикнул.

— Ого. Расправился-то как. Петух на заборе.

Другой голос, сзади:

— На арене-то он так не стоял. На арене лежал, в камень вжимался.

Смех, негромкий и рассыпчатый. Репей тоже ухмыльнулся, криво, одной стороной рта.

— Гляди, ребята. Падаль грудь выкатила. Может, ему ещё меч дать? Или палку? А то такими тощими руками только зверье наглаживать можно.

Ещё смех уже гуще. Кто-то хлопнул по колену.

Я не слышал. То есть слышал, но как слышишь ветер за окном, когда внутри делаешь важное дело. Звук есть, смысла нет. Всё внимание в одной точке. Глаза Репья, плечи — руки, по-прежнему опущенные и расслабленные. Ноги, расставленные широко, вес всё ещё сзади.

Он смотрел на меня и улыбался, толпа смеялась, и парень поворачивал голову влево, к тем, кто смеялся громче, ловил одобрение, питался им, как питается любой, кто привык командовать чужими руками. Подбородок по-прежнему задран. Горло открыто. Глаза на долю секунды ушли с меня, скользнули к Кривому, который сказал что-то с соседней койки Уголок рта Репья дёрнулся, он начал отвечать —

Тогда я и бросился вперёд.

Два шага, вся длина этого тощего тела, и кулак пошёл снизу, коротко, без замаха. Не в челюсть и не в нос, а в горло. Туда, куда Рыжая сегодня тыкала пальцем, показывая на манекене: «Вот сюда, под пластину, где мягко, где дракон не защищён». Только это был не дракон, а человек, а мягкое место у человека то же самое — кадык, хрящ, незащищённый кусок горла, который нельзя накачать.

Костяшки врезались в шею чуть ниже подбородка — не нужно было сильно, хватило точности.

Репей захрипел. Рот раскрылся, глаза округлились, руки рефлекторно взлетели к горлу, корпус подался вперёд. В этот момент он был открыт весь, как зверь, который прикрывает рану и забывает обо всём остальном.

Я ударил второй раз. Костяшками, сбоку, под ухо, в ту точку за челюстным суставом, где нерв проходит близко к коже. Бил и почувствовал, как пальцы хрустнули, как отдача прошла по запястью до локтя. Кости у него были плотные и тяжёлые — рука заныла тут же, будто ударил по дереву, но нерв есть нерв.

Голова Репья мотнулась вбок. Колени подломились, тот шагнул, пытаясь удержаться, нога поехала, и он завалился на бок как мешок, выставив руку, которая тоже подогнулась. Лицо ударилось о край койки, парень упал на живот и и остался лежать, пытаясь вдохнуть через спазм в горле. Звук хриплый, как у зверя, которому пережали трахею.

Барак взорвался.

— Сука! Сука, вставай! — Кто-то орал справа.

— Репей, ты чё, харош валяться! давай, вставай! — Слева.

— Убери его! Руби обмылка! Чё лежишь!

Крик, мат, рёв в тридцать глоток, койки загрохотали, кто-то пнул деревянный каркас, и лампа на стене качнулась, тени заплясали по стенам и потолку. Репей на полу скрёб пальцами по доскам, подтягивал под себя колени, пытался встать. Получалось плохо. Тело слушалось, но голова нет, глаза плавали, и ту руку, на которую он опирался, вело в сторону. Нерв пройдёт через минуту, может, две, но пока — как с отключенной половиной лица, мышцы не слушаются, мир кренится, и земля не там, где ожидаешь.

Я отступил назад. Два шага. Три. Спина снова нашла стену. Руки подняты, перед собой, кулаки сжаты, хотя правый пульсировал болью от костяшек до запястья. Ноги расставлены, колени согнуты, вес на подушечках стоп. Та же стойка, что и минуту назад. Зверь на своей территории — я здесь и никуда не уйду. Кто следующий — добро пожаловать.

Барак замер. Несколько секунд никто не двигался. Репей лежал на полу, упираясь ладонью в доски, вторая рука прижата к шее, из горла тихий свист при каждом вдохе. Не поднимался.

Я стоял у стены и смотрел на тридцать с лишним лиц в жёлтом пятне масляной лампы. Кто-то скалился, зубы блестели, глаза узкие и злые. Кто-то смотрел иначе. Широколицый с расплющенным носом стоял ближе всех, и на его лице медленно проступало что-то вроде кривой ухмылки, оценивающей, как смотрят на собаку, которая огрызнулась и цапнула. Кривой сидел на краю койки, подавшись вперёд, и глядел с любопытством

Перевёл взгляд дальше, через головы, к дальнему концу.

Гарь сидел на койке, одна нога подогнута, спина у стены. Рядом с ним стоял один из старожилов, тот длинный, и Гарь говорил ему что-то, наклонившись к уху. Длинный кивнул и двинувшись по проходу, остановился у одной койки, наклонился и шепнул. Пошёл дальше. Шепнул другому. Третьему. Как волна по воде, от камня к берегу.

Гарь откинулся назад и улыбнулся. Ожог на его щеке в свете лампы казался чёрным.

Я не успел понять, что именно он передал, потому что барак двинулся.

— Да хрен с ним, с Репьём! Лупи этого!

Кто крикнул — не разобрал, но крик сработал, как искра в сухой траве. Справа бросился первый, низкий, быстрый, плечом вперёд. Я встретил его локтем, коротко, в скулу, тот отлетел назад, запнулся о чьи-то ноги и сел на пол. Второй налетел сбоку, я развернулся, впечатал основание ладони ему в нос, и руку пронзило болью до плеча. Третий уже схватил сбоку и толкнул в месиво.

Потом прилетело сзади.

Удар в почку. Знал, что это Шило — упел краем глаза увидеть его лицо в толпе. Кулак вошёл неуверенно, словно бьющий сам не верил, что бьёт, но попал хорошо. Меня бросило вперёд, колени подогнулись, и я не упал только потому, что вцепился в край ближайшей койки.

А дальше их стало много.

Удар в бок, в спину, по рёбрам. Пинок по голени, от которого нога поехала. Я упал на одно колено, и по голове прилетело что-то тяжёлое, может, кулак, может, локоть. Во рту стало солёно. Попытался подняться, получил ещё, в висок, в плечо, и завалился набок, на доски. Закрыл голову руками, подтянул колени к животу. Били ногами. Не все, может, половина, остальные стояли и смотрели, но и половины хватало.

Удары падали со всех сторон, глухие, тупые, через худое тело до костей. Я лежал и не кричал, нечем было кричать, воздух выбили из лёгких первым же ударом под рёбра, и я хватал его ртом, маленькими глотками, между пинками, и думал одно: голову, держи голову, руки не опускай.

Потом стало тихо, или показалось, что стало тихо, потому что в ушах зашумело, густо и ровно. Свет лампы за закрытыми веками стал красным, а потом серым, а потом никаким.

Первое, что увидел, когда открыл глаза, — потолок Лекарьской. Тот же камень, те же масляные лампы в нишах, тот же запах трав, крови и серы.

Тело болело от макушки до пяток, как сплошной синяк. Рёбра слева отзывались на каждый вдох, губа распухла, а правый глаз открывался на треть. Пальцы на правой руке двигались, но с трудом, кисть замотана в тряпку, пропитанную чем-то остро пахнущим.

— Очнулся, — сказал Костяник, не оборачиваясь. Мужчина стоял у верстака и перетирал что-то в ступке. — Два дня провалялся. Ты мне тут прописку оформляешь, что ли.

Я попробовал сесть. Получилось со второй попытки, если держаться за край койки и не дышать глубоко.

— Рёбра? — спросил я.

— Трещина, скорее всего. Одно, левое, нижнее. Остальное — мясо. Отёк сойдёт, синяки сойдут. Пальцы целы, хотя ты явно старался их поломать. Голова… — Лекарь повернулся, глянул на меня. — Голова цела. Повезло. Или кость у тебя крепче, чем выглядит.

Он вернулся к ступке.

— Семерых наказали, — сказал буднично. — Репья — в яму на трое суток. Двоих его дружков — по сорок ударов. Остальным — наряды на навоз, неделя. Рыжая утром пришла, посмотрела на тебя. Седой, кстати, всё слышал — всегда всё слышит, он за дверью стоял, а не ушёл. Просто ждал, чем кончится.

Костяник замолчал, продолжая тереть. Ступка скрежетала о пестик.

— Знаешь, что самое трудное в этом бараке? — спросил он, не глядя на меня. — Не побои. Побои — дело обычное, отлежался и дальше пополз. Самое трудное — не прогнуться. Когда тридцать рыл стоит вокруг и каждый говорит: отдай, поклонись, подчинись. И ты знаешь, что если поклонишься — перестанут бить. Просто встань на колени и скажи «да», и всё кончится. Вот на этом месте ломаются, Падаль. Не на побоях, а в момент выбора.

Мужчина поставил ступку, вытер руки о фартук и повернулся ко мне.

— Ты не прогнулся. Врезал Репью, насколько знаю, врезал ещё, получил своё и лежал, молча, не просил пощады. Это запомнят.

Я кивнул. Говорить было трудно, губа мешала, и в горле стояла сухая горечь.

Семь дней на этих койках, и каждый прошёл по одному и тому же кругу: утром Костяник менял повязки и щупал рёбра короткопалыми пальцами, так аккуратно, что я почти не морщился. Потом каша, горячая, густая. Потом лежал, ходил по комнате от стены к стене, как только смог передвигаться — разминал ноги, разрабатывал пальцы правой руки, которые к третьему дню уже сгибались нормально. Горные присоски, как оказалось используются тут не только для ожогов. Эти звери лечат вообще все. Как это работает я пока так и не понял. Вот и на рёбрах они делали свою работу — Костяник каждый вечер проверял, хмыкал и менял их на свежих.

На второй день спросил его.

— Можно двойную дозу Горечи?

Лекарь посмотрел на меня, как смотрят на того, кто вдруг просит добавить яд к обеду.

— Зачем?

— Я неделю лежу. За стенами тренируются, закаляются, а я тут потолок считаю. Хочу наверстать. Да и к тому же ты сам советовал ходить во Мглу чаще, вне очереди. Может и Горечь можно чаще принимать?

Костяник почесал лысину. Потом полез в шкаф, достал связку сушёных стеблей, тёмных, почти чёрных, и мешочек с чем-то мелким и жёлтым.

— Двойная доза тебя вывернет. Обычная тебя ещё недавно на пол укладывала, забыл? — Он помолчал. — Но можно. Если вместе с горечнянкой пить вот это, — потряс мешочком, — семя жёлтого горца, и вот это, — показал стебли, — жгучий мох. Они не усиливают горечь, но помогают кишкам и крови быстрее разносить, не складывая всё в печень. Будет тяжело. Потеть будешь, как лошадь. Сердце будет колотить, и ночами будет жарко так, что одеяло скинешь. Но тело возьмёт больше за то же время.

— Давай.

— Дурак, — сказал мужик беззлобно и начал отмерять.

Было тяжело, лекарь не соврал. Каждый вечер после двойной дозы меня выворачивало жаром, тело горело изнутри, пот катился ручьями, тюфяк промокал насквозь. Ночами я лежал и слушал, как сердце гонит кровь, быстро, гулко, и чувствовал, как что-то внутри меняется. Не могу объяснить точнее. Лёгкие дышали легче. Мышцы на руках, на ногах, на спине подтягивались, уплотнялись, хотя я почти не двигался. Воздух, который раньше казался разреженным и пустым, стал гуще и плотнее, будто в нём появилось больше того, что нужно телу.

На третий день, когда жар после вечерней дозы схлынул и я лежал в темноте, мокрый, разглядывая каменный потолок, решил потратить очки.

Двенадцать очков закалки, заработанных во Мгле. Десять за лот. Система предлагала два варианта: воспоминания носителя или знания о мире. Я выбрал первый.

И мир погас.

Вспышка. Я стоял на каменной площадке, открытой всем ветрам, и руки были детские, тонкие, смуглые, с цыпками на костяшках. Передо мной на подушке из вытканной шерсти лежало яйцо. Большое, с голову взрослого человека, серо-синее, с прожилками, как молния на грозовом небе. Тёплое. Я чувствовал тепло даже на расстоянии вытянутой руки.

Вокруг стояли люди. Старики в тяжёлых плащах, женщины с заплетёнными косами, мальчишки моего возраста, с широко раскрытыми глазами. Дед, огромный, бородатый, с руками как корни, стоял за моим плечом и гудел басом:

— Давай, Аррен. Положи ладони. Дыши ровно. Слушай.

Я положил ладони на скорлупу. Гладкая и горячая. Закрыл глаза. Потянулся внутрь, как учили, как показывала шаманка Кремень, старуха с белыми бельмами вместо зрачков, которая ходила без палки и никогда не спотыкалась. Потянулся и услышал…

Пустоту. Яйцо молчало. Под ладонями тепло, но это тепло камня, нагретого солнцем, а не живое.

Я простоял так очень долго. Руки затекли, пальцы одеревенели. Когда открыл глаза, лица вокруг были другими, чем в начале. Дед смотрел в сторону. Шаманка Кремень покачала головой.

Вспышка перескочила. Второй раз. Другое яйцо, белое, в инее. Другая площадка, та же гора. Мне четырнадцать. Руки дрожат, но уже не от волнения, а от страха. Ладони легли на ледяную скорлупу, холод обжёг кожу, и я потянулся снова, изо всех сил.

Вновь ничего.

Третий раз — мне пятнадцать. Вновь отвержение. Я стоял на коленях, потому что ноги не держали, и плакал, беззвучно, ладони лежали на тёплом боку яйца, и внутри было тихо, и пусто.

Вспоминание оборвалось. Я лежал на койке в Лекарской и смотрел в потолок. По щекам текло, и я не сразу понял, что это моё или его. Грань размылась. Боль отвержения была настоящей, застарелой, въевшейся в кости этого тела, как ревматизм. Мальчишка, который хотел одного и не получил ничего трижды. Расстраивало, лишь то, что я это уже и так знал. Видел тот сон, в самом начале своей жизни здесь и слышал то, что обо мне говорили.

Через два дня, когда набрались следующие десять очков от закалки, я потратил их на знания о мире.

Этот кусок лёг иначе, чем-то вроде книги, которую быстро пролистали перед глазами. Факты, образы, карты, впечатанные в память, будто я знал это всегда, но забыл и вспомнил.

Племена. На востоке, за хребтами, в изолированных долинах жили свободные племена. Десятки, может, сотни. Каждое со своим укладом, своими драконами, своим пониманием Связи. Племя Чёрного Когтя, откуда было это тело, одно из крупных. Они не ломали зверей, а выращивали их с яйца, с момента вылупления, и подросток проходил ритуал Первого Касания. Дар, врождённая способность, которую нельзя натренировать и нельзя купить. Один всадник, одна Связь, одна жизнь. Если яйцо не ответило трижды — всё. Отвергнутый, без второго шанса.

Я лежал и переваривал. Теперь понятно, что имел в виду Гарь, и почему барак загудел. Сын всадника, трижды отвергнутый яйцами, сосланный отцом к укротителям. Выкидыш. Хуже, чем безродный, потому что безродный хотя бы не пробовал и не провалился.

Последний кусок знаний пришёл ещё через два дня, и оказался самым полезным.

Местность. Лагерь Железной Узды сидел на Гребне Хребта, длинном, как хребет зверя, вытянутом с севера на юг, на высоте около двух тысяч ста метров. Ниже — Мгла. Выше, за хребтом, на северо-запад — перевалы, а за ними начиналась земля, которую я не ожидал увидеть в мире, где цивилизация жалась к вершинам. Плоскогорья. Широкие, открытые, на высоте двух с половиной — трёх тысяч метров, где климат был суровый, но пригодный для жизни. Деревни, пастбища, террасные поля на склонах. Целые сотни километров обитаемой земли, может больше, с разным климатом, от продуваемых степных равнин до лесистых предгорий, укрытых от ветра. Люди селились выше, подальше от Мглы, и чем выше, тем богаче и безопаснее. Лагерь клана стоял низко, на самом краю, потому что для закалки нужна близость ко Мгле, и потому что здесь дикие драконы спускались к границе Пелены за добычей, и ловить их было проще.

Недалеко от лагеря, меньше дня пути на северо-запад, есть деревня. Маленькая, без названия в моей новой памяти, просто скопление домов, куда клан возил на продажу сломанных виверн и откуда привозил зерно и припасы. А дальше, примерно на неделю пути верхом, если идти по хребту на север, а потом спуститься на плоскогорье, стоял небольшой город. Имя размылось, то ли каменное что-то, то ли железное, но место было торговое, перекрёсток караванных путей, где встречались клановые, племенные и имперские.

Мир оказался больше, чем я думал. Гораздо больше. Не горстка камней над океаном тьмы, а целая география, с дорогами, людьми и расстояниями.

Система зафиксировала: прогресс закалки — плюс двадцать процентов к первому кругу за неделю. Кровь принимала Горечь и перерабатывала.

На седьмой день Костяник пощупал мои рёбра, заставил согнуться, разогнуться, покрутить руками, присесть и встать.

— Жить будешь, — сказал он. — Ребро срослось, но аккуратнее. Месяц без ударов туда, если получится. — Хмыкнул. — Горечь продолжай, двойную, раз уж начал. Жёлтый горец и жгучий мох я тебе с собой дам, на пять дней. Дальше сам у меня возьмёшь если нужно, сильно об этом не трепись. Сам понимаешь почему.

Я стоял посреди Лекарской, одетый в чистую серую рубаху, которую принёс помощник Костяника. Тело чувствовалось плотнее, чем неделю назад. Лёгкие дышали ровнее, мышцы на ногах и спине подтянулись, и воздух, вечно разрежённый и скупой, наконец перестал казаться пустым. Горечь работала, закалка шла.

Костяник стоял у верстака и смотрел, как я разминаю кисти.

— Иди, Падаль, — сказал он. — Тебя ждут.

Двое Крючьев ждали за дверью. Один молодой, с длинным лицом и свежим клеймом на предплечье, второй постарше, коренастый, с перебитым носом. Кивнули и пошли впереди, по знакомой уже лестнице вниз, мимо Среднего яруса, мимо кузницы, где стучал молот, мимо открытых навесов, из-под которых тянуло жаром и запахом горелого железа. Я шёл за ними и привыкал к тому, как ноги ставит это тело. Увереннее, чем неделю назад. Ступни цеплялись за камень плотнее, и дыхание не сбивалось на спуске. Мелочь, но я её чувствовал.

Нижний лагерь открылся, как всегда, запахом сырости и кислятины. Тренировочная площадка, утоптанный пятак с обожжёнными манекенами, бочки с мутной водой. Ветер с запада нёс привкус Мглы, горький, как медная монета на языке.

На площадке сидели и лежали Черви. Человек двадцать пять, может, тридцать. Послеполуденный отдых, тела мокрые от пота, рубахи расстёгнуты или стянуты через голову. Кто-то пил из кружки, кто-то растирал икры.

Крючья довели меня до края площадки и ушли, так же молча, как привели. Я остановился на секунду, оценивая лица, кто где сидит, кто на кого смотрит. Профессиональная привычка, от которой не отделаться: войти в новое пространство и прочитать расклад, прежде чем сделать первый шаг.

Меня заметили сразу. Разговоры гасли, как лампы тогда в бараке, один за другим. Головы поворачивались. Кто-то перестал жевать, кто-то убрал руку от кружки. Тридцать пар глаз, и в каждой паре что-то своё: любопытство, настороженность, оценка, равнодушие. Репей сидел у дальнего столба, подбородок в ладони, и не смотрел на меня. Подчёркнуто не смотрел. Шило стоял у бочки с водой, замер с кружкой на полпути ко рту. Глаза нашли мои, дёрнулись в сторону и вернулись. Я не стал задерживать на нём взгляд.

Молча прошёл через площадку к свободному месту у стены — не выделяющемуся куску камня, где можно сесть и не бросаться в глаза. Сел. Вытянул ноги. Прислонился спиной к тёплой от солнца скале и закрыл глаза на пару секунд, потом открыл. Обычный Червь после лазарета. Вернулся. Сидит. Дышит. Ничего особенного.

Разговоры вернулись. Сначала шёпот, потом голоса, потом обычный гул площадки. Кто-то засмеялся чему-то своему. Кто-то окликнул кого-то по кличке. Площадка вернулась к жизни, и я стал частью её фона, а не центром внимания. Так и нужно — не лезть, но и не прятаться. Просто быть.

Минут через десять рядом сел Кривой, тот длиннолицый с выбитым зубом. Ничего не сказал. Сел, достал из-за пазухи корку хлеба, разломил, протянул половину мне. Я взял и кивнул, тот кивнул в ответ. Мы сидели и жевали хлеб.

Тихоня прошла мимо, с ведром, по пути куда-то. Посмотрела на меня в упор, и чуть замедлила шаг. Потом пошла дальше.

Тень легла сверху. Я поднял голову.

Гарь стоял надо мной. Руки в карманах, плечи расправлены, ожог на правой щеке блестел в послеполуденном свете. Лицо спокойное. Он посмотрел на меня сверху вниз и молчал. Потом кивнул в сторону от площадки, туда, где тропа уходила за каменный выступ.

— Пошли, — сказал он. — Поговорим.

Я кивнул.

Площадка притихла — кто-то всё ещё тёр икры, кто-то пил из кружки, но чувствовал, как изменилось внимание. Тридцать пар глаз, которые только что смотрели кто куда, теперь смотрели на нас. Гарь позвал Падаль отойти. Публично, при всех, средь бела дня. Это было заявление, и все его услышали.

Я встал, отряхнул руки о штаны. Кривой рядом перестал жевать, посмотрел на меня снизу вверх, потом на Гаря, потом снова на хлеб в своей руке.

Мы пошли. Гарь впереди, я на полшага позади. Через площадку, мимо бочек с водой, мимо обожжённых манекенов. Шило у бочки вжался в себя, когда я проходил мимо, будто пытался стать частью дерева. Я не посмотрел на него. Репей сидел у дальнего столба и смотрел из-под бровей. Поймал взгляд на секунду и отпустил.

Тропа уходила за каменный выступ, огибая угол барака, туда, где скала нависала козырьком и открывался вид на Мглу. Серо-лиловая масса лежала внизу, заполняя всё пространство между хребтами, как грязная вода в корыте. Время от времени из неё поднимались рваные языки, лениво облизывали нижние скалы и втягивались обратно.

Гарь остановился у плоского валуна, выступавшего из стены. Привалился к нему плечом, скрестил руки на груди. Посмотрел вниз, на Мглу, щурясь от ветра. Молчал.

Я стоял рядом и тоже молчал. Ждал.

Ветер нёс горечь снизу, першило в горле. Гарь разглядывал что-то в лиловой каше, будто видел то, чего я не видел. Может, и видел. Парень тут дольше, глаза привыкли.

— Зачем позвал? — спросил я наконец.

Гарь не повернул головы. Подержал паузу.

— Молодец, — сказал он негромко. — В бараке. Хорошо держался.

Я не ответил. Ждал продолжения.

Гарь потёр подбородок костяшками.

— Проблема в другом. Репей сам по себе мелкий. Крюк из него выйдет средний, Псарём не станет, не хватит ни мозгов, ни рук. Далеко не пойдёт. Вот только… — Он чуть повернул голову, посмотрел на меня сбоку. — Знаешь, как говорят? Горная Гадюка не сильнее дрейка, но дрейк от её укуса дохнет.

Пауза.

— Завистливый он до костей. И мстительный. Ты его при всех уронил. На полу лежал, хрипел, слюни пускал. Потом три дня в яме сидел. Потом навоз таскал, пока над ним ржали. Такое не забывается. Не у таких, как Репей.

Гарь говорил спокойно и размеренно, глядя на Мглу.

— Раньше он играл. Языком работал, стаю натравливал, сам руки не марал. Теперь ему терять нечего. Авторитет потерян, стая от него отвернулась, в яме посидел. Загнанный зверь, Падаль, а загнанный зверь не думает, а кусает.

— Что, убить захочет? — спросил я.

Гарь повернулся и посмотрел в глаза — спокойно и прямо. Этого хватило, чтобы понять его ответ.

Тишина. Ветер шевелил его чёрные кудри. Внизу Мгла дышала, выпуская очередной язык, который прополз по камню и втянулся обратно.

— Зачем ему это, — сказал я. — Его же накажут. За убийство тут наверняка не по голове гладят.

— Накажут, — согласился Гарь, — если узнают.

Он помолчал, давая мне переварить.

— А если это случится там, где все тайны хоронятся сами… наказывать будет некого.

— Где? — спросил я, хотя внутри уже зашевелилось понимание.

Гарь не ответил. Медленно повернул голову и посмотрел вниз, на Мглу.

Я посмотрел туда же. Серо-лиловая масса лежала внизу, и в ней тонуло всё. Свет, звук, расстояние. Там, внизу, на площадках для купания, где нас строили в ряд и заставляли шагать в эту дрянь, видимость падала до вытянутой руки. Дальше — ничего, ни лиц, ни фигур, ни крика. Мгла жрала всё. И если кто-то в этой каше подойдёт сзади, тихо, с чем-то острым в кулаке — кто увидит? Кто услышит? Псари стоят наверху, на камне возврата, считают головы на выходе. Если одна голова не вернётся — ну, бывает. Мгла забрала. Не первый, не последний. Да если даже потом достанут тело — как узнать кто сделал?

— Во Мгле уже такое было? — спросил я.

Гарь улыбнулся уголком рта, как улыбаются чему-то настолько очевидному, что и спрашивать глупо.

— Первый отсев всегда жёсткий, Падаль. Во Мгле всё было. — Он поковырял ногтем трещину в камне. — Самое простое — подойти к тому, кто тебе очень не нравится. Маленькая заточка, кусок железа, заострённый гвоздь. Всадить под живот или в шею, и уйти. Не нужно добивать, не нужно ждать. У червей закалка слабая, первый круг, тело ещё мягкое. Да и крюк не каждый с таким справится. Открытая рана и Мгла — вещи, которые рядом не живут. Пелена заходит внутрь через порез, через кровь. Закалённый четвёртого круга, может, и выберется. Червь — нет.

Он говорил об этом так, как Костяник говорил о дозировке горечи. Буднично. Как о факте, который существует и с которым нужно считаться.

— Что предлагаешь? — спросил я.

Гарь отлепился от камня, расправил плечи. Посмотрел на меня прямо.

— Быть готовым. На купании держись рядом со мной. Не рядом, как баба за юбку, а в зоне видимости. Два-три шага. Если Репей увидит, что ты не один, скорее всего не полезет. Скорее всего, но не точно.

Он загнул палец.

— При себе иметь что-то. Нож, заточку, камень, хоть гвоздь ржавый. Обязательно. Голыми руками в Пелене ты ничего не сделаешь, даже если успеешь развернуться, потому что там руки немеют, и ноги немеют, и голова плывёт. А пальцы на рукоятке держатся сами, мышечная память, она работает даже когда башка уже плывет.

Второй палец.

— Не отключаться. Мгла давит, тянет в сон, показывает всякое. Плевать. Глаза открыты, по сторонам смотришь, спину к камню, если есть камень. Не закрывай глаза, даже если кажется, что сейчас сдохнешь. С закрытыми сдохнешь быстрее.

Третий.

— Если увидишь, что идёт к тебе, бей первым. Как ты в бараке. Не жди, не спрашивай, не разговаривай. Вошёл в твоё пространство — бей. Тут правил для червей нет, Падаль. Есть те, что наверху устанавливают. А внизу, в Пелене, единственное правило — вернуться.

Я кивнул и помолчал, переваривая. Потом спросил:

— Зачем помогаешь?

Гарь не ответил. Стоял и смотрел на Мглу, на ленивые щупальца, которые ползли по камню внизу. Лицо спокойное, закрытое, как стена. Я ждал, но парень кажется не собирался отвечать.

— Ладно, — сказал я. — Спасибо.

Гарь хмыкнул. Повернулся, и на его лице была ухмылка, кривая, с прищуром.

— За что — спасибо? Я же отдал приказ, чтоб тебя толпой запинали.

— Знаю, — сказал я. — Знаю, что это ты. Тогда отдал, сейчас помогаешь. Спасибо за то, что помогаешь.

Гарь смотрел на меня, и ухмылка не ушла, но что-то в глазах сместилось — будто ожидал другого ответа, и этот его не то чтобы удивил, но зацепил.

Я кивнул и повернулся, чтобы уйти.

— Стой.

Остановился. Гарь откинул голову назад, упёршись затылком в камень. Помолчал ещё секунду, подбирая слова.

— Ты тогда в бараке говорил, что мы все черви, что грызёмся за кусок мяса, что стадо. — Он посмотрел на меня. — Правду говорил. Они стадо. Ты — нет, и я — нет. А тут лучше держаться вместе, если хочешь реально куда-то выбиться, а не сдохнуть с лопатой навозной в руках.

Гарь оттолкнулся от камня и шагнул ближе.

— Все эти черви, Падаль. Как пришли, так и подохнут. Может, не все, но большинство. Крюки — те же. Знаешь, сколько из тех, кто получил клеймо, доживают до Псаря? Один из десяти. Может. В хороший год. Остальные ложатся по дороге — от тренировок, от Мглы. От драконов.

Парень замолчал. Ветер свистел в щелях между камнями, нёс горечь снизу.

— Ты ещё не видел, как это работает. Кормёжка, чистка, уход — это не просто работа, это вход в клетку к зверю, который тебя ненавидит. Драконы не тупые, Падаль. Они любую слабость читают. Шаг не тот — читают. Руки дрожат — читают. Взгляд отвёл — читают. И злость копят. Долго. Тихо. Там в загонах не только безвольные сидят. Там сидят те, кто ждёт. Неделю, месяц, полгода. Ждут одного момента, когда укротитель ошибётся. Оступится, повернётся не так, замешкается. Секунда. Одна.

Гарь замолчал снова. Лицо стало жёстче и старше, чем обычно.

— Пока ты в Лекарской лежал, одного Крюка дрейк спалил. Каменный, в третьем загоне, тот, который всегда спокойный стоял. Парень зашёл, как обычно, с ведром. Повернулся к поилке. Дрейк ждал этого поворота, а затем одно мощное движение — намордник треснул и все. Видимо, долго ждал и копил. Одно дыхание прямое, в упор. Кости нашли. Остальное — пепел.

Я кивнул. Внутри было тихо — видел это раньше, в другой жизни, в другом теле. Тигр, который три месяца сидел смирно, пока дрессировщик забирал миску, а на четвёртый месяц оторвал ему руку по локоть. Медведица в Костромском центре, которая два года позволяла заходить в вольер, а потом ударила лапой санитарку, которая оступилась на мокром бетоне. Одна секунда. Звери не прощают, они откладывают. И счёт всегда точный.

— Подумаю над твоими словами, Гарь, — сказал я.

Гарь кивнул. Ухмылка вернулась.

Повернулся и пошёл обратно.

Тропа обратно к площадке заняла минуту. Я шёл и думал.

Гарь сделал предложение из расчёта. И это, как ни странно, внушало больше доверия, чем любые тёплые слова.

Я двадцать лет наблюдал стаи. Волчьи, в основном, но принцип везде один. В любой группе, которая живёт под давлением, где ресурсов мало, а опасности много, складывается структура. Альфа, бета, гамма, омега. Не по силе, как думают те, кто смотрел плохие документалки, а по функции. Альфа принимает решения и несёт ответственность за последствия. Бета страхует, подпирает, берёт на себя то, что альфа не может или не хочет делать сам. Гамма — рабочие лошади, основное тело стаи, они следуют за направлением и не задают вопросов. Омега — отдушина, тот, на кого сбрасывают напряжение, чтобы стая не сожрала себя изнутри.

Гарь — альфа, это ясно с первого дня. Он не дерётся за место, не доказывает и не кричит. Он просто занимает пространство, и остальные сдвигаются, но альфа без бета-позиции уязвим. Ему нужен кто-то рядом, кто достаточно крепок, чтобы на него можно было опереться, но не настолько силён, чтобы оспорить лидерство. Кто-то, кто будет прикрывать фланг, пока альфа смотрит вперёд. У волков это обычно второй самец, часто из того же помёта, с которым альфа вырос. Здесь помётов нет, но логика та же.

Репей пытался быть бетой — не вышло. Слишком много шума, слишком мало дела, и стая это почувствовала раньше, чем он сам. Жгут мог бы, но Жгут сам по себе, одиночка, который не лезет в чужие дела и не подставляет плечо. Кривой умён, но не боец.

А я подхожу — не местный, не часть старой стаи, значит, не несу с собой старых долгов и обид. Показал, что могу огрызнуться, показал, что держу удар, не претендую на его место, потому что мне оно не нужно. Мне нужны загоны, нужны драконы, совсем другое, чем власть над тридцатью грязными пацанами в бараке — и Гарь это, похоже, чувствует.

Выгода обоюдная — он получает надёжного второго. Я получаю прикрытие от Репья и доступ к информации, которую Гарь знает, а я нет. Простой обмен.

Площадка открылась за поворотом. Я вышел из-за каменного выступа и снова почувствовал взгляды. Тридцать пар глаз, каждая со своим вопросом. О чём говорили? Что решили? Кто теперь с кем?

Я не стал отвечать ни на один из этих вопросов. Прошёл через площадку, спокойно, вернулся к своему месту у стены и сел. Вытянул ноги и прислонился спиной к скале.

Шило сидел на соседнем камне, метрах в трёх. Руки сцеплены между коленями, пальцы побелели. Смотрел на меня и тут же отводил глаза, снова смотрел, и снова отводил. Губы двигались, будто репетировал что-то.

Я на него не смотрел — не из мести и не из злости. Просто зафиксировал для себя и убрал. Парень ударил меня в почку сзади, когда толпа полезла. Сделал это по понятным причинам, из страха, из расчёта, из того самого шахтёрского отчаяния, которое он носил в себе. Я его понимал, может, даже простил, если бы это имело значение — но значения не имело. Значение имело другое: на кого можно рассчитывать, а на кого нельзя. Шило показал. Кто предал один раз под давлением, предаст и второй, потому что давление здесь не кончится, оно будет только расти, и каждый раз Шило будет выбирать ту сторону, где безопаснее. Это не подлость, а характер, а характер как правило не лечится.

Я отпустил это и стал думать о другом.

Эта лиловая дрянь, что лежала внизу, как океан, и медленно поднималась. Я был в ней один раз, на купании, и помнил ощущения: тяжесть, жар, голоса из ниоткуда, тело, которое отказывает по частям, но я до сих пор не понимал, что это такое. Откуда оно взялось. Почему поднимается. Почему убивает одних за минуту, а других закаляет. Спросить я не мог — любой человек в этом мире, от младенца до старика, знал про Мглу больше моего. Вопрос «а что это вообще такое?» прозвучал бы так же, как если бы в прошлой жизни кто-то спросил меня: «А что такое воздух? Он опасный?» Надеялся, что в следующем разблокированном воспоминании Система подкинет что-нибудь. Хоть обрывок или легенду. Потому что идти вслепую в то, что тебя убивает, и не понимать механику — глупость, которую я себе позволить не мог.

Ладно, мгла подождёт. Есть вещь поконкретнее.

Оружие.

Гарь сказал правильно. Психология психологией, а нож под рёбрами не остановишь спокойным голосом и отведённым взглядом. Нужно что-то при себе. Что-то, за что можно ухватиться, когда пальцы немеют и голова плывёт.

Я скользнул взглядом по площадке. Наверху, в Среднем лагере, есть кузня. Там стучат молотом, там железо, инструменты, заготовки. Но до Среднего лагеря подъём, а купание скоро, судя по тому, как солнце уже перевалило за хребет и тени вытянулись. Не успеть. Есть Костяник, у него в Лекарьской ножи, скальпели, инструменты, можно попросить что-нибудь мелкое, но Лекарьская тоже наверху. Та же проблема.

Здесь и сейчас. Чем я располагаю здесь и сейчас.

Встал, потянулся, как будто разминая затёкшую спину. Пошёл к бочкам с водой, зачерпнул кружку, выпил. Огляделся, не поворачивая головы, одними глазами. Площадка, манекены, бараки, камни. Черви сидели группками, кто-то разговаривал, кто-то дремал. На меня поглядывали, иногда, мельком, но внимание уже рассеялось, новость устарела, жизнь продолжалась. Гарь вернулся на площадку, стоял у дальнего края, к нему подошли двое Крючьев, о чём-то негромко переговаривались. Гарь слушал, потом отмахнулся коротким жестом, и те отошли.

Я двинулся вдоль стены барака, медленно, будто без цели. Мимо мусорной кучи у обрыва, над которой кружились какие то незнакомые чёрные птицы. Мимо ямы-уборной, от которой несло кислым. Мимо сваленных в кучу обломков деревянных шестов, оставшихся от старой полосы препятствий. Глаза работали, перебирали, оценивали. Палка? Не спрячешь. Гвоздь? Не видно. Осколок чего-нибудь? Доски трухлявые, ломаются, но не дают острого края.

Взгляд зацепился за камень. Тёмный, размером с кулак, с одного бока гладкий, с другого сколотый наискось, и скол был острый, с режущей кромкой. Лежал у основания стены, полузасыпанный пылью и мелкой щебёнкой, будто откололся от скалы и упал сюда давно. Я прошёл мимо, не остановился. Вернулся, обошёл по другой дуге. Никто не смотрел, вроде бы. Парень в пяти шагах от меня сидел, привалившись к стене, и ковырял мозоль на пятке. Дальше двое играли в камешки. Ещё дальше кто-то спал, натянув рубаху на лицо.

Я наступил на камень ногой, будто споткнулся. Поморщился, потёр лодыжку — пнул камень вперёд, к углу барака, где тропинка уходила за стену. Выпрямился, пошёл дальше. Ещё один пинок, будто сам по себе. Камень откатился за угол и пропал из виду.

Дошёл до угла, завернул. Здесь между бараком и скалой был узкий проход, шага два в ширину, заваленный мусором и старыми тряпками. Никого. Присел, взял камень. Тяжёлый, плотный, сколотый край острый, палец порезать можно — если сжать в кулаке и ударить, пробьёт кожу. А если ткнуть острым сколом в мягкое, в шею, в глаз, то хватит, чтобы выиграть время.

Я засунул камень за пояс штанов, под рубаху. Неудобно. Холодный, давит на позвоночник, при ходьбе сползает. Поправил, подтянул шнурок потуже. Держится. Плохо, но держится. Рубаха широкая, висит мешком, контур камня не виден, если не приглядываться.

Гонг ударил низко и гулко, раскатился по камню, ушёл в ущелье и вернулся эхом. Я выпрямился, одёрнул рубаху, проверив, что камень не сместился, и вышел из-за барака на площадку.

Народ уже стягивался к центру. Черви поднимались с камней, отряхивали руки, натягивали рубахи. Крючья, которые сидели отдельной кучкой, тоже зашевелились.

Посреди площадки стояли двое, которых я раньше не видел. Одного роста, одного сложения, с одинаковыми острыми лицами и быстрыми глазами. Близнецы. Один сутулился так сильно, что казался на голову ниже, хотя на самом деле был такой же. Лицо лисье, подвижное, взгляд бегал по толпе, считая головы. Второй стоял прямо, челюсть скошена вбок, и когда он заговорил, я услышал щелчок, сухой, как треск сухой ветки.

— Горб, считай, — сказал прямой, и челюсть щёлкнула на букве «ч».

Сутулый провёл пальцем по головам, беззвучно шевеля губами.

— Тридцать два. Одного не хватает, Хруст.

— Кого?

— Жилу. Опять где-то залёг.

— Найдётся. — Хруст повернулся к толпе. Серьга-крюк в левом ухе блеснула. Псари. Оба. — Значит, так. Тренировка по командной работе отменяется. Сегодня внеочередной наряд. Загоны чистить и мясо на корм разделывать. Работаем по двое, пары сами, быстро. Кто не нашёл пару за пол глотка, того ставлю с кем захочу, и поверьте, вам не понравится.

Горб добавил, ухмыляясь:

— Давайте, шевелитесь. Не сватаетесь, невесту выбирать не надо.

Толпа задвигалась. Люди потянулись друг к другу, привычно, по старым связкам. Кривой шагнул к рослому парню с клеймом, тот кивнул. Двое Крючьев, которые всегда сидели вместе, встали плечом к плечу. Тихоня подошла к Шило, тот дёрнулся, посмотрел в мою сторону, потом на неё, и кивнул. Хвост пристроился к какому-то Червю, тот поморщился, но промолчал.

Гарь уже стоял со Жгутом. Плечом к плечу, будто так и было задумано — на меня не посмотрел.

Я огляделся. Пары складывались быстро, площадка пустела на глазах, непарные стягивались к центру, и через полминуты нас осталось двое. Я и Репей.

Парень стоял в пяти шагах от меня, руки вдоль тела, плечи подняты, челюсть стиснута. Смотрел в сторону, мимо меня, мимо всех, в стену. Но я видел, как подрагивает мышца на его шее, и как пальцы правой руки сжимаются и разжимаются.

— Ну вот и славно, — сказал Горб. — Парочки нашлись. Не теряем время. Наверх, все, живо!

Колонна двинулась по лестнице. Я шёл рядом с Репьём. Не рядом в смысле плечом к плечу, а в одном потоке, в паре шагов друг от друга, как двое, которых связали одной верёвкой и заставили идти в одну сторону.

Забавно, если подумать — никто не захотел встать с Репьём. Ни один человек из тридцати с лишним. Неделю назад он натравливал на меня половину барака, а сегодня от него шарахались, как от прокажённого. Потому что проиграл. Не просто проиграл, а проиграл публично новому мясу, Падали, лёжа на полу, хрипя. Стая такое не забывает. Проигравший лидер падает ниже омеги, потому что омегу хотя бы жалеют, а проигравшего лидера презирают. С ним не хотят стоять рядом, потому что его поражение заразно. Побудешь рядом — и на тебя ляжет тень чужого позора.

Со мной тоже не встали, но по другой причине. Я был новый элемент, которого стая ещё не считала. Не свой, не чужой, не сильный, не слабый. Тот, к которому подошёл Гарь и увёл за скалу. Что это значит? Никто не знал. А в стае неизвестное опаснее враждебного, потому что враждебное хотя бы предсказуемо.

Лестница поднималась круто. Мимо каменных стен с высеченными нишами для факелов. Дневной свет бил сверху, и по мере подъёма воздух становился чище, горечь отступала, дышалось легче.

Загоны открылись справа, за поворотом. Знакомый ряд клеток, высеченных в скале, железные решётки, тяжёлые цепи. Из клеток доносился шум: шипение, глухое ворчание, скрежет когтей по камню. Драконы чуяли мясо и нервничали.

Перед загонами, на расширении тропы, стоял грубый деревянный стол. Длинный, сколоченный из нетёсаных досок, потемневших от крови и времени. На столе лежали разделочные доски, толстые, с глубокими порезами от ножей, и тут же, в ряд, ножи. Тяжёлые, с широкими лезвиями и деревянными рукоятями, обмотанными полосками кожи.

Двое здоровых мужиков в кожаных фартуках, заляпанных бурым, тащили куски мяса из бокового прохода. Туши, разрубленные на четверти, мясо тёмное и жёсткое. Швыряли на стол, и доски стонали от веса.

Горб встал у края стола и заговорил:

— Значит, так. Ножи берём по одному. Режем мясо на куски с ладонь, не больше. Кости откладываем отдельно, потроха отдельно. Требуху в бочку у стены. Нарезали, складываем в вёдра, вёдра несём к загонам. По двое: один режет, второй несёт. Потом меняетесь. Пары не ломать. Ножи не терять. Кто потеряет нож, тот его стоимость отработает до конца месяца. Вопросы?

Тишина.

— Вопросов нет, — констатировал Хруст, щёлкнув челюстью. — Разбираем.

Черви и Крючья потянулись к столу. Каждый брал нож, взвешивал в руке, кто-то проверял лезвие большим пальцем. Я взял свой. Тяжёлый и удобный, рукоять ложилась в ладонь плотно. Лезвие шириной в три пальца, заточено грубо, но остро. Годится.

Репей взял нож следом. Я видел краем глаза, как его пальцы обхватили рукоять, плотно, со знанием. Большой палец лёг на обух. Так держат не разделочный нож, а оружие. Может, привычка, а может и нет.

Мы встали у стола друг напротив друга. Между нами лежал кусок туши, тёмно-красный, с белыми прожилками. Я начал резать, вгоняя лезвие в мясо, отделяя куски нужного размера. Работа привычная, руки помнили, как обращаться с ножом, хотя последний раз я разделывал тушу в другой жизни, на полевой кухне в тайге.

Из загонов доносились звуки. Один дракон рычал низко и протяжно, утробным басом, от которого вибрировала скала под ногами. Другой шипел, как закипающий чайник. Третий бил хвостом по решётке, железо гудело. Пять или шесть Псарей ходили вдоль клеток с кнутами и длинными шестами, покрикивали, стучали по прутьям. Усмиряли.

Я резал мясо и понимал, что разделка рядом с загонами выбрана не случайно. Запах свежей крови доносился до драконов, и они сходили с ума от голода. Каждый рык, каждый удар хвоста, каждый плевок пара в сторону решётки были реакцией зверя, которого дразнят едой и не дают. Это делалось намеренно. Голодный дракон, доведённый до предела, а потом получивший мясо из рук человека, запоминает одну вещь: еда приходит от них. Классический метод формирования зависимости через контролируемый голод. Работает на любом хищнике, от волка до тигра. Жестоко и эффективно. Цирковые дрессировщики пользовались этим веками.

Нож входил в мясо, кровь текла по доске, стекала на камень. Я складывал куски в ведро, ровно и методично. Репей напротив делал то же самое. Молча. Лезвие его ножа мелькало быстро, он резал умело, точными короткими движениями. Между нами была доска, мясо и два ножа, и тишина, которая звенела громче любого крика.

— Эй, Падаль.

Шёпот. Тихий, сквозь зубы, как разговаривают в строю, когда рядом стоит надзиратель.

Поднял глаза. Репей смотрел на меня, нож в его руке замер на полпути к мясу.

— Знаешь, почему я Репей?

Я не ответил. Ждал.

— Не потому, что колючий. — Он чуть наклонился вперёд, лезвие поблёскивало в кулаке. Голос тихий и ровный, без злости, что иногда хуже, чем злость. — А потому, что если зацеплюсь, не отцеплюсь. Не отпускаю. Никогда. Хоть год пройдёт, хоть два. Прилипну и буду рядом, и ты не узнаешь когда, и не узнаешь откуда. Вот это я — Репей.

Из загонов рявкнул дракон, протяжно, с надрывом. Железо загудело.

— Шевелимся! — Голос Хруста ударил по площадке. — Чего встали, как каменные? До купания всё должно быть готово! Режем, несём! Живо!

Репей опустил глаза и продолжил резать мясо.

Резал мясо. Вгонял лезвие в тёмную волокнистую массу, отделял куски нужного размера, складывал в ведро. Руки работали сами, ровно и привычно. Нож входил в мясо, кровь текла по доске, капала на камень, и камень под ногами уже стал бурым и скользким.

Репей напротив делал то же самое. Голова опущена, плечи подняты к ушам, челюсть стиснута так, что на скулах ходили желваки. Резал быстро, короткими рублеными движениями, будто не мясо разделывал, а что-то личное выколачивал из себя с каждым ударом.

Между нами стол, доска и тишина.

Горб прошёл мимо, заглянул в ведро и хмыкнул.

— Мельче руби, — бросил Репью. — Не лошадей кормишь.

Репей не ответил, только сжал челюсть ещё крепче и стал резать мельче.

Хруст остановился за моей спиной, постоял секунду, щёлкнул челюстью и двинулся дальше, к следующей паре. Братья ходили вдоль стола, как надсмотрщики на конвейере, поглядывали, торопили, считали вёдра. Ритм простой: режь, складывай, режь, складывай.

Из загонов нарастал шум. Сначала отдельные звуки, глухие рыки, удары в решётки, короткие шипения, но постепенно они слились в общий гул, который забирался под кожу и гудел в рёбрах. Драконы чуяли мясо. Кровь текла по столу, капала на камень, и ветер тянул этот запах вниз, к клеткам.

Рыки стали громче и протяжнее. Потом к ним примешалось другое — высокий, тонкий звук, похожий на скрежет металла по стеклу, только живой. Жалобный скулёж с подвыванием на низких нотах. Так скулят голодные звери, которым показали еду и не дали. Знакомый звук. В прошлой жизни слышал его в вольерах контрабандных тигров, которых не кормили сутками, и у медведей-попрошаек, которых держали на цепи у придорожных кафе.

Кто-то из Червей, работавших дальше по столу, дёрнулся и оглянулся на загоны. Потом быстро отвернулся и стал резать мясо ещё старательнее.

Шило стоял через две пары от нас, рядом с Тихоней. Резал криво, куски получались неровные и рваные. Руки подрагивали. Бросил на меня быстрый взгляд из-под бровей и сразу отвёл. Потом ещё раз. Я не реагировал, работал, но видел. Парень видимо мучился. из-за того, что стоит не далеко от меня. Из-за того, что выбрал сторону и теперь не знает, правильную ли.

Я перевёл взгляд обратно на доску. Отрезал очередной кусок, положил в ведро. Потом, не поднимая головы, негромко сказал:

— Слушай, Репей.

Тот не ответил. Нож мелькал в его руках.

— На кой тебе это?

Молчание. Только чавканье лезвия по мясу.

Продолжил резать, выждал десяток ударов ножа.

— Конфликт замят. Ты получил своё, я получил своё. Рыжая наказала кого наказала, яма позади, навоз позади. Дело закрыто. Можно просто работать дальше и не мешать друг другу.

Репей молчал, но резать стал быстрее и торопливее, куски полетели в ведро без разбора.

— Мы оба тут за одним, — сказал я, не повышая голоса. — Оба хотим стать Крючьями, потом Псарями, потом дальше. Выбиться. Уйти с этого дна. Ты ведь не для того сюда пришёл, чтобы во Мгле заточкой в кого-то тыкать, правда? Тебе это нужно? Мне точно нет. А если кто-то из нас двоих ляжет, второго спросят. И второй ляжет следом. Бессмысленно.

Нож Репья стучал по доске частыми ударами. Он не смотрел на меня, голова опущена, кудри падают на лоб.

— Разговоры! — Голос Хруста хлестнул по площадке. — Рты закрыли, руки работают!

Мы замолчали. Я резал мясо и поглядывал на Репья краем глаза. Может, всё-таки где-то там, под коркой злости и позора, есть кусок рассудка, который способен услышать простую арифметику. Мне не нужны враги в этом месте, а нужны драконы, нужно время и покой, чтобы делать то, что умею лучше всего. Если можно договориться, лучше договориться — всегда лучше договориться.

Прошло несколько минут тишины. Только ножи, мясо, вёдра и нарастающий вой из загонов.

Репей усмехнулся.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Ты видел, как они на меня теперь смотрят?

Я молчал.

— Видел, — сам себе ответил Репей. — Конечно видел. Все видели. Как мимо проходят и даже не поворачиваются. Как в пару никто не встал. Как те, кто неделю назад жрали из моих рук, теперь зубы скалят. Это, Падаль, не ссора. Это положение. Было и нету. И единственный способ его вернуть один. Так заведено.

— Кем заведено?

Репей коротко глянул на меня. Глаза тусклые, как у человека, который уже всё для себя решил.

— Не нами. — Он вернулся к мясу. — И хорош со мной трещать. Я тебе не друг. Берегись лучше.

Я выдохнул тихо, так чтобы он не услышал. Глухая стена, в которую упираешься лбом и понимаешь, что дальше не пойдёт. Не потому что человек глупый, а потому что для него закон стаи важнее здравого смысла. Он видит мир через одну линзу, и линза эта говорит: упал — поднимись, сбили — сбей в ответ, иначе ты никто. Переговоры в этой системе координат не существуют. Есть только сила и слабость, и всё, что между ними, для Репья пустое место.

Ладно, я попробовал — не сработало. Значит, камень за поясом останется где есть.

— Тащите! — рявкнул Хруст. — Всё к загонам, живо! Вёдра к нижней площадке, там принимают!

Горб ткнул пальцем в направлении прохода, ведущего к клеткам.

— Крючья кормят. Черви смотрят и учатся. Руками ничего не трогать, к решёткам не лезть, ножи сдать.

Ножи собрали быстро. Хруст стоял у края стола и считал каждый, тыча пальцем в лезвие, потом в лицо того, кто сдавал. Мой нож лёг на стол третьим. Хруст кивнул, щёлкнул челюстью, пересчитал стопку.

— Двадцать девять. Горб, сколько выдавали?

— Тридцать два.

— Три ещё режут. Проследи.

Вёдра подхватили по двое, потащили вниз. Тяжёлые, полные, кровь плескалась через края и оставляла тёмные дорожки на камне. Я нёс ведро с каким-то молчаливым Крюком, который даже не посмотрел в мою сторону. Просто подхватил вторую ручку, и мы пошли.

Загоны встретили стеной звука. Драконы слышали шаги, чуяли кровь, и то, что раньше было глухим фоном, теперь обрушилось в полную силу. Рёв, утробный и низкий, шёл из ближних клеток, от него дрожал воздух и звенели прутья решёток. Дальше кто-то бил хвостом в стену, размеренно, как молотом. Из левого ряда неслось шипение, перемежающееся злыми выдохами, от которых между прутьями вспыхивали мутные облачка пара.

И скулёж — жалобный, с переливами, похожий на плач. Несколько голосов сразу, на разных нотах, заполняли всё пространство яруса, отражались от стен, наслаивались друг на друга. Голод и отчаяние, сведённые в звук.

Вёдра составили на нижней площадке перед загонами. Здесь уже стояли четверо Псарей, незнакомых мне, старше и крепче тех, что я видел раньше. Фартуки кожаные, длинные, до колен. У двоих на поясе кнуты, у третьего длинный шест с железным крюком на конце. Четвёртый держал связку намордников разного размера, перекинутую через плечо.

Горб вышел вперёд.

— Значит так. Задача простая. Кормим не для того, чтобы накормить. Кормим, чтобы зверь понял одну вещь.

Он поднял кусок мяса из ближнего ведра, покрутил в пальцах.

— Еда идёт от нас. Не с неба падает, не из-под земли растёт. От нас. Из наших рук. Хочешь жрать, терпи человека. Не хочешь терпеть, не жри. Просто. — Он бросил кусок обратно. — Крючья, разбирайте вёдра, по два куска на клетку. Черви стоят тут, смотрят, запоминают. Рты на замке.

Крючья потянулись к вёдрам. Двигались уверенно и привычно — разобрали, подхватили, пошли к клеткам. Гарь подхватил ведро одним из первых и влился в строй Крючьев.

Мы остались на площадке. Десятка полтора Червей, сбитых в кучу у стены. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то вытягивал шею, пытаясь разглядеть, что происходит у клеток. Шило стоял с краю, бледный, руки сцеплены на животе.

Я отошёл к дальнему краю площадки, где обзор был лучше. Привалился к каменному выступу, скрестил руки на груди и стал смотреть.

Первая клетка. Мшистая виверна, та самая, которую видел на спуске в первый день. Зеленовато-бурая чешуя, намордник с шипами, пустые глаза. Крюк подошёл к решётке, вытащил кусок мяса, протянул через прутья. Виверна не двинулась. Крюк пошевелил мясом, потряс. Виверна медленно повернула голову, понюхала, приоткрыла пасть. Намордник был устроен так, что зверь мог раздвинуть челюсти ровно настолько, чтобы принять кусок размером с кулак. Не больше. Ровно столько, чтобы взять из руки человека. Виверна забрала мясо вяло, без интереса, как механизм — проглотила не жуя.

Вторая клетка. Каменный дрейк, молодой, бурый, тот, что бился лбом о решётку. Сейчас стоял у дальней стены, голова опущена, хвост обмотан вокруг задних лап. При виде мяса дёрнулся, шагнул вперёд, отступил, снова шагнул. Тело ходило ходуном от противоречивых импульсов: голод тащил к решётке, страх толкал назад. Крюк стоял терпеливо, держа мясо между прутьями. Дрейк наконец подошёл рывком и схватил кусок. Челюсти клацнули, мясо исчезло. Крюк достал второй кусок. Дрейк уже ждал.

Третья клетка. Багряный дрейк, взрослый, крупный, со следами ожогов на боках. Готовый к продаже. Этот стоял у решётки, голова повёрнута к проходу, ждал. Когда Крюк протянул мясо, дрейк принял его послушно.

[Багряный дрейк — Взрослый]

[Эмоциональный фон:]

[— Подчинение: 96 %]

[— Голод: контролируемый]

[— Агрессия: подавлена]

[Статус: сломлен. Полная кондиция для передачи.]

Я стоял и смотрел, как вдоль ряда клеток идут Крючья с вёдрами, и у каждой клетки повторяется одно и то же. Мясо через прутья. Дракон берёт. Мясо через прутья. Дракон берёт. Некоторые хватали жадно, давились, рычали, требовали ещё. Крючья отступали, ждали, пока зверь успокоится, потом давали следующий кусок. Терпение, выдержка, контроль. У некоторых руки подрагивали, когда драконья пасть смыкалась в ладони от пальцев, но никто не дёргался, не отскакивал. Нельзя. Зверь почует страх и запомнит: человек боится, значит, можно давить.

Псари ходили за спинами Крючьев b наблюдали. Один, с кнутом, стоял у клетки с молодым Багряным, который рычал и бил лапой в решётку при каждом приближении мяса. Крюк, кормивший его, заметно нервничал, рука с куском подрагивала. Псарь положил ладонь ему на плечо, сказал что-то негромко. Крюк кивнул, выдохнул, протянул мясо снова. Багряный рыкнул, но взял.

Те, кого ещё не покормили, выли. Цепи гремели, когти скребли по камню. Один дрейк кинулся на решётку всем телом, клетка содрогнулась, пыль посыпалась с потолка. Псарь с шестом стукнул по прутьям, резко и звонко, дрейк отпрянул, но через секунду снова прижался к решётке и заскулил, высоко и тонко, как щенок.

Некоторые молчали. Я заметил это не сразу, потому что тишина терялась в общем гвалте, но она была. Три или четыре клетки, из которых не доносилось ни звука. Ни рёва, ни скулежа, ни удара хвостом. Звери внутри сидели неподвижно, и от этой неподвижности было тяжелее, чем от любого воя.

Система мигнула снова, коротко, на одной из молчащих клеток, мимо которой я бросил взгляд.

[Ледянка — Виверна — Старая]

[Физическое состояние: истощение, хроническое]

[Эмоциональный фон:]

[— Апатия: 98 %]

[— Готовность к контакту: 0 %]

[Статус: терминальный отказ]

Я отвёл взгляд. Посмотрел дальше, вдоль ряда, туда, где Крючья ещё не дошли и драконы ждали, напирая на решётки, царапая железо.

Кормление шло дальше по ряду. Крючья добрались до середины яруса, вёдра пустели, наполнялись заново из запаса на площадке. Шум в загонах менялся. Те, кого уже покормили, затихали, укладывались, переваривали. Те, до кого очередь ещё не дошла, выли громче и отчаяннее, скребли когтями по полу.

Я стоял у стены и смотрел, как Крюк с ведром подошёл к большой клетке в дальнем конце ряда. Остановился, постоял, сунул руку с мясом между прутьями т подержал. Убрал руку обратно, мясо на месте, в ладони. Повернулся к проходу и махнул Горбу.

Горб подошёл, заглянул в клетку, выругался сквозь зубы.

— Опять?

— Третий день, — сказал Крюк. — Не берёт. Вообще.

Горб присвистнул, подозвал брата. Хруст подошёл, щёлкнул челюстью, посмотрел внутрь.

— Третий день, Хруст. Третий, мать его, день.

— Слышу. Давай сами попробуем.

Горб взял кусок мяса из ведра, протиснул руку между прутьями, потряс. Я чуть сдвинулся вдоль стены, чтобы видеть лучше.

Дракон сидел в глубине клетки, у задней стены. Крупный дрейк, больше тех, что я видел до сих пор. Чешуя серо-синяя, с металлическим отливом, даже в полумраке клетки поблёскивала, как мокрый сланец. Грозовой. Я узнал породу по описаниям из памяти Системы и по гребню на голове, зубчатому, как пила, с едва заметными голубыми прожилками. Красивый зверь. Даже сейчас, в этой дыре, в цепях, с ободранными боками и потускневшей чешуёй, он был красив. Широкая грудная клетка, длинная шея, крылья сложены плотно вдоль тела. Голова повёрнута к стене.

Горб тряс мясом. Дрейк не шевелился.

— Эй. Эй, скотина. Жри.

Дрейк медленно и тяжело повернул голову. Посмотрел на Горба. посмотрел на мясо, а потом так же медленно отвернулся обратно к стене всем телом. Сначала голова, потом шея, потом плечи, переступил передними лапами, развернул корпус. Цепь на шее натянулась и звякнула. Он лёг, подтянув лапы под себя, мордой в камень.

Горб убрал руку. Посмотрел на брата.

— Видал?

— Видал.

Система мигнула, когда я задержал взгляд на дрейке.

[Грозовой дрейк — Взрослый — Самец]

[Физическое состояние:]

[— Обезвоживание: умеренное]

[— Голод: сильный (72+ часов)]

[— Истощение мышечной массы: начальная стадия]

[— Повреждения: множественные ссадины, следы кнута на боках, ожог на левом крыле (старый)]

[Эмоциональный фон:]

[— Агрессия: [██░░░░░░░░] 18 % — подавлена]

[— Страх: [███░░░░░░░] 27 %]

[— Апатия: [███████░░░] 68 %]

[—???: [██████░░░░] — параметр не распознан]

[Уровень стресса: ВЫСОКИЙ]

[Доминантность: сохранена — не сломлен]

[Готовность к контакту: [██░░░░░░░░] 14 %]

[Примечание: поведение не соответствует модели «выученной беспомощности». Отказ от пищи не связан с апатией. Рекомендуется расширенный анализ.]

Не сломлен. Данные Системы совпадали с тем, что я видел своими глазами. Сломанные звери едят, сломанные берут из рук, потому что у них не осталось воли отказаться. Этот отказывался сознательно. Голодный, измученный, на цепи, он выбирал не есть. Параметр, который Система не смогла распознать, я видел раньше. У медведицы в Ростовском приюте, которую шесть лет держали в клетке два на два метра и кормили объедками. Когда мы её забрали и перевезли в нормальный вольер с едой и водой, она не ела девять дней. Не потому что не хотела, а потому что отказ от еды был единственным, что ей ещё принадлежало. Единственное решение, которое она могла принять сама.

Я сделал несколько шагов к клетке, чтобы рассмотреть.

— Куда? — Псарь у ближней клетки, тот, что с шестом, повернулся ко мне. — Черви назад. К решёткам не подходить, тем более с мясом.

— Я без мяса, — сказал я. — Просто смотрю.

— Смотри оттуда. — Он мотнул головой в сторону площадки.

Я кивнул и отступил на несколько шагов. Встал так, чтобы дрейк оставался в поле зрения. Гребень на его голове, серо-синий с голубыми прожилками, слегка подрагивал от дыхания. Глубокое, медленное, с длинными паузами между вдохами. Тело напряжено, но не для рывка, а от долгого статичного усилия, как у зверя, который тратит силы на то, чтобы не сдвинуться с места. Удержать позицию, не повернуться к еде, когда каждая клетка тела кричит: повернись.

Горб и Хруст продолжали возиться у клетки. Горб попробовал кинуть кусок мяса внутрь, через прутья. Мясо шлёпнулось на камень в полуметре от морды дрейка. Зверь не пошевелился. Горб кинул ещё кусок, ближе. То же самое.

— Может, протухло? — спросил Горб.

— Свежее, — буркнул Хруст. — Только что резали. Сам видишь, он просто не хочет.

Они отошли на пару шагов, переговаривались вполголоса, кидали взгляды на клетку. Я слышал обрывки: «…третий день…», «…доложить надо…», «…а если подохнет, нам…»

Я знал способ — не гарантированный, не универсальный, но работавший в похожих случаях. Медведица в Ростове начала есть на десятый день, после того как я две ночи подряд спал у её вольера, ел свою кашу в её поле зрения, молча, не глядя на неё, не предлагая ничего. На третье утро она подошла к миске, которую оставили ещё вчера, и начала есть — не потому что я её уговорил, а потому что рядом был кто-то, кто не заставлял, не тыкал палкой, не тряс мясом в лицо. Кто просто ел сам и этого оказалось достаточно, чтобы сломать цикл отказа.

Совместная трапеза. Простейший сигнал на языке стайных хищников: мы едим вместе, значит, мы не враги, значит, есть безопасно. Работает не на всех и не всегда, но это лучшее, что я знаю для зверя, который отказывается от еды не потому что не может, а потому что не хочет брать у тех, кого считает врагом.

Я осторожно подошёл к близнецам и остановился в двух шагах.

— Можно слово?

Горб обернулся. Лисье лицо, глаза цепкие.

— Чего тебе, Червь?

— Насчёт этого дрейка. — Я кивнул в сторону клетки. — У меня в племени, до клана, дед рассказывал. Когда дракон отказывается от еды, не потому что болен, а потому что решил не есть. Старики делали так: садились рядом и ели сами — не предлагали зверю ничего, а просто ели рядом, в его поле зрения. Через день-два зверь начинал есть сам.

Горб моргнул и посмотрел на Хруста. Хруст посмотрел на Горба.

— Садились и ели, — повторил Горб. — Рядом с дрейком. Который не жрёт. И он, значит, от этого жрать начинал.

— Да.

Горб хмыкнул. Хруст щёлкнул челюстью.

— Слышь, Червь, — сказал Горб, и голос стал жёстче. — Тут тебе не племя и не дедовы сказки. Тут порядок. Зверь жрёт то, что дают, когда дают и как дают. Не хочет жрать, значит, будет голодать, пока не захочет. А не захочет совсем, пойдёт на мясо сам — другим скормим. Понял?

— Понял, — сказал я.

Шаги на лестнице — тяжёлые и неторопливые. Кто-то спускался сверху, и по тому, как звук отражался от стен, было понятно, что человек крупный.

Среди Червей на площадке прошелестело движение. Кто-то толкнул соседа локтем, кто-то вытянул шею. Шёпот, быстрый, как ветер по камню:

— Гляди… Пепельник…

— Железная Рука…

— Сам спустился…

Я повернулся. По ступеням сходил мужчина лет тридцати пяти с небольшим. Правильные черты лица, волевой подбородок, пепельные волосы до плеч. Красивый, если бы не кожа, серая и нездоровая, и не глаза, красные, воспалённые, как у человека, который давно забыл, что такое нормальный сон. Под левым глазом три татуированные капли, тёмные на сером. Двигался плавно, почти бесшумно, несмотря на рост. Одет в чёрный кожаный комплект, на большом пальце правой руки железное кольцо.

Железная Рука. Пепельник, как я услышал из разговоров. Один из трёх или пяти человек, которые стоят прямо под Главой.

Он прошёл мимо Червей, не посмотрев ни на кого. Мимо площадки, мимо столов с остатками крови. Вошёл в проход между клетками и пошёл вдоль ряда, медленно, заглядывая внутрь. Останавливался на секунду у каждой решётки, бросал короткий оценивающий взгляд и шёл дальше. Драконы реагировали по-разному. Один из молодых Багряных зашипел и отпрянул к дальней стене. Каменный дрейк замер и вжался в пол. Мшистая виверна не шевельнулась вовсе.

Пепельник дошёл до клетки Грозового и остановился.

— Всё ещё не жрёт?

Горб вытянулся перед ним.

— Третий день, господин. Все остальные как миленькие ждут свою порцию, но этот…

— Гордый, — закончил Пепельник.

Голос ровный и вежливый.

Он подошёл вплотную к решётке. Встал, почти прижимаясь грудью к прутьям. Грозовой дрейк лежал в глубине клетки, мордой к стене. Пепельник стоял и смотрел на него молча, долго. Руки вдоль тела, голова чуть наклонена, глаза неподвижные.

Стало не по себе. Пепельник смотрел на дракона так, как смотрят на задачу, которую интересно решить, с терпением, от которого по спине ползли мурашки.

— Значит, отказываешься, — сказал он тихо. — Лучше сдохнешь, чем будешь покорным. Что ж. Посмотрим.

Он обернулся к Псарям.

— Принесите стойку. Ту, с крючьями.

Один из Псарей кивнул и ушёл. Вернулся через пару минут, таща за собой железную конструкцию. Палка в человеческий рост, с тяжёлым основанием и тремя загнутыми крючьями на верхнем конце, каждый на разной высоте.

— Вешайте, — сказал Пепельник.

Двое Псарей протиснули стойку через боковой проём клетки, установили у правой стены, в полутора метрах от морды дрейка. Насадили на крючья три куска мяса, крупных, тёмных, с которых капала кровь. Грозовой повернул голову, посмотрел. Ноздри раздулись, мышцы на шее напряглись, затем отвернулся обратно к стене.

Пепельник наблюдал. Потом протянул руку в сторону, не глядя. Псарь рядом вложил ему в ладонь длинный шест. Деревянная палка толщиной в два пальца, с железным наконечником, заострённым как шило. Погонялка. Я видел такие в загонах, ими тыкали зверей, чтобы направить или согнать с места.

Пепельник просунул шест через прутья, примерился и ткнул.

Наконечник вошёл в мягкую ткань под передней лапой, там, где чешуя тоньше, где кожа почти голая. Дрейк дёрнулся, хрипло выдохнул, лапа дрогнула. Пепельник вытащил шест, переместил. Ткнул снова, в другое место, под челюстью, где горло переходит в грудь. Дрейк мотнул головой, по телу прошла судорога — из пасти вырвалось короткое шипение, сквозь стиснутые челюсти.

Мужчина остановился, убрал шест и кивнул Псарям — те подтащили стойку с мясом ближе к морде дрейка, на длину цепи, так что запах наверняка бил прямо в ноздри. Дрейк замер, ноздри раздувались, бока ходили тяжело. Мышцы на шее перекатывались под чешуёй, но зверь не повернулся к мясу.

Псари убрали стойку обратно на полтора метра.

Пепельник снова просунул шест. Ткнул в то же место под лапой, медленно, с нажимом, проворачивая. Дрейк сжался, задние лапы скребнули по камню, цепь загремела — из горла вырвался звук, низкий и рваный, не рык и не скулёж, а что-то между, утробный стон, от которого у меня свело челюсти. Пепельник провернул шест ещё и вытащил — на наконечнике блестело тёмное.

Снова мясо к морде. Снова пауза. Дрейк лежал, прижавшись к полу, дыхание частое и хриплое. Голова повёрнута к стене — не ел.

Шест. Укол в ноздрю, быстрый и точный. Дрейк рванулся, цепь натянулась с лязгом, голова дёрнулась назад, из ноздри потекла тёмная струйка. Шипение, злое и короткое, первый настоящий звук агрессии за всё время. Пепельник чуть улыбнулся.

Мясо, пауза, дрейк не ел.

Шест. Под крылом, где сустав — Дрейк сложился набок, лапы подтянулись к животу. Звук из горла стал тише, будто зверь уходил куда-то в себя, туда, где боль не достаёт.

Мясо, пауза, не ел.

Я стоял у стены и смотрел. Руки висели вдоль тела, пальцы сведены в кулаки, ногти впивались в ладони. Горло перехватило. Внутри поднималось что-то тяжёлое и горячее, знакомое, то самое, что поднималось каждый раз, когда я заходил в вольер к зверю после цирковых дрессировщиков, после контактных зоопарков, после людей, которые считали, что боль учит, и что зверь, который боится, равно зверь, который слушается.

Пепельник работал без лишних движений, без злости на лице и без удовольствия. Методично, как хирург — укол, пауза, мясо, пауза, укол. Он создавал связку: боль прекращается, когда появляется еда — ешь, и больно не будет, не ешь, и будет больно снова. Классическая схема, работает на большинстве — на тех, у кого осталось достаточно воли, чтобы сделать выбор между болью и едой, и недостаточно, чтобы выбрать боль.

Грозовой выбирал боль.

Пепельник вытащил шест из клетки, осмотрел наконечник, вытер о штанину. Лицо спокойное, ни тени раздражения, передал шест Псарю и повернулся к близнецам.

— Ладно. Оставьте стойку внутри. Пусть сидит с мясом под носом. Три дня. Если притронется, дайте ещё. Когда съест, уберите всё. Потом три дня без еды. Потом повторяйте. — Он помолчал, глядя в клетку. — Если через неделю не притронется, на мясо. Скормите остальным, хоть какая-то от него польза будет.

Горб кивнул. Хруст кивнул. Псари кивнули. Все согласны, всё логично — зверь не ест, зверь бесполезен, значит становится кормом для тех, кто ест. Экономика и практичность. Железная Узда. Именно так и называется этот Клан.

Пепельник отвернулся от клетки и пошёл обратно к лестнице. Спокойный шаг, руки вдоль тела, пепельные волосы качнулись на плечах.

Внутри у меня что-то сжалось. Тугой узел под рёбрами, который завязался, пока я смотрел на шест и на дрейка, который выбирал боль, и на человека, который причинял её без злости, просто потому что так здесь устроено. Узел, который я знал очень хорошо. Двадцать лет с ним жил. Двадцать лет смотрел на зверей, которых ломали, калечили, доводили до отказа от жизни, и каждый раз этот узел затягивался, и каждый раз я делал одно и то же.

Я сделал шаг вперёд.

— Господин.

Голос прозвучал негромко, но в тишине загонов его услышали все. Пепельник остановился, постоял секунду, потом повернул голову через плечо.

— У меня в племени, — сказал я, — дед учил, что когда дракон отказывается от еды не из-за болезни, его можно вернуть к кормлению. Без боли. Нужно есть рядом с ним. Не предлагать ему, не совать в морду. Просто сесть и есть самому. В его поле зрения. Стайный инстинкт. Через день, через два он начинает есть сам.

Тишина густая, как Мгла. Горб уставился на меня с открытым ртом. Хруст забыл щёлкнуть челюстью. Среди Червей на площадке кто-то тихо охнул.

Пепельник повернулся ко мне полностью. Лицо ровное, глаза пустые, красные и воспалённые. Смотрел на меня так, как минуту назад смотрел на дрейка. Задача, которую интересно изучить.

Псарь справа шагнул ко мне, коротко и жёстко.

— Рот закрой, Червь. Кто тебя…

Удар по ноге, сбоку, голенью в голень. Нога подломилась, я упал на колено, камень ударил в коленную чашечку, по бедру прошла волна тупой боли. Второй Псарь шагнул с другой стороны, занёс руку.

— Погодите.

Голос Пепельника — тихий и вежливый. Псарь замер с поднятой рукой, затем медленно опустил.

Пепельник подошёл ко мне и остановился в двух шагах. Я стоял на одном колене, задрав голову. Смотрел ему в лицо. Три капли под глазом, серая кожа, красные белки. Он наклонил голову чуть набок, разглядывая меня, как разглядывают жука на ладони.

— Ты из племенных, — сказал он.

— Был.

— И дед твой учил тебя кормить драконов.

— Учил.

— Занятно. — Он помолчал. Провёл пальцем по железному кольцу на большом пальце, задумчиво, будто прислушиваясь к чему-то внутри. — Знаешь что, Червь. Если ты действительно знаешь что-то из племенных методов, это даже полезно. Мы возьмём это на вооружение. Применим. Посмотрим, работает ли. А если работает, посмеёмся потом всем этим племенным мудрецам в лицо, потому что мы их же трюки используем лучше, чем они сами. — Уголок рта дёрнулся. — Давай, покорми его. Если получится.

Он отступил на шаг, скрестил руки на груди. За его спиной Горб и Хруст переглянулись. Псари стояли по сторонам, руки на поясах, готовые ко всему. На площадке Черви замерли, кто-то привстал на цыпочки, вытягивая шею.

Тишина, только хриплое дыхание дрейка в клетке и капанье крови с мяса на крючьях.

Я поднялся с колена, отряхнул штанину и посмотрел на Грозового, который лежал мордой к стене, не шевелясь — не зная, что его жизнь сейчас зависит от того, сработает ли чужой опыт в чужом мире с чужим зверем.

Крепко я влип конечно. Мог бы промолчать, стоять у стены и смотреть, как дрейка через неделю пустят на корм. Мог бы, но не мог — не умел просто. Тридцать восемь лет не умел и в шестнадцатилетнем теле на горном хребте над Мглой не смог научиться.

Метод работал, но то были земные звери, и я знал их повадки до последней мышцы. А это Грозовой дрейк, существо из мира, в котором я совсем недавно. Система говорит, что он не сломлен, что отказ сознательный, что стайный инстинкт сохранён. Всё говорит, что должно сработать.

Только для этого нужно время — день, два, может три. Мне нужно сидеть рядом с его клеткой и есть. Молча, спокойно, не обращая на него внимания. Каждый день, несколько раз в день, пока он не решит сам.

А у меня здесь стоит Железная Рука и десяток пар глаз, которые ждут, что будет дальше.

Тишина стояла такая, что слышно было, как капает кровь с мяса на крючьях внутри клетки.

Я стоял перед тремя десятками глаз и чувствовал каждую пару. Черви на площадке смотрели по-разному. Кто-то с недобрым прищуром, тем самым, который я уже научился узнавать: опять Падаль лезет, опять выделяется, опять получит то, что нам не достанется. Кто-то просто напряжённо, со стиснутыми челюстями, как люди, которые не понимают, что происходит, и от этого нервничают. Хвост вжал голову в плечи и старался не отсвечивать. Тихоня стояла у стены, прямая и неподвижная, лицо закрытое, только глаза следили.

Нашёл взгляд Гари. Парень стоял у дальнего края площадки, руки скрещены на груди, голова чуть наклонена. Лицо ровное, спокойное, ничего не выражающее.

В клетке Грозовой лежал на том же месте, мордой к стене. Бока ходили тяжело и неровно, рёбра проступали под чешуёй при каждом вдохе. Дыхание с присвистом, как у зверя, который долго не ел и которому только что всаживали железо под шкуру.

— Мне нужна еда, — сказал я. — Любая. Хлеб, каша, что угодно. Для себя, не для него.

Пепельник чуть приподнял бровь — хмыкнул, коротко и негромко, потом кивнул Псарю за спиной. Тот развернулся и быстро пошёл к лестнице наверх.

Я двинулся к клетке. Медленно, ровным шагом, руки вдоль тела. Проходя мимо Пепельника, остановился.

— Это не быстрый способ, — сказал ему. — Прямо сейчас результата не будет. Может пройти час, может день, но если делать всё правильно и методично, каждый раз одинаково, шанс хороший.

Мужчина повернул ко мне голову и провёл пальцем по железному кольцу.

— Методичность, — повторил он. — Это мне нравится. Но пока я не увижу хоть что-то, Червь, разрешить тебе что-то большее не могу. — Он помолчал. — Начинай. Я посмотрю. Глаза у меня хорошие, если в звере хоть что-нибудь сдвинется, я замечу.

Я кивнул, хотя внутри понимал, что это почти невозможно. Зверь мог сутки пролежать не шевельнувшись и это было бы нормально, это значило бы, что процесс идёт, просто невидимо, в тех слоях, которые не считываются на глаз. Но Пепельнику нужна видимость. Какой-то жест, движение, хоть что-то, во что можно ткнуть пальцем и сказать: вот, работает.

Делать нечего — начинаем с тем, что есть.

Пошёл к клетке, обходя её по широкой дуге, так, чтобы зайти со стороны морды. Шёл и думал, перебирал в голове инструменты. Совместная трапеза — основа, но ей нужно время, которого Пепельник может не дать. Что ещё? Что может сработать в связке, чтобы дрейк хоть на несколько секунд выпал из своего цикла отказа? Когда зверь уходит в себя, замыкается, лежит мордой к стене и перестаёт реагировать на внешний мир, его нужно чем-то зацепить. Не силой, не болью, не едой, а чем-то непривычным, что не вписывается в его картину мира. Что-то, чего он не ожидает от человека.

Мысли крутились, но ноги несли ближе, и по мере того как подходил, всё остальное стало отступать.

Грозовой дрейк лежал в трёх шагах за решёткой — и даже сейчас, измученный и обезвоженный, с ободранными боками, в грязной клетке, на цепи, он забирал всё внимание.

Чешуя серо-синяя, крупная, каждая пластина размером с ладонь, уложенные друг на друга как черепица. На свету отливала тёмным металлом, но там, где свет падал под углом, в глубине чешуек пробегали голубые прожилки, тонкие, ветвистые, как молнии на горизонте. Гребень на голове — зубчатый, как пила, каждый зубец заострён и чуть загнут назад, и те же голубые прожилки пронизывали его от основания до кончиков, только ярче. Сложенные крылья прижаты к бокам.

Красивый зверь, даже сейчас.

Я стоял в двух шагах от решётки, и воздух вокруг клетки был другой. Температура воздуха отличалась и что-то ещё. Запах. Я потянул носом и не сразу понял, что чувствую — не звериный мускусный, хотя и он был, кисловатый, как у любого голодающего хищника. Поверх него шло другое — тот самый запах, который бывает после грозы, чистый и холодный.

Грозовой — не просто название. Он действительно каким-то образом нёс грозу в себе.

Я стоял и чувствовал это, и вопросы лезли один за другим. Как? За счёт чего? Как живое существо из плоти и крови может хранить внутри себя молнию? Какие органы, какие ткани, какие процессы позволяют накапливать электрический заряд и выпускать его? Это не просто зверь, не просто хищник, пусть даже летающий и выпускающий из себя нечно. Это что-то на порядок сложнее, чем всё, с чем сталкивался за двадцать лет. Стихийные. Слово, которое здесь произносили обыденно, как «дождь» или «камень», а за ним стояла загадка, которую я пока даже не начинал понимать.

Дрейк не смотрел на меня. Лежал мордой в камень, и только бока ходили, тяжело, с присвистом.

Я подошёл ближе к решётке, на расстояние вытянутой руки от прутьев. Достаточно близко, чтобы чувствовать запах и достаточно далеко, чтобы успеть отшатнуться, если рванёт.

За спиной кто-то хихикнул.

— Щас опять ляжет дохлятиной…

Ещё смешок, придушенный, в кулак.

Подростки. Им тут страшно до мокрых штанов, половина не спит ночами, а всё равно не могут удержаться. Смех — щит, я это знал и видел тысячу раз. Практиканты в приюте точно так же хихикали, когда тигр бросался на решётку, потому что альтернатива — признать, что у тебя трясутся колени. Чёрт с ними.

Я обошёл клетку по дуге, медленно, не меняя темпа шагов. Зашёл с другой стороны, туда, где должна была быть морда.

Увидел что ближний ко мне глаз — янтарный с вертикальным зрачком — на долю секунды сфокусировался на мне, зрачок сузился, радужка вспыхнула тёмным золотом. Я тут же отвёл взгляд вбок.

Встал боком к клетке. Развернул корпус на три четверти, так, чтобы дрейк видел мой профиль, но не лицо в упор. Расслабил плечи, опустил руки. И в этот момент мысль, которая крутилась на краю сознания, наконец оформилась.

Совместная трапеза плюс отвёрнутая спина, или хоть бы показать бок, открытый и незащищённый. Есть рядом и не смотреть на него. Два сигнала одновременно: «я не угроза» и «здесь безопасно, здесь едят». Связка, которая у земных хищников иногда пробивала стену за часы, а не за дни.

Шаги на лестнице. Псарь вернулся, быстрый и запыхавшийся, в руке кусок вяленого мяса, размером с два кулака.

— Опять мясо жрёт, — донеслось с площадки, негромко, но внятно. — Ему и так паёк…

— Рты, — рявкнул Хруст, и челюсть щёлкнула как капкан. — Закрыли.

Тишина.

Я взял мясо. Тяжёлый кусок, пахнущий солью и дымом. Потом медленно, без рывков, сел на камень у решётки. Спиной к выступу стены, боком к клетке, так, чтобы дрейк, если повернёт голову, видел меня целиком: как сижу, как держу еду, как ем. Подтянул одно колено, второе вытянул. Устроился.

И откусил.

Мясо было жёсткое, как подошва. Солёное до рези в дёснах. Жевать приходилось долго, с усилием, и от первого же куска свело челюсть. Но я жевал смачно и не торопясь, причмокивая, как человек, которому вкусно и которому некуда спешить.

Сердце колотилось не от страха. Странная штука — сидел в двух шагах от хищника, который мог плюнуть молнией, и страха не было. Было другое. Стук в рёбрах от восторга, какого не испытывал с первого дня в приюте, когда впервые зашёл в вольер к волчице и она посмотрела на меня, и я понял, что буду этим заниматься всю жизнь.

Я рядом с драконом. Я работаю с драконом.

Осознание накатило волной, и я чуть не перестал жевать. Заставил себя вернуться. Откусил ещё. Пожевал. Проглотил. Откусил. Лицо расслабленное, взгляд рассеянный, скучающий. Я не интересуюсь тобой, дрейк, просто тут сижу и ем. Мне хорошо и спокойно. Здесь безопасно.

Ветер завыл в щелях между скалами. Где-то в дальнем конце загонов дракон ударил хвостом по решётке, железо загудело. Другой хрипло рыкнул, коротко, и затих. Мир вокруг шумел, грохотал, дышал горечью и кровью, а я сидел ел вяленое мясо, и к этому прибавил ещё одну вещь.

Вздохнул длинно и шумно, через нос. Выдохнул ртом, медленно. Так вздыхает существо, которое устало, наелось и собирается подремать. Сигнал покоя на языке, который понимает любой хищник, от волка до льва. Может, и дрейк поймёт. А может, нет.

Ел и дышал, ел и вздыхал. Откидывался чуть назад, упираясь затылком в камень, поводил плечами, устраиваясь поудобнее. Каждый жест — нарочито ленивый, домашний, бытовой. Никакой угрозы или интереса. Просто тёплое тело, которое жуёт рядом.

На площадке было тихо. Я чувствовал взгляды, много и со всех сторон. Черви стояли кучкой и смотрели, на лицах было то выражение, которое я уже научился читать: он что, смеётся над нами? Он что, издевается? Сел и жрёт возле клетки, это что вообще такое?

Но Пепельник смотрел иначе. Я не поворачивал головы, но боковым зрением видел его фигуру у прохода. Стоял, скрестив руки, и смотрел на дрейка. Потом на меня. Потом снова на дрейка. Внимательно и неподвижно, как человек, который изучает шахматную доску и пока не решил, стоит ли партия его времени.

Минута прошла. Две. Ничего не менялось.

Дрейк лежал в той же позе, мордой к стене, бока ходили ходуном. Я жевал мясо, глядя перед собой, на камень противоположной стены, на трещины в скале, на жёлтый лишайник, который лез из щелей. Но каждый нерв в теле был настроен на клетку слева от меня. Боковое зрение, слух, даже кожа на левой стороне лица, которая ловила движение воздуха через прутья.

Дыхание дрейка. Тяжёлое и ровное, с присвистом на каждом выдохе. Ритм не менялся. Раз, два, три — вдох. Раз, два, три, четыре — выдох. Длинные паузы между циклами, характерные для голодающего зверя, который экономит силы.

Я откусил ещё кусок. Пожевал. Проглотил. Откусил.

И тут дрейк вздохнул.

Не так, как дышал до этого, а другой звук — глубокий, через ноздри, со странным дрожащим гулом в конце, будто что-то вибрировало у него в носоглотке. Долгий выдох, в котором на мгновение проскочил тон выше обычного.

Смещённая активность. Когда животное долго держит одну позицию, одну модель поведения, заперто в ней, и вдруг что-то извне цепляет краем, не настолько сильно, чтобы сменить программу, но достаточно, чтобы тело выдало непроизвольную реакцию. Зевок у собаки, которая нервничает. Отряхивание у волка, который не мокрый. Вздох у хищника, который не спит.

Что-то сдвинулось на уровне тела, которое среагировало раньше, чем сознание зверя успело это заблокировать.

Я подвинулся совсем чуть-чуть, на ладонь. Переставил упор с одной руки на другую, будто просто устраивался поудобнее, и оказался ближе к решётке на несколько сантиметров. Продолжил есть. Тот же ритм, та же лень, тот же скучающий взгляд в никуда.

Дыхание дрейка участилось. Едва заметно, я бы не уловил, если бы не считал циклы. Раз, два — вдох. Раз, два, три — выдох. Пауза короче. И звук тихий, почти неразличимый скрежет чешуи по камню. Микродвижение. Голова сместилась. На пале, может на два, ровно настолько, чтобы ближний глаз чуть изменил угол обзора.

Цепь звякнула. Тяжёлый выдох, со стоном в конце, утробным и низким.

Я не повернулся. Откусил мясо, пожевал с удовольствием, облизнул пальцы. Вздохнул сам, шумно и расслабленно. Мы тут просто сидим, дрейк, просто два существа рядом, каждый занят своим делом — ничего не происходит и ничего не нужно. Безопасно.

Псари перешёптывались. Слов не разбирал, только интонацию: короткие фразы, вопросительные, с удивлением на конце. Черви тоже шептались, и там тон был другой. Кто-то цедил сквозь зубы, зло и тихо, кто-то молчал, но я чувствовал взгляды.

Гарь стоял там же, у дальнего края. Поймал его силуэт боковым зрением: голова чуть набок.

Я поднял лицо к небу. Серое, очень низкое, затянутое рваными облаками, сквозь которые изредка пробивался тусклый свет. Выдохнул долго и скучно, как человек, которому лень даже дышать. Потом откинулся спиной на камень, вытянул ноги, скрестил их в щиколотках. Рука с мясом опустилась на колено. Поза человека, который прислонился к стене после сытного обеда и собирается подремать.

Снова тяжёлый вздох из клетки. Система мигнула на периферии зрения.

[Грозовой дрейк — обновление]

[— Апатия: [██████░░░░] 61 % ↓]

[— Страх: [██░░░░░░░░] 24 % ↓]

[—???: [███████░░░] — параметр не распознан — значение изменилось]

[Готовность к контакту: [██░░░░░░░░] 17 % ↑]

Семь процентов апатии долой. Три процента страха. Готовность к контакту поднялась на три пункта. Цифры мелкие, но я знал им цену. За пять минут сидения с куском вяленого мяса, за пять минут того, чего этот зверь не получал, может быть, с момента поимки. Присутствия без боли. Существа рядом, которое не тычет шестом, не трясёт едой перед мордой и не требует ничего.

Улыбка полезла на лицо сама. Я не смог её удержать, да и не пытался. Сидел, жевал мясо и улыбался, как дурак, потому что дело моей жизни работало. Работало на драконах. В чужом мире, в чужом теле, на скале над пропастью с лиловой дрянью внизу, а принцип тот же. Живое существо реагирует на безопасность везде и всегда.

Звук шуршащий, чешуя по камню. Тяжелее, чем раньше. Краем глаза увидел движение в клетке и всё внутри замерло.

Дрейк поднял голову медленно, как поднимают что-то, что давно не поднимали. Шея разогнулась, гребень качнулся, и янтарный глаз уставился на меня в упор.

Я не шевельнулся. Откусил мясо и пожевал, посмотрел на облака, поправил колено — просто продолжил сидеть и изредка откусывать остатки мяса.

Тишина на площадке стала абсолютной. Будто кто-то разом вырезал все звуки.

Затем вдруг громкий вдох, через ноздри, с тем самым вибрирующим гулом в конце. Дрейк принюхивался. Втягивал воздух жадно, раздувая ноздри, и я слышал, как воздух проходит через его носоглотку с тихим свистом.

— Достаточно.

Негромкий голос Пепельника. Я перестал жевать.

Тишина. Мужчина стоял на том же месте, руки скрещены, голова чуть наклонена. Секунду, две, три. Потом опустил руки, сделал несколько шагов вперёд и кивнул мне: подойди.

Бросил короткий взгляд на клетку. Дрейк смотрел на меня — голова поднята, шея вытянута, янтарный глаз открыт и ясен.

Я встал медленно, без рывков, как вставал от вольеров тысячу раз, чтобы не спугнуть то хрупкое, что только начало складываться. Отряхнул руки, сунул остаток мяса за пояс и пошёл к Пепельнику.

Мужчина смотрел на меня, и в красных воспалённых глазах было что-то новое — тот самый, с которым он разглядывал дрейка, когда решал, стоит ли зверь усилий.

— Два дня, — сказал Пепельник. — Вместо работы в загонах приходишь сюда. Сидишь, делаешь своё. Через два дня, если дрейк не начнёт есть, Псари вернутся к привычным методам. Если начнёт, отметим.

Он замолчал и посмотрел мне в лицо пристально и не мигая, будто проверяя, дошло ли до меня, что стоит за этими словами. Я понимал что все это значит — Железная Рука ставил на меня так же, как ставил на дрейка: если оправдаешь — хорошо, если нет — спишут и забудут, а может, и не забудут.

Я кивнул.

Пепельник окинул взглядом площадку. Черви, Крючья, Псари, все замершие и смотрящие. Повернулся и пошёл к лестнице. На третьем шаге остановился, не оборачиваясь.

— Этому Червю выдавать еду, пока он здесь. От утренних и дневных работ освободить, начиная с завтра.

И ушёл. Шаги по ступеням затихли наверху.

Ветер свистнул в щели над головой. Где-то в дальнем конце загонов дракон хрипло кашлянул. Вот и всё.

На меня смотрели. Тридцать пар глаз, и в большинстве из них я читал одно и то же. Глухую злость, ту самую, которая поднимается, когда кто-то получает то, чего не получаешь ты. Освобождён от работ, еда отдельно. Внимание Железной Руки. Опять Падаль вылез, опять ему и мясо, и поблажки, а мы тут навоз греби.

Гарь стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к камню. Глядел на меня с прищуром, и уголок рта чуть подрагивал, как у человека, который увидел что-то занятное и пока не решил, смеяться ему или нет.

Горб подошёл ко мне. Встал рядом, близко, так что чувствовал запах пота и кожаного фартука. Заговорил тихо, почти в ухо.

— Начнёшь завтра. Сегодня работаешь со всеми.

Помолчал. Лисьи глаза метнулись по площадке и вернулись ко мне.

— И вот что, Червь. Ты сильно высунулся. Пепельник любит, когда кто-то высовывается. Он даёт шанс, это правда. Но если не выйдет, он это тоже запомнит. И тогда ты пожалеешь, что рот открывал. Он не злопамятный, нет — просто помечает. Пометил и всё, ты у него на заметке, а быть у Пепельника на заметке с плохой стороны… — Горб покачал головой. — Я бы на твоём месте не радовался, а боялся.

Он отступил на шаг, набрал воздуха и рявкнул на всю площадку:

— Чистка загонов! Всем! Разбирайте скребки, вёдра у нижнего прохода! Пары новые! Разбиться!

Повернулся ко мне.

— Ты тоже.

Я кивнул.

Скребки раздавали у нижнего прохода, железные с деревянными рукоятями. К каждому скребку — ведро, тряпка и кусок чего-то вроде пемзы, бурого и крошащегося. Горб тыкал пальцем в собирающиеся заново пары и отправлял по загонам.

Пустые клетки, из которых недавно вывели или продали драконов, выглядели так, будто в них год никто не заходил. Пол покрыт слоем спрессованного навоза вперемешку с остатками мяса, костями, клочьями чешуи и чем-то бурым и липким, от чего воздух стоял бьющий в нос так, что глаза слезились. Стены заляпаны до уровня человеческого роста. В углах натекли лужи, в которых плавало что-то, на что лучше не смотреть. Благо, что я привык ко всякому.

Взял скребок и ведро.

Никто не встал со мной рядом — не то чтобы демонстративно отвернулись или оттолкнули. Просто обтекали. Пары складывались сами собой: Крючья с Крючьями, Черви с Червями, по двое, по трое, и вокруг меня оставалось пустое пространство, шага в полтора, которое никто не хотел заполнять.

Я понимал почему. Мясо, освобождение от работ, внимание Пепельника. Каждая поблажка, каждый лишний кусок и выделение из общей массы — это отметина. В бараке, в загонах, на тренировочной площадке закон один: стадо выживает вместе, а тот, кто получил больше других, виноват уже тем, что получил.

Если не выйдет с дрейком, Пепельник пометит — Горб сказал прямо, а помеченный Червь в клане Железной Узды, почему-то мне кажется — это хуже, чем просто Червь. Но я видел, как дрейк поднял голову, видел цифры Системы, видел янтарный глаз, который смотрел на меня без злости и страха. Это работало, будет работать и дальше, если дадут время.

Я озирался по сторонам в поисках пары, когда мимо клетки прошёл Червь. Невысокий и жилистый, из старожилов, лицо знакомое, но имени не помнил.

— Эй, Падаль.

Я обернулся, тот стоял, скребок на плече, глаза прищурены.

— Ловко ты придумал. Сидеть жрать у клетки. Завтра опять мясо жрать будешь, а нам это дерьмо скрести. Хорошо устроился.

Он сплюнул на пол и пошёл дальше. Через минуту мимо прошёл другой, повыше, с клеймом на предплечье.

— Может, Репей-то и прав был, — сказал негромко. — Гнать надо было тебя.

Ещё двое прошли молча, но с тем взглядом, который говорил яснее слов. Один толкнул ведро у моих ног как бы случайно. Ведро загрохотало по камню, вода расплескалась.

Я поднял ведро и поставил на место.

Чтобы тут выжить, нельзя выделяться. Это я понял ещё в первую неделю. Стадо не любит тех, кто торчит над линией горизонта. Но не выделяться означало стать таким, как они. Резать мясо, таскать вёдра, молчать, слушаться, ждать своей очереди на повышение и смотреть, как зверей ломают шестом. Сделать вид, что Грозовой дрейк — просто товар, который либо сожрёт своё мясо, либо станет мясом для других.

Этого я не мог, не умел и не собирался учиться.

Значит, оставался один путь — тот, который предложил Гарь на смотровой площадке.

Пошёл через загон к тому участку, где стоял Гарь.

— Гарь.

Парень не обернулся.

— Давай в пару. На чистку.

Гарь медленно повернул голову, посмотрел на меня из-под бровей, потом оглянулся по сторонам, быстро и цепко. Кто стоит, кто смотрит, кто слышит.

— Совсем ты себя не бережёшь, Падаль, — сказал он тихо. — Я тебе про Мглу говорил. Рядом держись, когда вниз пойдём. Это одно. А в пару ко мне лезть — это другое. У меня своё место, я его не делю. Ты полез к Железной Руке, ты свой навоз и греби. Раз такой расторопный, справишься.

Он отвернулся, пошёл в сторону загонов, по пути к нему подошёл Крюк из старших.

Я постоял секунду и пошёл обратно. По площадке между клетками уже разбрелись все пары. Крючья работали молча и привычно. Черви возились неуклюже, громыхали вёдрами, ругались шёпотом. Репей нашёлся в дальнем конце, рядом с каким-то тощим старожилом, оба скребли пол, не глядя друг на друга. Тихоня стояла у левой клетки с невысокой темноволосой девушкой, которую я раньше видел, обе работали молча.

Все разобрались, все в парах.

Один Шило стоял у стены с ведром в руках. Скребок прислонён к камню рядом. Глаза опущены, смотрел себе под ноги. Он без пары и я без пары. Делать было нечего, я пошёл в его сторону.

Мы с Шило скребли загон молча. Два часа бок о бок в тесноте между стенами, заляпанными до уровня плеч, в вони, от которой першило в горле. Он работал старательно, даже слишком — скрёб с нажимом, будто хотел продрать камень до основания, но глаза прятал. Стоило повернуться в его сторону, как взгляд соскальзывал вниз: на ведро, на скребок, на руки. Ни слова за два часа.

Я не лез. Зачем? Если человеку есть что сказать, он скажет сам, когда будет готов. Если нет — значит, нет. Я не из тех, кто вытягивает слова клещами. У меня за плечами годы практики: ждешь, когда зверь сделает первый шаг. С людьми этот принцип работает не хуже.

Да и голова была занята другим.

Загон доскребли, сдали вёдра со скребками, получили по куску хлеба и кружке воды. Обычный паёк, без надбавок. Мясо и «привилегии» начинались завтра, а сегодня я оставался таким же Червем, как и все. Что не мешало остальным смотреть на меня так, будто на лбу было написано: «получил больше вашего».

Потом нас собрали на купание.

Трещина ждал внизу, на Площадке. Сгорбленный и неподвижный, как камень, который забыли убрать. Рядом стояли двое Псарей. Черви и Крючья стягивались по лестнице, рассаживаясь и разбредаясь по уступу. Воздух внизу казался тяжелее и гуще, с тем самым горьким привкусом, который оседал на языке и не выветривался часами.

Мгла лежала внизу — серо-лиловая, маслянистая, едва шевелящаяся. Над ней стоял тихий гул, на грани слышимости, будто где-то далеко работал механизм размером с гору.

Я подошёл к Гарю. Встал в полушаге, не теснясь, а просто рядом. Бросил на него короткий взгляд. Парень стоял как обычно: руки вдоль тела, лицо ровное и спокойное. Его взгляд скользнул по мне и вернулся ко Мгле. Ни кивка, ни слова, ни жеста. Но он и не отодвинулся, не повёл плечом, не бросил «отвали». Значит, разговор на смотровой площадке оставался в силе. Рядом с ним я был чуть менее удобной мишенью, чем в одиночку.

— Рты закрыть, уши открыть! — Трещина прошамкал негромко, но голос отскочил от скал и вернулся эхом, будто старик говорил со всех сторон разом. — Сегодня купаемся по-умному. Надоело дохляков из Мглы вытаскивать.

Старик прокашлялся, сплюнул на камень и обвёл строй выцветшими глазами.

— Слушайте сюда. Первый круг — стоите до первого гонга. Услышали — вылезаете, и чтоб ноги мелькали. Второй круг и выше — стоите до второго. Крючья — до третьего. Кто выйдет раньше своего гонга — позор и наряд. Кто не выйдет после — ваши проблемы. Если придётся лезть за вами, потом неделю будете жалеть, что не утонули.

Трещина помолчал, пожевал губами.

— И ещё. В прошлый раз я видел, как некоторые из вас, умники, стояли и задирали рты наверх. Думали, старик не заметит. — Он усмехнулся, продемонстрировав серые дёсны. — Заметил. Макушка должна быть во Мгле. Целиком. Дышите там спокойно и ровно. Не хватаете воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, а дышите. Привыкаете. Тело должно научиться принимать Пелену, а не бегать от неё. Если дышите наверху, а тело внизу — толку как от козла молока. Закалка идёт через лёгкие, через кровь, через каждый вдох. Хотите когда-нибудь ходить во Мглу по-настоящему — учитесь дышать в ней сейчас.

Кто-то из Червей сглотнул. Трещина покосился в ту сторону, но промолчал.

Мгла ждала.

В первый раз я вышел сам, но едва-едва, на последних секундах, когда ноги уже отказывали. К тому же почти не запомнил этот момент. Врезалось в память лишь ощущение — тёплая тяжесть, давящая со всех сторон, будто тебя закатали в глину. И голоса. Мать, зовущая по имени. Геннадий с ружьём. Шёпот, скребущийся изнутри черепа, от которого хотелось лечь на дно и никогда больше не вставать.

А ещё гудение из самой глубины, оттуда, где Мгла становилась не серо-лиловой, а чёрной, как дыхание чего-то колоссального.

Я стоял на уступе, смотрел вниз на лиловую поверхность и чувствовал, как внутри поднимается то, что давить бесполезно. Оставалось это только признать. Страх. Тело всё помнило и противилось возвращению.

Но тело — не хозяин. Хозяин здесь я.

Трещина махнул рукой, и строй двинулся вниз.

Камни под босыми ногами стали скользкими, покрылись маслянистым налётом. Ступни разъезжались, если не выверять каждый шаг. Я шёл не торопясь, держа Гаря в поле зрения слева. Впереди маячили спины Червей и Крючьев — напряжённые, сгорбленные. Кто-то ёжился на ходу, хотя холодно не было. Мгла подступала ближе, навстречу поднимался её запах: зола, горечь и что-то металлическое.

Первые ряды дошли до края. Ноги скрылись по щиколотку, затем по колено. Знакомая тяжесть навалилась вновь, но теперь я ждал её и даже не дёрнулся. По коже пробежало покалывание, словно от тысячи тупых иголок. Лёгкие сжались — пришлось сознательно разжать грудную клетку и впустить воздух глубже. Горький, с привкусом гари.

Чуточку легче. Самую малость. Эту разницу не опишешь словами, но тело её чувствовало. В первый раз каждый шаг вниз ощущался как удар, а сейчас это было просто давление. Горечь работала, или тело начинало привыкать. Или и то, и другое вместе.

По пояс. По грудь.

Мгла обхватила рёбра и сдавила. Дышать стало труднее: каждый вдох давался с таким усилием, будто на грудь положили мешок с песком. Я держал ритм. Вдох на три счёта, выдох на четыре. Размеренно. Так же, как учил себя делать в вольере с нервным зверем, когда единственное, что можно контролировать — собственное дыхание.

По шею.

Гарь шел слева в двух шагах от меня. Лиловая дрянь доходила ему до подбородка. Лицо спокойное, глаза открыты, смотрит прямо перед собой. Но я заметил другое: он дышал не так, как остальные. Не рвано и не загнанно, но и не просто ровно. Короткий неглубокий вдох через нос, секундная пауза, длинный выдох через чуть приоткрытый рот и снова пауза. Ритм чёткий, отработанный, как движение, повторённое сотни раз. Какая-то техника — явно не из тех, которым учат Червей, иначе я бы знал. Что-то своё, выученное или подсмотренное.

Интересно. Спросить бы, но уже поздно.

Я достал камень из-за пояса и крепко сжал в правой руке. Острый скол лёг между пальцами. Набрал в грудь столько воздуха, сколько смог, и шагнул в глубину.

Мгла сомкнулась над головой.

Мутная лиловая темнота — словно смотришь сквозь грязную воду на закате. Глаза открыты, как и учил Гарь, но рассмотреть что-либо почти невозможно. Всё вокруг двигалось: медленно, вязко. Тени без четких форм и лиц проплывали мимо, не задерживаясь. Будто кто-то бродил с фонарём за стеной из матового стекла.

Звуки исчезли. Шарканье подошв о камень, кашель Червей, окрики Трещины — всё отрезало. Вместо них появился шёпот. Он звучал изнутри, оттуда, где рождаются мысли. Только мысли были не мои.

«Падаль. Куда ты лезешь?»

Голос казался знакомым и чужим одновременно. Мой собственный, но с другой интонацией: усталый и равнодушный.

«Хочешь сдохнуть? Зачем тебе это? Останься. Здесь тихо. Здесь не надо никуда идти.»

Я стиснул камень и заставил себя дышать. Вдох на три счёта. Горечь хлынула в лёгкие, густая и тяжёлая, а следом пришла боль — словно грудную клетку стянули мокрой тряпкой. Выдох на четыре. Снова вдох.

Сердце истошно колотилось — в этой тишине я слышал его отчётливее всего остального. Старался замедлить ритм, но не мог. Тело реагировало само, потому что всё вокруг кричало об опасности на языке, который древнее любых слов.

«Останься.»

Тени плыли одна за другой. Очередная прошла совсем близко, едва не задев плечо, и я ощутил холод, словно от прикосновения ледяной ладони. Затем она растворилась.

Впереди что-то шевельнулось.

Из лиловой мути, словно из тумана, проступил тёмный массивный силуэт.

Дракон. Он тяжело лежал на камне, которого здесь, в трёх шагах от берега на такой глубине, просто не могло быть. Лежал, мерно вздымая бока, а на его шее тускло поблескивала цепь, уходящая во тьму. Чешуя тёмная, почти чёрная, без единого отблеска. Гребень на голове — зубчатый и пологий.

Дракон поднял голову.

Сделал он это медленно, с тягучим усилием — так поднимает голову зверь после слишком долгого сна. Шея разогнулась, и два глаза уставились на меня. Не янтарные, как у Грозового. В мутной пелене цвет было не разобрать, но они мерцали тускло и ровно, как угасающие угли.

Крылья дрогнули. Расправились наполовину, будто ящер пытался встать, но не смог. Цепь натянулась и звякнула — и этот звук был настоящим. Я услышал его собственными ушами.

Рассудок твердил: галлюцинация. Мгла показывает то, чего нет. После первого погружения я это знал наверняка. Мать, Геннадий, шепотки — всё это лишь морок.

Но тело отказывалось верить разуму. Для него дракон был абсолютно реален. Сердце ухнуло куда-то вниз и забилось с удвоенной силой, кровь ударила в виски. Я стоял, не в силах отвести взгляд от закованного в цепи зверя, который неотрывно смотрел на меня.

Вдох. Грудь полыхнула болью, словно я втянул раскалённый пепел. Лёгкие горели. Горечь в воздухе стала плотнее, осела на языке, на нёбе, полезла в горло. Сознание поплыло, мир качнулся. Веки налились свинцом, глаза слипались от невыносимой тяжести. Каждую секунду приходилось заставлять себя держать их открытыми.

Дракон смотрел.

Я с трудом оторвал от него взгляд. Медленно, преодолевая сопротивление Мглы, повернул голову. Посмотрел по сторонам. Тени. Их стало больше, или мне просто казалось. Некоторые стояли неподвижно, и в них угадывались человеческие фигуры. Или нет? Контуры размывались: стоило присмотреться, как тень превращалась в пятно, а пятно — в ничто.

Где Гарь?

Слева. Он должен стоять слева. Я сделал в ту сторону осторожный шаг по скользкому невидимому камню. Затем ещё один. Рука с зажатым осколком выставлена перед собой, пальцы побелели от напряжения.

Никого. Лиловая муть, бесформенные тени и гул из глубины. Если Гарь и стоял в двух шагах, то здесь это расстояние равнялось километру на поверхности. Не увидит. Не услышит. И не поможет, даже если захочет.

Справа скользнула очередная тень. Ближе остальных, почти вплотную. Я резко развернулся всем корпусом, выставив руку с камнем.

Лицо.

Из мути проступили знакомые черты: коренастый лоб, стриженая голова, колючие прищуренные глаза. Репей. Чёткий и детализированный, вплоть до последней веснушки на переносице. Губы растянулись в ухмылке, и я услышал голос — тот самый глубокий внутренний шёпот, но теперь он исходил от этого лица:

«Ну что, Падаль. Вот и свиделись.»

Дыхание сбилось. Я потерял ритм, судорожно глотнул Мглу ртом, и горечь мгновенно залила горло, скручивая спазмом кашля. На краю зрения тревожным красным цветом замигала Система.

[Предупреждение: потеря сознания через 30 секунд]

Тридцать секунд. Гонга не было.

Репей стоял передо мной и ухмылялся. Я коротко и зло ударил камнем от плеча — туда, где должна была находиться скула. Кулак прошёл сквозь пустоту. Ни малейшего сопротивления. Только воздух и лиловая взвесь.

Ещё раз. Наотмашь, шире размахнувшись на уровне горла. Камень вновь рассёк ничто, а инерция удара потащила меня вбок. Нога поехала по склизкому дну, и я едва удержал равновесие.

Лицо Репья пошло рябью, как отражение в воде от брошенного камня. Рот открылся в беззвучном смехе. Контуры окончательно поплыли, смазались, и через секунду передо мной осталась лишь очередная бесформенная тень.

Морок. Просто морок.

[Потеря сознания через 15 секунд]

Гонга нет. Где он? Трещина же сказал: первый круг выходит по первому удару. Пятнадцать секунд — и я рухну на эти камни. Тогда Псарям придётся лезть за мной. Если они вообще полезут. А если нет…

[10 секунд]

Гулкий удар наконец прокатился сквозь толщу Мглы. Приглушённый, глухой, но узнаваемый. Гонг.

Я рванул наверх, к берегу, туда, где остался чистый воздух. Ноги слушались плохо, двигались через силу, точно я брёл по дну реки с тяжеленными гирями на лодыжках. Мысли путались. Перед глазами плыло, но ступни чувствовали: камень уходит вверх. Значит, направление верное.

Мгла начала редеть. Лиловая пелена посветлела, стала прозрачнее. Сквозь неё пробился тусклый серый свет, который после кромешной мути казался нестерпимо ярким.

Голова вынырнула на поверхность, и я жадно глотнул воздух без привкуса золы. Горло обожгло, на глаза навернулись слёзы.

— Давайте, вылезайте, мясо! — долетел сверху хриплый окрик Трещины. — Шевелите ногами, пока они у вас ещё есть!

Я тяжело поднимался ступенька за ступенькой. Рядом из Мглы выныривали другие. Пять, шесть голов — мокрые от липкого налёта, с безумными глазами и разинутыми ртами. Один парень выбрался на четвереньках и его тут же вывернуло наизнанку у самого края площадки. Другой шёл ровно, но его лицо было белым как мел, а руки тряслись так сильно, что он не мог сжать пальцы. Третий просто осел на ступенях, уставившись в пустоту остекленевшим взглядом, пока Псарь с руганью не дёрнул его за воротник.

Первый круг. Вышли все. Или почти все — я не считал, было не до того.

Добравшись до площадки, я остановился. Грудь ходила ходуном. Воздух проталкивался в лёгкие с трудом, словно внутри ещё клубилась Мгла, не желая уходить. Зато я стоял на своих двоих, в твёрдом уме и без обмороков.

Донёсся второй удар гонга. Следующая партия — Черви второго круга, а за ними Крючья. Эти поднимались увереннее и бодрее, но на их лицах читалось то же самое первобытное облегчение: живы, выбрались, хватит.

Репей на меня не кинулся. Значит, виденное в глубине — лишь очередной морок. А моё соседство с Гарем перед спуском, возможно, удержало настоящего Репья на расстоянии. Либо он выжидал более удобного момента, либо в самой Мгле ему было попросту не до того. В любом случае, сегодня обошлось.

Вот только впереди предстояла ночь. Барак, темнота и соседние койки.

Ноги больше не держали. Я опустился на корточки, упёрся ладонями в колени и свесил голову. Мокрый от пота и лиловой слизи острый камень по-прежнему был намертво зажат в правом кулаке.

Вечером барак жил обычной жизнью. Гул голосов, стук мисок, запах похлёбки и въевшегося в стены пота, который никакой ветер уже не вытянет.

Я сидел на койке и ел ту же жидкую похлёбку, что и остальные. Ложка, миска, кусок хлеба. Никакого мяса, никаких надбавок. Сегодня я был как все, и это правильно.

Несколько старожилов и Крючья ели мясо. Жевали демонстративно, с причмокиванием — как те, кто хочет, чтобы остальные видели и помнили разницу. Нормальная, привычная стайная механика.

Я ловил на себе взгляды. Короткие и скользящие, словно прикосновения. Кто-то смотрел в упор и тут же отводил глаза, стоило мне поднять голову. Кто-то шептался, наклонившись к соседу, и замолкал, как только я поворачивался. Ожидаемая реакция после случившегося в загонах: Падаль опять выделился, Падаль опять получит своё. Падаль, Падаль, Падаль.

Репей сидел на своей койке в дальнем конце барака. Ел молча, сосредоточенно, подняв миску к самому лицу. Вокруг него устроились трое Червей: двое новеньких и один знакомый. Сидели кучкой, плечо к плечу, и переговаривались так тихо, что губы едва шевелились.

Наблюдал за ними краем глаза, не поворачивая головы.

Репей втолковывал что-то рыжему Червю справа от себя. Тот слушал, кивал, а затем покачал головой — коротко, но отчётливо. «Нет». Репей продолжил говорить. Голос чуть повысился, и я уловил напористую, убеждающую интонацию. Рыжий вновь мотнул головой, встал, забрал миску и отсел на две койки дальше.

Чуть позже тощий Червь с длинным носом подошёл к другому, сидевшему у стены. Наклонился, зашептал. Бросил на меня быстрый взгляд, затем ещё один. Жилистый парень с обветренным лицом выслушал его, пожал плечами и ответил чем-то коротким. Тощий помялся и вернулся на место.

Я макнул хлеб в остатки бульона и отправил в рот.

Волна спадала. Напряжение, поднявшееся днём после слов Пепельника, освобождения от работ и отдельного пайка, так и не набрало критической массы. Репей пытался раскачать толпу, но люди отлично помнили яму на трое суток, сорок ударов плетью для двоих и неделю на навозе для остальных. Рыжая тогда никого не пожалела, и этот урок въелся под кожу крепче, чем уговоры Репья.

Но это не значило, что опасность миновала. Двое-трое самых злых, тупых или отчаянных могли полезть и без одобрения стаи. Личная месть не требует голосования. Репью достаточно подговорить всего одного, и этого хватит для ножа под ребро в темноте. Однако массовой облавы, как в ту первую ночь, сегодня, скорее всего, не предвиделось — градус накала не тот. Большинство предпочтёт просто выспаться.

Я доел, сполоснул посуду в бочке у входа, вытер руки о штаны и вернулся к себе. Сел, стянул рубаху, осмотрел рёбра: уже не болят, если не давить. Натянул ткань обратно, лёг и подтянул одеяло до подбородка.

Барак негромко гудел. Кто-то чинил обмотку на ноге, кто-то точил заточку о камень, кто-то бубнил соседу очередную байку.

Дверь с грохотом распахнулась, и этот гул мгновенно оборвался.

Горб и Хруст вошли вместе, как всегда плечо к плечу. Сутулый Горб с лисьей мордой шёл чуть впереди, цепко обегая взглядом барак, словно пересчитывая головы. Хруст замер у дверного косяка. Челюсть громко щёлкнула.

— Слушать сюда, — бросил Горб. Негромко, но в помещении стояла такая тишина, что и шёпот бы отскочил от противоположной стены. — Сегодня ночь тихая. Кто не понял — объясню. Под дверью дежурит Псарь. Всю ночь, до самого рассвета. Если кто-то решит, что он умнее остальных, и полезет в гости, наказание будет жёстче прежнего. Намного жёстче. И это не мои слова.

— Приказ Руки, — веско добавил Хруст; его челюсть снова хрустнула. — Новое мясо не трогать. Всем ясно?

Тишина. Затем раздалось нестройное бормотание, голоса наползали друг на друга:

— Ясно… Да, ясно… Поняли…

Горб обвёл барак ещё одним долгим взглядом. На секунду задержался на мне, затем чуть дольше — на Репье. Развернулся и вышел. Хруст постоял в дверях, посмотрел на ближайшую лампу, бросил взгляд на дальнюю.

— Отбой, — коротко скомандовал он.

Я лежал и смотрел в потолок. Приказ Руки. Пепельник не просто выделил два дня на дрейка, он ещё и прикрыл мне спину. Сломанный Червь — бесполезный Червь, а Пепельнику не терпелось увидеть, чем закончится мой эксперимент.

Впрочем, какая разница? Защита есть защита, и сегодня можно будет спать чуть спокойнее.

Дежурный Псарь задул одну за другой три лампы. Барак погрузился во тьму.

Я лежал на спине, сжимая в правой руке острый скол камня. Глаза смотрели в потолок. Темнота не была кромешной: сквозь щели в досках сочился серый свет, выхватывая тусклые полосы потолочных балок.

Шёпот начался почти сразу. Тихий, осторожный, тянущийся с дальнего конца помещения. Слов не разобрать — лишь шипящие согласные да повисающие паузы. Кто-то тяжело заворочался, заставив скрипнуть доски. Раздался ещё один голос, уже ближе. Совсем тихий, буквально в пару слов.

Затем всё стихло. И снова шёпот, но уже слабее и ленивее, как бывает у людей, проваливающихся в сон на полуслове.

Лежал и прислушивался. Камень в руке, колени чуть согнуты, одеяло натянуто на грудь. Ловил каждый звук: шарканье, кашель, скрип, тяжёлый вздох. Ждал шагов, направленных не в сторону отхожего места, а к моей койке. Ждал чужого приближающегося дыхания.

Никто не пришёл.

Барак затих по-настоящему. Тяжело и плотно. Так затихает место, где тридцать измотанных тел наконец-то получают право на сон. Храп, сопение, невнятное бормотание сквозь зубы. Привычные звуки обычной ночи.

Уснуть удалось не сразу. Я долго лежал, прокручивая в голове минувший день. Клетка Грозового, янтарный глаз, системные цифры. Мгла, крадущиеся тени и дракон в цепях, которого там не могло быть. Лицо Репья, растворившееся под ударом, потому что оказалось лишь мороком. Слова Горба о Пепельнике, который метит своих. Взгляд Гаря — ничего не обещающий, но и не отвергающий.

Сон навалился незаметно. Только что я лежал и думал, а в следующее мгновение уже видел небо.

Огромное, серое, низкое — как и всегда в этих краях. Но сейчас в нём двигались тени. Большие, крылатые, они скользили сквозь рваные облака, то появляясь, то снова исчезая. Воздух вибрировал и гудел от тяжёлых мерных взмахов. Летящие драконы. Один прошёл совсем низко: я разглядел блеснувшую в тусклом свете чешую и колоссальный размах крыльев, под которыми легко поместился бы весь наш барак. Другой кружил выше, волоча за собой след, похожий на грозовую тучу.

Они летали. Просто летали.

И последнее, что мелькнуло перед тем, как сон окончательно растаял, была мысль. Простая и ясная, как родниковая вода.

А ведь я ещё ни разу не видел здесь парящего в небе дракона. Ни одного. Ни над самим лагерем, ни над горным хребтом, ни в облачной выси. Только в клетках, на тяжёлых цепях, уткнувшихся мордой в пол, со сломанными крыльями и обречёнными, потухшими глазами.

Ни одного в небе.

А так хотелось бы увидеть.

Гонг ударил в темноте, и барак вздрогнул.

Тело среагировало раньше головы: ноги уже на полу, руки нашаривают рубаху. Вокруг шарканье, кашель, скрип коек. Кто-то выругался спросонья, кто-то зашипел.

Я натянул рубаху, подтянул штаны, сунул камень за пояс под ткань. Всё это на автомате, в темноте, пальцами — не первый раз просыпался по сигналу.

Дверь барака распахнулась, и серый утренний свет влез внутрь. В проёме стоял широкоплечий дежурный Псарь.

— Строиться! — рявкнул он. — Две шеренги, лицом к проходу! Кто последний — без завтрака!

Барак зашевелился быстрее. Тела стягивались к центральному проходу, выстраиваясь вдоль коек. Я встал в заднюю шеренгу, ближе к стене, между жилистым парнем, чьего имени не знал, и Тихоней, которая возникла рядом бесшумно, как умела только она.

Тридцать с лишним человек в двух рядах. Босые ноги на сыром дощатом полу. Пар изо рта. Тишина, если не считать сопения и редкого покашливания.

Сначала в дверном проёме мелькнула чья-то спина, затем послышались голоса снаружи. Потом вошёл помощник Костяника — тощий парень с вечно испуганным лицом и большими руками, которые казались чужими на его худом теле. Он нёс деревянный чан, прижимая его к животу. Из чана поднимался горький и знакомый пар, а запах ударил по бараку, как волна — кислый, травянистый, с тяжёлой нотой чего-то подземного.

Утренняя доза Горечи.

Помощник поставил чан на табурет у входа и отступил к стене, вытирая ладони о фартук.

Вошёл Трещина.

Старик встал в проходе между шеренгами, сгорбленный, в кожаной броне с тусклыми пластинами. Его выцветшие глаза обежали строй слева направо.

Он набрал воздуха и заговорил — мерным голосом, который шёл откуда-то из груди, а не из горла.

— Железо не гнётся.

Барак ответил рваным бормотанием, в котором, тем не менее, чётко угадывались те же слова:

— Железо не гнётся.

— Железо не просит.

— Железо не просит.

Трещина поднял голову. Шея вытянулась, и на секунду из-под морщин проступил кто-то другой. Человек, который когда-то стоял прямо.

— Железо берёт.

— Железо берёт.

— Стань железом.

— Стань железом.

Пауза. Трещина продолжил, и теперь слова стали длиннее и плотнее, как второй куплет песни, которую я слышал впервые.

— Рука, что держит узду, не дрогнет. Зверь, что знает руку, не взбунтуется. Кто сломал зверя — поднялся. Кто не сломал — лёг.

Барак повторял. Голоса накладывались друг на друга, создавая гул, который заполнял пространство от стены до стены и вибрировал в досках пола. Я слышал Гаря — ровный, негромкий голос с ленцой, как у человека, который произносит эти слова в тысячный раз и давно не вкладывает в них смысл. Слышал Репья — хриплый, с нажимом на «сломал» и «лёг». Слышал десятки других, знакомых и незнакомых.

Губы Тихони двигались беззвучно, но в ритме со всеми. Хвост на дальнем конце шеренги шевелил губами с полусекундным опозданием, подглядывая за соседями.

Все знали. Кроме меня.

Трещина оборвал молитву на полуслове. Его глаза уставились на меня.

— Падаль.

— Здесь.

— Рот открывай. Через два дня чтоб от зубов отскакивало. Каждое слово. Не знаешь — спроси у своих, они уже выучили, пока ты на койке отлёживался.

Он не стал уточнять, что будет, если не выучу. Не понадобилось. Я кивнул.

Трещина вернулся к молитве. Ещё два куплета, если их можно так назвать. Что-то про кровь, которая крепче камня. Про узду, которая держит мир. Про тех, кто был до нас, и тех, кто ляжет после.

Я стоял и слушал, и пока рот молчал, голова работала.

Военные кричалки, строевые песни, скандирование на стадионах. Любая масса людей, которая хочет стать группой, нуждается в ритуале. Общие слова, произнесённые одновременно, делают толпу стаей. Стая, рычащая в унисон, чувствует себя сильнее. Каждое утро одни и те же фразы — и через месяц они перестают быть словами. Становятся рефлексом, как слюна у собаки на звонок.

«Железо не гнётся» — перевод: ты не имеешь права на слабость. «Железо не просит» — перевод: не жди помощи. «Железо берёт» — перевод: бери сам, силой, не спрашивая. «Стань железом» — перевод: стань таким, как мы хотим.

Простое программирование: повтори сто раз — поверишь. Повтори тысячу — перестанешь замечать, что повторяешь. Это станет частью тебя, как дыхание. И когда придёт момент ломать дракона, руки сделают это сами, потому что «железо берёт», потому что так правильно и все вокруг делают то же самое.

Я знал эту механику. Как охотничьи своры, которых натаскивают голосом и ритмом. Команда, повторенная сотни раз, перестаёт быть приказом и становится триггером. Животное не думает: слышит слово — делает. Здесь то же самое, только животные — люди.

Ладно. Выучу. Буду повторять, губы будут шевелиться в такт, голос зазвучит как у всех. Механически и пусто, как оболочка без начинки, а внутри останется своё. Мне это точно не нужно, вся эта каша про железо и узду. Мне нужно другое, и я знаю что.

Толчок в бок костяшками пальцев. Я повернул голову.

Тихоня стояла рядом, плечом к плечу. Лицо обращено вперёд, губы шевелятся в такт общему бормотанию. Тёмные стриженые волосы, бледная кожа, сжатый рот. Она непрерывно смотрела в спину впереди стоящему и шептала вместе со всеми: «рука, что держит узду, не дрогнет».

Я посмотрел на неё вопросительно. Мол, что?

Девушка повернулась и вдруг улыбнулась.

Я моргнул.

Та самая девушка, которая за всё время не произнесла при мне почти ни единого слова, которая ходила по лагерю с лицом каменной статуи и которую Трещина давно записал в немые. Уголки её губ дрогнули, приподнялись, и в глазах мелькнуло что-то живое.

Затем она отвернулась — и снова превратилась в стену. Губы шевелятся в молитве, прямая спина, пустой взгляд в никуда.

Я уставился перед собой. Странно, но ладно.

Трещина закончил. Последние слова растворились в тишине, барак выдохнул, и началось движение. Первая шеренга потянулась к чану, строго по одному. Помощник Костяника разливал Горечь деревянным черпаком в одинаковые глиняные кружки с отбитыми краями. Один глоток. Выпил, вернул кружку, шагнул в сторону.

Сначала старожилы, затем остальные.

Пока очередь продвигалась, я повернулся к Тихоне. Она стояла рядом, вытянув руки вдоль тела, и ждала.

Я толкнул её в плечо теми же костяшками.

Она скосила глаза.

— Что хотела-то? — спросил я негромко.

Пауза. Два вдоха, три. Кто-то впереди закашлялся от Горечи, кто-то сплюнул на пол и тут же получил затрещину от Псаря.

— Научишь? — произнесла Тихоня.

Так тихо, что я скорее прочитал это по губам, чем услышал. Голос у неё оказался неожиданно низким для девушки, с лёгкой хрипотцой, будто она слишком долго молчала и связки отвыкли от работы.

Она заговорила — и это само по себе было так, словно камень на плацу вдруг сказал «доброе утро». Но слово, которое она произнесла, прозвучало ещё более странно.

— Чему? — спросил я.

— Тому, что умеешь.

Она смотрела прямо. Тёмные глаза, и в них читалось что-то особенное. Понимание. На арене, в загонах, у клетки Грозового — где-то она наблюдала за мной и увидела то, чего не замечали остальные.

Сама собой пришла мысль: не лезь. Ты и так под прицелом. Пепельник наблюдает, Репей точит зуб, стая шипит. Ещё один человек, привязанный к тебе, — это последнее, что сейчас нужно. Каждая ниточка уязвима. Каждый, кто рядом, может стать рычагом давления или просто жертвой.

— Я ничего не умею, — ответил я просто и ровно. Так отвечают на вопрос, который не собираются обсуждать.

И отвернулся к очереди.

Когда подошёл мой черед, помощник плеснул в кружку. Тёмная жидкость качнулась, обдав меня тяжёлым земляным запахом, от которого нёбо начинало сводить ещё до первого глотка.

Я выпил.

Горечь провалилась внутрь, развернулась и скрутила внутренности, будто кто-то выжимал мокрую тряпку двумя руками. Желудок резко стиснуло, потом отпустило и стиснуло снова. Жар прокатился от живота к вискам, лицо мгновенно стало мокрым — выступил резкий пот, холодный на лбу и горячий на шее. Во рту остался тот самый привкус, который не уходит часами: горелая земля, полынь и нечто металлическое, словно под языком зажата медная монета.

Терпимо. На прошлой неделе от первого глотка я рухнул на пол, а сейчас ничего — стою. Ноги держат, голова ясная, только внутри всё стянуто в тугой узел, который будет распускаться ещё час-два.

Я вернул кружку и шагнул в сторону.

Строй окончательно рассыпался. Черви потянулись к выходу, к бочкам с водой за бараком — умываться. Серое утро, холодный воздух, въедливый запах камня и далёкий привкус Мглы, который никогда не выветривался отсюда, снизу.

Я двинулся к выходу вместе со всеми, но на пороге задержался. Помощник Костяника подхватил чан обеими руками и пошёл в обход, вдоль глухой стены барака, к верхней лестнице. Жидкость внутри тяжело плескалась — видимо, оставалось прилично.

Я отделился от общего потока, сделав вид, будто отхожу отлить, и свернул за угол.

Помощник успел отойти шагов на десять. Он мерно шагал, прижимая ношу к себе, но, услышав мои шаги, вздрогнул и обернулся.

— Костяник велел, — сказал я негромко.

Парень уставился на меня, часто хлопая глазами. Лицо, как обычно, испуганное. Руки мертвой хваткой вцепились в чан.

— Добавку, — я чуть понизил голос. — Он говорил. Двойную можно.

Помощник сглотнул. Оглянулся через плечо — никого. Посмотрел назад — только пустая, серая стена барака, от которой тянуло сыростью.

— Давай быстрее, — пробормотал он и наклонил край.

Я подставил сложенные лодочкой ладони. Горечь хлынула тёплой густой струёй. Я наклонился и сделал три больших глотка. Один, второй, третий. Вышло раза в полтора больше стандартной утренней дозы.

Ударило мгновенно. Жар скатился по горлу, добрался до желудка и взорвался. Ноги моментально ослабли, колени подломились, я качнулся вперёд и с силой впечатался плечом в стену барака. Перед глазами всё поплыло, мир дёрнулся влево и замер. Секунды три я не мог сделать вдох: внутри всё полыхало, и места для воздуха просто не осталось.

Постепенно отпустило — жар ушёл вглубь, свернувшись горячим пульсирующим клубком под рёбрами. Руки тряслись, но я устоял.

Помощник смотрел на меня совершенно бледный.

Я коротко кивнул ему. Тот перехватил чан покрепче и быстро зашагал прочь, ни разу не оглянувшись.

До бочек с водой я добрался на непослушных, деревянных ногах. Плеснул в лицо — раз, другой, третий. Ледяная вода обожгла кожу и немного привела в чувство. Пока остальные Черви ругались и фыркали, толкаясь у бочек, я отошёл в сторону и достал из-за пояса заветный мешочек Костяника. Жёлтый горец — бросил щепотку семян на язык. Разжевал, морщась от новой горечи, наложившейся поверх старой. Жгучий мох — оторвал кусок сухого стебля, сунул в рот и запил водой прямо из пригоршни. Стебель громко хрустел на зубах. В горле стало горячо, но уже по-другому, мягче, словно обожжённое место изнутри протёрли тёплой тканью.

Система отозвалась. Цифры привычно проступили на краю зрения.

[Закалка: 1-й круг — Горная кровь]

[Прогресс: 49 %]

[Магазин воспоминаний: требуется 50 %]

Не хватает всего одного процента. Ещё одно вечернее купание, и порог будет пройден.

Я сплюнул вязкую слюну на камень и зашагал к общему построению.

Утром Червей погнали на мусорку.

Трещина распределил наряды коротко и без объяснений: весь выводок отправляется на расчистку свалки у западного края Нижника. Куча копилась месяцами, и несло от неё так, что даже привычные к смраду загонов Крючья старались обходить это место стороной. Кости, гнилое тряпьё, ломаное дерево, обгоревшие факелы, ведра с прокисшими помоями. Всё это требовалось разобрать, отсортировать и вынести наверх, к обжиговым ямам за кузницей. Сбрасывать мусор во Мглу строжайше запрещалось. Слышались обрывки фраз про «не кормить Пелену» и «не дразнить то, что внизу». Суеверие это или здравый смысл — я разбираться не стал. Здесь они часто оказывались одним и тем же.

Шило, Тихоня, Хвост и остальные Черви пошли туда. Меня же отсекли ещё на построении.

— Падаль, — бросил Горб, кивнув в сторону верхней лестницы. — Пойдешь с нами.

Хруст стоял рядом и что-то мерно жевал; его челюсть громко щёлкала при каждом движении. Он посмотрел на меня скользким взглядом, но ничего не сказал.

Я молча пошёл за ними.

Лестница к загонам. Знакомые ступени, вырубленные в скале, сырые от утренней росы и мглистого налёта. Близнецы шли впереди, плечом к плечу, одинаково сутулые со спины, если не считать того, что Горб горбился сильнее, а Хруст держался прямее и был на полголовы выше. Серьги-крюки в их левых ушах покачивались в такт шагам.

Молчали. Первые два пролёта — ни слова. Только шарканье подошв, тяжёлое дыхание и далёкий металлический лязг из загонов наверху.

На третьем пролёте Горб чуть сбавил шаг. Хруст подравнялся, их плечи сомкнулись. Горб повернул голову к брату и тихо заговорил:

— … полную седмицу уже, — протянул он. — С прошлого привала не спускался. Котёл сам варит, Игла говорит, к нему даже Марта не заходит.

Привал. Седмица. Местные слова, обозначающие «месяц» и «неделю», я ещё путал, но суть уловил: кто-то долго не появлялся. Полную седмицу — это две недели? Месяц? А Котёл — прозвище или должность?

— Мало ли. Может, хворь, — отозвался Хруст, и его челюсть щёлкнула, как треснувший орех. — Может, думает.

— Долго думает.

— Его дело.

Горб помолчал. Три ступени, четыре. Затем продолжил, ещё тише:

— Болтают наверху. Кто сядет, если Грохот…

Хруст недовольно дёрнул плечом, и Горб замолк. Пауза длилась шагов пять. Наконец Хруст процедил сквозь зубы:

— Не лезь. Наше дело маленькое. Мясо привести, мясо увести. Остальное пусть Руки решают.

— Я и не лезу.

— Вот и не лезь.

Ещё несколько ступеней. Горб посмотрел себе под ноги, затем перевёл взгляд на серый просвет вверху, откуда уже тянуло серой, мокрым камнем и застарелым звериным духом.

— Кто бы ни сел, — негромко заметил Горб, — а место обживать надо быстро. Слыхал, что Тень принёс? Этой зимой подъём будет выше. Говорит, до самой арены дойдёт. И не факт, что отступит как обычно. Там что-то шевелится, в глубине. Тварь какая-то или просто Пелена бесится. Тень сам ходит дёрганый, а видеть его нервным…

— Заткнись, — оборвал брата Хруст.

Горб послушно замолк.

Они преодолели ещё несколько ступеней молча, но Горб, не в силах держать язык за зубами, снова забормотал:

— … мглоход наш тоже хорош. Приходит, бормочет, мутными глазами зыркает, а толком ничего не скажет. «Шевелится» — и всё. Что шевелится, где шевелится…

— Тень всегда такой, — отрезал Хруст. — Придёт из Пелены, посидит на своём камне, поморозит всех взглядом и уйдёт обратно. Нормальный мглоход. Других не бывает.

Мглоход. Слово зацепилось за сознание и осталось там. Я мысленно перекатил его, разбирая на части. Мгла-ход — тот, кто ходит во Мглу. Тот, о ком упоминали вскользь — фигура с полумифическим статусом, обладатель высшей ступени закалки, если верить Системе. Но в разговоре двух Псарей это звучало донельзя обыденно: как «кузнец» или «кормчий». Значит, здесь мглоходы существуют не только в легендах. Наверное, у каждого клана есть свой.

Можно было бы спросить, но вопрос в том — как. В лоб нельзя: Червь не задаёт вопросов о верхушке. Это всё равно что щенок вдруг поинтересуется планами вожака стаи. Получишь по морде, и будут правы. Но если зайти издалека, с небрежностью…

— А мглоход ваш, — протянул я, стараясь, чтобы голос звучал лениво, — он сильный? Долго в Пелене ходить может?

Братья остановились. Одновременно, будто их дёрнули за одну верёвку. Развернулись. Горб прищурил лисьи глаза и уставился на меня. Хруст стал жевать медленнее.

— Тебе-то что? — скривился Горб. — Твоё дело — сидеть у клетки и жрать мясо. Вот и сиди.

Хруст хмыкнул, коротко засмеялся через нос, челюсть хрустнула дважды.

— Мясо жрёт мясо у клетки с мясом, — выдал он. Горб довольно фыркнул, оценив шутку.

Я лишь пожал плечами.

— Просто интересно. Живу тут, Пелена под боком, а знаю про неё меньше, чем про собственные яйца. Сами понимаете, я ведь племенной, у нас Мгла далеко.

Братья отвернулись и пошли дальше. Я двинулся следом, сохраняя дистанцию. Молчание длилось ступеней десять. Загоны были уже близко, запах зверя и серы усилился, на ступенях стали попадаться старые бурые чешуйки, втоптанные в камень сотнями подошв.

Горб заговорил первым, бросая слова через плечо:

— Тень — уже и не человек вовсе. Кожа серая, глаза как у дохлой рыбы, и смердит от него Пеленой за десять шагов. Таких ещё поискать надо. Не чета вашим племенным, которые в горах сидят и Мглы в глаза не видели: зайдут по колено, постоят и бегут обратно, герои.

— Верно, — подтвердил Хруст. — Тень неделями там бродит. Неделями. А что видит и слышит — никому не рассказывает. Не из жадности, а потому что бесполезно. Расскажи такое обывателю, тот или не поверит, или с ума сойдёт от одних только слов. Такие дела.

Горб кивнул, соглашаясь. Лестница закончилась, мы вышли на ярус загонов. Знакомый скалистый уступ, ряды клеток вдоль стены, холодное железо и тяжёлый запах.

Горб остановился, сунул руку за пазуху, вытащил свёрток и бросил мне. Я поймал. Тяжёлый и влажный насквозь — кусок мяса, завёрнутый в тряпку.

— Вот, — сказал Горб. — Садись у клетки, делай своё дело. Это мясо — тебе, не зверю. Зверю отдельно принесут, если жрать захочет.

— Сам знаешь, чем кончится, если не выйдет, — добавил Хруст. Он снова щёлкнул челюстью и посмотрел на меня без всякого участия. — Рука ждать не любит.

Они ушли. Их шаги стихли за поворотом, оставив после себя лишь скрежет когтей по камню, тихое сипение из соседних клеток и далёкий звон цепей.

У входа к нижним загонам дежурил Крюк — молодой, широкоплечий парень с пустым лицом человека, которому приказали стоять насмерть. Он прислонился к стене, скрестил руки на груди и смотрел куда-то поверх моей головы.

Я направился к клетке Грозового.

Дрейк лежал в дальнем углу, отвернувшись к стене. Морда уткнута в пол, хвост обвился вокруг тела, крылья плотно прижаты. Серо-синяя чешуя тускло поблёскивала в утреннем свете, голубые прожилки на гребне, пульсировавшие ещё вчера, теперь казались выцветшими и безжизненными.

Он даже не шевельнулся, когда я подошёл. Не поднял головы, не повёл ухом, не изменил ритма дыхания. Лежал как камень. Ещё хуже, чем вчера — тогда он хотя бы двигался, а сегодня не реагировал ни на шаги, ни на запах.

Я стоял перед решёткой, чувствуя, как тяжелеет свёрток в руке. Пепельник дал мне два дня. А зверь просто лёг мордой в угол, перечеркнув всё, чего я добился накануне.

Об этом мире я не знал почти ничего, а о драконах — и того меньше. Как они мыслят, что чувствуют, как отличить их тоску от болезни, а болезнь — от осознанного решения умереть? Времени на то, чтобы во всём разобраться, не оставалось. Было ли мне интересно? Да, в затылке зудело от обилия вопросов. Мглоходы, живущие в Пелене неделями. Пропавший глава клана. Подъём Мглы, способный достичь арены. Осколки складывались в витраж, который я пока видел лишь мельком.

Но если с дрейком ничего не выйдет, мне эту картину уже не досмотреть.

Я подошёл поближе и сел на тот самый плоский валун в полутора метрах от прутьев. Положил свёрток на колени и развернул мокрую ткань.

Дракон лежал неподвижно, только бока тяжело вздымались и опускались.

Ну, привет, Грозовой.

Развёрнутый свёрток с мясом лежал у меня на коленях, источая густой запах. Я смотрел перед собой: на противоположную стену загона, трещины в камне, бурый потёк ржавчины от вмурованного кольца. Считал дыхание дрейка. Вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре, пять. Пауза. Снова вдох. Ритм ровный, глубокий и тяжёлый. Так дышит зверь, экономящий каждую каплю сил.

На краю зрения висела Система.

[Грозовой дрейк — сканирование]

[— Апатия: [███████░░░] 68 %]

[— Страх: [██░░░░░░░░] 22 %]

[— Готовность к контакту: [█░░░░░░░░░] 11 %]

Хуже, чем вчера вечером. Апатия вернулась на семь пунктов, готовность к контакту упала на шесть. За ночь он откатился почти к исходной точке. Цифры подтверждали то, что видели глаза: зверь ушёл в себя, задёрнул шторку, залёг.

Я сидел и ждал. Ничего не происходило.

Прошло пять минут. Может, шесть. За спиной послышались шаги — кто-то спускался по проходу между клетками. Я не обернулся. Шаги приблизились и замерли в нескольких метрах. Раздался глухой удар чего-то мягкого о камень, затем второй, третий. Шаги стали удаляться.

Я повернул голову. У стены, на расстоянии вытянутой руки от решётки, лежали три куска мяса. Свежее, тёмно-красное, нарубленное крупными ломтями с рваными краями. Натекшая кровь уже расплывалась по камню чёрным пятном. Крюк, принёсший еду, молча уходил по проходу — широкая спина, низко посаженная голова.

Мясо для дрейка.

Я посмотрел на куски, затем на клетку. Дрейк лежал в прежней позе. Морда уткнута в угол, хвост обёрнут вокруг тела, гребень погас. Даже если он и учуял запах свежей крови, ничем этого не выдал.

Можно было просто закинуть добычу через решётку в угол клетки. Мол, захочешь — съешь, не захочешь — твоё дело. Большинство так бы и поступило.

Но я не стал.

Бросить мясо — значит дать подачку, выступить с позиции «сверху вниз». Для измождённого дикого хищника это работает, если он окончательно ослаб. Но Грозовой не просто голодал: он упрямо выбирал пустой желудок вместо еды из рук тюремщика. Кинь я ему кусок сейчас, и он окажется в той же ситуации, в которой его держал Пепельник: «подчинись и возьми».

Мне нужно было другое: чтобы он сам захотел, сам потянулся. И тогда я не «дам», а поделюсь. Со стороны разница почти невидима, но любой хищник её чувствует. Когда доминант швыряет кусок подчинённому — это подачка. Когда один охотник сдвигает добычу к другому — это приглашение. Стайный жест: «ты свой, ешь рядом, здесь безопасно».

Вчера это сработало. Он поднял голову на запах и посмотрел.

Сегодня нужно было дотянуть до того же момента и пойти дальше.

Я убрал куски за выступ стены, чтобы они не мозолили глаза. Но запах оставался: свежая кровь пахнет на десятки метров, а ноздри у дрейка куда чувствительнее моих.

Откинувшись на холодный камень, я устроился поудобнее и вытянул ноги. Положил свой вяленый паёк на колено. Отломил крошечный кусочек, с ноготь мизинца, и отправил в рот.

Жевал очень медленно. Один укус — и долгая пауза, пока мясо не превратится в кашицу и само не проскользнет в горло. Затем потянулся, расправил плечи, размял шею. Шумно вздохнул через нос с длинным ленивым выдохом, демонстрируя: мне хорошо, я спокоен и никуда не тороплюсь. Полюбовался серым небом. Снова откусил немного и продолжил неспешно жевать.

Живое, тёплое тело рядом, которое дышит покоем и ест. Это всё, что я мог предложить ему сейчас.

Шли минуты. Я мерил время дыханием дрейка — оно не менялось. Тяжёлое, с присвистом и длинными паузами. Зверь отгородился от мира стеной чешуи и упрямства, и моё присутствие стало для него лишь частью фона, сродни шуму ветра или скрежету цепей.

Десять минут. Я проглотил третий кусок, потянулся, хрустнув позвонками.

Пятнадцать минут. Ничего.

Сегодня он наглухо закрылся. Вчерашний робкий прорыв остался в прошлом, словно между нами пролегла не ночь, а целый месяц. Зверь оценил то малое, что произошло, и решил: «Хватит с меня».

Мелькнула мысль: может, всё-таки бросить мясо? Вдруг запах крови вблизи пробьёт стену и инстинкт возьмёт верх?

Нет. Чуйка шептала: не торопись. Та самая интуиция, которая годами спасала меня у вольеров с хищниками, способными убить в один прыжок. Если она говорит «жди» — значит, нужно ждать. Самые важные вещи в работе со зверями происходят в тишине, когда внешне ничего не меняется, но внутри по миллиметру сдвигаются невидимые плиты.

Ещё десять минут.

Дыхание дрейка стало ровнее и глубже. Если бы я не знал языка тел, решил бы, что он уснул. Но спящий зверь дышит иначе: мягче, с лёгким подрагиванием мышц и микродвижениями век. Здесь же была сознательная, контролируемая неподвижность. Оцепенение.

Система на периферии зрения обновилась.

[Грозовой дрейк — обновление]

[— Апатия: [███████░░░] 70 % ↑]

[— Готовность к контакту: [█░░░░░░░░░] 9 % ↓]

Я перечитал цифры. Готовность упала ещё на два пункта. Пока я повторял вчерашние действия, дрейк закрывался лишь сильнее.

Это ломало шаблоны. Вчера безопасное присутствие снизило тревогу: повторяемость создаёт предсказуемость, а предсказуемость рождает доверие. Это работало на волках, рысях и даже на леопарде, который никого к себе не подпускал восемь месяцев.

А тут стена только росла.

Перебирая варианты, я пытался найти причину. Ночью шумели Псари? Обострились травмы? Но дыхание ровное, без болезненных хрипов. Просто плохой день? У зверей бывают откаты, это нормально. Но интуиция твердила: я упускаю что-то важное.

Я скосил взгляд влево.

Дрейк по-прежнему лежал мордой в угол. Серо-синяя чешуя мерно вздымалась. Рёбра проступали отчётливо, как обручи на бочке. Крылья плотно прижаты, передние лапы подвёрнуты под грудь, хвост обвивает корпус. Закрытая, предельно компактная поза.

Но зацепило другое — голова. Он филигранно вжал морду в стык камней. Оба глаза, кажется, закрыты, гребень плотно сложен. Я видел подобное у животных в терминальной стадии стресса: организм отключает всё лишнее и уходит в режим экономии, ожидая конца.

Но здесь крылось что-то ещё, от чего по загривку пробежал холодок.

Поза была выстроена осознанно. Зверь в панике — это мешанина сведённых судорогой мышц. А тут царил порядок. Каждая конечность подвёрнута точно, хвост уложен продуманно. Это не просто «ушёл в себя». Это решение. Дракон посмотрел на клетку, цепи, людей с кнутами, на меня с вяленым мясом — и сознательно от всего отрёкся.

У животных так не бывает. Инстинкт заставляет их выживать любой ценой. А этот лежал и не ел третий день, словно демонстрируя: не «не могу», а «не стану».

Будто у хищника за решёткой была гордость.

Система мигнула бледно-золотистым. На краю зрения проступил новый блок в необычной рамке.

[ПАРАМЕТР РАСПОЗНАН — частично]

[Источник: наблюдение + интуитивная калибровка оператора]

[Статус: предварительный, данные неполные]

[Параметр: РАЗУМНАЯ ВОЛЯ]

[Описание:]

[Драконы II ранга и выше демонстрируют когнитивные функции, выходящие за рамки инстинктивного поведения. Включают: долгосрочное планирование, формирование устойчивых симпатий и антипатий, осознанный отказ от биологических потребностей как форму протеста, способность к символическому поведению и индивидуальный характер.]

[Примечание: методы, основанные на чисто инстинктивной модели, могут давать обратный эффект при работе с особями высокой Разумной Воли.]

Я перечитал сообщение трижды. Затем просто сидел и смотрел, как буквы медленно тают на периферии зрения.

Почему сейчас? Я не делал ничего нового, не нажимал никаких кнопок, не выполнял заданий. Просто сидел и смотрел на дрейка. Думал о нём. Пытался понять то, что не укладывалось в привычные рамки.

Система молчала — ни пояснений, ни подсказок. Выдала блок информации и затихла, как справочник, который открылся на нужной странице лишь потому, что ты задал правильный вопрос. Вот только я не помнил, чтобы его задавал.

Ладно, работает — и работает. С механикой разберусь потом.

А вот данные стоило обдумать.

Я прокрутил текст в памяти слово за словом. Долгосрочное планирование. Осознанный отказ от биологических потребностей как форма протеста. Символическое поведение.

Двадцать лет я работал с умными хищниками: волками, кошачьими, медведями. Волк способен на хитрость, на тактику, на запоминание обид. Ворон решает задачи, которые не под силу трёхлетнему ребёнку. Дельфин узнаёт себя в зеркале. Всё это — верхний предел того, что я знал о разуме животных. Впечатляющий, но всё же предел.

Здесь потолка не было. Если Система не врала — а пока она не ошибалась ни разу, — драконы второго ранга и выше находились далеко за гранью всего, что я измерял земными мерками. Это были не просто умные звери, а существа с волей, характером и тем, что я мог назвать только личностью.

Грозовой лежал мордой в угол, и теперь я смотрел на его позу другими глазами.

Он не забился туда от страха. Он отвернулся — осознанно и демонстративно. Выбрал стену вместо реальности, в которой его били шестом и морили голодом. И моё присутствие он тоже оценил, взвесил и отверг. Решил, что я — лишь часть этого мира, очередная ловушка, просто более тонкая.

В каком-то смысле он был прав. Я ведь тоже чего-то от него хотел. Хотел, чтобы он поел. Хотел зримого контакта, прорыва. Пусть не ради шеста и узды, а для другого, но — хотел. И он, похоже, это чувствовал.

Существо, которое способно принимать решения. Которое может сказать «нет» всему, включая собственное тело, и держать это «нет» сутками, сжигая себя изнутри. Просто потому, что это единственное право, которое у него осталось.

Система назвала это «Разумной Волей», но за этими сухими словами скрывалось то, от чего у меня перехватило дыхание.

Если они такие — все дрейки и драконы рангом выше, — то что именно с ними делает Клан Железной Узды?

Я на секунду закрыл глаза. Открыл.

Дрейк лежал неподвижно: серо-синяя чешуя, погасший гребень, уткнутая в стык камней морда. Вот почему цифры падали. Не потому, что я ошибался с подходом, а потому, что он действовал по логике существа, у которого отняли всё, кроме права на отказ.

Я медленно поднялся. Хрустнули колени, затёкшие мышцы отозвались болью. Постоял, разминая ноги и глядя в сторону прохода между клетками.

И думал.

Раз он принял решение, продиктованное той самой Разумной Волей, повторять вчерашний сценарий бессмысленно. Тот подход работал со зверем, который ещё колебался. Сегодняшний дрейк не сомневался. Он закрылся, выстроил стену и залёг за ней. Каждая минута моего тихого бездействия с мясом на коленях лишь укрепляла эту преграду: он уже понял мою тактику.

Умное существо. Слишком умное, чтобы дважды повестись на одну уловку.

Значит, нужно искать другой путь. Разорвать шаблон. Сломать предсказуемый рисунок «человек приходит, садится, ест, ждёт и чего-то хочет». Подкинуть его мозгу то, чего он совершенно не ожидает. Что-то, что хотя бы на секунду выбьет его из осаждённой крепости и заставит обратить внимание. Всего одна секунда — больше не нужно, от неё уже можно строить мост.

Любой резкий звук или движение к прутьям заставят его уйти ещё глубже в себя или, что хуже, спровоцируют агрессию. Значит, нужно сделать нечто тихое, странное и непривычное. То, чего ни один человек в этом лагере никогда не делал рядом с драконьей клеткой.

Я осмотрелся. Камень, железо, пустой проход. Мой валун, обломки у стены, окровавленная тряпка. Больше ничего.

Ладно.

Я отошёл от решётки на три шага, встав на открытом пространстве, где дрейк смог бы меня увидеть, если бы повернул голову. Помедлил — и лёг на спину прямо на голый пол. Раскинул руки, вытянул ноги. Лопатки упёрлись в холодную породу, затылок удобно лёг в ложбинку между неровностями. Я смотрел в потолок загона — тёмный свод с влажными потёками и белёсыми пятнами соли. И просто лежал.

Тишина. Несколько секунд ничего не происходило. Я считал удары собственного сердца и вслушивался.

Дыхание дрейка сбилось.

Очередной вдох начался раньше времени и оказался чуть более резким. Мелочь, которую девять из десяти человек просто упустили бы, но я заметил, ведь последние двадцать минут только и делал, что считал его циклы.

Затем ритм выровнялся. Снова тяжёлое, мерное дыхание. Пауза. Вдох. Но сбой был.

Его мозг, похоже, среагировал. Среагировал на человека, который лёг на камень рядом с клеткой. Никто из Псарей так не делал: улечься рядом с хищником — это безумие, глупость или…

Или доверие.

Я пролежал минуту. Затем перекатился на бок, поднялся и отряхнул спину. Постоял. С удовольствием потянулся, раскинув руки, прогнулся в пояснице и выдохнул с долгим ленивым звуком. Вернулся к валуну и сел.

Сел полностью развернувшись спиной к клетке. Затылком к решётке, лицом к проходу. Открытая спина, незащищённая шея — на языке хищников это означает лишь одно: «Я тебя не боюсь. Я настолько уверен, что ты мне не враг, что подставляю самое уязвимое место».

Крайне опасный приём, а с некоторыми зверями — смертельный. С тигром, которого я знал бы меньше полугода, я бы на такое не решился. С волком на первой неделе знакомства — тем более. Но Грозовой сидел за решёткой, на цепи, и физически достать меня не мог. Он это знал, и я это знал. Фокус заключался в самом жесте.

Я положил мясо на колено. Откусил крошечный кусочек. Медленно пожевал. Сидел и смотрел на проход, на тусклые серые стены и далёкий просвет лестницы, ведущей наверх.

За спиной было тихо. Дыхание дрейка оставалось мерным и тяжёлым.

И вдруг — шорох. Скрежет чешуи по камню. Мелкое, скупое движение. Сместился? Повернул голову? Я не знал наверняка и не стал оборачиваться. Всё тело требовало повернуться, мышцы на спине стянуло, между лопатками проступил холодный пот. Но я продолжал сидеть.

Откусил ещё немного мяса. Медленно пожевал.

Прошла минута. Затем вторая. В то время как я обедал спиной к клетке, воздух вокруг изменился. Стал тяжелее и плотнее, словно температура сдвинулась на полградуса. Усилился запах грозы — тот самый, чистый, который я помнил со вчерашнего дня, когда на гребне зверя пульсировали голубые прожилки. Затылок покрылся мелкими частыми мурашками, а волоски на руках встали дыбом, словно перед настоящим штормом.

Лязг цепи. Одно звено ударилось о другое, и звук тут же оборвался. Дрейк поднял голову. Я знал это наверняка, как бываешь уверен в вещах, которые чувствуешь спиной: по едва уловимому сдвигу воздуха, по изменившемуся эху его дыхания, по электрическому покалыванию кожи.

Я откусил кусок. Сидел и жевал.

Из-за решётки донёсся длинный вздох. Глубокий, через ноздри, с тем дрожащим гулом в носоглотке, который я уже слышал вчера. Так дышит хищник, втягивающий воздух, чтобы разобрать запахи. Или же существо, которое о чём-то думает.

Затем раздался мягкий, глухой стук. Голова опустилась на камень, но уже без прежнего ожесточения, без упрямого вжимания в стык стены. Он просто лёг.

Я кожей чувствовал: зверь не отвернулся. Его морда покоится на камне, а глаза смотрят мне в спину. Смотрят и думают.

Я перестал жевать. Медленно опустил руку к выступу стены, где лежали ломти свежей плоти. Пальцы нащупали кусок, скользкий от крови. Поднял его, взвесил на ладони. Выждав три удара сердца, не оборачиваясь, бросил мясо через плечо. Лёгким движением, снизу вверх, как кидают банку пива приятелю, — мимоходом, между делом: на, мол, если хочешь.

Мокрый, увесистый шлепок. Мясо ударилось о камень где-то в глубине клетки.

И дрейк издал звук.

Я замер. Оцепенели руки, свело челюсть, дыхание остановилось на полувдохе.

Я никогда прежде не слышал ничего подобного. Короткий, грудной звук, идущий из самой глубины глотки. Гортанный всхлип с вибрирующим окончанием, словно голосовые связки дрогнули помимо воли. Будь дрейк человеком, это прозвучало бы как «хм?» — тот самый невольный возглас, который вырывается от неожиданности. Когда ждёшь одного, а получаешь совершенно иное, и тело реагирует прежде, чем мозг успевает сдержать порыв.

Неподдельное удивление.

Губы сами расползлись в улыбке. Сидя спиной к клетке и глядя на серую стену прохода, я улыбался, не в силах с собой совладать. За плечами были годы работы с хищниками. Тысячи часов у вольеров. Волки, которые играли с палкой, думая, что их никто не видит. Рысь, мурлычущая, уткнувшись мне в ладонь. Беркут, кричавший при моём появлении, но хранивший молчание в присутствии остальных. Я давно усвоил: звери — это куда больше, чем принято считать. Больше, чем набор рефлексов и инстинктов, больше, чем машины для выживания. Знал и ежедневно доказывал это на практике, вопреки учебникам, коллегам и всем тем, кто твердил «не очеловечивай».

Но этот звук… Короткое «хм?» из пасти существа, способного выдыхать молнии.

Это было нечто совершенно иное.

Я откусил вяленого мяса, жевал и внимательно слушал.

За спиной раздался влажный звук. Ноздри втягивали воздух, совсем рядом с брошенным куском. Шумный долгий вдох с едва уловимым дрожанием — так хищник послойно разбирает заинтересовавший его запах. Следом ещё один вдох, покороче. И ещё.

Затем шорох. Нос тяжело ткнулся в плоть, и кусок проволокли по камню на пару сантиметров.

Я прикусил щёку изнутри. Всё во мне кричало: повернись, посмотри! Увидь, как он тянется к еде, как обнюхивает и трогает её. Запечатлей в памяти этот миг, ради которого стоило сидеть здесь долгими часами.

Нельзя. Это худшее, что можно сейчас сделать. Обернуться — значит выдать себя, показать, что ждал и наблюдал. Выдать расчёт, цель и план. Существо с Разумной Волей поймёт это в одно мгновение. Стена вернётся, и хрупкий контакт последних минут обратится в прах.

Остаётся лишь сидеть и быть рядом. Разделять с ним пространство и тишину. А если он решит попробовать еду — это будет его собственный выбор.

Я откусил ещё кусочек вяленого мяса и продолжил жевать.

Резкий лязг цепи разорвал тишину, словно кто-то рывком поднял якорь со дна. И сразу — рык. Низкий, утробный, от которого задрожал воздух и завибрировал камень под ногами. Тяжёлое тело бросилось вперёд, цепь натянулась и зазвенела. Что-то мокрое пролетело мимо моего уха и шлёпнулось на пол в полуметре справа.

Кусок мяса. Тот самый. Лежал на сером камне.

Рык повторился, став протяжнее, с вибрацией, которая прошла через подошвы и поднялась по позвоночнику. В нём звучала ярость, но иная, чем та, что я слышал на арене в первый день. Та ярость была горячей и отчаянной, а эта выдалась холодной, как слово, процеженное сквозь стиснутые зубы.

Тяжёлый топот. Скрежет когтей по камню, грохот цепи — звено за звеном, как гремящая волна. Затем глухой, тяжкий удар тела о стену клетки, от которого загудели прутья решётки и с потолка посыпалась каменная крошка.

Наступила тишина.

Пыль медленно оседала, кружась в косых лучах утреннего света. Сквозь взвесь мелких частиц камня и ржавчины доносилось лишь одно: хриплое, постепенно замедляющееся дыхание.

Я сидел неподвижно. Руки на коленях, кусок вяленого мяса зажат в правой ладони, челюсть замерла, так и не дожевав. Сидел и ждал, пока сердце перестанет колотиться в горле, пока уляжется дрожь в пальцах, пока мозг переварит произошедшее.

И наконец понял.

Он не пытался атаковать решётку. Он лишь схватил мясо, с силой швырнул его в мою сторону, а затем развернулся, ударился о дальнюю стену и лёг.

Отбросил подачку назад.

Я сидел и пытался вспомнить хотя бы один подобный случай за свои двадцать лет практики. Хоть одного зверя, который поступил бы так же. Волк, которому кинешь кусок в вольер, может его проигнорировать. Может отойти, лечь в углу, демонстративно отвернуться. Рысь может зашипеть и забиться под полку. Медведь может брезгливо сгрести еду лапой и отодвинуть в сторону. Всё это я видел. Нормальные реакции, укладывающиеся в понятные рамки: не хочу, не буду, отстань.

Но ни один хищник никогда не брал еду, чтобы с силой и рыком выбросить её обратно дарителю. Рыком, который невозможно было интерпретировать иначе как:

«Забери. Мне от тебя ничего не нужно».

Дыхание перехватило. Горло стянуло, и несколько секунд я просто дышал сквозь сжатые зубы. Внутри поднималось чувство, которому я не мог сразу подобрать названия. Волнение? Да. Бешеный, горячий азарт? Тоже. Но было и что-то ещё, тяжёлое и острое одновременно.

Жгучий интерес, какого я не испытывал никогда в жизни.

Разве это зверь?

Я медленно обернулся.

Дрейк лежал в дальнем углу клетки, у противоположной стены. Полностью отвернувшись, спиной ко мне. Хвост обвивал тело, крылья плотно прижаты, гребень сложен. Только бока тяжело ходили ходуном, и блестела серо-синяя чешуя на рёбрах.

Сбоку лежал кусок мяса, который я бросил через плечо. Отвергнутый и возвращённый.

Я тяжело выдохнул сквозь сжатые губы.

Нет, передо мной явно находилось нечто иное. Существо, которое отвергает подачку с таким характером и осознанностью. Которое берёт твой жест, разбирает его на части, находит в нём подвох — или то, что считает подвохом, — и швыряет тебе в лицо.

И таких существ в этом мире сажают на цепь. Бьют шестом. Морят голодом. Ломают до тех пор, пока не останется лишь пустая оболочка, послушная, но мёртвая внутри. И всё это называют «укрощением». Воспевают в утренних молитвах. Считают нормой, традицией и единственно верным путём.

Что-то горячее поднялось в груди и встало поперёк горла. Решимость. Во что бы то ни стало разобраться и понять, кто они на самом деле, эти узники за решётками. Научиться с ними говорить. Найти язык, на котором фраза «забери своё мясо» станет не концом, а лишь началом разговора.

Я посмотрел на дрейка: на его серо-синюю спину, погасший гребень и тяжело вздымающиеся бока.

Перевёл взгляд на кусок мяса у своих ног.

Выдохнул.

Чёрт. Метод не сработал. Совместная трапеза, стайный инстинкт, безопасное присутствие — всё прошло мимо. Он слишком умён для этих уловок, слишком горд, слишком… Как бы это назвать? Слишком личность — вот оно. Он не стайное животное, которому достаточно простого запаха безопасности и миски поблизости. Это кто-то, с кем нужно разговаривать совершенно иначе.

Как именно — я пока не знал.

Но я чётко понимал одно: здесь, в этом мире, именно это и есть моё настоящее призвание.

Остался час, а может, и меньше.

Я стоял в трёх шагах от клетки и смотрел на серо-синюю спину. Дрейк лежал в той же позе: отвернувшись, хвост вокруг тела, гребень сложен. Бока поднимались и опускались с тяжёлым присвистом — ни одного движения в мою сторону с тех пор, как он швырнул мясо обратно.

Я работал с десятками зверей, которые не хотели идти на контакт. Со зверями, которых пытали, морили голодом, калечили. Зверями, у которых слово «человек» было намертво спаяно со словом «боль». Каждый раз я находил щель, каждый раз стена давала трещину, потому что зверь, каким бы сломанным он ни был, остаётся зверем. Тело хочет жить, инстинкт тянет к еде, к теплу, к безопасности. Нужно лишь дать время и не мешать.

Но здесь стена только росла.

Главная цель никуда не делась. Он должен поесть, потому что если не поест — Пепельник спишет его в расход. Мясо пойдёт на корм другим, кости, возможно, на удобрения, а клетка освободится для следующего. И настолько разумное существо, которое удивляется, гневается и делает выбор — ляжет на разделочный камень туша тушей.

Обошёл клетку медленно, вдоль стены, по узкому проходу между прутьями и скалой. Камень здесь был влажным, скользким от конденсата, и пахло сильнее — серой, мускусом и тем чистым запахом грозы, который исходил от дракона даже сквозь истощение.

С этой стороны ничего не увидеть. Он забился в угол так плотно, что морда была скрыта за изгибом шеи и крылом, вжатым в стену. Даже ляг я на пол и загляни снизу — увидел бы только глухую стену из серо-синих пластин.

Вернулся к передней стороне клетки и посмотрел на решетку.

Она была тяжёлая, на петлях, вмурованных в камень. Замок — грубый, железный, размером с два кулака. Проушины толщиной в палец. Ключа, естественно, нет. Ключи у Псарей, у Крючьев, у кого-то наверху — но точно не у Червя с кличкой Падаль.

Мне нужно оказаться внутри.

Всю предыдущую работу я вёл снаружи. Камень, полтора метра от решётки, спина к прутьям — всё это через преграду, которую он видит, чувствует и понимает: я снаружи, он внутри; я свободен, он на цепи. Между нами железо, и это железо говорит громче любых моих вздохов.

В прошлой жизни я никогда не работал через стекло или дверь вольера. Всегда заходил внутрь. Садился на землю, на солому, на бетонный пол рядом — в одном пространстве, потому что зверь должен видеть: этот человек не прячется за барьером. Он здесь, уязвим и доступен — рискует так же, как я.

Совместная трапеза могла бы сработать лучше, сиди я не за решёткой, а рядом с ним, на его территории, дыша его воздухом. Тогда стайный сигнал был бы настоящим, а не просеянным через прутья.

Но клетка заперта, и ключа нет. И не предвидится.

Я сел на камень. Упёрся локтями в колени, опустил голову и посмотрел на свои ноги.

Это серьёзное препятствие. Пока он в клетке, а я снаружи, мы по разные стороны баррикад. Он это понимает, а вот кто я для него — неясно. Тюремщик, который пытается быть вежливым? Сокамерник, которому повезло чуть больше?

Ладно, думай.

Если совместная трапеза не работает. Если стайные инстинкты он подавляет волей. Если десенсибилизация и привыкание бессильны против существа, которое думает и решает. Тогда что?

На краю сознания мелькнула мысль, абсурдная и странная, и я чуть было от неё не отмахнулся. Потом остановился.

Если он настолько разумен, если способен на удивление, гнев, осознанный протест и символические жесты, несущие смысл…

Может ли он понимать речь?

Я выпрямился.

Речь, голос, интонация, тон. Он, очевидно, не знает человеческого языка, это было бы уже слишком, но тон, ритм, эмоциональную окраску… Собаки различают до двухсот слов и понимают контекст. Лошади реагируют на интонацию точнее, чем на команду. Дельфины считывают настроение из голоса за сотни метров, а это существо, по данным Системы, стоит на ступень выше их всех.

Его «хм?» — звук удивления, выраженный голосовыми связками. Значит, он сам использует голос для передачи эмоций. Значит, голос для него — рабочий канал коммуникации.

А я всё это время молчал. Сидел, ел, вздыхал, ложился на камень, поворачивался спиной. Язык тела, стайные сигналы, зоопсихология — всё было правильно, всё по учебнику. Вот только по учебнику для обычных зверей.

А он ждал чего-то другого?

Мысль казалась безумной. За двадцать лет работы я ни разу не разговаривал с хищником как с человеком — просто потому, что это не работает. Потому что слова — пустой звук для волка, тигра или медведя. Они слышат тон, частоту, громкость, но не смысл. Говорить с ними — лишь утешение для самого себя, а не эффективный инструмент.

Но это был не волк и не тигр.

Я поднялся. Подошёл к клетке ближе, чем садился раньше. Вплотную к прутьям, так, что мог бы просунуть руку — если бы хотел её лишиться. Дрейк лежал в дальнем углу, спиной ко мне. Массивное тело, тяжёлые бока, тусклый гребень.

Облизнул губы. Горло стянуло, и пришлось сглотнуть дважды, прежде чем голос повиновался.

— Эй, старина.

Сказал тихо — так говорят, когда заходят в комнату к больному и боятся его потревожить.

— Знаю, ты со мной разговаривать не хочешь. И правильно. Кто я такой? Я тут, ты там. Прихожу, сажусь, ем своё мясо, тебе бросаю огрызки.

Пауза. Я вслушивался. Дыхание дрейка оставалось ровным и тяжёлым. Ничего не изменилось.

— Ты ведь думаешь, что я один из них. Из этих, с кнутами и шестами. Обёртка другая, а внутри гниль.

Слова давались с трудом. Будто каждое из них приходилось вытаскивать из-под рёбер с боем. Бессилие — вот что это было. Стоять перед запертой клеткой, перед существом, которое решило сдаться и умереть, и понимать, что у тебя нет ничего: ни ключа, ни инструментов, ни полномочий. Лишь голос.

— Трудно в это, наверное, поверить. Но я хочу, чтобы ты поел. Только для того, чтобы ты выжил. Понимаешь? Тебя убьют, если откажешься от еды.

Молчание. Неподвижная серо-синяя спина.

— А если поешь… Эй, слышишь? Если поешь — появится шанс. Крохотный, да. Но я приду завтра, и послезавтра, и тогда… может быть… мы вырвемся отсюда. Оба. Пока не знаю, как, но шанс будет.

Голос сорвался. Я откашлялся и договорил тише:

— Слышишь, старина? Я полностью на твоей стороне. Не знаю, чувствуешь ты это или нет, но это правда.

Тишина. Размеренное дыхание дрейка. Скрежет цепи в соседней клетке. Далёкий выкрик наверху, обрывок ругани, мерный стук молотка.

Ни-че-го. Ни движения, ни звука, ни малейшего вздоха.

Стоял и слушал. В груди тяжело ворочалась тревога: бьёшься в стену, а она не отвечает, и даже непонятно, слышит ли тебя кто-нибудь по ту сторону.

Сысленно обратился к Системе — так, словно окликал кого-то в кромешной темноте:

«Ты здесь? Помоги. У тебя есть хоть что-нибудь? В этой твоей бездонной библиотеке — хоть что-то, чего я ещё не знаю? Про них, про этих драконов. Раз уж ты считаешь их разумными, раз уж ты мне это показала — покажи и то, как с ними договориться».

Ничего. Секунда, две, пять. На краю зрения пусто — ни текста, ни мерцания интерфейса.

Десять секунд. Пятнадцать.

Уже собирался отвернуться, когда на периферии всплыл золотистый контур. Медленно, слово за словом, будто Система тщательно подбирала формулировки.

[ЗАПРОС ОБРАБОТАН]

[Доступны расширенные поведенческие профили]

[дрейков по стихийным подвидам.]

[Источник: наблюдения оператора + база данных Системы]

[Статус: базовый уровень, данные неполные]

Я замер.

Текст раскрывался строка за строкой, и я читал, жадно глотая каждое слово.

[ПОВЕДЕНЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ: БАГРЯНЫЙ ДРЕЙК (Огонь)]

[Когнитивные особенности:]

[— Импульсивность: высокая. Реагирует быстро, думает потом.]

[— Доминантная мотивация: территория, ресурсы, статус.]

[— Эмоциональный диапазон: широкий, но поверхностный.]

[Быстро вспыхивает, быстро отходит.]

[— Оптимальный подход: последовательность, ритуал,]

[чёткие границы. Багряный уважает предсказуемость]

[и силу, проявленную без агрессии.]

[ПОВЕДЕНЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ: КАМЕННЫЙ ДРЕЙК (Земля)]

[Когнитивные особенности:]

[— Осторожность: крайне высокая. Долго оценивает,]

[медленно принимает решения.]

[— Доминантная мотивация: безопасность, стабильность.]

[— Эмоциональный диапазон: узкий, но глубокий.]

[Привязанность формируется медленно и держится годами.]

[— Оптимальный подход: рутина, повторяемость, неизменность.]

[Каменный доверяет тому, что не меняется.]

Кивнул. Это совпадало с тем, что я видел в загонах: Каменный в бесконечном цикле бился лбом о решётку, ища хоть что-то стабильное в мире, где стабильности не осталось. Багряный на арене — вспыхивал и метался, горячий, реактивный. Логично.

Дальше.

[ПОВЕДЕНЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ: ГРОЗОВОЙ ДРЕЙК (Молния/Воздух)]

[Когнитивные особенности:]

[— Интеллект: наивысший среди дрейков II ранга.]

[— Эмоциональная сложность: экстремальная.]

[Способен к длительным эмоциональным состояниям]

[(обида, привязанность, траур), формированию]

[устойчивых суждений о конкретных особях.]

[— Доминантная мотивация: свобода, уважение, равенство.]

[Грозовой не признаёт иерархию «хозяин-зверь».]

[Реагирует на попытки доминирования]

[эскалацией вплоть до саморазрушения.]

[— Гордость: системообразующая черта. Грозовой скорее]

[погибнет, чем примет подчинённую позицию.]

Я перечитал последнюю строку. Потом ещё раз.

Скорее погибнет.

Дальше.

[РЕКОМЕНДОВАННЫЕ МЕТОДЫ РАБОТЫ С ГРОЗОВЫМ ДРЕЙКОМ]

[в текущем состоянии (апатия 68 %+, отказ от пищи,]

[Разумная Воля: высокая)]

[Метод 1: ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ИСКРЕННОСТЬ]

[Описание: Грозовой дрейк способен считывать]

[эмоциональный подтекст голоса, дыхания и поведения]

[с точностью, превосходящей возможности большинства людей.]

[Фальшь, манипуляция и скрытые намерения распознаются]

[и вызывают необратимое падение доверия.]

[Рекомендация: прямое, эмоционально честное обращение.]

[Голос, тон, содержание должны соответствовать]

[внутреннему состоянию оператора. Любое расхождение]

[между «говорю» и «чувствую» будет обнаружено.]

[Эффективность: зависит от подлинности.]

[Риск: средний. При обнаружении фальши — полный откат.]

[Метод 2: РАЗДЕЛЕНИЕ ПРОСТРАНСТВА]

[Описание: Длительное молчаливое присутствие]

[на минимальной безопасной дистанции без попыток]

[взаимодействия. Оператор занимает пространство рядом]

[с драконом как равный обитатель, не как наблюдатель.]

[Ключевое отличие от «Совместной трапезы»:]

[отсутствие любой демонстрации (еда, поза, жесты).]

[Просто быть без цели.]

[Эффективность: низкая краткосрочно, высокая при]

[регулярном применении (7–14 дней).]

[Доступно при готовности к контакту: текущий уровень достаточен.]

[Метод 3: РЕЗОНАНСНОЕ ГУДЕНИЕ]

[Описание: Низкочастотная вокализация (гудение,]

[мурлыканье, вибрирующий звук в груди),]

[имитирующая внутристайную коммуникацию дрейков.]

[Грозовые используют инфразвуковые вибрации]

[для обозначения «своих» на расстоянии. Человеческий]

[голос способен воспроизвести приблизительный аналог.]

[Эффективность: средняя. Может спровоцировать]

[первичный интерес у дрейка в глубокой апатии.]

[Доступно при готовности к контакту: 20 %+.]

[Текущий уровень: недостаточен.]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Грозовой дрейк — разумное существо]

[с высокой когнитивной автономией. Его мотивы, цели]

[и внутренние решения не поддаются полной интерпретации.]

[Ни один из предложенных методов не гарантирует результата.]

[Система предоставляет инструменты, но решение]

[принимает дракон.]

Текст растаял. Я стоял и дышал, пока в голове всё это укладывалось слой за слоем.

Значит, я был на верном пути. Эмоциональная искренность — то, что я только что попробовал. Голос, интонация, подлинность. Грозовой не слышит слов, но слышит правду за ними. Или ложь.

Второй метод — просто быть рядом. Существовать в одном пространстве семь-четырнадцать дней при регулярном применении.

У меня нет четырнадцати дней. У меня нет и двух.

Третий метод — звук, гудение, что-то из их собственного языка. Но готовность к контакту пока слишком низкая, и этот путь закрыт.

Я обошёл клетку и встал у передних прутьев. Здесь, если заглянуть под углом, между изгибом шеи и стеной оставался просвет. Узкий, шириной с ладонь.

Видел край его морды. Закрытый глаз, тяжёлую надбровную дугу, ноздрю, из которой при каждом выдохе вырывалась тонкая струйка пара. Намордник из кожаных ремней с железными заклёпками туго стягивал челюсти, на коже вокруг ремней виднелись красные потёртости.

Присел на корточки, затем опустился на камень. Оказался совсем близко — полтора метра до морды, а может, и меньше. Если бы он захотел выдохнуть через намордник горячий пар, электрический разряд или что бы там ни вырывалось из грозового — на таком расстоянии это стало бы последним, что я почувствую.

Я подумал об этом, но отодвинуться не захотел.

— Эй, приятель, — сказал я. Голос звучал глухо в узком пространстве между стеной и клеткой. — Послушай.

Дрейк лежал неподвижно. Глаз закрыт, дыхание ровное.

— Трудно в это поверить, наверное, но я тебе не враг. Совсем.

Помолчал. Сначала хотел подобрать слова, но понял, что этого делать не нужно. Система сказала: искренность. Фальшь он почувствует.

— Больше скажу. Из всех, кто есть в этом лагере, из всех людей — я бы выбрал тебя. Понимаешь? Другом. Потому что я всю жизнь тянулся к таким, как ты. К тем, кого считают опасными, сломанными, бесполезными. К тем, от кого все отворачиваются.

Тишина. Пар из ноздри. Лёгкое дрожание чешуи на рёбрах при каждом вдохе.

— Всё, о чём я прошу, — дай мне немного внимания. Чуточку. Чтобы я мог доказать.

Ничего.

Я замолчал. Сидел и смотрел на край его морды, на закрытый глаз, на тяжёлую надбровную дугу. Поймал себя на мысли, что это уже не зоопсихология, а беседа по душам с существом, способным меня убить. Что я делаю?

Но слова закончились. Всё, что мог сказать, — сказал, и теперь просто сидел.

Без плана, без приёмов, без расчёта, какой бок подставить и куда отвести взгляд. Просто находился рядом с ним, потому что больше ничего не оставалось. Думал о чём-то своём: о том, как пахла тайга осенью, когда я шёл по звериной тропе к вольерам. О том, как волчица Серка впервые ткнулась мокрым носом в ладонь после шести месяцев работы. О том, что до этого момента казалось самым важным в жизни, а на деле оказалось лишь разминкой.

Выдох дракона. Тяжёлый, через нос, длиннее обычного. Я не шевельнулся, просто отметил это и продолжил сидеть.

Затем — лёгкий шорох. Чешуя сдвинулась по камню на сантиметр, может, на два. Голова чуть повернулась, и просвет между шеей и стеной стал шире.

Смотрел на него и ничего не ждал. Правда, ничего.

Глаз распахнулся.

Крупный, размером с моё запястье, янтарно-серый, с вертикальным зрачком — так близко, что я видел тонкие прожилки на радужке и тёмные вкрапления у края зрачка, похожие на искры, замёрзшие в стекле. Зрачок расширился, втягивая свет, и уставился на меня: просто смотрел и изучал.

В этом глазу был разум существа, которое смотрело на меня и видело. По-настоящему видело: не силуэт у клетки, не очередного двуногого с мясом и палкой, а кого-то конкретного.

Я улыбнулся.

— Привет, — сказал ему.

Дрейк дёрнул головой — коротко, как человек, который чуть наклоняет голову, рассматривая что-то необычное — и продолжал смотреть. Зрачок медленно сужался и расширялся, подстраиваясь под свет, и в его глубине что-то двигалось: мысль, оценка, вопрос.

Захотелось протянуть руку. Коснуться морды, чешуи у ноздри, провести пальцами по надбровной дуге. Как делал это много раз — с волками, с рысями, с тем леопардом, который восемь месяцев не подпускал, а потом сам положил голову на колени. Тело помнило это движение, руки знали, как делать, но пальцы дрогнули.

Я опустил взгляд и посмотрел на свои руки на коленях. Не потому, что так правильно, не по методике, не по расчёту — просто посмотрел вниз и стал думать о том, как странно всё сложилось. Тайга, вольеры, Центр, лев, выстрел… И вот я здесь, на камне, у клетки с драконом, в мире, где небо серое, а под ногами океан тумана.

Послышался звук, глухой, идущий изнутри. Другой, не тот «хм?» — мягче и ниже, с вопросительной интонацией на конце. Будто он окликнул, будто сказал: эй.

Я поднял голову.

Дрейк смотрел. Глаз был открыт, зрачок чуть расширен, и в нём… Я не мог назвать это словами. Что-то первичное, как первый взгляд новорождённого, который ещё не знает, кто перед ним, но уже видит.

Улыбка расползлась сама собой. Глаза защипало, и пришлось моргнуть: они вдруг стали мокрыми, а в груди разливалось что-то горячее, отчего дышать получалось только через раз.

— Жаль, что с тобой здесь так, дружище, — сказал я, голос сел, и последнее слово вышло хриплым.

Больше сказать было нечего. Слова закончились, и я просто сидел, борясь с комом, поднимающимся из груди к горлу, и смотрел в янтарный глаз с вертикальным зрачком. Зрачок реагировал — сузился, расширился. Словно что-то внутри дрейка откликнулось на то, что я сказал. Или на то, как сказал.

Система мигнула на краю зрения.

[Грозовой дрейк — обновление]

[— Апатия: [██████░░░░] 58 % ↓]

[— Готовность к контакту: [██░░░░░░░░] 22 % ↑]

[— Новый параметр зафиксирован:]

[Распознавание оператора: ДА]

[(дрейк идентифицирует оператора]

[как отдельную особь, отличную от прочих)]

Апатия упала на десять пунктов. Готовность к контакту поднялась. И этот последний параметр — «распознавание». Он меня запомнил, выделил из остальных.

Рёв обрушился сверху, с яруса над загонами, и разбился о стены многоголосым эхом. Грохот железа — кто-то бил по прутьям, сильно и размашисто, металл гудел и визжал. Сразу несколько голосов: грубые, командные, с тем характерным тоном, от которого внутри всё стягивается в узел. Псари. Утренний обход, кормление, проверка, рутина. Удар по клетке — звон пошёл по ярусу. Чей-то рык из соседнего ряда. Удар. Ещё удар. Ругань.

Дрейк вздрогнул. Массивная голова рывком поднялась, шея выпрямилась, и он смотрел уже не на меня, а в сторону звуков, в сторону шагов и железа. Морда повернулась, и я увидел его целиком: тяжёлую челюсть в наморднике, складки кожи на горле, напрягшиеся мышцы. Голубые прожилки на гребне вспыхнули и погасли.

Затем зверь посмотрел на меня в упор. Глаз жёсткий, суженный, с тем холодным блеском, который бывает у хищника, когда мир вокруг снова становится тем, чем был всегда. Клетки, цепи, крики, удары. И человек перед решёткой — часть того же мира.

Я сидел и смотрел, как он очень медленно опускает морду обратно на камень. Тяжело, будто каждый сантиметр давался с невероятным усилием. Глаз закрылся. Гребень сложился. Серо-синяя стена из чешуи встала между нами.

Система обновилась.

[Грозовой дрейк — обновление]

[— Апатия: [███████░░░] 65 % ↑]

[— Готовность к контакту: [█░░░░░░░░░] 12 % ↓]

Челюсти сжались так, что заскрипели зубы.

Минуту назад — прорыв. Контакт. Он смотрел на меня и видел. А теперь — всё насмарку, потому что какой-то ублюдок наверху решил погреметь железом.

Работать с ним здесь — всё равно что лечить раненого на поле боя, пока вокруг свистят пули. Каждый шаг вперёд, каждый миллиметр доверия стирается одним ударом кнута в соседней клетке. Пока вокруг него этот мир — крики, боль, железо, — любая моя попытка будет упираться в его стену. И стена будет стоять, потому что она защищает его от всего. В том числе от меня.

Послышался топот: молодой Псарь шёл по проходу. Широкоплечий, с кнутом на поясе и той развинченной походкой, которая бывает у людей, привыкших, что им уступают дорогу. Он поравнялся с клеткой Грозового, скосил глаза, увидел меня на камне, вплотную к прутьям, и заржал. Высокий, мерзкий смех, от которого хотелось зажать уши.

— Глянь, — бросил он кому-то за спиной. — Этот всё сидит. С Грозовым. Приручает, а? Ещё бы песенки ему спел!

Противный смех.

Я встал, отряхнул штаны и прошёл вдоль клетки обратно к переднему проходу, мимо ухмыляющегося Псаря. Сохранял лицо, потому что лицо — это всё, что у тебя есть, когда внутри всё кипит, а снаружи ты Червь. Эмоции мешают думать, а они мне сейчас не нужны.

Обошёл клетку и сел на свой камень. Посмотрел на решётку. Дрейк лежал в углу, отвернувшись.

Шаги за спиной — двое, в ногу. Я знал, кто это, ещё до того, как обернулся.

Горб и Хруст.

Горб остановился в двух шагах.

— Время, — сказал он коротко. — Общая тренировка. Пошли.

Я поднялся. Хруст стоял чуть позади, жевал, дёргая щекой — челюсть щёлкала. Смотрел мимо меня, на клетку.

— Завтра, — добавил Горб. — Ещё один день. Потом — всё.

Молодой Псарь, тот самый, шёл мимо обратно. На ходу, между делом, его рука метнулась к решётке, и костяшки пальцев врезались в прут. Лязг — короткий и злой.

Я развернулся.

— Пока я работаю с ним, клетку не трогать.

Голос прозвучал ровно и твёрдо. Я даже сам удивился.

Псарь остановился. Развернулся медленно, как человек, который не поверил своим ушам. Лицо вытянулось, брови поползли вверх.

— Чего? — переспросил он. — Это ты мне?

Подошёл ближе. На голову выше, шире в плечах, кнут на поясе покачивался при каждом шаге. Глаза злые, сузившиеся в щёлочки. Остановился вплотную, так что я почувствовал запах пота.

— Ты — мясо. Червяк. И ты мне указываешь?

— Не указываю, — сказал я. — Прошу. Пока я работаю с этим дрейком, шуметь у клетки не нужно.

Псарь качнулся вперёд. Я видел, как напряглась его шея, как рука сжалась в кулак.

— Стоять, — сказал Хруст.

Щелчок челюсти. Псарь замер и скосил глаза на близнеца.

— Приказ Руки, — произнёс Хруст. — Этого не трогать. Сегодня, завтра. А потом, если ничего не выйдет, — другой разговор. Понял?

Псарь стоял. Смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах читалась чистая ненависть. Затем он сплюнул мне под ноги и отошёл.

— Пошли, — сказал Горб.

И я пошёл. Горб впереди, Хруст сзади, по знакомой лестнице — навстречу Нижнему лагерю.

Тренировка прошла знакомо. Каменный поток, бег змейкой, манекены, били по обмотанному тряпьём столбу.

Никто со мной не разговаривал.

Черви обтекали меня. Приказ Руки висел над головой, и связываться с «помеченным» никто не хотел. Даже Шило, который чистил загоны рядом ещё вчера, теперь держался на расстоянии трёх шагов и старательно смотрел в другую сторону.

Только Тихоня дважды оказывалась рядом — при смене упражнений, когда все перестраивались. Первый раз шёпотом, едва шевеля губами:

— Дрейк поел?

Я покачал головой, не глядя на неё.

Второй раз — уже на бегу, плечом к плечу, на повороте змейки:

— А завтра пойдёшь к нему?

Я не ответил, не потому что злился — просто не нужно ей это. Чем меньше людей знают, чем меньше связей, тем меньше уязвимых мест. Тихоня, похоже, поняла. Или не поняла, но отстала.

После тренировки нас отпустили на короткий отдых перед купанием. Полчаса — сесть, продышаться, попить воды. Черви расползлись по площадке кто куда, кто-то привалился к стене, кто-то лёг на камень, раскинув руки. Я нашёл место у дальнего края, где скала образовывала неглубокую нишу, сел, упёрся спиной в холодный камень и закрыл глаза.

Система мигнула на краю зрения.

[ПРОГРЕСС ЗАКАЛКИ: 50 %]

[Порог достигнут]

[Магазин Воспоминаний: доступна разблокировка]

[Доступные лоты:]

[1. Память носителя — 10 очков]

[2. Знания о мире — 10 очков]

[Текущий баланс: 10 очков]

Пятьдесят процентов. Двойная Горечь с добавками Костяника сделала своё дело — тело перешагнуло порог.

Память носителя я уже покупал. Три ритуала, три молчащих яйца, лицо деда и белые бельма шаманки. Хватит пока. Мне нужно понимать мир, в котором я оказался, а не ковырять чужие раны.

Знания о мире.

Подтвердил мысленно и мир вывернулся наизнанку.

Удар пришёл под рёбра, как будто кто-то всадил кулак под диафрагму и провернул. Я согнулся, рот открылся, но воздуха не было — только жар, растекающийся по телу от солнечного сплетения к затылку.

Потом образы, что шли волнами, наслаиваясь друг на друга, и каждая волна несла с собой чей-то голос. Голоса стариков у костра, шёпот шаманов в дыму курильниц, скрип пера по жёлтому пергаменту. Обрывки песен на языке, которого я не знал, но понимал — так, как понимаешь музыку, не зная нот.

Первая волна про Мглу.

Она появилась две тысячи лет назад. Об этом говорили все легенды, расходясь только в деталях. Однажды мир был другим: равнины, реки, леса до горизонта, города из белого камня, и драконы жили рядом с людьми — рядом, а не под ними, не над ними. Потом пришла Пелена. Поднялась или упала, разлилась или выдохнулась — разные племена рассказывали по-разному. Равнинные цивилизации захлебнулись в ней за считанные годы. Выжили те, кто был в горах, и те, кого драконы унесли на спинах.

Вторая волна — глубже.

То, что скрыто под Мглой, руины, затонувшие города и дороги, ведущие в никуда. Но под ними, под самым дном, где Пелена густеет до состояния камня, лежит нечто живое. Легенды горных племён, передаваемые из уст в уста тысячи лет, говорили об этом с абсолютной уверенностью, как о восходе солнца.

Семь Первородных.

Семь драконов, которые были до всех драконов. До виверн и дрейков, до штурмовых и Владык. Существа размером с горные хребты, чьи спины — это и есть дно мира. Мгла — их дыхание во сне, или их сон, ставший дыханием, легенды путались в формулировках, но сходились в главном: Первородные спят, и пока они спят, Мгла существует.

У каждого было имя. Первозданный — тот, кто лежит глубже всех, чей сон тяжелее всех, а дыхание гуще. Пепельная Мать — под вулканами юга, в жидком огне, который люди зовут магмой. Ледяной Вздох — на севере, под вечными льдами. Глубинный — червь, пронизывающий мир, чьё шевеление люди зовут землетрясениями. Хранитель Разломов — единственный, о ком легенды говорили с теплотой: он держит Мглу, не даёт ей подняться быстрее, охраняет какие-то «Последние Врата». Говорящий — голос без тела, шёпот в Пелене, который слышат Мглоходы. И последний — Тень Конца, о которой упоминали один раз, но знание было мутным и неразличимым.

Третья волна про Договор.

Когда-то люди и драконы жили вместе. Люди давали что-то (легенды забыли что), а драконы защищали мир от того, что ворочалось внизу. Или от самой Мглы. Или от Первородных, которые могли проснуться. Договор держал равновесие, а потом люди его нарушили.

Как — тоже забылось. Одни говорили, что люди начали ломать драконов, и Первородные отвернулись. Другие, что люди нашли способ красть силу у драконов, и за это были наказаны. Третьи, что никакого предательства не было, просто цикл. Мир дышит: расцвет, падение, Мгла, очищение, снова расцвет.

Волны схлынули. Я сидел в нише, мокрый от пота, и смотрел на серый камень перед собой. Дышал открытым ртом, пока сердце замедлялось.

Минуту просто сидел, пока образы укладывались, ложась в голову слоями, как осадочные породы: факт поверх легенды, легенда поверх мифа, миф поверх чего-то совсем уж древнего, у чего и названия не было.

Семь Первородных. Семь спящих драконов на дне мира. Мгла их дыхание.

Часть меня, та, что читала научные статьи, проверяла гипотезы, спорила с коллегами о когнитивных способностях врановых — эта часть сказала: красивая сказка. Мифология примитивных обществ, объясняющая непонятное через одушевление. Землетрясения — червь ворочается. Мгла — кто-то дышит. Стандартная модель: страшное становится менее страшным, если у него есть лицо и имя.

Я почти согласился.

Потом вспомнил Грозового дрейка, в чешуе которого пульсировали настоящие молнии. Вспомнил Багряного на арене — пар из пасти, жар, от которого плавился воздух. Откуда в живом организме берётся разряд такой мощности? Какая биохимия объясняет огонь, рождающийся внутри тела без топлива, без окислителя, без ничего?

Никакая.

Этот мир работал по своим законам. Мгла существовала, драконы дышали стихиями, люди менялись от контакта с ними — обрастали чешуёй, видели в темноте, жили во Мгле неделями. Всё это было настоящим. Я стоял в этом по колено каждый день.

Так почему спящие Первородные — сказка?

Ответа не было, и это, пожалуй, честнее, чем любой ответ.

Я встряхнул головой, отгоняя остатки образов. Хватит, легенды потом, а сейчас Мгла.

Если Первородные существуют, если Пелена — действительно чьё-то дыхание, то каждое погружение — это контакт с чем-то живым, древним и огромным. И значит, к нему можно подойти так же, как к любому зверю: не бороться, не бежать, а слушать. Впускать в себя, наблюдать, запоминать ощущения.

Решено. Сегодня полная концентрация — никаких призраков, никаких голосов из прошлого. Только Мгла и я.

Построение на площадке для купания.

Серо-лиловая масса внизу дышала привычно — тяжёлые языки ползли по камню, оставляя маслянистый след. Воздух горчил, першило в горле. Ветер стих, и от этого казалось, что Пелена подобралась ближе, чем обычно.

Черви стягивали рубахи, бросали на камни у края. Тела худые, жилистые, в синяках и ссадинах, мелькали серой кожей в тусклом свете. Девушки оставались в коротких накидках-обмотках на груди. Тихоня стянула рубаху деловито, сложила аккуратно, положила на камень. Рёбра проступали под кожей, как прутья клетки.

Я стащил свою, скомкал, кинул поверх чужих. Холодный воздух обжёг мокрую от пота спину.

Встал на место — третий ряд, ближе к правому краю, рядом с Гарью, тот стоял справа, скрестив руки на груди, глядел на Пелену с тем спокойным выражением, с которым опытный пловец смотрит на воду.

Шорох слева. Кто-то встал рядом, плечом почти вплотную.

Репей. Лицо каменное, челюсть сжата, желваки перекатываются. Смотрел перед собой, на Мглу, а на меня ни взгляда. Просто встал и стоял, будто так и надо. Будто это его место.

Между лопатками прошёл холодок.

Гарь скосил глаза на меня без выражения. Посмотрел на Репья, затем братно на Мглу. Всё.

Трещина вышел вперёд, кашлянул, сплюнул с обрыва в Пелену. Выпрямился, насколько позволяла сгорбленная спина, и оглядел строй.

— Сегодня стоим на четверть глотка дольше, — голос шамкающий, но слышно было каждое слово. — Каждый круг. Так что собрались.

Пауза. Выцветшие глаза прошлись по лицам.

— Продышитесь сейчас. Почувствуйте камень под ногами. Он твёрдый, и он никуда не денется. Вы на нём стоите, и будете стоять, когда полезете обратно.

Он прошёл вдоль строя, медленно, постукивая костяшками по чужим плечам — выпрямись, грудь шире, дыши.

— Вы — Железо. Слышите? Никто за вас закаляться не будет. Ни мать, ни отец, ни тот, кто вас сюда отправил. Вы родились в мире Мглы, и вы научитесь с ней жить. Или она вас сожрёт. Третьего нет.

Тишина. Только Пелена внизу шевелилась, выпуская рваные щупальца, и запах золы поднимался оттуда, густой и горький.

Я чуть сдвинулся вправо, ближе к Гари. Наклонил голову, чтобы голос не ушёл дальше, чем нужно.

— Гарь. Слушай, видел, как ты дышал в прошлый раз во Мгле. Короткий вдох, пауза, длинный выдох. Это ведь не просто так. Научи.

Сказал как есть, попросил, потому что хотел научиться и потому что он умел то, чего я пока не умел.

Гарь повернул голову и посмотрел внимательно. Чёрные глаза, ожог на щеке. Молчал.

Я чувствовал взгляд Репья — слева, тяжёлый, как камень на шее. Он смотрел на нас, не поворачивая головы, только глаза в нашу сторону.

Гарь это заметил. Повернулся к Репью.

— Чего вылупился? Мгла ждёт. Вот о чём думай.

Репей хмыкнул через нос и отвернулся.

Гарь выждал секунду. Убедился, что Репей отвернулся. Потом наклонился ко мне, и голос его стал почти беззвучным.

— Вдох носом, короткий. Считай «раз». Задержи на «два». Выдох ртом, тянешь на «три-четыре». Выдох длиннее вдоха, всегда. И выдыхай через зубы, чтоб воздух шёл тонко, со свистом. Мгла заходит с вдохом, а выходит с выдохом. Чем длиннее выдох — тем больше выгонишь.

Он говорил быстро, скороговоркой, глядя при этом на Пелену, будто просто стоял и щурился на лиловую муть. Руки скрещены на груди.

— И ещё. Когда вдыхаешь — живот вперёд, рёбра в стороны. Когда выдыхаешь — живот к хребту, сжимай, как будто выдавливаешь из себя. Понял?

— Понял.

— Ну и всё.

Гарь отступил на полшага, восстанавливая дистанцию. Снова просто Крюк, стоящий в строю и ни с кем не разговаривающий.

Я прогнал в голове: короткий вдох носом — раз, задержка — два, длинный выдох через сжатые зубы — три-четыре. Живот вперёд на вдохе, к хребту на выдохе. Похоже на диафрагмальное дыхание, которому учат ныряльщиков-фридайверов. Или на технику, которой я пользовался сам, когда нужно было замедлить пульс рядом с нервным зверем. Но с привязкой к Мгле, к тому, что она «заходит с вдохом и выходит с выдохом» — это было чем-то другим, чем-то, что я не мог объяснить из прежнего опыта.

Гонг ударил.

Медный голос раскатился над площадкой, отразился от скал и ушёл в Пелену, где утонул без эха. Трещина махнул рукой — вперёд.

Строй двинулся к краю. Босые ноги на мокром камне, маслянистый налёт под пальцами. Я дышал. Вдох носом — раз, задержка — два, выдох через зубы, тонкий, длинный — три-четыре. Живот вперёд, живот к хребту.

Первые ряды уже вошли. Лиловая муть сомкнулась над их головами, и люди исчезли, будто их и не было. Камень под ногами стал скользким, горечь ударила в нос, и глаза заслезились.

Мгла коснулась ступней. Тёплая тяжесть, покалывание, знакомое ощущение мокрой глины, обволакивающей щиколотки. Я шагал вниз по пологому спуску, и Пелена поднималась — колени, бёдра, живот.

Рык пришёл снизу.

Глубокий, утробный, такой низкий, что я почувствовал его рёбрами раньше, чем услышал ушами. Будто что-то огромное зевнуло на самом дне, и звук поднялся сквозь толщу Пелены, теряя форму, но сохраняя силу.

Я оглянулся. Черви вокруг меня спускались, и на их лицах я видел одно и то же: стиснутые зубы, расширенные глаза, напряжённые шеи. Каждый слышал своё. У парня справа дрожали плечи. Девушка через двоих от меня зажмурилась и тут же распахнула глаза, видимо вспомнив инструкцию Трещины — глаза открыты всегда.

Морок, просто видения. Мгла давит на мозг, материализует страхи, я это знаю, я через это проходил уже несколько раз.

Знание помогало, пока Пелена была по пояс. Когда поднялась до груди, знание стало словами, а слова стали пустым звуком.

Дышать. Вдох — раз, задержка — два, выдох через зубы — три-четыре.

Мгла накрыла с головой и мир исчез. Серый камень под ногами, лиловая муть вокруг, и больше ничего. Тишина, набитая ватой, и сквозь неё — далёкий гул.

Я дышал. Живот вперёд, живот к хребту, тонкий свист между зубами на выдохе, и почувствовал разницу.

Что-то менялось внутри с каждым циклом. Тело тяжелело, но по-другому, чем раньше. Раньше тяжесть была давящей, сминающей — Мгла наваливалась и гнула к земле. Сейчас будто проходила через лёгкие и оседала где-то в центре, в солнечном сплетении, и там уплотнялась. Как будто внутри появлялся стержень или камень. Что-то, на что можно было опереться, когда ноги начинали подгибаться.

Опора, вот что это было — дыхание Гаря давало опору.

Шагнул глубже. Камень под ногами уходил вниз, мгла густела, и холод пробирался в кости, от которого мышцы начали подёргиваться сами мелкой дрожью. Зубы хотели стучать. Я сжал челюсти и продолжил дышать через узкую щель.

Рука нащупала камень за поясом и сжал. Пальцы обхватили его, и от этого стало чуть легче.

Репей стоял рядом со мной в строю слева. Если вошёл во Мглу одновременно со мной, он сейчас где-то здесь, в двух-трёх шагах.

Я повернул голову влево. Лиловая муть, густая и неподвижная. Ничего. Силуэты мелькали на краю зрения, расплывчатые, лишённые формы. Тени, проскальзывающие в тумане. Одна совсем близко — рукой дотянуться. Рука дёрнулась, камень рассёк воздух. Пусто. Тень растаяла.

Дышать. Опора внутри держала. Стержень в солнечном сплетении пульсировал в ритме дыхания, и тело перестало дрожать. Ноги стояли твёрдо, камень в кулаке грелся от ладони.

Тень сбоку сгустилась. Обрела плечи, голову и руки. Силуэт шёл ко мне, медленно, и с каждым шагом становился плотнее и реальнее. Рык из глубины нарастал, вибрировал в костях черепа, и сердце сжалось так, что в груди стало тесно.

Камень перед собой. Рука с ним на уровне груди, локоть согнут, вес на задней ноге. Дышать.

Рядом с силуэтом появился второй, правее третий, ещё один, ещё. Пять фигур, шесть проступали из лиловой мути, как пятна чернил на промокашке, расплывчатые и одновременно настолько присутствующие, что кожа на затылке стянулась.

Толпой, прямо во Мгле, где не видно ни черта и никто не услышит.

Морок. Это морок, Мгла лепит из страха фигуры и подсовывает их, я это знаю. Но Репей стоял рядом в строю. Входил одновременно со мной. Он где-то здесь, и у него есть возможность собрать людей и договориться.

Исключать нельзя.

Передняя тень двинулась вперёд, отделившись от остальных. Я вскинул камень выше, ноги чуть расставил, центр тяжести ниже. Дышал через зубы — раз, два, три-четыре. Опора внутри дрожала, но держала.

Тень приближалась. Два шага. Полтора. Лиловая муть истончилась между нами, и из неё выступило мамино лицо.

Русые волосы, убранные за уши. Морщинки у глаз, которые появлялись, когда она улыбалась, а теперь были просто морщинками на неподвижном лице. Серые глаза — точно такие, как помнил, даже родинка на левой скуле.

Она умерла, когда мне было двадцать шесть. Рак поджелудочной, восемь месяцев от диагноза до конца. Я приезжал каждые выходные в Тагил, сидел у кровати, а она держала меня за руку и говорила, что всё будет хорошо. И я кивал, хотя мы оба знали.

Она стояла передо мной во Мгле, в метре, и протягивала руку — ладонью вверх, как протягивала, когда я был маленький и мы переходили дорогу. Я видел каждую линию на её ладони. Видел обручальное кольцо, которое она не снимала даже после смерти отца.

Тело окаменело. Ноги вросли в камень, руки упали, и камень выскользнул из пальцев сам, бесшумно. Я стоял и смотрел на неё, и внутри всё замерло, даже дыхание, даже опора.

Мама.

Тьма лопнула. Мгла плеснула, как вода от прыжка, и что-то тяжёлое метнулось ко мне. Тело среагировало раньше головы — я дёрнулся назад, и что-то просвистело у лица, обдав воздухом щёку. Удар мимо, вскользь, ткань рубахи на плече хрустнула.

Настоящий живой человек, с весом и запахом — пот, железо, злость. В руке что-то тёмное, угловатое. Замах — второй удар, сверху. Я отпрыгнул, пятка скользнула по мокрому камню, устоял.

На долю секунды Мгла раздвинулась, и в лиловом сумраке проступило лицо. Коренастый лоб, сжатый рот, глаза узкие и бешеные.

Репей.

Мгла сомкнулась. Лицо пропало, будто захлопнулась дверь. Лиловая муть, пустота, гул из глубины.

Я стоял, и сердце било в рёбра так, что отдавало в горло. Руки пустые. Камень где-то на дне, под ногами, в этой склизкой темноте.

Было это или нет?

Морок исчезает, не причиняет реального вреда, а этот попал. Ткань на плече треснула, воздух хлестнул по щеке, инерция чужого тела меня назад. Моя пятка поехала по мокрому камню. Морок не сдвигает с места, не рвёт одежду.

Это был Репей. Настоящий.

А мать? Мать стояла передо мной, и я бросил камень. Мать появилась за секунду до удара, отвлекла и обезоружила.

Мгла дала ему прикрытие, или всё совпало, и морок с атакой наложились друг на друга случайно. Я не знал. Во Мгле нельзя знать наверняка.

Система мигнула красным.

[ВНИМАНИЕ]

[Время до потери сознания: 25 секунд]

[Рекомендация: немедленный выход]

Двадцать пять секунд. Я стоял, вглядываясь в лиловую муть, туда, где секунду назад было лицо Репья. Пусто. Мгла сомкнулась, и в ней шевелились только тени.

Камень. Мне нужен камень.

Я присел, выставив перед собой левую руку, и правой зашарил по дну. Пальцы скользили по мокрой поверхности, покрытой тем маслянистым налётом, который Мгла оставляла на всём, к чему прикасалась. Мелкие камешки, щебень, трещины в породе. Ничего крупнее ногтя. Ладонь проехала влево, вправо, дальше. Грунт под пальцами чавкнул, как болотная жижа, и пальцы провалились во что-то холодное и вязкое.

Нет камня. Соскользнул, укатился, провалился в трещину — какая разница. Нет.

Гонг.

Медный голос ударил сверху, приглушённый толщей Пелены, и тут же — Система.

[Время до потери сознания: 10 секунд]

[КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

[Немедленный выход]

Десять. Забудь камень. Вставай. Иди.

Я рванулся вверх, ноги разъехались на склизком камне, колено ударилось о породу, боль прострелила до бедра. Выпрямился. Где верх? Уклон. Площадка шла под уклоном вверх, к берегу, я спускался лицом к Мгле, значит берег за спиной, но я поворачивался в разные стороны, потерял ориентир. Развернулся и шагнул.

Дышать. Вдох — раз, задержка — два, выдох — три-четыре. Опора внутри, опора под ногами. Стержень в солнечном сплетении пульсировал, слабый, как догорающий фитиль.

Шаг, ещё шаг. Мгла вокруг тянулась и тянулась, поверхности не было. Лиловая муть со всех сторон одинаковая, будто шёл на месте.

Ещё шаг — нога подвернулась, устоял. Где берег? Сколько шагов — десять, двенадцать? Я прошёл уже пятнадцать. Или десять. Или пять. Во Мгле расстояние плыло, растягивалось, и считать шаги трудно.

Может, я иду в другую сторону.

Четыре секунды. Три. Конечности немели, сначала пальцы на руках, потом ступни, потом — выше, к запястьям и щиколоткам, будто тело выключали по частям, от краёв к центру. Сознание тускнело. Гонг звучал где-то в голове, далёкий и тающий, как эхо в горах, которое отражается от стены к стене и с каждым разом становится тише.

Два.

Колени подогнулись. Камень ударил в ладони — я упал на четвереньки, и это было последнее, что почувствовал. Холод камня и тишина, накатившая со всех сторон.

Тьма.

Фиолетовая, глубокая, бархатная, без дна и без верха. Она была всегда — до того, как появились слова, до того, как появилось «я», до всего. Вечность, которая не начиналась и не заканчивалась, а просто была, смерть выглядела именно так — тёмно-лиловой и тихой, и в этом была своя правота.

Потом в этой тьме что-то шевельнулось.

Огромное, тёмное и живое. Будто что-то, лежавшее на дне вечности, перевернулось на другой бок — с усилием, от которого сама тьма качнулась волной. Протяжный вздох прокатился через всё пространство, густой и тёплый, как выдох спящего великана, и фиолетовая чернота колыхнулась от него.

Первородный. Мысль пришла откуда-то из глубины, спокойная и ясная, как будто я всегда это знал.

Вздох затих, тьма успокоилась, и тогда в ней появился свет.

Голубая точка, как звезда сквозь облака. Она двигалась быстро, с каждым мгновением ближе, а вместе с ней нарастал тоникий звук.

Точка росла. Свет усиливался, и в нём проступали контуры — крылья, длинное тело, гребень с зубцами, загнутыми назад. Голубые прожилки пульсировали по всей фигуре, как молнии, бегущие по грозовому небу.

Грозовой дрейк летел. Крылья распахнуты, широкие и целые, серо-синяя чешуя горела голубым в фиолетовой тьме. Ни клетки, ни намордника, ни цепей. Свободный и живой, такой, каким он должен быть.

Дрейк кружил надо мной в этой бесконечной тьме, описывая широкие дуги, и кричал. Голос звенел пронзительно — здесь, на свободе, этот голос заполнял всё пространство и звучал как приветствие или как зов.

Я хотел ответить. Открыл рот — и понял, что дыхания нет. Грудь пуста. Лёгкие замерли, и воздух не двигался ни внутрь, ни наружу. Тело, если оно ещё существовало, молчало.

Дрейк кричал. Голос менялся — то высокий и звенящий, то низкий и грудной, с переливами, которые складывались в рисунок. Он говорил что-то, обращался ко мне, и в этих звуках была структура, паузы и ударения, повторы, как бывают в речи, когда хочешь, чтобы тебя поняли.

Я не понимал.

Губы шевелились, но из горла не шло ничего — пустота. Слова застревали где-то между мыслью и телом, в том месте, где раньше было дыхание. Я хотел сказать — не понимаю, подожди, повтори, но мог только смотреть, как зверь кружит в фиолетовой бездне, и кричит мне то, что я не в силах разобрать.

Свет гас. Тьма наползала с краёв, сжимая пространство, голубое сияние дрейка тускнело вместе с ней. Тело, или то, что от него осталось, проваливалось куда-то вниз, в густое и тёплое, последние мысли таяли.

Грозовой перестал кружить — сложил крылья, его тело вытянулось в стрелу, и он пошёл вниз ко мне. Стремительно, со свистом рассекаемого воздуха. Крылья распахнулись надо мной, широкие, закрывшие всю тьму, и голубой свет хлынул сверху. Гребень с пульсирующими прожилками. Серо-синяя чешуя, горящая изнутри. Лапы мощные, с длинными пальцами и когтями, загнутыми крюками, — потянулись ко мне.

Когти сомкнулись вокруг груди, вокруг плеч — крепко, до боли. Боль была настоящей, и от неё вернулось что-то похожее на ощущение тела. Рывок. Тьма дёрнулась вниз, и мы полетели вверх, сквозь фиолетовую толщу, которая расступалась перед ним, как вода расступается перед камнем. Ветер бил в лицо, тёплый, с запахом грозы, а в лёгких шевельнулось что-то похожее на дыхание.

Грозовой, спасибо. Хотел сказать это, но горло его не выпускало, а Дрейк кричал и тянул меня всё выше. Тьма вокруг светлела, из фиолетовой становилась серой, из серой — белой, и где-то далеко наверху угадывался свет.

Тошнота пришла волной из живота, подкатила к горлу, отступила на мгновение — и ударила снова. Меня вывернуло наизнанку, и свет, и тьма, и когти дрейка, и крик — всё смешалось в одно.

Мокрый и холодный камень. Щека мокрая, рот полон кислой горечи, тело содрогается от спазмов.

Я лежал на боку. Перед глазами — серый камень площадки и лужица рвоты, жёлто-зелёной, с прожилками Горечи. Тело скрутило ещё раз болезненно, и я закашлялся, выплёвывая слюну.

Сапоги стоптанные, перед лицом. Седой Псарь стоял надо мной, широко расставив ноги, и смотрел вниз с тем привычным выражением, с каким пастух смотрит на упавшую овцу.

Я моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Площадка для купания расплывалась и двоилась. Тела на камне — справа, слева, дальше. Десять, может больше. Кто-то лежал на спине, кто-то на четвереньках, кто-то сидел, обхватив колени, и раскачивался. Над каждым — Псарь или Крюк, проверяющий пульс, хлопающий по щекам, подносящий к носу что-то резко пахнущее.

Всё как в тумане. Звуки доходили через вату — голоса, ругань, чей-то кашель, плеск воды из фляги.

Система мигнула. Буквы плыли, расползались, прочитал их с третьей попытки.

[ЗАКАЛКА: +20 %]

[Прогресс 1-го круга: 70 %]

[Магазин Воспоминаний: накоплено достаточно для 1 лота]

[ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ]

[Классификация: Искра Отклика]

[Описание: зафиксирована первичная]

[резонансная сигнатура стороннего источника.]

[Привязка: автономная, устойчивая.]

[Природа: требуется дополнительный анализ.]

[Статус: активна.]

Я перечитал ещё раз. Искра Отклика. Резонансная сигнатура стороннего источника.

Текст растаял, а вместо него осталось тёплое ощущение глубоко в груди, за рёбрами, левее и ниже сердца. Как будто кто-то положил туда маленький уголёк, и он тлел.

— Живой?

Трещина. Старик присел на корточки рядом, колени хрустнули, выцветшие глаза оказались рядом.

— Живой, — просипел я.

— Вижу. — Он окинул взглядом площадку, тела на камне, Псарей, суетящихся вокруг. — Сегодня за обморок наказания нет. Все были дольше нормы, четверть глотка сверху, половина мяса повалилась. Никого в яму.

Старик помолчал, пожевал сухими губами.

— И ещё. Пепельник велел передать. Оклемаешься — идёшь наверх. С сопровождением. Он ждёт. С Грозовым что-то.

Вода была тёплой и отдавала железом. Я пил маленькими глотками, держа деревянную кружку обеими руками, потому что пальцы до сих пор подрагивали после Мглы. Тело гудело, и в висках пульсировала тупая боль, которая обещала продержаться всю ночь.

Вокруг бочки сгрудились черви. Шило сидел на корточках, привалившись спиной к столбу, и мелко тряс головой, будто пытался вытрясти из ушей воду. Тихоня стояла чуть в стороне, прямая, как всегда, только побелевшие костяшки пальцев на кружке выдавали, чего ей стоило последнее погружение. Хвост лежал на земле, свернувшись калачиком, и его никто не трогал. Гарь пил стоя, мерно и спокойно, как человек, для которого это всё давно стало привычкой.

Никто не разговаривал. После купания всегда так. Мгла выбивает из тебя слова, оставляя только усталость и металлический привкус на зубах. Даже Репей молчал, забившись в свой угол площадки, и жадно хлебал воду, не поднимая глаз.

Я сделал ещё глоток и закрыл глаза. Семьдесят процентов первого круга. Тело менялось, я это чувствовал. Лёгкие работали иначе, грудная клетка раскрывалась глубже, и разреженный воздух низкогорья уже не вызывал одышки. Мышцы подсохли, стали жёстче, будто из них выжали всё лишнее. Даже кожа на ощупь казалась другой, плотнее, грубее. Горечь делала своё дело.

Звук пришёл сверху.

Сначала принял его за обычный шум загонов. Скрежет когтей по камню, лязг железа. Здесь к этому привыкаешь на второй день. Но потом раздался рык, и я открыл глаза.

Рык был другим — густым, раскатистым, с вибрацией, которая отдавалась в рёбрах. Я чувствовал его грудью, как далёкий гром. Следом ударило железо, тяжёлый протяжный гул, словно кто-то саданул кувалдой по решётке, и ещё раз, и ещё — ритмично и яростно.

Шило поднял голову. Гарь перестал пить и посмотрел наверх, в сторону лестницы, ведущей к загонам. Несколько старожилов переглянулись.

Я поставил кружку на край бочки. Драконы в загонах почти никогда не шумели. За все дни, что я провёл здесь, я усвоил эту тишину как один из главных признаков того, что клан делал со зверями. Тишина была результатом, конечным продуктом. Сломанные драконы молчат, иногда кто-нибудь из огрызался, но это быстро проходило, стиралось голодом и кнутом, превращалось в ту же мёртвую тишину.

А сейчас кто-то наверху рвал клетку на части.

Горб появился на краю площадки. Рядом с ним стоял Хруст, и оба смотрели на меня.

— Падаль, — Горб мотнул подбородком в сторону лестницы. — Готов? Пошли.

Я посмотрел на них. Горб держал руки на поясе, лицо лисье, острое, с привычной ленцой. Хруст жевал что-то, челюсть хрустнула, и он сглотнул.

— Что случилось?

— Услышишь по дороге, — сказал Горб. — Двигай.

Я вытер губы, выпрямился и пошёл за ними. Шило провожал меня взглядом, но ничего не сказал. Тихоня чуть повернула голову в мою сторону, и я на секунду поймал её глаза, серьёзные и тёмные. Потом лестница увела меня наверх.

Ступени здесь были шире, чем внизу, стёртые до глянца подошвами. Запах менялся с каждым пролётом: сырость и горечь нижнего яруса уступали место тяжёлому звериному духу загонов — запах означал, что мы поднимаемся к клеткам.

Рык стал громче. Теперь к нему примешивалось что-то ещё, странный треск, как будто воздух рвался по шву. Сухой, резкий и электрический. Волосы на предплечьях встали дыбом, и я почувствовал покалывание на кончиках пальцев, слабое, но отчётливое.

Грозовой?

Мысль мелькнула и тут же споткнулась о то, что я помнил. Утром он лежал мордой в угол. Апатия шестьдесят пять процентов. Гребень прижат, хвост неподвижен, дыхание тяжёлое и ровное. Зверь, который ушёл в себя так глубоко, что казался спящим. Только тот взгляд, что вперился в меня и изучал, а сейчас кто-то крушил прутья с яростью, от которой вибрировали стены лестничного колодца.

Мы вышли на площадку перед загонами. Горб и Хруст шли по бокам, чуть позади, как конвоиры. Или как зрители, которые ведут приговорённого к месту казни и не хотят пропустить представление.

Звук здесь был оглушающим. Рык перекатывался между скальными стенами, усиленный эхом, и к нему добавлялся тот самый треск, только теперь я видел его источник. Вспышки голубые, яркие, как сварочная дуга — мелькали в проёме между клетками, озаряя серый камень стен резкими тенями.

Мы свернули в проход между рядами. Большинство драконов в соседних клетках забились в дальние углы. Мшистая виверна сжалась в комок, накрыв голову крылом. Каменный дрейк прекратил биение лбом о решётку и замер, прижавшись к полу. Даже сломанные чувствовали то, что происходило дальше по коридору, и их забитые, инстинкты кричали одно: прятаться.

Клетка Грозового.

Вокруг неё стояли псари, человек восемь или девять. Стояли на расстоянии, дальше, чем обычно подходили к загонам, и в их позах я читал то, что привык читать за двадцать лет. Напряжённые плечи, вес на задней ноге, готовность отступить. Страх, прикрытый показной расслабленностью. Один из них, молодой, с рассечённой бровью, держал длинный шест-погонялку и пытался просунуть его между прутьями. Наконечник дрожал в его руках.

Дрейк ударил.

Туша метнулась из глубины клетки к решётке, серо-синяя, с гребнем, расправленным во всю ширь, и прутья загудели от удара так, что я почувствовал вибрацию в подошвах. По чешуе пробежали голубые разряды, ярче, чем я видел раньше, настоящие молнии, и с кончиков гребня сорвался электрический выброс. Дуга ударила в шест, прошла по железу, и Псарь отбросил погонялку, тряся обожжённой рукой. Запахло палёным.

Дрейк отпрянул назад, развернулся в тесном пространстве и снова ринулся на прутья. Удар. Лязг. Рык, переходящий в звенящий визг, от которого заложило уши. Ещё разряд, и по ближайшим прутьям заплясали искры, стекая к основанию клетки синеватыми ручейками.

Псари попятились. Молодой прижимал руку к груди и шипел сквозь зубы. Кто-то из старших рявкнул на него, мол, подбери шест, но никто не двинулся ближе.

Грозовой стоял в центре клетки, широко расставив лапы, и дышал, тяжело, с хрипом, бока ходили ходуном. Гребень топорщился, зубцы загнуты назад, и каждый из них светился изнутри, пульсировал ровным голубым огнём. Глаза были открыты и в них горела такая ярость, что я остановился и больше не двигался.

Это был другой зверь. Утренняя апатия и угасание, прижатый гребень и неподвижный хвост, всё это исчезло, будто его никогда не было. Передо мной стоял дрейк, который выбрал драться. Голодный, обезвоженный, запертый в клетке, которая была ему тесна, и всё равно готовый биться до последнего разряда.

Пепельник стоял у дальнего края клетки, чуть в стороне от псарей. Руки сложены на груди, плечо привалено к каменному выступу стены. Спокойный, будто перед ним не бесновался дрейк, способный прожечь человека разрядом насквозь, а происходило что-то скучное и будничное. Красные глаза следили за зверем с тем ленивым вниманием, с каким кот наблюдает за мухой, бьющейся в стекло.

Я подошёл ближе и остановился. Грозовой метнулся к противоположной стене клетки, ударился боком о прутья, развернулся и замер, вздёрнув гребень. Разряды плясали по чешуе мелкой россыпью, затихали, вспыхивали снова. Зверь дышал рвано, с присвистом, и рёбра ходили под шкурой так часто, что я невольно начал считать. Слишком быстро и слишком неровно. Такой ритм долго не протянет.

— Вот он, — сказал Горб за моей спиной.

Пепельник повернул голову. Взгляд скользнул по мне, задержался на лице, и уголок рта дрогнул.

— Интересно, — произнёс мужчина тихо, и в этом слове не было ни капли интереса. — Расскажи мне, Падаль. Что ты с ним сделал?

Грозовой за решёткой ударил хвостом по камню, и по полу клетки разбежались голубые искры.

— Ничего не делал, — сказал я.

Пепельник отлепился от стены и сделал шаг ко мне. Двигался тихо, мягко, как всегда, и этим напоминал одного человека из моей прошлой жизни. Заведующего серпентарием в Ташкентском зоопарке, который ходил среди террариумов с гадюками, как по цветочному саду.

— Ты говорил, что сможешь заставить его есть. Он не ест. Он даже не лежит. Он бьётся о клетку, как бешеный, и расходует последние силы, которых у него и так осталось на полдня. — Пепельник кивнул в сторону дрейка. — Для нас это мелочь, мы подождём. Он в клетке, ему некуда деваться. Ещё немного, и он свалится. Сердце не выдержит, или лёгкие откажут, или просто кончатся силы. Глупая, бессмысленная смерть. И не для нас глупая, Падаль, а для него.

Мужчина помолчал. Грозовой снова бросился на прутья, и лязг железа заглушил его следующие слова. Пепельник переждал, не повысив голоса.

— Так что ты сделал?

Я качнул головой.

— Ничего, кроме того, что обещал. Сидел у решётки. Ел мясо. Давал ему привыкнуть к себе.

— И были какие-то результаты?

Я вспомнил утро. Тот момент, когда дрейк открыл глаз и посмотрел на меня, а Система высветила цифры, которые я до сих пор помнил наизусть. Апатия вниз. Готовность к контакту вверх. Распознавание оператора: да. Вспомнил, как он бросил мне мясо обратно, с рыком, полным презрения и гордости, и как в этом жесте было больше личности, чем во всех людях этого лагеря, вместе взятых.

Говорить об этом было нельзя, потому, что объяснить то, что я видел, без упоминания Системы невозможно, а упоминать Систему значит подписать себе приговор такой, о каком здесь даже не предупреждают. Просто однажды утром тебя не досчитаются в бараке.

Но и молчать совсем я тоже не мог. Совсем молчать означало выглядеть пустым и бесполезным. Мясом, которое пообещало слишком много и не дало ничего.

— Были изменения, — сказал я, подбирая слова осторожно. — Утром он пришёл в себя. Поднял голову, смотрел на меня. Реагировал. Живо реагировал, по-настоящему, впервые за всё время.

Пепельник чуть наклонил голову и слушал.

— А потом вернулись псари. Загремели шестами, зашумели в проходе. И он закрылся мгновенно, как дверь захлопнулась. — Я посмотрел на клетку, где дрейк тяжело осел на задние лапы, набирая воздух для следующего рывка. — Трудно работать, когда вокруг всё время кто-то гремит железом и тычет в него палками.

Пепельник выпрямился. Лицо ровное, гладкое, как камень.

— Ты в Клане Железной Узды, Падаль. Здесь нет тишины. Здесь нет условий, которые тебе понравятся. Здесь есть железо, камень и звери, которых нужно ломать. Если твой способ работает только в тишине и покое, значит, он не работает вовсе. — Он посмотрел на клетку, где Грозовой тяжело кружил, скребя когтями по камню, и голубые отсветы пробегали по его чешуе волнами. — Ты не помог ему, а навредил. Разбередил то, что уже улеглось, и теперь он убивает себя быстрее, чем убил бы голод.

— Был один день, — сказал я. — Уговор был на два.

Пепельник повернулся ко мне. Красные воспалённые глаза смотрели в упор, и в них было то самое выражение, которое я хорошо знал по прошлой жизни. Так смотрит ветеринар, который уже решил усыпить, но из вежливости позволяет хозяину договорить.

— Поздно, — сказал мужчина просто. — Посмотри на него. Он в таком состоянии, что к решётке не подойдёшь на три шага. Ни ты, ни я, ни сам Грохот, если бы спустился. Зверь выбрал биться, и он будет биться, пока сердце не остановится. Сегодня к вечеру, может раньше он умрёт.

Грозовой ударил в прутья грудью, и клетка содрогнулась. По железу пробежали искры, мелкие, слабее, чем минуту назад. Дракон выдыхался. Пепельник это видел, и я это видел.

— Так что вини себя, — продолжил Пепельник, и голос его стал чуть мягче. — Клану он стоил немало, это правда. Грозовые редкость, но я давно понял, что с этой породой каши не сваришь. Себе на уме, гордые, скорее сдохнут, чем согнутся. Разве что Грохот мог с ними сладить, на то он и Глава. Но Грохот сейчас не здесь.

Мужчина замолчал. Тишина между нами длилась несколько секунд. Грозовой в клетке осел на задние лапы, бока раздувались, и дыхание шло со свистом, который мне совсем не нравился.

Потом Пепельник спросил, тихо, глядя мне в глаза:

— Точно больше ничего не было? Ничего, что ты мне не рассказал?

Взгляд пристальный и немигающий. Три чёрные капли под левым глазом, как следы от чернил.

— Нет, — сказал я. — Ничего не было.

Отвёл взгляд и посмотрел на клетку.

Система мигнула на краю зрения, тусклая, привычная россыпь строк.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Грозовой — Взрослый]

[Эмоциональный фон:]

[— Апатия: [█░░░░░░░░░] 4 %]

[— Страх: [░░░░░░░░░░] 1 %]

[— Агрессия: [█████████░] 91 % — активная]

[— Готовность к контакту: [██████░░░░] 58 %]

[Параметр: РАЗУМНАЯ ВОЛЯ]

[— Статус: АКТИВНА — значительный рост]

[— Когнитивная активность: высокая]

[Распознавание оператора: ДА — устойчивое]

Я перечитал дважды. Апатия на нуле. Страх — на нуле. Это я мог объяснить, зверь перешёл из фазы угасания в фазу яростного протеста, выгорел дотла и теперь сжигал последние запасы. Агрессия под потолок, тоже понятно. Он дрался, потому что решил драться, и решение это было окончательным.

Но готовность к контакту — пятьдесят восемь процентов.

Пятьдесят восемь. У зверя, который только что саданул разрядом псаря и бился о прутья с такой силой, что решётка гудела. У зверя, к которому нельзя подойти на три шага. Пятьдесят восемь процентов готовности к контакту. Выше, чем когда-либо. Выше, чем вчера утром, когда он открыл глаз и посмотрел на меня впервые с чем-то, похожим на интерес.

И Разумная Воля выросла значительно. Когнитивная активность — высокая.

Грозовой кружил по клетке, тяжело, с усилием, волоча задние лапы. Гребень пульсировал, разряды слабели, но глаза горели. Он посмотрел в мою сторону, мимоходом, на секунду, тут же отвернулся, и ударил плечом в решётку с другой стороны.

Дракон бесновался. Крушил клетку, рычал, бил током всё, что оказывалось рядом. И при этом был готов к контакту больше, чем когда лежал в углу, сдавшись.

Я не понимал.

Он никого к себе не подпускал. Каждый, кто приближался, получал удар или разряд. Псарь с обожжённой рукой стоял в десяти шагах и больше не лез. Все держались на расстоянии, потому что подходить было самоубийством.

И всё-таки — пятьдесят восемь.

Пепельник отвернулся. Движение плавное, неспешное, будто разговор закончился сам собой и ничего важного в нём не было.

— Ты получил возможность, Падаль. Племенной червь, отвергнутый собственной кровью, и всё равно получил шанс, который здесь никому не дают. — Голос ровный и сухой. — И ты его не использовал. Ничего не показал, ничего не доказал. Зверь бесится хуже прежнего, а ты стоишь и говоришь мне, что сидел рядом и ел мясо.

Мужчина помолчал. Грозовой за решёткой хрипло рыкнул, и по прутьям пробежала слабая голубая искра, уже совсем тусклая.

— Когда мой приказ о неприкосновенности снимется, а это случится сегодня, тебе станет гораздо хуже, чем было. Твои тебя прижмут к земле, и подниматься будет не с чего. — Пепельник чуть повернул голову, показав профиль, три чёрные капли, острый подбородок. — Второго шанса от меня не жди. Ты сказал всё, что мог сказать. Видимо, этого мало.

— Мне нужен ещё один день, — сказал я.

Тишина. Псари вокруг переглянулись. Горб хмыкнул, еле слышно.

— Уговор был на два дня, — продолжил я, и голос звучал ровнее, чем ожидал. — Прошёл один. Как я могу отвечать за результат, если условия изменились? Сегодня утром псари пришли и загремели шестами, зверь откатился. Это не мой провал, а нарушение того, о чём мы договаривались.

Горб шагнул вперёд. Лисье лицо перекосилось, и рука метнулась быстро и коротко, кулак вошёл под рёбра, туда, где диафрагма, и воздух вылетел из лёгких разом.

— Смотри как разговариваешь с Рукой, мясо.

Я согнулся. Колени подогнулись, но устоял, упёрся ладонью в каменный пол, и перед глазами поплыли мутные круги. Боль была тупо и давящей, как будто рёбра вмяли внутрь. Рот открылся, пытаясь поймать воздух, и несколько секунд ничего не получалось, лёгкие отказывались слушаться.

За спиной, в клетке, рык Грозового взорвался с новой силой. Протяжный, заполнивший весь коридор так, что затряслись прутья соседних клеток. Удар тяжёлого тела о железо, ещё один, и треск разряда, осветившего стены на мгновение.

Я слышал это согнутый пополам, и в голове, между болью и нехваткой воздуха, мелькнула мысль: он реагирует на удар, на то, что меня ударили. Реагирует сильнее, чем на шесты и крики псарей.

Просто боль. Я знал, что это такое. Получал и раньше, и в этом мире, и в прошлом. Мне ломали ребро в бараке, и я не кричал. Мне жгли спину на арене, и я не кричал. Эмоции сейчас ни к чему. Эмоции — это то, чего ждёт Горб, чего ждут псари вокруг. Крика, слёз, злости. Чего-нибудь, за что можно зацепиться и додавить.

Я выдохнул через сжатые зубы, как учил Гарь. Три-четыре. Живот к хребту. Воздух пошёл, тонкой струйкой, и с ним вернулась опора. Стержень в солнечном сплетении качнулся, но выстоял.

Разогнулся. Выпрямился, хотя мышцы живота горели и протестовали. Посмотрел на Пепельника. Тот стоял вполоборота и наблюдал. Лицо ничего не выражало.

— Дайте мне ещё один день, — сказал я. Голос сел, хрипел, но слова шли одно за другим, и я не давал им останавливаться. — Уберите людей от клетки. Если к завтрашнему утру зверь сляжет, можете винить меня. Можете сделать со мной что хотите. Но если нет — мы этого никогда не узнаем. Потому что вы не дали мне ту возможность, о которой мы договаривались.

Пепельник молчал. Стоял спиной ко мне, и я видел только его затылок, пепельные волосы до плеч и узкие плечи в чёрной кожаной куртке. Грозовой в клетке затих на несколько секунд, тяжело дыша, и в этой паузе было слышно, как потрескивают остатки разрядов на прутьях.

Потом Пепельник заговорил так тихо, что псарям пришлось податься вперёд, чтобы расслышать.

— Хорошо.

Слово, повисшее в воздухе между нами. Мужчина не повернулся. Пальцы правой руки постукивали по локтю левой, и железное кольцо на большом пальце глухо цокало о кожу куртки.

— Но условие одно, и оно простое — на кону твоя жизнь, Падаль. Если завтра утром этот зверь не будет лежать спокойно, как лежал до твоего появления — просто лежать, молча, хотя бы это — ты отправишься за Врата. Голый. Без одежды, без обуви, без ножа. На высоте две тысячи метров, при западном ветре, ты замёрзнешь за полчаса. Может быстрее, может чуть дольше, зависит от того, как быстро ты бегаешь. Но бежать тебе некуда. До ближайшего поселения неделя пути, и ты не пройдёшь и часа. Канешь безвестно. Даже имени на камне не будет, потому что клеймо ты не заслужил.

Он замолчал. Постукивание пальцев прекратилось.

— Устраивает?

Я смотрел на клетку. Грозовой поднялся на все четыре лапы, пошатнулся, выровнялся. Гребень подрагивал, разряды почти погасли, только на кончиках зубцов теплилось слабое голубое свечение. Он повернул голову в мою сторону, и наши глаза встретились сквозь прутья.

Система висела на краю зрения.

Готовность к контакту: пятьдесят восемь процентов. Распознавание оператора: да, устойчивое. Разумная Воля: активна, значительный рост.

Зверь, который крушил клетку и бил током всё живое в радиусе трёх шагов, видел во мне кого-то отдельного от остальных. Знал меня, выделял и был готов к контакту больше, чем когда-либо, хотя со стороны казалось, что он сошёл с ума.

Сделка была безумной. Я понимал это ясно. Разумный человек отказался бы. Разумный человек признал бы поражение, вернулся в барак, пережил потерю покровительства Руки и начал выстраивать выживание заново, по кирпичику, с самого дна.

Но разумный человек не видел того, что видел я. Цифры Системы можно отбросить, можно списать на ошибку, на сбой, на что угодно, но нельзя отбросить тот взгляд. Две секунды сквозь решётку, в которых было больше осмысленности, чем во всех разговорах, что я вёл в этом лагере.

Дракон не бесновался от отчаяния, скорее всего он бесновался, потому что хотел выбраться. Это были разные вещи, и я знал разницу между ними, потому что видел её сотни раз. У волков, у тигров, у медведей. Зверь, который сдался, лежит и умирает тихо. Зверь, который хочет жить, бьётся о стены.

Грозовой хотел жить.

— Да, — сказал я. — Согласен.

Пепельник повернулся.

Красные глаза смотрели на меня долго и оценивающе. Потом мужчина чуть качнул головой, и на его лице проступило нечто, отдалённо похожее на сожаление. Впрочем, у Пепельника любое выражение могло означать что угодно.

— Ты глупое мясо, Падаль. Глупое, но чересчур смелое мясо. Жалко будет бросать тебя за Врата. Мне нравятся смелые, из них получаются хорошие Крючья, когда выживают. — Он провёл пальцем по трём каплям под глазом, машинальным жестом. — Но глупость может сыграть злую шутку с кланом. А глупости сейчас итак хватает со всех сторон.

Последние слова произнёс тише, и показалось, что они были обращены не ко мне.

— Хорошо. У тебя есть сегодня и завтра. Сейчас, пока мы здесь и смотрим, и завтрашнее утро. При условии, что зверь доживёт.

Я кивнул.

— Благодарю за доверие.

Пепельник кивнул в ответ, коротко, как кивают, закрывая сделку на рынке. Потом отступил в сторону и махнул рукой псарям.

— Все отошли. Убрали шесты, убрали себя. Дайте ему место.

Псари зашевелились. Горб посмотрел на Пепельника, на меня, снова на Пепельника. Пожал плечами и двинулся прочь, Хруст за ним. Молодой с обожжённой рукой подобрал шест и поволок его по камню, оглядываясь через плечо. Остальные расходились медленно, с ленцой, и в их глазах я читал снисходительность.

Мясо, которое слишком много о себе возомнило.

Проход опустел. Пепельник отошел последним. Все встали позади меня.

Тишина.

Я набрал воздуха. Вдох носом, короткий, живот вперёд. Задержка. Выдох через зубы, длинный, тонкий, со свистом. Стержень в солнечном сплетении качнулся и выпрямился. Руки перестали дрожать.

Шаг.

Камень под ногой, холодный. Звук шага был тихим, я ставил стопу мягко, от пятки к носку, как привык ходить вдоль вольеров.

Ещё шаг.

Грозовой метнулся к дальней стене клетки, развернулся, ударил хвостом по прутьям. Лязг. По железу пробежала тусклая искра, слабая, почти незаметная, будто последние остатки заряда. Зверь разинул пасть, и рык заполнил коридор, с хрипом на выдохе, от которого мелко завибрировала решётка.

Ещё шаг.

Клетка в трёх метрах. В двух с половиной. Грозовой прижался к дальней стене, гребень расправлен, глаза горят, и каждый мускул под серо-синей чешуёй натянут, как канат. Он смотрел прямо на меня и рычал.

Я остановился.

Живот горел после удара Горба. Ноги гудели после Мглы. Мать стояла перед глазами, протягивая руку, Репей бил из темноты, и камень, мой единственный камень, лежал где-то на дне Пелены, потерянный. Я стоял перед клеткой с разъярённым дрейком, поставив на кон свою жизнь, и у меня не было ничего. Ни оружия, ни плана, ни времени.

Только цифры на краю зрения.

Готовность к контакту: пятьдесят восемь процентов.

И зверь, который хотел жить.

Рык ударил в лицо, как горячий ветер.

Грозовой рванулся от дальней стены, и три метра между нами превратились в ничто. Серо-синяя туша врезалась в прутья, клетка содрогнулась, и я отшатнулся назад, споткнулся о неровность камня и едва устоял. По решётке побежали голубые нити разрядов, тонкие, потрескивающие, и одна сорвалась с прута на уровне моего плеча, прошла в полуметре от виска. Воздух зашипел, запахло грозой и волоски на руке встали дыбом.

Сердце ухнуло куда-то в горло и застряло там.

Я стоял и дышал. Вдох носом, короткий. Пауза. Выдох через зубы. Ноги хотели нести меня прочь, каждая мышца кричала — уходи, уходи отсюда, это не волк и не тигр, это существо, которое жжёт воздух одним выдохом.

Грозовой попятился вглубь клетки, развернулся, ударил хвостом по камню. Разряды побежали по чешуе рваными вспышками, всё слабее. Зверь выдыхался. Он повернул голову, янтарный глаз мазнул по мне, задержался на секунду, и дрейк снова метнулся к противоположной стене, ударив в неё плечом. Глухой звук, хруст камня, посыпалась каменная крошка.

Я стоял и смотрел.

Во Мгле он пришёл ко мне. Там, в фиолетовой мути, когда ноги уже не держали, а лёгкие схлопывались, я видел его — свободного, с расправленными крыльями, с гребнем, горящим голубым огнём. Он кричал что-то на языке, которого я не знал, и вытащил моё сознание из тьмы.

Но это была Мгла. Мгла показывает то, что ты хочешь увидеть. Образ покойной матери тянул ко мне руки, и я чуть не остался там, потому что поверил.

Грозовой во Мгле мог быть тем же самым. Желание, принявшее форму, надежда, которую я сам себе нарисовал в последние секунды перед обмороком.

Мог быть.

А мог и не быть.

Система зафиксировала аномалию. «Искра Отклика» — резонанс с внешним источником. Внешним. Значит, что-то было, что-то настоящее.

Я сделал шаг вперёд.

Грозовой замер у дальней стены. Гребень подрагивал, зубцы светились тускло, из последних сил. Бока ходили ходуном. Он смотрел на меня, и в янтарном глазу плавился тот же вопрос, что и утром: кто ты?

Ещё шаг. Два с половиной метра до прутьев.

Дверь клетки. Тяжёлая, на ржавых петлях, с замком размером в два кулака. Ключ у псарей. Можно было попросить. Можно потребовать. Пепельник стоял где-то за спиной, мог бы приказать.

Но никто в этом лагере не откроет клетку с Грозовым, который только что бил током всех, кто приближался. Это было бы самоубийством в их глазах, а их глаза — единственные, что здесь считались.

Работай с тем, что есть.

Два метра. Полтора.

Электрический разряд сорвался с гребня, прошёл по прутьям и выстрелил в мою сторону. Я успел отдёрнуть руку, и разряд ушёл в камень слева, оставив на нём чёрную звезду подпалины. Кожу на тыльной стороне ладони обожгло, будто приложили горячую монету.

Я отшатнулся. Полшага назад, не больше.

Замер.

Дрейк тяжело осел на задние лапы. Дыхание рваное, со свистом. Искры на гребне мигали, гасли, вспыхивали снова. Он истощался на глазах, и каждый разряд отнимал у него то, чего уже почти не оставалось.

Я сел на камень, в полутора метрах от клетки. Подтянул колени, положил руки на них и стал смотреть перед собой. На прутья, на серо-синюю чешую за ними, на тяжёлую голову с гребнем, который медленно складывался, зубец за зубцом.

Грозовой пыхтел. Длинная шея вытянулась, голова опустилась к полу клетки, и он смотрел на меня сквозь прутья. Морда в наморднике, ремни стягивали челюсти, на коже под ними — красные натёртости. Глаза горели, но уже иначе. Ярость уходила, оставляя что-то другое. Усталость и напряжённое, сосредоточенное внимание.

Он лежал мордой к решётке и глядел на меня так, будто прямо сейчас решал — пустить разряд или подождать ещё немного.

Сердце стучало ровно и тяжело. Я опустил голову и посмотрел на свои руки. Подрагивали. Обожжённая кожа на тыльной стороне левой ладони саднила и краснела.

Двадцать лет я работал с хищниками. Двадцать лет сидел рядом с существами, которые могли убить меня за секунду. И ни разу, ни разу за все эти годы мне не было так страшно, как сейчас. Потому что волк, тигр, медведь — я знал их. Знал, что они сделают, когда и почему. Я читал их, как книгу, и книга была написана на языке, который я учил всю жизнь.

А это существо говорило на языке, которого я не знал. Молнии вместо рыка. Разум, который перекрывал инстинкт. Гордость, перед которой мои двадцать лет опыта были пустым звуком.

Страх, чистый, человеческий. Страх перед тем, чего не понимаешь до конца.

Я признал его. Дал ему место, как давал место страху перед любым новым зверем. Страх — это нормально. Страх говорит: будь внимателен. Страх говорит: здесь ты можешь умереть. Главное, чтобы он не говорил: беги.

Не говорил.

Тишина затянулась. Грозовой лежал, подогнув лапы под себя, голова на камне, и дышал медленнее. Разряды почти погасли. По чешуе пробегали отдельные голубые искорки, слабые, как светлячки.

Система сказала — три метода. Искренность, молчаливое присутствие и гортанный звук. Утром я пробовал первые два. Говорил с ним, сидел рядом — результат есть, и оба раза внешний шум всё разрушал.

Третий метод — резонансное гудение. Низкочастотная вокализация, имитирующая внутристайную коммуникацию дрейков. Утром Система пометила его как недоступный: готовность к контакту слишком низкая.

Сейчас — пятьдесят восемь процентов.

Я закрыл глаза и обратился к Системе, как просишь о помощи кого-то, кого толком не знаешь, но больше просить некого.

Мне нужно знание. Этот гортанный звук, резонансное гудение, что бы оно ни значило на их языке. У тебя должно быть что-то. В памяти носителя, в воспоминаниях — дед, племя, драконы. Покажи мне. Я покупаю это воспоминание за очки.

Тишина. Край зрения пуст.

Пожалуйста.

Вспышка.

Мир вокруг качнулся и исчез.

Я стоял в другом месте.

Горный уступ, широкий, залитый рыжим светом заката. Ветер нёс запах снега и хвои. Далеко внизу, под облаками, тянулась фиолетовая полоса Мглы, но здесь она казалась далёкой ибезопасной. Высота — три тысячи, может больше.

Старик сидел на расстеленной шкуре, скрестив ноги. Большой, широкоплечий, с седой бородой, заплетённой в две косы, и тяжёлыми руками, лежащими на коленях. Лицо было изрезано морщинами, тёмное от солнца и ветра, и глаза, глубоко посаженные, смотрели не на горы и не на закат.

Они смотрели на дракончика.

Маленький, с собаку размером, может чуть крупнее. Серо-синяя чешуя, мокрая, со следами яичной скорлупы в складках у шеи. Гребень — мягкий, как хрящ, зубцы ещё не затвердели. Глаза — огромные, испуганные, мокро блестящие в закатном свете. Грозовой. Совсем молодой, только что вылупившийся.

Дракончик пищал. Тонкий, дрожащий звук, похожий на скрип мокрого стекла. Он переступал лапками по шкуре, не зная, куда деть себя, и мелко трясся.

Старик не двигался. Руки на коленях, спина прямая. Только грудь едва заметно вздымалась с каждым вдохом и из его груди шёл звук.

Низкий и глубокий, вибрация, которая начиналась где-то в рёбрах и выходила наружу, минуя горло. Будто внутри старика гудел камертон, настроенный на частоту, которую невозможно подобрать, только почувствовать. Звук был ровный, длинный, без пауз, без ритма. Одна нота, текущая как вода.

Дракончик замер, перестал пищать, перестал дрожать. Повернул голову в сторону старика, уставился на него мокрыми глазами, и я видел, как напряжение уходило из маленького тела — лапы расслабились, хвостик перестал подрагивать, мягкий гребень лёг.

Старик продолжал гудеть. Звук менялся, совсем чуть-чуть, то опускался ниже, почти за предел слышимости, то поднимался, и в нём проступал обертон, тёплый, как мех.

Дракончик сделал шаг, потом ещё, неуверенно, ковыляя на мягких лапах, подполз к старику и ткнулся мордочкой ему в колено. Старик положил руку на его гребень — медленно и легко, как кладут ладонь на голову ребёнка.

Рядом стоял мальчик. Лет шесть, смуглый, черноволосый, с широко раскрытыми глазами. Он смотрел на деда и дракончика, и на его лице было такое выражение, какое бывает у детей, когда они видят чудо.

— Дед, — прошептал мальчик. — Как ты это делаешь?

Старик не перестал гудеть. Просто чуть повернул голову и посмотрел на внука из-под кустистых бровей. Звук продолжался, дракончик на его коленях закрыл глаза и устроился, подогнув хвост.

Потом гудение стихло.

— Слушай, — сказал старик. Голос был низкий, с хрипотцой, и слова выходили медленно, будто каждое стоило усилия. — Не голосом поёшь. Здесь.

Он коснулся своей груди. Костяшки пальцев ткнулись в грудину.

— Здесь начинается. Глубоко. Ниже горла, ниже дыхания. Там, где кости гудят. Найдёшь — оно само пойдёт. Не думай о звуке. Думай о том, что хочешь сказать.

— А что ты говоришь?

Старик помолчал. Рука поглаживала мягкий гребень дракончика.

— Ничего. Я ничего не говорю. Я просто здесь.

Вспышка погасла.

Я сидел на камне перед клеткой, и в ушах ещё звенела тишина горного уступа. Рыжий свет заката стоял перед глазами, и запах снега, чистый и холодный — растворялся в тяжёлом зверином духе загонов.

Воспоминание носителя. Дед Аррена, старейшина Чёрного Когтя. Маленький грозовой дракончик на расстеленной шкуре. Мальчик с широко раскрытыми глазами.

Тело помнило. Где-то глубоко, под мышцами, под рёбрами, в той области, где Гарь учил находить стержень, что-то отозвалось на этот звук, как струна на камертон.

Я посмотрел на Грозового.

Дрейк лежал мордой к решётке и тяжело дышал. Глаза полуоткрыты, зрачки расширены. По чешуе пробегали редкие голубые искры. Он смотрел на меня и ждал, чего я не знал. Может, он тоже не знал.

— Эй, Грозовой, — сказал я тихо. Голос хриплый, пересохший. — Плохо, что у тебя нет имени. Здесь, в этом месте, вам не дают имён. Дают номера, или клички, или просто — «тот, в третьей клетке».

Дрейк не шевельнулся. Только ноздри чуть раздулись.

— Ты меня сегодня из Мглы вытащил. Там, внизу, в фиолетовой дряни, когда я уже уходил, ты был. Может, это был морок. Может, я себе нафантазировал. Но потом Система показала «Искру Отклика», и я не знаю, что это значит. Честно, не знаю.

Помолчал. Слова выходили сами, без усилия, без подготовки. Очень тихо, чтобы слышал лишь он один.

— Если бы я мог тебя назвать — я назвал бы тебя Искрой.

Тишина. Дрейк лежал. Бока раздувались, медленнее, чем минуту назад. Гребень сложен, зубцы погасли.

— Ничего от тебя не хочу, Искра. Клянусь. Только хочу, чтобы эти ублюдки дали мне время с тобой побыть. Вот и всё, что мне нужно.

Я посмотрел ему в глаза.

Янтарный зрачок сузился и расширился. В его глубине двигалось что-то, что я не мог назвать словами. Оценка? Сомнение? Или что-то такое, для чего у людей слов ещё не придумали.

Звук пришёл сам.

Я не решал его издать, н готовился, не прочищал горло, не подбирал ноту — просто сидел, смотрел в глаза зверю, и из груди поднялось гудение. Оно шло оттуда, откуда показывал дед в воспоминании. Из-под рёбер, из того места, где кости гудят.

Память тела знала этот звук. Мальчик слышал его тысячу раз — сидя на уступе рядом с дедом, засыпая под его гул в шатре, просыпаясь на рассвете, когда старик встречал утро этой вибрацией, обращённой к горам и к небу.

Я лишь пропускал его через себя.

Звук тёк, без начала и конца. Одна нота, длинная, ровная, уходящая ниже, чем голос, ниже, чем дыхание. Грудь вибрировала, и вибрация расходилась по камню, по воздуху, по прутьям решётки.

Грозовой поднял голову.

Медленно, будто тело весило в три раза больше обычного. Зрачки расширились до предела. Ноздри раздулись, втягивая воздух, и я увидел, как дрогнул гребень — один зубец, потом второй, и на их кончиках зажглись голубые точки. Тусклые, едва заметные. Как свечи на ветру.

Он слушал.

Гудение продолжалось, и перед глазами поплыли образы, расплывчатые, как отражения в мутной воде. Загоны. Клетки. Дракон, которого волокут на цепях через каменный двор, крылья связаны, морда в наморднике, на боках — свежие полосы от кнута. Крик, человеческий, грубый, команда, удар. Другой дракон, меньше, забившийся в угол ямы, в темноте, один. Третий на разделочном столе, уже мёртвый, с пустыми глазами.

Видения шли поверх реальности, полупрозрачные, и в них я узнавал то, что видел сам за эти недели. Только теперь я видел это целиком. Всю машину, которая стояла на этом хребте. Улов, ломка, продажа. Конвейер. Живые существа входили с одного конца и выходили с другого, уже мёртвые внутри. Послушные, тихие, с потухшими глазами. Готовый продукт.

Звук тёк из груди, и вместе с ним что-то уходило. Злость? Боль? Бессилие? Я не разбирал. Просто пропускал это через себя и отпускал.

Грозовой опустил голову обратно на камень. Медленно, аккуратно, так что подбородок лёг на передние лапы. Гребень складывался зубец за зубцом. Бока ходили ровнее, и дыхание выровнялось — длинные, глубокие вдохи, с паузой на выдохе.

Он затихал.

Я продолжал гудеть. Звук менялся сам, без моего участия, опускался и поднимался, и в нём проступали обертоны, которых я не мог бы воспроизвести сознательно. Тело знало и помнило.

Зверь лежал на камне и дышал. Глаза были открыты, зрачки чуть сужены, расслабленные. Он смотрел на меня спокойно, смотрел так, как смотрят, когда больше не нужно ни атаковать, ни защищаться.

Потом глаза закрылись. Тяжёлые надбровные дуги опустились, и дрейк лежал неподвижно, только бока вздымались и опускались. Ровно и спокойно, будто впервые за всё время, что он провёл в этой клетке, ему было можно лечь и просто лежать.

Что-то сдвинулось. Внутри, в том месте, откуда шёл звук. Сила, которую я не просил и не ожидал, мягко потянула вверх. Колени разогнулись сами, и я поднялся, медленно, не прерывая гудения. Ноги несли меня к клетке, шаг за шагом, и я не сопротивлялся, потому что сопротивляться было нечему. Это было правильное движение, единственно возможное, как вдох после выдоха.

Решётка. Прутья холодные, гладкие от тысяч прикосновений. Я сел рядом, вплотную, так что плечо упиралось в железо. Через прутья, в полуметре от меня, лежала серо-синяя чешуйчатая стена — бок дрейка. Он поднимался и опускался с каждым вдохом, и я видел каждую чешуйку, крупную, размером с ладонь, с тонкими голубыми прожилками в глубине.

По чешуе ещё пробегали слабые разряды. Голубые огоньки вспыхивали и гасли, перетекая от хребта к животу. Но там, куда я медленно протянул руку, они расступились. Голубые искорки мигнули и ушли в стороны, оставив полоску чешуи тёмной и спокойной.

Я смотрел на свою руку, проходящую между прутьями. Пальцы подрагивали. Кончики были в сантиметре от чешуи.

Дрейк лежал с закрытыми глазами и дышал.

Я коснулся его.

Чешуя была прохладной. Гладкой на ощупь, с лёгкой шероховатостью у краёв. Под ней — плотная, тёплая кожа, и ещё глубже — тяжёлое, мерное биение. Его пульс, медленный и мощный, как удары далёкого барабана.

Грозовой издал звук. Похожий на то, что я слышал от кошек, только глубже, мощнее, и от него завибрировали прутья решётки под моим плечом. Урчание, этот зверь урчал.

Глаза остались закрыты. Гребень лежал, зубцы расслаблены. Бок под моей ладонью поднимался и опускался ровно.

Я сидел и держал руку на его чешуе, и не думал ни о чём. Ни о Системе, ни о Пепельнике, ни об утре, которое могло быть последним. Ни о Репье, ни о Мгле, ни о лагере над головой. Вообще ни о чём. Только ладонь на прохладной чешуе и мерное биение чужого сердца под пальцами.

Гудение стихло само, постепенно, как затухающий костёр. Тишина легла на загоны, и в ней остался только этот звук — его урчание, моё дыхание, и далёкий ветер над хребтом.

Потом я заговорил. Шёпотом, почти без голоса, одними губами.

— Искра. Послушай меня. Я прошу тебя. Когда они придут, а они придут, — делай то, что они скажут. Ложись, когда говорят лечь. Открывай пасть, когда говорят открыть. Ешь, когда дают еду.

Пальцы чуть сдвинулись по чешуе. Дрейк не шевельнулся.

— Не заставляй их делать тебе больно. Ты умнее их, ты это знаешь, и я это знаю. Будь умнее до конца. Притворись. Делай, что они хотят, и жди.

Дыхание зверя было ровным и тёплым.

— Мы выйдем отсюда. Я вытащу тебя. И вытащу других. Но для этого мы должны действовать умно. Слышишь?

Молчание.

— Достаточно.

Голос Пепельника за спиной, шагах в пяти, без выражения.

Я не обернулся. Рука лежала на чешуе, и я чувствовал, как под пальцами ходит пульс — тяжёлый удар, пауза, удар.

— Я здесь, чтобы помочь по-настоящему, — прошептал я. — Верь мне.

Дрейк открыл глаза.

Янтарно-серый зрачок расширился, впитывая свет. Он смотрел на меня, в упор, и в его глазу двигалось что-то, чему я не мог подобрать названия. Проверка? Взвешивание? Или решение, которое уже принято, но ещё не озвучено.

— Я сказал — достаточно.

Шаги. Подошвы о камень, несколько пар. Псари двигались ко мне, и их тени легли на пол загона.

— Кивни, — шепнул я. — Скажи, что понял. Что будешь есть. Что не будешь заставлять их применять силу. Просто кивни.

Дрейк смотрел.

Руки подхватили меня под локти и потянули вверх. Чужая хватка, жёсткая, привычная к тому, чтобы поднимать тела. Пальцы соскользнули с чешуи, и между ладонью и зверем легла полоса пустого воздуха. Я не сопротивлялся, дал себя поднять, но не отводил глаз.

Грозовой лежал и смотрел.

Меня оттащили на два шага от клетки. Я стоял, удерживаемый с двух сторон, и смотрел на дрейка, а дрейк смотрел на меня.

Тишина.

Грозовой фыркнул. Короткий звук, через стянутые намордником челюсти. Потом голова качнулась — вниз, вверх. Движение тяжёлое, медленное, будто шея весила тонну, и следом звук — протяжный, с нисходящей интонацией на конце. Тоскливый и одновременно спокойный. В нём было что-то, отдалённо похожее на согласие.

[Грозовой дрейк — обновление]

[— Апатия: [░░░░░░░░░░] 2 %]

[— Страх: [░░░░░░░░░░] 0 %]

[— Агрессия: [██░░░░░░░░] 18 %]

[— Готовность к контакту: [███████░░░] 72 %]

[Параметр: РАЗУМНАЯ ВОЛЯ]

[— Статус: АКТИВНА]

[Новый параметр обнаружен:]

[— ИСКРА СВЯЗИ: зафиксирована]

[— Определение: зачаток ментального резонанса]

[между оператором и объектом.]

[— Статус: неактивна. Для активации полноценной]

[Связи требуется: Закалённый, 2 круг (минимум)]

[Распознавание оператора: ДА — устойчивое, усиленное]

Что-то тёплое разлилось в груди, как вода, заполняющая впадину. Я выдохнул и понял, что задерживал дыхание.

Умнее, чем я думал. Разумное существо, которое взвешивает, решает и выбирает. Система говорила — но одно дело прочитать строчку текста на краю зрения, и другое увидеть, как дракон кивает тебе, будто заключает сделку.

Меня развернули. Пепельник стоял в трёх шагах, руки сложены на груди, и смотрел на меня так, как раньше не смотрел. Три чёрные капли под левым глазом, красные воспалённые белки, узкое лицо.

— Что ты сделал?

— Ничего не делал, — сказал я.

— Падаль.

— Ничего. Обращался с ним так, как он того заслуживает. Только это.

Пепельник молчал. Пальцы правой руки медленно барабанили по локтю левой. Железное кольцо цокало о кожу куртки.

— Заслуживает, — повторил он. Слово прозвучало странно в его устах, будто он пробовал на вкус что-то незнакомое. — Драконы — скот, Падаль. Со скотом обращаются так, как нужно. Они служат. Потому что глупее нас, потому что опасны, если их не ломать. Ты посягаешь на уклад Клана?

Я покачал головой.

— Нет. Вы просили меня сделать работу, и я её сделал. Зверь спокоен. А теперь я хотел бы вернуться в нижний лагерь и продолжить тренировки, чтобы достойно служить Клану.

Пепельник прищурился. Левый глаз сузился больше правого, и на мгновение показалось, что он усмехнулся. Потом лицо разгладилось.

Быстрые шаги. Кто-то бежал по лестнице сверху, со стороны среднего яруса. Звук подошв по камню, сбивчивый, торопливый. На площадку выскочила девушка, молодая, в грубой рубахе обслуги, с раскрасневшимся лицом. Остановилась, увидев Пепельника, и прижала кулак к груди.

— Железная Рука! Глава спустился. Собирает Рук и старших Кнутодержателей наверху.

Пепельник повернулся к ней. Лицо каменное.

— Когда?

— Сейчас. Приказ немедленный.

Секунду он смотрел на девушку. Потом на меня. Потом на клетку, где Грозовой лежал с закрытыми глазами, спокойный, с прижатым гребнем и ровным дыханием.

— Хорошо, — сказал Пепельник. — К загонам не подпускать. Пока не пройдёт ритуалы.

Последнее было обращено к Горбу и Хрусту, которые стояли у стены. Горб кивнул.

Пепельник сделал шаг к лестнице, потом остановился.

— Впрочем, подожди.

Он повернулся к молодому Псарю — тому самому, с обожжённой рукой, который стоял поодаль и следил за происходящим с выражением человека, наблюдающего что-то, чего не может объяснить.

— Дай ему мясо, — сказал Пепельник. — Дракону. Посмотрим.

Псарь кивнул. Подошёл к корзине у стены, вытащил кусок, тёмный, жилистый, размером с предплечье. Посмотрел на клетку, посмотрел на меня, сглотнул и двинулся к решётке, держа мясо на вытянутой руке, как держат что-то, что может укусить.

Грозовой открыл глаза.

Голова поднялась с камня. Зрачки сузились, и я увидел, как взгляд дрейка скользнул по Псарю, задержался на мясе, потом переместился на меня.

Тишина.

Все стояли и смотрели. Пепельник у лестницы, руки сложены на груди. Горб и Хруст у стены. Псарь с мясом, застывший в шаге от решётки. Я, удерживаемый чужими руками.

Грозовой смотрел на меня. Янтарный глаз — спокойный и ясный.

Очень медленно он поднял голову. Шея разогнулась. Дрейк привстал на передние лапы, потянулся мордой к решётке, туда, где Псарь держал кусок. Пасть приоткрылась, насколько позволял намордник. Зубы мелькнули, и мясо исчезло. Челюсти сомкнулись, и послышался негромкий хруст.

Он ел.

Тепло в груди поднялось выше, к горлу, и стало трудно сглотнуть. Умный зверь. Гордый, упрямый, несломленный зверь, который не прикасался к еде, потому что принимать пищу из рук тюремщиков — значит сдаться. И вот он ел, потому что решил., потому что взвесил и выбрал. Потому что кто-то попросил его быть умнее, а не сильнее.

Я посмотрел на Пепельника.

Пепельник смотрел на меня.

Лицо ровное, гладкое. Красные глаза прищурены.

Потом он кивнул.

— Уведите, — сказал коротко.

Меня отпустили и повели к лестнице. Горб впереди, Хруст сзади. Прошли мимо ряда клеток, и я ловил взгляды. Псари стояли вдоль прохода — те, что прибежали на шум, и те, что были здесь с самого начала. Лица растерянные, одинаковые. Они стояли и смотрели, как Червь с кличкой Падаль проходит мимо них, и не могли понять, что только что произошло. Как у них не вышло, а у этого мяса — вышло.

На полпути к лестнице я заметил фигуру у стены. Высокий, нескладный парень с длинными руками. Шрам от уха до уха на горле, бледный, старый. Он не смотрел на других, только на меня. Глаза внимательные и спокойные, с тем выражением, которое я привык замечать у людей, когда они видят что-то, что совпало с тем, что они давно подозревали.

Он чуть кивнул мне. Еле заметно, одним движением подбородка.

Я кивнул в ответ и пошёл дальше.

Ступени вниз, пролёт за пролётом. Запах загонов уступил место сырости и горечи нижнего яруса. Сумерки сгущались быстро — здесь, на границе с Мглой, темнело раньше, чем наверху. Серые стены барака проступили из полутьмы, и гонг уже отзвенел — время ужина.

Горб остановился у входа.

— Всё, — сказал коротко. — Иди.

Я вошёл.

Барак жил обычной вечерней жизнью. Черви сидели на койках и на полу, ели из деревянных мисок, переговаривались вполголоса. Пахло похлёбкой, потом и дымом. Масляные лампы горели в нишах, бросая рыжие пятна на стены.

Я взял свою миску. Похлёбка жидкая, с волокнами мяса и разваренными корнеплодами. Есть хотелось так, что руки дрожали.

— Падаль!

Голос Рыжей. Она стояла у входа, широкоплечая, с серьгой-крюком в порванном ухе, и держала что-то в тряпке. Шагнула ко мне и бросила свёрток на край моей койки.

— Паёк. Приказ сверху.

Развернула тряпку одним движением. Кусок вяленой солонины, тёмный и жёсткий, размером с две ладони.

Рыжая ушла, не оглядываясь. Она носила ещё три таких свёртка — Гарю и двум другим старожилам, которые заслужили дополнительный паёк работой в загонах.

Шёпот прокатился по бараку, как ветер по траве. Я слышал обрывки.

— … опять мясо, этому…

— … наверху что-то было, Грозовой орал, слышали…

— … Падаль там что-то учудил, говорят, руками голыми…

— … враньё, никто не видел…

— … Псари молчат, лица кислые…

Я ел похлёбку. Потом посмотрел на мясо на койке. Взял его, разорвал руками пополам.

Встал и пошёл через барак.

Тихоня сидела в своём углу, на крайней койке у стены. Прямая спина, бледное лицо, тёмные глаза. Миска с похлёбкой на коленях, почти нетронутая.

Протянул ей половину мяса.

— Будешь?

Девушка подняла взгляд, посмотрела на мясо, потом на меня. Потом на барак — быстрый, скользящий взгляд по лицам. Увидела то же, что и я: Репей в дальнем углу, мрачный, с тремя червями вокруг, и его глаза на моей спине.

Потом тихо кивнула.

Я сел рядом. Мы ели молча. Мясо было жёсткое, солёное, и его приходилось долго жевать, но каждый кусок наполнял тело теплом, которого не хватало после Мглы, после удара Горба, после всего.

Тихоня ела аккуратно, маленькими кусками, и не смотрела по сторонам. Один раз её глаза встретились с моими, и в них мелькнуло что-то, отдалённо похожее на благодарность. Но она ничего не сказала, и я ничего не сказал.

Когда мясо закончилось, я поднялся и пошёл через барак к дальнему углу, где Гарь сидел на своей койке, привалившись спиной к стене. Чёрные кудри, ожог на правой щеке, три полосы клейма на предплечье. Он жевал свой кусок мяса и смотрел в пустоту с тем ленивым выражением, с каким волк лежит у логова после удачной охоты.

Я сел рядом на корточки. Наклонился ближе.

— Гарь. Я потерял сегодня камень. Моё оружик. Во Мгле. Есть у тебя что-нибудь для защиты этой ночью?

Гарь посмотрел на меня, потом по сторонам — медленно, как человек, который привык проверять, кто слушает. Поднялся с койки, одёрнул рубаху.

— Что было наверху?

— Ничего, — сказал я. — Покормили дрейка. Я ушёл.

Он стоял и смотрел. Чёрные глаза, ожог на щеке в форме распахнутого глаза. Я видел, как за этим взглядом проворачивается мысль. Кажется, парень знал, что я вру. Знал, что я знаю, что он знает. И знал, что я всё равно не скажу.

Гарь кивнул сам себе. Обошёл меня и двинулся через барак.

Шёл по центральному проходу, между двумя рядами коек, и черви расступались перед ним, даже не поднимая головы. Шаги уверенные, и барак замолкал по мере того, как он продвигался к дальнему углу.

Там, где сидел Репей.

Три червя вокруг Репья подняли головы. Один отодвинулся, инстинктивно, будто даже не сообразив зачем, второй застыл с миской у рта. Репей сидел на краю койки, ноги широко расставлены, локти на коленях, и когда тень Гаря легла на него, он медленно поднял взгляд.

Гарь остановился и молчал.

Видел через весь барак, через головы и спины, как Репей напрягся. Плечи чуть приподнялись, челюсть стиснулась. Он встал. Черви рядом с ним тоже поднялись, будто их потянули за верёвочки.

Репей кивнул коротко и вопросительно. Мол, чего?

Гарь смотрел на него ещё секунду. Потом сказал:

— Заточка. У тебя была лишняя. Я знаю. Дай.

Голос ровный. Репей дёрнулся — оглянулся по сторонам, увидел, как его глаза метнулись по лицам. Весь барак смотрел. Черви на ближних койках замерли, даже те, кто делал вид, что спит, лежали слишком неподвижно.

— Зачем тебе? — спросил Репей хриплым и растерянным голосом.

— Надо.

Гарь протянул руку. Открытая ладонь, пальцы чуть разведены.

Репей стоял и смотрел на руку. Видел, как ходили желваки на его скулах. Он кусал нижнюю губу, прикусывал, отпускал, снова прикусывал. Глаза метались между ладонью Гаря и лицами вокруг, и в них было понимание того, что отказать нельзя, что вопрос «зачем» не имеет ответа, потому что ответ и так очевиден.

Медленно, как во сне, Репей наклонился. Рука полезла под тюфяк, пошарила там, и вытащила заточку. Грубая работа, обломок железа, заточенный о камень, с обмоткой из тряпья на рукояти. Протянул Гарю. Пальцы разжались с трудом, будто отдавал не кусок железа, а кусок себя.

Гарь взял, кивнул, развернулся и пошёл обратно.

Тот же путь, по центральному проходу, через весь барак. Шаги мерные, спина прямая. Дошёл до меня и протянул заточку.

Я замер.

Рука с заточкой висела в воздухе между нами, и я понимал, что это значит. Это был не подарок, а жест, который прочитает каждый в этом бараке. Гарь забрал оружие у Репья и отдал мне публично, при всех — не просто помог, а обозначил: этот человек под моей защитой. Лучше не трогать.

Я взял заточку. Пальцы сомкнулись на тряпичной обмотке.

— Спасибо, — сказал я.

Гарь ничего не ответил. Сел на свою койку и привалился к стене.

Я пошёл к своему месту. Через проход, мимо чужих коек, опущенных глаз и застывших фигур. Мимо Репья.

Он стоял там, где Гарь его оставил. Лицо серое, пустое, как у человека, которому только что объявили приговор. Черви, что сидели вокруг него минуту назад, уже разошлись. Просто встали и пересели на свои койки без слов. Как будто место рядом с Репьем стало ядовитым.

Я прошёл мимо. Сел на свою кровать, положил заточку рядом, на тюфяк, так чтобы было видно, и просто сидел.

Барак молчал. Потом кто-то кашлянул, кто-то зашуршал одеялом. Шёпот вернулся. Кто-то встал, прошаркал к бочке с водой. Кто-то негромко выругался. Жизнь возвращалась по капле, наполняя пространство привычными звуками, и ночь обретала обычную форму, будто ничего не случилось.

Я бросил взгляд на Гаря. Парень сидел в своём углу, привалившись к стене, руки на коленях. Смотрел на меня.

Взгляд ничего не выражал.

Три недели прошли, как проходит всё в этом месте, — через пот, боль и привыкание. День за днём, одинаковые, как ступени бесконечной лестницы, вырубленной в скале. Подъём по удару гонга. Молитва Железу. Каша. Работа. Тренировка. Пелена. Ужин. Сон. И снова.

Закалка шла. Двойная доза Горечи дважды в день с добавками Костяника. Жёлтый горец и жгучий мох кончились на исходе первой недели, и я вернулся в Лекарьскую. Костяник глянул на меня из-под косматых бровей, пощупал пульс, оттянул веко и посмотрел зрачки.

— Печень держит, — сказал он. — Почки тоже. Ладно.

Выдал ещё мешочек семян и связку сухих стеблей. Потом добавил третий пакетик, совсем маленький, с чем-то бурым и пахучим.

— Кедровая смола, — объяснил, не дожидаясь вопроса. — Жуй перед сном. Желудок скажет спасибо.

Тело менялось медленно и упрямо, чувствовал эти перемены каждое утро, когда вставал с койки. Мышцы стали плотнее и суше, как будто из них выжали лишнюю воду и оставили только жилы и волокно. Кожа на предплечьях загрубела, приобрела тот сероватый оттенок, который я видел у всех, кто провёл здесь больше месяца. Дыхание стало глубже. Разреженный воздух нижнего яруса больше не вызывал одышки, и по утрам я не кашлял, как в первые дни.

Система фиксировала прогресс. Первый круг Непробуждённого закрылся на пятый день. Щелчок внутри, как будто что-то встало на место, и тело стало чуть легче, чуть послушнее. Второй круг пошёлмедленнее: Пограничная кровь, адаптация к микровоздействию Мглы. Семь дней дней, и на восьмой я проснулся с ощущением, что слышу лучше. Капли с потолка барака звучали отчётливо, и я различал дыхание каждого спящего в радиусе пяти коек. Побочный эффект, не магия — просто тело училось жить в среде, которая его убивала.

Третий круг едва не убил меня.

Это случилось на двадцать третий день, на Площадке Купания, после обычного погружения. Я вышел из Мглы, сделал три шага к берегу и упал. Ноги просто отказали, будто кто-то выдернул из них кости. Тело скрутило — внутри, от живота до горла, всё стянулось в узел, плотный и горячий, я лежал на мокром камне, скрючившись, и не мог разогнуться.

Трещина стоял надо мной и смотрел.

— Не трогай его, — сказал он кому-то, кто пытался меня поднять. — Пусть лежит.

Я лежал — минуту, две, пять. Камень был холодный и мокрый, и Мгла клубилась в метре от моих ног. Узел внутри пульсировал, стягивался туже, и я думал, что сейчас что-нибудь лопнет, порвётся, и всё закончится на этих камнях, у самой кромки.

Потом узел сжался до предела и разжался. Как кулак, который держали стиснутым слишком долго. Тепло хлынуло по телу, и я почувствовал, как что-то внутри уплотнилось. Кости стали тяжелее. Мышцы налились чем-то новым, плотным, а когда я наконец разогнулся и сел, мир вокруг выглядел иначе. Чётче и ближе.

Трещина присел рядом на корточки. Пощупал мне шею, потом грудину, потом рёбра. Кивнул.

— Третий круг, — сказал он и прищурился. — Быстро. Быстрее многих.

Помолчал, пожевал сухими дёснами.

— Даже быстрее Гаря, но ты ему это не говори.

Воспоминания приходили по ночам.

Система отдавала их порциями, как скупой хозяин раздаёт хлеб, кусок за куском, и каждый кусок менял картину мира, в который я попал.

Империя оказалась больше, чем я представлял — не одно королевство, а целая сеть городов, крепостей и торговых путей, протянутых по горным хребтам, как паутина над бездной. Всё держалось на драконах. Буквально всё. Почта — виверны-сизокрылы, быстрые и выносливые, способные за день покрыть двести километров. Торговля — караваны на каменных дрейках, которые тянули по воздуху тяжёлые платформы с грузом, подвешенные на цепях. Война — штурмовые, живые осадные орудия, каждый стоил целого гарнизона. Разведка — теневые дрейки, способные нырять в верхнюю Мглу и возвращаться с информацией о том, что движется внизу.

Без драконов мир рассыпался бы на тысячу изолированных островков, торчащих из фиолетового моря. Собственно, он и рассыпался — там, где драконов не хватало. Западные Острова, Архипелаг Разбитого Неба, жили воздушным пиратством и контрабандой, потому что легальных караванных дрейков на всех не хватало. Южное Побережье, Гнилые Топи, вообще осталось без регулярного сообщения после эпидемии Мора четыреста лет назад. Люди там выживали, как могли, и продолжительность жизни редко переваливала за сорок.

Торговля драконами была кровеносной системой Империи. Кланы укротителей — артериями, по которым текла эта кровь. Клан ловил диких драконов, ломал их, обучал базовым командам и продавал. Караванным гильдиям — рабочих каменных дрейков. Имперской армии — боевых багряных и грозовых. Почтовым службам — сизокрылов. Богатым аристократам — «домашних» виверн для статуса. Сломанный дрейк стоил от сорока до ста двадцати серебряных чешей, в зависимости от вида, возраста и степени послушания. Штурмовой, если клан умудрялся поймать и подчинить такого (что бывало крайне редко из-за их огромных размеров), тянул на несколько Глаголов — кристаллов мглокамня, каждый из которых стоил целое поместье.

Конвейер. Живые существа на входе, послушные инструменты на выходе. И чем больше Империя расширялась, чем выше поднималась Мгла, тем больше драконов требовалось. Больше почтовых, больше караванных, больше боевых. Спрос рос, а предложение падало, потому что сломанные драконы не размножались нормально. Их потомство рождалось слабым, болезненным, с подавленными стихийными способностями. Замкнутый круг, который никто не хотел видеть.

Мглоходы стояли отдельно от всей этой системы. Люди, которые зашли в Мглу так глубоко, что она стала частью их. Серая кожа, мутные глаза, температура тела ниже нормы. Они могли неделями находиться в Пелене, дышать ей, ходить по дну мира, где не выживал никто, и возвращаться. Изменёнными, странными, с обрывками знаний, которые никто не мог проверить. Империя использовала их как разведчиков и пророков, но держала на коротком поводке. Мглоход, вышедший из-под контроля, был опаснее штурмового дракона, потому что он знал то, чего не знал больше никто.

Связь между Пеленой и драконами тоже оказалась глубже, чем я думал. Мгла — дыхание Первородных, спящих на дне мира. Драконы — их потомки, отголоски, осколки той же силы. Чем глубже Связь между всадником и драконом, тем лучше всадник переносил Мглу. Потому что через дракона он подключался к той же энергии, которая питала Пелену. Драконий Резонанс и аура Мглы были двумя сторонами одной монеты. Закалка адаптировала тело к Мгле снаружи, а Связь — изнутри. Вместе они давали эффект, недостижимый по отдельности.

Поэтому Повелители могли часами находиться в Пелене. Поэтому Владыки Стай жили на самом краю, где воздух уже был отравлен, и не болели. А Мглоходы… Мглоходы, по одной из теорий, были людьми, чья Связь с драконом оказалась настолько глубокой, что пережила смерть самого дракона. Или людьми, которые установили Связь с чем-то другим. С самой Мглой, с тем, что дышало на дне.

Система культивации раскладывалась по полочкам. Непробуждённый — три круга, через которые я сейчас продирался. Базовая адаптация тела к высоте и микровоздействию Мглы. Дальше — Закалённый, пять кругов, от «Первого вдоха» до «Железного стержня». Это уже серьёзно: перестройка лёгких, уплотнение костей, повышение болевого порога. Годы работы. Потом — Всадник, шесть кругов, но только при наличии Связи. Драконий Резонанс начинал менять тело на клеточном уровне: обострение чувств, когти вместо ногтей, чешуя на предплечьях, вертикальный зрачок. Повелитель — четыре круга, Глубокая Связь со штурмовым или Владыкой. Здесь человек переставал быть полностью человеком. Владыка Стай — ещё четыре круга, множественные Связи, легенда при жизни. И за пределом всего, вне всей системы культивации — Мглоход, о которых достоверно не знали ничего.

Между Непробуждённым и Закалённым лежал ритуал Первого Вдоха. Контролируемое погружение в Мглу на пять минут. Без подготовки — смерть, с подготовкой — первый шаг в другую жизнь. Мне до него оставалось завершить третий круг и пройти кланские ритуалы посвящения. О которых я узнал достаточно, чтобы не испытывать оптимизма.

«Железная Ночь» — ночь в яме с диким драконом. Нож и факел. Доживи до утра. Смертность — тридцать процентов. И «Принятие Узды» — самостоятельная ломка молодой виверны за тридцать дней. Вот это пугало больше ямы, не потому что сложно, а потому что от меня ждали, что я сломаю зверя. Кнутом, голодом, изоляцией. Всем тем, от чего меня тошнило в прошлой жизни и тошнит в этой.

Но без прохождения ритуалов — вечный Червь. Обслуга. Выхода нет. К драконам не допустят, закалку не продвинешь, Связь не сформируешь, а без Связи — всё остальное бессмысленно.

Воспоминания Аррена приходили отдельно, болезненные и чужие.

Отец Рэн Громовой Удар. Имя, которое произносили с придыханием даже здесь, в этой дыре на краю мира. Повелитель, связанный с дрейком четвёртого ранга, служащий при Имперском дворе. Живая легенда. Человек, который за тридцать лет службы ни разу не проиграл воздушный бой. Аррен помнил его урывками — высокая фигура в чёрном мундире с красной каймой, жёсткий голос, руки, которые никогда не обнимали. Письма, написанные резким почерком на дорогом пергаменте, скупые, как военные донесения. «Не опозорь меня окончательно». Вот и вся отцовская любовь.

Мать. Имени воспоминания не сохранили, или я ещё не добрался до него. Женщина из племени Чёрного Когтя, всадница, связанная с серебристым дрейком. Забрала Аррена из дворца, когда ему было три, и увезла в горы, к своим. Погибла, когда ему было восемь. Её дрейк закрутился в воздухе и рухнул на скалы. Причина неизвестна. Внезапный разрыв Связи? Болезнь? Предательство? Аррен стоял на обзорной площадке и видел, как серебряное тело превращается в точку, а точка — в ничто.

Дед — старейшина племени, тот самый, из воспоминания с дракончиком. Единственный человек, который любил Аррена без условий. Провожал до границы племенных земель, когда внука отправили в Клан. Обнял крепко, прижал к жёсткой бороде. «Ты всё ещё мой внук, Аррен». Но не сказал: «Я верю в тебя». Потому что верить было не во что.

Боль этих воспоминаний въедалась в тело, как ревматизм. Я просыпался по ночам и не сразу понимал, чья это тоска — моя или мальчика, который трижды протягивал руки к яйцу и трижды получал в ответ тишину.

Три недели без драконов — это было тяжелее всего. После того вечера с Грозовым меня отрезали от загонов — жёстко и без объяснений. Псари Горб и Хруст следили, чтобы я не поднимался выше тренировочной площадки. Когда я попытался пройти мимо них к лестнице на второй день, Горб просто встал на пути и покачал головой.

— Приказ, Падаль. Разворачивайся.

Я развернулся и больше не пытался.

За мной следили не скрываясь, даже не особо стараясь быть незаметными. На тренировке всегда один из Псарей стоял в стороне, поглядывая в мою сторону. На Площадке Купания кто-нибудь из близнецов маячил у берега. В бараке Седой сидел в своём углу и смотрел на меня чаще, чем на остальных.

В бараке меня больше не трогали. Заточка лежала под тюфяком, но я ни разу её не доставал, потому что жест Гаря оказался сильнее любого оружия. Репей ходил по бараку с каменным лицом, жевал свою похлёбку в одиночестве, и когда наши глаза встречались, он отводил взгляд первым. Видимо парень понял, что сейчас любое действие против меня — это действие против Гаря, а Гарь был единственным человеком в этом бараке, с которым Репей не мог себе позволить воевать. Через неделю он просто отстал, и я перестал о нём думать.

Шило подошёл на третий день. Стоял рядом, мялся, ковырял ногтём щепку на стене барака, а потом выдавил:

— Падаль. Насчёт того раза. Ну, в бараке, ночью. Я…

— Забудь, — сказал я.

— Нет, послушай, я…

— Забудь, Шило.

Тот замолчал, постоял ещё немного, затем кивнул и ушёл. Больше к этому не возвращались, но он стал держаться ближе. Не лез с разговорами, просто оказывался рядом на тренировке, в очереди за кашей, на Площадке перед погружением., пытался искупить, а может, просто искал, к кому прибиться.

Тихоня была настойчивее.

— Что случилось с Грозовым? — спрашивала каждые два-три дня, голосом, который из-за долгого молчания звучал хрипло. — Псари говорят, ты его усмирил. Руками.

— Ничего не случилось.

— Падаль.

— Ничего.

Она замолкала, но смотрела так, будто видела сквозь мои слова, как сквозь мутное стекло. Я не говорил никому, но слухи расползались сами. Псари видели, как Грозовой принял мясо. Видели, как я сидел у клетки и трогал чешую. Видели, как Пепельник кивнул. Такое не спрячешь в месте, где каждый шаг каждого человека на виду у тридцати пар глаз. Черви шептались по углам, и через неделю на меня начали смотреть иначе. Опасливо, с интересом, с той примесью суеверного уважения, которую здесь вызывали вещи необъяснимые, но поскольку я молчал, расспросы постепенно иссякли.

Одна ночь из этих трёх недель стоит отдельно.

Я проснулся от прикосновения — лёгкого, как сквозняк. Открыл глаза. Тихоня стояла рядом с койкой, бледная в темноте, глаза блестели. Она ничего не сказала, просто села на край, положила руку мне на живот, и рука уверенно поползла к поясу штанов.

Я перехватил её запястье.

— Нет, — сказал я.

Девушка замерла. Секунду смотрела на меня, и в темноте не мог разобрать выражения лица. Потом отдёрнула руку, прижала обе ладони к груди и ушла бесшумно, как тень.

Я лежал и смотрел в потолок. Мне сорок лет в голове шестнадцатилетнего тела, и этому телу, может быть, хотелось того, чего хотела она, но я был не им. И в этом месте, где любая привязанность превращалась в уязвимость — это было бы ошибкой. Для неё тоже.

Больше мы об этом не говорили. Девушка продолжала сидеть рядом за едой, и я продолжал делить с ней мясо, когда его давали, но руку больше не протягивала.

Грозовой видел несколько раз, издалека, мельком, когда проходил мимо загонов на к Костянику. Серо-синяя чешуя за прутьями клетки, голубые отблески на гребне. Живой и спокойный. Проблем с ним не было — это я слышал от Псарей, которые обсуждали между собой, не стесняясь Червей. Грозовой ел, пил, ложился по команде, позволял надевать намордник. Его даже не нужно было «доламывать». Он просто делал всё, что просили — спокойно и без сопротивления.

Дракон выполнял нашу сделку.

Но его не продавали и это было странно. Послушный рейк — товар, а товар не держат на складе без причины. Среди Псарей ходили слухи, что за Грозовым должен приехать кто-то из Империи. Кто-то серьёзный. Имперский заказ, может быть. Или что-то личное, связанное с Главой. Больше ничего, обрывки, шёпот, и даже Гарь не знал деталей.

Пять раз за эти три недели я встречал Искру в Пелене. Каждый раз одно и то же: фиолетовая муть, тяжесть на лёгких, шёпот мороков, и вдруг — серо-синий силуэт, проступающий из тумана, как проявляющаяся фотография. Свободный Грозовой, с расправленными крыльями и с горящим гребнем — дракон смотрел на меня и кричал что-то, от этого крика Мгла расступалась на мгновение, и я видел дальше, чем должен был.

Один раз, на погружении, Мгла показала мне другое. Тысячи фигур, стоящих в фиолетовом тумане с запрокинутыми лицами. Мужчины, женщины и дети в одеждах, которых я не узнавал, странных, длинных, с орнаментами. Глаза открыты, рты раскрыты, и из них лился стон, сливающийся в один гул. Души? Тени? Эхо древней цивилизации, ушедшей под Мглу две тысячи лет назад? Морок, как и всё остальное, но морок, от которого потом снились кошмары.

Я научился лучше дышать. Техника Гаря, короткий вдох носом, пауза, длинный выдох через сжатые зубы — стала автоматической. Однажды вечером, после погружения, я спросил его, откуда он это знает. Мы сидели на камнях у Площадки и Гарь посмотрел на горизонт, где фиолетовая линия Мглы сливалась с серым небом.

— Дед научил, — сказал и помолчал. — Мой дед. Он был укротителем, как и я. Только из другого клана. Клан Тихого Огня, на севере. Их прижала Империя.

— За что?

Гарь усмехнулся.

— За то, что пытались делать по-своему. Разводили драконов, оставляли себе. Империя решила, что это угроза монополии и угроза. Прислали двух штурмовых. Всех перебили, драконов забрали.

Он говорил это ровно. Так мир устроен.

— Дед выжил. Меня оставил здесь. Сказал: учись. Стань крепче. А потом решай сам, куда идти.

Больше он не рассказывал, и я не спрашивал.

[СТАТУС УКРОТИТЕЛЯ — обновление]

[Стадия: Непробуждённый]

[Круг: 3 (Пограничная кровь)]

[Прогресс к Закалённому: 92 %]

[Физические изменения:]

[— Плотность мышечной ткани: +35 % от базового]

[— Объём лёгких: +15 %]

[— Болевой порог: повышен]

[— Слух: обострён (адаптация)]

[— Кожа: пепельный оттенок (начальный)]

[Время во Мгле: стабильно до второго гонга + запас]

[Сопротивление морокам: среднее]

[Связи: 0 активных]

[— Грозовой дрейк (Искра): ИСКРА СВЯЗИ сохраняется]

[— Контакт прерван (21 день). Статус: стабильный]

[— Для активации Связи требуется: Закалённый, 2 круг]

[Магазин воспоминаний: 34 очка накоплено]

Тренировка закончилась полчаса назад, а дыхание ещё не пришло в норму. Я сидел на краю площадки, привалившись спиной к столбу манекена, и чувствовал, как пот стекает по шее, щекочет ключицы, впитывается в ворот серой рубахи. Ноги гудели после «Змейки» — двенадцать кругов по гребню, на два больше, чем месяц назад, и каждый давался легче предыдущего. Тело менялось. Я это чувствовал и без Системы: быстрее, плотнее и жёстче.

Гарь сел рядом молча, как всегда. Вытянул ноги, упёрся ладонями в камень, посмотрел на меня.

— Скоро, — сказал он.

Я повернул голову.

— Прорыв, — Гарь мотнул подбородком в мою сторону. — Видно по тебе. По тому, как двигаешься, как дышишь. Пару дней, может меньше. Тело уже готово, просто ещё не щёлкнуло.

Я кивнул.

— Да. Наверное.

Девяносто два процента. Система показывала цифру и последние восемь процентов ползли медленнее, чем первые. Как будто тело накапливало что-то, сжимало и уплотняло, готовясь к последнему толчку.

Гарь молчал, глядя на горизонт. Потом прокашлялся.

— Знаешь что. Я ведь скоро Псарем стану.

Я посмотрел на него.

— Охота, — сказал просто. — Через несколько дней. Если всё сделаю как надо, всё. Из бараков съеду. Другая жизнь.

— Это хорошо, — сказал я. — Наверное.

Гарь повернулся ко мне. Чёрные глаза, лёгкий прищур.

— В смысле «наверное»?

Я пожал плечами.

За три недели я так и не разобрался в Гаре. Он был идеальным Крюком. Альфа барака, первый на тренировках, чистая техника, холодный расчёт. Образцовый продукт Железной Узды, но иногда, в редкие минуты, когда парень думал, что никто не смотрит, я замечал что-то другое. Взгляд, направленный не на лагерь, а сквозь него, куда-то за хребты. Молчание, слишком долгое для человека, которому нечего скрывать. Дыхательная техника, переданная дедом из клана, который Империя уничтожила за какие-то свои мотивы, мне не известные. Гарь носил Железную Узду на себе, как вторую кожу, но я не был уверен, что она приросла.

Гарь прокашлялся снова.

— Я это к чему. Тебя тут уже никто не тронет, уважение своё ты заработал. Но если в бараке начнёт править какой-нибудь гнилой червь, пока меня нет, худо будет всем. Не только тебе, а всем.

Парень посмотрел на меня прямо.

— Так что лучше бы ты себя показал. Как лидер. Понял? Пока я на охоте, неделя, две. Твоё время. Либо ты покажешь, что можешь держать порядок, либо кто-то другой покажет, и тогда уже тебе придётся жить по его правилам.

Я кивнул. Мне это было не нужно — я не хотел быть вожаком стаи в бараке, полном сломанных подростков и озлобленных мужчин, но здравое зерно в его словах было. Меньше хаоса — меньше насилия, меньше насилия — меньше увечий. Странная логика для места, где сострадание считалось пороком.

— А самое главное, — Гарь понизил голос. — Новое мясо придёт. Скоро. Должно быть много, собирают со всей Империи. Не знаю для чего. Всё больше укротителей ищут. Всё больше драконов хотят подчинить. Как Глава вернулся сверху, так и началось.

Я молчал и слушал.

— Подумай, — сказал Гарь. — Кто возьмёт этих новеньких под себя первым, тот и будет решать, как они живут. Лучше пусть это будешь ты, чем кто-нибудь вроде Репья.

— Хорошо, — сказал я. — Подумаю.

Гарь хмыкнул. Поглядел в сторону юга, туда, где серое небо сливалось с фиолетовой полосой Пелены. Линия ровная и неподвижная.

— Странно, что подъёма ещё не было, — сказал он негромко. — Давно пора. Что-то не то.

Промолчал. Вообще старался говорить меньше и больше слушать. Всё, что мне нужно, — попасть к драконам. Всё, о чём я думал каждый день, каждый вечер, засыпая на жёсткой койке, — серо-синяя чешуя и голубые молнии под ней. Искра — моя единственная ниточка к чему-то настоящему в этом мире. Три недели без него, и я чувствовал эту пустоту, как фантомную боль в ампутированной руке.

Гарь посмотрел на меня ещё секунду, потом поднялся, отряхнул штаны и ушёл.

Я сидел.

До ритуала несколько дней. Скоро Гарь уйдёт на охоту. Становиться здесь главным? Не знаю. Я думал о другом. Чтобы получить возможность создать полноценную Связь с Искрой, мне нужно перейти на стадию Закалённого, а потом ещё два круга. Месяцы. Может, полгода. И каждый день, пока я поднимаюсь по этой лестнице, он сидит в клетке и выполняет сделку. Ждёт. Вот только долго ли ему еще осталось ждать?

Откинулся назад, упираясь затылком в столб, и посмотрел вверх. Небо над Хребтом было серым, низким и плотным — серое ничто, из которого иногда сыпался мелкий холодный дождь.

Всему своё время.

Вдруг подумал о Центре. О вольерах за берёзовым перелеском, о запахе мокрой шерсти и хвои. О серой волчице, которая два месяца не подпускала ближе пяти метров, а потом сама пришла и легла у ноги. О беркуте Ветре, который улетел и не вернулся, и это было правильно. О молодом льве, который так и не дождался.

Кто за ними сейчас присматривает? Стажёры? Нина? Кто-нибудь вообще?

Одёрнул себя. Уже неважно. Я даже не знаю, была ли та жизнь настоящей.

Встал, отряхнул руки и пошёл к водопою.

Барак затих. Лампы погашены, Седой ушёл, и темнота легла на ряды коек плотным одеялом. Привычные звуки: сопение, кашель, скрип досок под ворочающимися телами. Кто-то бормотал во сне, кто-то тихо ругался, пытаясь устроиться на комковатом тюфяке.

Я лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок, которого не видел. Заточка под тюфяком. Тело гудело после тренировки и вечернего погружения, но голова работала на полную, как двигатель, который забыли выключить.

Гарь уходит на охоту через несколько дней. Может, через неделю. И тогда барак останется без вожака, а свято место пусто не бывает. Это я понимал и без подсказок, двадцать лет наблюдений за стайными хищниками научили одному: когда альфа уходит, иерархия рассыпается и собирается заново, и этот процесс почти никогда не бывает мирным.

Но Гарь говорил не только про барак — он говорил про моё будущее в этом месте.

Я перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Камень за стеной барака гудел еле слышно, низкой нотой, которую я научился различать в последние дни. Мгла дышала внизу, и её дыхание передавалось через породу, как пульс через кожу.

Лагерь давал мне то, что я не мог получить больше нигде. Закалку. Ежедневное купание в Пелене, двойная доза Горечи с добавками Костяника, физические нагрузки на пределе. За месяц я прошёл три круга Непробуждённого, и тело продолжало меняться, уплотняться и перестраиваться. Девяносто два процента. Скоро прорыв к Закалённому, а там пять кругов, каждый из которых сделает меня крепче, выносливее и ближе к тому порогу, за которым можно будет установить полноценную Связь с Искрой.

Всё это было под рукой. Бесплатно, если не считать платой унижения и вкус Горечи во рту.

Но дальше шли ритуалы. «Железная Ночь» — ночь в яме с диким драконом. Нож, факел, доживи до утра. Это я ещё мог принять, потому что там задача простая: выжить, а выживать я умел. Но после «Железной Ночи» — «Принятие Узды». Тридцать дней. Молодая виверна и я должен её сломать.

Кнутом, голодом, изоляцией или емнотой. Всем тем, что видел в загонах, пока работал там. Мшистая виверна с апатией в девяносто семь процентов, лежащая в собственных испражнениях. Каменный дрейк, который при виде человека вжимался в угол и закрывал голову крыльями. Багряный, который подходил на команду с механической покорностью автомата, и в глазах у него было ровно столько жизни, сколько в булыжнике.

Перевернулся на другой бок. Тюфяк скрипнул, и кто-то через две койки зашевелился, пробормотал что-то и затих.

Я пытался принять эту мысль. Честно пытался, много раз, лёжа вот так в темноте или стоя на площадке после тренировки. Говорил себе: это другой мир, другие правила, здесь так выживают, здесь так устроено. Говорил себе: одна виверна, всего одна, ты сделаешь это аккуратно, минимально, без лишней жестокости, просто чтобы пройти ритуал и двигаться дальше. Говорил себе: цель оправдывает средства, и если ради Связи с Искрой, ради всего, что за этим стоит, нужно один раз переступить через себя — значит, нужно переступить.

Не получалось.

Каждый раз, когда представлял себя с кнутом у клетки, что-то внутри сжималось в кулак и отказывалось разжиматься. Много лет я восстанавливал то, что ломали другие — сидел часами у вольеров, ожидая, пока зверь сделает первый шаг. Двадцать лет повторял стажёрам одно и то же: ты тот, кому зверь может довериться, если захочет. Это было больше, чем профессия. Это было то, из чего я состоял.

И если я возьму кнут и начну бить голодную, перепуганную виверну, потому что так тут положено — что от меня останется? Оболочка, пустая, как те сломанные драконы в загонах. Внешне рабочая, а внутри мёртвая.

Нет, когда дело дойдёт до загонов, я буду делать по-своему. Как с Грозовым. Совместная трапеза, снижение стресса, язык тела, терпение. Система поможет. Подберу метод под конкретного зверя, найду подход. Это будет дольше, рискованнее, и наверняка привлечёт внимание, но по-другому я просто физически не смогу.

Ладно. Допустим, ритуал пройду. А что потом?

Потом — Крюк. Рядовой работник клана. И первое, что ждёт Крюка, — охота. Та самая, на которую уходит Гарь. Виверновая облава или, если повезёт, рейд на гнездовье. Загонщики гонят стаю криками и факелами в ущелье, где натянуты сети из драконьих жил. Запутавшихся оглушают, забивают толпой из крепких закаленных парней или всаживают в шею «сонные стрелы» — наконечники с вытяжкой мглокорня, от которой зверь отключается на два-три часа. Потом связывают крылья, надевают намордники, грузят в транспортные клетки. Раненых или слишком строптивых добивают на месте, потому что нерентабельно тащить.

Я представил стаю виверн, летящих по ущелью, ветер под крыльями, свист перьев, а потом — сеть, и паника, хруст, тела, бьющиеся в ячейках, и чьи-то руки с дубинкой, опускающейся на голову. Мои руки.

Грудь сдавило. Знакомое ощущение, как когда стоишь перед клеткой с цирковым медведем, у которого стёрты зубы и выбиты когти, и понимаешь, что мир устроен так — ты можешь спасти одного, может двух, а остальные останутся в таких же клетках, и ничего, совсем ничего ты с этим не сделаешь.

Перевернулся на спину. Потолок. Темнота. Чьё-то дыхание, мерное и спокойное, где-то справа — Шило, наверное.

Можно попробовать иначе. То, что я сделал с Грозовым, — это ведь результат. Конкретный, измеримый и видимый. Пепельник это признал, Псари видели, слухи разошлись. Дрейк, которого три дня не могли заставить есть, принял мясо из рук после моей работы. Что если предложить это как услугу? Штатный специалист по «проблемным» зверям. Те, которых обычными методами сломать не удаётся, которые отказываются от еды, калечат себя, дохнут в клетках. Такие есть в каждом загоне, я видел — Псари на них рукой махали, списывали в «брак», отправляли на мясо или в яму для тренировок. А если кто-то возьмётся и вернёт им товарный вид? Без боли и голода, просто по-другому? Это ведь деньги. Каждый спасённая виверна — сорок чешей минимум. Клан считает монеты, я это понял давно.

Только для этого нужно одобрение сверху. Пепельник или сам Грохот. И нужно, чтобы результат с Грозовым не списали на случайность, а увидели в нём систему. Повторяемый метод. Для этого нужен второй случай, третий, четвёртый.

Для этого нужно время, и доступ к загонам, который у меня отобрали три недели назад.

Замкнутый круг.

Я закрыл глаза, открыл, потом закрыл снова. Сон не шёл. Мысли крутились по одному и тому же маршруту, как зверь в тесной клетке, и я поймал себя на том, что стиснул челюсти так, что заболели скулы.

Получить закалку. Второй круг Закалённого. Это минимум для начала Связи с Искрой. После этого — уходить из клана, из этого места, с этого проклятого хребта, где людей и драконов перемалывают в одну и ту же муку. Куда — разберусь. Свободные племена за хребтами, торговый город в неделе пути, что-нибудь. Главное — забрать Искру и уйти.

А если не получится забрать? Если Грозового продадут раньше, чем я дойду до нужного круга? Если тот «серьёзный человек из Империи», о котором шептались Псари, приедет завтра и увезёт его?

Тогда всё зря. Месяц боли, Горечи и синяков — зря. Сделка, которую я заключил с умным зверем, который поверил мне и лёг по команде, — зря. Искра Связи, которую Система зафиксировала, мерцающая ниточка между двумя разумами, — оборвётся, и я останусь здесь один, в сером бараке, на сером хребте, под серым небом.

Перевернулся. Кто-то через проход пробормотал «да угомонись ты», и я замер, уставившись в темноту.

Гарь уходит. Барак остаётся без присмотра. Репей ждёт. Новое мясо придёт скоро, и кто-то возьмёт их в оборот первым. Если Репей или кто-то из его породы — для тех ребят всё станет хуже, чем есть сейчас. Я-то переживу. У меня Система, опыт и заточка под тюфяком. А какой-нибудь шахтёрский сын вроде Шило, пришедший сюда, чтобы не умереть от серой хвори? Или тихая девчонка, которая молчит и терпит, потому что научилась, что голос привлекает внимание?

Им будет плохо, и я это знаю заранее, и если отвернусь — буду знать, что отвернулся.

Вот только лезть в вожаки — это другая клетка. Ответственность за людей, за порядок, за каждую стычку и каждый кусок мяса, поделённый не так. Время, которого и без того нет. Внимание, которое и так на мне. Ещё одна привязанность, ещё одна уязвимость.

Третий путь: между «уйти» и «стать частью», между «ломать» и «отказаться». Должен быть, всегда есть третий вариант, я это знал по работе с хищниками. Когда зверь зажат в угол и ему кажется, что выбор — бить или бежать, опытный специалист находит третье: обойти, переждать, сменить контекст. Переключить внимание. Дать зверю увидеть дверь, которую он раньше не замечал.

Я ещё не видел эту дверь, но она есть. Должна быть.

Глаза закрывались, но мысли не унимались. Два часа я ворочался, пока тело наконец не сдалось усталости. Голова так и не сдалась. Я провалился в тяжёлую и рваную полудрёму, из которой выдёргивал себя каждые двадцать минут, и до самого гонга так и не уснул по-настоящему.

Четыре дня прошли незаметно. Тренировки, Горечь, Площадка, барак. Рутина, которая перемалывала время в однородную серую массу.

На пятое утро, после молитвы, Трещина остался стоять в проходе дольше обычного. Выпрямился, и обвёл строй выцветшими глазами.

— Обмылки, — сказал он деловым голосом. — Глядите и запоминайте. Гарь. Жгут. Кривой.

Три имени. Три фигуры, стоявшие чуть в стороне от общего строя, уже одетые иначе — кожаные куртки, новые сапоги, на поясах ножи в чехлах. Гарь выглядел спокойно, руки скрещены на груди, лицо привычно непроницаемое. Жгут, тихий методичный парень, которого я запомнил по работе с вивернами, стоял ровно и смотрел перед собой. Кривой — тот самый, что молча поделился хлебом после моего возвращения из Лекарьской — переминался с ноги на ногу.

— Такие же черви были, как вы, — продолжил Трещина. — Четыре месяца назад в этом же строю стояли, в тех же лохмотьях, с теми же рожами. Сегодня уходят на Первую Охоту. Вернутся — станут Псарями, если докажут, что не зря жрали кашу.

Он прошёлся вдоль строя, постукивая кулаком по раскрытой ладони.

— Вот куда вам надо. Не в яму, не на навоз и не в обслугу. Туда, — он ткнул пальцем в сторону троицы. — Запомните их рожи. Через полгода хочу видеть ваши на том же месте. Кто не дотянет — его дело. Земля большая, место найдётся под Пеленой.

Черви смотрели. Многие с тем голодным блеском, который я видел у собак, когда перед ними держат кусок мяса чуть выше прыжка. Воодушевление. Мечта, воткнутая в серую рутину как флажок.

Я стоял во второй шеренге и смотрел на Гарь, поймал его взгляд. Гарь чуть сузил глаза. Я кивнул.

Удачи.

Гарь отвернулся. Тройка двинулась к выходу, и строй проводил их глазами.

Краем зрения зацепил Репья. Парень стоял в первой шеренге, ближе к левому краю, и смотрел вслед уходящим. На губах — кривая, почти незаметная улыбка, но я уже научился читать его лицо. Репей не провожал Гаря с уважением, а считал шаги до того момента, когда спина альфы скроется за поворотом лестницы.

Трещина ударил ладонью о ладонь.

— Хватит пялиться. Горечь.

Очередь двинулась к чану. Но Трещина, вместо того чтобы отойти к стене и ждать, как обычно, пошёл вдоль строя. Медленно, переваливаясь на кривых ногах. Останавливался перед каждым, смотрел в глаза, клал сухую ладонь на шею — щупал пульс, или жилы, или что-то ещё, понятное только ему. Бормотал себе под нос, кивал, двигался дальше.

— Ты, — ткнул пальцем в жилистого парня слева от меня. — Два дня, может три. Скоро скрючит.

Парень сглотнул и кивнул.

— Ты, — следующий, рыжий, с перебитым носом. — Неделя. Не торопись, дозу не гони.

Рыжий кивнул.

— Ты, — коренастый мужик из старожилов, стоявший с каменным лицом. Трещина долго держал пальцы на его шее, потом убрал руку и покачал головой. — Застрял, червь. Тело не берёт. Бывает. Ещё месяц попробуем, если не пойдёт — значит, потолок.

Коренастый побледнел. Потолок для Червя означал «вечный Червь» — обслуга, навоз, мусорка, без перспективы и роста.

Трещина двигался дальше. Ещё двое, ещё трое. Кому-то «скоро», кому-то «не спеши», кому-то ничего — просто молчаливый кивок, который мог означать что угодно.

Дошёл до меня и остановился. Выцветшие глаза поднялись к моему лицу, и сухая ладонь легла на шею, прижалась к артерии. Пальцы жёсткие, как деревяшки, но точные. Секунда, две, три. Трещина чуть сжал, отпустил, снова сжал. Щупал не просто пульс, а что-то под кожей, в самих жилах, будто какое-то качество крови или плотности, которое читал на ощупь, как слепой читает узлы на верёвке.

[Закалка: 3-й круг — Пограничная кровь]

[Прогресс к Закаленному: 98 %]

Трещина убрал руку. Пожевал сухими дёснами.

— Осталось немного, — сказал он. — Может, сегодня в Пелене скрючит. Прорвёшься.

Помолчал, разглядывая меня.

— Если так — завтра ритуал. Быстро ты, Падаль. Это хорошо. Клан любит быстрых, а после ритуала — загоны.

Он чуть склонил голову.

— Долго ждал, а? Месяц. Вроде мало, а тянулось небось, как жила из дрейка.

Я посмотрел ему в глаза.

— Наоборот, — сказал я. — Быстро пролетело.

Трещина моргнул — на секунду в лице мелькнуло что-то похожее на удивление. Потом кивнул, медленно и удовлетворённо, будто я ответил правильно на вопрос, которого он не задавал.

— Ладно, — сказал старик и пошёл дальше.

Вечером, после тренировки, я стоял на краю Площадки Купания и смотрел на Пелену.

[Закалка: 3-й круг — Пограничная кровь]

[Прогресс: 99 %]

Внутри всё было стянуто. Тело потело, хотя ветер с хребта нёс холод, и ноги ощущались ватными, будто мышцы в них заменили чем-то мягким и ненадёжным. Пот катился по спине и рёбрам.

Пелена лежала внизу, серо-лиловая масса, медленно дышащая, выпускающая вверх рваные языки, которые облизывали камни у кромки и отползали обратно. Я видел это каждый день, месяц подряд, и давно перестал бояться. Страх перегорел, оставив после себя рабочее уважение к вещи, которая может убить.

Но сегодня я чувствовал её иначе.

Эти щупальца, всполохи лилового тумана, тянущиеся вверх и опадающие, они двигались. Я и раньше видел, как они двигаются, в этом не было ничего нового, но сейчас в их движении проступал какой-то рисунок. Порядок. Что-то целенаправленное, как покачивание морской анемоны, которая ловит течение. Языки тянулись к людям на площадке, к тёплым телам, к дыханию. Отдёргивались, когда ветер менялся, и тянулись снова. Пробовали.

Я не мог объяснить это ощущение. Оно пришло откуда-то изнутри, из того места, где Горечь и закалка за месяц перепахали тело вдоль и поперёк. Просто знание: Пелена — живая, имеет своё собственное сознание, или что-то настолько похожее на сознание, что разница не имеет значения. Дышит, чувствует и тянется. И те семеро Первородных, о которых рассказала Система, — они ведь тоже часть этого, их дыхание и есть Мгла. Значит, я стою на берегу чего-то, что думает. Что-то неохватное для человеческого разума.

Что же ты такое, подумал я. Кто ты.

Ответа не было. Пелена дышала, и языки лизали камни у моих ног.

Я оглянулся на площадку. Черви строились в линию у кромки, фигуры в серых лохмотьях. Место справа от меня, где всегда стоял Гарь, пустовало — забрали, вместе со Жгутом и Кривым, и сейчас они где-то наверху, на тропах за Вратами, уходят к охотничьим угодьям. Неделя, может две. Столько нужно, чтобы добраться до виверновых маршрутов, устроить засаду, взять добычу и вернуться.

Без Гаря площадка ощущалась иначе. Пустота на его месте была физической. Черви чувствовали это — стояли плотнее, жались друг к другу, многие бросали взгляды по сторонам, проверяя, кто где. Стая без вожака — нервная и настороженная.

Репей стоял слева от меня. Я почувствовал его присутствие раньше, чем увидел. Повернул голову. Парень глядел на меня, встретил взгляд и отвернулся.

Гарь ушёл, защита ушла. Репутация осталась, это правда. Заточка, переданная публично. Слухи про Грозового. Прогресс закалки, который Трещина озвучил при всех. Всё это висело на мне, как доспех, и Репей это видел. Видел и может быть считал — может ли рискнуть сейчас, прямо здесь, открыто? Вряд ли. Барак запомнил, как Гарь отобрал у него заточку, и это помнили все, и нападать на человека, которого альфа пометил — слишком большая ставка.

Но Мгла скрывала всё. В лиловой мути не видно ни лиц, ни рук, ни ножей. Черви стоят в тумане, и кто кого толкнул, кто кого задел — поди разбери. Потом скажут, морок привиделся, потерял сознание, упал неудачно.

Я нащупал заточку за поясом, вытащил и сжал в правой руке. Тряпичная обмотка на рукояти легла в ладонь. Обломок железа, заточенный о камень. Грубая работа, но своё дело сделает.

Репей посмотрел снова. Взгляд скользнул по моей руке, по блеску металла между пальцами. Хмыкнул коротко.

Я шагнул к нему — два шага вбок.

— Репей.

Парень посмотрел. Глаза настороженные, тело чуть подалось назад.

— Я во Мгле стою нормально, — сказал тихо. — Крепче тебя. Подойдёшь если — будет худо. Даже если ты меня пырнёшь, ответка прилетит. Я уже не тот, что месяц назад. Так что лучше сразу выкинь эту мысль из головы. Сегодня, завтра, в Пелене, в бараке — выкинь. Не стоит оно того.

Репей смотрел на меня долго и серьёзно. Челюсти стиснуты, скулы напряжены, потом отвернулся и отшагнул.

Я вернулся на место. Заточку убрал обратно за пояс, но расслабляться не стал.

За этот месяц я стал жёстче. Замечал по мелочам: по тому, как разговаривал, как смотрел, как держал спину. Слова выходили короче, взгляд — прямее, и в голосе появилось что-то такое, чего раньше не было — отсутствие колебаний. Двадцать лет я учил стажёров, что с хищником нельзя показывать неуверенность, что каждый жест должен быть чистым и законченным, без суеты. Здесь эти навыки включились на полную. Жизнь заставила, место заставило. Люди, стоящие рядом, каждый день проверяющие тебя на прочность — заставили.

Трещина вышел на кромку. Постоял, глядя на Пелену, потом повернулся к строю.

— Сегодня все стоят на четверть глотка дольше, — объявил он. — Четверть. Кто выползет раньше — наряд на навоз и без ужина.

Черви заворчали. Четверть глотка — это минута с лишним сверх нормы, а на третьей минуте во Мгле каждая секунда стоит как час. Трещина не обратил внимания на ворчание, как не обращал никогда.

Потом посмотрел на меня.

— Падаль.

— Здесь.

— У тебя прорыв может быть. Ты стоишь на полглотка больше остальных. Последний гонг — четвёртый — для тебя. Не вырубайся. Даже если ноги держать не будут. Понял?

Я кивнул.

— Понял.

Трещина отвернулся. Достал из-за пояса колотушку (короткий деревянный молот с железной пяткой) и двинулся к гонгу, подвешенному на деревянной раме у края площадки.

Я вздохнул глубоко, задержал, выпустил через сжатые зубы. Раз. Ещё раз. Дыхание по Гарю пошло автоматически, тело помнило ритм, руки сами легли на живот, и каждый вдох толкал ладони наружу, каждый выдох прижимал их обратно. Но внутри что-то мешало. Пробка засевшая где-то под рёбрами — она была там уже несколько дней, с тех пор как прогресс перевалил за девяносто пять, и каждый вдох по технике Гаря упирался в неё, как в стену. Боль при каждом полном выдохе, от которой хотелось скрючиться и дышать мелко и поверхностно, как загнанный зверь.

Дыши. Через боль, через пробку, через всё. Дыши.

Гонг ударил.

Строй двинулся вниз.

Пелена приняла меня, как принимала каждый вечер, плотным объятием, от которого кожа покрывалась мурашками, а лёгкие сжимались. Серо-лиловая муть сомкнулась над головой, отрезая небо, свет и звуки. Мир съёжился до размеров моего тела, горького привкуса на языке и тяжести, навалившейся на плечи.

Вдох на три. Задержка. Выдох на четыре.

Тени замелькали почти сразу. Привычные уже — тёмные силуэты на периферии зрения, которые таяли, стоило посмотреть прямо. За месяц я научился не обращать на них внимания, как не обращаешь внимания на мух у окна. Они были частью Пелены, её стандартным набором — шевелящиеся контуры, похожие то на людей, то на зверей, то на что-то, чему названия нет.

Давление росло. Снаружи привычно и терпимо, я к нему привык, но изнутри — другое. Пробка под рёбрами пульсировала, как второе сердце, и с каждым ударом расширялась. Будто кто-то надувал внутри меня каменный шар, и он упирался в рёбра и в хребет, даже в горло, заполняя пространство, которое раньше принадлежало воздуху.

Вдох. Задержка. Выдох.

— Падаль, — прошептала Мгла. — Падаль. Падаль.

Привет, подумал я. Скучали.

Шёпот рассыпался мелкими голосами, наложился на гул из глубины, и растворился.

Потом — женский голос мягкий и знакомый.

— Серёжа. Разве ты этого хотел? Среди этих людей. Ты. Не ожидала, Серёжа. Не ожидала.

Опять мама.

Я стоял и дышал. Вдох носом, живот вперёд. Задержка. Выдох через зубы, живот к хребту. Стержень в солнечном сплетении, горячий и твёрдый. Держать.

— Мгла, — сказал про себя, — может, что-нибудь новое уже?

Из глубины поднялся рык вибрирующий в костях и в камне под ногами. Рык того, чьи размеры не помещались в голову, чьё дыхание возможно и было этой лиловой мутью. Привычный рык. Каждое погружение он звучал, и каждый раз от него что-то внутри обмирало.

Рык стих. Пелена клубилась, давила и шептала. Шар внутри рос.

Потом услышал смех.

Детский, заливистый, рассыпающийся по лиловой тишине. Справа, близко, в трёх шагах, может в двух. Я скосил глаза и увидел тень. Маленькую, ростом мне по пояс, с нечёткими контурами, но узнаваемо детскую. Она подбежала ближе, запрыгала и замахала рукой.

— Серый! Пошли! Пошли, чё покажу!

Мурашки прошли по всему телу, от затылка до пяток, и ноги онемели, как будто в них воткнули тысячу иголок разом.

Нет.

Нет, нет, нет.

Только не ты. Только не его, тварь, только не его.

Колька — старший брат. Восемь лет ему было, мне шесть. Зима, пруд за огородами, лёд, тонкий и прозрачный, светящийся голубым на солнце. Колька нашёл что-то на том берегу, какую-то нору или гнездо, и звал — точно так же, с этим же восторгом в голосе, с этим нетерпеливым подпрыгиванием. Серый, пошли, там такое! Я не пошёл. Мне было холодно, и варежка промокла, и я хотел домой. Колька побежал один. Лёд хрустнул, и его не стало. Нашли через сутки, подо льдом, в пятидесяти метрах ниже по течению.

Мне было шесть. Я не мог его спасти. Я это знал. Умом знал, давно, тысячу раз проговаривал, и психолог мне это объяснял, и я сам себе это объяснял, профессионально, грамотно, по полочкам. Детская травма, вина выжившего, проективная идентификация. Всё разложил и понял, но тело помнило звук хрустнувшего льда и тишину после.

Тень ребёнка прыгала перед глазами.

— Пошли, Серый, покажу! Там такое! Вообще!

Ноги подкашивались. Я вцепился в дыхание, как в верёвку над пропастью. Вдох. Задержка. Выдох. Вдох. Задержка. Выдох. Стержень в солнечном сплетении горел, пробка давила, шар внутри рос и рос, заполняя грудную клетку до самого горла.

Вот же ты тварь, подумал я. Оставила самое тяжёлое напоследок. Прямо сейчас, когда тело и так на пределе, когда внутри всё сжато до щелчка. Месяц хранила и достала.

Гонг. Первый. Далёкий, еле слышный через толщу Мглы, глухой удар железа о железо. Первая волна Червей двинется к берегу.

Тень ребёнка замерла. Посмотрела на меня. Лица не было видно, только контур, размытый и дрожащий, но я чувствовал взгляд. Колькин взгляд.

— Серый! Опять не пойдёшь, дурак! Хочешь, чтобы я опять того⁈ Там ведь такое!

Вдох. Задержка. Выдох.

Стою. Дышу. Не реагирую.

Второй гонг. Ещё одна группа пошла на выход. Пелена будто стала реже вокруг — люди уходили, а я оставался.

Тень слева, резкая — мелькнула на краю зрения и пропала. Я дёрнулся, развернулся вполоборота. Пустота. Лиловая муть, и больше ничего. Просто рефлекс. Мгла подсовывала фантомы со всех сторон, проверяла, ловила на испуг, пробовала на зуб.

Дыши, Серёж. Просто дыши.

Шар внутри пульсировал — давил на диафрагму, и каждый вдох проталкивался через эту массу с трудом, как сквозь мокрую глину. Хотелось пойти. По-настоящему хотелось — шагнуть вперёд, глубже, туда, где тени гуще и где что-то ждёт, посмотреть, проверить. Мгла тянула, и тело соглашалось с ней, потому что стоять было больно, а идти — просто, один шаг, ещё один, и боль отпустит, и Колька покажет, что там, и всё будет…

Стою. Стою, тварь. Месяц стою и ещё постою.

Третий гонг. Я остался один. Тишина и давление.

— Серёг, там такое! Там такое, Серёг! Там дракон! И люди! И ты там! Только ты не такой, не такой как сейчас! Ты сильнее!

Голос Кольки звенел в ушах, чистый и настоящий, и от него внутри рвалось что-то старое, то, что тридцать лет носил на дне, под слоями опыта и профессионализма.

— Уйди, — шепнул я. Губы еле шевельнулись, слово вышло глухим и мёртвым.

Скрутило резко, по всему телу, от живота до макушки. Колени подломились, мышцы ног свело, и я согнулся пополам, хватая ртом горький воздух. Система мигнула на краю зрения.

[ВНИМАНИЕ: потеря сознания через 55 секунд]

[Закалка: 99 % → прорыв: подготовка]

Тень ребёнка стояла передо мной. Молчала. Голова чуть наклонена вбок, как Колька наклонял, когда обижался. Когда ему говорили «нет», когда не пускали гулять, когда отбирали рогатку.

— Так и думал, — сказал Колька тихо и без злости, с детской обречённостью, от которой захотелось выть. — Ты и тогда тоже хотел, чтоб я один пошёл. Ну и ладно.

Засмеялся. Развернулся и побежал в Пелену, маленькая тёмная фигурка, мелькнувшая в лиловом тумане и растворившаяся, как дым.

Я дышал. Глаза закрывались, держал их, стискивая веки, заставляя себя моргать, моргать, моргать. Лиловое марево плыло перед лицом, и в нём проступали тёмные пятна, которые могли быть чем угодно.

Четвёртый гонг. Последний. Мой.

Я понял, что не встану. Ноги отказали окончательно, мышцы бёдер свело, и я сидел на коленях на мокром камне, скрючившись, и пот лился по лицу, мешаясь с чем-то липким — то ли слюна, то ли слёзы, то ли конденсат Мглы.

Дышать. Сильнее. Длиннее выдохи. Длиннее задержка. Выталкивать из себя эту тяжесть, выплёвывать, выдавливать через зубы.

Вдох. Пауза. Выдох. Вдох. Пауза. Выдох.

[Закалка: ПРОРЫВ — инициация]

[Перестройка организма: запуск]

Боль ударила снизу, из ступней — горячая волна, как расплавленный металл, залитый в жилы. Она шла вверх, и всё, через что проходила, менялось. Кости трещали, не ломаясь, а уплотнялись. Мышцы скручивало и отпускало. Кожу жгло изнутри, будто сама Пелена проникла под неё и перекраивала ткани руками из лилового тумана.

Я выгнулся, запрокинув голову, и увидел. Далеко, сквозь муть, сквозь боль и слёзы — точка. Синяя. Тусклая, мерцающая, как звезда за облаком. Искра. Грозовой. Там, в глубине Пелены, где ничего живого быть не могло. Стоял и смотрел на меня, и его гребень горел голубым.

Ну, старина, подумал я. В этот раз, наверное, не успеешь.

Гонг. Ещё один повторился. Выход. Для меня. Давно.

Я попытался встать. Руки упёрлись в скользкий камень, пальцы разъехались. Колено поехало в сторону. Тело отказывалось подчиняться.

Ещё гонг. И ещё.

— Я говорил! — крикнул Колька откуда-то из лиловой бездны, весело, звонко, как тогда, на пруду. — Со мной идти надо было, дурак!

Гонг. Гонг. Гонг. Удары сливались в один непрерывный звон, заполняющий пространство от камня до неба, от Мглы до хребта, и больше ничего не оставалось — только этот звон.

Глаза закрылись не в силах больше держать.

Слова всплыли откуда-то, как пузырь со дна болота. Голос Трещины, сухой и ровный, без интонации: «Не вырубайся. Даже если ноги держать не будут».

Я открыл глаза.

Лиловая муть. Мокрый камень под коленями. Гонг бил отовсюду, со всех сторон разом, заполняя череп вибрацией, и я не мог понять, один это удар или десять, слившихся в кашу. Скорее всего, галлюцинация. Последний гонг прозвучал давно. Или недавно. Время во Мгле не работало.

Сердце дёрнулось. Один удар, такой сильный, что показалось, будто грудную клетку выгнуло наружу. Потом второй, ещё сильнее. Третий. Каждый следующий бил тяжелее предыдущего, и между ударами оставались паузы, в которые я успевал подумать: всё, остановилось. Потом следующий удар швырял кровь в виски, и глаза заливало красным.

[ПРОРЫВ: Инициация стадии «Закалённый»]

[Статус: ЗАБЛОКИРОВАН]

[Физическая перестройка: 78 % — в процессе]

[Ментальная готовность: НЕДОСТАТОЧНА]

[Обнаружен блокирующий фактор: остаточный ментальный слепок]

[Природа: конфликт базовых идентичностей носителя]

[Сознание оператора не интегрировано с телом на уровне, необходимом для завершения трансформации]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: стабилизация невозможна в текущих условиях]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: потеря сознания через 30 секунд]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: длительное пребывание во Мгле при незавершённом прорыве — риск необратимых повреждений]

Я попытался выругаться, но челюсть свело. Сквозь зубы вышло только шипение.

— Сижу тут… дольше всех… сколько можно…

Глаза закрывались. Веки стали тяжёлыми, как каменные плиты, и я держал их открытыми остатком воли, последним куском упрямства, который ещё не перегорел. Лиловая муть плыла, густела, превращалась в темноту.

Потом кто-то схватил меня под мышки.

Пальцы жёсткие, грубые, впились в рёбра. Рывок. Тело поехало по камню, ноги волочились, пятки скребли по мокрой породе. Я не мог сопротивляться. Руки висели, голова моталась, и всё, что оставалось, это чувствовать: камень под спиной, хватка на рёбрах, рывки при каждом шаге тащившего.

Ещё шаг. Ещё. Камень скрежетал под телом. Кто-то сопел над ухом, тяжело, с натугой.

Сквозь слипшиеся ресницы я увидел, как лиловая пелена отступила от лица. Горизонт открылся, серый, низкий, с клубящейся полосой Мглы вдоль кромки. Сумерки. Вечер уже.

Тащили дальше. Лиловое осталось внизу, а воздух стал холодным, сухим, и лёгкие хватанули его с жадностью, как после долгого нырка. Но выдох не получился — диафрагма не слушалась.

Бросили.

Спина ударилась о камень. Череп стукнулся, глухо, без боли. Боли вообще не было, и это пугало сильнее всего. Тело лежало, как чужое. Я видел небо над собой, серое, с рваными облаками, и видел лица, которые склонились надо мной. Псарь. Ещё один. Трещина, его морщинистое лицо с выцветшими глазами, совсем близко.

Видел и слышал всё — каждое слово, каждый шорох, но пошевелиться не мог. Пальцы не двигались. Шея не поворачивалась. Глаза смотрели туда, куда смотрели, и я не мог их отвести.

Трещина положил сухую ладонь мне на горло. Подержал. Переместил на грудину, надавил. Убрал руку.

— Окостенел, — сказал он.

Кто-то из Псарей переступил с ноги на ногу.

— Чего?

— Окостенел, говорю. Мгла схватила. Тело перестроилось наполовину и встало. — Трещина наклонился ниже. — Бывает, когда прорыв не проходит до конца. Мышцы каменеют, нервы глохнут. Сознание на месте, а тело отключается. Нехорошо это, — добавил после паузы.

Я лежал. Смотрел на его лицо снизу вверх и думал: я всё слышу, я здесь, просто не могу пошевелиться.

Как в том случае, про который читал когда-то. Сонный паралич, только наоборот. Не мозг проснулся раньше тела, а тело вырубилось, пока мозг работал. Осознание при полной неподвижности. Был такой синдром, название вылетело из головы, что-то на «л». Люди лежали в больницах неделями, глаза открыты, сознание на месте, а все вокруг думают — овощ.

Трещина выпрямился. Обвёл взглядом площадку.

За его спиной видел Червей. Стояли полукругом, мокрые после Мглы, лица серые в сумерках. Репей там, во втором ряду, и на его роже сидела ухмылка, которую тот даже не пытался спрятать. Тихоня стояла ближе, чем остальные, губы сжаты в белую полоску, руки стиснуты в кулаки вдоль тела. Шило выглядывал из-за чьего-то плеча.

Псари хмурились. Один скрестил руки на груди, второй смотрел на Трещину, ожидая приказа.

— На Средний его, к Костянику, — сказал Трещина. — Живо. Если по дороге оклемается, хорошо. Если нет…

Старик не договорил, пожевав дёснами.

Меня подхватили. Двое Псарей, по одному с каждой стороны, руки подцепили под мышки и под колени. Понесли. Голова запрокинулась, и я видел перевёрнутый мир: удаляющуюся площадку, фигуры Червей, которые стали меньше. Трещину, стоявшего на кромке со скрещенными руками. Лиловую полосу Мглы за его спиной.

Ступени. Каждый шаг отдавался толчком в позвоночник. Псари пыхтели, переговаривались коротко.

— Тяжёлый, зараза. Для дохляка.

— Кости. Закалка набухла, а прорыв не прошёл. Видал такое на южном?

— На южном они дохли.

— Этот пока дышит.

Бараки Нижнего яруса проплыли мимо. Серые доски, просевшие крыши, верёвки с тряпьём. Запах кислятины и горелого мха. Всё знакомое, всё видел каждый день месяц подряд, а сейчас, снизу вверх, в перевёрнутом ракурсе, казалось чужим.

Подъём стал круче. Ступени уже, камень глаже. Загоны.

Рык — глухой, утробный, пробивший воздух откуда-то справа. Потом второй, тоньше и злее. Я скосил глаза, насколько позволяла запрокинутая голова. Клетки, ряд за рядом, тёмные прутья, тёмные тела за ними. Запах серы, мочи и старого мяса. Где-то там, в одной из этих клеток, Искра. Лежит, ест по команде, ждёт.

Рык повторился. Другой зверь, крупный, судя по глубине звука. Каменный, может быть.

Потом увидел людей.

Четверо. Нет, пятеро. Шли по проходу между загонами навстречу, и Псари, несшие меня, молча прижались к стене, освобождая дорогу.

Двое впереди были одеты в чёрное. Длинные плащи с высокими воротниками, хорошая кожа, не клановская, не местная. Один высокий, худощавый, с коротко стриженной головой. Второй шире, ниже, борода убрана в косу. Оба шли так, как ходят люди, привыкшие, что перед ними расступаются.

За ними, чуть позади, двигались трое в кожаных куртках с железными браслетами на запястьях. Три зубца на каждом. Железные Руки. Я узнал Пепельника по его сутулой фигуре и по погонялке, которую он всегда держал вдоль ноги. Двое других были мне незнакомы.

Группа прошла мимо, не обратив на мой свисающий труп никакого внимания. Один из людей в чёрном говорил что-то негромко, и Пепельник кивал, наклонив голову.

Псари двинулись дальше, как только проход освободился. Ещё ступени. Ещё подъём. Мимо арены, пустой и гулкой, с запахом старой крови, впитавшимся в камень. И вот уже Средний лагерь. Каменные постройки, кузня с красным отблеском в дверном проёме, корыта для водопоя.

Я напряг мышцы. Все разом, от шеи до пальцев ног, послал команду по каждому нерву, который помнил. Сожмись. Двигайся. Хоть что-нибудь.

Ничего. Тело лежало в руках Псарей, как мешок с камнями. Тёплый мешок с бьющимся сердцем. Я чувствовал их пальцы на рёбрах, чувствовал холод воздуха на лице, чувствовал, как капля пота ползёт по виску. Всё чувствовал, но между «чувствую» и «двигаюсь» лежала стена, как та пробка под рёбрами, которая не пустила прорыв.

Конфликт идентичностей, сказала Система. Сознание оператора не интегрировано с телом.

Два человека в одной голове. Сергей и Аррен. Я пытался быть обоими и не стал ни тем, ни другим до конца. Тело Аррена хотело прорваться, а сознание Сергея не пустило. Или наоборот. Сейчас не разберёшь. А может вообще дело было совсем не в этом.

Дверь Лекарьской открылась со скрипом. Внутри прохладнее, темнее, и запах трав ударил в нос сразу, густой и горький. Псари протиснулись боком через узкий проём, задев моим плечом косяк, и понесли вглубь, мимо пустых коек, мимо верстака с плошками и ступками. Положили на крайнюю лежанку. Сено кольнуло затылок через тонкую ткань тюфяка.

— Окостенел, — сказал один из Псарей. — Во Мгле. На прорыве.

Шаги тяжёлые и шаркающие. Костяник вышел из дальнего угла, вытирая руки о передник. Лицо заспанное, щёки обвисли, но глаза уже цепкие и рабочие. Подошёл, наклонился. Пальцы легли мне на шею. Оттянул веко пошире, посмотрел зрачок.

— Перед прорывом сколько в Пелене стоял?

— Почти полтора глотка.

Костяник выпрямился. Лицо потяжелело.

— Рано ему столько. О чём Трещина думал вообще?

— Так он сам не выходил. Гонг уже был, четвёртый, а этот всё сидел. Трещина послал вытаскивать.

— А Трещина сколько ему сверху накинул?

— Полглотка. Да ладно тебе, Костяник, чего ты из-за него рычишь.

Костяник посмотрел на Псаря молча, секунды три. Псарь переступил с ноги на ногу.

— А ты с Рукой потом говоришь, если что? Тебе, может, не передавали. Трещине передавали точно. Рука приказ дал, чтобы с этим парнем ничего не случилось. Слыхал, как он Грозового утихомирил?

— Ну слыхал.

— Ну вот. Ладно. Иди уже.

Шаги. Дверь скрипнула и закрылась. Тишина. Только капля где-то в углу.

Костяник вернулся и сел на табурет рядом с койкой. Я видел его лицо, круглое, в жёлтом свете масляной лампы, и морщины на лбу, глубокие, как борозды.

— Знаю, что слышишь, — сказал негромко. — Видел таких. Глаза живые, а тело стоит. Всё нормально. Поправим.

Помолчал. Почесал лысину.

— Но ты мне помоги. Держись. Сознание сейчас начнёт расплываться, как масло по воде. Это нормально при окостенении, тело тянет мозги за собой, хочет отключить всё разом. Не давай. Найди точку. Мысль какую-нибудь, воспоминание, хоть что. Вцепись в неё зубами и не отпускай. Понял? Ну, моргни, если понял.

Я не моргнул, не смог.

— Ладно. Считаю, что понял.

Мужчина поднялся. Заскрипели доски под ногами. Звякнула склянка, другая. Что-то посыпалось, сухо, как песок по жести. Зашуршала ткань. Запахло чем-то острым, хвойным, с привкусью горелого.

Сознание сужалось. Костяник не соврал. Мир, который секунду назад был чётким, потолок, лампа, пятно сырости в углу, стал мягче по краям. Контуры расплывались, звуки отдалялись, будто кто-то медленно заворачивал голову в вату. Не больно, а даже приятно, если честно. Хотелось отпустить, расслабиться, уплыть.

Найди точку. Держись.

Кто были те люди в чёрных плащах? У загонов, с Пепельником. Не кланские, одежда слишком хорошая. Имперские? Зачем здесь?

Голос Костяника долетел издалека, словно через толщу воды. Лекарь возился у верстака, бормотал себе под нос, и слова выплывали обрывками.

— … Грозовой твой приглянулся имперцам. Забирать собираются. Только Глава держит, сам не знаю зачем. Может, цену набивает. Может, ещё что…

Звякнуло. Посыпалось.

— … Молчун тобой интересовался. Приходил сюда, показывал жестами, вот такой, мол, да такой. Спрашивал, когда к загонам пустят. Много внимания ты привлёк за последнее время, Падаль. Так что держаться надо. Глупо будет на прорыве откинуться. Обидно и глупо.

Имперцы. Грозовой. Забирать.

Ватная пелена, затягивавшая сознание, остановилась. Слово «забирать» торчало из неё, как гвоздь из доски. Острое, конкретное. Я вцепился в него.

Грозовой. Искра. Серо-синяя чешуя за прутьями. Голубые отблески на зубчатом гребне. Запах грозы. Глаза, в которых горел ум. Кивок тяжёлой головы, когда принял сделку. Выдох, от которого волосы на руке встали дыбом.

Если его заберут.

Внутри что-то опустело, провалилось, как пол в старом доме, пустота от одной мысли. Месяц работы. Сделка. Искра Связи, которую Система зафиксировала. Ниточка между двумя разумами, еле ощутимая — если её оборвут сейчас, если увезут дрейка в какую-нибудь имперскую конюшню, или что там у них вместо конюшен, за тысячу километров…

С другой стороны, а чего я ждал? Что Грозовой будет сидеть в клетке вечно, пока я доберусь до нужного круга? Клан торгует драконами. Послушный Грозовой стоит целое состояние. Имперцы приехали с деньгами. Логика простая.

Но пустота внутри не слушала логику. Она была ниже и глубже, в том месте, где Система показывала «Искру Связи». Там, где каждый вечер в Пелене я видел серо-синий силуэт с расправленными крыльями.

Отклик? Начало чего-то, что пока не имеет названия? Или просто привязанность, обычная, человеческая, к зверю, которого приручил?

Не знаю. Знаю, что пусто, и что от этой пустоты сознание перестало расплываться.

Я видел его летящим и свободным. Гребень горел голубым на фоне серого неба, крылья резали воздух, и тело двигалось так, как двигаются существа, рождённые для полёта, легко, точно, без лишнего движения. Грозовой, каким он должен быть. Каким не был ни дня с тех пор, как попал в клетку.

Я держался за эту картину крепко, зубами, как Костяник сказал.

Вата отступила. Звуки стали ближе. Потолок вернул резкость, пятно сырости в углу обрело края. Капля упала, и я услышал её отчётливо.

Шаги. Костяник вернулся. Сел на табурет, в руках плошка, пальцы перемазаны чем-то бурым. Рядом, на тряпке, горка серого порошка.

— Вот, — сказал он, зачерпнув щепоть. — Сейчас я тебе под язык засуну. Предупреждаю: жечь будет так, будто угли во рту горят. Терпи.

Костяник разжал мне челюсть двумя пальцами, как разжимают пасть зверю перед осмотром. Щепоть серого порошка легла под язык.

— Ясное дело, пошевелиться не сможешь, выплюнуть тоже. Но предупреждаю на всякий случай. Подержать надо полглотка. Потом дам питьё, к тому времени глОтка уже должна шевелиться. Давай.

Первую секунду ничего не было. Порошок лежал под языком, сухой и безвкусный. Потом загорелось.

Не как перец, не как ожог от кипятка. Загорелось так, будто кто-то положил в рот раскалённый уголь и прижал языком к нёбу. Жар пошёл вглубь, в дёсны, в корни зубов, вниз по горлу, и каждая слизистая, каждый кусок мягкой ткани во рту превратился в открытую рану, в которую сыпали соль и поджигали. Глаза залило слезами. Челюсти свело, мышцы лица задёргались сами по себе, единственное движение, на которое тело оказалось способно.

Хотелось орать. Хотелось выгнуться, сжаться, схватиться руками за лицо, выплюнуть эту дрянь, выцарапать её из-под языка ногтями. Ничего из этого я не мог. Лежал и горел.

Боль заполнила всё — не осталось ни картинки летящего Грозового, ни голоса Костяника, ни капли в углу, ни потолка. Только огонь во рту, яркий, белый изнутри, как вспышка, от которой жмуришься. Ад, вывернутый наизнанку и засунутый под язык.

Сердце заколотилось. Быстро, рвано, как у загнанной собаки. Удары отдавались в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые я по-прежнему не чувствовал. Но пульс чувствовал и он бился везде, заполняя тело изнутри.

— Держись, — голос Костяника откуда-то сверху, далёкий, как из колодца. — Немного ещё. Потерпи.

Я почувствовал собственное дыхание, которое до этого было мелким и неощутимым, вдруг стало глубже. Рёбра раздвинулись, и воздух прошёл в лёгкие, хрипло, с присвистом. Грудная клетка поднялась и опустилась. Ещё раз. Из глубины, из-под той пробки, которая сидела под рёбрами последние дни, что-то поднималось — лезло вверх по пищеводу, по горлу, раздвигая стенки.

— Ещё чуть-чуть, — сказал Костяник.

Вдох вырвался из горла сам. Тяжёлый, хриплый, со звуком, похожим на стон. Рот раскрылся, и воздух влетел внутрь, смешавшись с жаром порошка, и от этой смеси глаза полезли из орбит.

— Теперь пей.

Что-то ткнулось в губы. Край плошки. Жидкость полилась в рот, тёплая — с травяным привкусом. Половина потекла по подбородку, по шее на тюфяк, но глотка работала. Плохо, но глоталось. Маленький глоток. Ещё один. Ещё.

Жидкость шла внутрь и гасила огонь. Боль отступала, скатываясь вниз, в живот, где сворачивалась тёплым клубком.

Рука дёрнулась. Правая. Пальцы шевельнулись, скребнули по тюфяку. Потом левая нога, от бедра до стопы, прошла волна покалывания, будто отсидел и кровь хлынула обратно. Я закашлялся резко и сильно, тело выгнулось, и я рванулся на бок.

Рука Костяника легла на плечо и вернула обратно.

— Нельзя на бок. Лежи так. Пусть жидкость идёт внутрь. Вниз. Не расплёскивай.

Я послушался. Лёг на спину, давя кашель, проглатывая его обратно. Жидкость внутри работала. Чувствовал, как она расходится по телу, размягчая что-то твёрдое и каменное, что набралось в мышцах за время окостенения. Пальцы на ногах задвигались. Колени согнулись. Шея повернулась, и я наконец посмотрел в сторону, по собственной воле.

Пот лился по лбу, по вискам, по шее. Тело размякло, расслабилось, и вместе с потом из него выходила та каменная тяжесть, которая минуту назад держала каждый сустав в тисках.

Я посмотрел на Костяника. Он сидел на табурете и смотрел на меня молча. Руки на коленях, перемазанные бурым. Лампа бросала жёлтые тени на круглое лицо.

Прошла минута, может, больше. Я дышал, и с каждым вдохом тело возвращалось по кусочкам.

— Что… — голос вышел сиплым, еле слышным. Откашлялся. — Что это было.

Костяник поднялся с табурета и пересел на край койки. Матрас просел под весом.

— Окостенение. Бывает при прорыве, когда тело готово, а нутро нет. Не кости, не мышцы. Глубже. — Он постучал себя коротким пальцем по лбу. — Вот тут. Закалка перестраивает плоть. Кости уплотняются, кровь густеет, жилы крепнут. Но плоть и голова должны идти вместе. Если голова отстаёт, тело упирается в стену и встаёт. Как телега, у которой одно колесо заклинило.

Он помолчал, подбирая слова.

— Горечь чистит тело, а голову Горечь не чистит. В голове сидит своё старое и тяжёлое. У каждого своё, я не лезу. Может, страх. Может, вина. Может, злость на кого-то, кого давно нет. Эта дрянь копится годами, врастает, как корень в камень. Когда тело пытается прорваться на новый круг, оно тянет за собой всё, и эти корни его держат. Не пускают дальше.

Костяник почесал подбородок.

— Среди Закалённых говорят так: чтобы кровь стала каменной, нужно отпустить то, что делает её водой. Красиво сказано, но суть простая. Прошлое, которое тебя держит, нужно отпустить. Не забыть, а отпустить — разница есть.

Я молчал, слушал и переваривал.

Конфликт идентичностей, сказала Система. Ментальный слепок. А Костяник сказал то же самое, только по-своему. Два человека в одной голове. Два набора «корней». Сергей со своим мёртвым братом, с мёртвым львом, с двадцатью годами вольеров и запахом мокрой шерсти. Аррен с тремя молчащими яйцами, с мёртвой матерью, с отцом, который прислал письмо вместо себя. Оба тянут в разные стороны, и тело стоит на месте.

— И что, — спросил хрипло. — Теперь не смогу прорваться?

Костяник молчал долго, секунд десять. Потом спросил:

— Что Мгла тебе показывала?

Я сразу увидел Кольку. Маленькую тёмную фигурку, прыгающую в лиловом тумане. «Серый, пошли! Там такое!» И хруст, которого на самом деле не было в Пелене, но который был везде, всегда, тридцать два года подряд.

Как ему объяснить? Брат из другой жизни, из другого мира. Мальчик, который провалился под лёд на пруду за огородами, потому что я не пошёл с ним. Не скажешь такое вслух, ни здесь, ни где-либо.

Молчал.

— Не хочешь говорить, — Костяник кивнул. — Оно и понятно. Мгла не дурочка, самое гнилое достаёт. Такое, чем и делиться-то не захочешь. — Он помолчал. — А всё-таки. Если скажешь, помочь смогу. Точнее.

Я закашлялся сухо и коротко. В горле ещё жгло от порошка.

Про Кольку нельзя, но есть другое. Воспоминание Аррена, которое лежало рядом, в той же папке, с тем же привкусом. Мальчик стоит на обзорной площадке. Серебристое тело дрейка в небе, и вдруг оно начинает вращаться, как сломанный лист, и падает. Мать. Удар о скалы, который он не слышал, но почувствовал.

Похожая параллель. Другой мир, другой мальчик, та же дыра внутри.

— Мать, — сказал я. — Вспомнил, как она разбилась. На дрейке. На моих глазах.

Костяник кивнул медленно и тяжело, как кивают люди, которые слышали подобное много раз.

— Ясно. Вот оно что. — Он потёр колено. — Такие вещи, Падаль, они как корень, который вокруг кости обвился. Живёшь с ним, привыкаешь, думаешь, это часть тебя. А потом тело хочет вырасти, а корень не пускает. Сила, закалка, новый круг — это новая жизнь, а та боль тянет назад, в старую. И пока она сидит, ты между ними, ни туда ни сюда. Как сегодня.

Мужчина замолчал. Потом повернулся, достал из-за пазухи мятый платок, высморкался. Убрал.

— Я тебе технику дам. Она не моя, не кланская, вернее, в клане её тоже знают, но пользуются в основном те, кто повыше. Кнутодержатели, Руки. Простым Червям не рассказывают, потому что толку мало, у большинства духа не хватает. А идёт она из старых времён, от первых укротителей, которые в Пелену ходили без Горечи и без страховки. Им приходилось чистить голову самим, иначе Мгла их жрала.

Он наклонился ближе.

— Слушай. Берёшь это воспоминание, то, которое держит — не отгоняешь, не прячешь, а наоборот впускаешь целиком, со всем, что в нём есть. С болью, с виной, со звуком, с запахом. Впускаешь в лёгкие, как впускаешь Мглу при купании. Набираешь полную грудь. А потом выдыхаешь медленно, через зубы, и с выдохом отпускаешь. Память останется, а ты отпускаешь хватку. Ту силу, которой оно тебя держит. Понял?

— Понял.

— Если дух крепкий, быстро уберёшь. За день, за два. А если не готов… — он развёл руками, — так и останешься Червём с окостенением при каждом серьёзном погружении. Видал таких. Ничем не помочь, кроме как самому через себя перешагнуть.

Он поднялся.

— Ложись. Укройся. Полежи. Потом подойду, посмотрю, как ты. Пока отдыхай.

Я лёг. Одеяло, жёсткое и колючее, скомкал под головой вместо подушки. Тело было слабым и пустым, как после долгой болезни, мышцы подрагивали мелкой дрожью. Костяник ушёл в дальний угол, и стало тихо. Лампа чадила. Капля в углу стучала. Больше в Лекарской никого не было.

Лежал.

Колька.

Шесть лет мне было. Зима. Пруд за огородами, лёд голубой и тонкий. Колька в валенках, шапка набекрень, нос красный, глаза горят. «Серый! Пошли! Там нора какая-то, или гнездо, фиг знает, пошли посмотрим!» И побежал. А я стоял. Варежка мокрая, пальцы замёрзли, домой хотелось. Стоял и смотрел, как он бежит по льду, и ничего не сделал. Хруст. Всплеск. Тишина.

Тридцать два года. Тридцать два года с этим хрустом внутри. Психолог объяснял, что вины нет, что шестилетний ребёнок не мог ничего изменить. Я знал это. Головой знал, всегда знал, разложил по полочкам, назвал правильными терминами. Детская травма. Вина выжившего. Проекция.

А тело помнило хруст. И в каждом вольере, перед каждым зверем, который боялся и не доверял, я сидел и ждал. Терпеливо, часами. Потому что один раз не стал ждать, один раз не пошёл, и это стоило жизни. Вся моя профессия, вся моя терпеливость, весь мой дар сидеть неподвижно, пока зверь не сделает первый шаг, всё это росло из одного корня. Из хруста льда на пруду за огородами.

Триггер. У каждого зверя есть триггер, точка, от которой он схлопывается, уходит в защиту, перестаёт функционировать. У волчицы это был звук цепи, у тигра — запах спирта, у льва — крик. Я двадцать лет искал чужие триггеры и снимал их. А свой носил, как камень в кармане, привычный и незаметный, пока не попал сюда, и Мгла достала его со дна.

Разве мне нужно это здесь? В другом мире, в другом теле, в другой жизни? Разве нужен мне этот хруст, который не даёт телу Аррена стать тем, чем оно может стать? Который держит прорыв на девяноста девяти процентах и роняет меня на мокрые камни?

Нет, не нужен.

Я перевёл дыхание, устроился удобнее, насколько позволяла слабость и закрыл глаза.

Нужно быстрее. Нужно прорваться, получить доступ к загонам, к Искре, и убраться отсюда. Имперцы ходят у клеток. Грозового хотят забрать. Времени нет. Вообще нет. Каждый день, который я лежу здесь с незавершённым прорывом, дрейк сидит за прутьями и ждёт. А я обещал.

Колька.

При мысли о том, чтобы отпустить, внутри всё сжалось, как кулак, который стискивали тридцать два года и который забыл, как разжиматься. Сопротивление было физическим. Мышцы живота напряглись, горло перехватило, и захотелось свернуться на боку, подтянуть колени к груди и закрыться.

Но, кажется, это нужно сделать здесь и сейчас. Сейчас, пока тело размягчено питьём Костяника, пока стены внутри тоньше обычного, пока есть щель, в которую можно протиснуться.

Я вдохнул.

Впустил целиком. Пруд, лёд, валенки, красный нос, шапку набекрень, голос — «Серый, пошли!», хруст, всплеск, тишину после. Мокрую варежку. Холод в пальцах. Стоящего шестилетнего мальчика, который смотрел на дырку во льду и не понимал, что произошло. Крик матери из дома. Соседей с верёвкой. Тело, которое нашли через сутки. Похороны, на которые его не взяли, потому что маленький. Тридцать два года потом.

Всё это вошло в лёгкие, как входила Мгла при купании. Тяжело, горько, с привкусом железа и слёз. Заполнило грудь до отказа.

И я выдохнул медленно, через сжатые зубы, как учили Гарь и Костяник. Живот к хребту, рёбра внутрь, воздух наружу, тонкой струйкой, долгой, бесконечной.

С выдохом уходил не Колька. Колька оставался. Восьмилетний мальчик с красным носом, который нашёл что-то на том берегу и побежал смотреть, потому что ему было восемь и мир был огромным и интересным. Он оставался.

Уходила хватка.

Три дня в Лекарьской.

Тело лежало на жёсткой койке, слабое и пустое, как бурдюк, из которого выпустили воздух. Мышцы подрагивали при каждом движении. Даже сесть стоило усилий, от которых темнело в глазах. Костяник приходил дважды в день, щупал шею, заглядывал в зрачки, ронял что-нибудь вроде «живой ещё, и то ладно» и уходил к своим ступкам.

Я занимался одним. Техника, которую мужик дал, работала. Вдох, полная грудь, впустить всё целиком, до последней детали. Выдох через зубы, длинный, медленный, и с выдохом отпустить хватку. Память остаётся, а сила, с которой она держит тебя за горло, уходит.

Колька ушёл первым. На второй день, утром, лёжа на спине и глядя в потолок с пятном сырости, я впустил его в последний раз. Пруд, лёд, валенки, красный нос. «Серый, пошли!» Хруст, всплеск, мокрая варежка — впустил целиком и выдохнул, долго, через сжатые зубы, пока живот не прижался к хребту и в лёгких не осталось ничего. Колька остался. Восьмилетний пацан с горящими глазами, который нашёл нору на том берегу. Он остался, а тридцать два года вины за то, что стоял и не пошёл, выдохнулись с воздухом и не вернулись.

Потом взялся за Аррена.

Его боль лежала рядом, в том же месте под рёбрами, и была другой. Чужой по форме, но знакомой по весу. Мать на серебристом дрейке. Небо. Тело в воздухе, закрутившееся, как сломанный лист. Восьмилетний мальчик на обзорной площадке, который смотрел и не понимал — удар о скалы, которого не слышал, но от которого дрогнула гора.

Вдох. Впустить. Площадку, ветер, серебристую чешую в небе, момент, когда всё пошло не так. Восьмилетние глаза, в которых мир переломился надвое. Выдох длинный и ровный.

Потом яйца — три ритуала. Первое, тёплое и гудящее, под ладонями тринадцатилетнего Аррена, и тишина в ответ. Второе, через год, и та же пустота. Шаманка, качающая головой. «Не твоё, мальчик.» Третье, последнее: тишина, отведённые глаза, замолкающие разговоры. Ясень, избегающий его взгляда.

Вдох. Выдох.

К вечеру второго дня я лежал пустой и лёгкий. Пробка под рёбрами, которая сидела там неделями, стала тоньше. Я чувствовал её, но она больше не давила на каждый вдох, не упиралась в диафрагму каменным кулаком.

На третий день я мог ходить медленно, держась за стену. Костяник заставил съесть миску каши с жёлтым горцем и выпить двойную Горечь. Тело приняло без судорог, только жар прокатился по рёбрам и ушёл.

Вечером в дверь Лекарьской постучали. Скрип петель, и в проёме появился Трещина.

Старик окинул меня взглядом. Я сидел на койке, ноги на полу, руки на коленях. Рубаха мокрая от пота, но спина прямая.

— Слышал, ты тут корни рвал, — сказал Трещина.

Я посмотрел на него.

— Костяник показал. Технику.

— Знаю, какую. — Трещина прошёл внутрь, привычно переваливаясь на кривых ногах. Сел на табурет напротив. — Отпускание. Старая штука. Думал, только Руки её ещё помнят, да и те через раз. А ты, значит, за три дня.

Он пожевал дёснами.

— Червям я про неё не рассказываю. Без толку. Скажешь им: впусти боль и выдохни, они посмотрят как на дурака. Подумают, мол, хрень, мол, зачем мне это, мол, лучше ещё круг пробежать. Сути не ухватят. Гарь делал. И те двое, что с ним на охоту ушли. Больше никто из последних выводков не потянул.

Помолчал.

— Ладно. Вставай. Пелена ждёт.

Я посмотрел на Костяника. Лекарь стоял у верстака, вытирая руки о передник. Встретил мой взгляд и кивнул коротко.

— Иди. Тянуть нечего. Тело у тебя застряло между стадиями. Прорыв начался и не закончился, кости наполовину перестроились, кровь наполовину загустела. Если сейчас не дожмёшь, может так и остаться. Неделя, две, и тело привыкнет к этому половинчатому состоянию, закостенеет в нём навсегда. Ни назад, ни вперёд. И нянчиться тут с тобой никто не станет, Падаль. Койка нужна.

— Понял, — сказал я и встал.

Ноги держали, но шатало.

Трещина развернулся к двери.

Площадка для купания выглядела как всегда. Каменный уступ, мокрый и скользкий от маслянистого налёта. Лиловая масса внизу, медленно дышащая, выпускающая языки к кромке. Строй Червей, серые фигуры на фоне серого камня.

Я увидел Репья сразу.

Парень стоял в первой шеренге, по центру. Руки скрещены на груди, подбородок чуть задран, плечи развёрнуты. Поза, которую я видел у Гаря каждый день на протяжении месяца. Копия, снятая неопытной рукой: слишком напряжённые плечи, слишком задранный подбородок. Гарь носил это на себе естественно. Репей надел, как чужую куртку.

Рядом с ним, чуть левее, стоял коренастый с квадратной челюстью. Имени я не знал, из старожилов, круг третий или на подходе к нему. Смотрел перед собой тяжёлым, неподвижным взглядом. По другую сторону строя, ближе к краю, видимо ещё один претендент на пустое место Гаря. Жилистый, длиннорукий, с рваным ухом. Тоже встал чуть впереди остальных, чуть шире расставил ноги.

Стая без вожака. Три кандидата, прощупывающих друг друга и строй.

Трещина подвёл меня к левому краю шеренги. Кто-то из Червей повернул голову. Шёпот прошёл по строю, как ветерок по траве.

— … опять его притащили…

— … на прорыве-то застрял, видал? Окостенел, говорят, в Пелене…

— … обычно из пробки не выбираются. Был один на южном, месяц лежал, потом списали…

Я встал в строй. Ноги гудели. Заточка за поясом. Шило оказался справа, на полшага позади. Покосился на меня, кивнул быстро и отвернулся.

Тихоня стояла через двоих. Смотрела перед собой.

Трещина вышел на кромку, постоял спиной к строю, глядя на Мглу. Повернулся.

— Четыре гонга, — сказал он. — Как тогда. Первый круг выходит на первый. Второй на второй. Третий на третий. Четвёртый, — выцветшие глаза нашли меня, — для тебя, Падаль. Задача та же. Пробить пробку и прорваться. Если усвоил то, что Костяник вбивал тебе три дня, должно пройти ровно. Тело готово, осталось головешке догнать.

Он обвёл строй взглядом.

— Закалённый, для тех, кто не понимает, это первая настоящая ступень. Тяжёлая. Больная. Но по сравнению с прорывом на Всадника она как подъём на холм рядом с подъёмом на хребет. Если из вас, обмылков, хоть один когда-нибудь Всадником станет, повезёт вашему выводку. Так что не скулить. Сегодня все стоят на полглотка дольше положенного. Падаль стоит почти на глоток сверху.

Я сглотнул. Это пять минут сверх нормы. При том, что норма для моего круга, три минуты, уже выворачивала наизнанку. Значит, восемь минут в Пелене. С недозавершённым прорывом, после трёх дней на койке.

Внутри всё стянулось. Холод прошёл по рёбрам, и мышцы живота сжались сами, рефлекторно, как перед ударом.

Молчи и дыши.

Черви зашевелились. Шёпот стал громче.

— Полглотка сверху? С какого…

— Трещина совсем озверел. На прошлой неделе четверых блевать вытаскивали, а теперь ещё дольше…

— Да ладно тебе, стой и молчи. А вон Репей-то, гляди, встал как главный. Посмотрим, простоит ли он свои лишние полглотка или обратно на карачках выползет.

Репей дёрнул шеей. Быстро, чуть заметно, как лошадь, которую укусил слепень. Челюсти сжались.

Трещина взял колотушку и пошёл к гонгу.

Гонг ударил.

Строй качнулся и двинулся вниз. Камень под босыми ступнями мокрый, скользкий от налёта. Первый шаг, второй. Лиловая масса внизу дышала, выпускала языки к ногам.

По щиколотку. Тёплое, вязкое, как густой кисель. Кожу обожгло покалыванием, знакомым и привычным.

По колено. Тяжесть навалилась на бёдра, и я перехватил дыхание. Вдох носом, живот вперёд. Пауза. Выдох через зубы, живот к хребту. Стержень в солнечном сплетении, горячий и плотный.

По грудь. Пелена сжала рёбра, и лёгкие заработали тяжелее, проталкивая воздух через горький слой, который заполнял всё вокруг.

Макушка ушла под поверхность.

Мир погас. Небо, камень, строй, голоса, всё отрезало разом, будто ладонью прикрыли уши и глаза одновременно. Осталась лиловая муть, давление на череп и гул из глубины. Низкий, утробный, вибрирующий в костях и в камне под ногами. Кто-то огромный ворочался там, внизу, в самой толще, и каждое его движение отдавалось дрожью, которая поднималась по ступням и уходила в позвоночник.

Вдох. Пауза. Выдох.

Я ждал.

Ждал мать Аррена на серебристом дрейке. Ждал Кольку с красным носом. Ждал Репья с ножом, который мерещился при каждом погружении последний месяц. Ждал голосов, шёпота, тёмных фигур на периферии.

Ничего.

Пелена гудела и давила. Тошнота подкатывала волнами. Комок под рёбрами пульсировал вяло, без прежней силы, но кошмаров не было. Тени мелькали на краю зрения, безликие контуры, и таяли, стоило скосить глаза. Ни одна не приближалась, ни одна не заговорила.

Запах горечи стал другим. Раньше чувствовал его носом, как чувствуют дым или краску. Сейчас горечь шла отовсюду. Через кожу, через закрытые веки, через ногти и зубы. Каждая пора впитывала её, и тело отзывалось на впитывание тяжестью в мышцах, как после многочасовой работы.

Вдох. Пауза. Выдох.

Прикрыл глаза на секунду. Собрал внимание в точку, в стержень под рёбрами, почувствовал его и тут же открыл. Правило Гаря: не закрывать глаза во Мгле — секунду можно, больше нельзя.

Стоял, дышали время тянулось, как сама Пелена. Гонга не было.

[Контроль: стабильный]

[Ментальная целостность: высокая]

[Блокирующий фактор: не обнаружен]

На периферии, далеко, за пределами видимости, что-то тянулось ко мне. Я чувствовал это, как чувствуешь чей-то взгляд в спину. Шёпот, похожий на движение пальцев по стеклу. Руки из темноты, протянутые и не дотягивающиеся. Мгла пробовала, искала крючки, за которые можно ухватиться, и не находила. За три дня на койке в Лекарской я выдернул их из себя, один за другим. Колька. Мать Аррена. Яйца. Вина. Стыд. Каждый крючок, за который она цеплялась раньше, ушёл с выдохом. Память осталась, а острия больше не было.

Сознание работало ровно. Яснее, чем в любое из прежних погружений. Будто протёр окно, через которое смотрел на мир, и грязь, которая копилась годами, слезла.

Первый гонг далёкий и глухой. Дольше обычного, Трещина не соврал.

Я стоял.

Из глубины поднялся рык от которого камень под ногами завибрировал крупной дрожью. Земля загудела, и гул пошёл вверх, через подошвы. Что-то ворочалось в самом низу, что-то неохватное, и оно будто злилось. Будто пробовало стены клетки, в которых спало, и стены держали, но дрожали.

[Контроль: стабильный]

[Сердечный ритм: повышен, в пределах допустимого]

Сердце колотилось, но голова оставалась чистой.

Второй гонг.

Я сделал шаг вперёд.

Не потому, что тянуло, голос звал или тень манила, а просто решил своей волей. Один шаг глубже по мокрому камню, который уходил вниз, в лиловую толщу.

Ещё шаг.

Повернул голову вправо медленно и спокойно. Тени мелькнули и растворились. Повернул влево. То же самое. Где-то на краю слуха прорезались звуки из другой жизни. Автомобильный гудок. Лязг железной двери. Волчий вой за сеткой вольера. Рык тигра, глухой и низкий, и скрежет когтей по бетону. Привычные звуки, привычные запахи, двадцать лет среди клеток и загонов. Морок, и морок дешёвый. Мгла перебирала содержимое памяти, как ребёнок перебирает игрушки в коробке, и ни одна не цепляла.

Я смотрел в лиловую муть и вдруг понял, что вижу дальше.

Раньше видимость обрывалась в метре от лица. Стена из серо-лилового тумана, за которой ничего. Сейчас стена отодвинулась. Полтора метра. Два. Контуры камней на дне проступали из мути. Я видел трещину в породе, видел наплыв лишайника у основания валуна.

Мгла расступалась.

Мглоходы. Люди с серой кожей и мутными глазами, которые неделями живут в Пелене. Если они проводят здесь столько времени, значит, видят в ней куда больше, чем эти два метра. Драконы ныряют во Мглу и охотятся, значит, для них она прозрачна, или почти прозрачна, или прозрачна по-другому. Пелена одна, а тех, кто в ней находится, много, и каждый видит её по-своему. Каждый слышит своё, чувствует своё, и глубина, на которую можешь заглянуть, зависит от того, что несёшь внутри.

Третий гонг.

Я остался один. Если остальные вышли. Если кого-то не пришлось вытаскивать Псарям.

[До потери сознания: 120 секунд]

[Контроль: стабильный]

[Вероятность увеличения лимита: значительная]

Минута. Сердце стучало ровно и гулко. Дыхание по Гарю шло на автомате, тело помнило ритм. Ещё шаг вперёд. Камень под ногой скользнул, я перенёс вес и устоял.

Пелена вокруг перестала давить так, как давила раньше. Давление никуда не делось, оно было везде, в каждом кубическом сантиметре лиловой массы, но тело принимало его иначе. Как принимает воду пловец, который перестал бороться с течением.

Образы из прошлой жизни всплыли сами. Последние минуты. Вольер. Лев, придавленный к полу, с пеной на губах. И мужик, стоящий с ружьём в руках. Красное лицо, расширенные зрачки, перегар через два метра. «Не подходи. Убью. Не подходи.»

Морок.

Фигура стояла в трёх шагах. Ружьё в вытянутых руках, ствол направлен мне в грудь. Геннадий, дрессировщик, бывший хозяин льва. Лицо расплывалось, но голос точный и настоящий, с тем самым хрипом от дешёвых сигарет.

— Застрелю. Не лезь. Мой зверь. Мой.

Я сделал шаг к нему.

— Слышишь? Застрелю, сказал!

Ещё шаг. Ещё. Ружьё в руках призрака дрожало. Лицо расплывалось сильнее, теряя контуры, превращаясь в лиловое пятно с дырами вместо глаз.

Я протянул руку и коснулся ствола. Пальцы прошли сквозь холодный воздух. Геннадий растёкся по Пелене, как чернильная клякса по мокрой бумаге, и исчез.

[До потери сознания: 50 секунд]

[Пересчёт… ]

[До потери сознания: 80 секунд]

[Контроль: стабильный]

Ноги онемели от колен и ниже. Я опустился на валун, плоский, будто кто-то оставил его здесь для этого. Сел, упёрся ладонями в колени и дышал. Горечь входила с каждым вдохом и выходила с каждым выдохом, и тело работало с ней, перерабатывало, пропускало через кровь и дальше.

Комок под рёбрами пульсировал сильнее и чаще. Жар шёл от него волнами, расходился по грудной клетке.

[Прорыв: инициация]

[Физическая готовность: 99 %]

[Ментальная готовность: 99 %]

Четвёртый гонг. Мой малёкий, едва различимый через толщу Пелены.

Я мог сидеть ещё. Пятьдесят секунд, тело справлялось, голова работала, и Мгла вокруг больше не казалась врагом. Она была средой, как вода для ныряльщика или лес для зверя. Данность, с которой можно работать.

Мгла входила в меня через нос, через глаза, через каждую пору. И вдруг снизу, из самых ступней, поднялось что-то новое. Горячая волна ударила вверх по ногам, через бёдра, живот и врезалась в комок под рёбрами.

Пробка лопнула.

Меня скрутило. Спина выгнулась, руки соскользнули с коленей, и я повалился с валуна на мокрый камень. Тело выкручивало, каждую кость, каждый пучок мышечных волокон, от пальцев ног до челюсти. Жар залил внутренности и всё, через что проходил — менялось. Уплотнялось, перестраивалось и становилось другим. Кости трещали мелко и сухо. Мышцы скручивало жгутами, отпускало и скручивало снова. Кожа горела изнутри.

Пять секунд. Десять. Глаза открыты, зубы стиснуты, но сознание держалось. Я просто ждал.

Чьи-то руки схватили сзади.

Рывок, пальцы впились под мышки, потянули по камню. Я дёрнулся, вырвался и развернулся на четвереньках.

Двое Псарей стояли надо мной в Пелене. И я увидел их по-другому, не как раньше. Глаза Псарей светились желтоватым отблеском, будто за зрачками горела свечка. Кожа на лицах казалась плотнее и грубее, как у людей, которые провели на морозе много часов. Тела были другими в Мгле — плотнее и тяжелее, как предметы под водой выглядят иначе, чем на воздухе.

Я смотрел на них. Они смотрели на меня.

Мгла между нами была тоньше. Я видел их лица, каждую складку, каждый шрам. Видел, как один чуть прищурился, оценивая.

— Сам, — сказал я. Голос вышел хриплым.

Псари переглянулись. Один кивнул, мотнул головой в сторону берега. Пошли.

Я встал. Колени тряслись, ступни были ватными, но ноги держали. Пошёл за ними. Спины Псарей впереди, широкие, в кожаных куртках с нашивками. Каменное дно уходило вверх, Мгла редела с каждым шагом.

[До потери сознания: 30 секунд]

Далеко ушёл. Пока сидел на камне, пока скручивало, пока разворачивался. Шагов двадцать до кромки, может больше.

[До потери сознания: 25 секунд]

Лиловое светлело. Силуэты камней по сторонам обретали цвет, серый и бурый. Воздух становился холоднее и суше.

Сердце заколотилось и тошнота подкатила к горлу комом. Боль ударила в виски, как если бы череп сжали в тисках. Переборщил. Сидел слишком долго, шёл слишком далеко, и теперь тело считало последние секунды.

[До потери сознания: 15 секунд]

Серый свет ударил по глазам так, будто кто-то направил фонарь в лицо. Я вышел из Пелены.

Площадка. Камень, мокрый от конденсата. Тела на камнях. Десятки. Кто-то лежал на боку, скрючившись, и его трясло. Кого-то Псари переворачивали на живот, и тот блевал жёлчью на серый камень. Кого-то уже уносили к лестнице на двух палках, как на носилках. Кто-то сидел, обхватив колени, раскачиваясь и мыча.

Полглотка сверху. Вот, что это значит.

[Контроль: стабильный]

[Потеря сознания: сброс]

[Рекомендация: немедленный отдых]

[ПРОРЫВ ЗАВЕРШЁН]

[Стадия: ЗАКАЛЁННЫЙ]

[Круг: 1-й — «Первый вдох»]

[Время во Мгле: 5–8 минут (базовое)]

[Физические изменения: уплотнение лёгких, замедление пульса, начало пепельного оттенка кожи]

[Устойчивость к горной болезни: активирована]

[Разблокировано:]

[— Сканирование: улучшенная точность для I–II рангов]

[— Чтение языка тела: расширенная интерпретация стихийных подвидов]

[— Методы воздействия: доступ к протоколам для III ранга (базовый)]

[— Прогресс Связи: расчёт ускорен на 15 % за счёт стабилизации ментального поля]

[— Магазин воспоминаний: +15 очков за прорыв (итого: 49)]

Я вышел за Псарями на сухой камень. Тело мокрое. Горечь в воздухе повсюду, густая, как после дождя.

Трещина стоял у гонга, скрестив руки и смотрел. Черви, которые справились с сегодняшним купанием, стояли или сидели кучками. Их было мало — остальные лежали.

Репей лежал на боку у кромки. Его трясло, и он блевал, сжимая руками живот. Челюсти ходили ходуном, и между спазмами парень хватал воздух ртом, как рыба.

Коренастый с квадратной челюстью, тот, что стоял в строю вторым претендентом, лежал на спине и не двигался. Грудь поднималась и опускалась, но глаза были закрыты.

— Этого к Костянику, — Трещина ткнул пальцем в коренастого. — И этого тоже. И вон того, у стены.

Псари двинулись. Трещина дошёл до меня. Остановился. Выцветшие глаза прошлись по лицу, по ногам, на которых я стоял сам.

Уголок сухих губ дёрнулся.

— Прорвался.

— Да. Мог бы дольше стоять.

Трещина посмотрел на меня долго, секунды четыре. Кивнул.

— Хорошо. Это хорошо. Можешь сам идти?

— Могу.

Старик развернулся и пошёл к следующему лежащему телу.

Я мог идти, но стоять уже тяжело. Просто опустился на камень и сел. Ноги вытянул, руки на колени. Псари вокруг занимались Червями, переворачивали, проверяли, командовали «встать» или «лежать», тащили тех, кто сам подняться не мог.

Я сидел и смотрел на Мглу.

Лиловая масса дышала внизу. Языки тянулись к кромке, облизывали камень и отползали. Привычная картина, но сегодня впервые я глядел на неё и не чувствовал ни страха, ни тревоги. Давление в груди ушло. Пробка ушла. Осталось ровное понимание того, что Пелена и я можем сотрудничать.

Костяник говорил в первый день, давно, когда всё только начиналось: ищи возможность для лишних купаний, если тело позволяет. Тогда это звучало безумием. Сейчас звучало как план. Приходить сюда, когда есть время — погружаться глубже, стоять дольше. Тело на первом круге Закалённого, впереди ещё четыре, и каждый сделает кости крепче, кровь гуще, лёгкие шире. Каждый приблизит к порогу, за которым можно установить Связь с Искрой.

Мгла дышала. Я сидел на мокром камне и дышал вместе с ней.

Вечером барак выглядел как лазарет после боя.

Половина коек занята телами, которые лежали на боку или на спине и не двигались. Кто-то дрожал под тонким одеялом, кто-то тихо стонал. Миски с кашей стояли на полу нетронутые, каша остывала и покрывалась плёнкой. Запах Горечи и рвоты висел в воздухе.

Репья в бараке не было. У Костяника, видимо.

Я сидел на койке и ел медленно, без удовольствия. Каша была как всегда, серая, водянистая, с привкусом ячменя и золы. Аппетит после прорыва почти пропал, тело требовало покоя, а не еды, но я знал, что нужно есть. После любой перестройки организм требует строительного материала, и если не дать его сейчас, завтра будет хуже.

Шило лежал на соседней койке. Бледный, губы серые, руки обхватили живот. Его потряхивало, и он дышал ртом, короткими и частыми глотками.

— Эй. Шило.

Глаза открылись — мутные и воспалённые.

— Туго было?

Кивок еле заметный, больше похожий на судорогу.

— Когда будут силы, подойди. Научу кое-чему, легче будет стоять.

Ещё кивок. Глаза закрылись.

Я доел кашу и поставил миску на пол.

Дверь барака ударилась о стену.

Холодный воздух хлынул внутрь, и с ним вошли люди. Первыми два Псаря, за ними Трещина, а за Трещиной, неторопливо, заложив руки за спину, Пепельник. Темная кожа, пепельные волосы до плеч, красные глаза, которые в свете масляных ламп казались тёмными провалами.

— Встали! — рявкнул Псарь. — Построение!

Барак зашевелился. Те, кто мог, сползали с коек и вставали вдоль прохода. Те, кто не мог, пытались. Один парень, длиннорукий, с рваным ухом, поднялся на колени и тут же завалился обратно. Псарь дёрнул его за ворот, поставил на ноги, отпустил. Парень качнулся, но устоял.

Строй получился кривой и жалкий. Бледные лица, ввалившиеся глаза, трясущиеся руки. Миски с кашей остались на полу, кто-то наступил в свою и не заметил.

Пепельник стоял у входа и молчал. Руки за спиной, подбородок чуть опущен, взгляд скользил по лицам. Задержался на мне секунду, две и пошёл дальше.

Потом двинулся вдоль строя медленно, шаг за шагом, разглядывая каждого. Сапоги стучали по доскам пола. Больше никаких звуков. Даже стонавшие замолкли.

— Сегодня, — сказал Пепельник тихо, и тишина в бараке стала такой, что слышно каждый слог, — Трещина рискнул. Прислушался к моей рекомендации, которую я давал не первый месяц. Увеличил время погружений сверх установленного предела.

Он остановился. Повернулся к строю.

— Трое сдохли сегодня.

Трещина, стоявший у двери, произнёс имена ровно и без паузы между ними.

— Бычок. Тонкий. Скрип.

Лицо старика было каменным, но видел, как дёрнулось веко.

Пепельник кивнул.

— Необходимая мера. Клан не может кормить бесполезное мясо. Рабов и обслуги у нас достаточно. Черви нужны для одного: чтобы становиться Крючьями. Кто не может, тот занимает место того, кто может. Поэтому время купаний будет расти. Смертей станет больше. И прорывов станет больше. Сегодня на Закалённого прорвались трое.

Он посмотрел на Трещину. Старик назвал:

— Горбач. Сивый. Падаль.

Горбач, крепкий парень из средних коек, с перебитым носом, стоял, опустив глаза. Сивый, худой, с ранней сединой на висках, кивнул сам себе. Я стоял и молчал.

Пепельник снова посмотрел на меня дольше, чем на остальных. Потом продолжил.

— Завтра начинаются ритуалы. Каждому Закалённому выдаётся виверна. Молодая, дикая. Месяц на то, чтобы сломать её. Использовать установленные Кланом методы. Кнут. Голод. Боль. Лишения. Страх. Без самодеятельности. Без изобретения того, что изобретать не нужно.

Голос ровный и негромкий.

— Месяц это много. Хороший Псарь справляется за неделю. Отличный за три дня. У вас месяц. Докажите, что вы не бесполезны, и тогда вас допустят к Железной Ночи. После неё вы станете Крючьями. Затем охота, как ваши лучшие, которые ушли на днях. А затем…

Мужчина замолчал. Обвёл строй взглядом от одного лица к другому.

— Все дороги открыты. Вы становитесь членами Клана Железной Узды.

Он произнёс это так, как произносят имя бога — с весом и гордостью, которая шла изнутри и не нуждалась в усилении голосом.

Кивнул. Развернулся и вышел. Псари за ним.

Дверь закрылась.

Тишина.

Черви стояли и смотрели на троих, чьи имена назвали. Горбач, Сивый, я. Кто-то с завистью, кто-то с пустым, измотанным безразличием. Строй начал расползаться. Люди садились на койки, ложились, подбирали с пола миски.

Я сел.

Сломать виверну. Методы Клана. Кнут, голод, боль, лишения, страх. Без самодеятельности.

Радость от прорыва, которая ещё минуту назад грела где-то под рёбрами, погасла. Будто её и не было.

Тихоня подошла, встала рядом с койкой и посмотрела на меня. Лицо спокойное, как всегда, но глаза блестели в свете лампы.

— Поздравляю, — сказала тихо.

И ушла.

Я смотрел ей в спину и думал о другом.

Трещина не ушёл. Старик стоял у двери, сгорбленный, в бронированной коже, и ждал, пока Черви рассядутся. Когда шевеление утихло, он заговорил.

— Новые времена в Клане. Столица давит на предельные земли, требует больше зверей, больше людей, больше всего. Мгла в любой момент может подняться так, что накроет нижние ярусы. Мглоходы приносят вести из глубин, и вести тяжёлые. Так что мы должны становиться сильнее, быстрее и крепче.

Он выпрямился насколько мог и начал:

— Железо не гнётся.

Голоса подхватили — слабые, хриплые, еле слышные.

— Железо не гнётся…

— Железо не просит.

— … не просит…

— Железо берёт.

— … берёт…

— Стань железом.

— … железом.

Мои губы шевелились. Слова выходили сами, заученные за недели, вбитые в мышечную память рта, но голова была далеко. В клетке с дикой виверной, в которую меня запустят завтра. С кнутом в руке, который я должен буду поднять. С глазами зверя, полными страха, в которые я должен буду смотреть, пока ломаю ему волю.

Нужно что-нибудь придумать. Обязательно.

Трещина кивнул и вышел.

Продолжение: https://author.today/work/571567

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.