Колонны шли ровно. Достаточно сплоченно, но все же растянулись мы сильно.

Войско изрядно подросло и тянулось по Смоленскому тракту от горизонта до горизонта.

Как повелось, я ушел в авангард с сотней Якова, переформированной и усиленной. Им я правдами и неправдами нашел кирасы и марионы. Поэтому полторы сотни отлично снаряженных рейтар при мне были. С карабинами, рейтпистолями, по два на человека и обычным пистолем, как оружие последнего шанса, уже когда совсем некогда перезаряжаться.

Телохранители мои тоже снаряжение улучшили. Обзавелись бронями и оружием огненного боя.

Абдулла, правда, в своей манере только на лук полагался. Отказался от, по его словам, воняющей бабахи.

Самые лучшие и отборные части шли вместе со мной. Тренированные и опытные, бывшие в деле под Серпуховом, легкие рейтары и бронная конница. Конечно, не польские гусары, но чем богаты. Сотникам и части десятников из конников огненного боя, я также раздобыл латную защиту. Как-то выделить и повысить их выживаемость на поле боя. Все же без офицера управление войском падает и начинается хаос. А это первый шаг к поражению.

Дальше, за авангардом, двигалась часть легкой конницы. Уже привычные луки саадаки, сабли, копья, никаких пик и доспехов. В прямой удар такие сотни посылать — чистое самоубийство. Да и лошади все же не чета шляхетским. Пониже в холке, послабее. Латника такие не вынесут. Но, зато преимущество в маневре и давлении на врага с флангов, обеспечить можно.

Затем маршировали ровными рядами наемники. Выглядели дисциплинированно, собранно.

У каждой роты свои подводы с обозом, свое снаряжение и знамя, а также музыка, помогающая коротать нелегкий марш.

Потом, уже ближе к нашему обозу, пехота Серафима. По моим наблюдениям уже почти не отличающаяся от иноземцев по выучке. А вот снаряжением, к сожалению, сильно уступали. Здесь тоже сотникам и большей части десятников удалось выдать кирасы и шлемы. Преимущественно трофейные, под Серпуховом, снятые с убитых германцев, с которыми в основном-то и схлестнулся мой боевой монашеский орден. Однако, чтобы каждого бойца этой тысячи снабдить, ресурсов у меня не было. И так кузницы работали не покладая рук, ремонтировали, чинили, латали пробитые и поврежденные доспехи. Часть самых поврежденных пришлось оставить в Москве.

Следом уже с обозом — стрельцы. Московская тысяча, пересобранная и усиленная под началом Воротынского, Ивана Михайловича. А также стрелецкие полки, шедшие со мной еще с Поля, казацкая пехота, тоже уже больше напоминавшая стрельцов. Легких копейщиков там в ней осталось совсем мало. Было еще несколько отрядов с луками, но это как пережиток. Самые слабые, ненадежные бойцы.

Еще подводы, артиллерия и часть гуляй города. Она нужна была для противостояния шляхетской коннице. В арьергарде тоже двигались конные отряды. Прикрывали на случай какого-то захода нам в тыл организованных сил противника.

Конечно же, все войско окружали дальние и ближние разъезды. Вперед перед авангардом на день пути и на несколько часов выдвинулись конные отряды. В стороны и за спинами тянущейся вперед людской массы, тоже отделились приличного размера группы. Мы не повторяли наивное поведение Дмитрия Шуйского, за которое он и поплатился. Даже идя по своей земле, контролировали территорию на несколько дней пути вперед и назад, а также в ширину от Смоленского тракта.

Туман войны — страшная штука. И если на нас из него вылетит несколько тысяч слаженно действующих шляхтичей, то войско может посыпаться. Биться нужно на подготовленных позициях, только так у нас появится шанс на победу. Разгром польской гусарии, как основная цель военного противостояния. Сомнем их, уничтожим и тогда уже проще будет.

Сам факт разгрома польской тяжелой кавалерии — это не только слава русского оружия, это тяжелая экономическая потеря. Удар, который Речь Посполитая не сможет быстро восполнить. Гусария — элита. Тренированные, обученные люди в очень, невероятно по тем временам дорогом снаряжении. На колоссально дорогих скакунах. По факту танковая армия, если переводить в реалии Великой Отечественной войны. И если мы эти «танки» выбьем, военная машина Жигмонта забуксует.

Да у них есть еще казацкие хоругви, пехота, запорожцы, ополчение панов. Но это все есть и у нас. И, чего уж там, по пехоте мы их превосходим, по артиллерии тоже, хоть и не брал я проломных пищалей, чтобы не тормозить продвижение войска. Смоленск пока не пал, ляхов из крепостей нам не выбивать. Ну, и если сравнивать наши конные силы с польскими, без учета крылатой гусарии, тут мы были может и слабее, из-за оскудения, вызванного Смутой, но не намного.

Поэтому — удали гусар, и победа будет ощутимо ближе, чем сейчас.

Ведь огромная сила шла от Филей к Можайску. Кулак, собранный и сплоченный, сжатый, поднимался для замаха. Не будь у ляхов тяжелой конницы, уверен, они бы запросили мира, когда встали бы мы друг против друга.

Но она у них есть. Пока есть.

Шли размеренно. Я не стремился к форсированному маршу. Несмотря на то, что дорога на Смоленск была, пожалуй, одним из лучших трактов Руси, силы нам еще понадобятся. Смысла ускоряться нет никакого. Ситуация была хоть и напряженной, но вполне стабильной.

От Можайска, за все время нашей подготовки в Филях и в Москве, прибыло несколько вестовых. Первые были очень удивлены, что принимал их не Шуйский и не кто-то из его ближнего круга, а какой-то Игорь Васильевич Данилов. Кто это? Почему его зовут господарем и воеводой Руси. Что за титул такой?

Но, после разговора вроде все становилось на свои места.

С письмами они уходили обратно. Уверен, докладывали в Можайске, что власть поменялась. И самые последние уже докладывали вполне вменяемо, без напряжения о ситуации.

На Фронте… Хотя черт, как-то непривычно называть разрозненные действия войсковых групп фронтом. Ну да черт с ним. В общем там, на западе, судя по докладам, было более менее спокойно, но напряженно. Передовые отряды русской рати, усиленные шведскими наемниками Горна, действовали за Москвой-рекой. В районе рек Сергжа, Малая Гжать и Большая Гжать, они сталкивались с польскими разъездами, выдвигающимися от границы и основного лагеря ляхов под Смоленском. Но костяк, по факту передовой полк, пока стоял полевым лагерем где-то у Москвы-реки. Части были растянуты и строили небольшие остроги в районе возможного пересечения реки силами поляков. Хоть какое-то противодействие, попытка закрепиться, удержаться под ударом крупного корпуса шляхты хотя бы день. Дать это время вестовым сообщить в Можайск о том, что крупные силы идут.

Начать отвод передового полка. Биться им бессмысленно. Силы не равны и количественно, и качественно.

Вязьма, судя по докладу, давно перешла под ляхов. Ее сдали верные Лжедмитрию силы после того, как был разгромлен Тушинский лагерь. Видимо, в то же время, как и Заруцкий с прочими воеводами царика переметнулся к Жигмонту. Но. Может и отвалится обратно, если ощутит, что наша берет.

Все нестабильно во время Смуты. Люди под сильную руку готовы идти. Кто силен, тот и прав. Пока только так.

Я пытался понять по какой дороге, каким путем движется на нас Жолкевский. Как будут себя вести прочие воеводы Жигмонта. В особенности меня интересовала судьба казацкого атамана Заруцкого. Все же письмо к нему от Мнишек должно было сыграть какую-то свою роль. Подействовать.

Да и не может казак с русскими корнями найти чего-то общего с польскими панами. Их взаимодействие явно неравноценное, и скорее, при первых разногласиях, ватага уйдет. Как это и случилось в реальной истории.

Думал и склонялся к тому, что Жолкевский своей кавалерией быстрым маршем, может даже форсированным, попытается выйти к Можайску. Вынудить к сдаче. Он же не знает, пока не знает, что Москва уже наша. Не знает верны ли мне люди передового полка, Горн и прочие воеводы. Признаться, я на все сто этого пока тоже не знал и не понимал.

Нужно было говорить лично, смотреть в глаза и задавать вопросы.

Можайск ждал нас. По письмам все было хорошо. Лояльность соблюдалась, но это переписка. Как будет по факту, вопрос.

Хоть там Андрей Васильевич Голицын готовит резервную рать. Подпирает передовой полк. Ведь скорее всего, не удастся силам Горна, французам Делавиля и передовым отрядам русской рати, сдержать Жолкевского. Как это и было. Будут они отходить, а царево войско в итоге выйдет к Клушино.

Сейчас события развивались несколько иначе. И скорее ближе к Можайску мы столкнемся с опытным польским полководцем и там, где-то в районе Смоленской дороги, дадим ему бой.

Несмотря на туман войны, я все отчетливее придерживался идеи, что Жолкевский избрал не обходной путь, как это было, а двигался прямо по тракту. Почему? Так Шуйский уже смещен. Полякам как можно быстрее нужно поддержать лояльные им силы в Москве. Войска туда войдут, станут гарнизоном и постепенно будет избран на трон либо сам Жигмонт, либо его сын Владислав.

А для этого важна скорость.

Да, Жолкевский точно не хочет штурмовать Москву. У него нет на это сил. Но вот заговором взять и предательством — это возможно. Только на такой исход пока что надеются ляхи. Убеждают себя, что какой-то Игорь Васильевич, вставший во главе вместо Шуйского и подмявший боярскую думу, сидит совсем не крепко. Вера в мощную пропольскую партию, надеялся я, сохранялась в головах шляхты.

Да, ее мог развеять беглец из Москвы и его люди. Но, насколько?

У страха глаза велики. Да Куракин, Иван Семёнович видел, что я вошел в кремль. Знал, что случилось с Мстиславским, но после этого я уничтожил все, или почти все, подполье. Пропольская партия разбежалась и оказалась рассеяна. Поэтому вряд ли какие-то точные сведения о происходящем в столице и моем лагере у ляхов есть.

Поверят ли они своему человеку? Прислушаются ли? Или… Ими будет руководить гордыня?

Поляк, он часто нос высоко держит. И, возможно, в этом наш дополнительный козырь. Надеяться на такое не стоит, но вполне может случиться, что Куракина поднимут на смех, когда он заявит, что я очень опасный противник. Скорее они спишут ситуацию на то, что я, как человек Мстиславского, просто воспользовался ситуацией. Более сильный и молодой сожрал стареющего и занял его место.

А дальше по их логике. У меня будет очень, очень! Много проблем.

Ведь бояре разобщены, у каждого свои цели и задачи. И мне как-то всех их надо будет собрать, сколотить какое-то войско и только потом двигаться к Смоленску. Или, может быть, писать с просьбой о мире. В ножки кланяться.

А реальную ситуацию Жигмонт вряд ли понимал. По крайней мере, я на это рассчитывал.

Так и шли мы день, второй, третий.

Перелески сменяли поля. Деревеньки встречались достаточно часто и выглядели не так чтобы прямо бедными и разоренными. Да, конечно, о какой-то благодати и благополучии говорить не приходилось, но жил народ, растил хлеб, репу, что-то еще на огородах. Нас встречали, крестились, головы склоняли.

Страха не видел я в глазах местного населения. Больше уважение и некоторый подъем духа. Войско то, какое огромное идет. Может, и правда, как говорят слухи, Смуте конец настал. А этого же вся земля наша ждала. Каждый простой человек мечтал, чтобы время лихое завершилось и мир пришел. Чтобы не надо было каждый день думать, а не придется ли прятаться от разбойников, не настигнет ли пожар какой и разорение.

Человек простой, он хотел делами своими заниматься, жить хотел.

И, когда смотрел на рать нашу, видел, что вот оно вроде. Шанс этот на его лучшее, светлое будущее в отсветах кольчуг на солнце, на кончиках пик, в фырканье лошадином и дробном марше пехоты. В каждом человеке, что сейчас шел на запад.

Крупных городов по дороге до Можайска не было. А поселения, которые встречались, острожной стеной окруженные, мы особо не трогали. Заезжал отряд, узнавал все ли в порядке, нет ли лиходеев каких.

И дальше двигались.

Смысла оставаться в таких городках не было. Все по хатам не поместятся, да и не зима, чтобы от плохой погоды прятаться. А народ лишний раз угнетать и пугать как-то бестолково получалось.

Поздним вечером четвертого дня, когда до Можайска остался еще один не пеший переход, где-то километров двадцать, двадцать пять, в лагерь примчался гонец. Конь под ним был в мыле и явно мчался во всю прыть, преодолев оставшиеся двадцать верст за несколько часов.

Мы уже разместились, поужинали. Солнце уже почти закатилось за горизонт и последние лучи его отсвечивали на листьях деревьев.

И тут привели его ко мне. Усталого и напряженного.

Поклонившись, доложил встревоженным голосом гонец:

— К Можайску вышли казаки Заруцкого, господарь! Ближе к вечеру. Меня сразу к вам.

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно — добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии — https://author.today/work/464355

Цикл постепенно идет к своему финалу, НО! Впереди много интересного. Ведь поляков разбить, это дело не простое.

Костер горел, Ванька в своей манере готовил еду, не особо обращая внимание на то, что происходит вокруг. Он знал, ему сейчас ничего не грозит, а господарь и его телохранители должны поесть и отправиться отдыхать. Шатер мой был установлен. Я специально не требовал большого, обычная палатка.

Не то чтобы я опасался заговорщиков и убийц, хотя некоторые мысли по этому поводу все же у меня были. Здесь больше вопрос практичности. Что мне с собой везти? Карты, планы, бумаги, все в обозе. Я их перепоручил Тренко, который как раз все контролировал, как мой зам по воинской части и воевода большого полка.

А на случай, если военный совет нужен, так к нижегородцам опять. У них огромный шатер и в обозе складные столы и лавки, удобно конечно, но накладно все это тащить. Двигайся мы форсированным маршем, я бы приказал все это оставить, но пока особой спешки не было, поэтому все имущество путешествовало с нами.

Гонец, доложив кратко о ситуации замер, смотрел на нас. Лицо усталое. Все же несколько часов адской скачки выматывали, вынимали саму жизнь из человека. А если каждый день так, то за неделю вообще полутрупом гонец пребывал и нужно было покой и восстановление.

Смотрел на него, раздумывал. Заруцкий наконец-то проявил себя. Это интересно.

— Много их?

— Казацкая ватага. Около тысячи. Пехота в основном.

— Как настроение? Гонцы от них были?

— Не знаю, господарь. Вроде бы говорить хотят. На дозоры не налетали. Разъезды можайские их как приметили, так доложили, что идут. Ну и меня сразу к вам. Думаю, поутру еще человек будет. — Он помялся. — Уже более точно сообщит, что и как.

— Понятно. Сил отбиться хватит?

Я очень сомневался, что Заруцкий будет пытаться штурмовать Можайск. Да и вообще сомнительно, что он как-то против меня выступит. По крайней мере сейчас. Но на всякий случай лучше уточнить и озаботиться.

— Да… — Задумался вестовой, добавил. — Если только, если только не хитростью какой господарь. А то… — Пожал плечами. — Казак, он воин хитрый, лихой, а Заруцкий среди них самый что ни на есть отпетый.

Кивнул в знак понимания, приказал накормить, напоить. Информация интересная, но относительно бестолковая. Да, пришел Заруцкий под Можайск, а с чем?

Не ясно.

Прошел по лагерю, перекинулся парой фраз с Тренко, нашел Трубецкого. Он все же знал Заруцкого. Вместе они у Лжедмитрия служили. За него стояли.

Поговорив с ним, с Чершенским и еще Межаковым Филатом, казацким атаманом и отцом Богдана, я сложил и утвердил некоторое мнение относительно казацкого атамана, идущего к нам от Смоленска.

Как и думалось — человек лихой, толковый, даже талантливый. Хитрый, разумный полководец. Весьма осторожный. К ляхам перебежал, скорее, больше от безысходности. Шуйский на троне его не устраивал, а Лжедмитрий на тот момент считался мертвым. Вот и что делать в такой ситуации?

Как говорится, «все побежали и я побежал». Вот и утек Заруцкий, оставив Мнишек, к которой дышал явно неровно. Это и Межаков и Трубецкой подтвердили. Чершенский был не в курсе. Он же видел атамана давно, когда тот еще на Дону войско собирал в первый поход. И отметил, что мнение свое складывает на том, что знает. А это все давненько было. Мог за столько лет человек и измениться прилично.

Вернулся к шатру, поужинал и отправился отдыхать.

Спал как убитый. Организму нужен был отдых, и он получил его в полной мере.

Утро встретило нас прохладой и росой. Погода менялась, ветер все сильнее дул и казалось, вот-вот могут тучи набежать. Хотя пока что было вполне солнечно.

Собрался, умылся, привел себя в порядок. Перекусил остатками ужина. И мы авангардом выдвинулись. Оперативно свернули лагерь и оторвались от основного воинства, ускорились. Вышли на форсированный марш и двинулись быстрее, в надежде достичь крепости до полудня. Все же мало ли что.

Все же Смоленский тракт позволял идти быстро.

Примерно через час, полтора после того, как мы выдвинулись, передовые отряды стали докладывать о том, что Можайск уже близко и еще где-то через пол часа явился прибывший оттуда гонец. Несколько меньше утомленный и возбужденный, чем тот, что прибыл вечером. Все же путь мы прилично сократили.

— Господарь. Заруцкий к вечеру вышел к Москве-реке. Стал там лагерем. Поутру по бродам перешел к Лужецкому монастырю. Монахи в стенах укрылись, но казаки не с боем пришли, молились у стен. На заутреню пришли.

— Это от Можайска далеко?

— Нет, господарь. Монастырь от кремля чуть больше версты.

— Так, а там что Можайск — то отделяет, к стенам Заруцкий просто так не идет, что ли?

— Окрест Можайска, господарь, много монастырей. Место святое. Паломников много к нам. — Он перекрестился, поклонился. — Даже в такое время Смутное, с божией помощью. С обоих сторон реки Можайки мест святых много. Да и городок то у нас… Большой. Считай посада — две тысячи дворов.

Это прямо много. Две тысячи, это же не служилый люд, что в кремле сидит, службу несет, а именно мастеровые, люди посадские. Может, конечно, кто из стрельцов или какого иного служилого люда, совмещает и службу и ремесло, как это часто бывает. Но цифра в пару тысяч меня удивила.

Большой город Можайск оказался, не то, что в мое время.

— Значит, Заруцкий пока мирно себя ведет и пришел с миром.

— Меня когда отправляли, к нему гонцов тоже выслали, выспросить кто таков, чего хочет и зачем явился. — Поклонился гонец, продолжил. — Тут конно-то осталось не так далеко же. Если поспешать будем, еще до обеда управимся, господарь.

Я кивнул, в целом расспросы звучали как-то излишне. Скоро придем и сами все узнаем.

Передал приказ выдвигаться дальше.

И действительно через часа полтора мы вышли на простор перед городом. Лесистая местность закончилась и здесь на холмах раскинулось множество монастырей. Порядка десяти комплексов окружали кремль, возвышавшийся в самом центре. А вокруг укреплений, стен и башен, своей жизнью без плотного внешнего кольца обороны, жил посад. Да, имелся вал и надолбы. Но это уже не являлось крепостью. Больше неким обозначением того, что вот мол город начался или закончился.

Что привлекло внимание, так это стоящий чуть южнее небольшой военный лагерь.

Это не могли быть казаки Заруцкого. Их, пока мы еще не добрались до города, по идее не должно быть видно. Ведь ватага пришли от Москва-реки, что с севера. Видимо то, что предстало моему взору — запасный полк и лагерь его тренировки. Воевода Андрей Васильевич Голицын, вероятно в кремле, как и часть его людей. Но только часть. Крепость не могла вместить всех желающих и часть стояла вне укреплений.

Мы двигались к городу.

Видимо с башен нас приметили. Еще бы, почти тысяча отлично снаряженных и вооруженных бойцов. Забили колокола, в военном лагере началась какая-то суета. Люди служилые, увидев что к ним движется приличных размеров, отряд начали готовиться к худшему. Да, мы свои и к нам были отправлены вестовые, шла переписка. Но Смута и мало ли что кому в голову взбредет и кто со стороны Москвы явиться может. Так что верно все. Доверяй, но проверяй.

Через несколько минут, когда мы уже поравнялись с первым монастырем, от ворот кремля в посад выдвинулся небольшой отряд. Человек двадцать ехали в нашу сторону, торопились, коней подгоняли.

— Пантелей! Знамя! — Проговорил я спокойно, и богатырь мой, кивнув, раскрыл стяг над нашими головами уже привычным движением.

Еще через минут десять авангард, который я вел, замедлился. Сотни перестроились из маршевой колонны. Стали разъезжаться по холмистой местности, чтобы перекрыть пространство, произвести разведку. Мы действовали тоже с некоей опаской. Мало ли что. Лучше быть готовыми нанести удар, а в случае наличия превосходящих сил противника, отступить и перестроиться. Подождать остальные силы, чтобы вступить в бой.

Скорее всего этого бы не потребовалось, но. Лучше быть готовым к самому худшему варианту развития событий.

Через минуту встречающая процессия подъехала.

Ко мне пропустили предводителя обороны. Это оказался никто иной, как сам Андрей Васильевич Голицын. Молодой, крепкий, богато одетый и снаряженный в юшман по типу моего. На голове шапка, песцом отделанная. С саблей на перевязи, аркебузой и пистолетом в седельных сумках.

Привстал в стременах, когда его пропустили поближе ко мне, поклонился.

— Здравствуй, господарь, воевода.

Приветствие меня порадовало. Как в письмах общался и с вестовыми идеи передавал, так и говорить начали.

— Здравствуй, воевода.

— Рады мы тебе. Рады, что сила от Москвы наконец-то выдвинулась. — Он улыбнулся. — Ляхи давно нам докучали. Да и не поймешь, кто есть кто. Тушинский лагерь как пал, мы же здесь. И швед Горн тоже здесь. Банд много было, но сейчас как-то поунялось. С конца весны как-то попроще.

— Что казаки? — Спросил я спокойно.

— Заруцкого-то? — Он ответил вопросом на вопрос, плечами пожал. — Не очень-то разговорчивы, да и мы с ними тоже. Пришли под вечер. Лагерем стали за Москвой-рекой. Ну… Мы насторожились, но к нам так просто — то не подойти. — Он помялся. — Монастыри — то все давно двери свои закрыть могут. Припасы запасены. Мы к худшему готовились. — Подумал, добавил. — Мы — то к худшему давно готовились. Думали, вдруг не придет подмога. А с запада уже и ляхи двинутся от Смоленска. И что тогда? А тогда стать стеной должны мы. Вот и сейчас.

— Сколько человек у тебя, воевода?

Он вздохнул, замялся.

— Не знаешь? — Я приподнял бровь.

— Господарь, тут же дело какое…

— Какое? — Как так, ты воевода или что, как ты можешь не знать, сколько сил у тебя стоит и где? Или связность и информационное сообщение настолько ужасны, что вот так приходится руководить удаленными силами.

— Господарь, может в кремль? Там в тереме карта есть. Я на ней подробнее опишу и покажу все.

Предложение звучало логично, но было пару «но».

— Андрей Васильевич. — Уставился я на него. — Может с Заруцким дело решить поначалу. Думаю, так надежней. Чтобы вопросы все снять. Это раз. Ну а два, войско основное к вечеру подойдет. Мы же только авангард, а там идет сила вся русская. Тысяч двадцать пять нас и посошная рать еще. Где ты их разместишь тут, а?

Он воззрился на меня. Задумался.

Видно, по глазам было, что не прикидывал он как в целом можно здесь расположить столько народу. Лагерь и кремль не резиновые. Туда и тысяч пять бы не поместилось, а у меня — то порядка четверти сотни.

— Тут… — Протянул через пару мгновений. — Тут зависит от того, а вы здесь на ночь или надолго. Если только одной стоянкой, проблем не будет. Но если ждать ляхов… Жолкевского или самого Сигизмунда, то может и проблема образоваться. Снабжения столько организовать, это очень сложно. Невозможно даже, я бы сказал так.

— Понял. Думаю завтра, край послезавтра мы двинемся дальше на запад. И твоих людей возьмем. Часть.

При упоминании служащих ему бойцов лицо Андрея Васильевича исказилось. Разбазаривать едва собранные тысячи он точно не хотел. Сам хотел вести их в бой.

— Что, Голицын, хочешь с нами идти? Людей вести?

— Так… Господарь. — Он смело поднял на меня взгляд. — Мы же готовились к этому. Ждали, когда помощь придет и ляха бить готовы.

— Прямо готовы? — Уставился на него пристально.

Он не выдержал, отвел взгляд.

— У Жолкевского конница латная. Чем ее возьмешь, а?

Он скрипнул зубами, проворчал.

— Отцы как-то их били и деды. И мы побьем.

Не то чтобы прямо плотно били, качественно и хорошо. Все же тогда крылатая гусария только зарождалась. В целом ее рассвет придется на тридцатилетнюю войну, а потом уже на спад двинется. Не потому, что мощь ее и принципы использования уйдут в прошлое. Нет. Кирасиры еще и в наполеоновское время действовали в войсках и воевали со славой. Просто пехота с пиками станет все больше хозяйкой полей. Организация терций, баталий, построений выйдет на новый уровень. И если сейчас одна хоругвь крылатой гусарии может сотворить много страшных дел, сметая все на своем пути славным копейным ударом, то вот через лет пятьдесят-семьдесят уже будет чем им противостоять. Экономическая эффективность столь могучей и невероятно дорогой конницы начнет сходить на нет.

— Понятно. — Хмыкнул я. — Плана у вас нет. Ничего. — Улыбнулся. — У меня есть. Если желание есть, со мной пойдешь. Но вначале покажешь, что у тебя с личным составом.

— Составом? — Не понял он.

— Людей сколько и где они. А также где враг.

Воевода кивнул.

— А пока. — Проговорил я. — Идем к казакам. Вестового бы к ним послать, чтобы вытащить малый отряд на нейтральной территории поговорить. А то и я к ним в стан и ты, думаю, не очень-то хотим ехать. А они к нам. Вроде не враги, но договариваться нужно как-то заранее, и чтобы никакого давления не было.

— Да… — Он задумчиво протянул. — Можно у какого-то из монастырей, что на том берегу Можайки.

— Вот и организуй. И двинем.

Он поклонился, сидя в седле, повернулся к своим, раздал несколько приказов, а я наблюдал. Двое вестовых помчались. Один в кремль, видимо предупредить, чтобы готовили прием для нас. А может и казаков. А второй, сначала с первым, а потом отделился и на север двинулся.

— Пока ждем, воевода, давай в общих чертах, о том, что да как? По карте потом расскажешь.

— Да что. — Он пожал плечами. — Горн со шведами, на западе. Дня два-три. Мы ему обозы посылаем. И рать посошная там с ним наша. Строят у тракта острожки. Там, где переправа через Москву-реку. Это дня два на запад. Пьер Делавиль и его французы там же. Но, по донесениям, выдвинулись к Вязьме. Но сам город штурмовать оно конечно глупо. Пока. Нашими — то силами. Поближе стали, чтобы нависать над врагом и в случае чего либо ударить, либо отойти. Они конные все, снаряженные хорошо. Действуют близ дороги Смоленской.

— Получается, что-то навроде крупного отряда, который должен разведке польской противостоять, так?

— Выходит так. — Вздохнул воевода. — Только сомнения гложат, что спишется с ляхами этот хранцуз. Фряги, они же наемники. — Он сморщился. — Шведы — то ладно. Королю служат, а он с Речью Посполитой сейчас воюет. А эти. Оставь одних, так и переметнуться могут.

— Разумно говоришь. Надо бы их вернуть.

Он кивнул в знак одобрения.

— Дальше что? — Я продолжил расспросы.

— Дальше. Я господарь решил фрягов этих подстраховать. — Воевода улыбнулся. — Так сделать, чтобы не сотворили они дури никакой. Ну и отправил двух верных людей с отрядами. Тоже на запад, но больше южнее и севернее дороги. Но, за все снабжение они отвечают. Чуть фраг забалует, еды ему не будет от нас никакой.

— Что за люди? — Я больше для галочки спросил. Своих сотников и то стало много прямо. Не всех помнил, а тут еще двое. Но вроде бы с отрядами больше сотни каждый. Может пригодится это знание.

— Валуев, Григорий Леонтьевич и Елецкий, Фёдор Андреевич.

— Слушай, Андрей Васильевич. — Уставился я на него, припомнив одну интересную мысль. — А был у тебя тут в Можайске человек Куракин, Иван Семёнович, а?

— Так это… — Голицын насупился. — Они это… Разъезды мои их видели, но далеко. В дне пути, даже больше пожалуй, на север они прошли. Их там больше сотни было. Ну и… Решил людей не посылать. Они не жгли, не грабили.

— Да, они в Москве видимо уже кое-что награбили и тут… — Я хмыкнул.

Ну да ничего. Ну утекла девчонка Годунова к ляхам, ну бывает. Политическая ставка на нее, конечно, может быть поставлена, но уж больно она слабая. После Бориса — то уже на троне прилично посидели. И в народе отношение к праву на трон у Годуновых мизерное. Не зря вполне толкового организатора и администратора назвали Окаянным. Не повезло, не будь вулкана, может и усидел бы на троне крепко и династию бы сформировал

Я, раздумывая, осмотрелся по сторонам.

Сотни мои полукольцом нависали над Можайском. Отсвечивали на солнце доспехами и оружием. В лагере народ чувствовал себя несколько нервно. Но, мы же с миром пришли. Так что опасаться нечего.

— Эх, надо было в кремль ехать, а потом к казакам. — Сокрушенно выдал минут через двадцать воевода.

Мы поговорили, обсудили снабжение и разведку. Узнал его мнение о местности окрест. О перспективах обороны города. Как все это можно организовать.

Но уже совсем скоро примчался с севера гонец.

— Господарь. — Он кивнул мне. — Воевода. — Это уже обращался к Андрею Васильевичу. — Атаман Заруцкий готов встречаться. Место обговорили. У стен монастыря, что за рекой.

Солнце стремилось к зениту, и лучи его ярко отсвечивали на бронях моих верных людей.

Стены монастырских укреплений возвышались на холме. Отсюда было видно все окрестности близ Можайска. А это еще девять монастырей, разбросанных по холмам вокруг, и крупный город, кремль и посад. Даже как-то не верилось, что в мое время это небольшой, совсем провинциальный городок на окраине Московской области. Смута ли его подточила, уничтожив всю эту православную благодать или что-то еще более позднее, мне не ведомо.

Хотя… Поляки, идя к Москве после Клушино, а затем пробиваясь к ней для деблокады запертого там гарнизона, скорее всего, вполне могли лютовать. Можайский кремль не устоял бы против их напора. Вся мощь Речи Посполитой тогда шла на нас.

А сейчас в жаркий летний день мы ждали на холме казацкого атамана.

На севере, чуть дальше за Москвой-рекой видно было их становище. Лагерь, как и думал я и как доложила разведка, вмещал порядка тысячи человек. Конных мало, в основном пехота и обоз. Что-то типа гуляй-города, которым они и отгородились от всего.

Крупный отряд казаков уже переправился. Они рассчитывали или, по крайней мере, делали вид, что хотят отстоять службу в одном из монастырей, самом близком к Москве-реке.

Но ворота его были закрыты. Штурмовать и проявлять какую-то агрессию казаки не стали.

Я смотрел с вершины и видел, как в нашу сторону двигается небольшой отряд. Двенадцать человек конных. Без знамени, без каких-то опознавательных знаков. Чем ближе они были, тем отчетливее приходило понимание, что эти люди устали. Лошади осунулись, шли сбиваясь с шага, сами седоки тоже выглядели если не изможденными, то напряженными и утомленными. Одежда их была покрыта грязью и пылью.

Подъехали ближе, и я смог рассмотреть их суровые славянские лица. Сведенные брови, готовые ко всему, к любой переделке. С виду спокойные, но знал я, каждый из них сейчас словно сжатая пружина. Чуть что, и кинется в бой, будет бить, рубить, спасать себя и собратьев. Не доверяли они нам. Не ощущали сейчас себя в безопасности. И это верно. Смута, верить никому нельзя.

— Ух и лихое воинство. — Прошептал Богдан, что замер конным рядом. — Помотала их судьба.

Кафтаны, хоть и богатые, из дорогой ткани, сидели неказисто. Явно были сняты с чужого плеча. Шапки меховые смотрелись как-то чудно в летний зной. Но, мои также выглядели, так что тут традиция, никуда не деться. Из оружия преимущественно сабли, копья и луки. Аркебуз я насчитал три. У самого богато одетого и на лучшем скакуне, и еще у двоих.

Видимо, конным огневым боем они не очень-то обладали. Все же это вопрос не только наличия огнестрела, но и выучки. Причем не только стрелять с седла, но и перезаряжать, а также управлять скакуном. Не давать ему испугаться.

Они замерли на середине подъема. Смотрели на нас.

Я специально занял позицию так, чтобы солнце по возможности не мешало им. Чтобы не выглядело это засадой и тем, что мы скрываем что-то, прячась и слепя. Но, все же оно было в зените, так что как ни крути, снизу нас видно было ощутимо хуже.

Заруцкий. А опознать предводителя можно было довольно легко — самый дорогой кафтан, самая лучшая лошадь. Он вскинул руку, призывая с собой троих. Остальные чуть отстали, но неспешно все же поднимались. А малая группа вместе с атаманом двинулись наверх, к нам.

Подъехали. Разделяло нас каких-то метров пять, может, семь.

Кони храпели, переступали с ноги на ногу, нервничали.

— Здравствуй, Иван Мартынович. — Проговорил я, припомнил его имя и отчество.

— Здравствуй. — Смотрел он на меня, щурился.

Лицо утомленное, испещренное морщинами, хотя и не старое. Ему могло быть и двадцать пять, и сорок пять. Продолговатая форма, длинный узкий нос, выступающие скулы, небольшой подбородок с куцей бородкой. Да и вообще заросший он какой-то, давно небритый и не стриженный. Усищи только более или менее опрятные.

И самое главное глаза. Злые, глубоко сидящие. Этот человек был горяч и скор на расправу. Ему точно не один раз приходилось убивать людей, а также отправлять подчиненных на верную смерть.

После затянувшейся паузы он холодно произнес:

— Ты, что ли, у нас новый царь? — Криво, зло улыбнулся.

Я ощутил, что мои собратья занервничали, но я чего-то такого и ждал. Этот человек повидал многое. Его бросали, предавали, нанимали. Он сам привык добывать себе все, что только нужно. Стал эдаким матерым волком. Или, если угодно, беспородной дворнягой, которая пытается служить кому-то за лучшую пищу и крышу над головой. Но, если хозяин будет к ней не добр, она перегрызет ему глотку.

Я понимал почему за ним идут люди. Такой да, может послать тебя на убой, но за ним чувствуется сила. А еще удача и опытность.

— Ну, можно сказать и так. — Ответил ему после паузы. Тоже ухмыльнулся.

— А ты, парень, не робкого десятка. — Продолжил он. — Если даже десятая часть того, что я про тебя слышал, правда. Кому служишь?

Усмехнулся, не отводя от него взгляда.

— Служу? Земле Русской служу. А ты кому?

Он все еще оценивал меня, проверял.

— Молод ты больно. Черт. — Он мотнул головой. — Я-то думал ты постарше Скопина будешь.

В голосе слышалось некоторое разочарование.

— А чего тебе Скопин? Мы не он, мы люди разные.

— Ты не подумай, боярчик… — Он вновь криво улыбнулся. Провоцировал меня, это точно. Этакая бандитская манера. Не нравилось ему, что перед ним какой-то юнец и он сейчас им командовать начнет. Люди не поймут. Чуть выждал, добавил. — Не подумай. Скопин, хоть и бил нас, но я… Вот те крест. — Он перекрестился для вида. — Если бы он царем сел, а не эта рыхлая куча сала, Василий. — Усмехнулся. — Присягнул бы. К нему перешел. И ляхов мы вместе били бы.

— А что же твой царь? — Я тоже умел играть в игры. — Деметриуса же ляхи на трон тащили.

— Э не… Тут сложно все, боярчик. — Он прищурился, пытался понять, отчего ни я сам, ни мои телохранители не реагируют на столь наглое обращение.

А они, собратья, за спиной моей сопели, злились, но раз приказа не было, то не время, не место. Знают, если надо будет — прикажу.

— А что сложно-то? Иван Мартынович? Матвею, сыну Веревкину служить, значит нормально, с ляхами вместе. В едином порыве. А мне… — Прищурился, смотря на него хитро. — А мне, значит, молодому боярчику, не очень?

— Юн ты, не поймешь…

— А ты от ответа-то не уходи. — Усмехнулся. — Говори, как есть. Царику служил, знал что он никто, а служил. Мужику простому. Даже не казаку. Холопу.

— Что бы я… — Процедил он сквозь зубы.

— Ну а как? — Я продолжил давить. — Он же никто. Выдумали его поляки, а ты поддержал.

— А ты тот еще черт… — Он вновь зло рассмеялся, как-то закашлялся даже больше. — Молодой, а дерзкий. За словом в суму не лезешь.

В суму, значит… Карманов-то да, их пока нет здесь.

— Какой есть. Что, ляхи надоели? Не ценят они казака?

— В корень смотришь… — Он не добавил обидное, помолчал, проговорил. — В саму суть, Игорь Васильевич.

Хм. Интересные перемены в риторике. Признал, что ли меня? Слова мои уважение в нем пробудили. Чудно.

— Мне служить будешь?

— Служить? Не. — Он мотнул головой. — Служить никому не хочу. Воли хочу. Но… — Вновь уставился на меня. — Но поиздержались мы. И повоевать за звонкую монету и еду готовы.

Выходит, не казак, а больше наемник. В целом-то справедливо. Жалование-то оно всем потребно. За просто так работать как-то не очень-то и резонно. Кто-то за землю, кто-то за снаряжение выданное, а кто-то за деньги. Только вот обычно, те, кто за землю сражаются, становятся все больше патриотичными и все чаще себя с этой землей ассоциируют. А за деньги убивать — это всегда, а вот умирать, насмерть стоять не получается. Не стоит жизнь денег.

— И что, казак, осесть не хочешь? Смута — то кончится и дальше что? На Дон? Там уже другие атаманы. Вон. — Я махнул рукой куда-то на восток в сторону, где сейчас мое войско двигалось к Можайску. — За меня сражаются и Межаков старший и Чершенский да и еще какие поменьше атаманы, сотниками ставшие.

— Межаков. — Заруцкий нахмурился. — То-то я смотрю, за спиной твоей, парень на сына его больно похожий. Как там его… Э! Как тебя, Межаков!

— Богдан! — Зло ответил мой телохранитель. Ему этот казак совершенно не нравился. Лихости в нем было хоть отбавляй, но и злобы, ярости, агрессии с избытком. Старый матерый волк все думал о том, как клыки показать и подразнить молодежь.

— Иван Мартынович, за серебро все понимаю, хорошо это за серебро служить. — Вывел я Заруцкого в более важный для меня пласт дискуссии. — Только смотрю я, побитые вы, помятые. Да и мало вас. Сколько? Тысяча?

— Мало? — Он вскинул бровь. — Да ты сам привел столько же, боярчик. Видел я, считал. Да, латников много…

— Ты думаешь это все? Атаман, я был о тебе лучшего мнения.

Он уставился на меня.

— К вечеру сюда войско придет. Готов стать его частью?

— Ляхов бить, это тебе не лиходеев с татарами по полям пошукать. — Он показал зубы. — Сломают они тебя, мальчишка.

— Пока что они тебя сломали. Поэтому ты здесь, а не с ними

Глаза его наполнились злобой.

— В общем, слово мое такое. Буду честен. — Смотрел ему прямо в глаза, холодно и дерзко. — Либо ты служишь мне. Либо к вечеру мы вас всех перебьем, Иван Мартынович. Разбойники мне в тылу, за спиной не нужны.

— Мы не разбойники. — Процедил он зло. — Не боишься, что уйдем? Что тебя бить пойдем?

— Нет. Потому что есть у меня то, что тебе предложить можно.

— Говори.

Он знал, что я отвечу.

— В Москве тебя одна барышня, шляхтянка дожидается. Ты же письма от нее получал?

— Получал. — Зубы его скрипели, а замершие за спиной другие казаки поглядывали то на него, то на нас. Руки лежали на рукоятях сабель. Ситуация уже давно выглядела достаточно нервно и опасно. Накалилась, хоть и не до предела.

— Она католичка. Она шляхтянка. И она… — Но в его глазах я видел интерес, страсть, грусть, желание. Очень и очень многое я понял в этот миг. Мнишек по-настоящему ему дорога. И в реальной истории он действовал в ее интересах, любил ее. Даже тогда, когда инстинкт самосохранения говорил иное.

Возможно, браты казаки откололись от него по этой причине. В казацком товариществе того времени все еще глубоко сидели варварские традиции и обычаи. Отношение к женщине было очень негуманным. Все же казак, это человек свободный. И на Дону и ниже по его течению, на Хопре и Медведице жили по-настоящему суровые, не оседлые, не семейные люди.

Но здесь все было сложнее. Шляхтянка забрала его сердце.

Черт, мне даже было как-то жаль его. Жестокий, суровый, бесстрашный, но влюбленный. По — дикому, по-своему, но… Отрицать чувства невозможно.

— Иван Мартынович. — Я проговорил с пониманием. — Я все понимаю, но и ты пойми. Смута может многое списать. Хочешь верь, хочешь нет, но. Она говорила о тебе…

Он дернулся, зло ощерился, зыркнул на своих сопровождающих.

— Боярчик… А давай мы вдвоем прогуляемся и поговорим о… О делах наших. — Он скалился и я чувствовал, что не одобряют его страсть собратья.

Все они готовы терпеть, верили ему почти всегда. Но только вот эта Мнишек. Любое упоминание о ней, что шло вразрез с идеями товарищества, казацкого братства, вызывало у них невысказанные сомнения. Почему они молчали? Уверен, тот кто ляпнул бы хоть слово, получил бы в морду, а то и был зарублен.

Я махнул своим, мол, отъеду. Нормально все.

— Господарь. — Процедил Богдан. — Это… Это…

— Так надо, казак. — Ответил я спокойно и тихо. Повторил — Так надо.

— Пройдемся. — Решил я, что пешком будет несколько надежнее. У него на коне там и пистолеты, и аркебуза. Следить за его руками и руководить конем, мне вообще не с руки. А пешком — да не успеет он ничего сделать.

— Добро.

Он слетел с коня, и мы двинулись с ним. Шли плечо к плечу в сторону стен монастыря, что рядом был. Трава, высокая вокруг, была чуть ниже пояса. Выпас отличный. Сенокос скоро будет, это точно.

— Знаешь ты, парень, как… Как в самое сердце ударить. — Процедил Заруцкий.

Оказалось наедине он не такой уж и кремень. Больше при своих кичился и нес себя, как скала. А один на один попроще оказался. Не такой заносчивый, хотя и все такой же простой, злой и прямолинейный.

— Давай начистоту, Иван Мартынович. Твои люди тебя не слышат. Понимаю, при них-то сложнее говорить.

— Умный черт…

Я пропустил его слова мимо ушей.

— Варианта у тебя, в целом два. — Мы отошли шагов на сорок от стоящих друг против друга наших малых отрядов, повернулись лицами друг к другу.

— Это какие? — Он смотрел на меня прищурившись.

— Ты служишь мне или ты пытаешься удрать.

— Мне нравится второй вариант. — Процедил казак. — Больно ты дерзкий, боярчик.

Я рассмеялся, а он резко схватился за рукоять сабли.

— Не позволю ржать над собой… Даже тебе, царик.

— Уймись. — Я руку поднял, взглянул на него сурово.

И он действительно послушался. Ощутил, видимо, всю ту мощь, что за моими плечами стояла. Он же не верил, что я сам войско веду. Как и все, как многие, думал, что за мной люди какие-то. Опять сговор боярский и все эти отвратные происки.

Но я сам — сила. Я — Игорь Васильевич Данилов.

— Выходит так. Остаешься или уходишь. Уходить-то тебе, по факту некуда?

— Что, мест мало?

— Скоро будет мало. Дон? Запорожье?

— Не… К черкасам я ни ногой. Они иной сорт. Иной народ.

Я пожал плечами, мол, тебе судить.

— Ну уйдешь ты на Дон и что дальше? Пройдет десять лет, двадцать. Мы все равно постепенно заберем свое. Воронеж уже стоит крепко на Дону. Мы дальше пойдем. Мы бить будем татар. Нам бы Смуту прекратить, а там… — Улыбнулся с надеждой в глазах. — А там уже и татар погоним. Если с ляхами сдюжим, что нам татары, а?

Он мотнул головой, молчал.

— Я тебе предлагаю женщину. Мнишек перекрестится в православие. Она уже в Москве, она в соборе три раза в день молится. Гермоген при ней. Говорит. Учит.

— Патриарх? — Глаза его расширились.

— Да. Старик патриарх. Я его просил.

— Ты… Просил?

— Пока не царь. Пока приказать не могу. — Я улыбнулся самодовольно, подчеркивая силу свою и власть. — А если Собор изберет и ему смогу и тому, кто после него будет.

— Слова. — Прошептал Заруцкий, стоял в землю смотрел.

— Смотри. Какой расклад, атаман. — Продолжил я. — Между нами, казаками…

Он дернулся, воззрился на меня, не понимая, а я продолжал:

— Ты возьмешь в жены Мнишек. Я дам тебе в управление какую-нибудь землю, и станешь ты… Скажем — князь Заруцкий.

— Какой я тебе к чертям князь… — Начал было он.

— Ты дослушай. — Я остановил его резко и зло. — Дослушай, Иван Мартынович

Он что-то прошипел, но замолчал.

— А раз князь, то можешь рассчитывать на то, что дети ваши с Мнишек будут претендовать на… — Я сделал паузу. — На ее земли. Смекаешь?

Он воззрился на меня. Непонимание в глазах стало меняться на нарастающее удивление.

— Ты вот черкас не любишь, Иван Мартынович, а они же тоже… люди православные.

— Да разбойники они… Сущие дьяволы.

Я усмехнулся.

— Ты своих — то парней видел? Давно?

На удивление он улыбнулся, уставился, рука дернулась, словно по плечу меня хлопнуть захотел.

— Мои парни в деле были. Да в таком, что пора сказы сказывать. — Проговорил с довольной миной на лице. — Слушай. А ты мне нравишься. Я, черт! Черт! Я же не верил. Ты понимаешь. Тебе же двадцати нет. Думал все, а как? Как! Письма эти, хитрости. Марина пишет. А ты знаешь… Брат. — Он это как-то осторожно проговорил. — Пока же можно, да, пока ты не царь. Так вот. Брат. Я же ее… Черт, седина бороду, бес в ребро. Люблю. Дурак. Больше жизни люблю. Как мальчишка. И вот тебе говорю. Честно и откровенно. Готов я. И люди мои пойдут. Только. Только не обмани. — Лицо его стало злым и серьезным. — Обманешь, прокляну. Все сделаю. С того света вылезу, достану.

— Слово мое крепко, Иван Мартынович. Мне ты нужен. Толковый ты человек, и дело выйдет у нас, знатное. После Смуты ляхов пощипаем еще.

— Ох этих павлинов я бы… — Он кулак сжал.

Ну а я ему руку протянул.

— Ну что, Иван Мартынович, по рукам?

— По рукам, Игорь Васильевич. — Ответил он рукопожатием. — Служить будем добро. Коли слово свое сдержишь. Собратьям скажу, что сговорились мы. Но… Но платить тебе нам придется.

— Это уж как и всем.

— Добро.

— Тогда собирай своих сотников, есаулов или кто там у тебя, и в кремль. Послушаем, что воевода нам про ляхов расскажет. — Улыбнулся ему. Хлопнул по плечу без тени сомнения. — Да и ты нам скажешь. Многое.

От Автора:

1993-й. Детдом. День, когда в прошлой жизни я не успел спасти друга. У ворот нашего детдома уже стоит чёрная бэха братков. Тогда я опоздал. Теперь опоздают они.

https://author.today/reader/561320

Мы вернулись с ним. Я взлетел на своего скакуна первым.

Заруцкий подошел к ожидающим, проговорил с улыбкой.

— Этот парень будет царем, помяните мое слово, браты. — Поднялся не спеша в седло, без лихости. Посмотрел на меня, на моих бойцов. Вскинул руку, проговорил громко. — Пойдем ляхов бить, браты! С ним пойдем! Отомстим Жигмонту за неуважение. Он нам денег должен. Игорь Васильевич поможет забрать. Верно?

Я смотрел на него холодно. Надо было показать его людям, что мы обсуждали не бабу, не какие-то свои дела, а говорили о важном.

— Жигмонт и ваш и наш враг, нечего ему делать под Смоленском.

— Добре. — Проговорил один из сопровождающих Заруцкого. — Ей-богу добре.

Подкрутил ус.

— Добре! — Взревел второй. — Ляха на плаху!

— Ей-богу! Добре! Добре дело! Ляшков погоняти!

— Бери своих, Иван Мартынович, и давай за нами. — Проговорил я. — Вижу, устали вы, голодны. Поможем казакам, а Андрей Васильевич Голицын. Есть у тебя в закромах чего?

Воевода вздохнул, уставился на меня. Миг колебался, потом произнес.

— Есть, дадим казакам, чтобы ляха били лучше. Чего не дать-то. — В голосе его я не услышал радости. Но раз сказал при всех, то сделает.

Мы построились и двинулись с холма от монастыря в сторону Можайки.

Перешли через нее, после чего путь наш лежал уже к кремлю.

Посад был знатный. Несмотря на Смуту люди жили и трудились без защиты стен. Да, крепость-то конечно была, но не могла она защитить всех. Не то что спасти и сохранить нажитое, его бы сожгли и разграбили в случае налета. Но даже спрятать в себе всех никак бы не вышло. Слишком малая она была, а город разросся крупно. Две тысячи дворов — это не шутки. Это целый район, частный сектор привычного мне города из двадцатого века. Да, участки земельные здесь были поменьше, да и сами домики ощутимо беднее, уже привычные мне топящиеся по-черному.

Но людно было на улицах. Встречали нас, кланялись.

А еще шумно и гомона много. Работал город. Мастеровые что-то ладили. Слева от улицы, ведущей к основным воротам кремля, размещался торг, где помимо местных, уверен, много приезжих было.

— Паломники. — Проговорил едущий подле меня воевода. — Монастырей много у нас, вот и люд идет издалека поклониться святыням. — Вздохнул, добавил. — Смута всех запугала, до бедности, до края довела. Одна на бога надежда. Молятся православные люди всем миром. Услышит господь, помилует за грехи наши. А грехов-то поди… — Уловил я на себе его взгляд. — Видано ли, Годунова на трон посадили. И послала нам господь… Сколько? Три года без лета? Снег в июне, дождь, слякоть, холод и голод. Скинули… — Он сокрушенно помотал головой. — И что? Только хуже стало.

— Патриарх говорит, что конец Смуте идет. Видел он четырех всадников. Ну а за ними, сказал… За ними благодать.

Не уверен, что я верно трактовал изречения Гермогена, но как-то поддержать в верном ключе диалог с воеводой было нужно. Показать, что скорблю я о делах тяжелых для Руси. Человек прошлого, он же всегда в боге и в отношении к нему проблемы ищет. Неурожай, значит господа прогневал. Болезнь, падеж скота, прочие невзгоды, то же самое. И если в язычестве связь была более прямая, то с приходом христианства сложнее все стало, но мистическое верование в божественное провидение, а также преступление и наказание не ушла никуда. А куда ему деваться? Даже в мой просветленный век двадцатый многие считали напасти всякие, которым находились логические объяснения — карой господней. Чего говорить про людей семнадцатого века-то.

Понял, что задумался и пропустил пристальный взгляд воеводы.

— Ты… Ты с патриархом говорил?

— Да. И с Гермогеном, и с Филаретом Романовым.

При упоминании второго Андрей Васильевич как-то сморщился. Мол, какой это патриарх.

— Говорил. Он и службу для войска служил. Все люди служилые отстояли за то время, пока были в Москве или в Филях. — Я пояснял, пока мы двигались через посад к кремлю. — Патриарх стар, говорили мы о передаче постепенной его полномочий Филарету. Все же, человек он уважаемый, известный. Пока жив еще сам Гермоген, он его подучит, в молитвах вместе они время проведут. Благодать. — Я пожал плечами, показывая, что не очень понимаю всю эту религиозную тему. — Она от одного к другому перейдет. От наставника к ученику.

— Романов с Тушинцами же был. — Мотнул недовольно головой воевода.

— Да. Натерпелся он за эти десять лет сильно. Годунов его в монахи постриг, потом еще и Тушинцы к себе прибрали. Нелегкая жизнь.

— Так… — Воевода потише говорить стал. — Может это за грехи его? За гордыню.

Мы подъехали наконец-то к воротам. Голицын махнул рукой, приказал открывать, и створки заскрипели. Мост через небольшой ров начал опускаться.

— Может и за гордыню. Но я говорил с ним. Толковый человек. А нам, как Смуте конец положим, нужен такой. В городках всех, в церквях по-разному писание читается, единого канона нет. Многое утрачено, утеряно. А я считаю… — Толкнул коня пятками, начали мы внутрь кремля въезжать. — Я считаю, что единое писание должно быть во всех храмах на Руси матушке и по одному молиться надо. И чтобы латинянам не проигрывать в спорах, в диспутах, учиться.

Воевода слушал, кивал.

Мы добрались наконец-то до терема воеводы. В целом, почти ничем не отличался он от виденных мной ранее. Больше всего напоминал крупное строение из Серпухова. Тоже был отделен отдельным частоколом и имел широкий, просторный приемный покой.

Туда-то мы основным составом и вошли. Большая часть охраны осталась ожидать во дворе. Люди Заруцкого в массе своей с парой вестовых отправились получать продовольствие. Им было обещано снабжение, вот и распорядился воевода. Ну а мы втроем по большому счету, потому что других воевод и полковников с нами не было, сели за стол.

На нем была раскинута карта, придавленная к столешнице двумя массивными подсвечниками. Света дневного нам хватало. И я приметил на карте расставленные деревяшки наподобие матрешек.

Уверен — это обозначения действующих сил.

Андрей Васильевич навис над всем этим, махнул рукой.

— Вот. Выходит, так как-то. — Он еще раз повторил то, что я услышал от него по диспозиции при встрече. Только более наглядно с обозначениями.

Заруцкий смотрел, свел брови, проговорил:

— Похоже, да, воевода. Думаю, тут все более-менее четко. Только…

— Только? — Повернулся я к нему.

— Здесь все силы под Смоленском. А оно не так.

— Так вот. Еще в Вязьме и вот тут… — Андрей Васильевич указал на выведенные ближе к Можайску польские войска.

— Так, да не так. — Казак со знанием дела подошел, навис над картой.

Через минут пять он построил некоторую диспозицию.

Выходило, что под Смоленском стоит сейчас порядка двадцати тысяч человек. Может даже несколько больше. Но, здесь сказать сложно, потому что кто и где не ясно. Разведка-то сведения приносит очень медленно. Никакой рации, связи, да и просто вестовых более менее толковых, нет и в помине. Информация приходит с колоссальным опозданием.

Но! Что важно. У противника такая же проблема. Поэтому маневрировать, двигаться, делать то, что не ожидают, и там, где возможно минимальное сопротивление, самый отличный план. Когда слухи приходят медленнее, чем сам их источник, войско например, это верх мастерства.

— Дело какое. — Заруцкий хитро взглянул на нас. — Ляхи, как и мы, далеко не едины.

— Интересно. — Я смотрел на него, ждал дальнейших слов.

— Смотри, господарь. — Он словно на вкус это слово попробовал. — Смотри. Мы. Мы же там были, мы Жигмонту служили, но он… — Повисла пауза, казак ощерился, видно было, что хотел польского короля обозвать, но решил, что при мне этого делать не нужно. Все же я тоже в, его понимании, царь. А все мы, власть имущие, братья. — Казна его пуста. Смоленск как кость в горле ему. Взять хочет, а проглотить никак. Застрял.

— Так, а что люди его? — Я задумался. Если королю нечем платить, это же замечательно. Ударь, надави, и шляхта-то побежит.

— Люди… — Заруцкий крякнул. — Сказал бы я, господарь, какие там люди. — Лицо его выражало полное неуважение к собравшимся под Смоленском силам.

Он вздохнул, помотал головой.

— Ты прости меня, господарь, я человек простой. Умных речей не знаю. Скажу, как есть. С начала. Жигмонт с Сапегой, который Ян, а не тот, что с нами за Диметриуса стоял, к Смоленску — то еще год назад подошли. Но толку-то особо поначалу не было. — Он ощерился. — Шляхта крепости осаждает плохо. Они в поле лихо бьются, ой лихо. А на стены лезть… Не шляхетское это дело под пули да ядра идти. Да и где же простор-то для удали шляхетской? Нет его на стенах городов и острогов. Там теснота и ближний бой — рожа к роже. А панам такое не по духу.

Я слушал, внимал. В целом толково все Заруцкий объяснял.

— Станислав Жолкевский. Хоть и шляхтич, но человек толковый. Он сразу, как я понял, выдал королю, что без пушек и пехоты штурмовать не выйдет. Да и осаждать плохо получится. Но, после первого штурма, что еще осенью был. Почти сразу как лях к городу подошел. Вот, значит. После первого штурма к ним черкасы пришли.

— Черкасы?

— С запорожья. Много казаков. — Судя по лицу Заруцкого, эту братию он не очень-то любил. Вроде бы такие же казаки, как и он и люди его, но вот, видимо, не сошлись они во мнениях и в подходах к жизни.

— Дальше.

— А дальше что. Зима была. Это я все же по рассказам знаю. Я тогда за Диметриуса был. А как побили его, так Тушинский лагерь сам собой разбежался… — Он вздохнул. — От ужаса, паники и по дурости-то, большим счетом. Ну я тоже разбежаться решил со своими молодцами. Мы-то к Шуйскому на поклон идти не могли. Вот и к ляхам. А, черт… — Мотнул сокрушенно головой. — Лучше бы на Дон шли.

— Давай дальше. Что там у них по силам, по войскам, по воеводам.

— Да что. Прибыли мы. Взяли нас в оборот. А там… вроде бы и войска больше стало. Только, как при осадах часто бывает, отряды всех этих сидельцев заполнили пограничье. Людей бить, хлеб отбирать, грабить, убивать. Поначалу этим промышляли черкасы. А потом, уже все больше и больше шляхта потянулась.

— Мда. — Я зубами скрипнул. Натерпелись люди русские на приграничье.

— Так вот. С одной стороны-то, разбой, грабеж. С другой люди-то не дураки. Их грабят, а они по лесам прячутся, и дворяне, что там еще есть, да и холопы даже, налетают ночами, режут. Вот и идет бойня такая. Повидали мы с братьями многое за эти месяцы сидения там. — Он подкрутил ус, продолжил. — Потом слух пошел, что пищали придут проломные скоро. Из Риги. А если так, то постреляют неделю, две и погонят нас на штурм. А кого? — Он прищурился.

— Казаков. — Я ответил, понимая, что не шляхте же лезть на стены.

— Да. Нас в первых рядах. Черкасы же они вроде как свои, хоть и за людей их шляхта не считает. Да и они больше грабят окрест, собрать, сплотить, еще попробуй. Вот и подумал я, что делать мне на штурме нечего. Только людей положу своих. А здесь еще письмо… — Он замолчал, задумался.

— Что по воеводам, полководцам?

— А, так я о чем начал-то. — Продолжил Заруцкий. — Жолкевский у них, человек очень толковый. Даром, что шляхтич. Понимает все. И в осаде, и в полевом бое. Да, к нему и не подойдешь, несет себя высоко, самому королю перечит. Но. По делу.

— Его же на нас послали. — Проговорил я спокойно.

— Да. Вроде как. Ходили слухи, что к Москве идти ему надо. Король ярился, с ним когда говорил. А как про пушки речь зашла, отправить подальше от себя решил. С пушками-то и дурень взять может… Крепостцу-то. Ума-то не надо. Стой на позиции и долби. Стена обрушится и тогда штурмуй.

— А сколько с ним может быть? С Жолкевским?

— Да много не даст ему Жигмонт. Он же сам себя славой овеять хочет. Хотя… Там при нем эти еще…

— Кто? — Была уверенность у меня, что ответ я знаю.

— Рыцари. — Заруцкий не сдержался, сплюнул зло. — Прости господарь, что в доме, но… Твари они лютые. Для них вообще нет никого. Даже шляхтич для их этого… Атамана их в общем. Никто. Как цари ходят, носы свои немецкие задрали.

— Много их?

— Да, черт разберет. Вроде десять, может, двенадцать. Они с поручениями постоянно куда-то мотаются.

— И получается значит, король Жигмонт на Жолкевского виды имеет и не очень они ладят.

— Да, так и есть. Сил ему король мало дал. Где-то тысячи три, думаю так. Но… — Усмехнулся Заруцкий от души. — Этот пан не так прост. У него и свое малое войско есть. Да и пойдут с ним еще рыцари, которые сидеть устали у Смоленска. Думаю, как только скажет ему король, иди, так тысяч десять с ним и уйдет.

— Десять. — Черт, это прямо много. Особенно если учесть, что у Жолкевского там довольно много крылатой гусарии.

— Ну, может семь. Но! Но, господарь. За ним крылатые бестии эти. — Подтвердил он мои мысли. — Латные паны. А с ними ой как тяжело-то биться. В поле-то совсем плохо.

— Ясно. Выходит, когда вы уходили из-под Смоленская, Жолкевский еще на Москву не пошел.

— Да, все так. Но разговоры говорили. Думаю, это дело нескольких дней. — Задумался он. — Ну и мы же пешими шли, медленнее. А они конными пойдут. А это быстрее. Так что жди со дня на день вестей.

Мда. Клушино уже точно не будет. Получается, что не мы наступаем и ляхи нам противодействуют, а наоборот. Наш кулак несется навстречу посланному к Москве воинству Речи Посполитой.

А мы что имеем? Передовые полки, которые где-то на западе. Да и рассеять их, смять может лихой удар гусарской кавалерии. Ситуация неприятная. Был план навязать им сражение там, где мне нужно, где выгодно. А выходит, что как бы не пришлось биться где придется.

— Что до тех, кто от Тушино перебежал?

— Мы… Вот видишь здесь, а не с Жигмонтом. Еще несколько ватаг казацких. Что поменьше. Думаю, большинство тоже бы разбежалось. — Он скривился. — Я — то чего так мало привел? Туда ушло со мной, считай пять тысяч, а сейчас одна осталась. Зато самая надежная.

— Чего?

— Говорю же, господарь, разбежались. Жигмонт платит плохо, еды там мало. Ляхи жрут в три горла, что остается черкасы подъедают, а мы… Мы на правах паршивой овцы. Кому такое понравится-то?

Я кивнул, да ситуация, конечно… Неприятная.

— Ну а этот, Сапега. Там же с королем один, а в Тушине иной был.

— Да. Верно. Эти, думаю, останутся при Жигмонте. Поручения какие-то выполнять будут. Там еще и татары были. — Он дернулся, словно вспомнил. — Были касимовцы. Ураз-Мухаммед служил Диметриусу, а потом переметнулся к ляхам. Больно они ему песни пели сладкие, медом поили и в уши вливали прямо… Что он потомок Чингиза, их этого. Ходил он, словно не три сотни оборванцев нищих с ним, а целых тридцать тысяч латников. — Заметался, словно ворон закаркал Заруцкий — Ну а потом… Ушел. А возвратился прямо перед моим отъездом. И… — Лицо казака стало довольным невероятно.

— И?

— Да что… Что Ураз-Мухаммед, что сынок его Мухаммед-Мурад упились в тот же день до смерти.

— Ого. На радостях? — Я был удивлен, хотя зрело в голове моё понимание. Они же не выполнили указания по убийству Димитрия. Не привели к согласию Калугу и людей, что еще верны были калужскому вору. А значит, все просто. Не справился, получай наказание.

— На радостях… — Скривился Заруцкий. — Поговаривали, что отравили их. В пойло влили гадость какую-то. Вот я на это все посмотрев… Еще больше решил, еще сильнее, что пора бы договоры с королем этим Жигмонтом и его рыцарями рвать и идти на тебя смотреть.

Уставился на меня лихой казак.

Я его по плечу похлопал.

На этом военный совет был закончен. Понимание диспозиций сил наших и про польских более-менее сложилось. Понятно, что все не очень просто и могло отличаться от реальности. А также могло измениться за время. Но выходило, что с Жолкевским идет на нас не более десяти тысяч. Сила-то огромная, ведь в массе своей это конница, причем латная. Прямо под Смоленском стоит Лев Сапега с Сигизмундом и при них порядка двадцати с небольшим тысяч верных людей. Туда едет артиллерия, и скоро Смоленску станет совсем нелегко.

Ну а еще окрест, по всей области вокруг осажденного города, дней на пять, пожалуй, пути, а то и на семь — десять, лютуют банды разбойников. Казаки и ляхи грабят, убивают и творят черти что с мирным населением.

Ну а люд русский, озверев вконец от такого, берется за топоры, вилы, косы, сохи, все что можно пустить в ход против татей проклятых. Прячется по лесам и партизанит. В этом холопам помогают малочисленные, оставшиеся в живых и не запертые в кресле служилые люди.

Идет настоящая народная война.

Ну и, что меня из всего этого порадовало, так то, что нет единства у панов. А это всегда большой плюс. Когда каждый воевода, гетман, король, магнат или кто бы — то ни было, тянет на себя одеяло, оно для общего дела плохо.

Перекусив едой, приготовленной слугами в приемном покое, я навис над картой и крепко задумался. Как действовать? Если прав Заруцкий и уже вот-вот к нам примчится гонец, доложит — идут ляхи. И хорошо, если это будет человек издали. А если мои вестовые, которые на день пути вперед уходят? За день против такой мощи подготовиться биться — нелегкий путь.

Вздохнул, погладил подбородок.

Сложно, но решение, казалось бы, появлялось.

Я смотрел на карту. Пожалуй лучшую, что я видел за последнее время.

И дело не только в том, что нарисована хорошо. Московские по качеству не уступали этой. Здесь фигурками, деревянными «матрешками», обозначено примерное расположение русских и польских сил. Причем наши разрознены, а ляхи преимущественно у Смоленска. Есть те, что в северных землях и бывшие сторонники Лжедмитрия — Лисовский с Просовецким и Нижегородские полки.

Информация более или менее актуальная. Лжедмитрия под Калугой уже нет, убран. Мое воинство обозначено движущимся из Москвы.

Так.

Можно зарыться в землю здесь, под Можайском, опереться на монастыри и ждать. Можно добраться до места, где смоленская дорога идет через Москву-реку и там встать в построенных острогах. Или Клушино. Нет, как-то не хочется. Слишком уж плохо там все кончилось. Не стоит даже думать о том, чтобы биться там. Гиблое место.

А можно…

Да, так я и буду делать.

Плевать! Риск, не риск. Мы воинство, собранное всей Русью в единый кулак. А там впереди, от Смоленска до Вязьмы и на неделю пути окрест к северу и югу, а то и больше, лютуют банды. Они громят деревни, жгут и убивают людей. Наших людей. Тех, кто верой и правдой служил России, как мог. С саблей или с сохой в руках.

Для нас каждый из них важен, каждый — это линия жизни и за двести, триста, пятьсот лет, сколько потомков будет? Сколько новых жизней?

Так что, как и думал, кулаком по врагу бить надо.

Жолкевский, уверен, не ждет от нас удара, встречного боя. Думает, будем мы сидеть, а если и выйдем, но не такой битвы ожидает, как я задумал. А вот после. После. Одолеем и устроим Жигмонту и его рыцарям сюрприз.

Погладил подбородок, оторвался от карты.

Прихватил с собой, помимо своих уже верных телохранителей и десятка из сотни Якова, еще и самого воеводу Андрея Васильевича. Двинулся с инспекцией по кремлю. Потом по военному лагерю. Мотался до вечера, смотрел, изучал, с людьми говорил.

Выходило, что собрал он здесь всего тысячи три, тренировал, готовил. Но толковых и опытных, дай бог тысяча была, а то и меньше. Вообще снаряжение всей этой рати вызывало у меня вопросы. Полков нового строя и собранных по-новому, считай нет. Дворянское ополчение с луками на худых лошадях, без заводных, преимущественно. По факту, это ездящая пехота, которая сто лет назад могла бы быть эффективной. А сейчас сомнительно. И обычная пехота, где лошади только в обозе. Огненного боя порядка полутысячи и копейщиков, не пикинеров, а тоже старого образца, остальные.

Вот с этим был план как-то останавливать ляхов.

Как? Воевода ответа на такой вопрос не знал, но в разговоре с ним понял, что надежда была на два фактора. Опора на монастыри и кремль, как на крепости. Задержка противника и изматывание огненным боем со стен. Перекрытие дороги снабжения. Ну а второе — помощь из Москвы.

План не плохой, но все же Можайск не Смоленск. Надолго бы они здесь не удержали воинство Жигмонта. А Жолкевскому, с его конной ратью, ну может быть чуть навредили, но к Москве он бы конным маршем вышел.

К тому же был еще один фактор. Близ Можайска местность холмистая. И вроде бы кажется, что для конницы это прямо плохо, обзор снижает. И быстрые всадники могут маневром занимать выгодные позиции, а пешая рать даже не будет понимать где враг.

Ближе к вечеру стали прибывать мои части.

Размещались все южнее города и старого лагеря. На более или менее ровной площадке ставились шатры. Река Можайка получалась как естественная граница. Да и питье людям и коням.

Войска выходили на рубеж, разворачивали обозы, ставили на ночь шатры. Наемники и шведы предпочли сделать дополнительный маневр, переправиться через реку и встать на другой ее стороне. Чуть особняком, но так им и места побольше было, просторнее. И прикрывали с запада основные мои силы.

Я объезжал позиции. Бойцы кланялись, работали поспешно, готовились слаженно к отдыху.

Здесь же меня нашел всклокоченный вестовой.

— Господарь! Срочно!

— Что стряслось?

— С запада гонец прибыл. Еле жив. Говорит, две лошади загнал, несся. О ляхах сведения важные. В тереме, в кремле у воеводы.

— Едем. — Промедление было смерти подобно. Быстрее узнаю где враг и что стряслось, быстрее решение приму и действовать начнем.

Через минут десять я был уже в приемном покое. Стол, карта, появившиеся подсвечники, чтобы и в надвигающейся ночи в случае чего все было бы видно. Здесь в углу под присмотром охраны, бледный и изможденный от долгой езды, сидел сухонький, маленький, бледный паренек. Трясущимися руками он прикладывал к губам долбленку с горячим напитком. На окне стояла горячая, приятно пахнущая каша.

— Господарь. — Поднялся он, но на лице его я видел боль и смертельную усталость.

Летел себя не щадил, торопился как мог.

— Сиди. Отдыхай. Рассказывай только. — Махнул ему рукой. — Что и где?

— Вечером вчера… — Он тяжело дышал, плюхнулся обратно на лавку. — Вечером… У реки Сежи войско ляшское встало. Это день конного, спешного перехода и два пешего от Вязьмы, выходит. Верст восемьдесят отсюда. Жолкевский их ведет. Сегодня… К вечеру, сейчас уже к Гжати реке подойдут. Там сложно, господарь. Там же их две. Малая и Большая.

— Броды?

Помнил я, что любое войско в это время идет не прямо. Как и я двигался от Воронежа на Москву. Все перемещения осуществляются не кратчайшим, а наиболее эффективным путем. Местность должна быть прямой, не заболоченной, а через реки важно иметь переправы. В Смуту мосты сожжены, сломаны, поэтому либо строить их, а ляхи идут больше шляхтой. Либо обходить и искать переправы. Конными, второе пожалуй удобнее.

— Да, там можно через две реки идти, но… — После короткой паузы продолжил гонец. — Но можно севернее. Там леса не такие густые, сюда ближе.

— Значит, к Гжати выйдут? — Я посмотрел на карту, что все также была расстелена на столе. — Сейчас, выходит, вышли.

— Должны. Если быстро пойдут, то завтра к вечеру могут и к Москве-реке выйти. Но… — Он замялся. — Но господарь, здесь не ясно, как пойдут. Там же леса как раз. И река Алешня еще.

— Отчего зависит где пойдут?

— Тут не знаю. Могут через Клушино, что на север. Могут прямо по смоленской дороге. Но там мостов-то нет. Мы там все… Пожгли все. И переправы хуже и больше их. А через Клушино, это крюк. Да и острог там наш. — Он пожал плечами. — Воевода мыслил, там пойдут, укрепился.

Уставился на него, задумался. Повернулся через пару мгновений, вновь к карте обратился.

Клушино. Опять это название. Я-то думал мы как-то без него обойдемся. В ином месте будем бить ляхов. Но может судьба такая. Только в реальной истории русские двигались вперед, а Жолкевский их маневром ловил. Да, Шуйский и Делагарди пытались окопаться, чтобы на укрепленных позициях дать бой. Но… Но все пошло не так и малые, но элитные силы, разгромили в пух и прах русское царское воинство.

Сейчас ситуация похожая, только разгрома я допускать не намерен и промашек в управлении, что совершил Шуйский, у меня не будет. Плюс есть козырь в рукаве. Но поможет ли это в маневренной войне. И меньше они, быстрее и маневреннее. Да и опыта у всего их войска больше, чем в среднем у моего.

Крылатая гусария, это не только дорогой и эффективный ресурс. Это еще и тренированные, обученные бойцы. Элита.

— Точно все это? — Проговорил холодно. — Откуда сведения?

— Точно, господарь. Мы разъезд их побили. Налетели внезапно. — Он криво улыбнулся с полным довольством в глазах. — Так-то они не очень-то боевиты, когда в засаду попадают… Литовцы эти. Шляхтичи. Но больно злы. — Перевел дыхание, добавил. — Ну и пленных, господарь, пленных допросили.

Вряд ли ляхи, взятые в плен врали. Скорее смеялись и грозили скорым разгромом. Это их парадигма действий.

— Что наше войско? Что остроги?

— Фряги конные на север отошли. К Клушино. Деревенька там есть. Крупная. Дворов семьдесят будет. И там же брод через Гжать. Вот туда. Там, как говорил, острог.

— Что остальные? — Смотрел на него пристально, холодно. — Как наши силы?

— Шведы на смоленской дороге остались вместе с Елецким, Федором Андреевичем. Острожек там тоже отстроен небольшой. Переправу будут держать у Москвы-реки. Но… Но там река хлипкая, мелкая, ее обойти по лесам можно. Если мимо болот.

— Конными?

— Конными оно конечно, господарь, сложнее. Но, проводники если есть, можно обойти.

С проводниками у ляхов, скорее всего, все плохо. Опыт Ивана Сусанина до сих пор помнит наша история. А с учетом, что под Смоленском и в его окрестностях отряды интервентов лютуют и грабят, вряд ли местное население будет помогать им с распростертыми объятиями. Скорее могут заводить в засады, в болото или просто в чащу. Мстить за погромы.

— Что Клушино? — Проговорил я. Скорее Жолкевский будет обходить нас там. Раз в реальной истории так получилось, то отчего бы и нет.

— Там броды. Там фряги и Валуев Григорий Леонтьевич с людьми. Тоже в острожке засели.

Получается. Препятствия, что нас разделяли из более-менее крупных рек Гжать, Алешня и Москва. Причем последняя — это исток, и там местность сильно болотистая. А лучшая переправа через первую — это как раз у Клушино, чтобы не лезть через две — Большую и Малую.

Покружить Жолкевскому придется. Прямо не пройдет, а это время, мне только плюс.

— Сколько ляхов? — Вопрос важный. Все же подтвердить слова Заруцкого — дело нужное.

Вестовой вздохнул тяжело, приложился к кружке с горячим травяным настоем. Оторвался, мотнул головой.

— Господарь. — Он медленно говорить начал, видно было, что неуверенно и напряженно себя ощущает. — Пленный, которого взяли, он больше насмехался, позорил нас и говорил, что…

— Что конец нам всем, русским? — Я невесело улыбнулся. — Что Москва уже их.

— Так и есть, господарь. Говорил, что хоругви латные нас в землю втопчут. Перечислял много… — Вестовой вздохнул сокрушенно. — Там и Порыцкий, и Зборовский, и Данилевич… И много кто еще. Вся шляхта, магнаты, князья. Сказал он… Сказал. — Он дышал возбужденно. — Сказал, что тридцать и еще три хоругви общим числом в шесть тысяч лошадей идут на Москву и земля дрожит под копытами их коней. И что нам, русским, и… — Он сбился. — И тебе, господарь Игорь Васильевич, лучше бежать.

— Бежать. — Процедил я сквозь зубы. Добавил. — Говоришь, завтра к вечеру к Москве-реке подойти могут?

— Не знаю точно. Так-то могут. Если об остроги ударятся, если обходить начнут, может и не завтра. Как у Клушино встанут, как биться будут. Если будут. Или… — Он затылок почесал. — Или если ляхи по дороге пойдут, через броды и мосты сожженные.

Я задумался крепко.

Мне до Москвы-реки, где она пересекает смоленскую дорогу, считай до истока ее — два пеших перехода. Полякам в лучшем случае — один. В худшем, если они застрянут под Гжатью у Клушино, или как-то неудачно начнут форсировать реки — может, два.

Время поджимает, действовать надо резко и неожиданно, но в то же время осмотрительно и осторожно.

Совет надо собрать. Я не очень понимал, что из себя представляет дорога дальше от Можайска на запад. То, что я видел по пути от Москвы сюда — более или менее пригодно для боя. Можно как-то найти несколько мест, где мы сможем схлестнуться с ляхами.

Здесь же дело какое. Жолкевский и его люди не идиоты. Они не полезут через леса. Но также они не будут подставляться под явно невыгодные им условия боя. Зачем? Ляхам нужен простор, открытая местность. Думаю их бы устроил бой под Можайском, где много полей и, хотя здесь также много холмов, все же нет крупных лесных массивов. Простор для маневра их конницы присутствует, а вот огонь пехоты и ее манер осложняются пересеченностью местности. Она не настолько плоха, чтобы не дать коннице перемещаться, но и не так ровно, чтобы был хороший и полный обзор.

Надо срочно созывать людей.

— Спасибо. — Проговорил я, сократил дистанцию, хлопнул вестового по плечу. — Спасибо, ценные вести ты принес, служилый человек.

— Рад стараться, господарь! — Выпалил он.

Распорядился, чтобы его отвели и дали отдохнуть, выспаться. Также выдал указания срочно ко мне сюда пригласить Голицына младшего, Тренко, Заруцкого и Ляпунова с Трубецким. Последний долго воевал за Лжедмитрия и мог знать особенности местности именно на смоленской дороге. Остальные тоже что-то могли толкового сказать. Ну а Тренко — мой заместитель, ему присутствовать обязательно.

Вестовые умчались чтобы найти людей, а я смотрел на карту. Навис над ней, думал.

Первым явился мой верный воевода Воронежский боярский служилый человек — Тренко Чернов. Я ему начал объяснять что к чему и постепенно, довольно быстро, появились остальные.

— Что скажете, собратья? — Спросил я после того, как пересказал полученные сведения.

— Отчего бы здесь их не встретить. — Проговорил насупившийся Заруцкий. — Здесь позиция неплохая. Холмы. Всадникам развернуться плохо будет. Да и монастыри есть. За стенами-то всяко лучше сидеть.

Ляпунов глянул на него задумчиво. Трубецкой покачал головой, произнес.

— Не нравится мне такое. Холмы, обзор плохой. Нас больше, их меньше. Это преимущество. А если на холмах стать, то они нас бить будут всей массой по частям.

— Хм… — Подкрутил свои пышные усы Заруцкий. — Дело говоришь. Вроде бы мы им бегать туда-сюда и меньше дадим, но… Но и себе не дадим смотреть, что творится. Толково. Толково.

— Там впереди, если на Запад… — Начал Андрей Васильевич. — Пешим маршем день все лес да лес окрест дороги. Она прямо через него идет, прорублена, продавлена.

— А дальше? — Спросил я.

— Дальше уже есть места, поля, луга. А еще Замри — гора есть.

— Это что? — Я задал вопрос, но предвосхитил интерес всех собравшихся. Видимо, помимо младшего Голицына, никто про нее не знал.

— Да… Гора. Высокая. Ну как, не до неба конечно, но высокая. Только туда полтора дня марша. — Он погладил бороду. — Если Жолкевский быстро пойдет, он нас там и перехватить может.

— Зачем нам гора? — Насупился я, брови свел задумчиво.

— Так, ляхам на нее, если лезть… — Начал было Ляпунов.

— А зачем им лезть? — Уставился на него.

Рязанец плечами пожал.

— Собратья. Вижу я два варианта в целом. Здесь оставаться мне не нравится. Тоже подумал, что холмы нам мешать будут. — Заруцкий с Трубецким закивали в знак согласия, а я неспешно продолжил. — А дальше, либо мы идем навстречу, молимся, чтобы острог на Москве-реке устоял, а Гжати держатся. И там люди отбиваются, не пускают ляхов. Либо…

— Рискованно. — Процедил Тренко. Если ляхи нас на марше встретят, обойдут?

— Да, это риск. И думаю, ждет этого от нас Жолкевский. Рассчитывает, что захотим мы либо к Клушино поспеть, либо хотя бы. К Москве реке. — Я поднял руку, чтобы дали договорить. — Думаю, лях мог хитрость сделать. Вестовых своих специально дальше нужного послать, чтобы захватили их. Чтобы понесли они нам весть, где он. А сам, уверен, хочет он нас либо здесь бить, в холмах, либо… — Я криво улыбнулся. — В чистом поле. На марше.

Перевел дух, продолжил.

— Думаю, считает он, что узнав про то что близко он, мы стремглав пойдем к острогам, и он постарается обойти, бросить в тылу без боя и выйти к Москве-реке как можно скорее. А оттуда ударить на восток и навязать нам бой там, где он хочет.

— Толково мыслишь, Игорь Васильевич. — Проговорил Заруцкий. — Имея бы крылатых ляхов, я бы хотел бить ими в поле. Бить там, где не ждут. Опередить, не дать окопаться.

— Вот. И я думаю подпитать эту веру Жолкевского. — Улыбнулся криво. — Мыслю написать ему письмо, что ждем мы его в дне перехода от Можайска. — Уставился на карту, потом глаза поднял. — На северном берегу реки Колочь. Здесь вот хутор какой-то обозначен или деревенька. Суконная. Вот где-то там. Что за местность?

— Господарь? — Заруцкий покачал головой. — В поле с ляхами биться, безумие. Сколько их там? Это же Жолкевский с ним…

— Тридцать три хоругви крылатых гусар. — Улыбнулся я криво. — И мы их всех там положим. Всех. — В интонации моей не было сомнений. Говорил так, как будто решено уже и все эти шесть тысяч шляхтичей не едут сейчас убивать и громить мое воинство, а вполне мирно кормят червей.

Вое уставились на меня. Все, кроме Тренко. Тот только вздохнул, он уже привык к моим чудным идеям, которые всегда приводили к победе.

— Письмо. — Процедил Трубецкой. Улыбнулся, рассмеялся, взглянув на всех остальных. — Да Жолкевский сгорит от такой наглости.

— На то и надежда. — Я кивнул ему. — На то и уповаю, собратья мои.

— Кто поедет?

Я вздохнул. Послал бы Богдана или Абдуллу. Но оба они мне нужны будут в бою, а не факт, что от вызова на битву на поле ляхи их со злости не посекут.

— Если не так важно это, господарь. — Проговорил Заруцкий. — Есть у меня парни, которые ляхов на дух не переносят. И… — Он усмехнулся. — Готовы жизнью рискнуть, лишь бы увидеть, как ярятся шляхтичи от увиденного в бумаге.

— Хорошо. — Я взглянул на него. — Отправляй сейчас. Троих.

Тот кивнул в ответ.

— Остальным передать, что рано поутру, завтра. Мы всеми силами идем на место и готовимся к бою. Думаю… — Я криво усмехнулся. — Завтрашний день у нас есть, а потом… Потом ляхи подойдут к полудню второго дня, и будет у нас бой. — Посмотрел им в глаза серьезно. — Все на карту ставим, собратья. И биться будем со всей отвагой, что есть у нас. Со всем умением.

Они смотрели на меня и я понимал: страшно этим людям идти против шести тысяч крылатых гусар. Ведь это как с винтовками в сорок первом против танков. Да казалось бы — больше нас, а их меньше. Только силы-то не равны. Элита идет на нас. Самая что ни на есть могучая.

Но, была у меня мысль как воевать с ними. Вместе с Франсуа и Филко готовили мы людей.

Письма были написаны. Целых три на случай если кого-то перехватит дозор шляхетский и не доберется казак до управляющего состава войска польского. Еще я написал с этими же гонцами грамоты воеводам.

В них указывалось, чтобы сидели и проходу ляхов не препятствовали. Что мол вызвал я, воевода Руси, самого Станислава Жолкевского на честный поединок. Чтобы схлестнулись два наших войска у реки Колочь.

Была надежда, что французский конный корпус, имея преимущество в маневре, умудрится отступить и усилить наши войска, но в целом и без них я бы обошелся. Надеяться же на то, что пешая рать русских воевод Валуева и Елецкого, а также шведы Горна успеют отойти, бессмысленно. Требовать от них такого маневра, это сущее самоубийство. Ляхи их на марше сомнут. А в острожках есть шанс отсидеться. Шляхта не любит штурмы. А если еще и получит мои письма, в которых я писал и о том, что прошу воевод пропустить славных рыцарей для честного боя в чистом поле, то вообще должна лететь на всех парах на меня.

Изначально расчет в генеральном сражении я ставил только на свои силы. А все стоящие на западе могли быть только вспомогательными частями.

Подспорье хорошее, но только оно, а не какое-то важное усиление.

После писем двинулся я с разговором и задачей к посошной рати. Ею как раз и был поставлен руководить Филка Тозлоков, мой инженер и артиллерист. С ним мы удачно провернули использование артиллерии и фортификаций в битве с татарами еще в устье Воронежа.

Сам он должен уже разместиться в кремле Можайском. Хоть и двигался он с обозом, время-то вечернее, вся рать боевая близ Можайска уже.

Основная часть его работящего воинства шла впереди боевой части. Лагерем стояла у пока ничем не примечательной, но мне очень хорошо известной деревеньки Бородино. В десяти, примерно, километрах от нас к западу. Вообще я отправлял ее вперед, чтобы дорога приводилась в порядок до того, как основные силы на нее вступали. Конечно под прикрытием вестовых и передовых отрядов. Близ Бородино инженерные войска, прикрываемые дальними дозорами, сейчас ладили мост через реку Колочь. Нам все равно предстояло обходить эту реку какими-то лесами, что мне в корне не нравилось. Либо переправляться через нее. А переправы недостаточно хороши или были вообще уничтожены.

Поэтому инженерные войска, как я про себя называл посошное воинство, ушли дальше и трудились там.

Не все, но в основной массе своей.

Филка нашелся довольно быстро. Разместился он также в кремле, прибыл сюда конно и говорил с Тренко прямо у терема воеводы. Завидев меня, улыбнулся, поклонился. Понимал, что сейчас с ним говорить буду.

Я сошел с лестницы.

— Здрав будь, зодчий мой славный.

Он стоял ждал, когда приказывать буду. Понимал, уже явно узнав новости от своего воронежского товарища, сейчас будет ему поставлена нелегкая задача.

— Мы же с тобой обсуждали все, тренировали людей твоих. Так?

— Да, господарь. Все так.

— Тренко. — План в моей голове рождался все более и более отчетливо. Я поднял взгляд на солнце. Часа три до ночи у меня еще есть. Успеем.

Продолжил, уставившись на своего зама.

— Тренко. На тебе большая задача, основная. Вывести войско к месту боя.

— А ты, господарь? — Он малость ошалел от такого.

— А я с Филко сейчас в Бородино, к посошной рати.

Лицо зодчего вытянулось.

— Время, собратья мои, время.

— Сделаю, господарь. — Кивнул мой заместитель, но энтузиазма моего не разделял.

— Нам местность осмотреть надо. — Улыбнулся ему. — Подготовиться к встрече. Не разбойников бить будем, а самих ляхов. Это дело непростое. Готовиться надо загодя.

Тренко только кивнул.

— Сколько на сборы, Филко?

— Да что уж, господарь. — Он хмыкнул. — Как у нас на юге говорят, казаку одеться, только подпоясаться, а оно все при мне.

— Ты же из Новгородской земли сам? — Усмехнулся я. — Какой юг?

— Был из Новгородской, а пригодился, вот видишь… — Он весело усмехнулся. — На юге казакам. Вот и понабрался от них словечек.

— Ладно, если готов. То сейчас и двинем. Своих подними только.

Тренко мотнул головой.

— Воеводы недовольны будут.

— А чего им? Им к битве людей готовить и вести. А мне дело важное делать. — Приподнял бровь, чуть насупившись. — Так что, нечего.

Завершив разговор и раздав перед отъездом приказы, я собрал часть своего авангарда. Примерно около полутысячи человек. Сотня Якова, как основная моя сила, всегда при мне служащая и прикрывающая, а остальные — самые близкие и надежные люди. Все же, мало ли что. Лучше больше людей взять, чем малым числом на какой-то разъезд или засаду польскую налететь.

Двинулись мы в лучах идущего к горизонту на западе солнца.

Ослепляло, но скоро уже и темнеть начнет, не беда.

Шли быстро по смоленской дороге к Бородино, к переправе. Туда, где работала сейчас основная часть посошной рати. Завтра рано поутру всех этих людей нужно собрать и быстро, как можно быстрее, перекинуть на грядущее поле боя. У нас будут где-то сутки, чтобы подготовиться. И инженерные войска будут работать и днем и ночью. Им не биться, поэтому вложатся, а когда войско будет сражаться, отдохнут. Иначе никак не поспеем, и так времени мало.

Нужно посмотреть, разведать местность. Карта — это одно, а факт — иное.

Территория там обозначена не как лес, но почему-то в восемьсот двенадцатом Кутузов не выбрал это место для боя. Да, его войско было раз в десять больше моего. И враг у него был примерно во столько же раз сильнее. Но все же. Мудрый, опытный полководец встречал врага на Бородинском поле. Почему? Может там, где я с ляхами биться задумал, не развернуться. Хотя отсутствие возможности маневра мне на руку. Вообще, лучше бы встать так, чтобы у ляхов был только один вариант удара. Врезать нам и заставить бежать. Чтобы мыслил Жолкевский именно так — проломить, продавить наши ряды одним ударом своей тяжелой кавалерии. А дальше — нам конец. Если строй падет, потопчут нас и посекут.

Но, план — то есть, и чтобы его реализовать в полной мере в полную силу, нужно увидеть местность. Понять ее.

Шли мы быстро, поторапливались. Нужно было добраться до передового лагеря засветло.

— Что скажешь, собрат Филко? — Спросил я у воеводы над ратью посошной. — Как думаешь, управятся до вечера с переправой люди твои?

— Должны. Там я сотников толковых поставил. Народу много. — Он, трясясь в седле, ухмыльнулся. — Русский мужик, он рукастый. Уже, думаю, готово все.

— Надо, чтобы пушки прошли по мостам. Быстро, без задержек.

— Пройдут. Мы под это дело-то и думали. Я же не зря заранее людей выслал вперед. Они нам дорогу делали, прокладывали. Ну и вот теперь мосты должны. — Он задумался. — Я их изначально еще дальше послал бы, но…

— Все верно. Дальше не надо. Лях, вон видишь, какой.

— Да… И кто же знал, что казаки Заруцкого тоже к нам идут…

— Это да. Хорошо еще, что рать посошная с ними разминулась, а то… — Он плечами пожал. — Мало ли что могло быть.

— Да. Они по другому берегу Москвы шли. К Можайску с севера подошли. Ну а мы по плану. — Я хмыкнул. — С юга. Да и… Посошники они на рать-то не очень похожи. Одно название.

— Но ты их заставил тренироваться. — Он усмехнулся. — И даже некоторым копья выдал.

— Лучше так, чем побьют их и порежут разбойники.

Дальше ехали молча. Леса вокруг стремились стволами своих могучих исполинов вверх. Выли волки то здесь, то там. Филин, какой-то уж больно ранний, пролетел над стройными нашими походными колоннами, когда уже темнеть начало и солнце за деревья спряталось.

Широка страна моя родная. Много в ней всего. И леса эти, непролазные.

Я смотрел на них и понимал: ляшская конница не посмеет лезть по бездорожью. Может какие-то разъезды, малые отряды, или на худой конец, казаки еще рискнут. Но вот богатые польские шляхтичи, ведущие за собой лошадей, стоящих как снаряжение десятка неплохо вооруженных стрельцов, не осмелятся. Даже нет. У них и в мыслях не будет, что есть какой-то смысл пытаться срезать путь через чащу.

Сущий бурелом, непролазный, темный, таинственный, пугающий, мистический лес. Недаром в русском народе сказки про леших, яг и прочих обитателей чащи, обычное дело. Один взгляд на эту бескрайнюю, бесконечную мощь, лес от горизонта до горизонта, наводит на мысли о великой древней силе природы.

— Не нравится мне твой план, господарь. — Проворчал Филка, вырывая меня из раздумий. — Опасно.

— Война, собрат, дело вообще опасное. — Я криво усмехнулся. — На ней убить могут.

— А если не сдюжим мы. Если не получится?

— Под Серпуховом получилось. — Ответил я холодно. — Сомнений быть не должно. Важно сделать все без сучка и задоринки, и тогда все будет, и победа за нами останется.

— Там по-другому было. Тут… Ой не знаю. Цепи эти твои… Ядра…

— Картечью риск больше.

— Устоят ли люди… — Он покачал головой. Вздохнул. — Когда на тебя пять тысяч… Или сколько их там… Этих латников с пиками летит, тут… Ты прости, господарь… Тут и в штаны наложить можно.

— Можно. — Я ответил холодно. — Можно наложить, Филка. Главное, чтобы пику не бросить и не отступить. А остальное, все можно.

Он хмыкнул, а я продолжил.

— Именно поэтому мы мчимся сейчас к нашей посошной рати. Чтобы поутру вся она, что есть свободная, у Бородино шла на выбранное нами поле на берегу Колачи и копала. Лес валила, поле готовила.

Филка вздохнул…

Впереди показались костры походного лагеря наших инженерных отрядов. Лагерь стоял на этом берегу, прикрываемый рекой. Люди занимались строительством весь день и уже должны были отдыхать.

— Ну что, господарь. — Улыбнулся мой инженер, меняя тему. — Едем, посмотрим что там настроили мои молодцы.

— Едем.

Нас встретил дозор. Загудели рога, предупреждающие о подходе какого-то вооруженного отряда. Лагерь был скрыт в деревьях и охранялся хорошо. Часть людей, это даже видно было на подъезде, засуетились, начали хватать копья.

Такой подход меня очень порадовал. Вроде бы не боевые люди, а могли постоять за себя. Понятно, что против моей лучшей полутысячи им мало чего светило в случае подобной стычки. Но будь здесь какие-то казаки, разгулявшиеся и забредшие так далеко от Смоленска, вряд ли им удалось добиться каких-то успехов.

Спустя минут десять мы добрались до реки.

Здесь дозорный, что встретил нас и молча сопровождал, передал с рук на руки. Люди, видя нас, кланялись, успокаивались, отправлялись дальше отдыхать.

Местность здесь была поросшая лесом. Река, двигаясь с юго-запада на северо-восток, немного петляла. Берега ее прилично заросли лесом. Дорога упиралась в берег, спуск к воде. Сама гладь не была широкой. Обычная речушка, коих на территории нашей необъятной Родины видимо — невидимо. Но для телег и тем более пушек — это неприятная преграда. Слева возвышался все тот же непролазный и дремучий лес, мимо которого мы ехали. Справа он перемежался с балками, лугом, полем и холмистой местностью, не занятой деревьями.

Мост был готов на славу.

Новенький, тесаный. Вокруг него видны были следы недавней вырубки, а еще остатки старого строения со следами пожара. Также здесь имелось несколько, явно недавно изготовленных, лодок долбленок, а правее основного моста, через реку был перекинут еще один низкий, словно настил. Его основанием было некое упрощенное подобие лодок.

Лагерь отдыхал, а у сооружения стоял приличный дозор. Видно было, что на этой стороне и на той, есть люди. Причем помимо посошной рати с копьями, еще и несколько казаков дозорных. Выглядели они боевитыми и такими славными вояками, хорохорящимися на фоне обычных работяг.

— Так, нам бы Неждана найти. — Проговорил Филко.

Ночь уже почти вступила в свои права. Надо было становиться лагерем, размещаться на постой, чистить коней и спать. Завтра день будет очень насыщенным, отдых нужен обязательно и в полной мере.

Я не очень вдавался в организацию посошной рати. Вручил ее бразды правления Филке еще в Москве. Когда вся эта толпа, все, кто остался после разгрома Дмитрия Шуйского, пришли в лагерь. Часть отобрали в основное войско, а вот оставшихся… Ими занялся мой инженер и я выдохнул. Иных дел-то много было. Поэтому с сотниками местными я был не знаком и не был даже уверен, что они здесь имелись. Скорее Филка выделил несколько толковых людей — зодчих и передал им бразды правления. При каждом имелся вооруженный копьями отряд, несколько всадников для дозора и разведки, обоз с едой и инструментом и основная масса простых работяг.

— Господарь. За ним послали уже. — Проговорил один из казаков охранения.

Через минуты три по моим расчетам явился Неждан.

Средних лет, крепкий, долговязый, совершенно лысый мужчина. Отсутствие волос было явно последствием какого-то истязательства. На голове присутствовал шрам, оставленный видимо ожогом. Одет он был в простенький короткий армяк. Шапку сжимал и теребил двумя руками. На кожаном поясе, довольно богатом для его общего внешнего вида, висел плотницкий топор и поясная сумка. И, в отличие от большинства состоящих в посошной рати людей, у него были высокие кожаные сапоги.

— Здрав будь, господарь. — Он поклонился мне так, что рукой аж земли коснулся. И не думал разгибаться. Заговорил из такого положения. — Мы по указу построили мост. Вот, даже два, и еще думали за полдня третий… Легко.

— Разогнись. — Я спешился, махнул рукой Филке.

Говорить как-то лицом к лицу-то сподручнее.

— Так это… — Он несколько растерялся. Понял, что я подошел и жду, когда он станет как обычный человек, чтобы говорить.

— Разогнись. — Повторил.

Тот выпрямился неуверенно, но глаза не поднимал.

— Мосты, это отлично, Неждан. — Улыбнулся я ему. — Обозы выдержат?

— Конечно, господарь. Тот, что большой, основной, он для них как раз. А тот, что наплывной… Он это, господарь, чтобы пешие люди и конница не ждали пока пройдет обоз. Чтобы быстрее переправа шла.

— Молодец, Неждан. — похвалил я его. — Поляков, казаков и кого еще не видно?

— Избави бог, господарь. — Он вздрогнул, перекрестился. — Мы же люди-то не боевитые. Хоть и копья-то части из нас ты выдал. Мы же это… кто холоп бывший, кто мужик, кто крестьянин, но… оружие в руках — то держать нам как-то непривычно — то. — Он вздохнул несколько недовольно, добавил. — Кто получше был да покрепче, тех… Тех прибрали твои воеводы себе.

— Серафим?

— Да, отец, батюшка… — Перекрестился вновь Неждан. — Он самых крепких забрал, поэтому и работа хуже идет.

— Понятно.

В целом, ничего нового. Человек выбирает безопасную стратегию. И наговаривать на других не хочет и не будет. Мало ли что. Но и сказать, что мол, если что-то все из-за отсутствия крепких рук, а в этом не он сам виноват, а внешние силы, воеводы и святой отец.

— Не гневись, господарь. — Он занервничал, почувствовав, видимо, в моем голосе холодные нотки. — Я же правду говорю. Если надо — то, все понимаю. Биться с врагом, дело важное. Но… Но без крепкой руки строить-то… Не сподручно.

— Справились же. — Я махнул рукой на мосты. — Молодцы.

— Справились. — Он кивнул, плечи еще сильнее втянул.

— Слушай, Неждан. А тут же деревушка рядом где-то. Бородино? Так?

— Да. — Он глаза поднял, за реку указала. — Там она, прямо за Колычем. Там еще ручеек есть. Вот как-то между ним и рекой. Отсюда-то не видать. Брега-то не крутые, земля ровная. А если это… Саженей сто где-то… Через лесок, что при реке. То и домики уже начнутся.

— Как местные?

— Да как… — Он плечами пожал. — Там казаки у них стали наши. Ну, это… — Он смешался. — Дозорные.

— Ясно. Мы там же встанем. — Сказал я ему. — Дело такое, Неждан. Утром всеми с зарей, а лучше до нее встаете, быстро собираетесь и на тот берег. С подводами, обозом и всем скарбом своим.

— Да господарь. — Он явно занервничал. — А как же третий мост.

— Некогда. Лях на подходе.

При упоминании этого Неждан голову вскинул, глаза раскрытые широко, явно страшно человеку. Перекрестился, зашептал что-то. Вновь ссутулился.

— Бить мы его тут будем, недалеко. Верст семь, восемь. Поле там.

— Да, дозорные казаки-то говаривали. Есть поле. Тут вокруг Бородино-то сплошной лес. А дальше — да. Там да.

— Вот туда своих людей и веди. Мы там конными раньше будем. Там встречать ляха будем. Нужно подготовиться.

— Это мы завсегда. Это мы… А сколько время-то? Сколько дней?

— Сутки.

Он с испугом перекрестился.

— Придется весь день завтра и ночь работать. — Я смотрел на него пристально, всем своим видом показывал, что дело важное. — В ночь, понимаешь.

— Все понимаю, господарь. — Он вздохнул устало.

— Поэтому сейчас всем отдыхать. А завтра быстрый марш, а мы там вас ждать будем.

— Все сделаем, господарь. — Он перекрестился. — Все.

— Поутру к вам от меня люди придут. Усилят охрану в пути.

Он закивал.

— Отдыхай. Завтра жду.

На этом разговор был закончен. Я взлетел в седло и всем отрядом двинулись мы к деревеньке Бородино. Ночевать в домах и на сеновалах получше будет, чем под открытым небом. Все же была у меня некая надежда, что на пять сотен моих бойцов хватит у них места под крышами.

Копыта дробно ударили по мосту. С последними лучами, уже почти зашедшего за горизонт солнца, мы переходили Колочь.

🔥🔥🔥СКИДКИ ДО 50 % Бывалый офицер гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок

Читать здесь: https://author.today/work/393429

В Бородино нас ждали.

Десятник казаков прямо на повороте со смоленской дороги в деревушку замер конно, вытянулся по струнке, привстал в седле и всем своим грозным боевым видом отрапортовал, что готов встречать вместе с вверенными ему в подчинение служилыми людьми. Что поселок Бородино в двадцать семь дворов готов принять господаря. Дом самый зажиточный от людей освобожден…

— Служилый, тебя как звать? — Уставился на него я. Не очень-то мне понравилось, что дом освобожден… Звучало это как-то не по-людски, а прямо даже по-зверски.

— Пахомом нарекли, господарь. — Он смотрел мимо меня, привставший на стременах и выпятивший грудь колесом.

— Куда людей дел? — Спросил я холодно.

— Так это… Господарь. — Он побледнел. Даже в сумерках было видно это. — Так это.

— Ну? Куда?

— На окраине есть хата заброшенная. Три их там, в той стороне. Ну, мы туда и…

Ну хоть без дома не оставили, уже неплохо.

— А чего заброшены, жить-то можно?

— Так мы-то в одной. Трое здесь. На юге села. — Он пытался чеканить слова, но запинался все сильнее. Все больше и больше напрягался, и не понимал, то ли гневается воевода, то ли нет. — Остальные семеро в дозорах. Меняемся вот. На нас весь север от реки и дальше. Прикрываем переправу. А еще два десятка на запад ушли. Но они не тут. Не я над ними. Они без постоя.

— Верни людей, Пахом. — Проговорил спокойно. — Раз свободные дома есть, там и стану. — Людей моих есть куда? Сеновалы?

Он побледнел, глянул на колонну, чуть разъехавшуюся по сторонам, огибающую его через лес. Арьергард в этот момент заходил полукольцом на деревню сквозь перелесок. Люди пристально осматривали дома, из которых я пока видел только один, самый крайний, и то еле-еле, за деревьями.

Лучше проверить. Мало ли что. Казак-то вроде наш, вроде знакомый, но береженого бог бережет.

— Да… Да… — Сбился Пахом, не выдержал давления. — Господарь, я как лучше же… Как… И девок… Мы…

— Каких девок? — Насупился я.

Чёрт-те что творится. Мы же не тати, не лиходеи, чтобы девок местных портить. Оно может, конечно, местным и в радость, что служилые люди приехали, охранять от разбойников, от беды какой. Но судя по тому что описывал казак, как-то не очень положительно мы показывали свою власть.

Смотрел на него пристально, ждал.

— Ну, что за девки? И при чем тут они?

— Так это… стирать, готовить. Лучших девок. Г… господарь. Тут собрали и они нам это… Ну… Мы же в дозорах, некогда же.

Ох и вояки. Но ладно, дело житейское. А по происшествиям я лучше со старостой поговорю. Должен же он здесь быть.

— Так, Пахом. Людей вернуть в их дом. Встанем в заброшенных домах. Где говоришь они?

— Да это, тут… Тут же это… Тут постоялый двор был. — Он побледнел опять. — Там можно. Он тут, сразу за деревьями слева, а деревня-то. Деревня справа и дальше. А поля еще дальше.

— Постоялый двор заброшен?

М-да, довела Смута. На главном тракте Москва — Смоленск. Вроде в крупной деревеньке, а нет двора.

— И да и… Нет. Господарь.

— Это как?

— Да… Владелец помер. Зимой. Староста его как-то сам… Вот мы — то их и туда как раз. А рядом еще дома. Тоже брошенные. Ну и на той стороне деревеньки тоже. Двадцать семь, это же жилые только.

А людей, по возможности разместить.

— Да… Г… Господарь, только… — Он замялся. — Вас-то много. Если людей не выгонять, то…

— Много нас. — Я кивнул. — Часть в постоялом дворе встанут. Остальные по избам. Ну, придумай чего, давай договорись. Тебя здесь уже знают. Сеновалы, навесы. Коней почистить, напоить, где тут все, показывай людям.

— Так это… Ручей. Войка. Он тут, чуть дальше. Да и сам Колочь за спиной же у вас. Тут вот рядом все. Рукой подать.

— Ясно.

Я махнул рукой своим, что мол идем вперед, размещаемся. Ну а еда, вода, сон чуть позднее, как встанем.

— Давай на постоялый двор, и людей оттуда верни в их родную хату.

— Слушаюсь.

Он толкнул пятками коня и повел его по улице вперед.

Мы основной массой двинулись следом.

Прошли небольшой перелесок метров может пятьдесят, семьдесят, совсем узкий. И здесь открылся вид на дома. Деревенька выглядела вполне обычно. Даже можно сказать богато. Слева поворот и между деревьев располагался длинный… Строение больше походило не на терем, а на какой-то барак, большую, протяженную избу. Может, дружинный дом. Плетень когда-то был, но завалился окончательно. Давно его никто не чинил и ни правил. Видно не просто так помер хозяин зимой, а болел, и руки не доходили. Помимо этого здания, на условно огороженной территории, имелась конюшня и сеновал. На площадке между строениями к черному ночному небу торчал журавль колодца.

За зданием, дальше по дороге, которая переходила в улицу, ютились дома. Вполне привычные, высокие, топившиеся по-черному. Сейчас дымков видно не было. Ужин уже давно закончился. Все, что нужно было запарить на ночь, поставлено в печи, которые остывают. Лето, жарко, тратить древесину смысла особо нет. А пища в теплом очаге с вечера до утра потомится и приготовится. Утром только растопить да подогреть.

Присмотревшись, я увидел что от входной двери на нас смотрит сухонький старичок. К нему как раз и мчался Пахом. Подлетел, выкрикнул.

— Дед… Дед… Давай обратно. Господарь здесь будет, а ты у себя дома.

Тот стоял, смотрел на него ошалелый. Не понимал, с чего такое счастье.

Я мешать не стал, решил, что как пойдут они всем семейством, так и поймаю его, поговорю. А пока раздал указания своим людям. Они уже опытные в этом деле, поделились на группы. Сотня Якова и еще одна решили размещаться здесь на постоялом дворе. Конюшню под лошадей, двор тоже. Сеновал. Ну а кому, с учетом дозоров и смен, места не хватит, может дальше в заброшенных домах станет или в леске. Лето теплое, под открытым небом коротать ночь не привыкать. Лагерем здесь стать вполне неплохо.

Остальные двинулись неспешно в саму деревню. Домов-то хоть и двадцать семь, только туда, если в каждый набиться, это уж больно тесно. Но имелась надежда также и на хозяйственные постройки, и на то, что часть будет караулить сон. Вот и разместятся все. И сон воинства моего малого будет добрым.

Еще бы за лошадьми поухаживал кто. Им-то отдых тоже нужен, еще пожалуй побольше, чем людям. Все же человек он может за идею воевать. Из чувства долга или за золото. Мотивирован он так или иначе. А зверюга, что его в бой везет, ничем к таким действиям не сподвигнут. Чуждо лошади чувство служения отечеству. Так что за подвижным составом нужно особо следить. Внимание и забота, чтобы не роптали, а делали важное дело.

Наконец-то семья, которую казаки отправили на постоялый двор из своего дома, вышла. Через двор во мраке, озираясь на ожидающих заселения и готовящих костры окрест, двинулось с десяток человек. Старик и бабка сухонькие, семенящие первыми и тащащие какие-то свои скромные пожитки. Однорукий мужик средних лет. Ему могло быть и тридцать, и пятьдесят. Побитый жизнью, искалеченный. Остальные — женщины, девочки, девушки. Жмущиеся друг к другу.

Я спрыгнул с коня, двинулся прямо к ним.

Увидев меня, люди замерли.

— Здрав будь, отец. — Проговорил я. — Люди мои тебя зря побеспокоили.

— Да что ты, что ты… сотник… — Он икнул, посмотрел на количество людей за моей спиной. — Воевода… Мы люди понимающие. Сам господарь едет.

Я с трудом сдержал смех.

— Едет. Да, ляхов бить. — Посмотрел за спину старика, на всю его эту бабью рать, добавил. — Вы идите все, а я с дедом вашим поговорю.

— Он невиноватый. Невиноватый ни в чем. — Заголосила бабка. — Мы всем, чем могли. И людей покормили, и стираем и…

— Погоди, мать. Я поговорить хочу. Спросить, как жизнь у вас тут. Тати не лютуют ли. Мы же… — Усмехнулся. — Мы же воеводы, все в войне, да в войне. А надо понимать, как жизнь-то у рядового человека. Здесь вот, на земле. Война-то кончится. Жизнь начнется.

Они воззрились на меня с каким-то откровенным непониманием. Вроде бы бить их и вешать никто не собирался. Но судя по тому, какие испуганные стояли, приходилось им нелегко. Видимо, прочие служилые люди, что тут появлялись, далеко не всегда с добром приходили.

— Идите. — Махнул им рукой. — Старику вашему не сделают ничего, вернут в целости. Не беспокойтесь.

Переглянулись и как-то бочком, бочком мимо меня пошли.

Я своим махнул рукой. Приказал, мол размещайтесь, на постой становитесь, давайте. А я тут чуть и тоже отдыхать.

— Скажи. — Начал я тихо. — Скажи, отец. Как жизнь-то? Вижу, тяжело вам приходится.

— Воевода, ты… Мы… — Он растерялся как-то, глаза в землю упер. — Мы же люди простые. Мы все понимаем. Если господарь едет, ему же лучшее надо. Только… А чего лучшего — то у нас. Свиней нет давненько. Коровы три на всю деревню осталось и то… Молока нет почти. Куры, да. Это есть. Кабак нас кормил, люди-то раньше… — Он носом шмыгнул. — Да даже пару лет не так уж плохо-то было. А тут… только гонцы. А они — то что. Они же люд служилый. Мы же люди царские, а кто царь? — Он плечами пожал. — Мы-то служить готовы. Но придут одни, ляпнешь чего, по шее дадут. Потом другие, ты им первое, они тебе опять по шее. Так и живем.

— По шее, значит? — Я вздохнул, нахмурился.

— Не, ты не подумай, твои люди как пришли, все по делу. Даже не обидели никого. Так, ну пошумели. Страху навели, а не тронули, нет. И не забрали ничего. Порядок у них. Десятник этот… Добрый парень, Пахом.

— А чего же он вас из дому выгнал? — Я нахмурился.

— Так надо было, вот и выгнал. Не на мороз же. Не в ливень. Под крышу. — Старик вздохнул. — Хорошо дома на истопку не раскатал. А то были у нас тут побегушники…

— Кто? — Я не понял.

— Да из-под Смоленску. — Он покачал головой. — Ты, воевода, уж доложи государю нашему, что совсем под Смоленском плохо. Люд там страдает, мочи нет. Грабят, бьют, жгут. Все окрест на десять дней вымели эти… Проклятые… Теперь уже и дальше ходят, чертовы ляхи да черкасы их, подляшки. Мочи нет. Избы разбирают на топку, баб к себе в лагерь. Срам — то какой. Мужиков на сук или на кол, кому как повезет. Или саблей и в овраг. И с каждым днем все злее и злее там. Голодно в лагере, видно.

— Мы как раз туда. — Проговорил я, смотря на него. А на душе как-то погано стало. Бояре друг друга грызут, бьют, а здесь такое творится. Близ Москвы само́й, считай, люди до края доведены. А у Смоленска уже и за край все перешло. Смута, чтобы ее черти метлой поганой мели.

— А вы… Ты только не серчай, воевода. — Он сжался совсем. — Вы бить их или… Или это… С письмами, как раньше.

— Бить, старик. Надо бить.

— Спасибо, воевода. — Он носом шмыгнул. — Может и правда, дождались. Говорят. — Он голос понизил. — Царь новый же у нас. Игорем зовут. Имя-то сильное, древнее. Говорят, он с юга огромное войско привел. Хотя… — Старик перекрестился. — Бабы плетут, что там и упырей, и татар, и умрунов, и самих чертей целые полки. Но то бабы. А я-то знаю. — Хитро на меня посмотрел. — Знаю, что собрал царь все что есть и ляхов бить идет. Заступится за нас всех и будет мир и счастье будет.

Ох отец… Не будь меня и не делай я всех этих дел, как же тяжело вам всем пришлось бы. Еще два года Смуты. Казаки, поляки. Одни да другие били и рвали Русь. Безвластие полное началось, когда Шуйского скинули. Никто ничем не правил. Ополчение первое подмяло всю Московскую округу, кормилось с нее. А как иначе-то? Второе да, оно смогло выгнать иноземцев. Но до него — то сколько ждать? Два года. Два тяжелейших года. А дальше? Ляхи-то просто так не ушли. Воевали еще и шведы. Да и татары грызли юг.

Тяжело предкам пришлось. Но, надеюсь, усилиями моими история иначе пойдет. И люди эти, да и все прочие, другие, скоро вздохнут спокойно.

А всю погань бандитскую из-под Смоленска каленым железом выжжем. Всех воров, убийц и лиходеев по деревьям повесим. Чтобы не повадно было лезть на землю Русскую.

— Я… Я, воевода, пойду может?

— Ты, старик, скажи, может тебе с нас помощь какая нужна?

— Да что ты, воевода. Сейчас вам помощь наша нужна. Мы же все. — Он опять носом хлюпнул. — Мы все, чтобы только ляхов этих, да разбойников с земли выгнать. Мы же царю люди верные. Был бы он только… Царь. Как Иван. О. Там порядок был.

Здесь подлетел ко мне сотник, который Якова, оставленного в Москве, замещал. Выпалил.

— Господарь, Игорь Васильевич, комната тебе готова. Люди размещены, можно ночевать. Коня…

Я кивнул ему, а сам смотрел на старика. Тот побледнел словно мел. Медленно, медленно на колени опускаться начал.

— Старик. — Улыбнулся. Схватил его за плечо. — Не надо. И своим никому не говори. Воевода я. Пусть им буду.

— Господарь. — Прошептал, простонал он, смотря на мою руку. — Го… Господарь.

Мой служилый не очень понял, что происходит. Но решил за лучшее ретироваться, отступил и убрался. Пантелей замер у входа. Абдулла залез тем временем на крышу, осматривал окрестности, а Богдан маячил неприметно рядом со мной, делая вид, что осматривает двор. Караулил.

— Старик. Спасибо, что рассказал все. Если жалоб на людей моих нет.

— Господь. — Он перекрестился трясущимися руками. — Господь с тобой го…

— Воевода.

— Воевода. Да, да, конечно… Господь с тобой. Какие жалобы. Святые люди. Не побили никого, не ограбили.

— Ну тогда иди. Доброй ночи.

— Д… Доброй. — Он поклонился и засеменил, покачиваясь из стороны в сторону, к своему домику.

Посмотрел я ему вслед. Глянул на то, как люди мои готовятся уже в темноте ко сну.

— Богдан, пошли. Готово нам место?

— Да, господарь. — Он подошел, помялся.

— Чего?

— Чего ты у старика-то спрашивал? Он же это… Мужик простой. Не понимает ничего.

— Казак. Он все понимает. Он живет здесь испокон веку своего. — Я ухмыльнулся. — Живет, а тут Смута в дом постучалась. Ты сказку про Лихо знаешь?

— Слыхал.

— Вот для них Смута, словно Лихо одноглазое стала. Все делают и пашут, и сеют, и за скотиной. А все промеж пальцев утекает. И сила, и годы. И защиты нет никакой. — Я головой мотнул. — Вот он, самый страх Смуты. Когда защитить простой народ некому. От разбойников, от ляхов, от самих себя.

— Это как? От самих себя?

— А вот так. Скажем, есть один крепкий парень, он ватагу собрал и несколько деревень в страхе держит. Кто ему что скажет?

— Это да… Если ваших дворян нет, то никто. — Почесал затылок казак.

— То-то. А так же не должно быть. Нельзя, чтобы беспорядок был.

— Это верно. Это ты, господарь, мудро мыслишь.

— Ладно. Идем.

Мы двинулись быстрым шагом к постоялому двору.

Конструкция была до боли простая. Сени небольшие, больше для порядка, пожалуй, сделанные и, чтобы тепло зимой не уходило, когда дверь туда-сюда открываешь. Дальше зал. По стенам лавки и у них столы. А по центру огромный очаг. Недаром мне вся эта конструкция дружинный дом напомнила. Там же примерно так и было. А сейчас все столы и стулья занимали бойцы из сотни Якова.

Шел мимо них, кланялись мне, двигались. Набилось их здесь человек восемьдесят, наверное. Плотно размещались, но все лучше, чем под открытым небом спать.

Ну а дальше еще одна печь. Уже у стены. Здесь видимо готовили пищу, когда двор этот еще работал. Правда ни бочек, ни ящиков, ни каких-то стеллажей с посудой здесь не осталось. В темноте даже непонятно было, что где стояло.

В стене, куда упиралась печь, была дверь. И там за ней комната. Довольно просторная, больше напоминающая избу. Тоже от входа, получается справа, красный угол. Там места под лампадки были видны даже во мраке. И пахло немного гарью. Видимо старик с семьей здесь и ютились.

Лавки, стол, сундуков никаких нет. Все крестьяне повытаскивали, к гадалке не ходи. Раз хозяина нет, его имущество никому не нужно, выходит общее.

Здесь и разместились на ночлег мы вчетвером.

Я перед сном сходил, проверил посты, в саму деревню не пошел. Чего мне там делать. Спят уже все, кроме старика старосты. Он наверное сейчас, несмотря на мое увещевание, говорит семье, что с самим церем говорил и что царь-то его просил не кланяться. Добрался до ручья, посмотрел как бойцы коней в порядок приводят. Кто где стоит приметил. Возвращаясь обратно, умылся у колодца, разделся, кое-как обтерся, в порядок себя привел.

Баня здесь была, я ее нашел обходя окрестности. Только топить как-то некогда было, да и не с руки. Ваньки нет, а самому время тратить. Так вот как вышло, так и обмылся, облился.

Ну и спать отправился. Завалился.

Первым дежурил Пантелей. Они втроем всегда охраняли мой покой. Обычной страже может и доверяли, но страховали. Кто-то из троих всегда начеку оставался.

Лег, в сон провалился.

Вырвали меня из него громкие выстрелы аркебуз. Что, черт возьми, творится? Неужели лях так быстро подошел!

Я вскочил с лавки, на которой спал.

— Шайтан… — Шипел Абдулла. Он высунулся в основной зал, там люди тоже спешно, без паники поднимались, хватали оружие.

Богдан и Пантелей начали быстро облачаться. Я тоже приступил к надеванию доспеха. Если пришли ляхи, нужно будет биться с ними в полной выкладке. В темноте лучше повысить свою выживаемость наличием брони.

Так, время?

Судя по тому, что в небольшие оконца под потолком не светит солнце, еще ночь. А по состоянию и ощущениям, проспал я часа три, четыре. То, что караулит Абдулла, это подтверждает. А еще чудно, что выстрелы стихли, нет криков и какого-то еще шума.

— Что там, шайтан? — Выкрикнул Абдулла. — Что происходит?

Ответа не было.

Люди снаряжались. Они понимали, что первый удар на себя примет дозор, прикроет их, чтобы дать время снаряжаться. Раз спящими их не бьют, не жгут, и не гудят рога, значит… Значит не все плохо. Может, какой-то случай. Но выстрелов-то было несколько. Правда, ни массового звона стали ни повторных хлопков не слышно. Нас же здесь полтысячи, не может же быть, чтобы никто не сопротивлялся.

Время текло, мы тратили его с умом, и я уже почти собрался. Уверен, мои телохранители тоже были наготове.

Внезапно от сеней раздался крик:

— Тати! Разбойников поймали!

Выдохнул, но совсем расслабляться рано.

— За мной. — Вышел и повел за собой поднятых и собранных бойцов. Часть из них уже прошла сквозь сени, и на дворе было достаточно людно. Костры справа в лесочке разгорались с новой силой. Там бойцы гораздо быстрее сориентировались, что да как. Все же отдыхающим под открытым небом подняться и осмотреться было быстрее.

Вестовой держал коня под уздцы.

— Разбойников говорю же… Отряд на нас вылетел, ну мы их и… — Лицо его источало удовольствие. Победа радовала.

— Кто такие, сколько? — Я вышел вперед.

— Господарь. Он при виде меня поклонился. — Да там отряд, человек… Думаю, человек тридцать. Кто пока не ясно, допрашивают. На наш дозор вышли. Но там наших много спало. На том краю деревни, ну мы их и подняли. Тихо и как… — Он улыбнулся, довольный.

А я признал его, это был Афанасий Крюков. Тот парень, что башню в кремле охранял и не пускал нас. Я ему не выдал сотню, но зато десяток в управление, как и было. Ну и к себе приблизил. Человек надежный, как оказалось, оправдал возложенное на него доверие.

— Афанасий, благодарю за службу. — Проговорил я. — Пленных много?

— Пятеро точно. Господарь. — Он вытянулся еще сильнее, когда понял, что я его узнал. — Может, больше. Там кто-то отступать из них начал. Ну как… — Он ухмыльнулся зло. — Уползать и удирать. — Ну и за ними отряд пошел. А я сюда, предупредить. Что хорошо все.

Я прикинул, подождет ли допрос до утра или нет. Спросил

— Афанасий, а точно это тати? Не передовой польский разъезд?

Вообще, за полночь какие-то черти полезли на поселок. Чего им не спалось-то. Заплутали, что ли, или чего? Странная ситуация какая-то.

— Ну… — Он задумался. — На черкас похожи. Только больно какие-то оборванцы они. Если у Жолкевского все такие. Господарь. — Улыбка вновь расплылась на его лице. — Если все такие, то мы их враз.

— Нет, Афанасий. — Я вздохнул. — У Жолкевского латная конница. Видимо налетели на деревню действительно тати. Может от Смоленска, что разбойничать пошли да заплутали. Больно далеко.

— Их скоро сюда приведут, господарь.

— Ладно, подождем.

Минут пять ушло на то, чтобы лагерь вновь успокоился и затих. Я с телохранителями и еще парой человек во дворе сел у одного из разведенных костров. Ждал. Афанасий с лошадью отошел к дороге, ведущей через село, единственной центральной улице по факту. Ждал.

Наконец-то привел за собой семерых пленных, которых сопровождали пятеро наших бойцов.

С виду были они очень потрепанными. Злые впалые глаза, изможденные лица, зубы тронуты цингой, щеки впали. Грязные, оборванные одежды, какие-то бесцветные кафтаны. Ремней нет, снято и отобрано все. Руки связаны, ноги на короткий ход сплетены, чтобы не думали даже удирать. Досталось им прилично. Жизнь не пощадила явно.

— Кто такие? — Уставился я на них через горящий жар.

Приметил, что они по-звериному облизываются, видя котелок, в котором на ночь бойцы мои кашу запарили. Пах он прилично, а для них, видимо, голодных до одури, смотреть на него и вдыхать ароматы стало настоящей пыткой.

— Пан, ми же люди служилые. Ми же от Смоленску бежали. Там — то ляхи, то лютують зело.

Акцент выдавал в говорящем черкаса или запорожского казака. Ну слишком уж сильно речь отличалась. Как ни пытался он ее под более привычную русскому уху менять.

— Ляхи, говоришь. — Смотрел я на него пристально. — А ты значит наш, русский?

— Тако-то мы с сэвэрской стороны будимо, воевода. Так-то да. Тут же оно как. То казакы, то татары, то ляхи. Все на нас. А мы, стало быть, люди служилые с Северска. Заплутали вот и на вас вышли. И… — Он губы облизнул, вновь на котелок покосился. — Непонимание вышло. Побили нас твои люди, воевода.

Эх… Слышал я, как Войский говорит и как Лжедмитрий, который Матвей Веревкин. Они же оба оттуда. И как-то речь не настолько от нашей отличается.

— Ну, детина, расскажи мне. — Невесело улыбнулся ему. — Сколько ты деревень пограбил, пожег, а?

— Я? — Он ошалело попытался отступить, но наткнулся на стоящих сзади с каменными лицами моих бойцов. — Я-то… Да ты шо, воевода. Ми то так не робити…

— Мыкола, вилупок. — Толкнул его в бок чубатый сосед. — Я тэбэ робил шо ты на москаля-то…

— Ну что… Говор выдает вас. Запорожцы вы, казаки или просто, с ляхами заодно? А? Наемнички?

— Да мы ни в жити, ти шо, воевода, гдэ ми, а где ляхи? — Улыбнулся, пытаясь выпрямить ситуацию, Микола.

— И чего вы здесь забыли, а, запорожцы?

На удивление он не отрицал, что имеет отношение к казацкому воинству, а значит, был его частью. А раз так, то стоял он за Жигмонта. Ну, или может не стоял, а просто пришел под его хоругви поживиться на нашей земле.

Нехорошо получается.

— Ми-то воевода… Ми-то, гутарю… Заплутали шибко. Шли от ляха таби поклониться.

Брешет и не краснеет.

— Мы у них награбленного нашли, господарь. — Процедил один из моих служилых людей.

— Господарь? — Микола переглянулся с другими. — Господарь, да ти шо… Ты прости нас несмышленых.

Они на колени стали медленно опускаться.

— Ты шо, Шуйский Василий, что ли, али Диметриус? Как величать тебя, батько, цар.

— Кого грабили, молодцы? — Я поднялся. На все это чинопочитание внимания не обратил. Видно давно бродят по лесам. Ситуацию измененную не знают. Нет больше Шуйского и нет Деметриуса. И вас, грабителей, скоро не будет.

— Да ты шо. Да мы ни в жизни. Мы от ляха ушли, заплутали по лесам. Люди помирали наши с голоду. — Он опять облизнулся, смотря на котелок. — Ну мы и с мёртвых добро… Им то оно ни к чему. Господарь, дай нам поесть чего. Мы не жрали уже… Уже и не помнимо…

И что мне, черт, с ними делать?

Больше всего они похожи на разбойников и лиходеев. К деревне они шли, скорее всего, грабить и убивать. Но доказательств-то нет. Просто повесить, потому что они ляшские казаки? И служат, судя по всему, Жигмонту. Хотя… По факту-то себе они служат и никому иному. Своему карману и разбойной своей натуре.

Убить? Все же пленные. Не дело так поступать, не разобравшись. А времени… Времени нет.

Отпустить — глупо. Хотя… идея некая у меня мгновенно родилась. Злая, но справедливая.

— Дать им поесть, досыта. — Улыбнулся я, смотря на стоящих на коленях пленных семерых казаков. Один другого тощее, больнее и побитие.

Служилые мои переглянулись.

— Несите кашу, пусть едят. Да побольше. Мы не звери. — Проговорил я, прищурился. — Только. Вы мне за еду, раз уж пленили мы вас, службу сослужите.

Служилый вздохнул. Явно ему не хотелось кормить этих татей, но подчинился. Прямой приказ мой никто не посмел бы нарушить среди бойцов.

— Мы все… Все цар сделаем, коли прикажешь. Мы за кашу-то… Мы за сухарь даже. — Начал причитать Микола.

Но словам я его не верил, видно было, что эти упыри мать родную продадут. Они изначально пришли сюда далеко не с добром, а сейчас, помотавшись по лесам бескрайним, совсем в зверей превратились. И слова, что говорили они, не стоили ничего.

— Давно по лесу гуляете? Давно в лагере Жигмонта были?

— Так-то… Так-то мы в лагере — то с месяц… А тут… Заплутали мы.

С месяц. Толку от их историй про ляхов никаких. Там уже поменялось все сто раз. И про пушки новые мне уже Заруцкий рассказал. Про слухи. Бесполезно с этими говорить. Ну и черт с ними.

Значит по — иному использую.

— Поутру пойдете по дороге Смоленской туда, на Запад. — Говорил я, а Микола кивал. — Там на нас идет Жолкевский. Знаете его?

При упоминании ляшского полководца они занервничали. Может еще и дезертиры? С них станется. А скорее всего понимали, что завидев их, паны вряд ли будут так добры, как я.

— Так вот. Жолкевскому скажете, что жду его я с войском, буду его встречать, как договаривались.

Повисла тишина. Черкасы переглядывались, кивали. Но, веры у меня особо в их поступки не было. Поглядим что с ними утром будет. И как ночь они переживут после пира.

Один из моих бойцов притащил котелок. Большой, увесистый. На три четверти заполненный набухшей гречкой. Маслом она была приправлена и пахла… Даже у меня слюнки навернулись, чего уж говорить.

— Господарь. — Смотрел он на меня с удивлением. — Неуж-то этим… Они же…

— Люди они. Пусть едят. — Сказал я холодно. — Только смотрите, чтобы не удрали. Утром пригодятся… — Я повернулся к нему, замершему с удивлением в глазах и тихо проговорил. — Если не помрут от обжорства.

В глазах того стало еще больше удивления.

— Отдай им. Как поедят, связать и до утра. — Повернулся к телохранителям своим, кивнул. — Идем отдыхать. Здесь все и так ясно.

Когда мы почти дошли до сеней, Пантелей прогудел, вздохнув. Не выдержал все же.

— Добр ты, господарь. Ох добр. — Перекрестился и дверь мне открыл.

Уставился на него и холодно ответил:

— Думаю, не так уж и добр, как ты говоришь. Утром поглядим, что с этими лиходеями будет.

Мы тихо прошли через темный основной зал, где посапывали бойцы. Вновь заняли комнату, разоблачились и уже без происшествий досыпали до утра.

Разбудили меня звуки возни и сборов.

Воинство поднималось, готовилось выступать.

Эх, Ваньки нет. Он бы и вещи почистил и в порядок бы привел. Ну ничего, мы и сами с усами, как говорится. Собрался, вместе с телохранителями вышел. Здесь же у входа наткнулся на одного из тех бойцов, которых я оставлял сторожить черкасов.

Выглядел он неуверенно, переминался с ноги на ногу. С охраной у входа о чем-то до этого говорил. Бледный, испуганный.

— Господарь, я это… Я не знаю как… Не казни, господарь… Я все, я…

Лицо мое исказилось в кривой ухмылке. Видимо план мой сработал. Злой, но вполне справедливый. Сами себе они злую службу сослужили.

— Что, удрали? — Прошипел Богдан злобно. За саблю потянулся.

— Да нет, господарь, нет. Ты что! Нет. Мы их так скрутили… Ни ногой, ни рукой. Только… — Он сбился, растерянно глаза на меня поднял. — Только пятеро померли. Один… Один… Думаю, тоже скоро богу душу отдаст. В муках страшных. Ну и последний только… — Он трясся весь, нервничал, ждал наказания.

— Пойдем поглядим. — Я невесело хмыкнул, глянул на Богдана, добавил. — Как я и думал. Уж больно голодны были. Жрали бездумно.

Он непонимающе на меня посмотрел. А я кивнул в ответ. Дал понять, что понимал, такое может произойти.

Быстро добрались мы к стене конюшни, где всех пленных-то и расположили. Пятеро закатив глаза лежали синие, не дышали. Истощенные, с какими-то дикими выражениями боли на бледных лицах. Еще один стонал со спущенными портками. Пахло от него настоящей сточной канавой. Пена ртом шла. А последний смотрел на них, на нас с испугом. Самый молодой, тощий и забитый. Молился, бормотал что-то.

— Ну что, поели? — Спросил я.

— Они… Они… — Он шмыгнул носом. — Они мне крохи оставили. А я… Я просил… Как просил. А потом проклинал и плакал… Плакал и проклинал. Они — то от пуза… А я — то. Я… Голодно… — Из глаз его текли слезы. — Это… Это я их? Их всех? Да? Убил. Проклятиями своими со свету свел.

На удивление говорил он почти без акцента. Видимо не доверяли пареньку настолько, что даже со мной говорить ночью выдвинули не молодого, а того крупного Миколу.

Смотрел я на парня, понимал, его психика надломилась. Беда. К Жолкевскому посылать некого. Хотя.

— Тебя как звать?

— Микиткой кличут, Щуплым.

— Микитка, ты к своим хочешь? — Я даже не особо обманул его. Все же ляхи ему были ближе нас, и он на них обязался работать. Служить им. Воевать против нас. Как иначе-то, свои они ему.

— Я, домой, к своим? К мамке с батькой? Да. Да! — Глаза его расширились.

— Я тебе сухарей дам в дорогу. А ты по ней иди прямо, не сворачивай. Как встретишь там своих, ты им все расскажи.

— Свои… Мамка… Папка.

— Да, свои.

Я повернулся к охране, приказал, чтобы его вывели на дорогу и направили в сторону на запад. Глядишь и попадет он к Жолкевскому. А мне-то оно и на руку будет.

С черкасами разобрались. Дальше своих людей поднимать надо и строить.

Пол часа ушло на подготовку. Спешный завтрак. Бойцы облачались, седлали коней, тушили костры. Посошная рать уже переправлялась через реку и нестройными отрядами, окружив свои подводы, двигалась вперед по дороге. Шли к месту боя и там их ждало много работы. Пройти им было нужно километров восемь или десять. А дальше, судя по карте, из Можайска начиналось поле, где можно было встретить латную конницу Жолкевского.

Впереди был тяжелый день. Нужно торопиться, изучить местность вживую. Увидеть своими глазами.

Построившись походной колонной, моя полутысяча выдвинулась к месту грядущей битвы. Отряды с подводами, что уже шли по дороге, расступались, пропускали нас вперед. И мы вырвались, стали их авангардом. Впереди были только дальние дозоры воинства.

Лошадей подгоняли, но не слишком. Все же мы должны прибыть раньше инженерных частей, но не слишком. Смысла в очень большой спешке не было. За час — полтора на поле можно сориентироваться, что и где строить и в каком месте встречать основной удар польского воинства.

Ехали молча, я размышлял о том, удалось ли посланным с письмами казакам уже добраться до лагеря Жолкевского. И где этот самый лагерь. Вышли ли ляхи к истоку Москвы-реки или еще где-то там, западнее на Смоленской дороге.

Леса окрест становились чуть менее густыми. Это было видно, но только потому, что вчера мы двигались словно по вырубленной в непроходимой чаще просеке. А здесь все выглядело как-то менее дико и люто. Кое где попадались перелески, овражки, балки. Изредка приходилось перебираться через речушки и ручейки, несущие свои воды в Колочь, что торопилась против нашего движения по левую руку от дороги.

Наконец-то, спустя пару часов после выдвижения, мы выбрались на простор.

Не сказать, что лес прямо расступился и началось поле, вовсе нет. Но здесь перед нами открылась достаточно ровная местность.

Мы пересекли какую-то речушку. Горнешная, чудное название всплыло у меня в голове. На карте она так обозначалась и пересекала Смоленский тракт. Не глубокая совершенно река. Но интересная тем, что как обычно это бывает, по обе ее стороны росли деревья, что осложняло обзор.

Дальше, вдоль дороги, чуть справа от нее, я увидел белокаменные строения. Церковь, монастырь? На карте он вроде бы тоже обозначался, но как-то затерто.

Махнул рукой своим, чтобы двигались дальше вперед основными силами, а парой сотен разъехаться налево и направо, сделать некий полукруг по полю и доложить о рельефе местности.

Храм располагался на небольшом возвышении. Туда-то мы и двинулись.

Слева, когда мчались по дороге, приметил я деревеньку. Километра полтора два до нее было от дороги. Небольшая совсем. Безлюдной выглядит. Еще чуть дальше, уже за монастырскими постройками, виднелись какие-то домишки. Тоже километра полтора два. С учетом кривизны рельефа на самой грани видимости, получается.

Добрались до монастыря. Холм совсем невысокий был, пологий, метров сто и у подворья будем. Только… Выжжено все было. Стен каменных здесь не было. Два массивных здания храма, со следами пожаров, поднимались к небу. Кресты повалены, купола пробиты, опалены. Следы разорения, пожара и смертей.

Начали подниматься. Не спеша, осматриваясь по сторонам.

— Лихо здесь ляшское прошло. — Проворчал Богдан сквозь зубы. — Не пощадили святое место. Упыри сущие.

— Шайтан… — Процедил Абдулла. — Смертью здесь пахнет, господарь. Злом великим.

Несколько холмиков на дороге к бывшему подворью монастырскому говорили о том, что кого-то здесь хоронили. Но, только ветер гулял здесь сейчас.

Или…

На пороге храма показался человек в монашеских одеждах. В руках он держал огромный, связанный из простых веток, чуть обструганный крест, смотрел на нас с интересом и без страха.

— Пантелей. Знамя. — Проговорил я холодно. Место это не внушало мне оптимизма. Злобой людской стены пропитаны были. Смертью и желанием отомстить. Слишком много скорби повидал монастырь. Всех его монахов, судя по всему, предали огню и мечу.

Богатырь привычным жестом развернул его.

Встречающий нас перекрестился и на колени упал. Донеслось до меня одно лишь слово.

— Дождались…

Лагерь Жолкевского. Смоленская дорога где-то близ истока Москвы-реки.

Гетман смотрел на избитого казака. В душе клокотали смешанные чувства.

Утро началось нервно. Этот русский черт пробрался в сам лагерь и вышел к охране шатра самого Жолкевского. Здесь его конечно скрутили, только вот не подвиг это его людей, а больше подтверждение тому, что казак не собирался никого убивать. Пришел, как гонец, как вестовой. И это бесило еще сильнее.

Выглядел он усталым, а ссадины и синяки на лице, что еще кровоточили, только подчеркивали образ пострадавшего за идею человека. За царя… Эти безумцы русские вечно говорят это «За царя», только царя — то у них нет. Был, последний Рюрикович, а потом началось. Смута. А тут началось по новой.

За идею воюют.

Чертов русский царь, воевода, господарь… Да кто он, этот Игорь⁈ Слухов о нем, как о Цезаре Римском. С юга пришел, но без татар. И теперь вроде как… А дьявол…

— Повтори. — Жолкевский, массировал виски и ходил из стороны в сторону. — Повтори то, что сказал!

На гетмане был накинут дорогой, расшитый золотом кунтуш. Рахлистан, не застегнут. Весь вид показывал, что только-только этого человека вырвали из сна, подняли далеко не спокойным образом.

— Господарь, Игорь Васильевич, послала меня с письмом к тебе, гетман Станислав Жолкевский. — Спокойно произнес казак, зло смотря на ляха. — Он взывает к твоей чести славного рыцаря. Он предлагает сойтись войсками на поле, что примерно в дне пути от Можайска на запад. По смоленской дороге. На левом берегу реки Колочь. Будет ждать тебя там со дня на день. — Втянул воздух сломанным носом, добавил. — Письмо, гетман, твои добрые паны у меня отобрали. Там печать.

Ярость накатила на Станислава. Глаза его сузились, кулаки сжались так, что аж костяшки побледнели.

Какой-то русский черт безродный. Он же даже не боярского рода. Кто он? Взывает к рыцарской чести пана гетмана и смеет его! Гетмана, полководца, магната, второго человека в этих краях после короля Сигизмунда, вызывать на битву. На своих условиях. В месте, где этот… Дьявол! Этот хам выбрал.

— Карту! — Взревел Жолкевский, не скрывая дурного расположения чувств.

Слуга метнулся к кожаным тубусам, что стояли рядом с крестовиной, на которой покоились доспехи полководца. Отличные латы, травленые серебром, с узорами невиданной красы, выделяющие его даже на фоне всей крылатой гусарии. Поверх них на плечах покоилась леопардовая шкура, дополнительно подчеркивающая то, что человек ее носивший, невероятно богат и знатен. Завершал образ прекрасный шлем. Легкий и в то же время отличной работы, держащий удар и защищающий лицо вставной пластиной на винте.

Крыльев Жолкевский не носил. Но вот перья! В шлеме были специальные места, куда можно было воткнуть несколько павлиньих перьев для особой красоты и обозначения знатности. Для парада, не для битвы. Хотя… Этих русских хамов бить — одно удовольствие. Парад. Они разбегаются от одного вида крылатых хоругвей. Конница их не стойкая. А пехота давно перестала быть опасной. Неопытные, недавно набранные стрелки, бьющие вразнобой и… Смех один — копейщики.

Этим они ничего не могли сделать рыцарю в рачьем панцире на могучем скакуне. Ведь стоил один такой боец сотни этих никчемных кротов, вечно вгрызающихся в землю

— Где письмо⁈ — Жолкевский, выходя из размышлений о величии Речи Посполитой, вскинул злобный взгляд на двух охранников. Те замерли за спиной поставленного на колени казака. Руки на оружии, готовы выполнить любой приказ.

Славные малые, смена растет.

— При нем было три пакета. — Вытянулся по струнке один из них, начал докладывать. — Писаны все одной рукой. Одно тебе, гетман, второе…

— Так почему я говорю с этим казаком, а не читаю бумагу? А? — Проскрежетал зло гетман. Порядок должен быть во всем.

Охранник явно нервничал. Быстро открыл поясную сумку и извлек оттуда пакеты.

— Который мне⁈

— Этот, гетман.

— Остальные на стол! Живо!

Боец передал пакет, рука его дрогнула. Следом он отпрянул и аккуратно положил на стол еще два.

Жолкевский уставился на пакет. Тот, что был адресован ему, был аккуратно свернут, а не скручен, как это обычно делается для военной переписки. Сложен конвертом и запечатан. Печать была сургучная, что говорило о немалой его цене и важности переписки. Русские обычно запечатывали свинцом или воском, а здесь…

Единорог! Символ Ивана Грозного. Откуда он взялся?

Да что же это такое!

Злобно и резко надломив печать, Жолкевский развернул письмо, вчитался. Он краснел, бледнел, сопел. Злоба пробивала его от самых пяток, одетых в дорогие красные сапоги, до лысеющей макушки. От строк веяло пренебрежительным тоном человека, считающего, что он вправе назначить место боя и вызвать его. Его! Станислава Жолкевского на битву в определенном месте.

Рыцарь! Да среди этих русских нет ни одного, кто бы мог называться этим гордым именем.

Рыцарь! Они всегда копают землю, не держат конного строя. Воюют не со славой, а с грязью на руках и одежде. Бьются нечестно, отвратно. Не держат копейного удара и… Да что там… Эти русские лет пятьдесят назад еще что-то могли, а сейчас растеряли все остатки доблести и чести. Их служилые люди стали, считай, казаками. Хамами. С ними лицом к лицу биться, себя не уважать.

Рыцарь! Кривая усмешка рассекла лицо Жолкевского. Слишком многие стали именовать себя так. И эти, что при короле Сигизмунде. Немцы и итальянцы. А теперь еще русские! Дьявол, куда катится мир.

Он оторвался от написанного, посмотрел еще раз на сломанную печать. Затем уставился на помятого вестового казака.

— Кто такой этот Игорь Васильевич? — Процедил он.

— Господарь, воевода Руси…

— Русский? — Станислав хорошо знал язык этих восточных варваров, но это словосочетание показалось ему странным.

— Воевода Руси, гетман. — Окровавленные губы казака скривились в улыбке. — Он на тебя всю Русь ведет. Всю силу. И предлагает биться в чистом поле. Со славой и с честью. Не убоялся он твоих хоругвь.

Смеется падаль такая, казацкая.

А этот Игорь. Что он? Всю силу Руси ведет? Хм. Ярость начала уступать место интересу. Бесславный вход в Москву, ворота которой открылись бы предательством, мог смениться славой от разгрома огромного русского войска и пленения этого… Как его там? Игоря.

— Так, и кто он? Боярин?

— Господарь, Игорь Васильевич. Он Рюрикович и наш будущий царь. — Проговорил спокойно и даже немного восторженно казак. — Тот, кто Собор Земский собирает и как вас выгоним, так…

— Выгоните? — Жолкевский каркающе засмеялся. — Я веду шесть тысяч конных гусар. Эта сила сметет твоего Игоря и втопчет в грязь.

Он повернулся, в два шага подошел к столу, навис над разложенной картой. Взглянул на то место, про которое говорил гонец.

Дьявол.

Этот Игорь либо полный идиот, либо безумец, либо… Слов сказать нет, кто он. Он мог встречать Жолкевского под Можайском. Мог на берегах реки Колочь. Мог… Да где угодно.

От их теперешнего лагеря и дальше на восток все больше лесов. Все меньше полей. Единственная верная тактика этих варваров — нападать из засад. Что они еще могут противопоставить славным рыцарям. Пытаться ослабить этого отважного льва, идущего к Москве. Набрасываться на него, словно шавки из-за деревьев, и отходить. Прятаться, бежать и надеяться, что могучий зверь, закованный в латы, устанет, передумает и ему наскучит гоняться за убогими.

Но нет. Этот безумец выбрал одно из удобных для конного боя поле.

— Он что, твой Игорь… — Жолкевский повернулся к казаку, уставился на него. — Он что, настоящий рыцарь?

Интересно, этот хам ощутит насмешку в его словах или нет? Да куда там. Простак ничего не понял бы, даже если гетман откровенно смеялся над ним.

— Он сам ведет войска в бой. — Гонец гордо поднял голову. — Он рукопашной не боится. Говорят, он сам Делагарди в плен взял. В честном поединке. И Мстиславского зарубил. И… И… Среди наемников одолел нескольких сотников.

Дурак… Что за безумие? Ладно, Якоб. Хотя… Это же какой-то бред. Как он мог его победить в дуэли, если шведы союзники русских. Выдумки, а этот казачок верит всему этому. Сказочки для простаков. А сотники шведские? Зачем тому, кого изберут царем, с ними биться? Видимо у этого русского опытные менестрели, которые хорошо поют о его славе. Иначе никак.

Интересный опыт. Не бывало такого еще со стороны этих варваров.

Но…

— Казак. И что, он и правда будет ждать меня там, на поле? — Жолкевский самодовольно улыбался.

— Слово господаря крепко, гетман. Коли сказал, значит будет.

— Что в других письмах?

— К воеводам, что в острожках сидят на Москве-реке и под Клушино, требования. Тебя пропустить, в бой не вступать и не мешать движению на восток всей твоей рати.

Глаза гетмана полезли на лоб. Этот Игорь сущий безумец.

Внезапно в шатер влетел вестовой.

— Гетман, пан Станислав. Поймали казака. — Он уставился на стоящего на коленях посреди шатра. Добавил. — Еще одного. Тоже с письмом.

— Нас трое было. — Процедил пленник.

Трое, это чтобы наверняка. Это не уловка каких-то окружающих людей из свиты. Писал сам Игорь. И он, в безумии своем и отчаянии, решил… Решил биться в чистом поле! С кем? С шестью тысячами латных гусар. Наверное он думает…

Лицо Жолкевского исказила самодовольная гримаса, он прошипел себе под нос.

— Этот Игорь думает, что польская гусария, это как его боярская конница. Я покажу ему, что он ошибается. Смертельно ошибается.

— Пан гетман, что нам с казаком… — Начал было новоявленный вестовой.

— Ну пойдем, глянем. Сюда привели? — Жолкевский двинулся к выходу из шатра.

— Пан гетман, а с этим что? — Спросил один из охраняющих пленника бойцов.

— С этим? — Не поворачиваясь, произнес Станислав. — На сук его. Кол некогда…

За спиной послышалась возня. Ясно, что казак помирать просто так совершенно не хотел. Но его порыв был мигом предотвращен резким ударом чекана в голову.

Жолкевский повернулся, посмотрел на валяющегося на ковре убитого русского. Из раны лилась кровь.

— Идиоты… — Прошипел он зло. — Теперь это придется чистить.

Вновь повернулся и двинулся к выходу.

А день-то налаживался. Раз этого Игоря зовут воеводой Руси, значит, войско он собрал нешуточное. И, судя по тому, что сказал этот никчемный грязный пленный казак, уважение в войске к нему имеется. Разбить такого будет отличным завершением славной боевой карьеры. После такого, после того как неполные девять тысяч втопчут в землю царское русское войско, можно удаляться на относительный покой. Заниматься сбором войск, их тренировкой, обучением у себя на родине. На сейм ехать. Заниматься политикой, а не войной.

Старик смотрел на знамя, на нас, крестился и молился.

— Отец, ты местный? — Выкрикнул я.

Махнул своим людям, чтобы осмотрели здесь все. Мало ли что. Татей тут вряд ли найдется, но возможно кому-то помощь нужна. Люди голодающие могли прятаться в руинах, а может дети. Как-то выживали здесь, сплотившись вокруг храма.

— Господь милостивый! Как же! Царь! Иван! Не покинул ты нас грешных! Или… или умер я! — Он смотрел на меня, на знамя, креститься продолжал.

— Не Иван я. И не царь. Отец. — Проговорил, спешился, двинулся к нему. Повторил вопрос — Местный ты?

— Я, да… Живой остался после разорения. Господь сберег. — Слезы на глазах его я видел. — Хоронил. Братьев хоронил… Потом… Потом деревенских. Копал, таскал, укладывал.

— Ты один здесь?

Как-то на душе моей все хуже становилось. Злость накатывала. Последний выживший, лишившийся всякой надежды человек. Но вроде бы разума не лишился. Хотя… подошел я шага на три к нему и понял, в глазах, что на меня он поднял, такая боль и скорбь были, что не описать. Неподъемные, давящие, словно камень весом с самую большую черную дыру. Немыслимый по массе своей, безмерный. Видел этот человек многое, но выстоял, выдержал. Надломился, но не сломался.

— Я здесь не один. Господь со мной. Он меня ведет и помогает.

Я счел нужным перекреститься, спросил еще.

— Отец, еще кто живой есть? Покормить, напоить? Мы здесь ляха бить будем. Крепко станем. Если местный, то помощь твоя понадобится.

— Ляха… Бить… — На лице его я увидел довольную улыбку. — С вами встану, коль возьмете. Первым в строю. Туда, где… Туда, где смерть найти смогу в бою.

— Смерти ты ищешь? — Я удивился. Хотя понимал этого человека.

— Себя убить страшный грех. А в битве… Они же приходят ко мне, царь… По ночам. Говорят.

М-да, все же в его состоянии я несколько ошибся. Слишком глубоко потери сотоварищей дались этому человеку. Он тем временем продолжал.

— Ляха бить. Если надо, я все расскажу, покажу. Место только здесь… — Он перекрестился. — Лях же он конницей силен. Чертями крылатыми своими. Бесами конными.

— Это они с тобой так? Они монастырь сожгли?

— Да кто его знает. — Он мотнул головой. — Я же у них не спрашивал. Налетели ночью. Осенью еще. Хутора пожгли, нас пожгли, пограбили и ушли. Но говорили не по-нашему, не на русском. Одно слово, ляхи.

— А наши что? Здесь же воеводы проходили, войска вели.

— На смерть они шли. Больно мало их было. И ты. — Он вздохнул. — Вижу храбрый ты, только людей-то у тебя всего ничего. Вижу.

— Ты не бойся, отец. Вся Русь со мной. Это только те, кто первыми пришел. К ночи нас здесь много будет.

Он перекрестился.

— Добро. Это добрая весть. Первая за… Да уже не помню за сколько дней.

— Отец. Ты мне лучше расскажи, покажи, что здесь и как. Где ручьи какие, где балки, где овражки, если местный.

— Это я мигом, воевода. Это я все сделаю.

Он поднялся, двинулся ко мне.

Я быстро раздал указания, и мы стали готовиться. С помощью монаха, имя которого так и осталось загадкой, дело пошло быстрее. Он так и не назвался, а я после пары вопросов перестал спрашивать.

Объехали мы округу, посмотрели на все особенности местности. Филко ворчал, думал, мы спорили с ним как лучше реализовывать наш план. И никак сойтись не могли во мнении. Уж больно, по мыслям моего инженера, я хотел действовать рискованно и нагло. А вдруг не купится лях. Не дурак же он, увидев построившиеся наши силы, в лоб бить.

Я же, наоборот убеждал, что как раз так и будет действовать Жолкевский. У него нет иного выхода, только лихим ударом опрокинуть наши позиции. Ударить не на холм, не по оврагу, а по полю. А раз так, то и нам становиться надо четко под удар, чтобы заманить его на себя.

— Это же риск. Великий риск, господарь! — Возмущался Филко

— Как иначе, а?

— Давай пушки в монастыре поставим! Тут все укрепим быстро. Нас ляхи отсюда и не выкурят. Холм нам подспорье. И по дороге дальше не уйдут.

— И что? Мы как тогда их разобьем? Биться будем, толкаться и что?

Спор был долгим, где-то часа два у нас ушло на объезд всех позиций и выработку стратегии. Этакой компромиссной, имеющей еще и пару запасных планов на случай, если ляхи всей силой сразу не ударят, или у нас что-то пойдет не так.

А когда стала подходить посошная рать, уже ближе к полудню, ей я выдал итоговый приказ. Как действовать. Какому отряду куда двигаться и что строить. Работа закипела с невероятной силой. Все понимали, торопиться надо. Лях может уже завтра к утру на позиции свои выйти и ударить с северо-запада.

По идее, по моим прикидкам, иных вариантов у него не было. Мы опирались не реку Колочь. И чтобы нам зайти в тыл ляхам, нужно было преодолеть по дороге приличное количество иных рек, пробраться через лесные массивы сомнительной проходимости. Ну а потом еще и Колочь как-то наскоком форсировать.

Но, на всякий случай, там я планировал размещать боевые части посошной рати. Мало ли. Вдруг какой-то легкий отряд в тыл нам все же пошлют. Инженерные бригады, конечно, те еще вояки, но по крайней мере, обозначат заход в тыл. А если это случится, то поднимут шум, и я тогда смогу туда отправить резерв. Подавить попытку прорыва в тыл, в лагерь.

Хотя. Не свойственно это ляхам. Понимая их и зная рыцарский менталитет, мыслилось мне, что придут они с гонором и будут бить нас лоб в лоб, чтобы победа овеяла их славой. Это также включалось в мой план, и именно этот момент не нравился Филко. Он опасался, что лях не так уж прямолинеен.

Все же с ним мне пришлось согласиться и кое-что улучшить в своей прямолинейной стратегии.

Работа кипела. Я ездил, наблюдал на рубежах за тем, как трудится посошная рать. Обдумывал кого и где размещать. К вечеру сам не заметил, как начали подходить мои боевые части. Сначала авангард. Части бронной конницы и аркебузиров, которых я не взял с собой. Все же нас-то таких уже больше полутысячи было. Затем конные казаки. Ну а потом уже вся прошлая рать.

Солнце шло к закату. Войско мое. Войско всей Руси встало лагерем на берегу реки Колочь. Завтра нас ждал тяжелый день. Победа или смерть!

Походные порядки войска Жолкевского. Смоленская дорога где-то близ Замри горы

Вечерело.

Жолкевский восседал на походном стуле и взирал как в самом центре походного лагеря прислуга ставила его личный шатер. Мысли медленно текли в его голове.

День выдался тяжелым и нервным. Постоянно шли сообщения о том, что разъезды русских маячат то слева, то справа от смоленской дороги. Но что радовало Жолкевского, изрядно набившего себе зад в седле, так это то, что его маневры дали результат. Клушино с бродами они оставили далеко на севере и прошли иначе. Никакой осады острога у истока Москвы-реки не случилось. Они обошли и его.

Расточительно терять панов шляхтичей на приступах какой-то никому не ведомой крепости, построенной наспех авангардом русских сил.

Все прошло даже лучше, чем можно было рассчитывать. Эти московиты даже не пытались оказывать давление на их фланг. Засели там за стенами и окрест в лесах у Черного озера. Носа оттуда не показывали. А ведь их там было пара тысяч, если считать со шведами. Могли и наседать. Стрелков — то у них много, местность позволяет.

Но. Этот… Да кто он черт⁈ Как это понять — воевода Руси⁈ Что это значит?

Этот Игорь Васильевич творил полное безумие. Приказал острогам не сопротивляться.

Конечно Жолкевский был опытным полководцем и понимал, оставлять русских за спиной было не очень хорошей идеей. Но в текущей ситуации выкуривать их тоже особого смысла нет. Если падет основное войско, если взят будет Можайск, все эти недобитки повылазят из своих нор и сдадутся сами. Переметнутся на сторону очередного самозванца, которого им покажет уже король Сигизмунд. Или на сторону выбранного боярами человека. А бояре тоже предпочтут Сигизмунда. Кого еще? Из своих они уже выбирали, хватит.

Кто силен, тот и прав.

Речь Посполитая на поле показывает, что она здесь и царь, и сам господь бог.

Станислав поднял взгляд на голубое небо, по которому медленно плыли облака. Улыбнулся. Игорь Васильевич помогал им еще и тем, что затеял сбор Земского Собора. Это же просто замечательно, что этот чудной русский вождь, иного слова тут не подберешь, сейм соберет. Как раз в то время, когда войско будет разгромлено, в Москве будут ждать представители всей этой большой страны. Испуганные. Да что там. По-настоящему ужаснувшись разгромом. Кого они выберут? В панике кого угодно. Кто силен, того и изберут. Скажут Владислава, значит его. А если сам Сигизмунд себя выставит кандидатом, то и короля выберут.

Беспокоило гетмана только то, что подле его короля все больше этих западных рыцарей. С одной стороны, за ними сила и слово Папы. Но с иной… Мы здесь сами по себе решать должны что и как. Делить победу с иноземцами негоже. Победа над Московским царством не их заслуга, а дела Речи Посполитой, ее короля, сейма и славных шляхтичей. И конечно же его — гетмана Жолкевского!

Станислав наблюдал, как его люди готовились ставить лагерь и сердце полнилось воодушевлением.

Уже завтра он поведет хоругви в бой и втопчет русских в грязь на берегах этой речушки. Как ее там? Колочь.

Позади, в паре верст, осталась хорошая позиция. Крупная, поднимающаяся ввысь к небу, гора. Посреди этих бескрайних лесов хоть какой-то ориентир и наблюдательный пост. Туда Жолкевский отправил свой арьергард, обоз и всякие прочие, не особо боевые силы. Местность позволила им лучше укрепиться и защититься от возможных ночных вылазок. От русских жди чего угодно. Вдруг они решат все же полезть из своего острога на Москве-реке. Основная же часть и авангард разместились у истока реки Колочь.

Завтра по ее левому берегу они двинутся по течению вперед и там, где-то верстах в восьми, может десяти, их будет ждать этот воевода Руси.

Жолкевский размышлял. Он не глуп, не будет бить на рассвете, когда лучи восходящего солнца могут помешать его гусарам и ослепить славных рыцарей. Но и заката дожидаться не стоит. Ночью недобитки смогут ускользнуть. Полдень — самое лучшее время. Пока солнце не вышло к зениту, он приведет свои хоругви на поле, построит в боевые порядки и нанесет удар. Ровно в полдень его всадники начнут бег и, озаряемые солнцем, снесут этих варваров, втопчут их в грязь. Хорошее время, чтобы овеять себя славой.

В восточной части лагеря началась какая-то суета, что вывело гетмана из неспешных раздумий о славном будущем.

Станислав поднялся, нахмурил брови, взглянул туда. Но за шатрами ничего не было видно. Так, возня какая-то. А еще смех, шум, гам. Что там творится? Вроде бы ведут какого-то пленника. Еще одного казака послал этот Игорь? Не ценит он людей, коли так. Ведь двое не вернулись. Их казнили по приказу Жолкевского. А третий до них так и не добрался. Может в лесах пропал. Или счел за лучшее отсидеться в остроге. Коли так, то разумно. В польском войске его ждала только смерть.

— Что там⁈ — Выкрикнул гетман. — Узнай!

Посыльный, что стоял подле, готовый выполнить любой приказ, помчался разбираться.

Походный шатер ставился, коня боевого и походного приводили в порядок слуги. Еду тоже уже готовили. Скоро будет долгожданный отдых. Ночь перед битвой всегда не проста. Но в этот раз Жолкевский был спокоен. Этот русский воевода оказался слишком глуп, слишком самонадеян. Молодость. Видимо он разбил какую-то казацкую ватагу и решил, что теперь ему все время будет способствовать удача.

Глупость. Но Станислав с удовольствием воспользуется ею и лично, если получится, возьмет в плен этого Игоря. Привезет в клетке в Москву и заставит танцевать на потеху этим варварам. Воевода Руси спляшет вам. Что скажете, московиты?

Позор, какой позор. Жолкевский улыбнулся. А ведь отец говорил, что мы с ними бились почти на равных. Куда все это ушло?

Прошло несколько минут, которые гетман провел в раздумьях о том, как завтра все пойдет. Хоть и была у него уверенность в победе, он был слишком опытным полководцем, чтобы не раздумывать о возможностях, которые могут помешать его триумфу. Дождь, заграждения, что русские так любят, редуты, гуляй город, проблемная местность.

Что еще может притащить с собой этот самонадеянный воевода?

Из размышлений его вывел вернувшийся посыльный. Перед собой он толкал, понукал какого-то смердящего бедняка, казака или кого? Вид совершенно умалишенный, дикий, всклокоченный.

— Ты зачем его привел? — Сморщившись от отвращения проговорил Станислав. — Гони в шею, еще заразу в лагерь принесет. Падаль какая-то.

Дьявол. Такого даже убивать опасно. Еще отравит землю вокруг, а лошади поедят с нее траву. Нет, лучше отвести подальше и пристрелить убогого. Или к дереву привязать, чтобы издох, но уже потом, когда они уйдут.

— Пан гетман, он говорит, что знает этого их… Этого русского.

— Он что, его посыльный? — Глаза Жолкевского полезли на лоб.

Это какая-то насмешка? Или что это? У Игоря кончились люди и он послал вот это вот?

— Говорит, что запорожец. — Продолжал посыльный. Говорит, пан гетман, они блуждали долго, вышли к деревне, а там их люди господаря русского побили. А его отпустили.

— Господаря? Так, стой… — Жолкевский поднял руку. — Поближе подведи, так шагах в пяти стой, а то смердит от него ходячим трупом. Спроси, кто он и откуда, и что видел.

— Ну, говори! — Посыльный толкнул человека вперед.

— Я домой иду. — Проговорил трясущийся пленник. — Я с братами с сечи. Мы Василю Ломоносу… Мы с ним были. А потом отбились, пошли походить… пошукать… Есть то оно охото.

— Что он несет? — Жолкевский всем своим видом выражал отвращение к этому пленнику.

Но тот тем временем продолжал.

— Ну и вышли мы… А люди господаря побили нас. А кого в плен взяли, добрый господарь накормить приказал. А я… Я значит… Они мне не дали. Жрали, скоты… А я… Я… проклял их, и они… — Слезы полились из глаз пленника. Он заломил руки. — Ну и браты померли все. А меня господарь домой отпустил.

— Домой? Отпустил? Тебя? — Он же дезертир, беглец. Ушел из-под Смоленска от короля, по его же словам. Грабил… Да, дьявол, а что тут такого? Все казаки, да и половина шляхты так выживают. Есть — то всем хочется. А просто под крепостью сидеть, много не наешь. Снабжение налажено плохо. Вот и выживает войско как может. Московитам вредит, уже польза.

Но, как-то далеко они забрались. Хотя. Да плевать, важно что он знает об этом русском воеводе.

— Кто он? Господарь этот. — Зло произнес Жолкевский.

— Да, добрый господарь со мной говорил. Он меня отпустил и сказал, чтобы я всем про него рассказывал. Что добрый он. Что с войском идет.

— Как выглядит?

— Высок, красив, в одеждах дорогих, молод. Глаза огнем горят. И добр невероятно. Нас накормил… А мы же… — Он хрюкнул, шмыгнул носом. — Тати мы. Людей били. А он простил… поверил нам.

Что за сказка о добром Самаритянине?

— Сколько людей с ним? — Продолжал расспрашивать гетман.

— Да там ночь была. Сто… может триста.

— Это что, все войско?

— Да… Нет… Я не знаю…

— Кончай его. — Жолкевский махнул рукой. Разговор с этим полоумным ему быстро наскучил. Бессмыслица. Ничего интересного в нем нет. Он видел что-то ночью, но что… Да ничего. И, судя по тому как говорил и как выглядел, уже тронулся разумом. Смерть для него — милость. А смерть от рук пана, вдвойне.

Следом после приказа, последовал удар. Тело Микитки рухнуло на землю.

— Унесите, да подальше. В лес. — Сморщился Станислав. — Волки пожрут. Зарывать, силы не тратьте. И живее. Живее. Трапезничать желаю и отдыхать.

Слуги гетмана, не отвлекаясь на смерть пленника, ускорились. Все тот же посыльный вздохнул, подхватил с отвращением труп под мышки и потащил к ближайшим деревьям. Сам же Жолкевский вновь погрузился в раздумья.

Воинство мое стало лагерем на левом берегу реки Гжать.

То, что осталось от деревушки Суконной на небольшой то ли речушке, то ли ручье, что нес свои воды от холма с пожжённым храмовым комплексом, стало неким разделом. Людей все же много. В одну кучу всех не поставишь. А с учетом того, что еще и посошная рать имеется, то пространства наши лагеря занимали очень много.

Вышло, как и под Можайском и под Филями, несколько оборудованных и независимых стоянок.

Люди, подходя, становились, растягивали шатры. Занимали указанные места без споров. Видел я на их лицах собранность и готовность. Чувствовалось, что витает в воздухе дух угрозы. Понимали люди, скоро ждет их бой. Готовились к смертной схватке с сильным, очень сильным противником.

Но так же видел я, что есть в глазах блеск. Есть вера в победу и надежда на сокрушение непобедимой крылатой гусарии.

Ближе к линии боевых порядков, чтобы не перемещать утром, у небольших озер сразу за руинами храмов, встал Войский и его медицинские шатры. Ближе к передовой, чтобы все заранее подготовить. Я бы вывел их западнее, но риск был слишком велик, поэтому решил, что лучше так. Здесь они были под дополнительной защитой и если план «А» не сработает в полной мере, то это не нанесет ущерба ценным лекарским кадрам.

Фрол Семенович, когда я встретил его обоз и указал на месторасположение, только плечами пожал. Мол здесь, так здесь.

Поговорили мы кратко. Я обрисовал диспозицию. Откуда больше раненых будет поступать и чего ждать. Он вздохнул, почесал затылок, ответил:

— Господарь. Место хорошее. Вода под рукой есть. Для костров дрова тоже. Вон по берегу ручья, деревья. Хорошо встанем. — Перевел дух, посмотрел на меня. Произнес без вопроса, а с утверждением. — Дело — то тяжелое будет. Хуже, чем под Серпуховом.

— Тяжелее. Риск велик. Конница, это скорость. — Я мотнул головой, говорил не громко, чтобы слышал только он. — А скорость, это шанс плохо что-то рассчитать. Поэтому могут быть потери. А ты… — Уставился на него пристально. — Ты и люди твои должны их снизить. Каждый боец важен.

— Знаю. — Он невесело улыбнулся. — Знаю и поэтому ценят тебя и уважают. Ты каждого ценишь, а это благодать настоящая. Христолюбивость твоя.

Я бы сказал, человеколюбие и понимание того, что всем этим людям жить и страну после Смуты поднимать, восстанавливать. Так что не только любовь, еще прагматизм, пожалуй.

Махнул рукой, попрощался, двинулся дальше. Осматривал кто как становится, где размещается. Труды посошной рати оценивал.

Смоленскую дорогу мы оставили на севере.

Она шла как раз недалеко от того самого холма, где был монастырь. Огибала его там, где не нашлось водных преград. Чуть петляла, обходя водоемы, которых здесь было прилично и уходила дальше на запад. Вся логика путей сообщения того времени — не быстро, не по прямой, а с наименьшим сопротивлением рельефа. Поэтому изгибов много, но направление выражено четко, на закат!

Оттуда завтра к полудню я ждал гостей. Недобрых, врагов Руси. С которыми схлестнуться предстояло не на жизнь, а на смерть.

К утру они не поспевали. Так говорила моя разведка.

Да и глупо было приходить на рассвете, совершая изнуряющий ночной марш. Возможно, между нами меньше десяти километров, только смысл? Лошади устанут, седоки тоже. А восходящее солнце будет бить им в лицо. Логичнее всего добраться не спеша, слуг оставить на установке лагеря, за дорогой, а основную ударную силу вывести прямо на нас. Это же славная победа лихим ударом, который так любят шляхтичи.

А мы готовились встречать. Со всем тщанием и хитростью. Побеждать так, как умеем мы, русские.

Вокруг монастыря моя посошная рать навалила земли и бревен. Накопала, укрепилась. Сюда же по приказу установили все опустевшие их подводы. Сделали вид, что основная укрепленная позиция именно здесь. Что в целом было логично и в какой-то мере это даже стало частью плана «Б», на наличии которого настаивал Филко.

Взвесив все, идея мне понравилась, и я ее одобрил. В случае непредвиденных каких-то событий это сохранит жизни.

Возвышенность, строение хоть и сгоревшее, без крепостных стен, но каменное, да еще и несущее некий священный подтекст. Церковь как — никак. По плану «А» должен лях поверить, что здесь наша основная ставка и что тут стоят пушки. И я сверху смотрю на творящуюся ниже баталию, как настоящий царь.

Именно артиллерией я рассчитывал крушить врага, только не совсем привычным способом. Да и ставить их собирался не здесь.

Поэтому основные работы велись не на холме, а от его западного склона и дальше, примерно на протяжении полутора километров до безымянной, ничем не примечательной мелкой речушки, окруженной лесом. За ней, дальше все так же рос высокий, влажный, плохо проходимый еловый лес. Разведка доложила, что еще несколько сот метров за ним, и начинается череда ручьев. Местность практически недоступная для конницы.

Но, для пехоты тренированной, в целом терпимо.

И если двинуться напрямки, то можно выйти к Смоленской дороге, потратив некоторое время.

Это был уже план «В». Обходной маневр на случай, если в прямом столкновении «А» и запасном варианте «Б» от ляхов что-то останется, и они решат отступать организованно. Поэтому малая часть инженерных войск трудилась и там, готовясь гатить проход.

Посошная рать трудилась не покладая рук и не щадя себя. Они должны были работать всю ночь при свете костров, укреплять позиции, а по завершении отправиться отдыхать в лагерь.

В бою им делать нечего.

Важную роль я отвел разведке. За весь прошедший день мне уже не раз и не два докладывали, что разъезды видят и даже сталкиваются с дозорами идущей на нас силы Жолкевского. Пленных не было, потерь тоже. Так, стычки на грани дальней дистанции стрельбы.

Но их задача — не дать им увидеть, как мы готовим поле. Теснить, давить до утра.

Поэтому в ночь небольшие, но крепкие и проверенные отряды, я отправил дальше на запад по дороге. Там где могли пройти всадники, они станут засадами, отстоят и уйдут поутру. Пара сотен людей, выделенная на это, не сыграет большой роли в сражении. Будет отдыхать с утра и до важного часа. Зато враг не будет знать, что у нас тут на поле творится и как мы готовимся.

Отличный размен. Усталость малой группы бойцов на сохранение тумана войны.

Вечером я провел краткий военный совет. Все и так примерно понимали, что нас ждет. Еще раз выслушали мою речь, покивали. И воеводы, и полковники и сотники, все выглядели напряженно. Каждому обозначил его место в грядущем деле. Были выданы приказы кто где и как будет стоять. Никто не роптал и вопросов не задавал. Единодушно согласились и отправились отдыхать

Осталось дождаться утра и встречать гостей.

С тяжелыми думами я, приняв водные процедуры, подготовленные Ванькой, сдал ему одежду на чистку, коня, доспех.

— Что смурной, Иван? — Спросил уже готовый отправляться спать.

— Да знают все. Битва завтра. — Он вздохнул. — А ты господарь, хозяин мой, я же знаю. В самую гущу полезешь.

Я улыбнулся. Не без того. Если надо, как не полезть.

— Готовь снаряжение Ванька. Завтра дело тяжелое будет.

Он помолчал, смотря на меня, проговорил серьезно.

— Молиться за вас буду. Я бы сам пошел, только… — Он мотнул головой сокрушенно. — Какой из меня вояка?

— У каждого роль своя, Иван. — Посмотрел на него строго. — Вон, посошная рать копает, а не воюет. Что думаешь, от этого смысла ее участия в деле меньше, что ли? Так и ты. Без тебя — то, денщик мой верный, тяжело в походе.

— Спасибо. — Он холодно улыбнулся.

Видно было, что переживает за жизнь мою слуга.

Я хлопнул его по плечу и отправился спать.

Утро встретило нас сильным ветром. Где-то на горизонте, на востоке клубились серые облака, поэтому восход выдался багряным, мрачным, настораживающим. Лучи солнца пробивались сквозь завесу и озаряли мир своими лучами.

Макушки деревьев покачивались, сами исполины постанывали, поскрипывали.

М-да. Если не распогодится к обеду, то лучникам, а это приличная доля моей кавалерии, будет тяжело работать. Но, это же дополнительный стимул гусарии расслабиться и атаковать в своем плотном строю. Жолкевский, конечно, не идиот. Нельзя его недооценивать. Он не бросит людей в бой просто так. Может, мне и удалось запудрить ему мозг, но наедятся, что он поступит в точности, как ему уготовано и как решил я, не стоит. Он опытный полководец, сильный, харизматичный лидер и противостоять ему, это не то, что разбойников по Полю гонять. Нужно выложиться по полной. Все еще раз проверить. Выдать четкие указания и ждать. Ждать, когда придут враги.

После завтрака я выдвинулся на позиции.

Телохранители мои верные были собраны, напряжены и молчаливы. Даже Богдан, обычно довольно боевитый, вел себя сдержанно. Все они понимали — дело сегодня будет непростое. Оно и ясно. Ляхов бить работа сложная. Но важная и нужная.

Сладим. Должны. Я убеждал себя и проверял все еще раз по новой.

Посошная рать трудилась на позициях всю ночь. Они жгли костры, менялись, чтобы часть могла подремать час-два, а сейчас, с восходом солнца, утомленные, доделывали последние штрихи нашей обороны. То, что в ночи недосмотрели, недопоняли и не наладили. Филко уже был здесь. Тоже проверял. Его люди — пушкари и лучшие инженеры, отобранные из всего войска, а также найденные в Москве и до этого, по мере нашего продвижения из Поля, занимали позиции. Легкие пушки, которые мы без особого труда, не тормозя продвижение воинства, тащили с собой, ставились в завершенные земляные укрепления.

— Мало пушек. — Сокрушался мой главный артиллерист.

— Мало. — Согласился я. Встал рядом на бруствере центрального редута, осматривался. — Мало, да только больше бы мы не привезли так легко. Мы же брали те, что утащить можно. А то плелись бы, как Дмитрий Шуйский к Серпухову со своими проломными пищалями. Где тогда встретили бы ляха? Пришли бы к осажденному Можайску.

— Тридцать на полторы версты, считай. — Помотал он головой сокрушенно. — Мало.

Мне понятны его сожаления, но что делать, если больше возможности доставить не имелось. И так притащили все что есть. Помимо пушек у нас были затинные пищали, на них тоже имелся кое-какой расчет.

Полюбившиеся мне тюфенги, мы не взяли.

Здесь противостоять коннице нужно, а это выверенная точность по времени. С пехотой эти массивные дробовики работали. Именно там, под Серпуховом, где я смог заманить наемников в редуты, получилось. А вот для быстрой и маневренной конницы такая задача оставалась за гранью логики и возможностей. Просто не успеет или выстрелит раньше. И тот, и тот вариант — бесполезный. А тащить эти тяжеленные железяки, лишние усилия.

Поэтому мы взяли тридцать два более или менее легких орудия.

Пришлось ослабить московские стены, подобрать мало-мальски похожие друг на друга, более современные и качественные пушки. Лучшие и условно стандартные. Это и был мой сюрприз ляхам. Они и цепные ядра для артиллерии.

Ставка была на поражающий эффект залпа всех стволов разом на узком фронте.

Воины этого времени не привыкли бить лошадей. Рассматривали больше людей как достойных противников и справедливые мишени. А вот кони — случайные потери. Особенно звери, несущие крылатых гусар в бой. Они же стоят невероятно много. Такого лучше захватить, самому использовать или продать какому-то боярину или обратно же ляху. За выкуп.

А я думал иначе. Всадник — это единое целое, состоящее из комплекса: животное плюс человек. Стараться поразить одного и выгораживать иного, бессмысленно.

Может жестоко, но война вообще не прогулка на пикник, а кровь, боль и смерти.

Я рассчитал так:

Наша задача выбить здесь и сейчас всю крылатую гусарию. Элиту польского воинства. Ее основной козырь. Выбить так, чтобы восстановить этот род войск им было очень и очень сложно, а главное долго и дорого. По факту — на грани возможного. А это значит, как не прискорбно это признавать, смерть и всадников и лошадей. Если мы не можем легко взять в плен скакунов, а это практически невозможно в отрыве от седоков, то они становятся целями наравне с людьми. А к людям, пришедшим на мою землю, я не испытывал никакой жалости и…

Чего уж там. То, что мои бойцы сотворили с боярами под Серпуховом здесь, на этом безымянном бранном поле, даже для меня становилось нормой ведения войны.

Ляхи нас точно щадить не будут. Мы для них, панов и магнатов — голытьба.

Нельзя отпускать этих людей, нет смысла брать их в плен и требовать выкуп. Они и есть та сила, которая будучи отпущенной, соберется вновь и вернется. Еще более злая, обиженная и жаждущая реванша. А еще опытная. Плюс, они вложат больше денег в свое снаряжение, поднимут сейм, соберут все силы Речи Посполитой, а не только желающих повоевать шляхтичей и лично набранные королем отряды.

А это уже невероятно много. Непосильно для ослабевшей от Смуты Руси.

Значит, выход один. Здесь на поле мы должны не дать им втоптать нас в грязь, а наоборот выбить всю это шляхетскую гонористую заразу. Одним ударом и под корень. Срубить. Было и нет.

План такой. Злой, возможно, бесчеловечный. Но, это война.

Именно осознав потенциал крылатой гусарии. Ее плюсы и минусы я принял такое решение. Покончить с ней на поле боя без всякой жалости. Господа рыцари привыкли, что во многих баталиях они попадают в плен и рассчитывают на выкуп. Они уверены в своей мощной броне и невероятной защищенности. Легкие раны заживут, главное выжить, забрав с собой как можно больше врагов. Знают они, уверены в том, что кони вынесут их, сдюжат. Рассчитывают, что каждый гусар — рыцарь стоит десятка, а то и в некоторых случаях целой сотни простых вояк. Они лихи, отважны и до безумия самоуверенны.

Но — они смертны.

Крылатая гусария штучный продукт. Разбей я это ядро, и у Речи Посполитой начнутся очень большие проблемы. Примерно те самые, что случились у нее в реальной истории через полвека. Костяк оказался выбит в боях с казаками Хмельницкого, с русскими ратями Алексея Михайловича, а потом еще и шведы добавили. А до этого вся структура была подточена тридцатилетней войной. Поэтому такие потери даже для очень богатого по тем временам королевства, стали смертельными, невосполнимыми. И если бы не чудо и не ошибки врагов, раздел Польши случился бы уже тогда.

Случится ли он сейчас? Ведь Речь Посполитая тоже ведет войну со Швецией.

Я вздохнул, выходя из раздумий.

Именно на этом безымянном поле и именно нам суждено решить проблему ужасающего оружия Речи Посполитой — крылатых гусар. Покончить с ними раз и навсегда. Нанести такой урон, который уже восполнить им не удастся. Здесь — наш Сталинград. Иных аналогий у меня не возникало. Истощить врага, сломать ему хребет. А дальше уже. Дальше будет проще. Нелегко, но не так смертельно опасно.

— Все пушки по центру. — Проговорил я, осматривая позицию. — Все в центральный редут.

— А как же фланги формации, господарь? — Филко уставился на меня. — Там же…

Мы обсуждали с ним, что поутру, когда будет видно что да как, решим куда размещать артиллерию.

— Знаю. — Я погладил бороду. — Знаю, собрат мой. Но пушек здесь мы поставим тридцать. Если мы их растянем на все полторы версты, это капля в море. Даже если на версту. Это… — Я вспоминал старые меры, говорить в метрах и километрах, так не поймет меня Филко. — Если на версту, то это пушка на сколько? Тридцать саженей?

— Поменьше, но да. Слишком широко.

— Сделаем так, чтобы центр остановился. А фланги. — Я вздохнул. Фланги должны устоять сами. — Слева мушкетеров поставим. Справа все затинные пищали, какие есть. Подспорье нашим пикинерам. Да и глядишь, вблизи аркебузы брать будут доспехи. Может, не в лоб, а вбок. Или в сочленения доспеха.

Филко вздохнул. Мрачно он выглядел. Тревожно на душе у него сейчас.

— Как центр у них рухнет, полегче будет. — Я хлопнул его по плечу.

— Дай бог. Дай бог, господарь, чтобы рухнул.

Задача не простая. За первым строем же пойдут второй и третий. И там уже пушки мы перезарядить не успеем. Попробуем, но шансов мало. Поэтому центр надо тоже крепить людьми. И здесь проводились самые активные инженерные работы. Ловчие ямы, вал, надолбы.

Я все отчетливее понимал, что эта битва на порядок опаснее и важнее, чем под Воронежем и Серпуховом. В первом случае я хитростью, политикой, дипломатией, интригами решил проблему. С огромным риском, но совладал. И потом малыми силами, да не без опасности поражения, но все же более-менее на равных уже, бился не со всей ордой, а с ее частью. Теми, кто больше всего хотел пробиться на север, за Дон и Воронеж. Во втором — я знал, что Шуйский полководец весьма нерасторопный, нерешительный. Для него больше политика важна, и он на ней основывает все свои действия. Мышление иное, чинное. А война она по-другому работает. Здесь не всегда важно кто где подле тебя за столом совета сидит. А значимо лишь то, кто что на поле показать может. В самых экстремальных условиях, сражаясь под нависшей смертью.

Да и отношение к наемникам самого Шуйского можно было предугадать по историческим данным.

А сейчас… Сейчас я понимал, что шесть тысяч отборнейших польских гусар будут через несколько часов проламывать мою оборону. Под Клушино, имея похожие силы, у Делагарди не вышло. Да, там был все тот же Дмитрий, который не повел своих людей на помощь наемникам, но все же. Клушино стало катастрофой, а нам надо повернуть все вспять. Устоять надо. Удержаться. Сделать так, чтобы для Жилковского эта битва стала крахом всего.

Да, хитрость есть, план, к тому же не один, но имеется. Но и против меня не малая часть, не слабый полководец, а пожалуй лучшее, что может выставить Речь Посполитая.

Еще есть там, на западе, Жигмонт и его войска у Смоленска. Но там не так много осталось крылатой гусарии. Это тоже беда, и ее тоже надо решить, сломить, сковырнуть с земли Русской. Но именно на этом безымянном поле я бросил вызов элите.

И бойцы мои, что станут сегодня на поле, будут как те самые «Панфиловцы» против немецких танков.

Вновь вырвавшись из раздумий, я подбодрил Филко, раздающего приказы ставить пушки плотнее, двинулся дальше.

Посошная рать завершала работы. Ватаги, прихватив лопаты и заступы, кучками сплотившись своими артелями кто с кем работал, двигались к лагерю. Их место на позициях занимали воины. Те, на чьи плечи сегодня ляжет тяжесть боя.

Им нужно устоять и справиться. Вся сила Русская здесь собралась.

За пару часов они обживут укрепления и доведут их до ума. Подстроят чуть под себя.

Объехал инженерные сооружения, добрался до невысокого холма, где стоял словно зуб, монастырский комплекс. Две церкви обгорелые, но не сломленные, черными остовами куполов поднимались к небу.

Здесь тоже кипела работа.

Несколько отрядов посошной рати, что отдыхали ночью, возились, рыли, укрепляли позиции. Все тот же ров перед возами и надолбы. Два отряда пушкарей устанавливали орудия, подтаскивали ядра. Обманная позиция артиллерии. Враг должен решить, уверовать, что здесь мы всю ее и установили. Всю, что имеется и хотим с холма поражать врага.

Даже вешки ложные поставили. Палили раз в полчаса. Гремели стволами. Пристреливались.

Звук он далеко расходится. Вестовые врага услышат, что работает артиллерия, доложат. Мне этого и надо.

Я встал у возов. Впереди за валом и надолбами, метрах в тридцати, рогатки установлены. Сделанные плохо, наспех, больше имитация, чем реальные защитные сооружения. Вряд ли они стали бы большой проблемой для конницы. Но, здесь я не ждал сильного удара. Все же бить на холм сложнее. Да и ляхи, как мне казалось, будут считать, что именно здесь мои лучшие силы. Что здесь основа моей обороны, хорошо укрепленная и подготовленная. В лоб не полезут. Зачем?

В этом тоже была часть плана и обман.

Смотрел с высоты на позиции, люди занимали свои места. Строились по левую руку от Монастыря в две линии. Первая, отвлекающая и маскирующая конная. Я буду с ней, в ее рядах с самого начала. Вторая, которая примет на себя основной удар, пехота.

Самый левый фланг, крайний редут отвел наемникам.

В леске, который поднимался на берегу безымянной речушки, чуть выступая и огибая позиции, сбоку разместились, схоронились шведские мушкетеры. Те, кто мог своим крупным калибром разить во фланг латной гусарии. Дальше, в нарытых за сутки укреплениях, сейчас возились германские, австрийские, голландские и прочие наемники. Пикинеры. Орудия свои они не поднимали. Уложили их. Хоть и неудобно, но не демаскирует.

Вместе с ними встали оставшиеся, вооруженные аркебузами шведы. Все они сейчас чуть улучшали под себя то, что сделано было посошной ратью. Верил я, что не дрогнут они в первый миг. Все же под Клушино стояли эти же люди, в известной мне истории, несколько часов. Сражались под атаками крылатых гусар. Терпели и ждали помощи от Шуйского. Здесь мы будем биться всеми. Каждый будет участвовать в ратном деле.

Наемники, люди умелые. Поэтому какого-то особого резерва на самый левый фланг не отправлял. Именно им я поручил самую удаленную от запасных сил позицию.

Да. Всей этой пехоте будет подспорьем отошедшая за редуты конница. Но это слабая, хоть и мобильная, помощь против гусар-латников.

Руководить всей этой братией на самый левый участок я отправил Вильяма ван Вирса, как выбранного наемниками достойного полководца. Также своими шведами командовал Кристер Сомме. После нашей с ним дуэли он говорил со мной всегда с невероятным почтением. Кланялся.

Так и вечером, когда я указал ему на позиции, он лишь поблагодарил и не перчил.

Ближе ко мне, по центру редутов, размещалась артиллерия. Отсюда было видно, как Филко, гарцуя на своем скакуне, перемещается от одной пушки к другой, машет руками, спешивается, сам помогает пушкарям. Он явно нервничал, ругался, требовал, понукал и подгонял. Это была самая укрепленная, основная позиция. Тридцать добрых орудий должны были сломить врага еще на подходе, проредить настолько, что удар центральной части шляхетского войска просто бы захлебнулся.

Но, только на орудия я все же не надеялся. За первым рядом гусарской конницы будет второй, а может, третий. Возможно, не латная, а панцирная, в кольчугах на казацкий манер, как это называлось в Речи Посполитой, но тоже приличная сила. Поэтому центр, куда не хватало у меня сил поставить пикинеров, укрепляли лучше всего.

Занимали его рязанцы. Вся их пешая рать. А конная встанет со мной. А как отойдет с ложных позиций, начнет их подпирать.

Общая идея была в том, чтобы выстроенными рядами конницы рязанцев и южан казаков, без латников и части аркебузиров, выведенных в резерв, прикрыть пешие порядки. Сделать вид, что мы собираемся всей этой ратью обойти с фланга ляхов, двинувшихся на приступ холма и монастыря.

Но, растянутость строя, уверен, должна привлечь противника ударить именно по коннице.

Тогда и начнется реализация плана «А». Отход. Огонь орудий. Схватка с пехотой на укрепленных позициях.

Ближе всего к монастырю, прямо слева от него, вставали пикинеры Серафима. Надежда на их стойкость у меня была большая. Они под Серпуховом показали чего стоят. Выдержали напор немецких наемников, а это многого стоит. Сейчас часть из них имела латную защиту. Пускай и малая, но все же вместе с боевым опытом, это хорошее подспорье.

Вместе с ними я разместил хорошо снаряженных, но не проверенных еще в бою Нижегородских пехотинцев под руководством Андрея Семеновича Алябьева. Так же туда, чуть загибая фронт, отправились московские стрельцы Воротынского, Ивана Михайловича. Самую ближнюю позицию, воспользовавшись изломом местности, оврагом и небольшой рощей, прикрывшись ими, заняли вооруженные тяжелыми мушкетами русские стрельцы. А еще затинщики. Как и самый левый фланг, они чуть огибали место боя и должны были бить во фланг схлестнувшейся с пикинерами шляхецкой коннице.

Монастырь защищали казаки Межакова Филата. Здесь я не ждал сильного удара, но людей поставил проверенных, хоть и немного отличавшихся от редутов. К тому же за их спинами, за холмом скрывался мой основной конный резерв. Лучшие конные тысячи во главе с Тренко Черновым.

Разделил я их условно на три части.

Та, что ближе к редутам, конные рязанцы Репнина Александра Андреевича. Случись что с редутом, им идти на подмогу. А своим людям помогать, оно всегда сподручнее. Хоть и не проверены они были боем, все же снаряжены хорошо.

Та, что по центру под началом Трубецкого. Лучшая, элитная моя сила. Почти все те, кто сопровождал меня в боях, кроме нескольких сотен легких рейтар, что я забрал к редутам. Это был основной резерв. Люди, которые должны пойти в бой либо в самый тяжелый момент, чтобы повернуть победу к нам лицом. Либо выступить силами, преследующими врага.

И справа Луи де Роуэн, и все крепкие боярские московские сотни.

Ну а правый фланг, который мы решили показать ляхам, возглавили отец и сын Голицыны. Встали они между небольшими безымянными озерцами, даже больше прудами. Местность там была частично заболочена. Но по сухой прогалине как раз проходила смоленская дорога. Буквально метров сто удобного для удара конницы места. Мы его укрепили рогатинами, чуть перекопали. Показали, что по дороге шляхте лучше не идти дальше. Сунься, и на узком участке получишь огонь со всех сторон, а встретит тебя укрепленная позиция.

Все же шанс обхода я рассматривал, и оставлять пространство неприкрытым было никак нельзя. Поэтому самые ненадежные, непроверенные, недавно собранные под Можайском войска, усиленные людьми, которых привел старик Василий Васильевич, встали там. Ну а дальше на север и восток местность была плохо проходима. Быстрый обход совершить там практически невозможно. Да и не в традициях это шляхты. Они же всегда стремятся лихим лобовым ударом сломить врага. А не лазить по болотам да лесам, чтобы сбоку зайти. И хитростью взять.

Войска занимали позиции, строились.

Вестовые сообщали, что враг все ближе. Нам оставалось только ждать.

Походные порядки войска Жолкевского. Смоленская дорога где-то вблизи «Безымянного» поля грядущей баталии.

С самого утра гетман войска польского пребывал в прекрасном настроении.

Он отлично выспался. Снился ему дом, сад, дети, родовое имение и молодая жена. Это хорошее знамение, даже можно сказать отличное. Раз так умиротворенно спал, значит все пройдет как надо.

Нет никаких сомнений, у русских нет и шанса.

С ним весь цвет Речи Посполитой. Почти шесть тысяч крылатых гусар. Еще три тысячи прочей кавалерии, гайдуки, пехота и… И те, кого нет смысла считать, слуги и прочая чернь.

Он усмехнулся.

Русским такого и не снилось. Да, у них были холопы, которые строили дороги и тащили к месту боя артиллерию. Но так, чтобы при каждом славном рыцаре, как это у московитов, боярине, было по нескольку слуг, что не идут в бой, нет. Такого не случалось. А у воинов Речи Посполитой, у многих были такие люди.

Лицо его исказила кривая ухмылка. Представил он себе как этот Игорь сам облачается в доспехи. Позор, какой позор. Ведь у каждого славного рыцаря должен быть оруженосец. Но если даже их воевода не может себе этого позволить…

Следующая картинка, что всплыла перед его глазами, так это мальчишка, бьющийся пешим, с аркебузой в руках.

От таких мыслей гетман сухо рассмеялся.

Но, он был опытным полководцем и откинул такие мысли. Русские хоть и варвары, обедневшие и издержавшиеся… Угасающие и разобщенные. Но они еще не разбиты. Нельзя их недооценивать. Даже холоп с ножом, напавший со спины, опасен.

Он трясся в седле и как-то даже окружающий русский лес не так злил его.

Сегодня отличный день, все должно удасться.

Не беспокоило пана гетмана и то, что дозоры его воинства сталкивались со все большим давлением со стороны разъездов русских. Понятно, что этот воевода, черт возьми, воевода целой Руси, ну и название выбрал себе мальчишка. Понятно, что он хочет точно знать, когда же мы, славные рыцари, выйдем к его позициям. Когда ответим на его вызов.

Но не все так просто.

Гетман был уверен, что русские готовятся. Они всегда готовились, копали, строили, как кроты рыли землю. Дьявол! Ведут себя вечно, как бобры. Но, бобер зверь хоть и деловой, вполне толковый, с красивой шкурой, но куда ему до белого орла? Того славного, что реет на стягах войска польского? Куда ему до могучего зубра, идущего через густые литовские леса? Разозли и пожалеешь, он втопчет тебя в землю, задавит. Ведь удар гусарии, это и есть ярость могучего зверя.

Ну а себя Жолкевский конечно же считал матерым волком.

Опытный хищник перекусит горло этому расхорохорившемуся юному бобренку.

Дорога вела все вперед, на восток. А гетманом все отчетливее овладевал некий боевой задор. Словно былые годы отступали и с каждой пройденной милей, казалось, он молодел на пару зим. Еще бы — венец карьеры. Удар и разгром огромной русской рати. Слава, после которой никто, даже сам король Сигизмунд, не сможет усомниться в его таланте полководца.

Никто!

Он на тысячи лет запечатлеет себя в истории, в памяти потомков, как Цезарь! Нет, Жолкевскому хотелось брать выше. Как сам Македонский!

Вестовые вывели его из благостных мечтаний. Доложили, что слышны раскаты русской артиллерии. А еще, что дозорные русские постепенно отходят, в плотный бой не вступают, но постоянно маячат перед авангардом. Иногда постреливают из луков. Больше пугая, чем пытаясь нанести какой-то урон.

Лучники, как это старомодно.

Гетман погладил бороду. А вот пушки — это уже толково. Мальчишка не так уж и плох и не совсем безнадежен. Притащил с собой кое-что интересное. Ну, не беда. Это только к вящей славе польского оружия. Одолеть того, кто обладает огневой мощью, еще более достойно.

Да, артиллерия заставила его задуматься.

Праздные мысли убрались на задний план, и гетман насупился. Нужно думать о плане баталии. Расставляя свое воинство, важно учесть фактор наличия артиллерии. Раз пушки палят, то мальчишка решил пристреляться. Хорошо. Толково. Но крылатые гусары быстро пройдут расстояние до позиций русских. А вблизи использовать ядра полнейшее безумие. Так что, только один выстрел и все.

Дальше эта проблема перестанет быть хоть сколько-то значимой.

Прошло еще немного времени, которое Жолкевский потратил на переговоры через посыльных со своими полковниками. Солнце медленно шло к зениту, но не торопилось. До полудня еще есть время. Крылатая гусария постепенно преображалась. Бойцы понимали, что им не дадут облачиться в походном лагере, как это часто бывало. Им нужно будет идти в бой почти с ходу. Поэтому хоругвь за хоругвей от авангарда в конец их строя они останавливались, меняли коней с заводных на боевых, облачались в доспехи. Слуги помогали, проверяли снаряжение, оружие, ремни и самих боевых скакунов. Заводных брали под уздцы. Всем им предстоял путь в лагерь.

Место боя все ближе.

По данным разведки они вот-вот должны были выйти на открытое пространство. И там, там их ждал этот мальчишка.

Сырой лес отступил, слева открылось поле и приткнувшаяся к уходящему на север строю деревьев пожженная, безжизненная деревушка. Отличное место для лагеря. Походные колонны авангарда, вестовые от них уже сообщили, что враг впереди и готов к бою. Он по правую руку, за еще тянувшимся вперед лесом.

Шляхта спокойно перестраивалась. Загудели рога, извещая о том, что Речь Посполитая всей силой своей явилась на битву.

Сердце Жолкевского сжалось от этого звука. Каждый раз, ведя людей в бой, он испытывал нечто сродни эйфории. Он любил нестись по полю на врага. Холодно отдавал приказы, распоряжался подчиненными ему людьми. Отправлял их на славную сечу. На смерть или на славу.

И сегодня! Сегодня он добьется триумфа.

Рука дернулась, но остановилась. Он хмыкнул. Трубить в свой рог излишне. Он выше всего этого. Он тот, кто над битвой. Он — полководец.

Все они шли вперед. Одухотворенные, полные уверенности в победе лица. Могучие лошади несли своих седоков к месту боя. Опытные воины были привычны к тому, что нужно идти с марша в самую гущу сечи. Да, это не так легко, когда готовишься к бою в лагере. Но вполне приемлемо. Они цвет войска, они могут такое, они привыкли. Это их работа.

Гетман чуть замешкался. Отправил пару вестовых к полковникам.

Поднял голову и увидел идущих мимо воинов. Это была хоругвь Янула Порыцкого. Один молодой шляхтич, завидев гетмана, привстал на стременах, поклонился ему, улыбнулся яркой, пронзительной улыбкой. Он был счастлив идти в бой. Этот поход, эта дорога, а до нее бездеятельное сидение в лагере, утомили всех их. И вот наконец люди были полны счастья нестись на врага и втоптать его в землю копытами своих коней, пронзить его своими пиками и довершить разгром ладной сталью сабель.

Шлемы-шишаки, прикрывающие голову с наносниками, чтобы защитить лица. Латы, прозванные рачьими панцирями за то, что достаточно подвижны, но невероятно прочны за счет перехлеста пластин. Полная защита рук, частичная защита ног. Пики, упертые в уключины у стремян, сабли, пистоли, флаги, знамена и кони.

О, Жолкевский любил наблюдать за этими могучими животными. Он ценил их, восхищался грацией. Не чета такой скакун русскому, купленному у степняков коротконогому животному. Это как сравнивать кривозубую дочку кабатчика из какого-то захолустья и гордую шляхтянку, явившуюся на пир.

Такая красота, такая стать, такая сила, от которой дух захватывает.

Наконец-то он сам, Жолкевский, выбрался на простор и смог взглянуть на происходящее. Войско русских стояло по правую руку от дороги. Где-то в миле от нее, может чуть больше.

Тут же к арьергарду и обозу отправились гонцы.

Всем слугам и тянущимся за основной ударной силой подводам приказано заходить севернее тракта и становиться лагерем. Им не место здесь, где будет воевать цвет войска польского. Это не их победа. Они лишь те, кто снаряжают воинов на бой. Не стоит путать слугу и гордого шляхтича.

Ну что же там подготовил этот мальчишка?

Из-за крайних деревьев гетман окинул замершую в ожидании его людей рать. Она стояла полукольцом. На поле, через холм с какими-то разрушенными и сожженными, но все же каменными строениями и дальним флангом, перекрывала прямой путь. Умно. Так-то место неплохое. Толково… Да не очень.

Станислав ухмыльнулся.

Мальчишка был невероятно глуп или самонадеян. Что в целом одно и то же. Он отрезал сам себя. Его войску некуда бежать. За спиной у его позиций лагерь, шатры видны отсюда, а за ними река Колочь. Узкое горлышко дальше по дороге забито его же людьми. Многие там не пройдут, не отступят. К тому же! Судя по тому, что видел гетман своим опытным взором, местность там достаточно плохо проходимая. Пруды, скорее всего влажно, заболочено, и быстро не сбежишь.

— Ну поглядим. — Проворчал он, привстав в стременах.

Вестовые и личные телохранители, что окружали его и ждали приказа, вертели головами.

Его лучшие хоругви, привычные к ратному делу, строились, как это испокон веку было, в три линии. Три по три формации. Остальные из авангарда и арьергарда пока не готовы и будут ждать приказа.

Надо бы упорядочить, а то еще спорить будут, кто первым должен в бой идти.

Да, а чего тут гадать. Зборовский не потерпит, если его кто в этом обойдет. Тут выбор не большой. Гетман махнул рукой, вестовой оказался тут как тут.

— Мчись к Александру Зборовскому. Шли ему весть от меня. Ему в первых рядах идти. Вести за собой все войско. — Лицо Жолкевского перекосила самодовольная улыбка. — Скажи, приеду к нему. А пока, пусть в первую линию ставит свои 12 лучших хоругвь.

Посыльный кивнул и понесся вперед.

Да. Три с небольшим тысячи лучших из лучших. Все равно Александр никому бы не уступил это право удара. Если бы захотел бить сам. А так… Если мальчишка что-то там припрятал, выдумал, поглядим.

Гетман вновь привстал в стременах и продолжил осматривать русские рати. И то, что он видел, становилось все интереснее. Этот русский хорошо изучил местность и использовал ее по полной. Надо подумать, хорошо подумать.

Да, Александр Зборовский пойдет первым. Только вот куда? По дороге? На холм или… Или по полю, на выстроенную ровным строем бездоспешную конную рать? Что-то здесь было не так, но что?

Наконец-то вестовые сообщили, что шляхта вот-вот вывернет из-за леса.

Солнце было близко к зениту. Время пошло на минуты.

Я с сотней Якова и еще парой сотен легких рейтар, занял место в самом центре конного построения перед редутами. Казаки Чершенского и прочие бойцы юга Руси, с которыми я прошел через многое. Они не должны подвести. Они готовились к этому маневру, учили его. Должны справиться или нам всем будет…

Да что там. Если не сделаем как учили, нам конец.

Знамена мы не поднимали, никакие и нигде. Это был мой строгий приказ. Не давать противнику до начала сражения понимания, кто где размещен. Стоять конной стеной и показывать всем видом, что мы готовы к безумию — лобовой битве со шляхетской конницей.

Несколькими минутами ранее, проезжая мимо формаций пехоты я видел собранных людей, готовых к ратному делу. Серафим служил службу, его пикинеры молились. Стрельцы и нижегородцы тоже. Рязанцы безоговорочно последовали этому примеру.

— Ну что, господарь… — Проговорил Прокопий Ляпунов, когда я проехал мимо него. — Слава или смерть?

— Жизнь, Прокопий Петрович. — Я невесело улыбнулся. — Мы здесь не ради славы, мы здесь ради жизни на земле. Нашей земле.

Он кивнул, перекрестился и поклонился мне низко.

Приметил я, что только левый, самый дальний редут, где были наемники, действовал сам по себе. У них свои старые традиции наемных рот, своя вера. Их дело, как готовиться к бою. Главное, чтобы выстояли. А там, хоть пускай пляшут вокруг костров. Хотя, до такого, конечно, не дошло.

Филко проводил меня в первые ряды собранным взглядом.

Да, все у нас было готово. Вроде как продумано, но война дело такое, что бывают случайности. Приятные, а зачастую и как правило — нет.

Конный строй тоже крестился и проговаривал слова молитвы. Радовало то, что ветер понемногу утих, замерло все. Казалось, сама природа ждала, когда же развернется эта битва.

Примчался вестовой, доложил, что уже вот, совсем скоро, за лесом они.

Я кивнул.

Слова были излишни. Все мои бойцы знали, что делать. Мы не раз отрабатывали этот маневр. Тренировались несколько дней там, еще в Филях. Здесь все было так же, конница не должна подвести. Ляхам несладко будет.

А дальше? Дальше уже поглядим.

Взревели трубы, их музыка призывала людей на битву.

Наконец-то передовые силы шляхтичей показались из-за леса, что слева от бранного поля стоял. Двигались они ровно, видна была выучка. Сходу перестраивались в боевые порядки из походных колонн. Все облаченные в доспехи, все с пиками. Готовые к бою.

Все как положено — заранее снарядились и в полной выкладке сейчас будут строиться.

Солнце блестело на их латах и чувствовал я, как люди, что слева и справа от меня стоят, подбирались. Зубы их скрипели, дыхание стало сбиваться. Все же страшно им становилось. Страшно, когда ты видишь, что враг превосходит тебя. Даже за километр, который нас разделял было видно, их лошади выше и сильнее. Мой верный скакун уступал отборным боевым жеребцам крылатых гусар. Чего уж говорить о прочей русской коннице, основными ездовыми животными которого были ногайские приземистые лошадки. А уж про доспехи и говорить нечего. Мы были в кафтанах, а они в латах.

Против нас конная, стальная мощь.

Да, тяжело будет. Очень тяжело, но нужно одолеть их всех. Уверен, когда в окопах в сорок первом под Москвой советский солдат видел ползущие танки, он боялся. Не мог не страшиться. Это нормально, это правильно. Но знал он, за что стоит. И выполнял свой долг.

Так и здесь — мы должны были выстоять и одолеть врага.

— Кто же вас всех хоронить — то будет? — Выпалил зло Богдан, получше перехватывая короткое копье.

— Ты за мной держись, господарь. — Прогудел Пантелей. — Сегодня дело нешуточно пойдет. Силища вон какая. Все против нас.

— Шайтан. Этим только в глаз бить. — Сокрушался Абдулла. — Вот шайтан.

— Ничего, собратья. — Ответил я всем сразу, понимал, что слова их особо не значат ничего конкретно. Так они глушат свой страх, возбуждение перед боем, успокаивают себя. — Ничего, совладаем.

Сам, говоря это, всмотрелся в противостоящие нам ряды.

Все больше и больше латников выезжали из-за леса и начинали строиться для удара. Вроде бы приметил я их полководца. Человека, который отстранился чуть в сторону, а вокруг него копошились и, то отъезжали, то подъезжали люди. Вестовые выходит.

Бабахнула наша пушка. Одна из тех, которые я оставил у монастыря.

Отлично. Пускай видят и слышат, что мы пристреливаемся. Я проследил траекторию полета ядра. Черт! Можно было и получше. Уже можно палить не абы как, а прямо по ним, чтобы расторопнее решения принимали и строились. Может их кони хоть сколько-то устали на марше?

Сомнительно. Сменили они их, скорее всего, только-только.

Строй гусар дрогнул, начали происходить какие-то изменения. Одни уходили назад, иные вперед. Гремели их трубы, клокотали на ветру флаги. Сразу видно — не голь перекатная пришла, а настоящие опытные вояки. Каждый из них знатного рода с воинскими традициями. Каждый одет дорого и богато, ценен для страны и своих собратьев.

А мы стояли против них без доспехов, без знамен, в тишине. Только лошади фыркали и с ноги на ногу переступали.

Все наше должно завыть и подняться, всколыхнуться, как только начнется бой. А до него распыляться и показывать, где нас больше, а где меньше, не по плану.

Ну что, стоим, ждем!

Наконец-то они завершили перестроение. Более легкие не латные части, не так ярко блестящие в лучах вышедшего в зенит солнца, двинулись дальше по дороге. Часть развернулась против холма, а основные силы, построившись в три линии встали против нас.

Километр — большое расстояние отделяло нас от них.

И первая линия двинулась вперед.

— Стоим! — Заорал я. — Стоим братья!

Кони наши переминались с ноги на ногу, нервничали. Они ощущали, что седоки их боятся, что им не по себе от того, что идет на них. Глаза их видели идущий строй могучих боевых скакунов с латниками на спинах. И им тоже было страшно.

Семьсот метров.

— Стоим!

Пятьсот!

— Неспешно! Как учили!

И мы двинулись вперед, шагом, а гусарская конница тем временем стала набирать скорость. Колыхнулись, затрепетали на ветру их крылья, издавая неприятный посвистывающий звук. Земля задрожала под копытами их коней. Казалось, заплакала она, боясь за своих сыновей, вставших против такой мощи.

— За землю! — Заорал я, что было сил в легких. — За Русь! С нами бог!

— Гойда!

— Ура!

— Бей!

Взревели тысячи глоток, подавляя звуки труб и рожков, что раздавались от несущегося на нас строя крылатой гусарии.

Две конные лавы пошли одна на другую.

Походные порядки войска Жолкевского. Смоленская дорога на «Безымянном» поле грядущей баталии. Несколько минут до удара крылатой гусарии

Первая линия войска польского, мгновения до артиллерийского залпа.

Кшиштоф — молодой крылатый гусар «черная» хоругвь Александра Зборовского.

Он несся по полю, словно ангел смерти в строю с такими же как он. Ощущал себя чем-то большим, чем просто человек. Часть великого строя. Часть победоносной армии. Славный потомок своих великих предков. Он будет достоин их. Он овеет себя великой славой!

Но эти проклятые трусы выходили из боя.

Бескровная победа — не победа вовсе!

Пока конь нес его вперед на сломленный строй врага, Кшиштоф размышлял. На что они надеялись? Бездоспешные холопы, нищие вояки встали против кого? Против самого Станислава Жолкевского, отважного рыцаря и славного гетмана. Даже противно было думать о них. Вооруженные холопы, не больше.

Но, наконец-то! Наконец-то можно проявить себя и Зборовский заметит это. Можно будет предъявить трофеи и говорить о том, сколько этих русских он поверг!

Жаль, что с разгромом этого очередного русского царика войне, скорее всего, придет конец. А значит не будет больше славных боев, стычек и лихого удара с собратьями в строю.

Конь под ним стремился вперед, ускорился, до русских оставалось рукой подать! А он, целя пикой перед собой, продолжал мечтать. Думать совсем об ином.

Катажина… Она же ждет его.

Прекрасная дева, а он — ее славный рыцарь.

Кшиштоф понукал коня и наконец-то, как и все собратья слева и справа, перевел в галоп. После чего ощутил, как это всегда было перед сшибкой, невероятное возбуждение. Нет… Такого даже с прелестной девой не испытаешь. Такое… такое чувство возможно, только когда летишь и сминаешь этих хамов. Боевой задор!

Кровь бурлила в его жилах. Он чувствовал себя живым, могучим, великим и действительно словно летел на своих врагов, подобно ангелу. Крылья за спиной его трепетали, издавая устрашающий шум.

Вот оно счастье истинного рыцаря!

А они, они трусы, расступались, разъезжались, пытались удрать. Даже стреляли. Одним словом холопы. Их стрелы и даже пули, ничто. Жаль только если в какого-то коня попадут. Попортят славного зверя.

Вперед! Только вперед!

Слева и справа мчались его славные собратья. Стремя к стремени, единым ударом сейчас, еще миг и они догонят убегающих русских и тогда… Тогда им конец. А копье, что направляла его не знающая промаха рука, пронзит… Насадит какого-то вшивого холопа, а конь втопчет еще двоих, троих. А потом в кончары!

Но что это?

Боже! Храни нас грешных! Кшиштоф словно проснулся, вывалился из своих безумных мечтаний. Возбуждение превратилось во встряску. Сердце пробило удивление и непонимание, за которыми шло беспокойство. А от него до страха — один шаг.

Нет, он не убоится врага, сколько бы там не было хамов, его пика пронзит их всех на пути скакуна.

За рассыпающейся и отходящей в панике конницей русских, в каких-то полусотне шагов впереди их пехота. Даже ближе. Ведь время перед ударом всегда замедляется, а они уже идут в галопе. Тридцать шагов? Или меньше? Что за безумие? У них нет пик, но есть… Есть небольшой вал. Ерунда! Это не остановит моего верного рысака!

Вперед!

Он лишь дал пяток своему скакуну, переводя его в карьер. Принуждая не тормозить, а нестись быстрее ветра.

Конница русских отходила. Кто-то из них замешкался слева и его тут же пронзила пика. Чья? В такой скачке не понять. Это лишь доля мгновения. Его смели. Лошадь стала на дыбы. Звук удара. Могучие скакуны неслись дальше, и вот уже строй обезумевших от страха русских. Их кавалерия кинула пехоту в мясорубку… Копья слишком коротки, пик не видно. Им всем конец! Они даже не нарыли ограждений, не поставили рогаток.

Но что это?

Миг! Дробный удар копытами о землю, еще один.

Ряд остудил и Кшиштоф увидел жерло пушки. Дьявол! Русский пушкарь уже приложил к затравке запальник. Гусар мог поклясться, что лицо русского, которое он видел в прорези своего шлема, было невероятно счастливым.

Миг! Еще один дробный удар копыт. Лошадей не остановить. Или?

Бездна! Он инстинктивно вжался в круп коня. Пика ушла куда-то в сторону.

Грохот оглушил, но даже через него гусар ощутил, как что-то просвистело рядом. Конь взвился на дыбы. В нос ударил резкий запах. Справа вроде бы несся в бой собрат. Они же шли строем? Но что же это? Где он и тот, кто был за ним? Кровавая каша вокруг. Изломанные доспехи, ржание лошадей, стенания.

Грохот падающей сзади лошади. Идущего вторым рядом срубило. Это не ядра! Нет! И не картечь! Что-то… что-то иное. Он пытался успокоить своего скакуна, беснующегося и желающего убраться отсюда как можно быстрее.

Кшиштоф разделял чаяния верного зверя, но для бегства нужно спокойствие, а не безумие.

— Стой! Уймись! — Вроде начало получаться, но мимо пронесся чей-то скакун и врезался в круп его коня. — Дьявол! — Взревел гусар, ведь все с танцами скакуна повторилось.

Однако, он мог поклясться, что в седле умчавшегося в дым обезумевшего зверя, откинувшись трясся их ротмистр. Явно не живой, окровавленный, изломанный.

Грохнул залп. Это уже били русские аркебузы.

Нет!

Его гарцующий и не желающий успокаиваться конь, получил пулю, вторую. Третья ударила Кшиштофа по ноге. Повезло что в бедро, там добрая сталь. Но боль резанула так, слово пробило навылет и вырвало кусок плоти. Четвертая угодила в левое плечо и вывернула руку.

— Псы! — Выкрикнул он куда-то в воздух.

Но последняя пуля его спасла. Он дернулся, крутанулся по инерции. Правая нога вылетела из стремени. Теряя равновесие, он кубарем полетел на землю. Успел сгруппироваться в последний момент. Ударился. Только вот о землю ли?

Удар пришелся о что-то твердое и чавкающее. Кровь, повсюду кровь. Тела людей и коней.

А вокруг дым. Ничего не понять, голова идет кругом.

Боль резала ему плечо, ногу тянуло. Он попытался встать. Хорошо. Пистолет при нем. Сабля! Черт! Она осталась у седла, но на руке в темляке есть кончар. Он не упал, не потерялся. Неудобно пешим им биться, но плевать! Хоть что-то.

Надо отходить! Где перед, где тыл? Где русские?

Это просто. Они уже идут! Они здесь. Боже!

Голова соображала еле-еле. Он ощущал себя словно в густой жиже. Все плыло вокруг. Воздух стал плотнее. Или это он… Он двигался слишком медленно?

Взвыли трубы русских, ударили их барабаны. Кшиштоф слышал их шаги. Его голова раскалывалась от звуков. Казалось по ней били молотки. Но нет. Шлема он не снимет. Нет, без него верная смерть!

Дым не давал видеть далеко, руку протяни и пальцы просматриваются с трудом. Но он клубился и кое-где видны были прогалы.

Назад! Надо уходить.

Шаг, другой, по трупам людей и коней.

Крики, стоны вокруг, мольбы о помощи. Он зацепился за что-то, поскользнулся, упал. Рванулся. Звук удара. Сбоку. Совсем рядом. Кшиштоф попытался встать более спокойно, осмотреться. Он чувствовал, что рядом враг. Русские. Нога слушалась плохо, вторая застряла. Рванулся. Все же ему это удалось. Шаг.

Кто-то еще поднимался там, чуть слева. Он видел спину. Латные доспехи — это свой. Ура! Он не один.

Крик. Движения в дыму. Брань, вопли. Русская речь. Удар.

Тот, кто пытался встать в паре шагов слева, оказался отброшен назад. Там были эти чертовы холопы, они шли сюда. Кшиштоф попятился. Теперь ему отчетливо стало ясно куда уходить.

— На помощь! Боже! — Орал кто-то за его спиной.

Да, я помогу тебе, собрат, и мы уйдем. Шаг, второй.

Стук копыт сбоку. Безумное ржание. Он еле успел увернуться, одуревшая от боли, обагренная кровью лошадь, пронеслась мимо. Кшиштоф мог поклясться, что это боевой конь его друга. Где же он? Где Януш? Славный малый. Но… но лучше думать о себе.

Бородатый мужик, этот русский холоп, пешец возник из дыма. Он и еще кто-то за ним тащили что-то. Поставил. Замер, перехватил короткое копье, но не успел ударить.

— Сдохни! — Заорал Кшиштоф. — Сдохни!

Удар кончара пронзил кафтан не ожидающего атаки, тот захрипел, схватился за рану. Победа! Не так себе Кшиштоф представлял славный бой. Он же рыцарь, он должен разить хамов с седла. А здесь…

За спиной павшего тут же возникло еще двое русских. Они бросили рогатку, которую тащили.

— Падаль! — Взревел один из них. Злой, крупный, бородатый.

В их руках были такие же как у первого, короткие копья. А следом, слева и справа, из тумана доносился все чаще звон стали и предсмертные проклятия его собратьев. Ругань русских звучала все отчетливее. Они наступали.

— Убить его! Чего ждете! — Взревел кто-то невидимый в дыму на русском. — Убить всех, кто еще жив!

Откуда-то слева к двоим с копьями, присоединился третий, с палашом. Хлопнул пистолет, но пуля ударила вскользь в кирасу. Повезло.

Назад! Назад. Надо бежать.

Кшиштоф попятился, уклонился от удара копья.

— Куда! Стой падаль! Змий ляшский. Стой! — Русские насели на него, но двигаться им так же, как и гусару, мешали тела под ногами и дым.

Он отбил еще один выпад, второе копье скользнуло по кирасе, не причинив особого вреда.

— Валите их! — Раздалось громкое. — Валите и колите!

Еще шаг назад. Русских становилось все больше. Кшиштоф услышал дробный звук копыт. Не один, сотня, может две. Подмога?

Нет… Нет!

Звук раздавался из-за спин наседающих на него и пытающихся пригвоздить к земле. Где-то слева. В дыму, где-то там, куда они неслись в лихой атаке, загудел боевой рог.

Кшиштоф вновь отмахнулся кончаром, получил еще один укол копьем, но устоял. Он отходил, отбивался, а русские наседали. Думать что творится вокруг времени не было. Он даже пистоль вытащить левой рукой никак не мог. Слишком больно было ею двигать. Плечо горело огнем. Пальцы гнулись с трудом.

Но, если бы у него было чуть больше времени, то гусар осознал, что выжившие после артиллерийского удара, пытаются отбиться от насевшей на них пехоты. В дыму бьются, рассчитывают отойти или хотя бы подороже продать свои жизни.

А русские тащат, устанавливают перед своими позициями рогатки, чтобы следующий удар конницы, если он будет, пришелся бы по ним.

Латы были хорошим подспорьем, но для многих шляхтичей они стали проблемой. Не все могли быстро подняться. Изломанная, помятая броня сковывала действия. Многие оказались придавлены павшими конями, оглушены.

А русские наседали и не собирались брать их в плен.

Тыловые порядки войска Жолкевского.

Гетмана трясло от злости и холодной ярости.

Проклятые русские! Хотелось орать и ругаться во все горло, но статус и присущая ему должная степенность, не позволяли. Все же эти бобры, кроты, или кто там они? Нарыли своих редутов, да так, что весь центр первой линии влетел под артиллерийский огонь.

Жив ли Александр Зборовский? Что с ним?

Он часто водил свои хоругви в бой сам, как и подобает славному рыцарю. И знамя его сейчас в этом дыму не было видно. Пало ли оно? Там, по центру, вообще мало что было видно. Но по опыту Станислав понимал, его людям сейчас не сладко.

Слева и справа гусария налетела на пикинеров. Дело привычное, шведов они уже били. Может быть тяжело, но при должном усердии и нескольких атаках, победа будет за шляхтой.

Но вот центр.

Чертов мальчишка обманул его. Там оказалась артиллерия, которая на узком фронте дала такой залп, что снесла напрочь передовые линии. К тому же били русские не картечью, которая на излете уже не имела такого результата, а чем-то иным.

Но ничего, это не изменит исход, лишь затянет его наступление.

— Миколаю Струсю готовиться к удару по центру. Не дать им перезарядить орудия. Живо!

Вестовой помчался с приказом, а гетман, сцепив зубы наблюдал за тем, что там творится. Что впереди и как разворачивается баталия.

Пока там дымка, будет неразбериха. Русские пойдут добивать павших, ряды их дрогнут и Струсь, он же не полный идиот, введет туда свои силы. Сомнет, проломит центр. Пикинеров там не видно, а значит шансов повторить второй раз такой орудийный залп, мало. Чтобы такое провернуть, мальчишке нужны невероятно опытные пушкари. Нужно подпустить конницу и бить по ней картечью. А в дыму же ничего не ясно.

Жолкевский довольно потер руки. Победа будет за Речью Посполитой!

Я привстал на стременах.

Видно все окрест было плохо. Дымом затянуло редуты. Центр так вообще слишком сильно задымлен и не понятно что творится. Слышатся все отчетливее, через проходящую глухоту, вопли, стоны и брань. Пехота начала работать. Хорошо. Рязанцы тащили вперед заготовленные деревянные рогатки. Перестраивались. Эти, собранные посошной ратью заграждения, будут неприятным сюрпризом для второго удара конницы. Они скрывались в их рядах и теперь переносились вперед.

Иного вариант нет. Пикинеров у нас в запасе больше не имеется.

Был еще вариант, но до него пока что рано. Слишком рано.

Слева и справа латники схлестнулись с немцами и бойцами Серафима. И тем и другим эта сшибка стоила десятков жизней, но бой после первого наскока пошел более-менее на равных. Да, могучий проломный удар нанес тяжелые потери пехоте, но самое важное, люди устояли. Не дрогнули перед несущимися на них рядами тяжелой конницы.

Теперь в толчее у них даже есть некое преимущество.

Пики передовых линий конницы сломаны. У поляков их больше нет под рукой. Удара второй волны не может последовать, пока застрявшие всадники не отойдут. Ведь в противном случае свои будут поражать своих. А вот мои пикинеры задних рядов поддерживают своих сотоварищей, в толчее наносят колющие удары, теснят врага, давят. А те, кто выжил, кто лишился древкового оружия, но еще может биться, сейчас там в настоящем аду, под ногами лошадей в полубезумии режет и колет куда придется.

На них сверху сыплются удары. Просто так помирать же гусары не планируют.

Шляхетская конница перешла на кончары и сабли для ближнего боя. Они бьются, грызут строй, пытаются отвести своих коней. Раз удар не удался, нужно отходить, поменять пики и идти вновь. Желательно уступив место иным своим, еще не уставшим товарищам. Вновь строем пытаться повергнуть, опрокинуть пикинеров. Или… Или пускать более легкие казацкие хоругви, чтобы те давили пехоту огнем.

Но, со вторым у ляхов нет шансов. Стрелков у нас много и огненную дуэль выиграет мое войско, тут к гадалке не ходи. Уверен, Жолкевский это понимает.

Слышались крики, грохотали выстрелы.

Русские справа наемники слева, держались, истекали кровью, но противостояли латной кавалерии. Однако я видел, что в тылу, за первой волной, там, в километре от схлестнувшихся рядов, строится еще одна волна атакующих.

Так, а что творится правее? Что там у холма и далее за ним?

Взглянув туда, я понял, что как и думал по плану «А», основной удар славной крылатой гусарии пришелся по нашей коннице, успевшей уйти за редуты. А там, дальше на восток к смоленской дороге, сейчас происходила легкая перестрелка. Несколько сотен пехотинцев строились и неровными коробками двигались туда, наверх по склону.

Они палили, им отвечали. Но расстояние было слишком большим, чтобы кто-то кому-то нанес ощутимый урон. Пожалуй все что там происходило, пока что разогрев.

Хм. И чего же они хотят добиться?

Грохнуло еще несколько залпов из аркебуз. Это отвлекло меня от созерцания малоактивной части сражения. В дыму по центру творилось что-то непонятное. Строй чуть сдвинулся. Примерно полтысячи бойцов, а может и больше, выдвинулись вперед, в самый дым.

Оттуда слышался звон сабель и крики.

Пехота добивала оглушенных и попавших под удар артиллерии, гусар. Только вот этим могли воспользоваться враги. Вторая линия начнет атаку, а мы не готовы!

— Абдулла! Скачи сквозь дым. Десяток Афанасия Крюкова с тобой. — Начал быстро распоряжаться я. — Как только ляхи пойдут в атаку, труби. Труби, что есть силы. Предупреди нас, а то через этот чертов дым…

Я не договорил, а мой верный татарин кивнул, громко свистнул, ответил:

— Сделаю, господарь.

— Собратья! Идем на ляха!

Идея казалась безумной, но мой центр слишком увлекся битвой. Там, в дыму творилось что-то неясное. Посылать вестового за боярской бронной конницей для удара, времени нет. По-хорошему нужно бить сейчас, чтобы не дать тем, кто там в неразберихе из врагов еще остался, отступить. А также, чтобы хоть как-то понять, что творится. Как показали себя пушки.

Мы давим или нас бьют?

А то так рязанцы и не поймут, когда их уже начнут давить. Дрогнут, побегут. Допускать такого нельзя.

Я дал пяток коню.

Мы понеслись сотней аркебузиров Якова через тот же проход, мимо стройных рядов рязанцев, по которому минуту назад отходили. Абдулла двигался впереди. Еще две сотни всадников огненного боя развернулись следом за нами.

Легкие конные сотни Чершенского и рязанцев перестраивались за нашими спинами.

Они быстро приходили в себя. Живы и слава богу!

Минута, может меньше, и они тоже двинутся обратно через редуты, чтобы зайти по бокам и осыпать стрелами шляхту с флангов. Тех, кто давит на пикинеров. Если начнется отход. А он должен вот-вот начаться, ведь конница завязла и в толчее с пехотой они все больше теряют преимущество. Тогда и преследовать разрозненные отряды можно. Урон невелик, но это повредит коней, разозлит, даже взбесит гусар. Кто знает, что они смогут выкинуть.

Может их дисциплина сломается, и кто-то рванется вперед в попытке убить назойливых стрелков. Сломается более-менее собранный отход, начнется неразбериха. А это дополнительные потери среди гусарии. Ведь тогда-то таким одиночкам и настанет конец.

Потреплем нервы панам.

Я же, уже двигаясь вперед, отправил гонца к холму. Потребовал от Тренко, чтобы мои бронные сотни он изготовил для удара. Собрал их за пикинерами Серафима. Взял всех, кто есть. И нижегородцев, и дворянство северских земель Трубецкого. Так доспешных больше чем полтысячи наберется. Как говориться, с бору по сосенке.

Да, они не чета гусарам. Больше на манер средней конницы казацких бронных хоругвей, но уже кое-что. Для плана «Б», а он мне сейчас ой как понадобится, должны сгодиться.

Лучшего ударного кулака у меня все равно нет.

Ну а мы шли мимо пешего строя рязанцев. Ближе к пикинерам Серафима.

Бойцы смотрели на нас, кланялись. Лица их были собраны, но видел я в глазах, когда позволяла сделать это постепенно развеивающаяся дымка, радость. То счастье, которое обретал человек, наблюдая, как враг отступает, бежит, разбит или повержен. В их сердцах зажигалась надежда. Надежда на то, что скоро все закончится.

Да, нужно еще потерпеть, нужно скрепя сердце биться, стоять и возможно погибнуть.

Но, надежда на победу есть. Вот она. Гусары смертны и их можно бить. Вон, впереди в самой гуще порохового дыма, пал в грязь, кровью умылся цвет шляхетского войска. Несколько сотен крылатых гусар мертвы. Еще столько же пытается удрать, отступить, убраться из этого ада.

Да, слева и справа сотоварищам нелегко. Там идет тяжелый бой. Но вот такими деяниями рождается надежда. А за ней уже приходит вера в победу.

— Господарь! — Услышал я знакомый голос.

Точно, этот человек встречал нас у монастыря. Тот монах, который просил меня дать возможность сражаться в рядах воинства. К Серафиму я его не направил, хотя вначале подумал об этом. Не было у него никакой выучки, не знал он премудрости боя пикинеров, не прошел через муштру, организованную Франсуа. И я, поразмыслив, отправил его к Филко. Ядра таскать особого ума — то не надо. А место опасное. Выдержка нужна будет немалая.

А тут он вынырнул из легкой дымки, уставился на меня. Я чуть придержал скакуна, кивнул ему.

— Господарь. — Повторил он, поклонился. — Коли надо что, только прикажи. Я все. Я этих… Этих бесов, себя не щадя. Все сделаю, только бы победа за нами была.

Смотрел на него и не знал, как к такому относиться.

Самопожертвование достойное, только какое-то фанатичное и в его ситуации, глупое. Не погибать нужно, а убивать, выбивать крылатых гусар. Недаром говорят — «умри, но сделай». Сделай! Это самое важное.

А такт вопрос. Как ты мне, батюшка, помочь — то сможешь?

— Служи, боец. — Улыбнулся ему. — При артиллерии тебе же я место назначил. Там пригодишься.

Он перекрестил меня, взглядом проводил. Повернулся и исчез в дыму.

Впереди, с каждым спешным шагом лошади, дыма становилось все больше. Порядки пехоты по сторонам становились ощутимо разобщенней. Слышался крик артиллеристов. В дыму раздавались приказы прочищать, готовить, заряжать. Эти пушки мы неплохо пристреляли, и сейчас люди Филко должны вывести их на залп по дистанции в пять сотен метров.

Мы с ним прикинули, что этого достаточно. Для чего? Чтобы бить над теми ограждениями, что мы поставили, а также чтобы пушкари успели убраться из первой линии подобру — поздорову. А здесь мы кое-что оставить думали противнику. Тот самый план «Б» включал и такую хитрость.

Здесь артиллеристам после второго залпа делать будет нечего. До времени, если потребуется вернуться.

Сигнал к огню должен подать Абдулла. Он как раз туда и направлен для этого. За дымку, наблюдателем с десятком отважных парней.

— Господарь! — Из дымки вынырнул какой-то всклокоченный пехотинец. Ошалело доложил. — Ляхов бьем, они отходят. В дыму там, не видать ни черта.

— Идем. На помощь идем. — Ответил я. — Что рогатки?

— А, деревяшки это? Так это… Поставили.

— Все?

— Почти. Вроде да… — Он смешался, и я понимал его. Обзор — то очень плохой. Не мог человек отвечать за других. Но уверен был, что собратья справятся так же, как он.

Пришло ко мне понимание, что люди справляются сами.

Отлично, значит можно противодействовать отступающим более уверенно. Не проверять сделанное.

Там впереди все яростнее завязывался бой. Опрокинутые и побитые шляхтичи приходили в себя, отбивались, отступали. Их спасением, как они мыслили, было выбраться на свет. Те, кого не посекли, не убили цепные ядра, как-то худо-бедно отступали, перестраивались. Но в дыму сделать им это было тяжело.

И это отлично.

Ну а мы клином вышли на простор. Редут остался позади.

Под ногами резко стали попадаться трупы людей и коней. Мимо, туда — сюда сновали люди. Царила некоторая неразбериха, перемежающаяся звуками стычек. Если бы пехота рязанцев всей своей массой вывалилась из укреплений, может быть эффект от ее удара был бы больше. Всех недобитков бы отправили на тот свет. Быстро и решительно.

Но, я хранил людей.

Опасность того, что они увязнут и не успеют вовремя отойти, велика. А это значит, что растет риск получить удар второй волной прямо в дым. Поэтому первостепенная цель, прикрываясь плохой видимостью, поставить деревянные козлы. А все эти оглушенные и выжившие, на потом. Без коней они все равно не то, чтобы отличные вояки. Кого-то добьем мы, идущие в обход и двигающиеся следом конные лучники. Ну а кто выживет, черт с ним. Может больше ужаса в сердцах собратьев заложит.

Что до деревянных козлов, конструкция казалось бы простая, но для кавалериста создает проблему. Особенно если стоит в дыму.

Ну а отрядам, таскающим эти рогульки, проблемы создавали недобитки. Поэтому процесс отличался от тренировочного и замедлился.

Мы шли плотным строем, медленно. Так, чтобы авангард сам не влетел в эти наши укрепления. Впереди слышались выстрелы. Те бойцы из сотни Якова, что выдвинулись вперед, а я и телохранители благоразумно держались в центре, постреливали в пытающихся налететь на нас из дымки.

Вряд ли нас атаковали специально, скорее пытаясь отступить хоть куда-то, напарывались, налетали, получали отпор.

Обзор постепенно улучшался. Тому причиной был ветер и наше продвижение вперед. Отряд постепенно начал заворачивать. Мы начали огибать дымное облако, как и планировалось. Под ногами попадалось все меньше павших шляхтичей. И все отчетливее слышались крики собирающихся для нового удара.

Наконец-то дымка разошлась, и я увидел поле боя с иной стороны.

Прямо перед нами, метрах в двухстах, может чуть больше, собирались помятые хоругви из тех, кто выжил под артиллерийским огнем. Ни о каком ровном строе или готовности бить по новой, пока речи не шло. Там было сотни полторы, может две конных и, вероятно, столько же или чуть больше пеших. Многие только шли, бежали, хромали в том направлении.

Группировались они малыми группами, ни знамен, ни музыки, сплошное уныние.

Но бить по ним лихой атакой сопряжено с риском. Начнут отступать и заманят нас под удар второй волны.

От пикинеров по флангам наших редутов тоже началось отступление. Ощутимо более организованное чем по центру. Все же там урон оказался не такой большой, как от артиллерии. Ну а в тыл, в спины отходящим громыхнули аркебузы.

Пехота слаженно работала.

Из дымки вслед за моими сотнями, начавшими выворачивать и перестраиваться боком к противнику, выдвигались легкие лучники. Они тоже били вслед отходящим, гнали их.

Началось осторожное преследование.

Да, пространство для маневра тут было не очень большое. Но, шляхте не удалось опрокинуть нас, и они были вынуждены откатываться. Многие лишились пик, некоторые коней. Те, что не могли уйти и были ранены, сейчас добивались первыми рядами пикинеров.

Без всякой жалости.

Ну а удирающие и отстающие, попадали под стрелы казаков Чершенского и конных рязанцев. Эти мстили за тот ужас, который испытали несколькими минутами ранее, когда вся эта еще недрогнувшая устрашающая волна, только неслась на нас.

Теперь они отступали, а мы преследовали. Старались не вступать в ближний контакт. Все же один гусар стоил в бою даже без копья очень и очень многого. Они отстреливались из пистолей, пригибались к спинам своих скакунов. Пытались огрызаться

Но все же первая стычка осталась за нами.

Я махнул своим парням, приказал не увлекаться.

Уходить далеко было нельзя. Слишком опасно. Вторая линия уже строилась там, севернее и начинала двигаться к нам. Скоро будет «второй тайм». Еще одно испытание нашей стойкости!

Абдулла, выдвинулся с малым отрядом чуть дальше нашего маневра, следил за ними. Ну а мы мчались по полю отсекая тех, кто вырывался из дыма в надежде удрать.

Нерасторопных ждали большие проблемы.

Грохнула аркебуза Пантелея. Хромающий латник отлетел, но не замер. Он продолжал пытаться подняться. Я сам прицелился и пустил пулю в выбежавшего из дымки, замершего с кончаром в руках гусара. Попал в плечо. Его крутануло и он рухнул на колени. Что с ним будет дальше, мне было все равно. Останавливаться нельзя.

Конь нес меня вперед и вскорости, разрядив все свои заряды, мы повернули вновь в дым.

Пора было уходить.

Мгла постепенно рассеивалась. Путь обратно к редутам оказался ощутимо проще. Но это ненадолго. Как только мы отойдем, наша артиллерия вновь будет вести огонь. Враг не должен понимать, что творится у нас в центральном редуте. К тому же он уже выходит на удар и пять сотен метров, по которым мы примерялись, скоро будут достигнуты.

Если захотят атаковать, путь ломятся вслепую. Пусть теряют людей.

У ляхов нет достаточного количества пехоты, чтобы связать наш центр боем. Пробиться через огонь артиллерии им придется в конном строю. А это потери, большие потери среди элиты, которые так важны для нашей победы.

Пойдешь ли ты на такое, Жолкевский?

Уже повернув к своим, я оглянулся и сквозь повисшую за спиной дымку увидел, что да, польский гетман готов был жертвовать своими людьми.

Взвыли трубы. Вторая линия выходила на бой. Пока что она была далеко. Нас еще разделяло поле. Но удар будет. Должен быть. Сюда, вновь по нам.

Ляхи строились второй ударной волной в несколько линий.

Выглядела она, конечно, не так славно и бравурно, как первая, но все же внушала уважение.

М-да. Не то чтобы я надеялся на то, что после первого залпа артиллерии по центральной атакующей части шляхты, они передумают сражаться. Нет. Хотелось бы, конечно, но это все мечты. Жолкевский, как лидер и военачальник, а также его подчиненные, были опытны в ратных делах. Не даром их здесь собралось несколько тысяч крылатой гусарии. А еще сколько-то слуг, казаков, казацких хоругвь, возможно еще кого-то полегче латников, навроде гайдуков.

Пан гетман привел все же несколько больше людей, чем было при Клушино. Это показывала разведка.

Почему? Там был резкий бросок, вынужденная мера по предотвращению движения армии Дмитрия Шуйского к Смоленску. Здесь вероятно, факт того что Москва сама откроет ворота, привлек несколько дополнительных тысяч лихих парней, жадных до гуляний по чужой столице и грабежа. Только вот сейчас им всем придется несладко. Легкая прогулка к русским обернулась столкновением, в котором пока что лилось много панской крови.

Я привстал на стременах, смотрел на строящихся для удара. Злость клокотала в моем сердце. Ведь отбивая, сражаясь с этими интервентами, гибли мои соотечественники. Смуте — то уже считай конец. Людей я сплотил. А вот всех иноземцев прогнать сложнее оказалось.

Всмотрелся.

Они двигались от смоленской дороги все так же разделившись на три части против трех моих редутов. Но на этот раз не спешили.

Сотни моих легких рейтар вышли из маневра, перестраивались подле. Они занимали сейчас позиции между левым флангом наемников, который торжественно ликовал, и центром с рязанцами. Тоже довольными и галдящими, но скрывающимися частично за дымным покровом. Ветер, что крепко дул утром, сейчас поутих и это было нам на руку. Сожженный во время выстрелов порох мешал обзору и все наши приготовления для панов пока что скрывались за ним.

Подъехал Вильям ван Врис, привстал на стременах, поклонился с довольной улыбкой.

— Господарь. — Далее он перешел на французский. — Первый удар отбит, но вижу, враг готовит второй.

— Да, как твои немцы?

— Счастливы, что живы. — Он мотнул головой. — Это же, как всегда. Воодушевление перед боем, накрутить себя, взвести. До дрожи в руках, до хрипа в глотке и блеска в глазах. Потом страх… Не знают страха только глупцы и умалишенные. Страх, когда на тебя несется кавалерия. Сущий ужас, без него никуда. — Он скривил лицо. — А потом… Потом всплеск эмоций, бой и… Если победа, то счастье.

— Еще один удар устоят?

— Должны, но… — Пожал плечами. — Ляхи не дураки, сейчас стрелков в бой поведут. Дуэль будет огневая.

— Думаешь? — Я погладил подбородок.

Ее мы точно должны выиграть. Глупо наедятся, что не имея преимущества в количестве, опираясь на латную кавалерию, можно продавить наши порядки огнем аркебуз. Может одних шведских мушкетеров, стоящих в леске, как-то выбить еще и удалось бы. Потеснить, прогнать за ряды ощетинившейся наемной пехоты и освободить фланг. Их все же там от силы сотни три. Но больше… Всех бойцов огненного боя, нет. Точно, нет. А если их не подавить, то нанести ощутимый урон пикинерам без ущерба для себя — сомнительно.

— Какой еще у них вариант? — Проговорил, чуть помолчав, голландец.

— Повторить лихой удар, сосредоточиться по центру. Например.

— Или ударить по дороге?

— Глупо. Там проход для конницы очень узкий, и у нас сил больше. — Я помедлил, посмотрел в указанном голландцем направлении, протянул. — На холм. Вот туда могут ударить.

— Сложно, инфант. — Вильям поправил свой морион.

На битву он облачился в доспехи — кираса, горжет, защита ключиц и плеч, а также набедренники. Такие, чтобы на коня можно было взлететь. Ну и сменил широкополую шляпу на более подобающий сражению головной убор.

— Главное, чтобы вы выстояли. — Кивнул ему.

— Немцы устоят. Одну атаку, так точно. А что остальные?

Конечно, его это беспокоило. В наемниках он был уверен. Все же это сама опытная часть нашего войска. Хотя их мотивация деньги, но стоять они будут, пока не ощутят, что победы им не достичь. Или пока не понесут слишком уж много потерь.

Черт. Да при Клушино, судя по источникам, они стояли пол дня, и держали не один и не два удара латной конницы. Одни. А тут они видят всю самоотверженность нашей армии. Понимают, мы проигрывать не хотим и их одних на убой никто пускать не собирается.

Должны стоять, как скала.

Но голландец прав, и то, что его беспокоит, важно.

— Остальные… — Я ухмыльнулся. — Как обычно мы будем действовать хитростью. Ты же помнишь сигнал к перестроению.

— Да, инфант, но рискованно. Ослабим фронт.

— Это только крайний случай. Надеюсь, рязанцы справятся сами.

— Я тоже… — Он вздохнул. — Я тоже.

Вильям уставился туда же, куда был обращен мой взор. На конный строй, что выстраивался перед нами.

— Готовятся. — Проговорил я сухо. — Вперед гусар не пускают.

Там, на поле, тем временем моя легкая конница в стрелковом бою, маневрируя, наседала на отступающих, выживших после первого удара, гусар. Но видно было, что такая возможность продлится не долго. Вот-вот, и ей придется удирать.

Некоторая сумятица произошла в рядах второй линии. И вместо крылатых гусар, изготовившихся было для удара, вышли вперед казацкие хоругви. А тяжелая конница осталась за их спинами. Причем, что меня с одной стороны радовало, а с иной волновало, становились они плотно и по центру.

— Видимо, попытаются взять нас огненным боем, а потом ударом. — Проговорил я задумчиво. — Хитро. И поведут все это на центр.

— Рисковый этот Жолкевский. Там же дым.

— Да, но он понял, что там нет пикинеров. У нас их просто не может быть так много. А раз по центру пушки… Чтобы их прикрыть лесом пик, нужно время. Он все верно рассудил. — Я криво улыбнулся. — Только вот… У нас же есть план «Б».

— Хорошо бы, чтобы все удалось.

— Должно.

Голландец кивнул мне и повернулся, двинулся обратно к наемникам. А я продолжал наблюдать.

Вражеские порядки построились и начали движение. Конные рязанцы и казаки Чершенского поняли, что пора отходить. Еще немного, и по ним придется удар, а такого им совсем не хотелось. Даже против облаченных в кольчуги казацких хоругвь, они были слабоваты. Поворачивали, пускали последние стрелы, перестраивались. Они знали, что им нельзя перекрывать центр. Если отступать, то ближе к флангам, потому что артиллерия пристрелялась и будет палить по наступающему врагу.

Начался отход.

Вслед за покидающими поле, на наши порядки выступили хорошо снаряженные на манер моей лучшей боярской бронной конницы, отряды. Эти могли и в рукопашную в копья ударить, и огненным боем связать. Да, конечно, они уступали гусарии в напоре, а пешим мушкетерам в плотности огня, но решение казалось мне единственно верным. Преимущество маневра на их стороне. Конницу русскую, мою, прогнали одним своим видом.

А дальше? Прощупать, найти слабое место, размягчить еще сильнее, и затем уже туда бить всей мощью. Теми самыми гусарами.

Ну и начнут, конечно, с центра.

Вообще. На месте Жолкевского, я бы сейчас этими силами, более легкой чем крылатая гусария конницей, ударил на холм. Раз очень много пехоты моей стоит здесь, и пушки тут, в редутах, то, что же у монастыря?

Но видимо гетман полагал, что еще один напор даст свои плоды.

За средней кавалерией вторым эшелоном, подпирая ее, шли гусары. И получалось, что весь огненный бой свяжет моих стрельцов, а когда конница сманеврирует, по ним резко и быстро ударит тяжелый шляхетский таранный молот.

Хитро. Только есть у меня кое-что, чтобы ответить.

Речь Посполитая вновь пошла на наши позиции. Загудели призывные трубы, конница моя опять отходила, все повторялось. Только на этот раз вряд ли флангам грозит таранный удар. Глупо бить менее бронированными силами на пикинеров. Да и подставляться лишний раз под пули, если не атаковать, тоже бессмысленно.

Ну а я, видя что Чершенский и Ляпунов отводят людей к редутам более-менее успешно, двинулся к центральной части позиции.

Здесь ко мне подоспел вестовой.

— Господарь. — Он поднялся на стременах, поклонился. — Тренко силы собрал. Готов ударить, когда нужно.

— Отлично. Я дам знак. Как оговорено. До этого пусть скрывается.

Тот кивнул умчался, ну а мне пока не оставалось ничего, кроме как наблюдать за происходящим.

Казацкие хоругви польского войска полностью отбросили мою конницу. Прикрыли отходящих гусар первой волны. Те наконец-то смогли ощутить себя в безопасности. Сейчас, кто из них жив и готов отомстить, возьмут новые копья, соберутся с силами, построятся и примкнут ко второй волне. Или к третьей. Все зависит от их боевого духа.

Кольчужные всадники пошли на нас, развернувшись не очень-то ровными рядами в три линии. Гораздо менее плотно и уверенно, чем гусария.

Все же первая волна состояла из элиты-элит, а это люди хоть и с опытом, но даже по их строю видно, не так хороши.

Смотрел, ждал.

Вернулся Абдулла со своими людьми.

— Идут. — Проговорил он.

Грохнуло дружно тридцать моих стволов по центру. Примерно на дистанции в полкилометра, как мы с Филко и обсуждали. Ядра ушли в полет, клубы дыма вновь накрыли, с еще большей мощью, центральные позиции.

Я проследил траекторию. Все как и задумывалось.

Удары не принесли какого-то глобального урона.

Да, несколько всадников смело, изломало, отбросило. Но такого эффекта, как сделали цепные ядра по центру в первый залп, не получилось. Да и не могло. Слишком большое расстояние, плохое качество пристрелки. Как мы не старались с Филко, мы не могли выжать из пушек на такой дистанции слишком уж многого. То, что большинство ядер попало примерно туда, куда нужно, уже успех.

Но, самое важное — дым.

Конница приближалась. Рязанцы ждали, сцепив зубы. Арекбузы заряжены, копья наготове. Пушкари отходили. Гибнуть им нельзя, это ценнейшие люди. Их выводили из-под удара. Пикинеры на флангах готовились, вновь ощетинившись своими длинными древками с, казалось бы, столь маленьким, но таким смертоносным наконечником. Словно дикобраз свернулся, замерли две формации. Но я знал, среди пик сейчас к первому ряду бойцов выдвигаются аркебузиры.

Как только всадники подойдут ближе на пятьдесят-семьдесят метров дистанции, и начнут огневой бой, им ответят. Настоящий град свинца понесется от редутов.

А вот по центру, все интереснее и от того сложнее.

К тому же, переместившись на позицию между пикинерами Серафима и рязанцами, я наблюдал. Видел, за средней кавалерией, именно на наш центр, на орудия, готовятся к удару сотни крылатых гусар, много. Видимо Жолкевский решил, что разгадал мой план и прикинул наиболее логичное средство противодействия ему. Размягчить, выкосить часть защитников, выстоять после залпа орудий, а потом влететь тяжелой конницей.

Но уверен, то что залп произошел на столь дальней дистанции, стало для него сюрпризом.

А для идущих в атаку — радостной вестью.

Казацкие хоругви. тем временем, подходили к дыму все ближе и ближе. Копья были в башмаках, у седел, остриями вверх. А в руках каждого всадника красовались аркебузы. Из мушкета палить из седла, совсем плохая затея. Отдача слишком велика, а вот более легкий длинноствольный огнестрел и пистолеты у этих панов имелись. Все же богатое воинство Речи Посполитой, очень богатое.

— Держитесь братцы. — Проговорил я одними губами. — Продержитесь, рязанцы.

Первые ряды подступили на дистанцию огненного боя. Как раз к передовым клубам, постепенно начавшего стелиться, рассеиваться дыма. Ненадолго, аркебузы подпитают его новой силой.

Грохнул залп. Сквозь нестройный ряд всадников, вперед двинулся второй.

С нашей стороны раздались крики. Огонь аркебуз косил людей, скрывающихся в дыму. Видимости не было никакой. И тем и другим приходилось бить наугад. Почти сразу же за польским, раздался ответный грохот выстрелов из дымки. Я видел, как несколько лошадей встали на дыбы. Дернулись, затанцевали. Кто-то рухнул, словно подкошенный.

Седоки тоже вылетали из седел, но бой продолжался. Потерь для отступления недостаточно. Эти люди опытные и стойкие служаки. Они привыкли нести потери. Уже вторая шеренга всадников разрядилась, следом за ней третья. Действовали они быстро. Все же кони позволяли двигаться и перестраиваться шустрее.

Дымное облако расширилось, и ляхи уже всем центром стояли в нем.

Слева и справа на флангах шляхта действовала менее агрессивно. Выйдя на дистанцию самого дальнего огненного боя, где пули будут минимально эффективны, они обменивались выстрелами с моей пехотой. Причем позиции они заняли так, чтобы максимально отжаться от крайних флангов, где полукольцом слева стояли шведские мушкетеры. Их оружие было более дальнобойным и наносило больше урона. Но люди эти прятались у ручья за деревьями и вели огонь более уверенно.

Справа, примерно в такой же ситуации, действовали уже русские воины, вооруженные тяжелыми мушкетами и несколько десятков затинных пищалей.

Но, если слева наемникам особо ничего не грозило. Тыл был прикрыт и никаких отрядов против них отдельно не посылалось, то вот против стоящих между холмом и редутами стрелков, начали действовать гайдуки. Они и еще пара сотен пехоты, изначально посланные на холм, увидели, что здесь вблизи есть плохо укрепленный и стоящий к ним боком противник. Дали залп туда. Хоть и на пределе дальности, но урон нанесли. А после чего перестроились для рукопашной и начали наступать.

Плохо. Мушкетеры мои не очень хороши в рукопашной, задача у них иная.

Надо отводить людей!

Гонцу был дан срочный приказ мчатся за редуты и приказать стрелкам отойти, к оставшейся там, за холмом коннице. Которая пойдет в удар под началом Тренко. Подготовиться, и как только враг займет овраг, выйти на позиции и осыпать их стрелами.

Это должно помочь и не дать просочиться по руслу ручья, по овражку между позициями на холме и редутом Серафима.

В целом такого я и ждал. И для этого же там у меня и стоял конный резерв. Не все сейчас вставали в часть сотен Тренко, самые лучшие, самые бронированные, готовые бить во фланг в случае, если рязанцы не устоят. Были еще и те, кто мог поддержать Филата Межакова на холме или, как сейчас того требовало, прикрывать овраг.

Устоим. Не критично.

По плану сейчас рязанцы, если напор окажется слишком сильным, отойдут под прикрытием укреплений-рогаток и дыма. Последнего становилось над центральной позицией все больше и это меня радовало. По флангам тоже прибавилось этой мглы из-за действия стрелков друг против друга.

Ну и отходя, рязанцы подожгут там «подарочки» для гусар.

— Бей, секи! — Раскатилось стройное над полем.

Взревели трубы, призывая к удару. Кавалерия по центру, расстреляв заряды из аркебуз и погрузившись в дым, видимо, двинулась вперед. Видно их было уже еле-еле. А то, что ждало их впереди, эти примерно тридцать-пятьдесят шагов до редута, так вообще покрылись непроглядным туманом.

Казацкие хоругви рванулись наконец-то в бой. Отлично!

Но меня беспокоило то, что происходило дальше за спинами сражающихся, у смоленской дороги. Там, прямо напротив центра, строились латные хоругви второй линии. И они уже двигались вперед. Время пошло на минуты, а центр наш сцеплен боем. Жолкевский продумал толково. Да, в рядах казацких хоругвь будут потери. Но войну без них не выиграть. Они свяжут боем наши позиции, расчистят дорогу, а дальше…

Видимо отступят, отойдут, и в дело вмешаются гусары.

Своим таранным ударом они проломят наш центральный редут.

Там уже не будет рогулек, препятствующих им, не будет стройного залпа артиллерии. Люди Филко попросту не успеют зарядить пушки. Даже при лучшем раскладе, если центр устоит от напора средней кавалерии, ему конец.

Но… Я криво улыбнулся. У меня есть подарочек для ляхов. Даже два. И я их реализую в полной мере!

Схватка за центральный редут в дыму ожесточалась.

Вторая линия войска польского.

Стэфан — молодой всадник казацкой хоругви Миколая Струся.

Когда гусары умылись кровью, он и его собратья прибывали в смешанных чувствах. С одной стороны паны, славные братья. Они лучшие из лучших. Те, на кого можно и нужно равняться. Пали, и это страшный удар для Речи Посполитой. Плевок в лицо от этих хамов, русских варваров. Но с другой…

Их, никаких ни казаков, ни холопов, ни бедняков с окраины, а собратьев, только… Чего уж там, собратьев победнее славные паны из гусарии не жаловали. Всегда смотрели свысока. Понятно почему, но неприятно. Ведь у нас каждый, кто шляхтич, тот один среди равных. Даже король на сейме не может волю свою единогласно провозгласить. Не то что у этих русских варваров.

А теперь им дали по рогам.

Помяли эти зазнавшиеся рожи. Отчего лицо Стэфана выражало некоторое глумливое довольство.

И когда сам славный Миколай Струсь определил их, его личную среднюю конницу, прикрывающую часто его же гусар, в первые линии, то Стэфан понял — это знак. Сам господь дает ему шанс. Он может… Нет! Он должен отличиться и сделать что-то по-настоящему великое, достойное! Срубить не одного, не двух, а может целых троих этих бородатых мужиков, которые только именовали себя воинами. Дворяне, смех. Им до польского шляхтича ой как далеко.

А может ему, славному рыцарю, захватить пушку?

В нетерпении ерзая в седле, он ждал приказа.

Наконец ряды хоругви, построенной тремя шеренгами, двинулись вперед. Повел их не сам полковник Струсь. Он остался со своими гусарами, что ожидаемо. Однако это никак не сказалось на надежде молодого пана увенчать себя славой. А как иначе? Миколай ждет от них действий, а потом двинет в бой тяжелую конницу.

Грохнуло!

Это били пушки русских. С дальней дистанции. Как-то глупо.

Миг, свист и удар ядрами по их строю несколько покоробил боевой и даже шапкозакидательский настрой Стэфана. Все же когда в твоих собратьев, шагах в десяти от тебя самого, влетает массивный железный шар, это любого введет в сомнительные чувства. Опытного вояку Януша порвало в клочья, а лошадь от мощного удара отлетела ко второй линии.

Там два скакуна встали на дыбы, тоже доставили проблем своим седокам. Одна рванулась назад, врезала копытами соседскую. Строй на узком пространстве сломался. Послышалась ругань, вопли, ржание. Чей-то предсмертный хрип.

Но! Славный Стэфан сцепил зубы. Он не повернул головы, уставился только вперед.

Живой и должен идти на русских. Смерть обошла его стороной.

Это, несмотря на молодые годы, был не первый бой Стэфана. Он видел кровь и смерть. Проливал ее. Да. Ему приходилось убивать, и это чувство ни с чем не сравнить. Победа над врагом в бою, славнейшее и ярчайшее деяние. Ради этого нужно жить и сражаться за ротмистра, гетмана, короля и всю Речь Посполитую!

Рядом тоже были опытные люди, и их ряды, выдержав артиллерийский обстрел, двигались дальше к дыму.

Врагов не было видно. Русская конница струсила, удрала, не приняла боя. А пехота вся в дыму от выстрелов нескольких десятков орудий. Что там в нем? Перекопанное поле? Плевать. Прикрывшись дымом, проще будет подойти к ним незамеченными, и ударить резко и дерзко. Можно же примерно посчитать, сколько шагов должна сделать лошадь. К тому же здесь у русских нет пик. Точно. Тут у них пушки и их расчеты. Первый раз им удалось побить гусар, но их… Казацкие хоругви не постигнет такая участь. Слишком рано разрядились русские пушкари. Слишком далеко они ударили.

Время шло, лошади двигались вперед. Все чаще под ногами попадались тела павших товарищей. И вот наконец призыв к бою.

— Пали!

Аркебуза в руке громко бабахнула. Приклад привычно ударил в плечо, а искры из затравника, вылетев, обожгли щеку. Ухо заложило, в ноздрях не чувствовалось ничего, кроме кислятины от сожженного пороха.

Мимо прошли собратья второго ряда и слышно было, что следом двигается третий.

Руки Стэфана привычно убрали аркебузу в кобуру. Сейчас будет приказ к лихой рукопашной. Только собратья отстреляются.

Миг. Вышедшие вперед вскинули карабины. И тут по ним ударили из дыма. Пули разили на излете. Доспехи, хоть и не латы, все же были некоторым подспорьем на такой дистанции. Не идеально, не всегда, но защищали. К тому же никто из стрелявших не видел врага. Как и отсюда с коней не видно, что там. Так и из дыма тоже не видать.

А русские там стоят в своих длинных кафтанах. Стрельцы ли им противостоят или какой-то сброд. Опрокинуть их будет легко.

Взвился конь слева, всхрапнул, пошел боком, оступился, упал. Собрат успел соскочить с него, выхватить саблю. Еще один или двое упали на землю. Грохнул залп из седел.

Стэфан видел, как понесшая потери вторая линия, отстрелялась.

Следом быстро вышла третья и тоже разрядила аркебузы. Все это заняло считанные мгновения. Но для возбужденного и готового ринуться в бой парня, казалось, прошли минуты. В ноздри бил запах пороха, голова шла кругом. Было жарко, и пот струился по спине, по рукам. Сердце молотило как бешеное, а плотный стеганый кафтан-поддоспешник и мисюрка на голове, не позволяли остудить пышущее жаром тело.

Когда же! Когда в бой! Где приказ! Пора рваться, колоть, рубить! Снести этих…

Русские не успевали действовать так слаженно, как они. Медлительные, нерасторопные. Нужно бить копьями, довершать дело саблями. А за нами в прорыв влетят уже гусары. Мы убьем их всех!

Скрипнули зубы, руки сдавили древко копья. Вот-вот! Уже! Должно же!

Вздох. Взревел призывный рог и все как один они, славные воины Речи Посполитой, чуть набирая темп, двинулись вперед. В дымку.

Что творилось вокруг, видно было плохо, очень плохо. Но плевать. Свои по бокам, враг впереди. Понятно кого убивать!

Из первых рядов, стрелявших последними, раздались крики. Кони наткнулись на оградки. Застыли. Опять промедление. Какая подлость! Эти холопы вечно что-то строили, копали и не терпели честного боя.

Ругань усиливалась. Первому ряду пришлось спешиваться. Остальным ждать. Влезть толпой было сложно и бестолково.

— Пистоли! — Заорал их ротмистр, что ехал рядом. — Поверх голов, в дым!

Его крик потонул в стройном залпе русских. Они били из-за своих городишек. Их там укрывалось много и плотность огня на этот раз оказалась весьма большой. Раздались громкие крики, ругань. Звуки падающих тел. Кольчуги на таком расстоянии помогали мало. Лошади бесновались от боли. Ревели.

Скакун занервничал, дернулся, но опытной рукой шляхтич удержал узду. Сдавил пятками бока.

— Тихо… Тихо… — Пытался он успокоить животное, хотя сам был на взводе. Как струна. Раз и порвется, ринется вперед, не зная преград.

Стэфан, помедлив мгновение, выхватил пистолет и не целясь разрядил его куда-то за их первый ряд, во все больше густеющий дым. Там тоже заорали от боли. И внезапно раздался призыв к атаке. В дыму загудели рога.

Пехота! Атакует кавалерию, безумие!

Но в этом был некий смысл.

— Сломать преграды! — Взревел ротмистр. — Это приказ! Быстрее! Расчистить проход для нас и гусар! Вперед!

Безумие.

Стэфан видел сквозь дым, как пешие собратья впереди уперлись в рогатку, втроем, подняли ее, начали ломать, опрокидывать. Еще один замер и рухнул на колени, схватившись за живот, но был еще жив.

Он сжал свободной рукой пистолет и целился в мглу. Наверное, что-то видел там.

Кони двинулись. Нужно исполнять приказ. Началась толчея. А из дыма на них, к рогаткам, с другой стороны, выбежали копейщики. Им было пройти каких-то пять, может десять шагов от края редутов. И вот они здесь. Злые, бородатые, обезумевшие от ярости под огнем пистолетов.

— А-а-а!!! — Орал самый первый, что налетел на них.

Уколол, попал в ломающего ограждение, но доспех того сдержал удар.

Выстрел. Тот раненый шляхтич разрядил свой пистолет. Русский схватился за лицо. Пуля прошла вскользь, но оглушила. Последовал удар сабли, который невозможно, нечем было отбить.

Раскинув руки бородатый отшатнулся и завалился назад. Но его место уже заняли еще трое и за их спинами шли еще и еще. Люди с копьями, клинками.

— Ура! — Недружно заорали несколько десятков глоток.

И из тумана, из глубины, им вторили уже сотни.

— А-а-а!

Стэфан видел, как одного из его собратьев тут же поразило копье. Вошло в бок, и тот задергался, начал отмахиваться, но ему тут же пришел удар острием в голову. Он даже не понял, что произошло, откуда пришла смерть.

А вот молодой шляхтич наблюдал за всем творившимся с высоты, из седла. Он не мог быстро подъехать, как и его собраться. Впереди были люди и кони. Кто-то напирал, кто-то отступал. Неразбериха усиливалась.

Начиналась давка.

Еще двое собратьев толкнули укрепление из связанных бревен. Прикрылись ими от ударов. Один из-за их спин, с седла, разрядил в напирающих из дыма пистолет и тот отлетел, врезался в бегущего следом. Бойцы поудобнее перехватывали сабли. Секунда, и началась битва с копейщиками.

— Ломать! — Орал ротмистр. — Ломать! Дьявол!

Вторая и третья линии смешались. Лошади толкались на месте. Кто-то спрыгивал, выхватывал саблю, рвался вперед. Кто-то копьем пытался разить сверху, из седла. Впереди, в каких-то трех — пяти метрах, началась свалка. Спешившиеся собратья, наседавшие русские, и кони. Мешающие разбирать завалы, испуганные кони.

— Вперед! — Выкрикнул Стэфан сам себе и тем, кто был вблизи. — Только вперед!

Он понукал лошадь продвинуться, но пространства было слишком мало. Они продвигались, выдавливали противника, но все это было слишком медленно.

Перед молодым шляхтичем упал один собрат, второй чуть отступил и вокруг стало чуть больше места. А вот под ногами… Трупы. Шляхтичи в доспехах и русские без них. Стэфан ударил русского, тот отбил, отвел своей саблей копье, но тем самым нечаянно перенаправил в соседа. Здесь было слишком плотно.

Тот перехватил древко, потянул.

Лошадь оступилась и резко рванулась влево.

— Дьявол! — Взревел Стэфан.

Равновесие потеряно, он выпустил копье, но уже не мог удержаться. Попытался, схватился рукой за холку коня, вжался. На миг повис как-то сбоку. Свистнула сабля, целя прямо в него. Отпустил руки и упал. Бок обожгло болью. Нога… казалось ее сейчас оторвет. Сапог застрял в стремени а конь пытался выбраться из этой давки, переступал, нервничал и двигался.

А бывший наездник, приложившись правой рукой, плечом, валялся на земле и пытался высвободиться.

— Дьявол!

Короткое копье ударило ему в грудь. Кольчуга выдержала, потому что били не сверху, а сбоку. Раздался крик. Напор на древко ослабел. Над ним навис силуэт. Рванул с земли.

— Вставай! Вставай или умрешь! Бейся.

Боль обожгла зажатую в стремени ногу… Боже, как же больно, боже… Вокруг свои, кони, русские с перекошенными от ярости лицами. Их пики, копыта лошадей, ноги собратьев, сабли… Все это не сулит ничего хорошего. Только боль и только смерть.

Надо встать! Встать!

Прямо перед центральным редутом в дыму шла ожесточенная схватка. Сейчас там пешие рязанцы не на жизнь, а на смерть схватились с одоспешенными, облаченными в кольчуги шляхтичами из казацких хоругвий. Тяжело нашим было, но нужно простоять еще немного. Выдержать.

Несколько сотен бились за рогатки, не давали сломать их, убрать. Отбивались и защищали фронт. Если укрепления падут, то гусария, уже построившаяся следом, медленно двигающаяся к месту свалки и выжидающая, нанесет молниеносный удар. И тогда, вероятно так мыслил Жолкевский, раз действовал в такой логике — нам, русским, конец.

Я криво улыбнулся.

Да, сейчас мои люди, рязанцы, бились не за жизнь. Им нужно было простоять ровно столько, чтобы враг поверил в то, что их отступление, это не хитрый план, не уловка. Ляхи должны поверить что мы дрогнули, и они побеждают, тогда все получится.

Поэтому сейчас бойцы Ляпунова отдавали за это свои жизни. В духоте, полуслепые, бились там с казацкими хоругвями. Не давали им выйти к артиллерийскому рубежу. Выжидали. И сражение это все накалялось. Все же ляхи были опытны и отлично снаряжены. Наших же подпитывала злость и опора на укрепления.

— Господарь. — Из дыма ко мне наконец-то выбрался Филко. Грязный, в копоти. Глаза его слезились. Носом он хлюпал. Надышался пороховой вонью прилично. Закашлялся.

— Все твои отошли?

— Да… Кха… Черт… Да, господарь. — Он более-менее прокашлялся и пришел в себя. — Да, все пушкари отступили. Я последний, только…

— Только?

— Да… Тот твой… Не то монах, не то… Который тут нас дождался. Он там остался. Сказал встретит ляха. — Лицо Филко выражало некоторое удивление. — Сам встретит. Не отступит, сказал. Не уйдет. Масла еще к нашему подарку добавил… Сам.

— Не обманет? — Не то, чтобы я не верил монаху. Нет. Наоборот, поручиться мог за то, что этот человек сделает все что угодно, чтобы убить как можно больше панов из Речи Посполитой. Только вот насколько он понимает, что конкретно нужно сделать? Не ошибется ли.

— Нет. — Мотнул головой Филко. — Я у бочек своих пятерых поставил. На каждую по человеку. А он… Он у центральной остался с моим. Ну и масло там льет.

— А откуда столько масла? — Я вскинул бровь.

Вроде мы пороха везли прилично, а вот масла, не планировал я. Не думал.

— Да я подводу взял. В обоз. На всякий. Там несколько бочонков было. — Филко улыбнулся. — Пригодилось.

А я в очередной раз порадовался, что взял этого человек из Воронежа. Приметил и возвысил. Толковый инженер. У меня-то у самого руки до всего не доходят и чем дальше, тем чаще.

Мы тем временем, конно, совершали перестроение в тылу наших редутов.

Дым, который поднимался сейчас и слева и справа, а особенно по центру, был нам только в помощь. Жолкевский не мог видеть, что за пикинерами Серафима строится моя доспешная, лучшая конница. Больше полутысячи человек. А также аркебузиры, тоже больше полутысячи. Казаки Чершенского и конные рязанцы в свою очередь сгруппировались за наемниками, притаились там до времени.

Ну а пехота из центрального редута должна вот-вот начать спешно отступать. Вроде все шло по плану.

Я всмотрелся на фронт. Не видать ни черта.

Значит и нас оттуда, примерно так же. Но, есть у нас некоторое преимущество. У монастыря, там, где не задымлено, на холме, стоит несколько моих вестовых и у них есть очень важная задача. Смотреть и сообщать мне что происходит на поле. Я там сам не мог находиться. Нужно быть везде и сразу. Поэтому эдакие глаза у меня получились.

Как раз оттуда и примчался вестовой.

— Господарь. — Он был всклокочен, возбужден. — Гусария на удар строится, вот-вот врежут. Саженей… Четыре сотни, может меньше до дыма. Это, когда я только выдвигался. Тогда было. Сейчас уже две сотни, думаю.

Я вскинул руку, и другой гонец от меня рванулся в дымку центрального редута. Неважно найдет он Ляпунова или нет. Если что, сам протрубит отход. У него такая возможность есть. А примчавшийся от монастыря продолжал.

— Еще, господарь. Гайдуки на овраг пошли. Бой там. Вот-вот. Не устоят наши, мало их.

Так. Я миг раздумывал, потом отдал приказ.

— Мчись сам к тылам Серафима. Там возьми сотню… Лучше две стрельцов и с ними туда. Прикрыть овраг. Без геройства. Главное! Слышишь меня. Главное! Чтобы они дальше укрепления не прошли. Не зашли в тыл. А овраг… — Я хлопнул его по плечу. — Черт с ним. Если взяли, то и ладно. Он свое уже сделал.

Вестовой малость опешил от такого с ним обращения. Вытянулся, подобрался, кивнул, понесся в дым к тылам ближайшего к холму редута.

Как я и думал, надавили на нас ляхи. Там, где это можно было. Приметили слабость и ударили туда. Но ничего. Позиция не так важна. А прорыв прикроем. Дальше не пройдут.

Загудела труба. Не призывно, а как-то грустно, тревожно, болезненно. Это был сигнал к отходу. И тут же взревели рожки из-за пелены сгустившегося над полем боя, дыма. Ощутили ляхи вкус победы. Заглотили наживку. Уверен, казацкие хоругви сейчас продвинутся вперед, а за ними помчится в бой гусария.

Тяжело будет рязанцам. Нелегко уйти из-под удара. Потери будут ощутимые, но иначе никак.

Уставился в тылы центрального редута, ждал. Считал, слушал.

Подъехал Тренко, облаченный в по-настоящему боярский доспех, молча замер рядом. Мои телохранители тоже были готовы. Пантелей сжимал древко знамени. Богдан легкую пику, а Абдулла, как обычно, свой лук. Запас стрел он успел пополнить. Этого добра у нас после Москвы много было.

— Ну что, время побеждать или погибать? — Проговорил сухо мой заместитель и верный полководец.

— Побеждать, собрат. Только побеждать. — Ответил я. Накинул шлем, затянул ремень под подбородком.

Между холмом и редутом на «безымянном» поле.

Ласло — пожилой, видавший виды гайдук.

Капитан-то поначалу приказал им построиться для боя и маршировать на холм. Пешком, как обычно, а коней оставить у дороги. Дело ратное, они же здесь для него и есть.

Две сотни гайдуков — тертых калачей, не раз бывавших в деле, двинулись пешком. Все же пехота, и привычны они биться в пешем строю. Когда земля тебя держит, оно надежнее. Она и прикроет и устоять поможет и скрываться в ней, лежать, от пуль прятаться, спокойнее, чем на коне куда-то мчаться. Только… земля эта злая. Чем дальше на восток, тем хуже и меньше веры в то, что силу она гайдуку свою дает. Но, с конями — то вообще в бой идти не с руки. Не привычно.

Вот и двинулись, как приказано. Сказано, сделают гайдуки.

С ними, здесь по этой стороне холма, пошли еще «запорожцы». Худые вояки и в стойкости их Ласло очень сомневался.

Были бы они были настоящие запорожцы, вопросов бы не имелось. Только вот последнее время у Сигизмунда с казаками были очень странные взаимоотношения. Прибивались к нему больше те, кто грабить и убивать охоту имеет, а воевать не особо. А толковые люди, что с Дона, что с Днепра, все больше сами по себе лазали окрест. Не прельщала их служба королю. Не внушали доверия простому казаку рыцари, что были подле военачальника.

Вот и эти казачки не выглядели уж больно опытными. Да и вооружены были кто как. Не рота, а ватага, банда сущая. Вся надежда на своих гайдуков, как и всегда. А еще на казацкие хоругви, что за спинами стоят, эти поддержат. Паны, хоть и гордецы, но ратное дело знают.

Если что, помогут, поддержат, ударят.

Да и русские как-то не выглядят сильным противником. По крайней мере здесь, на холме. Вроде бы отличная позиция. Но, действуют как-то лениво. Хотя Ласло этому был весьма рад.

А вот справа шел лютый бой. Латная крылатая конница, словно ангелы, ударила на редуты и умылась кровью. Ух и досталось панам, крепко врезал им московит. Опытный гайдук видел это поганое дело издали, и так, краем глаза. Все же задача — то ему стояла несколько иная — идти на холм с собратьями и выбить оттуда русских. Или, хотя бы, разобрать их возы, укрепления. Открыть проход для конницы. А там сновали русские и смотреть надо было в оба, чего они там задумали. Сейчас не лезут, медлят, а через миг кто знает. Как ударят вниз конницей и пиши пропало.

Ласло маршировал и думал, хмурился.

Легко панам сказать — разобрать. А сделать это им, пехоте, не просто. Там этих московитов может статься, видимо — невидимо. Может хитрость какая. Но приказ есть приказ. И они в две сотни аркебуз медленно брели на холм, аккуратно и неспешно выбирая место для атаки.

Гайдуки народ опытный — надо, сдюжат.

А тут. На тебе. По правую руку, у склона холма. Между их позицией и редутом, где пикинеры отважно сошлись с конной шляхетской ратью, гремели выстрелы. Позиция русских. Прямо во фланг, в бочину латникам шляхетским стреляют. Крепко бьют.

Капитан не будь дураком, смекнул быстро. Отправил вестового назад, а сам отдал приказ, и обе сотни гайдуков перестроились. Двинулись туда, выбивать стрелков. Ускорились, потому что заходили в тыл к московитам и дело могло обернуться легкой прогулкой. К ним так же примостился все тот же хитрый отряд казачков. Еще сотни полторы. В итоге немалые силы выдвинулись на ряды мушкетеров.

Так по высокой траве, по пологому склону холма, они торопились к деревьям.

Конница латная отошла уже с поля. Место ее заняли казацкие хоругви, они огненным боем перестреливались с редутами. Лезть всадники к пикинерам ближе не хотели. И под огонь мушкетов и чего-то потяжелее не планировали. По центру бить будут. Туда основная масса пошла.

Ласло был уверен, что крепостные пищали в овраге у русских есть. Громыхало редко, но прямо тяжело.

А они торопились, крались, заходили в тыл.

Но не вышло. Оттуда, от позиции русских, раздались тревожные крики.

— Дьявол! — Выругался старый гайдук. Незаметно подойти не получилось.

За деревьями началась возня. Мушкетеры перестраивались, готовились их встречать, но… Ласло криво улыбался. С пехотой — то русской один на один они справятся. Опыта много. Сдюжат. А их там не так, чтобы много. Да и казаки. Ну тут — то не подведут. Не должны.

— Готовься! — Заорал капитан, и две сотни резко замедлились и начали перестраиваться для огня.

Казаки, что шли рядом чуть левее, тормозить не стали и помчались вперед. Пронеслись с гиканьем. Таиться уже смысла не было, а воодушевить себя перед боем, дело полезное. Ну а собратья построились в коробки десять на десять и, удерживая строй, двинулись вперед.

Фитили подожжены, барабан бьет, знамя реет над отрядом. К победе со славой.

Из-за деревьев грохнули мушкеты. В ответ раздались безумные вопли раненых и умирающих.

Казачки сыграли своим глупым маневром на руку гайдукам. Они вырвались вперед, надеялись первыми налететь на русских и сломить их. Видимо, расчет был на то, что мушкетеры не успеют перезарядить свой тяжелый огнестрел после работы по всадникам. Либо просто неопытность и лихость. Надежда взять нахрапом. Но московиты успели, и по рядам бессистемно рвущихся вперед запорожцев, врезало крупными пулями.

Люди падали, верещали, орали. Кто-то звал маму, кто-то молил господа, а некоторые поминали черта.

Все как обычно, страх и боль порождают самые проникновенные вопли.

— Рано! — Заорал их капитан. — Рано!

И действительно, дистанция была не так уж мала. Все же мушкет имел преимущество в дальности боя над аркебузой. И в убойной силе. Только стоил дороже, весил больше и перезаряжать его раза в два тяжелее. А это — два выстрела против одного.

А еще…

Ласло криво улыбнулся. Он знал, что мушкетерам тяжело отбиваться в рукопашную. Оружие мешает, еще и сошка есть. А из холодного, зачастую тесаки. Больше таскать не с руки. Слишком большой вес.

— Готовься!

Они вышли на дистанцию. Вот-вот и можно бить.

Русские там впереди перезаряжались. Слышалась ругань, крики. За деревьями был овраг, и вот на его склонах сейчас несколько десятков бойцов, а может сотня, пытались судорожно, потеряв строй, изготовиться к новому залпу. Как-то воспрепятствовать удару по себе, подготовиться к бою.

Казаки, понеся потери, остановились на миг, завертели головами.

— Вот падаль. — Прошипел Ласло злобно. — Только пороху нюхнули и драпать.

— Вперед! — Их атаман видимо понял, что русских меньше и самое страшное уже позади. Второго залпа нужно не допустить. Действовать, рваться, убивать и… Вероятно грабить.

— Пали раз. — Это был уже наш капитан.

Поможем казачкам, склоним их к лихой атаке, а не к паническому бегству. Пускай дальше своими жизнями пробивают дорогу.

Вскинуть мушкет, отвернуться, спуск. Стройный грохот. Пули ударили по деревьям. Скрывающиеся там и судорожно перезаряжающие, взревели. Кто-то падал, стенал, выкрикивал проклятия.

— … Три… Четыре… Пять… — Отсчитывал неспешно капитан, а Ласло тем временем, замерев на месте, перезаряжал аркебузу. Руки действовали привычно, без суеты. Пуля дура, если надо пробьет и не спросит, но может и мимо пролететь. Чего лишний раз горевать о неслучившемся.

А собратья отстреливались строй за строем.

— Первый готовься!

Ласло был готов, поднял оружие, но видел, что стрелять уже не потребуется. Там, впереди, шагах в семидесяти от него, в овраг влетела казацкая ватага. Слышался звон стали, крики, ругань.

— Строем! В топоры.

Привычным движением гайдук закинул заряженную аркебузу за спину, а оттуда же достал топор на длинной рукояти. Ну, пошла работа.

Барабан отбивал такт, и они двумя ровными коробками, десять на десять, двинулись к оврагу. Бой там шел яростный и отчаянный. Русские сдаваться и отходить не хотели. Отбивались, как могли. Ну а казачки оказались хоть и лихи, не так уж и хороши в рукопашной. Они работали копьями, пытались отбросить московитов по ручью дальше. Строя там никакого держать не получалось. Бой превращался в свалку.

Одно хорошо, стрельба прекратилась, теперь латные гусары смогут легче бить по пикинерам. Не будет им в бок огня и жгучих пуль.

Ласло на миг замер у корней дерева, массивной сосны, нависающей над овражком. У корней лежал и смотрел в небо русский в окровавленном кафтане. Рядом, чуть ниже, ничком валялся казак. Он пытался встать, стонал, но скорее был уже мертв, чем жив.

— Вперед! Занять позицию! — Слышался приказ капитана.

Действительно, действовать нужно быстро. Ласло криво усмехнулся. Если эти казачки думают, что вот сейчас выбьют русских и засядут спокойно в этом овражке делить добычу, то они ошибаются. Стоит ждать ответного удара. Битва еще не выиграна, а значит по ним ударят и надо быть готовыми.

Гайдук, как и его собратья слева и справа, развалив строй, который здесь держать просто было невозможно, начали спускаться. Внизу под ногами было много опавшей хвои и мха. Ноги стали чавкать и уходить по щиколотку. Поднималась вода.

Повеяло холодом, сыростью.

Эх… Ручеек этот обагрится сегодня обильно кровью.

За дымкой, застилающей все три редута, ничего не видно. Ориентир на вестовых, приходящих с опозданием, на видимый тыл укреплений, а также на слух и интуицию. Слышался звон стали, крики отходящих рязанцев, хлопки, выстрелы. Люди уходили из-под удара. Часть к пикинерам Серафима, часть к наемникам.

План был такой.

Но, как и в любом плане на войне, кому-то он стоил жизни. В текущей ситуации тем, что стояли по центру редута. Многие замешкались, кто-то отчаянно рубился и отбивался от наседающих казацких хоругвь. Просто так взять и, отойдя на шаг, два, повернуться и дать деру, не получалось. Дым помогал, но все же, когда ты лицом к лицу с врагом, убраться очень сложно.

И вот, видя и слыша отступление, я начал чувствовать, как задрожала земля. Гусары пошли в бой.

Вторая волна этих овеянных славой элитных вояк Речи Посполитой, двинулась на нас. Перед ними мы увидим тех, кто разбирал деревянные конструкции перед земляными укреплениями. Да, за сутки мы не нарыли слишком уж много. Сделано было по минимуму, так, чтобы эффективно установить артиллерию и прикрыть людей. Конечно, это не окопы первой мировой в позиционной войне. Вовсе нет.

Но, пара подарочков в укреплениях для несущихся на нас врагов осталась.

— Ждем… — Процедил я сквозь зубы. — Ждем…

Загудели рога, там за дымкой.

Сколько же их летит на нас? Сколько отправил Жолкевский в эту атаку? Минута, если не меньше, и мы это увидим.

Мы шли на сближение с выходящими из дыма казацкими хоругвями ляхов.

Пятьдесят шагов.

— Пали! — Взревели сотни русских глоток. В выкриках слышна была ярость и злоба.

Хлопки аркебуз оглушали.

Я бахнул на скаку. Уже привычным движением отправил длинноствол в кобуру, вытащил первый рейтпистолет, бахнул из него, потом второй, тоже разрядил. С двух рук стрелять я зарекся, тем более на скаку. Идущие рядом, у кого было что-то еще кроме основного оружия, делали так же.

А вот остальные сотни нет.

Для их пистолей был заготовлен иной сюжет.

К небу вновь поднимался дым, он заволакивал все между нами и казацкими хоругвями. Ноздри уже ничего не чувствовали, слишком много вони досталось сегодня органам обоняния. Глаза слезились от смрада. Я действовал на автомате, выводил людей из атаки, разворачивался.

Зачем я здесь?

Где должен быть командир? Далеко не всегда впереди и на лихом коне! Рисковать своей жизнью — глупая затея.

Но важно, казалось мне, показать своим собратьям, кто ведет их в это опасное дело. Именно сам воевода не страшится боя. Игорь Васильевич сражается плечом к плечу с собратьями. Да, не в самой гуще боя. Там Тренко сейчас рискует жизнью.

Но, как это было и на Дону, и под Серпуховом, если надо, полезу и в самое пекло.

Они должны видеть и знать это. В этом моя сила. В их вере и понимании.

Я несся мимо ляхов, заворачивал налево, уводил коня. Люди по правую руку от нас, получив залп из огнестрела на хорошей дистанции для пробивания кольчуги, валились из седел. Лошади вставали на дыбы, хрипели, храпели, рвались по сторонам. Их сводила с ума боль и одурманивал страх.

Только бы уйти из этого продолжающегося безумия.

Заученным маневром легкие рейтары и я в их массе, стали поворачивать. Мы подставляли сейчас фланг под удар шляхетской средней кавалерии. Но били из аркебуз, подходившие за первыми рядами, проносились мимо их строя в каких-то тридцати, сорока шагах, орали, пугали, стреляли. Еще и еще. Грохот не прекращался.

Сотни разряжали свои аркебузы.

Лях же, теряли бойцов.

Кто-то пытался отвечать. Слышались хлопки, призывы к удару. Яростные вопли. Все же не был лях легким противником. Считанные мгновения, и он ударит по нам. Но ему нужно бить конно, строем, в рукопашную, а у нас есть, чем на это ответить. Ведь они уже потеряли достаточно много, сейчас потеряют еще. И… Когда-то же должны дрогнуть.

А за спиной казацких хоругвей, подвергнутых сейчас избиению, из дымки рассеченной пламенем взрывов и горящего под ногами коней масла, стали выходить самые опасные для нас гусары. До ушей моих, хоть и скрытых ерехонкой, оглушенных выстрелами, доносились звуки их призывных рожков. Выкрики команд. Но не было призывного клича к бою. Все же врага они еще не видели. Время у Тренко есть.

Сейчас все и случится. Победа или смерть.

Я мчался на своем скакуне в более-менее ровных порядках сотни Якова. Уходил после огненного боя, вертел головой. Оружие в кобурах, перезаряжу потом, на скаку это не очень толковое занятие, если не нужно под страхом смерти.

Пытался понять, что там происходит, у редутов. Пора или нет. Началось ли? Сердце колотилось как бешеное. Чувство предвкушения давило.

— Пошли. — Радостно выкрикнул Абдулла. — Наши пошли!

Из его уст слово «наши» звучало особенно удивительно. Но, за время его службы все больше понимал, что войско мое ему стало по настоящему родным. Готов этот человек рисковать всем, что есть не только за меня, за человека, которому он многим обязан и слово давал, но и ради прочих собратьев.

Сам махнул рукой, показывал направление. Скоро все сам увижу.

Вместе с десятком Афанасия Крюкова и телохранителями, мы малым отрядом заворачивали сильнее, отрывались от прочих рейтар. Они двигались волной к лагерю, перестраивались для нового удара, нового захода на шляхтичей. Ну а моя команда в полтора десятка человек должна уйти на холм. Наблюдать, смотреть что и как пошло в бою. Раздавать приказы через вестовых.

Мы заходили в тыл пошедшей в бой бронной конницы.

Ряды ее рысью неслись на пока не понявших откуда грозит опасность, гусар.

Бояре и дети боярские, лучше всего снаряженные. Те, кто остался цел после Серпухова и пришел к нам служить в Москве. Несколько нижегородских конных сотен, самых отборных и снаряженных. Северцы Трубецкого и конечно, самый основной, опытный мой южный кулак, пришедший из-под Воронежа и с Поля. Гарнизоны пограничных городов. Самые тренированные, вымуштрованные на марше, подготовленные и верные люди. Да, не были они знатными, родословные их казались короткими и меряться с какими-то московскими родами им в этом плане невозможно. Но. Оттого и дрались они злее, стояли крепче и надежды на них у меня было больше.

Почему?

Да потому, что знали они за что сражаются. За новую, обновленную, вышедшую из Смуты, словно феникс из пепла, Русь. И там, коли все сложится, их место будет ощутимо выше, чем было до того, как пошли они за мной.

За себя, за Отчизну бились они.

А еще верили мне почти безоговорочно. Не просто по глупости своей, а потому что видели, знали, прошли сами со мной долгий путь. Понимали, я сделаю все, чтобы укрепить царство, страну, отечество. Себя на щадя уже не раз. И вот здесь, сейчас на поле, тоже в соседнем отряде, шел в бой. В первых рядах.

Поэтому и шли они.

Готовы были на свершения и жертвы. Видели в этом служение великой цели и мне, как человеку, олицетворявшему ее.

Достаточно ровными рядами, с пиками наперевес, заходили они сейчас ровно во фланг и чуть даже в тыл к прорвавшимся сквозь дымку гусарам второй волны. Так же началось движение на редутах. От наемников и от пикинеров Серафима примерно по трети, объединившись с отступившими рязанцами, пехота начала давить.

Жолкевский будет удивлен.

Против фронта крайних редутов, вроде бы, удара нет. Третья линия войска гетмана не построилась. Значит, все по плану.

Я на несколько мгновений, притормозив скакуна, смотрел на свои бронные сотни. В свете солнца кольчуги горели огнем и острия пик отбрасывали блики. В душе закипало настоящее воодушевление при виде такой мощи. Тренко вел своих бойцов вперед без сигнальных рогов, без призывов.

Кони шли рысью.

Сердце замирало от увиденного. Дробный стук копыт — все, что возвещало врага о подходе сбоку к их линиям моих бронных всадников.

Казалось бы, музыка должна воодушевлять, но на совете я пояснил, почему бить надо тихо. Обзор в шлеме ограничен. Только вперед и чуть по бокам. Идут ляхи плотным строем, по сторонам особо головами — то не вертят. Видят перед собой. Туда и бьют. И этим страшные. Если загудим мы, то выдадим себя, покажем, что идем бить их. Начнут они тут же свое перестроение, и тогда попадет наш удар не во фланг, а прямиком на их пики. Может быть не успеют они разогнаться, может у нас будет преимущество. Но бить даже на идущую шагом и слегка сломавшую строй гусарию, очень опасно.

А вот ударить тихо, так, чтобы выходя из дыма, полуоглушенные от взрывов, тяжело дышавшие люди и кони сразу же получили от нас на орехи, вот мой план.

И он удавался.

Расстояние сокращалось. Я, стиснув зубы, пристально смотрел на происходящее.

В последний момент гусары левого фланга поняли, что на них летит бронная конница, начали перестраиваться, но… Шансов успеть у них не было совсем. Да и фланг не мог стать фронтом настолько быстро. Не получилось у ляхов развернуться, и крайние хоругви получили по-настоящему разительный, ошеломляющий удар.

В нем была вся злость, вся месть за годы, когда русскую конницу гусария гоняла по полям сражения и втаптывала в грязь. Сбивала с позиций и била, как только хотела.

— Ура! — Разнеслось в последний момент перед ударом над полем.

После чего последовала сшибка.

В этот же момент масса сгрудившейся за спинами наемников, за их редутом казацкой и рязанской, конницы с луками тоже пошли в атаку. Да, они были ощутимо слабее, уступали в снаряжении и броне, но стрелы их разили не столько людей, сколько коней. Я приказал не жалать животину. Иного выбора не имелось. Все же гусар без своего скакуна не такая уж и страшная боевая единица. Медленный, пеший, хоть и хорошо защищенный. Вероятно, он сможет выйти из-под удара, выжить, выбраться, но…

Если их окружить, вряд ли что-то хорошее у них удастся. И тогда победа будет за нами.

Строй моих всадников налетел сбоку на пытающихся перестроиться ляхов, давил их. И тут взревели рога. Крайнюю ко мне хоругвь просто снесли массой. Удар, считай, пришелся фронтом по флангу, продавил его. Русские всадники, хоть и сбавив темп, неслись дальше, вгрызались в шляхетские ряды, ломали их. И самое важное, не давали возможности перестроиться.

Я понимал — это ненадолго.

Шляхта будет отбиваться и часть хоругвь изготовится к бою.

В лучшем для нас случае, к середине построения они все же развернутся. И тогда начнется кровавый бой. Да. Гусар давят со всех сторон, но это очень опасные, элитные, опытные бойцы и победа над ними будет нелегкой.

Но ощутимого разгона они выдать не смогут. Это даст нам приличное преимущество.

Тем временем казацкие шляхетские хоругви более-менее оправились от удара моих рейтар, начинали преследование. Все же огненный бой с ними вышел не такой страшный, как таранный, копейный удар по крылатой гусарии в ее слабый фланг.

Вроде все по плану. Я поднял руку, указал направление.

Мой малый отряд двигался к холму. Оттуда будет лучше видно, что происходит. Иного места с достаточным обзором всей баталии нет. А смотреть нужно. Бой принимает очень напряженный оборот. Что будет делать опытный Жолкевский пока не ясно. Первые его шаги я предсказал, а вот дальше… Был план, что он разъярится и начнет действовать необдуманно. Попытается сам проломить какую-то из пикинерских баталий или ударит все в тот же центр, для деблокировки и поддержки. Или…

Черт, чего гадать, нужно смотреть сверху.

Основные подарки ляхам мы роздали. Нужно наблюдать, ждать, что предпримет гетман. Как он поступит, поведет ли дальше своих гусар вперед. Время на нашей стороне. Оно идет и мы давим окруженных за редутами, уже на нашей территории гусар, постреливаем на флангах и вскоре перейдем пехотой в наступление.

Если ничего не предпринять, то Жолкевский останется ни с чем. Ему придется спешно отбиваться или уходить с поля, бросая здесь все.

Пока раздумывал так, мы быстро двигались к холму. Гнали коней переводя с рыси в галоп. Там, наверху, дадим им отдохнуть.

Слева, в овражке, мимо которого мы промчались, слышны были звуки боя. Наши выбивали оттуда гайдуков. Насколько эффективно пока не ясно. Но скоро гонцы все сообщат. Возможно, туда нужно будет послать еще людей. Позиция вполне нужная, допустить ее прорыва никак нельзя.

Справа от нашего маршрута располагался госпиталь, куда вереницей тащили людей. Несколько десятков шатров, костры. Там шла работа. Люди Войского вытаскивали раненых и умирающих с того света. Резали, зашивали, бинтовали. Одна из важнейших позиций. К ней никак нельзя пропустить врага.

Долетели.

От линии возов нас отделяли сгоревшие монастырские строения, руины. Здесь размещалась часть обоза, сгрудившаяся для вида. На нас оттуда смотрели несколько десятков представителей посошной рати.

Грохнуло орудие.

Дыма здесь было тоже прилично, но все же не так, как на ровной части поля боя. Враг обстреливал возы передовой линии из аркебуз, приближался и рассчитывал штурмовать позицию. Чуть ниже середины пологого подъема, метрах в трехстах от возов, маячила шляхетская конница. Уже известные казачьи хоругви и даже несколько отрядов бездоспешных, вероятно казаков.

Люди Межакова Филата отбивались. Палили из-за возов. Переходили от одного к иному, поглядывали вниз. Переругивались, подгоняли друг друга. Шел неспешный, не маневренный огненный бой. Очень похожий на позиционные баталии мировых войн.

Только здесь у нас точно было преимущество. Во-первых, прикрытие гуляй-городом. Во-вторых, мы били вниз, а противнику приходилось продвигаться вверх, подниматься, продвигаться по склону.

Я привстал на стременах, начал осматривать все поле боя.

Вестовые, что стояли здесь неподалеку, тут же переместились и встали подле нашего отряда.

Овраг между холмом и редутом на «безымянном» поле.

Ласло — пожилой, видавший виды гайдук.

Казакам удалось потеснить русских мушкетеров.

Русские потеряли несколько десятков своих, отступили, но не побежали. Укрепились дальше по руслу ручья. Там был завал, баррикада и заболоченное пространство. Небольшое не то озерцо, не то прямо топь. Проверять, лезть напрямик никто не пожелал. Судя по следам, центральную часть стоило сторониться.

Сам овраг разошелся, его склоны уменьшились. Слева струилась ключевая вода, впадающая в центральную часть. Справа склон порос непролазным кустарником. А дальше, куда и ушли московиты, стенки опять становились более узкими и еще более насыщенными влагой.

Мошек и комаров тут было с избытком, и это сильно докучало прячущимся за растительностью гайдукам.

Одна сотня собратьев осталась позади. Там, где были позиции мушкетеров. Осматривали редут, где лесом копий стояли пикинеры. Капитан допрашивал раненых. Ну или по крайней мере делал вид. Пятеро раненых московитов остались здесь. Тяжелая участь. Казаки желали отомстить и разделаться с ними. Парочку прибить успели, но остальных капитан хотел отправить полковнику. Пускай там решают что с ними делать. Он у гайдуков человек был мягкий и не любил резать безоружных без особой необходимости, а вот казацкий атаман оказался совсем иного склада человек.

С одной стороны собратьям повезло, это был тыл и боя там не предвиделось. Вряд ли русские пикинеры покинут свои укрепления и полезут сюда, выбивать малый пехотный отряд. У них проблем с кавалерией, что строится для боя, хватает.

А с иной…

Тот самый казацкий атаман. Уж больно злой он был и какой-то излишне кровожадный. То ли необстрелянный и ярился, показывал всем таким образом свое бесстрашие, то ли настоящий зверь. Оставил здесь половину своих людей и хорунжего, забрал остальных. С ними пошел к капитану разбираться о добыче.

Ласло, смотря по сторонам, цикнул зубом. Мысли медленно текли в его голове.

Дележка всегда дело сложное. И до поножовщины дойти может, а капитан человек мягкий. Благо, наших там побольше будет, чем этих оборванцев. А делить было что, дорогие мушкеты павших московитов. А еще, самое ценное, так это здоровенные и тяжелые затинные пищали. Конечно же их бросили, тащить такое добро в условиях их быстрой атаки, было невозможно. Только вот пороховой припас и пули забрали с собой.

Что там осталось, не ясно. Но раз стрельба по пикинерам не началась, особо бить нечем.

Отряд Ласло послали вперед, и они всей сотней сейчас заняли выход к тому самому болотцу, что разделяло их позиции и отступивших московитов.

Казаки засели по центру, у самого ручья. Прямо по руслу. Ну а гайдуки по склонам.

Разделяло их позиции и московитов шагов тридцать через топкое место. Но ни те, не другие, не горели желанием стрелять. Хотя пространство над болотом было открытое, слишком много зарослей на входе и выходе из него, прикрывало укрывающихся там людей. И те и другие затаились, собирались с духом. Чуть дальше от передовых позиций перевязывали раненных.

Бой утих, и никто не решался его возобновить. Просто перестрелка — трата ресурсов. Рывок через открытую, еще и плохо проходимую местность, верная смерть.

Единственный шанс обойти по полю.

Но вылезать наверх, как-то худо-бедно построиться и преодолеть по открытой местности это, казалось бы, незначительное расстояние… М-да… Такое же безумие, как и лезть напрямик. Тот, кто первым решится на такое, пожалеет. Аркебузы и мушкеты заряжены. И те и другие следят за подходами. Начни атаку и умоешься кровью.

Поэтому никто и не лез.

Ласло перемежал свои раздумья молитвой о том, чтобы капитан не дал такого приказа, не послал бы их вперед.

Его назначили, как раз, одним из наблюдателей. Он вылез почти на самый верх, залег там у края оврага, укрылся в корнях разлапистого дерева и наблюдал за происходящим. Видно ему было склон холма и русские позиции там. Почему-то здесь, от оврага до крайних укреплений русских размещенных там, был достаточно большой прогал пустой, ничем и никем не прикрытой местности.

Наверху стояли возы, за ними сновали московиты.

Здесь тоже имелась укрепленная позиция.

А по центру — ничего! Между оврагом и вершиной можно же и конницей ударить. А защиты никакой. Чудно. Непонятно. И это вводило старого Ласло в недоумение.

Может волчьих ям там нарыли русские. Только уж больно ловко. Так, что не приметишь, пока не подойдешь. Лезть проверять гайдук считал смертельно опасным. И без приказа сам ни за что не отважился бы. Там он бы стал хорошей целью и для мушкетеров, и для казаков, что скрывались за возами. Они могли сделать вылазку, заметив, что кто-то лазает и пытается раскрыть их секреты. Если они там, конечно, были.

А медленно, неприметно ползти, то это сколько на пузе пробираться? Да и риск все равно велик.

Капитан уже послал к полковнику Дуниковскому человека, чтобы тот все подробно изложил. Пусть паны решают что делать. А он, старик Ласло, посидит и посмотрит. Без приказа под пули лезть ему не с руки. Жизнь она одна, и она ему еще дорога.

Идиллия продлилась недолго.

Приметил его опытный глаз два важных момента.

Первый — вдалеке, но так, что с позиций было видно, пронесся наверх на холм к руинам каменных строений, небольшой отряд. Казалось бы, прошел, да и плевать. Мало ли русских здесь по своему тылу может ездить. Только вот знамя. Знамя у них было уж больно красивое. Красное и со святым каким-то мужем. А может господом. Русские такое любили и почитали. Как бы ни сам царь или кто у них там за него, воевода? Под таким вполне мог мчатся он.

Ласло сообщил об этом немедля.

А второй момент заставил гайдука напрячься. Предвещал он кровавую перестрелку, а то и штурм.

Почти сразу, как поднялся этот малый конный отряд на холм к позициям мушкетеров, по краю оврага двинулась вереница русских. Московитам шла подмога. Ласло считал, всматривался, хмурился. Даже чуть вылез наружу на пузе, подставился под пули, рискнул. Но оно того стоило.

К засевшим мушкетерам двигалась еще сотня. По этой стороне, а может еще сколько-то по другой. Что там наблюдатель? Это плохо. Очень плохо!

— Куда, чего там? — Раздалось из-за спины, снизу. — Ласло, чего?

Он выждал, смотрел еще несколько мгновений. Повернулся к своим трем парням, сидящим чуть ниже его в ожидании, произнес холодно.

— К русским идет подмога. Дело скоро будет тяжелое. Сто человек.

После чего сполз обратно и укрылся в корнях, получше перехватив аркебузу.

Информация ушла дальше по цепочке, а старый гайдук смотрел во все глаза. Отсидеться им видимо не удастся. Эти чертовы русские сейчас соберутся и полезут в атаку.

В дыму за русским центральным редутом.

Стэфан — молодой всадник казацкой хоругви Миколая Струся.

Чертовы русские устроили настоящий ад.

Только казацкие хоругви вышли из дымки, только ощутили себя свободными от этой вони, вдохнули полной грудью, изготовились, как… Они появились прямо перед нестройными рядами, молча, без своего безумного «ура» и звуков горна. Нещадно разили из аркебуз, косили шляхтичей, знали, что кольчуги с такого расстояния плохое подспорье.

Стэфану повезло. Он и его собратья шли в самом центре, а удар пришелся на левый фланг. И то, что казалось вначале ужасным местоположением для маневра, спасло им жизни.

— Стройся! Вперед! — Орал изрядно охрипший ротмистр. — Вперед! В… Сабли вон.

Тут бы копьями ударить, только почти все они остались там, у рогаток.

— Сейчас гусария вас в землю втопчет. Твари. — Зло выпалил Стэфан. Рука сама выхватила клинок. Пятки толкнули скакуна, и он повел его рысью через хаос, забирая все ближе к валу и надолбам.

Фланг дрогнул. Огненный напор русских оказался слишком тяжелым.

Шляхта под шквалом свинца попятилась, не выдержала, и без того сломанные порядки мигом превратились в кашу и полный хаос. Лошади бесновались от боли, вставали на дыбы, скидывали седоков. Те сами падали, вцеплялись в гривы скакунов слабеющими руками.

Кого-то тащили, волочили по земле. Кто-то пытался подняться, убраться подальше, отступить. Но получал пулю или попадал под удары обезумевших лошадей.

Земля под ногами дрожала. Латники шли через дымку им на подмогу.

Скоро… Продержаться совсем немного. Ударить первыми, а за ними уже пойдет настоящий молот!

Но тут слева и спереди от себя, за совершенно смешавшимися рядами нескольких казацких хоругвей, получавших все новые и новые порции свинца, Стэфан увидел нечто ужасающее. Русская конница шла в бой. Бронная. Такую он не видел… Да что там говорить, никогда он не видел, чтобы эти восточные варвары атаковали настолько ровно, строем, хорошо выверенными линиями, как их гусары, и к тому же были закованы, пускай не в латы, но на манер его славной хоругви. И было их чертовски много. Точно больше полутысячи.

Откуда?

Эти мысли резко вылетели у него из головы, потому что в коня, пытавшегося вывести его из окружающего хаоса, врезалась совершенно обезумевшая от боли лошадь. Скакун под ним устоял, но самого седока тряхнуло так, что он чуть вновь не отправился в свободный полет. Ногу опять резануло дикой болью.

— Дьявол. — процедил шляхтич сквозь зубы.

Сознание помутилось от боли. Он вжался в гриву. Вцепился руками, только бы не упасть. Только бы удержаться и не уронить саблю. Вперед, только вперед.

— Вперед! — Вторил его мыслям ротмистр, ведя за собой их отряд. Тех, кто остался.

Сцепив зубы и приходя в себя, Стэфан дал пяток своему скакуну, сжал, направил. Миг, другой неровной тряски и наконец-то выровнял его, повел следом за формирующимся ударным кулаком, влился в него.

Уставился вперед. Расстояние сокращалось, враг был все ближе.

Русским конец. Не удерут они. Мы возьмем их в сабли. Впереди лагерь. Дойдем, будем грабить и убивать. Это прорыв. Это агония поражения. Им конец, уже ничего не поделать. Славная победа, и мы принесем ее гетману на острие наших клинков!

— Вперед! — Внезапно конь ротмистра замер, ноги его подкосились, и он рухнул вперед головой, как подкошенный. Словно перерубили ему передние конечности. Их предводитель полетел кубарем, через голову вылетел из седла, покатился по траве.

Что стало с ним Стэфан уже не видел. Пролетел рысью мимо, гнался за русскими.

— Вперед! — Заорал уже сам и несколько десятков глоток тех, кто мчался рядом поддержало его крик.

Легкие бездоспешные рейтары уходили. Их последняя полусотня разрядила аркебузы и понеслась вслед остальным.

— Не уйдешь! Стой! — Нужен только один бросок и им конец.

Все же лошади шляхты были сильнее и выносливее. В гонке они должны догнать этих проклятых московитов.

— Бей!

Хаос постепенно оставался позади. Они, став неким местом сбора выживших, готовых биться, не павших от пуль, неслись вперед, выхватили сабли и орали. Призывали остальных, собирали вокруг себя. Но тут рейтары начали разворачиваться, перестраиваться, заходить полукругом. Каждый из них готовил для выстрела пистолет. А у шляхты только у единиц оставался, после дыма и боя в нем, заряженный огнестрел.

— Саблями бей! — Взревели уже сотни глоток.

Все же их оставалось много, и надежда была на то, что своей доспешной массой они прорвутся через пули и сокрушат стрелков. Собьют их.

Русские разворачивались, огибали их острие удара, а за ними для атаки выступала более легкая, вооруженная луками и копьями, дворянская конница. И ее было много.

Стэфан зло ощерился. Да, врагов больше, но он славный воин Речи Посполитой. Его конь сильнее, его доспех лучше и выучка рыцаря не даст ему пропасть в бою.

— Бей!

С дружным яростным воплем остатки казацких хоругвь, истощенные боем за центральный редут, перестрелкой со стрельцами и огнем из аркебуз, готовились бить рейтар. Они не видели, что за их спинами несколько тысяч русских всадников из казаков и конных рязанцев, волной идет добивать тех, кто замешкался и потерял строй, а также готовится накрывать тыл гусарских хоругвь, начавших разворачиваться против врезавшихся в левый фланг их построения всадников, ведомых Тренко Черновым.

За редутами завязывался ожесточенный, кровавый бой.

Я привстал на стременах, смотрел во все глаза на то, что происходит на поле боя. Стиснув зубы, наблюдал как мои рейтары отходят к лагерю, заманивают остатки шляхетских казацких хоругвь за собой, растягивают их, уводят от гусарии подальше.

Должно получиться, должно выйти с малыми потерями. У меня каждый собрат на счету!

Во фланг рвущимся вперед врагам готовился бить отряд Трубецкого и еще несколько примкнувших к нему московских сотен старого дворянского строя.

Что до гусарии, то она разворачивалась. Яростный удар моих лучших сотен смял где-то треть их построения, но сейчас Тренко становилось все тяжелее. Даже не успев разогнать коня рысью, гусары оставались очень опасным и стойким противником. Взрывы и огонь в центральном редуте не сильно повредили им. Да, покосили, видимо, несколько десятков, что уже было хорошо, но не более.

Сейчас моей элите тяжело придется, но должны устоять. Выполнить боевую задачу.

Надежда была на то, что заходившие в тыл всей прорвавшейся по центру коннице, казаки Чершенского и рязанцы сейчас начнут атаку и это станет настоящей проблемой шляхты. Гусары хоть и хороши в бою, все же не так маневренны, как легкая дворянская конница. Их окружат и начнут давить со всех сторон, не давая совершить яростный удар, в котором их основная сила. И будут постепенно догрызать.

Стрелы вряд ли навредят латникам, а вот их коням…

Да, жаль животных, но иного выхода нет. Еще до битвы я понял это.

У редутов, в дыму, уверен, моя пехота тоже перестраивалась. Сейчас должно сформироваться четыре формации. Наемники самые левые, дальше вместо центральных рязанцев их смесь с немцами и пикинерами Серафима. Дальше самый ближний к холму отряд, пикинеры и стрельцы.

Взор мой пал на овраг, отделяющий задымленные редуты от холма

Врага удалось остановить там, где я и рассчитывал. Нельзя было пускать его дальше. А чтобы усилить позиции, туда сейчас по две стороны от ручья, по краям двигалась пара сотен стрельцов. Хорошо. Стоим, держимся.

Что дальше?

Напротив моей новой позиции строились для атаки конные шляхтичи. Видимо идея ударить по склону холма на прорыв, наконец-то пришла в голову Жолкевского.

Я видел, как три гусарские хоругви при поддержке примерно вдвое большего числа облаченных в кольчуги бойцов, готовились как раз для того, чтобы прорываться между холмом и оврагом. Пехота более настырно стала обстреливать возы, за которыми прятались мои казаки. Гуляй город отвечал, но несколько лениво. А там, у подножья пологого холма, по фронту готовилась поддержать удар на высоту примерно тысяча хорошо снаряженных всадников.

И, что меня сильно удивило, основной резерв Жилковского тоже пришел в движение.

Отсюда было видно, как те, кто выжил после первой атаки и отступил, постепенно собираются против редутов. Хорошо, приемлемо. Мы к этому будем готовы. А свежие, последние нетронутые и не задействованные в бою силы, группируются против моей позиции.

Знамя увидели? Отлично.

Правее, против позиций на дороге, где стояли мои значительные по размерам, но не проверенные и не обстрелянные силы во главе с отцом и сыном Голицыными, действовал совсем малый отряд противника. Буквально полтысячи всадников. Да, там тоже были гусары, но численное преимущество было на моей стороне, как и фактор сложной для атаки кавалерии местности.

Отлично.

Погладил подбородок, подозвал вестового.

— Мчись вначале к французам…

— К фрягам? — Удивленно переспросил, явно не понявший меня вестовой.

— Да, к ним, к Луи и его рейтарам. Передай, пусть незаметно поднимаются сюда. Прикрываются холмом.

— Они-то, господарь, по-нашему, по-русски… — Гонец явно был озадачен фактом того, что ему нужно будет выдать задачу иноземцам.

— Там есть наш человек. Переводчик. Мой личный фряг. Который вас всех гонял еще с Воронежа — Я улыбнулся, и вестовой успокоился, Франсуа он знал в лицо. — Дальше… Дальше к оставшемуся резерву, боярам московским. Им тоже самое. Не торопясь и аккуратно. Потом лети к Голицыну и скажи. Пусть готовит всю конницу, что есть, для удара. Если считает, что риск велик, то пусть отведет ее подальше и тоже к нам, как можно более скрытно. Ясно.

— Все сделаю, господарь.

— Давай. — Я хлопнул его по плечу.

Парень поклонился и помчался вниз с холма.

А я, сведя брови, наблюдал. Ерехонка, снятая еще в момент подъема сюда, покоилась на моем седле. Без нее как-то обзор был ощутимо удобнее. Ну а как в бой пойду, так накину, делов то. А без боя, видимо, сегодня не обойтись.

— Ну что, господарь. — Лихо выдал Богдан, тоже смотрящий во все глаза на происходящее у подножья холма. — Возьмем гетмана в плен?

— Не говори гоп, казак. — Улыбнулся я ему. — Но, если бог даст, возьмем.

Загудели рога, и конница Речи Посполитой пошла вперед. Часть ее поддержать атаку пехоты на холм, а часть в маневр, в надежде обойти холм и зайти нам в тыл.

Я наблюдал с холма за происходящим. Как-то само собой брови свелись и выглядел я, уверен, грозным и собранным. Суровый господарь Игорь Васильевич.

Еще бы.

Битва перешла в самую горячую фазу. Накал событий все возрастал. Запасы, припасенных мной сюрпризов, постепенно заканчивались. А биться с ляхами и их гусарами в чистом поле лицом к лицу, сущее безумие. Только хитростью их одолеть. Жестко и зло.

Между редутами и лагерем в моем тылу шел ожесточенный бой. Вроде бы мы окружали, давили, загоняли там вторую волну атаки. Такого ляхи не ждали, но на уничтожение всей этой группировки уйдет время. А тут… Отряды конницы сейчас выдвигались для удара на холм и в обход. Хорошо, там кое-что еще есть.

Но вот за этой волной будет еще третья. Или… Или потери заставят ляхов отступить? Кто знает.

Повернулся, посмотрел что там за спиной.

Масса французской конницы, отличных, хорошо снаряженный рейтар, перестраивалась. Они подтягивались ближе, становились в тылу моих позиций. Гонец же, посланный мной, унесся дальше.

Шустрый малый, скоро обернется.

Там последним моим и самым ненадежным резервом, была сборная солянка боярской конницы. Личные люди и собранные родами всадники Шереметева, Репнина младшего, Прозоровского, Волконского, и прочих знатных людей московских. Причем часть их бойцов, самую лучшую и хорошо защищенную, но малочисленную, я вывел в ударные бронные сотни Тренко и приписал к легким рейтарам. В зависимости от снаряжения. Как говорится, соответствуют, пускай идут в бой с лучшими. А те, кто остались под началом бояр и князей, это бойцы старого строя с луками саадакам.

Полковником там встал опытный и горячий Шереметев, Фёдор Иванович.

Хотел он вести людей в бой.

Да, у многих, правда, были копья. Только вот без доспеха их использование казалось мне совсем уж рискованным. В лобовой сшибке даже не с гусарами, а с казацкими хоругвями ляхов, сбили бы их и рассеяли.

Поэтому пояснил я полковнику свое видение ситуации. Считал, что бросать в бой такие части нужно уже в финале, когда враг дрогнул и бежит. Или в самый тяжелый момент, чтобы перевесить чашу весов в нашу пользу.

Еще у меня были люди Голицыных. Часть из Москвы, но большая из-под Можайска. То резервное воинство, что собрал младший. Но они сейчас прикрывают дорогу. Да и в опытности этих людей я очень сомневался.

Вновь перевел взор.

Построившись узким фронтом, можно сказать коробкой, довольно непривычной для удара шляхетской кавалерии, ляхи пошли в обход холма. На рысь пока не переходили.

— Давайте из пушек по ним! — Выкрикнул я. — Братцы. Пускай решат, что мы испугались.

Артиллеристы на позиции меня не слышали. От стрельбы уши их прилично заложило и, хотя разделяло нас метров пятьдесят или даже меньше, никак на приказ не отреагировали. Я махнул рукой вестовому и тот рванулся к орудиям.

Развернуть и пальнуть они должны были успеть.

Подбежал Межаков Филат, глянул на сына, что восседал на скакуне подле меня, тот улыбнулся, поклонился батьке, но промолчал.

— Господарь. — Начал в прошлом казацкий атаман, а сейчас мой полковник. — Мало нас. Если всеми навалятся…

— Держаться. Подмога придет. Главное, чтобы вторую линию не взяли.

— Понял.

Укрепления на холме имели две линии. Первая располагалась шагах в восьмидесяти от верха и состояла только из возов. Ну а вторая, на самой вершине. Опиралась она на обгоревшие строения. Между ними были установлены части гуляй-города.

— Будет туго, отходите сюда. Ко второй линии.

— А пушки?

Действительно, они стояли там, ниже, чтобы демонстрировать ляхам всю свою мощь. Целых две, а еще имитация из бревен и колес, снятых с телег, показывающая остальные двадцать.

— Да черт с ними. Пороха там не много. Запасы основные здесь.

— Понял.

— Стоять надо, казак. Надо стоять. — Я строго посмотрел на него.

— Устоим. Только… Мало нас, а их то…

— Ничего, Филат. Подмога будет.

Он кивнул и резво двинулся к своим.

— Волнуется, батька. — Проговорил сухо Богдан.

— Тяжело его людям будет. Вот и волнуется. За дело, за людей.

— Легко в бою не бывает. — Мотнул он головой.

За русским центральным редутом.

Стэфан — молодой всадник казацкой хоругви Миколая Струся.

Молодой пан подгонял своего скакуна, торопил что было сил.

Злость накатывала волнами, дикая, душащая ярость. Догнать! Убить! Отомстить! Расстояние действительно сокращалось. Русские чуть тормозили и разворачивались, но не успевали для удара в сабли. И острие шляхетской атаки, которым стал он и оставшиеся в живых собратья из его хоругви, вот-вот и влетит в их массу. Ударит, сомнет, опрокинет.

Это победа!

Слева, он знал это, собратья поворачивали для того, чтобы сойтись с этими московитскими варварами, вооруженными луками. Стрелы уже начали падать, но дальше, за спиной. А он… Он видел врага и, сцепив зубы, направлял скакуна вперед.

Дело пошло на мгновения.

Рейтары, чертовы легкие стрелки были так близко, пытались разойтись, встать как-то полукольцом. Не успевали.

Пистолеты.

Господи спаси нас всех! И дай добраться, дай ударить раньше выстрела.

Но нет! Грохнул залп. Следом еще и еще один. Русские не просто так отступали, они растягивали их фронт, оттягивали на себя казацкие хоругви, чтобы оголить и разбить самый основной молот войска Речи Посполитой — крылатую гусарию.

Она сражалась где-то там, позади. А они… Они ушли слишком далеко. Их будут бить порознь.

— Вперед! — Молодой пан не узнал своего голоса.

Конь под Стэфаном всхрапнул, взревел, взвился. Плечо парня обожгло болью. Крутануло, вывернуло так, что он стал заваливаться из седла. Терял сознание. Сабля! Пальцы перестали ощущать рукоять. Дьявол! Остаться безоружным здесь, в этой схватке! Нет! Мимо него пролетали собратья, а он замер. Скакун не слушался, переступал с ноги на ноги. Уже даже не шел, а пытался устоять, не пасть.

— Давай! — Слезы бессилия выступили на глазах Стэфана.

Удар. Какой-то обезумевший коняга влетел в него. Нога… Многострадальную ногу обожгло болью так, что он на миг потерял сознание. А может…

…Земля.

Болело все. Стэфан лежал ничком. Мисюрка куда-то слетела, он не чувствовал ее. На губах ощущалась кровь. Губы — сплошной синяк, глаз опух. Скула стесана.

Господь, как тяжело. Как больно!

Доспех давил тело, словно несколько пудов навалилось сверху. Движения давались с трудом. Попытался встать… Уперся. Нет, это не доспех. Он лежит под чем-то. Но… Но ноги свободны, и он ощущает их. Не сломан, жив, надо сражаться. Надо выжить. Обе ноги отдаются болью, но слушаются.

Как так вышло? Он вылетел из седла и не понял этого?

Сабля! Где она? Точно, потерял. Правое плечо горело огнем, рука не слушалась.

Ползти. Вперед. Он, подгребая под себя землю, начал выбираться, скользить по влажной от крови траве. Оказалось, что ему повезло. Небольшая рытвина, канавка, изгиб рельефа спасли от смерти. Конь, не его, а чей-то другой, это было понятно по цвету, лежал поверх. Придавил его своей тушей ниже лопаток. Но выбраться можно. Нужно! Или ему конец.

Вокруг слышались крики, вопли, выстрелы, звон сабель. Полнейший хаос на поле боя.

Кто-то призывал к знамени. Взревел протяжно рог, но тут же его гул оборвался.

Вперед!

Наконец-то выбрался, толкнулся. О, рукоять, в траве. Удача. Сабля не его. Да плевать, оружие и есть оружие. Попытался подняться и тут мимо пролетел скакун. С трудом удалось увернуться, инстинктивно отмахнуться саблей. Попал по ногам. Свой? Чужой?

Да черт, главное выжить!

Он вскочил. Голова отозвалась резкой болью, она кружилась, в глазах двоилось, кровь текла из ссадины на лбу, а сбоку все горело. Мисюрка улетела не просто так, разбила ему и исцарапала пол лица. Но, возможно, спасла или…

Плевать.

Он взревел, словно раненый, обезумевший зверь. Это вышло само собой. На инстинкте.

Кто-то был рядом. Слева. Стэфан повернулся и это спасло ему жизнь. Клинок ударил на излете. Попал не в голову, куда шел, а в плечо. То самое правое, которое и так уже было избито и не слушалось.

— Падаль!

Саблей в левой руке он отмахнулся, отпрянул, пошатнулся, но замер. Устоял и был готов биться за свою жизнь.

Кто это?

Зрение слушалось плохо.

Чертов русский на своем скакуне гарцевал рядом, над ним. В руках сабля. Кривая ухмылка на лице. Один из этих рейтаров. Или их двое? Или мне кажется… Нет! Меня так просто не взять. Где наши? Где все? Почему я… Я один! Нет, не может быть.

В подтверждение того, что он все же не одинок в этом кровавом ужасе полным боли, вокруг звенела сталь. Но голова молодого шляхтича шла кругом. Он плохо понимал что творится. Видел только врага и всем естеством хотел выжить.

От удара о землю в нем что-то помутилось и никак не хотело возвращаться обратно.

Русский вновь атаковал.

Левой рукой отбиваться непривычно. Но кое-как пан отразил удар. За ним последовал еще и еще. Этот московит наседал, пытался задавить конем, рубил клинком. Не давал ни мгновения опомниться. Повалить и заколоть, вот к чему он стремился.

— Спускайся! — Заорал Стэфан. — Бейся как рыцарь! На равных.

Но русский даже не думал слушаться. Внезапно он отпрянул, толкнул лошадь. Мимо пронесся кто-то еще. Доспешный, значит свой. Грохнул выстрел из пистолета, второй. Откуда-то сбоку. Лошадь встала на дыбы…

Стэфан не видел этого, он бежал. Или ковылял. Тут как посмотреть. Куда? Подальше отсюда. Убраться, прорваться назад, вернуться к своим. Но где они? Под ногами были тела коней и людей. Кто-то поднимался. О…

— Вставай. Вставай!

Это был их хорунжий. Рядом валялось грязное, пробитое пулями, посеченное знамя. Стэфан подхватил вначале своего собрата, потянул. Тот мотал головой, но все же поднимался. Лицо его было окровавлено, уха и части кожи не было. Видимо пуля… Пуля сорвала мисюрку и… Плевать. Он жив, значит мы можем драться.

Знамя!

Слева был кто-то еще. Стэфан вскинул саблю. Нет, это свой, в кольчуге.

— Сюда! Все сюда! — Взревел он. Рухнул на колено, схватился за древко, поднял, вновь заревел что-то уже нечленораздельное. — А-э-а!

Слева и справа, перед ними и за спиной шел бой. Одиночные всадники и отряды гарцевали, гоняли друг друга. Павшие и лишившиеся коней, тоже вступали в бой. В ход шло все. От пистолей и аркебуз, которые по большей части использовались как дробящее оружие, до камней и кулаков. И конечно же сабли и палаши, ножи и тесаки.

Все, только бы выжить.

— Зачем я здесь? — Простонал Стэфан, упирая знамя древком в землю. — Зачем? Господь!

Вокруг собирались шляхтичи. Грязные, побитые, израненные, истекающие кровью. Крики и поднятый штандарт становились чем-то, что собирало их, павших духом и лишившихся всего. Бой был повсюду, вокруг. Но это не было славной битвой строй на строй. Война стала кровавой свалкой, где все убивают всех. Ничего возвышенного, рыцарского, достойного Стэфан здесь уже не видел.

Зато он видел, как полтора десятка русских всадников приближаются к ним. Часть перезаряжала на ходу свои аркебузы, но большинство готовились бить их, грязных, израненных, ставших пехотой, в лихом сабельном ударе.

— Стоим! — Взревел Стэфан. Если помирать, так с честью и славой. Но лучше жить. Жить!

Русские дали пяток коням и резко пошли рысью. Даже их маленькие скакуны могли снести пехотинца своим ударом. И те, и иные знали это.

— Господь!

Но выкрик шляхтича потонул в дружном:

— Ура!

Я привстал на стременах и вертел головой, чтобы увидеть и понять, что происходит на поле брани. Как реагировать, куда слать вестовых.

Вокруг все стало происходить все быстрее и быстрее. Ускорилось. Резервы таяли, а враг все еще был силен и опасен.

Как я и думал, победу придется не просто брать, а выгрызать. Тяжело и мучительно.

Прямо на фланге, в каких-то метрах трехстах слева от холма, сейчас разворачивалось яростное противостояние. Попавшие в волчьи ямы и под разрывы «мин» шляхтичи подверглись еще и атаке французских рейтар. Те заходили сейчас для огненного боя, расстояние сокращалось и судя по тому что я видел, все пройдет неплохо. Не успеют паны перестроиться и дать какой-то толковый ответ. Их малочисленные гусары зажаты между волчьими ямами и более легкими всадниками. Развернуться для удара им будет очень и очень нелегко.

Может хаотично отстреляются из пистолетов. Вряд ли что-то большее.

На копейный удар выйти очень тяжело.

Против аркебуз и рейтпистолей все это слабовато. К тому же французы доспешные. Не в полных латах конечно, но кирасы и марионы вполне неплохая защита. Некоторых она спасет от смерти, это уж точно, поэтому можно подойти ближе и палить с лучшей, убойной дистанции. Луи де Роуэн должен справиться с задачей, отбросить шляхтичей, рассеять. А еще, выкосить их лошадей, что самое важное.

И шансы на это есть, потому что биться конные наемники будут условно наравне с поляками по уровню снаряжения и оснащения.

Моим до такого еще далеко. Тут уж что есть, то есть.

Пока под Тулой заработают сталелитейные и железнодельные заводы. Это, дай бог — годы, если не десятилетия, чтобы все войско переоснастить.

Что там у них?

Перевел взгляд за редуты.

Легкие рейтары вытащили, выманили на себя среднюю конницу Речи Посполитой. Почти что у самого лагеря развернулся рай этого столкновения. Мои развернулись, дали залп из пистолей, а вот дальше пошло все не очень хорошо. Шляхта не дрогнула, хоть и понесла приличные потери, сильно растянулась по флангу. Все же они смогли ударить, связать часть моих всадников боем. Пускай и всего человек тридцать, может полсотни ударили в сабли. Но это все же потери среди моих райтар.

И хотя на помощь им пришли конные сотни старого строя, остававшиеся в тылу, дело перешло к нежелательной рукопашной. А в ней мы уступали по оснащению врагу.

Еще лишние потери. Черт.

Сборная солянка Поля, не имеющая хорошего снаряжения и не перешедшая к Чершенскому под его начало, дала залп из луков. Шляхтичи падали, но не так много, как мне хотелось А потом, поддерживая рейтар, мои ударили саблями и копьями, у кого они были.

Завязался бой.

Да, моих людей явно больше и они давили, теснили слабеющего и истекающего кровью врага, все же легкой прогулкой этот бой не оказался.

В тыл к шляхте заходило еще несколько сотен конных рязанцев. Они должны завершить это столкновение и развернуться.

Время! Черт! Время! Быстрее парни!

Вы нужны мне свободными и готовыми к новым свершениям!

Еще тяжелее было все у Тренко. Но, я рассчитывал на свою элиту и, ставя им задачу понимал, просто не будет. Поначалу — то все шло весьма гладко. Где-то треть построения гусарии удалось смять лихим ударом, а потом напор ослабел. Сейчас элита Речи Посполитой начала перестраиваться. Центр удерживал бойцов, как мог. Отбивался и стоял против превосходящих сил за счет более мощной брони. А тыл, оставшиеся хоругви две или три, готовился к яростному лихому удару, который вряд ли бы выдержали мои бойцы.

Их бы просто смяли. Все же не те кони и не такие доспехи, чтобы биться лицом к лицу с гусарами.

Но тут случилось то, на что я и рассчитывал.

Вовремя подоспел Чершенский и вторая часть конных рязанцев. Они осыпали перестраивающиеся тылы гусарии стрелами, посеяли там приличную панику. Видел я, как лошади встают на дыбы и начинают бесноваться. Порядки ломались, атака провалилась не успев начаться.

Всадников поразить было сложно, а вот коней ощутимо проще.

Да, этих шляхтичей потом еще придется бить уже пешими. Вряд ли они сдадутся просто так. Но без своих могучих скакунов они уже не так опасны.

Все же их было не так много и не такой великой силой они ударили второй волной. В отличии от первого удара по всему фронту, здесь в прорыв пошло ощутимо меньше латников. Вероятно…

Я всмотрелся, прикинул по количеству знамен и занимаемого пространства.

Вряд ли их вошло в прорыв больше тысячи. Часть была разбита лихим ударом, а остальные, хоть и представляли угрозу, но сейчас смешались. Без поддержки было бы тяжело, очень тяжело, а так выходило, что окружали мы их и давили числом. Конных лучников было много, хоть каждый из них и уступал гусару, массой стрел и ударом в тыл они компенсировали свои недостатки.

Здесь вроде все складывается хорошо. Только время… Время уходит, а враг готовится атаковать вновь.

Что там пехота?

Дым над центральным редутом постепенно рассеивался и становилось видно, что две пехотные формации там занимали оборону. Ощетинивались пиками и копьями. Орудия вновь были в наших руках. И, скорее всего, их можно было вновь использовать. Вряд ли шляхта как-то успела их повредить.

Это отлично. Еще один залп сможет положить хоть сколько-то гусар. А это несомненный плюс.

По флангам продолжали греметь аркебузы. Там шла неспешная перестрелка. Несколько казацких хоругвь, маневрируя на дальней дистанции стрельбы, палили в мою пехоту. Та отвечала. Потери были и у тех, и у других, но из-за низкой интенсивности, судя по всему, незначительные.

Вздохнул, осмотрел поле брани еще раз.

Провел рукой по подбородку, вздохнул.

Беспокоило меня то, что за всем этим, на стороне построений Жолкевского, строится еще один ударный кулак из латников. Судя по всему, в него входили те, кто выжил, отступил после первого удара. Остался конным и готовым сражаться.

А это где-то, по моим подсчетам, около полутора тысяч всадников. Много! И это не казацкие хоругви, а все те же крылатые гусары. Уже раз битые, но не сломленные. Им мы могли противопоставить только пехоту. Пока что только так. Пикинеры должны выдержать удар. Ждать, пока за их спинами не выйдет из боя победителем основной состав моей кавалерии.

И тогда уже можно что-то делать. Закладывать маневр, подпирать, поддерживать.

Иначе… Иначе все резко станет плохо.

А еще, уже против моей теперешней позиции, в тылу идущей на приступ в поддержку пехоты средней конницы, строился резерв Жолкевского. Вот это плохо. Здесь пока что бить их мне нечем. Только держаться за укрепления. Через возы и гуляй город гусарам не пробиться. Тут нужны бреши в укреплении.

И ляхи как раз пытались их проделать.

Чахлая польская пехота в этот миг рванулась на штурм. Это были преимущественно какие-то плохо снаряженные казаки и несколько, более-менее похожих на стрельцов, сотен. Вроде бы три. Интенсивная перестрелка не шла им на пользу. Вот и решились наконец, несмотря на потери, перейти к более яростным действиям. Мои бойцы прятались за телегами и разили врага ощутимо лучше. К тому же у казаков, идущих на приступ, далеко не у всех был огнестрел. Стрелковую дуэль им было никак не выиграть.

Но, ощутив что сзади в удар двинулась конница и явно получив приказ расчистить проходы, они все поднялись и быстро двинулись вперед. Одним рывком решили преодолеть разделяющее расстояние.

Рискованно, но иначе им никак нельзя.

Я сцепил зубы. Скоро нам понадобится помощь боярской конницы. Без них вряд ли устоит Межаков Филат. Люди его опытные и их прилично, около тысячи, ровно десять тактических сотен. Но отбиваться от наседающих, равных по силе, а то и уступающих пехотинцев, это одно. А вот если они проделают бреши и в бой пойдет кавалерия, за которой еще и крылатые гусары рванутся на нас, дело будет плохо.

Этих парней мне останавливать почти что и нечем.

По крайней мере пока.

Я вновь глянул вниз, где шел отчаянный бой. Быстрей бы Тренко и все эти мои основные конные силы справлялись со своей задачей. Скоро они мне все понадобятся здесь и там, за редутами, для маневра и поддержки.

Бой ожесточился. В нескольких местах на возах завязалась отчаянная битва. Казаки лезли вперед с каким-то безумным остервенением. Орали, вопили, пытались прорваться и расцепить возы, хотя бы в нескольких местах.

Я наблюдал от гуляй города, который обороняли всего три сотни. Пять было у первой линии и они все уже сражались. Кто палил в направлении рвущихся вперед врагов, а кто уже бился с ними в рукопашную, пытаясь отбросить назад. Не дать преодолеть, перелезть на нашу сторону и расцепить.

Две сотни людей Межакова схоронились между нашими линиями обороны. Оставались в резерве. Чтобы подпереть направление, которое будет самое тяжелое.

Уверен, скоро придется пускать их в ход.

Враг, понимая что сил на весь фронт ему не хватит, сконцентрировался на трех участках. Как раз на каждую сотню огненного боя по одному. Эти жолнеры, построившись рядами, выдавали почти постоянные залпы по узкому фронту. Казаки, прикрываемые огнем, как раз и смогли подобраться к возам, завязать там рукопашную.

Тогда стрелки стали прикрывать фланги их ударов.

Конница поднималась, наращивала темп и почти что вышла на линию огня. Видел я, как готовят они аркебузы. Будет тяжело. Сейчас огонь только усилится.

Овраг между холмом и редутом на «безымянном» поле.

Ласло — пожилой, видавший виды гайдук.

Вокруг творилось настоящее безумие.

Да, привычное, боевое, кровавое, к которому Ласло привык, но… Безумие. Слишком дымно и сыро. Овраг, здесь долго будет так, не развеется. Орудовать придется все больше вслепую. Легкие требовали воздуха и работали натужно. Ноздри закладывало, они чесались и постоянно хотелось то ли чихать, то ли кашлять. Глаза слезились.

Но! Их дело сделано. Конницу они прикрыли, а то, что с ней произошло…

Уже дело десятое. Они приказ выполнили. Нужно выжить!

Старый гайдук, прихрамывая, все же нога его пострадала в этих проклятых корнях, сократил дистанцию с бьющимися впереди. Его собратья атаковали привычно, размахивали топорами, но у стрельцов, этих чертовых русских, были бердыши.

Удар и один из парней полетел на землю с рассеченной грудью.

Бородатые московиты в длинных кафтанах отлично умели пользоваться своим грозным оружием. Не безусые юнцы, не старики. Видно, что прошедшие через многое тренированные бойцы.

Рывок в обход. Зайти во фланг и атаковать.

Через боль в ноге, шаг, второй.

— На! — Ласло ударил сбоку на вытянутой руке.

Очень опасно, так можно и оружия лишиться, но и для врага такое тоже неожиданность. С такой дистанции не бьют. Да еще и дымка, чем дальше враги, тем хуже видны их движения.

Старый гайдук вылез как чертик из табакерки.

Стрелец заметил его краем глаза. Инстинктивно прикрылся, подставил бердыш. Топор гайдука своей бородой зацепился за… Черт пойми за что, да и плевать. Ласло рванул. Петля не давала потерять оружие, а в левой уже был зажат короткий, засапожный нож. Им разить впритык, если московит не устоит и полетит в грязь.

Но он отбивался, рванул на себя.

Миг борьбы и казалось, более крепкий стрелец берет верх. Еще и нога подводила.

— Дьявол! — Взревел Ласло.

Помощь пришла с фронта.

Гайдуков здесь было больше, и они все прибывали. Скатывались сверху в овраг, орали боевой клич. Мчались на врага. Злые, опытные парни. И на замешкавшегося московита тут же налетел один, а потом еще. Его сшибли, уронили в грязищу. Кому-то из нападавших тоже не повезло. Стоящие рядом русские, отступая, разили своими бердышами.

Слышались проклятия, как на русском, так и на родном венгерском, а еще польском, привычном для более молодых, не пришедших с самим Ласло. Все же он — то был парнем старой закалки. Давно здесь в роте. Давно воюет.

Падая, стрелец потянул за собой сцепленные оружия. Он не выпускал его из рук, барахтался, отбивался. Пытался встать. Но двое навалившихся вдавливали его в грязь, лезли туда сами.

Ласло покачнулся, его тоже потянули к земле.

Но, ловко подшагнув, он рванул топор обратно. Помогать в этой куче мале уже было бессмысленно. Своих покалечить можно. Скрежет. Древко вновь легло в опытные руки.

Что вокруг? Он осмотрелся, закашлялся, захрипел.

Противник отступал, но что происходит там дальше, видно не было. Русские уходили за ручей. На его другой берег. Сколько шагов? Десять? Двадцать? На той стороне было где-то так, может чуть больше, а здесь?

Когда он катился вниз по склону, здесь уже была дымка и ни черта не видать.

Вокруг заболоченная, чавкающая сырая земля. Впереди журчит вода. Значит там уже русло. В воздухе дым, сквозь который не видать ничего дальше, чем на пару шагов. Под ногами тела. Казачки, преимущественно, и несколько русских. Там дальше идет бой. Крики…

Он отшагнул, чтобы как-то освободить ноги.

Свалка завершилась. Собратья, все измазанные в грязи, поднимались, отплевывались. Стрелец не дышал, но с собой он прибрал одного из гайдуков. Лихой парень, один против стольких отбивался.

Пара шагов назад, здесь посуше.

Вокруг вроде свои. Видны их спины, они тоже озираются, выжидают. Кто-то перезаряжает свою аркебузу. Кашель, брань, но звуков боя все меньше, и они чуть дальше, слева. А напротив, за ручьем также слышна ругань, но уже на русском языке и такой же кашель.

Мимо пронесся кто-то с диким воплем. Казак?

— А! А-а-а!!!

От него воняло страхом и паникой. А еще кровью. Обезумел что ли?

— Вперед! — Раздалось сбоку. Это был голос лейтенанта. — Сюда!

Ласло сделал несколько шагов на призыв. На той стороне, за водой, раздались такие же призывные крики русских. Их десятники и сотники собирали людей.

Еще пара шагов. Гайдук приметил своего павшего товарища, наклонился, мертв. Дьявол. Голова раздроблена удачным ударом. Еще шаг, московит лежит и пустыми глазами, смотрит в небо. На нем оборванный и грязный казачок. Слева еще один.

— Ко мне!

Шаг, еще один. Ноги стали уходить в жижу уже не по щиколотку. Не туда! Дьявол или лейтенант решил провести нас через воду? Еще шаг. Глубже. Если так пойдет, то дальше и не пройти. Или рухнуть в этот проклятый ручей. Так весь порох промочить можно. Все было взрыто, залито кровью. Здесь прошли, пробежали, сражались и топтались не десять и не двадцать человек.

Сотня, даже больше.

С другой стороны оврага грохнула пара аркебуз. Пули свистнули мимо. Кто-то там заорал, требовательно и зло. Остановил нерадивых стрелков.

— Сюда!

Шаг, еще один, наконец-то.

Лейтенант был уже рядом и вокруг него сгрудилось по меньшей мере три десятка гайдуков. Грязные, злые, сдерживающие кашель. Они страдали от удушья, хрипели, смахивали слезы. Кто-то перезаряжал свой карабин, кто-то вглядывался в дымку, бранился. Не видно ни зги.

А там, впереди, слышалась русская речь. Их сотник, видимо, тоже собирал людей подле себя. На той стороне оврага.

Сколько их? Насколько они готовы идти вперед? Как пересекут ручей?

— Не видать, ничего. — Зло прошипел сквозь зубы один собрат. — Дьявол.

Казаков рядом видно не было. Где они все? Там впереди? Неужели все погибли?

Ласло стиснул зубы, скрипнул ими. Зачем идти дальше, вперед? Вниз по ручью или на тот берег? Их мало, слишком мало. Многие погибли, кто-то ранен. Лучше вернуться на старую позицию. Им тут… Им тут не устоять.

— Ласло. — Это был лейтенант. — Живо наверх. Глянь, что там с конницей. И посмотри с гребня, что там у русских.

Внезапный приказ, но такое не обсуждают.

Старый гайдук, хромая, быстро, шагов в десять, добрался до склона. Здесь были их люди. Все, кто выжил в этой безумной атаке, замерли, озирались. Продвигаясь гайдук приметил даже пару казаков, присевших к земле со своими копьями. Озиравшихся по сторонам.

Дальше ручей становился более топким, и по течению, и если переходить его вброд. Как воевать? Как продвигаться?

Они оттеснили русских на другую его сторону. Где-то там за ним, у другого склона, стоят московиты, перезаряжают свои аркебузы. Они в таком же состоянии? Хотят бежать? Или думают атаковать? Ломиться через воду и жижу точно никто не хочет. Безумие. Стрелять друг по другу, не видя ничего в этом чертовой дымке, оставшейся от предыдущих выстрелов, толково, но…

Казалось бы, гайдуки свое дело сделали. Они могут… могут отступить, а не рисковать больше своими жизнями.

Ласло полез наверх. Схватился за корягу, подтянулся. Ноги скользили, но все же он кое — как продвигался.

Страх от своих мыслей мурашками пробежал по спине. Такое порождает панику. Нежелание сражаться, это смерть. Паны не оценят отход. А русские, что они? Уверен, не пощадят. Не дадут этого сделать без крови. Они чертовы восточные варвары. Они убьют нас здесь всех… Если только паны не погонят их. Если будет дело долгое, то нам…

— Заткнись. — Процедил он сам себе, подавляя все более панические мысли.

Наконец-то Ласло, гоня от себя позорные думы об отступлении, выбрался на край оврага. Вдохнул полной грудью, закашлялся. Уставился туда, куда прошла их славная конница.

То, что он увидел, повергло его в полнейшее уныние.

Шагах в двухстах впереди поднимался дым. От земли, от травы. Панов, которых они с таким трудом и потерями, рискуя жизнями и дракой с казаками из-за первенства, прикрыли, били. Лихо разносили в пух и прах.

Зубы гайдука скрипнули сами собой.

— Дьявол! Да что же это!

Строй конницы был раздроблен, разрознен, смят. Кто-то несся прямо на них, отступал, уносил ноги, уводил коня с раненым товарищем. Но многие там, как клубок из тел людей и коней, продолжали бесноваться. Пытаться построиться, организоваться и… Не дать себя убить.

О победе речь уже вряд ли шла.

А чуть дальше по склону холма, на это топчущееся в полном раздрае и сломавшее боевые порядки воинство, выходили конные доспешные… И откуда такие конные воины у русских?

Блестели в их руках аркебузы. Миг, и грохнул залп.

— Дьявол. — Выпалил Ласло, видя что происходит. — Дьявол.

Первые шеренги атакующих разворачивались, уходили за дым, палили еще, видимо из пистолетов. Гайдук этого не видел, но прикидывал такую возможность, раз слышны хлопки более легкого оружия. Идущие следом за первыми, ряды вновь разряжали свои аркебузы. Строй за строем били по потерявшим всякое подобие управления и организации панам.

Те дрогнули. Никакого обхода и удара не выходило. Смерть с косой сейчас бесновалась там и собирала свой кровавый урожай.

— Дьявол. — Процедил гайдук сквозь зубы. Перекрестился и быстро скатился вниз. Налетел на какого-то собрата. Кто это был в дыму не разобрать, да и торопился Ласло.

— Что там? — Донеслось ему в спину. Но он не ответил. Он торопился доложить. От этого могут зависеть все их жизни.

Он быстро добрался, добежал до лейтенанта, что продолжал выкрикивать приказы и строить людей. Голос был один и это пугало. Раз десятники молчат, значит… Они думают тоже об отходе.

— Пан лейтенант. Пан лейтенант.

— Да, Ласло, что там?

Старик гайдук понимал, что начни говорить он громко, это вызовет… Да что там, может спровоцировать быстрый отход и даже паническое бегство. Если уж он сам, идя наверх смотреть что там творится, задумался об отходе, то весть о побитых шляхтичах может повлечь его. Пускай решает не он, а лейтенант или сам капитан.

Он сделал шаг вперед, заговорил тихо.

— Конница попала под удар. Не знаю, что там было… — Он действительно не очень понимал. — Может русские гранатами закидали. Но… Но сейчас они смяты и их бьет русская конница. Может наемники. Рейтары в кирасах и марионах. Больше полутысячи. Примерно, сколько наших прошло, столько и их. Но…

— Бежит шляхта или бьется? — Лейтенант смотрел на Ласло со злостью. Не нравилось ему какие вести принес старый гайдук.

— Их бьют. Они сметены, строй сломался. Пока не бегут, но…

— Дьявол… — Лейтенант выругался последними бранными словами.

— Где пан капитан? — Осмелился спросить Ласло. Все же нужно понять, почему сейчас решение принимать должен младший офицер.

— Ранен. Еще до спуска. Шальная пуля. — Лейтенант помолчал мгновение, спросил. — Ты знаешь русский?

— Немного. — Пожал плечами Ласло. За годы своей жизни он узнал много слов из разных языков. Его сложно было назвать толмачом, но кое-что все же он понимал.

— Скажи русским, предложи им… — Выдавливал офицер из себя. — Мы уходим. Забираем своих и идем обратно.

Глаза старого гайдука полезли на лоб. Это странно, это было очень странно, но… А какие еще варианты? Судя по диспозиции, стояли они сейчас друг против друга в этом удушающем смраде, кашляли, хрипели и не могли сдержать слез от разъедающего дыма. Разделяло их каких-то двадцать шагов заболоченного ручья. Не расстояние для огненного боя.

Но дым не давал целиться. Прикрывал их, хоть и не спас бы, реши русские или они стрелять друг по другу.

Идти дальше, прорываться по руслу? Там все более и более топко. Овраг там сужался, стены сходились он становился непроходимым. И там тоже были русские. Еще одна их линия обороны.

Ласло не видел всего этого, но слышал, что шептали люди, пока ходил наверх и обратно. Так же, пользуясь опытом, понимал что ситуация — то у них плачевная. Атаковать и наступать, плохой вариант. Да и бессмысленный. В чем цель? Отбить ценой жизни половины собратьев этот чертов овраг? Для чего?

— Чего застыл? — Взревел лейтенант. — Ласло! Говори! Скажи им, мы уходим, но заберем своих. Их раненых мы оставим здесь.

— Хорошо, пан лейтенант. Хорошо. — Ласло выпал из своих пугающих раздумий.

— Давай. — Процедил офицер. — Говори.

— Рус! — Заорал Ласло. — Рус! Мы… Мы идти! Мы забирать…

— Бей! — Взревел голос на той стороне. Ему вторило еще несколько правее и левее по фронту. Несколько ближе, чем казалось старому гайдуку. — Бей, ребята! Не щади.

И стройный залп из аркебуз и мушкетов мигом закончил все переговоры.

Я смотрел по фронту. Здесь сейчас разворачивались самые главные и напряженные события.

Все, что было там, ниже, в текущий момент времени имело очень косвенное значение. Там везде, вроде бы все идет по плану, а тут. Тут все тяжелее и тяжелее. А основные резервы не поспевают. Не освободились еще мои легкие рейтары от боя с казацкими хоругвями, да и почти вся конница там внизу бьется в лютой сече. Давит шляхту, кровью истекает.

И здесь сеча идет.

Пехота насела на порядки казаков Межакова. В одном месте уже пробились, перевалили они через возы, отбросили бойцов. Шла рубка на нашей стороне. Крики, звон клинков, ругань. А несколько человек в дыму от выстрелов, расцепляли, тащили на себя массивную телегу.

Дело пошло даже не на минуты. Вот-вот и войдут в прорыв первые всадники. А за ними, там ниже, где-то на середине полого склона, уже подходят резервные хоругвь Жолкевского. Гусария ударит? Или припасет он самых близких своих людей для финального удара? Пока пошлет только казацких, в кольчуги облаченных бойцов? Вопрос.

Смотрел во все глаза, прищурился, силился пронзить взором своим дым, застилающий возы. Здесь, на возвышенности, это было проще, чем внизу. Все же ветер посильнее ощущался.

Черт. Может влезть на остовы храма? Оттуда вид — то получше. Есть там, сделанная нами наспех, небольшая площадка для осмотра. Там дозорный и несколько вестовых под ним.

Лучше здесь. Я отбросил мысли. Если что, то хотя бы своим малым отрядом ударю. Выиграю время, если нужно будет.

Оборона первой линии трещала по швам. Подошедшая средняя кавалерия палила по фронту, не давала казакам перекинуть силы на помощь собратьям, закрыть прорыв, отбросить.

Сам Филат стоял во главе одной резервной сотни. Сейчас поднимал ее для удара. Нужно ли это? Вопрос. Может стоит заманить конницу сюда, и уже между возами и гуляй-городом бить? Я нахмурив брови всматривался вперед и думал.

Сложно.

— Может батьке поможем? Тяжело им. — Подал голос Богдан.

— Рано. Ой рано, казак. Ударим, когда враг поймет, что победа уже в его руках.

Он скрипнул зубами, явно недоволен был, но промолчал.

Еще бы. Будешь тут рад, когда отец жизнью рискует. А ты тут в тылу отсиживаешься, от пуль прячешься.

Межаков старший как раз поднял сотню в атаку. Грохнули аркебузы, снесла, побила пулями тех, кто лез к нам через возы. Прорыв уже расширился. Не только одна телега была захвачена, но и соседние с ней. Люди падали, но следом лезли новые, и сеча там шла лютая. Примерно половина бойцов, вооруженная копьями и саблями, рванулась вперед. Еще четверть пошла следом медленно. Они готовились стрелять, как только враг рванется вновь вперед. А еще человек двадцать остались, перезаряжали свои аркебузы. Тоже скоро двинут.

— Ура! — Разнеслось над полем и ведомый самим атаманом, моим полковником, отряд влетел в образовавшийся прорыв. Чаша весов качнулась. Но тут же с той стороны уже стали хлопать пистолетные выстрелы. Слишком близко были казацкие хоругви, слишком много их там собралось, готовых для удара, и наконец воз один отвалился. Покатился вниз, набирал скорость.

Миг, второй.

В открывшийся промежуток влетели трое всадников. Они начали рубить казаков саблями. Одного почти сразу сбили Лошадь захромала, дернулась. Седока потащили вниз. Копье прилетело ему в живот. Доспех не сдержал и его прямо насадили на него.

Двух других ждала схожая участь. Лихой удар не дал сразу же позитивного эффекта.

Но, за этими тремя шли еще и еще. Конники, подходя все ближе к пролому, палили поверх из пистолей. Им было проще целиться в наших людей через головы своих, оставшихся в живых и пытающихся расширить проход пехотинцев.

— Тяжело батьке, господарь… — Процедил Богдан. — Ударить бы.

Я осмотрелся.

Конница, сборная солянка из московских людей под началом Шереметева Федора Ивановича, была уже рядом. Гонец от них мчался. А по полю, там внизу за нашими позициями, несколько сотен вел в обход холма, как я и приказал, неприметно, Голицын старший.

— Труби отход. Богдан.

Овраг между холмом и редутом на «безымянном» поле.

Ласло — пожилой, видавший виды гайдук.

Грохот оглушал, но даже через глухоту пробивались крики раненых товарищей.

Дыма мигом стало слишком много. Слева что-то рвануло, потом справа. У русских есть гранаты! Дьявол!

Люди вокруг старого гайдука падали, а ему повезло. Лишь плечо чуть ущипнуло, обожгло, ободрало одежду и кожу. Но шарик свинца полетел дальше. Сам Ласло привычным движением рухнул на землю. В грязь. Бухнулся, плюхнулся, измазался весь с ног до головы.

Но, остался жив.

— Наза… — Выкрик лейтенанта смешался с его предсмертным хрипом.

Пуля пробила горло. Он схватился за него обеими руками, пал на колени рядом. Кровь хлынула ручьем. Ее было не остановить, не удержать пальцами. Старый гайдук видел все это своими глазами и молился. Молился, чтобы только выжить сейчас. В этой переделке.

Еще залп. Пара мгновений. И еще, третий. Взрывы гранат на захваченной стороне повторились.

Безумие! Хаос паники. Сейчас они все побегут. Другого не дано. И некому будет их остановить. Да и незачем.

Ласло думал, что можно подхватить, вытащить пана лейтенанта, только… Да ему уже конец. Чуть подполз, глянул. Столько крови, горло пробито, хрипит, глаза закатились. Не жилец. Смысла рисковать нет. Своя жизнь дороже чем спасение уже мертвого тела. Был бы живой…

Надо выбираться.

Он привстал на колено, осмотрелся.

Грохнул чахлый, нестройный ответный залп. Но от силы два десятка аркебуз разрядилось и то не в едином порыве. Плохо. Все очень плохо. Нам конец, если тут останемся. Просто перебьют.

Пули скосили слишком многих. Надо было стрелять первыми! Неожиданность и решимость оказались на стороне русских, и даже с учетом дыма они примерно понимали, где враг. Гайдукам противостояли не новобранцы, а такие же опытные вояки.

— Ура! Бей их! — Взревели десятки, сотни глоток на той стороне, ставшем еще более непроглядным дыму.

Сапоги московитов зачавкали на той стороне ручья.

— Назад! — Ласло орал, понимая, что это трусость. Но, все же он слышал приказ лейтенанта и доносил его до остальных. — Назад!

Разбираться будем потом. Если выживем.

Неровный ответ аркебуз с их стороны не остановит стрельцов. Слишком многие собратья пали. Шансов удержаться здесь нет. Кто-то ранен, истекал кровью, а кто-то лежал в этой дымке и уже не вдыхал зловонные пороховые пары. Гайдуки, потеряв пару мгновений в нерешительности от боли и смертей вокруг, дрогнули, попятились.

Они плохо видели друг друга, но идея отступления пришла сразу всем.

— Назад! — Кричал Ласло, продвигаясь тем же путем, что и минуту назад, когда вылазил смотреть, что там с конницей.

— Помоги. — Какой-то казак схватил его за ногу. — Помоги… Брат.

Одного взгляда хватило, чтобы понять, этому уже не помочь. Развороченное плечо, струящаяся оттуда кровь.

Старый гайдук толкнул его, рванулся дальше. Услышал проклятия. Его попытались схватить за сапог, но он быстро вырвался, отступал. Своего он, может быть, и потащил бы, а этого. Нет, к дьяволу все.

Все, кто остался живой и мог двигаться, рванулись к склону, полезли наверх, на край оврага. Там, казалось бы, спасение.

Ласло, выдергивая себя из зловонной жижи, устремился вместе с остальными. Толкал бегущих впереди, подгонял. Не смотрел под ноги, понимал, что там павшие товарищи. Но обращать внимание некогда. Нельзя. Нужно выжить, все остальное потом. Каждый миг на счету.

А сзади, за его спиной слышалось громогласное:

— Ура! — Все ближе и ближе.

Русские, хлюпая и стремясь через ручей, рванулись вперед. Кто-то падал, кто-то мешкал, оказавшись в воде и топких местах, но своим напором они уже опрокинули гайдуков. К тому же у них, судя по тому что слышал Ласло, были подготовлены мостки или просто бревна. По ним шла основная масса, дышащая в спины бегущим.

Наконец-то подъем.

Цепляясь руками за землю, ветки, траву, за все, что попадалось на пути, старик полез наверх, как и все. Подхватил какого-то падающего, оступившегося, толкнул.

— Давай, дурак! Давай! Руки кривые что ли! Ноги твои проклятые! Давай! — Он больше подбадривал этим самого себя, чем корил собратьев.

Всех их захлестывал страх, от которого дрожало все естество.

Вот она паника отступления. Казалось бы, от лихого, опытного, прошедшего многое отряда, поучаствовавшего в удачной атаке, до мыслей об отходе один шаг. А второй — это уже бегство и нарастающий хаос.

Гайдук лез наверх и молился, чтобы те доспешные рейтары подольше бы бились с их панской конницей. Потому что если они уже гонят ее назад, то и их отходящим отрядам достанется. Хотя… Вряд ли конница ударит на овраг в кончары.

Наконец-то глоток свежего воздуха и более-менее нормальный обзор.

Еще рывок. Кто-то сзади схватил его, заорал. Видимо собрат поскользнулся и так пытался выровнять равновесие. Миг задержки. Снизу доносились все ближе крики русских. Звона стали не было. Слышались раз, два, хлесткие удары и злобные выкрики, а также предсмертные вопли умирающих.

Они рядом! Дьявол!

Ласло рванулся изо всех сил.

Вылез наконец-то наверх, повернулся налево. Бежать к старым позициям, там спасение! Ощутил, что лошади скачут где-то справа. Пока еще за его спиной. Страх придал сил, а не сковал действий. Ноги сами понесли вперед, по краю.

Смотреть некогда. Нужно бежать. Всадники не полезут сюда. Старик в грязи им не интересен. Бежать!

Шагов пятьдесят и вниз. И там спасение.

Старый гайдук, хромая и кое-как помогая себе топором, устремился к спасительной, как казалось ему, части оврага. К своим, оставшимся там в резерве, пяти десяткам собратьев. Все что он видел впереди, так это спины таких же как он испуганных вояк. Грязные, истерзанные, рвущиеся вперед.

Были ли среди убегающих казаки? Он не видел и ему было плевать.

Выжить! Это все, что сейчас оставалось из мыслей в его голове.

Добежал, прыгнул, покатился вслед за остальными. Увидел перекошенное от страха лицо кого-то из своих. Боец скрывался за корнями, озирался. Он не ходил с ними в атаку, отсиживался тут. Разведчик, дозорный. Но при виде всех этих удирающих пропитался их паникой.

Ласло сполз вниз к ручью.

Тяжело дышал. Воздуха не хватало. Его пробил кашель. Хотелось пить. Его тошнило и вот-вот могло вывернуть наизнанку. Сердце, казалось, вылетит из груди. Голова кружилась, а в глазах темнело. Старый он стал для такой беготни. Надышался порохового дыма и натерпелся страха.

Проклятые русские, проклятые паны, проклятая война!

Что преследователи? Московиты вроде бы не бежали за ними, не пытались влететь на позиции, наступая на пятки.

А что здесь?

Он вскинул голову от чего в висках заломило с новой силой.

Все плохо. Ужасно. Пол сотни испуганных их возвращением собратьев, рассевшихся на широком фронте. Кто-то смотрит дальше по ручью, через заросли и болотину, кто-то следит за одним флангом, кто-то за иным. И раненые. Десятка полтора, может больше, которые лежат здесь. Более-менее в сухих местах. Стоны, хрипы. За ними наблюдают несколько бойцов. Переговариваются. Двое делают носилки. Уже третьи, судя по всему.

Дымки здесь уже почти не было. Ноздри все равно ничего уже не ощущали от едкого дыма, но глаза видели все вокруг.

Капитан. Их взгляды встретились.

Он лежал навзничь с перевязанной ногой. Привстал на локтях при виде Ласло и смотрел на него пристально. Зло. А сам старый гайдук отвел взгляд, продолжал озираться. Грязных чумазых собратьев вернулось еще около полусотни, может чуть больше. Но еще кто-то же бежал, торопился, падал, скатывался. Многие были ранены. Среди них уже не особо было понятно кто казак, а кто свой. Все участники атаки из гордой элитной пехоты превратившиеся в каких-то побитых, напуганных до смерти холопов.

Ласло казалось, все позади. Ужасы боя и стоящей рядом смерти остались там, на той стороне болотины, на одном из берегов ручейка. Там, где сейчас остались русские.

Нужно успокоиться, умыться, попить.

Тошнота отступала, танец в глазах прекращался. Голова болела, но терпимо.

— Где лейтенанты? Кто видел, как они пали? Или плен? — Проскрипел полный боли голос капитана.

— Я видел. — Проговорил, стараясь держаться холодно, Ласло. — Нашего лейтенанта поразила пуля в горло. Упал рядом, умер на месте.

— Чего не вытащил?

Вопрос казался старому гайдуку неуместным, но капитан буравил его взглядом.

— Я… — Начал Ласло. Но его слова потонули в дружном. — Ура!

Стрельцы атаковали по другой стороне оврага, противоположной. Двигались от редута и по кромке. Так же, как десятью минутами раньше или даже меньше, в бой пошли они и казаки.

— Идут! — Заорал кто-то из дозорных. — Идут! Господь защити нас!

— Готовься!

Но тут по кустам, деревьям, корягам, за которыми скрывались оставшиеся гайдуки, ударил стройный залп из мушкетов и аркебуз. Пара пуль пролетела мимо Ласло. Он опять валялся на земле, казалось врос в нее. Поудобнее перехватил аркебузу, заряжал ее в этом положении.

Лучшее средство от паники — занять себя делом.

Но творящееся вокруг сводило с ума и доводило до дрожи. Русские были все ближе, они орали свое безумное «ура» и атаковали все же с двух сторон. Но преимущественно с той, противоположной их атаке.

Хлопали выстрелы аркебуз, но очень нестройно, недружно. Такой огонь не остановит стрельцов, это уж точно.

Готово, Ласло закончил перезарядку, привстал на колено, готовый палить. Его собратья, что рядом готовились к стрельбе, озирались, но тоже были готовы подороже продать свои жизни. Только вот куда бить? Если и там и там враг, а приказов нет.

Что капитан?

Старый гайдук увидел, что их главный офицер лежит, откинувшись на спину, руки распластаны. Не двигается.

Дьявол! И его достали!

То-то все вокруг смотрят на Ласло как-то странно. Все же он, хоть и не офицер, но уважаемый солдат, пожалуй один из самых старых, оставшихся в живых.

Нет… Нет!

Внезапно в овраг влетел сверху всадник. Обезумевшая лошадь несла его, он орал как резаный, но довольно быстро замолчал, насаженный на острые сучья торчащей коряги. Затих. Скакун под ним еще дергался, истекал кровью.

Там, где недавно бежали гайдуки, началось повальное отступление. Конница удирала. Гремели копыта, слышались панические вопли и хаотичные выстрелы.

— Господь… — Простонал старик Ласло, уставившись на облаченного в отличный доспех пана и дергающуюся в предсмертных конвульсиях лошадь.

Отвлекся от происходящего и не увидел, как рядом с ним в грязь упала русская граната.

Они прорываются через возы, надо отходить. Нет смысла терять людей. Здесь и сейчас это не принесет пользы.

План созрел в моей голове.

— Труби отход. Богдан! — Взревел я, потому что казак замер в каком-то ступоре и проигнорировал уже сказанное.

Тот воззрился на меня непонимающе.

— Труби, людей сохраним. — Процедил я, смотря на него зло. Это уже третий раз.

Какого черта ты медлишь? Чего растерялся? За отца переживаешь? Так война на то и война. На ней все гибнут, только бог и черт бессмертные.

Тряхнув головой, мой бесшабашный, рвущийся в бой казак, выдул в рог протяжно, грустно, призывая отступать. Казаки вмиг дрогнули, озирались, и поняв, что нужно отступать ко второй линии, укрепляться там, рванулись к гуляй городу от возов.

— Прикрыть отход! — Заорал я, что было сил.

Те, кто стоял здесь со мной, мигом вскидывали аркебузы, выцеливали места прорыва и готовились палить так, чтобы не накрыть своих отходящих собратьев. Еще одна резервная сотня тоже шустро повернулась и двинулась к нам.

Минута и мы встанем здесь и уже тогда…

Повернулся к прибывшему от конницы вестовому.

— Какие распоряжения, господарь. — Он привстал на стременах, поклонился. — Шереметева ко мне. Раскинуться широким фронтом, готовиться стрелять. Как только толпа ляхов войдет между возами и гуляй городом… — Перевел дыхание. — Как только, так сигнал дам.

Он умчался, я толкнул коня, подъехал быстро к месту в храме, где хоронился наверху дозорный, выкрикнул.

— Что ляхи? — За боем и дымкой видно происходящее было очень плохо. Можно было ошибиться. Ну а ему, ему — то в самый раз там все узреть.

Мгновенье ответа не было, а потом парень, свесившись вниз, внутрь выжженного разбойниками строения, проговорил громко.

— Господарь. Против редутов гусары идут. Медленно. Бить готовятся. А на нас… На нас за кольчужными этими, тоже гусария и еще эти их… Боярские сотни.

Боярские значит, как мои. Ясно.

— Сколько?

— Против редутов тысячи полторы, может две. Не больше. Пикинеры там наши готовятся уже. — На нас… — Он кашлянул, прочищая горло. — Кроме тех, что уже в бою тут у возов, еще столько же. Тоже тысячи полторы, господарь. Но гусар там половина.

— Что слева у оврага?

— Драпает лях. Фряги его гонят. Стрельцы по оврагу ударили, господарь. Выбьют, выкурят там гайдуков.

Хоть где-то все хорошо. Сцепил зубы, задумался крепко.

Вернулся я обратно, вывернул из-за угла, замер за прижатым к нему возом гуляй города. Крайним. Уставился на то, что творится между нашими линиями обороны. Казаки стреляли, перезаряжали свои аркебузы, ругались на чем свет стоит.

— Что браты, тяжело? — Спросил.

— Сдюжим, господарь. — Процедил боец, заряжая мушкет. — Помрем, но сдюжим.

Этим и сильны русские. Умрут, но сделают.

Между сцепленными повозками просачивались отходившие от возов собратья. Им подавали руки, втягивали, принимали раненых. Таких было много. Но, если раньше их оттаскивали более-менее организовано, сейчас тащили с основной отходящей силой.

Я видел, что Богдан всматривается в бегущих, ищет глазами отца.

Сам же смотрел на то, что происходит на первой линии укреплений.

Возы расцепляли, частью отправляли вниз по склону, скатывали, переворачивали. Пехота укреплялась за теми, что оставались и не мешали кавалерии влететь внутрь, в бывшее монастырское подворье и к гуляй — городу.

Миг, другой.

Казацкие хоругви ляхов с гиканьем врывались внутрь, рубили саблями замешкавшихся отступающих. По ним палили из-за гуляй-города. Кто-то из всадников отвечал. Но большинство из них тоже замирали на первой линии, прикрываясь возами.

Они были не глупы, видели, что за возами их ждет новый бой.

Тут же раздались крики. Шляхтичи на конях понукали пехотинцев, требовали, чтобы те перестали отсиживаться и снова рванулись в бой. Усталые, потерявшие много своих людей пешие сотни не горели желанием после одного успеха идти в бой снова. Они истекали кровью, многие были ранены. Бой дался им очень тяжело. Их десятники и сотники отбрехивались, орали что-то в ответ на польском.

Конфликт нарастал. Мои люди пользовались этой заминкой, отходили, стреляли, укреплялись за новой линией.

Праздно гарцующих и гоняющих отходящих, теснили огнем аркебуз.

Надолго ли. Смогут ли паны убедить пехоту вновь идти на приступ? Полезут сами? Гусария — то ждет. Идет сюда и ждет, когда мы дрогнем, чтобы втоптать нас всех в грязь. Их удара хватит, чтобы убить всех. Если не будет гуляй-города, то все — конец.

Надо держаться.

Значит сделаем. Еще одна мысль, один подарок хоть и не такой как раньше, но хоть что-то у меня есть.

— Батька! — Заорал Богдан, вырывая меня из задумчивости и наблюдения.

Филата притащили его бойцы на руках. Передали и сами протискивались во все еще открытый проход между возами гуляй — города.

Казак мой рванулся к ним. Все я понимал, но, черт, дисциплина!

Отца спустили на руках, аккуратно положили на носилки. Один из санитаров осматривал его. Оценив ситуацию, сам я спешился, передал удила Пантелею. Махнул рукой своим, чтобы тоже на своих двоих ходили. Враг уже слишком близко. Пешком — мы под прикрытием гуляй-города и укреплений. А верхом — хорошая мишень для врага, если он начнет бить с захваченных возов. А это вот-вот произойдет. Начнется новый этап сражения.

Быстрым шагом подошел к Межаковым, уставился на своего полковника.

Богдан навис над ним, смотрел на занимающегося перевязкой. Зубы его скрипели, а лицо кривилось от ярости.

Раненный выглядел плохо. Голова окровавлена, но это пол беды. Рассечен верх плеча. Скорее всего ключица повреждена, перерублена. Кольчуга не сдержала удара. Изломанные ее кольца торчали в разные стороны, заливались кровью. Было еще несколько повреждений, но на первый взгляд все они, кроме этой раны, казались незначительными.

— Живо к Войскому! Шить надо. — Распорядился я.

Санитар кивнул. Боган было подхватил с ним носилки, но я остановил, махнул рукой другому бойцу.

— Ты мне здесь нужен.

Он скрипнул зубами, кивнул

— Господарь, я их даже мертвый… За батьку… Грызть зубами буду… Рвать.

— Успокойся казак. — Я коснулся его плеча, ободряюще. — Успокойся. Гнев, не лучшее качество в бою. Ты мне живой нужен.

Он дернулся, словно ужаленный.

Взревели трубы. Там от середины холма, которую я не видел. Гусария шла, подпирала не желающих атаковать, замерших, растерявшихся. Миг, другой, из — за возов по нам грохнул дружный залп из аркебуз и пистолетов.

А затем с безумным, нечеловеческим воплем, несколько сотен пехотинцев рванулись по центру нашей обороны. Как раз через сожженный монастырский комплекс. Между двумя церквами в прорыв.

Казаки ответили огнем. Приготовились встречать.

Мгновения, и рукопашная захлестнет этот участок гуляй-города.

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в тринадцатом томе — https://author.today/reader/569151/5403202

Пожалуйста не забывайте ставить лайк. И на этот том и на следующий и конечно на первый!

Добавляйте новую книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного. Развязка все ближе, скоро бить иезуитов

Приятного чтения!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.