Молния. Вот долбануло так долбануло! Мельком бросила взгляд на приборы и, убедившись, что у нас только правый двигатель горит, а не разваливается самолёт полностью, попыталась перекричать сирену.

— Взлётный!

Сама я точно не могла этого сделать. Штурвал вырывался из рук, как мой кот Барсик, когда я его начинала купать в ванной.

— Топлива нет!

Придурок малолетний! Двигатели работают, один горит. Не было бы топлива, мы бы уже землю копали не хуже трактора перед посевной.

— Взлётный!

Может, стоило обернуться, чтобы он увидел мои глаза, вот только никак не могла оторвать взгляда от горизонта, пытаясь всеми силами удержать самолёт.

— Топлива не хватит!

Захотелось отпустить штурвал и задушить идиота. Или он не видел, что нас сносит ветром в сторону? Хотя, конечно, не видел. Его стекло полностью разошлось паутинкой и в любой момент грозило обрушиться внутрь самолёта.

— Взлётный, сука! — заорала я из последних сил. — Или пристрелю прямо сейчас!

Ну надо же! Подействовало. Виталика не волновало, что нас сейчас на фюзеляж намотает, а вот то, что могу пулю в голову ему запустить, испугался. Правильно. Как на фюзеляж наматывает, он никогда не видел. А вот как я хладнокровно застрелила второго пилота — запомнил, и испуг остался в памяти. Вцепился в рычаги обеими руками. Да ещё и отрапортовал по-военному. Не забыл армию, как докладывать старшему по званию.

— Режим взлётный! Параметры в норме!

Ну вот откуда взяли такого остолопа! Параметры у него в норме! А ничего, что двигатель горит?

— И выключи эту грёбанную светомузыку! Какого чёрта она до сих пор орёт⁈

Один резкий взгляд на приборную доску, снова на горизонт.

Твою мать! Высота 70, скорость 300! А могли и долбануться благодаря инженеру.

Ещё один резкий взгляд. Высота 80. Скорость растёт! Просто очень медленно. Но, значит, положительная вертикальная установлена!

— Шасси убрать, закрылки 28! — продолжила я командным голосом, не терпящим возражений.

— Шасси убрано, закрылки 28!

— И какого чёрта сирена орёт? Потуши двигатель!

— Не гаснет, двигатель не гаснет, — истерично закричал Виталик, чем-то щёлкая около себя.

— Да перекрой просто топливо в третий и смотри не перепутай, Кутузов!

— Я должен встать с места! Мне нужно встать!

И непонятно, что громче: сирена или заполошные крики Виталика.

— Ну так встань, придурок! Пока самолёт полностью не загорелся!

Виталик сдёрнул ремень безопасности и полез мимо кресел назад.

Тангаж 10. Дать бы 15, вот только что будет в баке с топливом? Оно не перетечёт к задней стенке? Топливозаборники не оголятся? Ну так РЛЭ изучить нужно было, только зачем оно мне? Так же, как тангенс и котангенс, никогда в жизни не могут пригодиться. Именно так думала до этого момента, но всё бывает первый раз.

Сирена стихла, внезапно перестав давить на барабанные перепонки. И кто такую громкую придумал устанавливать? Это же с ума сойти можно или оглохнуть.

Виталик почти упал на своё место и закрутил головой, пытаясь отыскать ремень безопасности. Пристегнулся и стал рыскать глазами по приборам. И что там пытался увидеть?

— Вы-вы-сота 150! — радостно заорал он, — Скорость 330! Вз-вз-взлетаем!

— А куда мы денемся с подводной лодки? — согласилась я и добавила: — И не ори, придурок, а то своим криком выдавишь стекло и поцарапаешься.

— Ле-ле-тим, — произнёс Виталик, продолжая смотреть на приборы и, вероятно, даже не понял, что начал заикаться.

— Ле-ле-ле-тим, ко-ко-ко-нечно, — передразнила я его.

— А ш-ш-ш-то ты за-за-икаешься? — спросил он, оглядываясь, чем заставил меня расхохотаться.

Бросила взгляд на Наталью Валерьевну. Мой смех немного растормошил её, а то, вероятно, пожалела, что сидит в первом ряду и видит всё в 3D-картинках.

— Дворники выключи, мы выскочили из дождя, — я улыбнулась, чтобы хоть как-то поддержать своих компаньонов.

«Скорость 390, высота 400», — сказала про себя и выровняла самолёт.

— Хочешь на малой высоте успеть развернуться? — возбуждённо спросил Виталик.

Я порадовалась, что у него прошло заикание, а то, не дай бог, на всю оставшуюся жизнь! Из бортинженеров бы точно погнали, и жена могла бросить.

— Да ты дурак, что ли? — усмехнулась я. — Там ветроган, дождь сплошной стеной, а тут звёзды и никакой турбулентности. Прямо летим.

— А куда? — он глянул на сеточку лобового стекла, а потом приник к боковому, пытаясь что-то разглядеть.

— Под нами Москва, а впереди Кремль! — почти завопил он. — Ты куда летишь?

— Я куда лечу? А ты что, в другом направлении? И хватит орать. Конечно, в Кремль. Любопытно, — сказала я, — а там нет посадочной полосы, случайно, вот для такого случая?

— Ева, в Кремле нет посадочной полосы, — это сказала Наталья Валерьевна. — Ты что, хочешь посадить самолёт на Красную площадь?

А вот на Красную площадь я бы села с удовольствием. Вот только Ту-154 для этого никак не приспособлен. Была бы я на «Сессне», как тот фриц из Гамбурга, может, и решилась, хотя и он не на площадь приземлился, а на Москворецкий мост. Видать, тоже испугался посадить свою ласточку на брусчатку. У Ту-154 все колёса сложатся от такого удара. Нет. Никак, хоть и заманчиво. Потом будут говорить, что Бурундуковая торопилась побыстрее лечь рядом с Лениным в Мавзолей, чтобы увековечить себя для потомков.

В этот момент самолёт вздрогнул, просел вниз и наступила мёртвая тишина.

— Топливо закончилось! — вскрикнул Виталик.

— Ева! — голос Натальи Валерьевны снова оказался охрипшим.

— А что Ева? — я оглянулась, — Я, что ли, заправляла самолёт в Симферополе и не долила керосин? Причём тут Ева?

— Так под нами Москва, — сказал ошарашенный моим ответом Виталик.

Я и забыла, что они ничего не могли видеть через растресканное стекло. Кивнула, растянула губы в улыбке и машинально ответила:

— Я знаю. Москва. Кремль. Путин.

— Товарищ прапорщик, — спросил рядовой Ивасишин, — а вот то, что вы рассказываете про снежного человека, это правда? А то я сам вырос в Сибири, но никогда не слышал о таком. И от стариков никогда не слышал о подобном. Как ему не холодно и чем он питается зимой? Летом, наверное, корешками всякими, но зимой?

Прапорщик Зимородков оторвал взгляд от книги, которую читал в этот момент, и глянул на солдата.

— Ты, Ивасишин, не отличаешь художественную литературу от научно-популярной. В ней рассказывается очень много о том, что невозможно осмыслить. Как в передаче «Очевидное-невероятное». То есть то, что существует или произошло на самом деле, но оно совершенно не укладывается в человеческое мышление. Как ещё Пушкин писал.

И прапорщик продекламировал стихотворение:

За двадцать минут до…

У меня такое уже было. Вываливаешься из сна с пустой головой. Вроде мозги на месте, размышляешь, а ощущение, что голова не только совершенно пустая, но и где-то в другом месте. Словно злобные индейцы надрезали скальп вместе с черепушкой, вычерпали изнутри всё столовой ложкой и посадили скальп обратно. А голову надели на шест.

И дежавю. В тот момент, когда увидела выкрашенный известью потолок. Нахмурив брови, повернула голову и упёрлась взглядом в синюю оконную раму. В синюю! Я в больнице?

Повертела головой в разные стороны и нашла десять отличий.

Палатой это помещение назвать было трудно, скорее нечто вроде процедурного кабинета. Кушетка, несколько шкафов со стеклянными дверцами, письменный стол и два стула. Неизвестный агрегат непонятного назначения, похожий на аккумулятор, выкрашенный в зелёный цвет, с множеством проводов, и ещё один высокий стол, на котором лежала я. Подушки под головой не было, и я на всякий случай глянула на свои ноги. Пошевелила пальчиками, разыскивая бирку.

А изначально было ощущение, что мне вернули тело Синицыной, но нет, оно явно продолжало принадлежать Бурундуковой. А моя белая блузка ещё и заляпана была кровью.

И как это понимать?

По спине пошёл холодок. Я прекрасно помнила посадку, потом топила изо всех сил педали, пытаясь остановить самолёт, и он вроде даже остановился, а вот как я оказалась в больничке — полный провал.

Ну не мог же мне самолёт присниться. Или мог?

Я приподнялась на локтях и, свесив ноги, села. Точно высокий стол, ноги до пола не доставали сантиметров сорок.

Взгляд зацепился за валявшиеся на полу туфли. Мои новые туфли, но с одним отличием. Правый каблук полностью отсутствовал. Захотелось взвыть — ну что ж мне так на обувь не везёт. Совсем новенькие туфли и, пожалуйста. И кто придумал такие неудобные педали в самолёте? Учитывая, что нигде больше я не бродила, а когда села на место КВС, оба каблука были на месте, вывод напрашивался сам собой. Всё-таки затянуло под педали.

Я спрыгнула на пол, присела, развела руки в разные стороны, покрутила головой. Ничего не болело, разве что мышцы рук и ног слегка ныли, но это не было болью от причинённой травмы.

Обнаружив на стене зеркало, подошла и присмотрелась. Нет, не Синицына. Физиономия принадлежала Бурундуковой, а на верхней губе присутствовали следы крови.

Где-то носом приложилась? Попробовала раскрутить жёсткий диск в голове, но память ничего не подсказала. И тогда что я делала в больнице? Из-за того, что кровь носом пошла?

Я подошла к умывальнику и, открыв кран, вымыла лицо. Снова вернулась к зеркалу и, взяв с кушетки вафельное полотенце, вытерлась. Ну, совсем другое дело! Личико стало прежним и вполне симпатичным. Нос не болел, и, стало быть, зря подумала, что врезалась им обо что-то.

Я села на кушетку и обулась. Ещё ни разу не приходилось ходить с поломанным каблуком. Со стороны, наверное, выглядело, будто у меня до коликов болит левая нога, совершенно неудобно.

Поэтому взяла туфли в руки и вышла в коридор. Хоть влево, хоть вправо, расстояние до дверей было совершенно одинаковым. Подумала и зашагала направо.

Наталью Валерьевну со спины не признала. Показалось, что стоит какая-то сутулая женщина, хотя платье и показалось знакомым. Она оглянулась на звук моих шагов, но это и неудивительно. Шлёпала я как ластами, сообщая всем, что иду босиком.

Я и спереди не сразу поняла, кто передо мной стоит. Лицо зарeванное, волосы как у ведьмы всклокоченные. Никакого отношения к той психологичке, которую я знала.

— Ева⁈ — и голос у Натальи Валерьевны был сухой и надтреснутый, как у Бабы-яги из фильма «Морозко».

— Ева⁈ — назвала повторно моё имя, но теперь голос был донельзя перепуганным.

Она схватила меня за плечи и притянула ближе, осматривая и ощупывая.

— Ева⁈ — голос стал радостно возбуждённым.

Наталья Валерьевна обхватила меня обеими руками и стиснула до хруста. Отодвинула на вытянутых руках и снова обняла.

— Наталья Валерьевна? С вами всё в порядке? — поинтересовалась я.

— Ева! — и она покрыла моё лицо поцелуями.

Мне даже неудобно стало. Наталья Валерьевна меня стискивала в своих объятиях, а я стояла, вытянув руки по швам, как истукан. Обнять в ответ не могла — в руках туфельки. Как бы это смотрелось со стороны?

— Доктор, доктор! — голос у Натальи Валерьевны сделался визгливым.

Она отпустила меня и двумя руками заколотила в двери. Полный кринж.

Что на мне не так? Только что себя в зеркало видела, и с лицом точно всё в порядке. Или её смутило кровавое пятно на блузке? Так я проверила, там никакой раны не было. Или сейчас не было, а какое-то время назад была?

Пока размышляла над странными действиями Натальи Валерьевны, дверь открылась, и в коридор шагнул эскулап. Дядечка лет под пятьдесят или старше. Халат нараспашку, в одной руке папка, в другой — картонка с верёвочками. Очки у него сидели на кончике носа, и, вероятно, он был близоруким, потому как не поправил их, а глянул поверх.

Я сглотнула, пытаясь понять, что происходит. То, что я в больничке, догадалась, а вот почему эти двое пялились на меня как на призрака, оставалось загадкой.

Секунд двадцать прошло, не меньше. Доктор оглянулся на Наталью Валерьевну и громко крикнул:

— Зоя Владимировна!

Я сделала шажок назад, пытаясь собрать мозги в кучу.

Наталью Валерьевну на самом деле зовут Зоя Владимировна? У Наташи сестра есть? Вот то-то я её сразу не узнала. Стояла согнутая как крючок. А платье? Оно у них одно на двоих?

Учитывая, что ситуация становилась всё более загадочной, я отступила ещё на шаг, прикидывая, как отделаться от этой парочки. Но в это время из кабинета выскочила ещё одна женщина, явно старше доктора лет на десять. Глянула на меня и начала креститься, бормоча себе что-то под нос.

Она это делала так неистово, что мне в голову полезли совсем дурные мысли. Вышла я из комы, и сейчас вовсе не СССР. Ну, не верилось, что такую женщину, которая постоянно осеняет себя крёстным знамением, стали бы держать в больнице на какой-либо должности. А на этой, как и на докторе, был белый халат, только застёгнутый на все пуговицы.

Вспомнила, как в самолёте Наталья Валерьевна попросила её ущипнуть, чтобы прийти в себя, но тут же отказалась от этой мысли. Если эта троица отреагирует как я в тот момент, так замордуют меня за шесть секунд.

Поэтому сделала ещё шажок назад. Хорошо хоть они за мной не последовали. Только доктор, склонив голову на левое плечо (вероятно, так он лучше меня видел), спросил:

— Вы себя нормально чувствуете?

Вот кто бы говорил. Видели бы они себя со стороны, так не меня бы спрашивали.

Но на всякий случай кивнула и тоже проявила уважение:

— А вы как себя чувствуете? С головой всё в порядке?

Доктор, как держал голову на плече, так и покивал, убедив меня полностью в своей неадекватности.

Наталья Валерьевна, а это всё ж таки была она (Зоей доктор бабульку назвал), приблизилась вплотную и снова обняла меня.

Отодвинулась на полшага, продолжая держать за плечи, и сказала:

— Если бы ты только знала, как ты меня напугала.

Я её напугала?

Наверное, мои брови стали домиком, даже почувствовала борозду, которая прочертила весь лоб.

— А что вообще происходит? — решила поинтересоваться, чтобы как-то прояснить обстановку.

— Подождите, Наталья Валерьевна, — сказал доктор, отдал папку своей ассистентке, шагнул вперёд, поднял картонку на уровень моих глаз и обратился ко мне: — Пожалуйста, проследите глазами за моей рукой, не шевеля головой.

Вероятно, мои брови, которые стояли домиком, приняли вертикальное положение. Я выхватила из его рук картонку и прочитала вслух:

— Бурундуковая Ева Илларионовна. 1961 г.р. № 1.

Перевела взгляд на эскулапа и спросила:

— Это что такое? Бирка, что ли?

— Вы только не волнуйтесь, Ева Илларионовна, — сказал доктор, и Наталья Валерьевна ему поддакнула.

— Да, Ева, я тебя умоляю, только не волнуйся. Сейчас тебе Вадим Дмитриевич всё объяснит.

— Понимаете, какое дело, — продолжил доктор слегка дребезжащим голосом, — всё дело в том, что буквально несколько минут назад я констатировал вашу смерть. Сердце остановилось. И то, что вы сейчас стоите перед нами, это просто невероятный случай, хотя и не исключение. Во время войны такое не раз случалось, а вот в мирное время ни разу не слышал. Я уже и определение вынес, даже в морг позвонил, чтобы за вами санитар с каталкой пришёл. И направление оформил.

Он взял лист из рук старушки, который лежал поверх папки, и развернул, чтобы я могла прочитать.

Ну надо же. Направление он выписал, как на процедуры, только к патологоанатому в морг.

А ничего так чёрный юмор в СССР был, весёленький.

— А почему здесь стоит номер один? — спросила я. — Я что, первая?

Доктор, подумав, кивнул.

— Вот здорово, — сказала я, размышляя, — а патологоанатомом нельзя к вам устроиться? Смотрю, у него работа не пыльная, за полгода первый пациент, и тот несостоявшийся. Небось, уже и ножи наточил, а труп прямо из-под носа сбежал.

— Нет, нет, — возразил доктор, — номер один — это за сегодня вы были первой. А то, что шутите — это очень хороший признак. Давайте, милая моя, пройдёмте в кабинет, я вам пульс измерю и артериальное давление проверю. И прокапаем вас.

— В смысле, прокапаете? — спросила я, так как само слово совершенно не понравилось. — Чем это?

Доктор сложил руки вместе, выдавил на лице улыбку и сказал:

— Витаминчиками и, может, что ещё добавим, но сначала я вас послушаю. А потом будем определяться. Ну надо же какой случай.

— Ева⁈ — назвала Наталья Валерьевна моё имя вопросительно, вероятно, решив, что пауза затянулась.

Ещё бы! Как-то не укладывались в голове слова эскулапа, и я молча стояла, разглядывая бирку. Вот с такой хренью меня собирались запихать в холодильник. Очнулась бы через час — и привет родителям.

Внутри как-то стало нехорошо.

— Давайте пройдём, — и доктор, взяв меня под локоток, повёл уже в знакомый кабинет.

Не стала отнекиваться. Если сердце действительно встало — это совсем нехороший признак. Хотя причину понять можно было. Стресс, какой-никакой, присутствовал и на организме должен был отразиться. Ещё нескафе наглоталась с водой сомнительного качества. Нервничала, конечно. Три посадки, горящий двигатель. Напрягалась вовсю, удерживая штурвал и когда давила на педали.

И странность. Усталость была дикая, это я хорошо помнила, до звёздочек в глазах. А вот очнулась на столике и словно выспалась. Тело ныло, но это мышечное, и всё. Сон ни в одном глазу. Сейчас бы кофейку «Амбассадор» с коньячком — и совсем хорошо бы стало.

Вспомнила. Кофе в сумке, а она в багажном отделении. И кто за ней проследит? Мы же на военном аэродроме сели, заглянут вояки и выжрут всё. Они ведь сплошные мамочкины. Разве что Екатерина Тихоновна там осталась и будет охранять до моего возвращения.

Взгляд зацепился за непонятный ящик. Сразу не обратила внимания, а вот сейчас разглядела: за ним две пластины-электроды.

— Не поняла, — сказала я, — вы меня что, током шандарахнули? — и обвиняюще ткнула пальцем в сторону дефибриллятора. Теперь-то я сообразила, что это такое.

Доктор кивнул.

— Трижды, но ничего не помогло. Да, пытались завести ваше сердце, — и, помолчав, добавил, — удивительный случай.

А я думала, почему у меня голова такая пустая. Трижды долбанули током. Могла и совсем коньки отбросить.

— Ева! — на пороге появилась Екатерина Тихоновна.

Почти бегом приблизилась и повторила всё точь-в-точь за Натальей Валерьевной. С одним отличием: смотрела на меня не как на привидение, а радостно, хотя на лице следы слёз присутствовали. Вероятно, на пару ревели, когда доктор сообщил о моей скоропостижной. Вот приятно, когда знаешь, что о тебе кто-то будет скорбеть, но и горький ломоть присутствовал. Кофе никто не охранял. Точно выжрут.

— Минуточку, минуточку, — встрял эскулап, — потом будете радоваться, а пока, Бурундуковая, прошу вас, сядьте сюда, — и указал на кушетку.

— Удивительно, просто удивительно, — проговорил он, снимая с меня манжету. — Пульс восемьдесят, давление сто тридцать на восемьдесят. Хоть сейчас в космос.

Наталья Валерьевна покряхтела.

— Ну, это как-нибудь в другой раз. Мы только оттуда вернулись, и я вовсе не горю желанием снова там оказаться.

— Так вы ведь говорили, что на самолёте летели, — удивился доктор.

— Не вижу никакой разницы. Для меня теперь всё, что над землёй, — это космос.

Доктор понимающе покачал головой, обернулся ко мне и сказал:

— Ну что. Сейчас скажу медсестре, она вам витаминчики прокапает, и определим вас в палату.

— В какую палату? — не поняла я.

— Как в какую? — озабоченно произнёс доктор. — В больничную. Полежите у нас недельки две-три, приглядим за вашим состоянием.

— Чего? — у меня брови, вероятно, опять домиком встали. — Какую палату? Да ещё на три недели? Щаз! Я что, головой ударилась, в больнице лежать? Даже и не просите.

И я, подхватив свои туфли, выскочила в коридор.

— Ева, Ева, подожди! — Наталья Валерьевна кинулась за мной следом. — Тебе это необходимо. Нужно пройти полное обследование. Узнать, что случилось с твоим сердцем. А вдруг сейчас выйдем за территорию больницы, и всё повторится вновь? С этим нельзя шутить.

Я остановилась и, обернувшись, отрицательно помотала головой.

— Доктор только что сказал, что меня можно в космос запускать. Значит, абсолютно здорова. Где вы видели задохлика-космонавта? И простите, Наталья Валерьевна, но к больницам с некоторых пор у меня самое негативное отношение. Так что нет. И без моего согласия вы не имеете права меня здесь держать. А ещё мне нужно в Кремль, не хочу пропустить такое мероприятие. Сами же сказали: лично Леонид Ильич награждать будет орденом за бензовоз, — я задумалась на несколько секунд, — а может, и за самолёт что-то перепадёт. Нет, и не просите.

— Может быть, не будем разговаривать в коридоре, — сказал Вадим Дмитриевич, — и пара капельниц с витаминами вам совершенно не повредит.

— Ещё и пару? — возмутилась я.

Делали мне в прошлой жизни капельницы. Часа три лежала, пока рука полностью не затекла. И повторять такой подвиг не было никакого желания.

Около нас остановилась Зоя Владимировна и протянула лист с моим направлением в морг.

— А с этим что прикажете делать, Вадим Дмитриевич? Я ведь уже провела по расходным книгам. Как же мне теперь? Вычеркнуть? А как проверка, сразу спросят, куда труп подевали.

Ну да, трупы в больнице подотчётные. Нельзя ими расшвыриваться туда-сюда.

Старушка оглянулась на меня и ещё раз перекрестилась. Набожная бабушка, ничего не скажешь.

Двери в коридоре распахнулись с грохотом, и чувак лет тридцати в синем, замызганном халате, толкая перед собой тележку, остановился рядом с нами.

Явился работник ножа и топора и сразу отвлёк на себя всё внимание.

— Вадим Дмитриевич, здравствуйте, — сказал он и, глянув на лист, который доктор продолжал держать в руках, спросил: — Оформили уже? И кто это у нас? Бурундуковая Ева Илларионовна. — Он моргнул два раза и с сожалением добавил: — Всего шестнадцать лет. Это она в больнице скончалась? Да уж. И где тело?

Картина маслом. Старушка опять начала креститься, а доктор закашлялся и, вероятно, тоже заблудившись в своих мыслях и не зная, что ответить, показал на меня пальчиком и сказал:

— Видите ли, Григорий, ещё не совсем тело.

Заржала только я. Наталья Валерьевна и Екатерина Тихоновна замерли с открытыми ртами. Зоя Владимировна крестилась. Работник морга моргал, переводя взгляд с доктора на меня.

Первым очнулся, как ни странно, чувак с каталкой. Видимо, мой смех подсказал ему, что его разыгрывают.

— Что вы имеете в виду, Вадим Дмитриевич? — спросил он. — Что значит «ещё не совсем тело»?

Я сделала серьёзное лицо и ответила вместо эскулапа:

— Вы, Григорий, минутку подождите. Сейчас мы договорим, я лягу на тележку, и сможете доставить меня к месту назначения. Только вот, — я вручила ему картонку с верёвочкой, — не забудьте мне к пальчику привязать.

Он прочитал, что написано на листе, сравнил с биркой и обвёл нас взглядом.

— Вадим Дмитриевич, — сказал он, — я что-то ничего не понимаю.

Я расплылась в улыбке.

— Представляете, я очень просилась в реанимацию, но доктор сказал: в морг, значит, в морг.

Уговорили меня всё-таки на капельницы, но я поставила условие: пусть это сделает не богобоязненная бабулька. А то явилась: в одной руке пакеты, в другой — иголка. И глаза как у бешеного таракана! Могла ведь начать изгонять из меня бесов или пришпилить к кушетке, как бабочку.

Поменяли на молодую, красивую и улыбчивую. Аккуратно всё сделала, почти не почувствовала.

И уснула. Как потом выяснилось, Наталья Валерьевна просидела рядом больше трёх часов, держа меня за руку, чтобы во сне не дёрнулась. Но я и не шевельнулась. Как уснула, так и лежала до самого конца. Только когда медсестра иголку выдернула, открыла глаза.

— Как себя чувствуешь? — тут же поинтересовалась Наталья Валерьевна.

Я потянулась, похлопала ресничками и прислушалась к внутреннему состоянию.

— Вроде ничего не изменилось, — пожала плечами и хотела встать, но медсестра тут же подскочила.

— Не вставай. Полежи полчаса. Я сейчас всё унесу и приду тебя послушаю.

Пришлось откинуться на подушку.

И зачем, спрашивается? Параметры остались на месте. Если бы давление было завышено или занижено, тогда ясно — их следовало улучшить. Но они изначально были для космоса, так что просто закрепились.

Договориться со мной, чтобы я осталась хотя бы на неделю, у доктора не получилось. Выписал на двух листах рекомендации (ни слова не смогла разобрать, сколько ни разглядывала его каракули), и мы покинули стены заведения.

На выходе стоял «бобик» без номеров, облепленный со всех сторон красными звёздами, к которому Наталья Валерьевна смело направилась. О как! Оказывается, мы не просто так покинули военный аэродром, а психологиня у вояк ещё и автомобиль отжала.

Но едва мы направились к нему, как рядом скрипнули тормоза, и из «Волги» выбрался чувак с лампасами. Краем глаза зацепила и оглянулась. При генеральских погонах, высокий, симпатичный, статный, и на правой стороне кителя сверкала звезда героя. Шикарный дядечка! Вот кого пыталась выиграть в лотерею Люся из фильма «Москва слезам не верит». Понадеялась, что моя подруга до такого не докатится, а выйдет замуж по любви.

— Катя, — произнёс генерал и чуть ли не бегом направился в нашу сторону.

Я с удивлением оглянулась на Екатерину Тихоновну. Неожиданно.

Встреча двух любящих сердец. Где-то в глубине души даже позавидовала.

— Катя, — он двумя ладонями смял ей причёску, обнял, поцеловал в губы.

Она обхватила его за шею двумя руками, и с глаз хлынули слёзы.

Я отвернулась, чтобы не смущать, но, кажется, в тот момент им было всё равно, сколько людей вокруг. Они замерли, разглядывая друг друга, и мир для них остановился.

— Вот она, — донеслось до меня из-за спины, — та самая Ева, которая села за штурвал, посадила самолёт, спасла всех пассажиров и меня в том числе.

Учитывая, что заговорили обо мне, я обернулась.

Генерал шагнул ко мне и сгрёб в охапку. Показалось, что от таких объятий все косточки хрустнули. На всякий случай пискнула, чтобы на самом деле не задушил.

— Так, — резюмировал генерал, — вам возвращаться на аэродром нежелательно. Нужно, чтобы всё утряслось. Пока все уверены, что у Евы остановилось сердце, пусть так и остаётся. Чем позже узнают, тем лучше. Я думаю, за неделю все успокоятся, и я уточню все моменты.

— Подожди, Аркадий, но Еве в среду в Кремль, — попыталась остановить его Екатерина Тихоновна.

— А сегодня только утро воскресенья, — перебил он её.

— Стоп, — решила и я вмешаться в разговор, — во-первых, вот, — я выставила вперёд руки с туфлями, — во-вторых, блузка, и мне нужно переодеться. А значит, нужны вещи, а они на аэродроме.

— Мне передали ваши чемоданы, — ответил генерал, — в багажнике. Я уже всё предусмотрел. Правда, не знал, что Ева жива. Уже разнеслось, что пилот погиб.

— И мой рюкзак? — встрепенулась я.

— Да, его тоже передали.

— А, — я кивнула, — тогда совсем другое дело. Мне нужен душ и переодеться. А ещё выпить кофе.

— Ты мало попила кофе в самолёте? — удивлённо спросила Наталья Валерьевна.

— А это был кофе? — возмутилась я. — Так, слабая поддержка организма. Но в первую очередь душ, — я оглянулась на двери приёмного отделения, — здесь он хоть какой-то должен присутствовать. Где мой рюкзак?

Они втроём уставились на меня.

— Сначала найдём место, где вами никто интересоваться не будет, — сказал генерал, но я отрицательно помотала головой.

— Сначала душ. От меня воняет потом, и я должна переодеться. И босиком надоело ходить.

— Если у тебя другая обувь есть, — продолжил настаивать генерал, — надень.

— Вот на это? — я согнула ногу в колене, показывая пятку. — Шутники, блин.

— Какая же ты неугомонная, — проговорил генерал, — давай, но только быстро. Лучше будет, если мы покинем это заведение как можно скорее.

Я в самолёте столько раз вспотела до мокрых трусиков, что даже обсуждать это не желала. Пока не было другой одежды, я готова была терпеть, но теперь по всему телу пошёл такой зуд, что спорить не собиралась.

Учитывая, что вода в больничке была холодной, я надолго не задержалась. Надела шорты, кроссовки, футболку и появилась пред ясны очи Натальи Валерьевны, которая пошла вслед за мной и стояла под дверью, пока я мылась.

Увидев меня обновлённую, она пробежалась взглядом по моим ногам.

— Что это за шорты? — её взгляд буквально прилип к ним. — Где ты взяла такие короткие? Хочешь ходить по Москве? Ева, это совершенно неприлично.

— Это джинсовые шорты. То, как они смотрятся, мне нет до этого дела. Главное, что мне нравится.

Не видела она шорт в двадцатых годах следующего столетия. Неприличные они. Я их с боков сама чуть подвернула и прихватила нитками на слёте. И, по мне, просто отпад.

— Ладно, — согласилась она, — всё равно в автомобиле будем находиться, и тебе не так будет стыдно за свой наряд.

Нормально выдала. Мне не будет стыдно? Конечно, мне не будет стыдно. Я что, голой буду идти?

Захотелось рассказать про шорты в будущем. Целые, симпатичные можно было за десятку приобрести, а рваные до такой степени, что даже стринги были видны — меньше чем за четвертак и не отыскать. Эксклюзив.

Появись в таких, а вместо бюстгальтера две узенькие ленточки, которые только сосок прикроют и то не полностью, что скажет население Москвы? Вопрос. Но вот на сто процентов уверена, что глаза у многих барышень вспыхнули бы от восторга и желания примерять и устроить дефиле перед ухажёрами. Вряд ли на улице, но в интимной обстановке уж точно.

Но, вероятно, мой наряд выглядел действительно шокирующим. Екатерина Тихоновна распахнула глаза, а генерал закряхтел, как старый дед, разглядывая мои ножки. Наверное, подумал, что они растут не от ушей, а как минимум с макушки.

В «Волге» находился ещё один человек в форме полковника, который сидел за рулём, а генерал забрался в военный бобик.

Меня опять посадили в середину на заднее сиденье, и тронулись.

О чём они успели договориться, пока я принимала душ, я не знала, но автомобили, выехав с территории больницы, разъехались в разные стороны.

Догадалась, что мы на Смоленском бульваре, только когда увидела станцию метро. А уж то, что мы на Пречистенку свернули, и в голову бы не пришло. Во-первых, на всех домах стояла надпись — «Кропоткинская». Сами дома — серые, шести и пятиэтажки, прижатые друг к дружке и расположенные совершенно хаотично. Если бы не табличка с указателем, что рядом находится усадьба Толстого, я бы точно заблудилась. А так сообразила, что рулим в сторону Кремля. Даже подумала, что меня решили сразу туда отвезти от греха подальше и определить в какие-нибудь шикарные апартаменты, поэтому, когда смотрели на шорты, кривились. Зря. Леониду Ильичу мой прикид бы понравился. Вот была у меня такая уверенность.

Однако в Кремль мы не поехали. Полковник свернул во дворы, автомобиль пробежал по узким улочкам мимо неказистых домов, и мы, проскочив под аркой, остановились около детской площадки.

Хотя как детская площадка она была не ахти. Во дворе Бурундуковой всё было гораздо серьёзнее: там и песочниц штук пять сколотили, куда насыпали не жалея целые горы, и качели самые разнообразные.

Здесь же просто стоял грибок, под которым находилось нечто серое, в чём копошились два мальчугана, и две металлические горки. И цвет донельзя знакомый. Всё-таки думала, Москва и кроме синей оконной рамы в больнице, по городу должны присутствовать другие цвета. Держи карман шире, как говорится. Экономика должна быть экономной.

— И где мы? — поинтересовалась я, когда полковник повернул ключ в зажигании.

— Здесь, через двор пройти, — ответила за всех Наталья Валерьевна. — Магазин «Берёзка». Раз уж получили команду тебя приодеть для мероприятия и финансы на это выделили, будем выполнять.

— А, — я тут же согласилась, к тому же куча моих вещей пришла в полную негодность, а нас, спасибо товарищу Брежневу, не в детский универмаг отправили подбирать мне нечто убогое.

Магазин, честно говоря, не впечатлил. Вроде для иностранцев открывали, чтобы вытянуть валюту, в которой нуждалась советская власть. Вот только хотелось бы задать вопрос руководству партии: много ли иностранцев позарилось на вещи в этом элитном магазине, который больше смахивал на бутик на блошином рынке? У фарцовщиков выбор куда обширнее. С ними нужно было советоваться, а не распихивать их по тюрьмам.

Уже хотела сказать, что я думаю по поводу товаров на прилавках, но Наталья Валерьевна потащила меня к проходу, который перегораживала красная ленточка, висевшая на двух блестящих столбиках, и дородная женщина, сидевшая на стуле за ней.

Она внимательно ознакомилась с бумагой, которую ей предъявила Наталья Валерьевна, и мы оказались в ещё одном зале. Если в первом помещении было всё для народа из социалистического общества, то эту часть магазина посещали, вероятнее всего, только иностранцы. Даже заинтересовало: с чего это Бурундуковая удостоилась такой чести? Потому что лично Брежнев отлайкал? Всё равно сомнительно.

Наталья Валерьевна попыталась заинтересовать меня вечерними платьями, но я их сразу отмела в сторону. Для начала: награждение было назначено на одиннадцать часов, и тут я припрусь, как дура, среди дня в вечернем платье. Мне уже стало понятно, что советские граждане в основной своей массе понятия не имели, чем отличается коктейльное платье от вечернего, но ведь в правительстве тоже сидели женщины. А они наверняка ходили завтракать, обедать и ужинать не в заводскую столовку, и в таких нюансах должны были разбираться.

Платья были красивыми, тут я спорить не собиралась. Пару раз одевала, после чего зареклась. Длинные до пят и узкие настолько, что без посторонней помощи опустить его самой не получилось бы. Ходить, как гусеница, перебирать ножками, а если на пути окажутся ступеньки, так и вовсе приехали.

Мне помогли подруги задрать его до самых бёдер, чтобы смогла подняться. Сесть на стул, ну это если кто-то подставит его, а встать на ноги, чтобы платье не разошлось по швам, вообще из области фантастики. Я тогда шесть часов на ногах простояла, выслушивая хвалебные отзывы о своём наряде. Знали бы, как я материлась в душе! На мне тогда и шпильки — одиннадцать сантиметров были.

На следующее утро с постели подняться не смогла. Первый раз у меня было такое состояние после того, как впервые села верхом. Всего лишь два или три часа провела в седле разными аллюрами, а на следующий день отменила все дела. Отмокала в ванной и даже массаж заказала на дом. Повторять те самые подвиги желанием не горела и твёрдо настояла на своём.

— Но это именно то, в чём тебе следует пойти. Очень элегантное.

Я подозвала продавщицу и попросила её объяснить Наталье Валерьевне, почему ни в одном из этих платьев нельзя пойти на званный обед, который дадут в мою честь члены ЦК КПСС.

Обе женщины уставились на меня ошарашенно. И с какого? Меня ведь не в комсомольскую дружину позвали. Здесь уж точно фуршет должен был состояться. Читала, что ни одно награждение в Кремле без пьянки не обходилось. А учитывая, что на банкете не будут присутствовать мои почётные стражники и никто не будет орать: «Девственность в опасности!», я со спокойной совестью смогла бы накатить пару-тройку рюмок коньяка.

Наталья Валерьевна вопросительно глянула на продавщицу, а та меня и спросила:

— Почему?

И мне этот вопрос задала продавщица самого элитного магазина в Москве! Разумеется, европейцы нас за дикарей всё время считали. И как только её посадили обслуживать такой контингент, если она в платьях дуб дубом?

— А потому что, — возмутилась я, — во-первых, где ваш бейджик? Или как мне вас называть?

— Кто где? — перепугано спросила она, отступая назад.

Странно. Была уверена, что в таком магазине это должно было быть нормой. Или как к ней стоило обращаться? Как к официанту: «Человек, платье один раз царице». Бредятина. Глаза успели скользнуть к прилавку, и я увидела подставку с картонкой величиной с лист А4, на которой было большими буквами на английском языке написано: «Вас обслуживает кассир высшей категории Румянцева Аделаида Васильевна». Без знаков препинания. Всё-таки был бейджик, только на грудь его бедная Аделаида вряд ли смогла бы зацепить. Уже не первый раз натыкалась на такой размер. Вероятно, в Союзе всё мерялось большими величинами.

А кассир высшей категории — это, конечно, песня. Такое для русских не напишут, наши не поверят — только для идиотов из-за границы.

И имечко — Аделаида. Папа Вася пошутил над дочкой, решив так назвать. С отчеством вообще не сочеталось.

Хорошо хоть не Даздрапермой. Знала в прошлой жизни одну бабульку, которую звали Иванова Даздраперма Робертовна. Всю жизнь небось над ней потешались. Вкупе с фамилией действительно угарно звучало.

— Аделаида Васильевна, — начала я, — а потому что это вечерние платья с классической длиной в пол. Именно — строго вечерние, и на фуршет в обеденное время они не годятся. Только гляньте на них, — я приподняла подол одного платья, — что это?

— Атлас, — ответила продавщица.

Ну хоть в тканях разбиралась. Вероятно, поэтому высшей категории.

— Правильно, именно атлас, да ещё и с богатым декором. Вечерние платья все пошиты из тяжёлых тканей, а эти ещё и сужены к низу. Хотелось бы взглянуть на дизайнера, хотя нет, даже не хочу видеть его придурковатую рожу. Мне нужно коктейльное платье длиной до… — я приложила руку к ноге, — на пятерню выше колена. Оно должно быть из шёлка или шифона, более лёгкое и менее пафосное. Есть такие?

Взгляды у дамочек превратились в озабоченно-байденские после того, как президент США свалился с трапа.

— И? — поинтересовалась я, увидев, что Аделаида открыла рот и замерла.

— Есть такие, — наконец выдавила она, — несколько штук. Будете мерить?

Зря рассчитывала, что в магазине отыщутся какие-нибудь яркие цвета с замысловатыми узорами. Шесть штук, предложенных на выбор, были традиционно чёрного цвета и почти не отличались друг от друга.

Пришлось приобрести чёрное нижнее бельё. Не такое, к которому я привыкла, но один раз напялить можно было. И чёрные туфли на маленьком каблучке. Всего три сантиметра, но больше в магазине не нашлось.

Екатерина Тихоновна ждала нас на улице, и когда мы появились, глянула на мою спутницу и отрицательно качнула головой.

Мы свернули направо и двинулись по узкому переходу шириной не более двух метров. Зато боковые стенки были в высоту не менее трёх, и ещё сверху имелись железные ограждения, на которые, опираясь, стояли люди. Молодые люди и пялились на мои шортики. Или на грудь, которая впечатляла, надувая спереди футболку.

Мы были уже в центре перехода, когда выход перекрыла чёрная «Волга». Из неё выбрались двое в цивильном и упёрлись в нас взглядом. А потом на дорогу выкарабкался третий, тоже в костюмчике, но по сравнению с первыми он был совсем мелким.

Мой кортеж мгновенно остановился, и Наталья Валерьевна сказала:

— Ева, это генерал-майор Большаков.

— Тот, что дистрофик? — переспросила я, оглянувшись.

Она не стала переспрашивать, что я имею в виду, сразу догадавшись, и просто кивнула.

Вырвать кадык ему хотелось, но это мероприятие следовало оставить для более удобного случая. Эти два лося, что его сопровождали, мне были не по зубам. Даже если бы со всей дури кулачком накатила в рожу, ручка Бурундуковой, вероятнее всего, сломалась как минимум в трёх местах.

Я отдала свои покупки, тщательно завёрнутые в бумагу, Наталье Валерьевне и спросила:

— И что им нужно?

— Не знаю, — она отрицательно качнула головой.

— Они вам могут причинить вред?

— Нет, конечно, — удивлённо ответила она, — но Большаков имеет на тебя зуб. Ты только не переживай. Ещё до вечера мы тебя вытащим.

— А знаете, — сказала я, — что-то мне не хочется с ними беседовать. Я, пожалуй, вас покину. Встретимся на Триумфальной площади со стороны Тверской. Через часик. Я сама к вам подойду.

Я отступила назад и остановилась. С другой стороны к нам приближались ещё два шкафа таких же размеров.

Вот же твою мать! И какого чёрта мы полезли в этот переход?

Я на мгновение прикрыла глаза, вспоминая, что находилось вокруг в тот момент, когда мы покинули магазин. Справа — площадь, потом на этом месте вырос фонтан, а «Берёзка» превратилась в продовольственный магазин.

Если не ошиблась. Сорок пять лет так изменили окружающий ландшафт, что утверждать со стопроцентной уверенностью я не могла.

Слева в будущем стояли две девятиэтажки, между которыми было ровно пять метров двадцать сантиметров. Ребята потом рулеткой отмеряли, любопытно им было, как далеко я могу сигануть.

Во второй жил Игорь, с которым познакомилась у Пантелеймоновича. Однажды он предложил отметить свой день варенья на крыше своего дома. Там даже беседку и мангал соседи соорудили. Погода была пасмурной, близился вечер, и мы дружно решили, что это самый лучший вариант.

Только разложились, на крышу поднялись два парня лет по двадцать. Как выяснилось, паркурщики. Они поразминались в стороне, а потом один решил перепрыгнуть на другое здание. Я к тому времени уже лет пять по крышам не скакала, чисто поддерживала форму в спортклубе. В федерации паркура меня знали, даже пару раз приглашали позаниматься с молодежью, но я вежливо отказывалась, ссылаясь на недостаток времени. Да и заниматься с детьми, которым нет ещё и пяти лет, — то ещё удовольствие.

Парнишка, вероятно, не доучился на земле. Оттолкнулся за полметра от края, чем и сорвал меня следом. Долететь-то он долетел, умудрился зацепиться пальцами за самый край, не слабо приложившись ногами об стену, и просто чудом удержался.

Когда он закричал: «Помогите!», я, уже рыбкой перемахнув через пропасть, кинулась к нему и успела ухватить двумя руками его правое запястье. Он вцепился второй рукой мне в штанину, и мы оказались в патовой ситуации. Он весил килограммов восемьдесят и, повредив себе ноги, не мог выкарабкаться наверх, а я не могла приподняться, чтобы вытянуть его и самой не кувыркнуться вниз.

Выручил нас Игорь. Слетел метеором с девятого этажа по ступенькам и в том же пожарном темпе поднялся через соседний подъезд. Подскочил к нам и одним рывком вытащил горе-паркурщика на крышу. Глянул на расстояние между домами, вниз и, сделав хитрые глаза, спросил: «Синицына, а что ещё мы о тебе не знаем?»

Пришлось рассказать. Чуть позже, после того как мальчишку увезла скорая (он таки хорошо повредил себе одну ногу), и мы снова собрались у мангала.

Это случилось в будущем, а пока территория была обнесена зелёным забором, за которым шла стройка. Подняли шесть или семь этажей, а так как сегодня на календаре значилось воскресенье, кроме сторожа никого не должно было быть, что бы помешать играть в догонялки.

Невозможно поймать на стройке хорошего паркурщика, если его не ловят сами паркурщики.

Эти четверо были крепкими, сплошные мышцы, и бегать умели наверняка быстро, но вот прыгать через широкие провалы и карабкаться по отвесным стенкам — это вряд ли. Вес не позволит, а они, судя по рамам, в лучшем случае килограммов сто имели каждый, а в плечах шире хрупкой Бурундуковой раза в три. Но о паркуре знать не могли ничего, потому как его основателю на сегодняшний момент было всего четыре года, а стало быть, конкурентов у меня не было.

Но на самом деле о паркуре народ узнал не в конце восьмидесятых, а шестнадцать лет назад, в год рождения Бурундуковой, когда на экраны кинотеатров вышел фильм «Человек-амфибия». Вот тогда Мирон Темиряев, кинооператор, и совершил головокружительный прыжок. Просто называлось по-другому: прыжковая акробатика.

До парней было не более десяти шагов. Шли и улыбались, уверенные, что мне никуда не деться.

Я прикинула высоту стен и решила, что за четыре прыжка доберусь до металлического ограждения, и, сделав быстрый шаг влево, резко оттолкнулась вправо.

Мелькнула мысль, что тело Бурундуковой не справится, но приземлилась на стенку качественно. Прижалась к ней и тут же сильным толчком вернулась на левую.

Заметила, как дёрнулись ребята, кидаясь за мной то в одну сторону, то в другую, но пока сообразили, что я собираюсь сделать, мне удалось спружинить в четвёртый раз. Ухватилась одной рукой за круглую часть металлического заборчика, второй — за край, и резким рывком перебросила себя через него.

Ребята впечатлились. Замерли, хлопая глазами.

Я сделала прощальный жест ручкой, пропустила автомобиль и побежала через дорогу в сторону стройки.

Как всё-таки вовремя успела переодеться! На каблуках или босиком на стройке мне было бы совершенно не весело.

Уже перемахнув через забор, бросила взгляд назад. Народ возбудился от такого просмотра и даже успел начать обсуждение, а вот двое моих преследователей успели выбраться наверх и неслись вслед за мной. Оперативненько.

Едва развернулась к недостроенному дому, увидела сбоку мужика. Количество прожитых лет определить не смогла, но засмотрелась. На улице лето, а он в валенках, трусах почти до колена и телогрейке, наброшенной на голое тело. На голове шапка-ушанка, а в руках ведро. Мелькнула мысль, что он неодушевлённый предмет, но дядя шевельнулся и заорал:

— Эй, стой, куда⁈

Очень понадеялась, что ведро у него в руках не пустое. Всё ж таки по неприятностям на втором месте, сразу после чёрного кота.

Я бежала по ступенькам на третий этаж, когда громкий свисток привлёк моё внимание. Внизу, кроме моих преследователей, появились ещё три мента. Один стоял в проёме калитки и использовал свои щёки в качестве мехов. Кому он свистел, глядя куда-то вдоль забора, мне не было видно, но я догадалась, что подзывал группу поддержки.

Так и оказалось. Когда я глянула вниз с пятого этажа, на территорию явились ещё два парня и девушка с красными повязками. Комсомольские активисты, не иначе. Но даже таким количеством у них не было шанса окружить всю стройку. КГБэшники остались внизу, менты потопали вокруг первого здания, а дружинников послали за мной.

Глянув на такую картину, я даже не стала убегать. Оторвала кусок картона от какой-то упаковки и, использовав её вместо подстилки, уселась на сложенные на поддоне кирпичи.

Парни добрались до площадки с высунутыми языками и, остановившись на верхней ступеньке, стали меня разглядывать. Один, тот, что был пониже, даже не отдышавшись, сразу всунул сигарету в рот и прикурил от спички.

Второй сделал шаг в мою сторону и сказал:

— Пошли вниз.

Вероятно, ко мне обратился, но я только мельком глянула на них и отвернулась. Четыре шкафа, которые стояли внизу и о чём-то беседовали с мужиком в трусах, меня больше интересовали.

— Вставай, — парнишка сделал ещё один шаг в мою сторону.

— Я бы не советовала приближаться, — ответила я, не оборачиваясь.

— Чего? — спросил коротышка и тут же обратился к дружку: — Андрей, мы её что, волоком потащим?

— Нужно будет и волоком, — отозвался Андрей, — слышал, какая команда была? — и он двинулся в мою сторону.

Я дождалась, когда Андрей подошёл вплотную и попытался взять меня за руку. Поймала его пальцы и резко дёрнула на излом. Не то чтобы нанести реальную травму, а просто сделать больно.

Он вскрикнул и брякнулся на колени. Я отпустила пальцы и ногой пнула в плечо. Он повалился на спину и зашипел матерными словами. А ещё комсомольский активист! Я некоторых слов вообще не знала. Явно словечки из эпохи развитого социализма. Решила, что нужно будет приобрести ручку и блокнот, чтобы записывать нечто подобное. Хоть узнать, что оно означает.

А вслух напомнила:

— Я ведь не советовала приближаться, — и добавила, чтобы дошло, — я мастер спорта по джиу-джитсу. Поэтому лучше, — я показала ладошкой, что им лучше сделать.

— Чего? — спросил коротышка.

— Борьба такая, — пояснила я, — там бьют и ногами, и руками. Очень больно. Вот совсем не советую проверять.

Андрей поднялся, продолжая шипеть от боли, но хватать меня за руки, видимо, передумал. Отступил назад и остановился рядом со своим товарищем.

На площадку поднялась толстушка. Ещё юная, но уже выглядевшая тумбочкой. С её габаритами я бы даже не пыталась подниматься за нами. А в дружину небось пошла, чтобы иметь хоть какое-то внимание от противоположного пола.

— Что у вас тут? — сходу спросила она, а присмотревшись к Андрею, хмыкнула. — А что ты весь в пыли, упал, что ли? И почему вы её до сих пор не схватили? Яша? — обозначила она коротышку, который даже ей едва доставал до носа. Я так точно была выше на целую голову. А он ещё и курил. Так ему только кошек ловить в закрытой комнате.

— Она борьбой какой-то занимается, типа каратэ, — ответил Яша, — за две секунды Андрея уложила на обе лопатки. Как её хватать? Она и руку сломать может, — и он участливо глянул на дружка. — Сильно болит?

Андрей кивнул, но на меня злобно не зыркал, а скорее подглядывал с уважением.

— Так и ну её, — констатировала девушка, — давай посидим тут минут десять и спустимся. Скажем, что не нашли, мало ли где спряталась.

— Очень правильное решение, — поддакнула я.

— А что ты натворила? — спросила она, проявляя интерес. — Меня Маша зовут. А тебя?

— А меня Оля, — я улыбнулась.

— А натворила что? — снова спросила она.

— Пряник в магазине сбондила и съела, — хихикнула я.

— Да ну, — не поверила Маша, — из-за пряника? А если серьёзно?

— А вам что сказали? — ответила я вопросом на вопрос.

— Ничего, — она пожала плечами, — что нужно изловить. Что мы справимся втроём. А зачем, почему, не сказали. Скажешь что натворила?

— А кто вас послал ловить? — спросила я. — Менты, что ли?

— Милиционеры, — осторожно поправила она меня.

— Да какая разница. Они тоже не знают, им жлобы в костюмах что-то надули в уши про меня, а те поверили. Наверное, корочки какие-то имеют. Вот только липовые они. Бандиты на самом деле. Хотели меня в автомобиль впихнуть, а я убежала.

Активисты-дружинники дружно поморгали, глядя на меня.

— А на стройку зачем пришла? Тут тебя поймают запросто. Сейчас наряд вызовут и сцапают. Куда ты отсюда денешься? Всего две лестницы, обе перекроют, и ты в ловушке.

— Сейчас отдохну и пойду, — пообещала я.

Но на самом деле посматривала на вторую лестницу, которая выходила как раз на ту сторону дома, куда ушли менты. Не ошиблась, появилась троица: сержант и двое рядового состава. Как говорил мой отец: «Кто не хотел работать на заводе и в школе был двоечником, после армии шли в милицию».

— Товарищ сержант, — тут же заорала Маша-тумбочка, — здесь она, мы её в углу зажали, никуда не денется.

Зажали в углу. Я рассмеялась, а в принципе, нечто подобное и ожидала. Ещё свежо было в памяти, как такие дружинники меня на танцплощадке ловили. Они же идейные, так ещё за поимку, небось, грамоту выдавали.

Я подождала, когда менты приблизятся, соскочила с кирпичей, сделала пробежку к стене и, оттолкнувшись от пола, зацепилась одной рукой за верхнюю часть. Ухватилась второй и, подтянувшись, оказалась на шестом этаже.

— Ничего себе, — присвистнул коротышка, — как она туда запрыгнула?

С его ростом только удивляться. Для него, наверняка, всю жизнь деревья будут большими.

Сержант, всунув свисток в рот, надул щёки. Придурок. Кому можно подавать сигналы на пятом этаже строящегося здания? Только себе. Ребята в пиджаках продолжали оставаться в поле моего зрения и подниматься не торопились. Вероятно, ожидали, что группа захвата сама справится. Просто поглядывали вверх.

Прикинула: пока компания поднимется на шестой этаж и потеряет время в поисках, я смогу перемахнуть на соседнее здание.

Не стала утруждать себя бегом по ступенькам, а также по стенке забралась на последний достроенный этаж и в нерешительности остановилась. Не хватало одного бетонного пролёта — метра два, не меньше. А такое расстояние не то что тушка Бурундуковой, даже Синицына не в состоянии была бы перепрыгнуть. Тут требовался чемпион по прыжкам.

Покрутила головой в разные стороны и наткнулась взглядом на доски, заляпанные бетоном. Широкие и толстые. Длиной около четырёх метров. Мостик соорудить не получилось бы, а вот прыжковую доску — это запросто. К тому же и на этом этаже стояли поддоны с кирпичами. Положила на самый край одну доску, другую — на неё, выдвинув на два метра над провалом, и третьей зажала трамплин в поддоне.

Прошлась по доске, амортизируя ногами. То, что доктор прописал. Отошла назад, примеряясь к прыжку.

— Эй, — Андрей появился неожиданно.

Во всяком случае, я думала, ещё по крайней мере минут пять у меня есть.

Он глянул на моё сооружение, перевёл взгляд на меня и тихо спросил:

— Ты что, ненормальная? Свалишься вниз. Идём с нами. Что тебе сделают? Вызовут родителей и отругают. Даже если у тебя отец строгий, ну, всыплет ремня, и что?

Я оглянулась. По второй лестнице поднялись два мента.

— Не вздумай прыгать, разобьёшься! — закричал Андрей, когда я сорвалась с места.

— Стой, куда? — раздался голос одного из ментов.

Да ладно. Я с таких трамплинов столько в прошлой жизни напрыгала, точное число и не вспомнить.

Оттолкнулась от самого края и, вытянув руки вперёд, словно совершая прыжок в воду, взлетела над пропастью.

Да. Не на маты прыгать, но и обижаться на строителей не стоило. Добротно засыпали пол керамзитом. Сантиметров на тридцать, наверное. Сделала кувырок через голову и легко поднялась на ноги. Было бы хуже, если бы пришлось с этой стороны прыгать на бетон. Вот то была бы проблема.

Мент, рванувшийся за мной, остановился на краю, глянул на доску, с которой я стартовала, перевёл очумелый взгляд на меня и прохрипел:

— Ты что, дура ненормальная? А если бы свалилась вниз? Ты соображаешь, что делаешь?

Я не ответила. Машинально сложила ладонь в кулак, выставила средний палец и побежала вперёд.

Думала, сержант начнёт орать КГБистам, что дичь сбежала, но когда добралась до конца и не услышала криков, оглянулась. Они вшестером стояли около моего трамплина, смотрели вниз и что-то горячо обсуждали. Толстушка при этом размахивала руками и подпрыгивала на месте.

Не стала задерживаться и лёгким бегом спустилась на второй этаж. Аккуратно выглянула и, не обнаружив никого, спрыгнула вниз на кучу песка.

За забором оказался тротуар, по которому шагали в обе стороны люди. Пара человек шарахнулись в сторону, когда я приземлилась на асфальт и что-то крикнули мне вслед, но я, не обратив на них внимания, побежала влево, в сторону Садового кольца.

На другой стороне улицы прочитала название на пятиэтажке: «Метростроевская». Твою ж мать. Я такую улицу в Москве, да ещё и в центре, вообще не знала. Мелькнула мысль, что нахожусь где-то в другом районе. На всякий случай спросила у молодого человека, где находится ближайшее метро. Он махнул рукой, и я разглядела вдали большую букву «М». Кропоткинская. Другой и быть не могло. Оглянулась по сторонам и, не заметив нигде своих преследователей, побежала к дороге.

Метро — не троллейбус, на шару не прокатишься. Не додумалась кинуть в карман хотя бы мелочь и теперь молча стояла перед турникетом, соображая, как через него перемахнуть.

Перепрыгнуть было нетрудно, но чуть дальше стояли два мента и зорко наблюдали за пассажирами. И тётка в синем халате, сидевшая в стеклянной будке, смотрела на меня внимательным взглядом. Метро — это не стройка, хотя с толпой можно было смешаться, но мой бег привлекал бы внимание каждого.

Выдохнула и, пересилив себя, подошла к парню с девушкой у кассы. Дождалась, когда они разменяют рубль, и, сделав невинные глазки, сказала:

— Извините меня, пожалуйста. Я поссорилась со своим парнем. Моя сумочка осталась у него, а там все деньги. Если вам нетрудно, выручите меня монеткой для метро.

Парень, ни слова не говоря, протянул пятак, а девушка тут же проявила участие:

— А ты его знаешь? Он не умыкнёт твою сумочку?

— Знаю, конечно, — закивала я, — ещё сегодня явится прощение просить. — И уже шагнув к турникету, махнула рукой и громко сказала: — Спасибо!

— Подожди, — едва я тронулась, девушка меня окликнула. Быстрым шагом подошла и шёпотом спросила: — Он тебя что, бил?

— Кто? — не поняла я.

— Ну как кто? Твой парень.

— Мой парень меня бил? — я наморщила лоб, пытаясь понять, о чём речь вообще идёт.

— У тебя вся спина и шорты на попе в чём-то сером, — всё так же шёпотом сказала она.

— Ах да, — я вспомнила свой прыжок, могла бы и догадаться, что футболка чистой не будет, — керамзит.

— Что? — теперь переспросила она.

— На стройках как утеплитель на пол сыпят вместо щебня, — увидев, что в глазах девушки появилось непонимание, попыталась описать, — на мелкую картошку похоже.

— А-а-а, — протянула она, — но это не важно, вон туалет. — Её пальчик уткнулся в угол залы.

Я ещё раз поблагодарила и направилась в нужном направлении.

В этот туалет я передумала заходить, когда до него было ещё шагов десять. Мамочка моя родная, да я ещё ни в одном общественном туалете не видела ничего похожего! Внутрь не заходила, но в этот момент женщина открыла двери, чтобы выйти, и даже с такого расстояния пахнуло так, что у меня слёзы из глаз полезли. А туда ещё и три дамочки стояли в очереди.

Как-то с девчонками на перемене заскочили в парфюмерный магазин. Всего-то ничего там пробыли, а когда вернулись в класс, на нас все пацаны оглянулись, а один, закатив глаза, выдал: «Ну вы и надушились». Надушились мы, как же!

Представила, с каким запахом я выберусь из «этого», и едва дурно не сделалось. Разыскивай потом стиральную машину, в которую с головой залезть нужно, чтобы избавиться от ароматов.

Разглядела небольшой закуток в стороне и решительно направилась к нему. Мне-то всего на всего нужно было снять футболку и пару раз встряхнуть её. Ну и по шортам ручкой поколотить.

Оглянулась и не заметив ничего подозрительного, шмыгнула за стенку. Не так чтобы очень запачкалась, просто пыль собрала. Но едва начала стягивать футболку через голову, пятикопеечная монета со звоном упала на пол и залетела под плинтус.

Мать же твою!

Я присела на корточки и уныло посмотрела на щель. Миллиметров пять, не больше. Оглянулась в поисках какой-нибудь щепки и обнаружила палочку от мороженого в паре метров. За этим занятием меня и застала дама в синем халате из будки. И сразу накинулась, словно я совершила какой-то противоправный акт.

— Что ты здесь делаешь?

— А вам какое дело? — буркнула я в ответ, поднимаясь.

— Вася, Вася, а ну подойди сюда. Глянь на эту красавицу! — крикнула она кому-то.

Учитывая, что трусить футболку в этой ситуации было бы глупо, я напялила её и хотела шагнуть за палочкой, чтобы вытащить монету, но дама перегородила мне дорогу.

— Куда? Думаешь, просто так теперь уйдёшь? Сейчас возьмёшь тряпку в зубы и уберёшь за собой. Ишь какая быстрая.

— Что уберу? — не поняла я.

— То, что напрудила, сама знаешь.

Напрудила? В голове ничего не срослось. Хотела задать уточняющий вопрос, что она имела в виду, но из-за угла появился Вася — мент с погонами младшего сержанта.

— Гляди, Вася, на неё, — сказала тётка, тыча в меня рукой, — использовала подсобное помещение каким образом. Села в уголок. Невмоготу ей было очереди дождаться в туалет, видишь ли. А теперь и убирать за собой отказывается. Вразуми её.

— Чего? — спросила я, но тут же спохватилась. Эта ненормальная, в чём меня обвинить решила! — Женщина, вы вообще здоровая? О чём вы рассказываете?

— Я тебе сейчас тряпкой по лицу съезжу, — взъелась тут же она и громко закричала: — Бегом убрала за собой!

— Да пошла ты, дура! — я попыталась пройти мимо них, но мент тоже принял грозную позу.

— Не кричи, Валя. Показывай, где она отметилась.

— Да вот прямо здесь, — тётка указала мне под ноги, — я за ней давно приглядывала. Стояла у турникета, к молодой парочке приставала, в туалет направилась, увидела очередь и прямиком сюда. Я за ней, а она уже только в лифчике и присела. Сразу всё ясно.

Мент нахмурил брови, елозя глазами по полу. У меня тоже в голове картинка не сложилась.

— В одном лифчике? — спросил Вася, вероятно, настраиваясь на позитивный лад и при этом разглядывая мои выпуклости.

— А я о чём говорю, — закивала тётка.

— Я хотела отряхнуть футболку, но когда начала её снимать, монета выпала и залетела под плинтус. Сумочка осталась у моего парня, и другой монеты нет. Вот я и присела определить, как её оттуда вытащить, а тут эта прискакала.

— И куда закатилась? — поинтересовался мент. — Покажи.

Я ткнула носком кроссовка.

— Здесь.

— Ну-ка, — он раздвинул нас и, достав из кармана перочинный ножик, присел и начал двигать лезвие в разные стороны, пока пятикопеечная монета не выползла на свет Божий.

— А я что говорила? — сказала я.

Вася поднялся на ноги, глянул на дамочку и протянул мне монету, но едва я попыталась её взять, сжал в кулаке.

— Документик есть какой-нибудь? — спросил он.

— Только комсомольский.

И мысленно себя похвалила, что с первого раза дошло: носить его нужно всегда с собой, тем более в незнакомом месте.

— Да что ты её слушаешь, Вася? — попыталась встрять тётка, но мент на неё цыкнул и раскрыл мой комсомольский билет.

— Точно, — сказал он, — а я гляжу, ты это или не ты. Бурундуковая. А что в Москве делаешь, ты же вроде в Крыму?

Я едва не поперхнулась. Ева с этим гавриком были где-то знакомы? Но, вероятно, шапочно, раз он меня не сразу признал. Но откуда ему знать, что я должна быть в Крыму?

— На награждение, — неуверенно сказала я.

— А-а-а, — протянул он, возвращая мой документ, — ну конечно, — он положил сверху пятак.

— Вася, а кто это? — заинтересовалась тётка, — Откуда ты её знаешь?

— Эх, Валя, не идеологический ты человек. Комсомольскую правду читать нужно. В последнем номере её портрет на полстраницы и огромная статья. Геройский поступок называется.

Тётка от удивления захлопала глазами. Я, вероятно, тоже. В последнем номере. Вот обязательно пару газет стоило приобрести и таскать с собой. Получше комсомольского билета будет.

Мент козырнул и сдвинулся с места, пропуская меня. Я бочком протиснулась между ними и, не оглядываясь, двинулась к турникету. Всё ж таки страна знает своих героев в лицо. А грёбаные дружинники не признали, из чего сделала вывод, что не такие уж они активисты, раз такую уважаемую газету не читают. Всё у них для галочки. Меркантильные — одним словом.

Наталью Валерьевну увидела издали. Она сидела на скамейке, поглядывая в разные стороны. Я прошла по тропинке среди кустов и подошла к ней сзади.

— Ева, — обрадованно сказала она, — удалось сбежать? Вот ты молодец. Ладно. Потом поговорим. Идём, позовём Екатерину Тихоновну и поедем отсюда, пока ещё кто-нибудь не привязался.

— А где она? — спросила я.

— С другой стороны парка. Мы не совсем поняли, где ты назначила встречу, и решили разделиться.

Я, пока ехала в метро, успела разглядеть карту и сообразила, что площадь в этом времени называлась имени Маяковского. Вот любит народ изменять названия улиц, городов. У японцев бы поучились. Ни разу ни одно название не поменяли со дня существования. Умеют ценить время и деньги.

— Подожди, — сказала Наталья Валерьевна, — дай отряхну тебя, это ты на стройке так запылилась? — И она принялась выколачивать из меня пыль.

Когда мы встретили Екатерину Тихоновну, Наталья Валерьевна попыталась потащить нас сразу к автомобилю, но я показала на кафешку и сказала:

— Сначала я выпью чашечку кофе и съем булочку с кремом или повидлом. А потом решим, что делать. И Наталья Валерьевна, дайте мне рублей десять, чтобы были с собой. Не хочу больше клянчить ни у кого. До сумки доберусь и отдам.

— А у кого ты клянчила? — обе мгновенно заинтересовались.

— Это потом. Деньги, — я выставила вперёд ладонь, — кофе, булочка, разговор.

Наталья Валерьевна выудила из кошелька две пятёрки, и я их сразу спрятала в маленький кармашек на джинсах.

— Туда, — показала на кафе и потопала вперёд.

На кафе походило так себе: небольшая стеклянная будка. Внутри был прилавок, за которым стояла дородная женщина с огромной грудью. В сравнении с её, моя была, можно считать, нулевого размера.

Оба столика были заняты, и притулиться, чтобы съесть булочку, негде было.

Хозяин кафешки — лох два раза.

Я подошла к прилавку и кивнула на столики.

— У вас так продаж никогда не будет. Столики нужно вынести на улицу, а внутри поставить высокие тумбы, чтобы народ стоя питался и быстро покидал заведение. И вдоль окон — широкие подоконники, тогда у вас тут людей будет валом.

Дама с большой душой вытряхнула из квадратной пачки папиросу, сложила гильзу, прикурила и, выпустив дым, посмотрела на меня как на ненормальную.

— А зачем мне здесь много народу?

— Как зачем? — удивилась я. — Больше продаж, выше зарплата. По-моему, предельно ясно.

— Ха, — она усмехнулась и, облокотившись грудью на стол, спросила: — Ты откуда, девочка? Кто же мне её повысит? Я как получаю 80 рублей, так и буду получать. И зачем мне геморрой с толпой народа?

Я замолчала, пытаясь переварить полученную информацию. Восемьдесят рублей в месяц? А на это мог прожить один человек? А если есть ребёнок? А если двое?

— Это в месяц? — решила всё же уточнить. Люсин отец в десять раз больше получает. Он, ладно, высшего разряда, но восемьдесят рублей — это как-то совсем не по-советски. А говорили, в СССР не было бедных и богатых.

— А ты думала, мне каждый день столько платят?

Я ничего не ответила. Моё предложение, в целом, было выгодно не только хозяину магазина, но и продавщице. Чем больше народа, тем легче кому-то не долить, не додать, и восемьдесят рублей в день можно легко положить в карман. А ей геморрой не нужен. Но получила ещё одно подтверждение, почему в этой стране не победил коммунизм, а социализм развалили. Нерентабельное общество.

— Что-то заказывать будете? — спросила продавщица и, отвернув голову, выпустила дым в сторону.

— Чёрный кофе без сахара и, — я показала на поднос с выпечкой, — булочку.

Дама потушила папиросу в пепельнице, в которой окурков было уже с горкой. Поставила на прилавок гранёный стакан в подстаканнике и, открыв железную банку, спросила:

— Сколько ложек?

— Стоять, отставить! — сказала я, увидев, что она решила сыпануть в стакан. — Это что вообще?

Продавщица развернула банку этикеткой ко мне.

— Индийский кофе. Растворимый.

Даже не «Нескафе».

— В зёрнах, молотый, — сказала я.

— Чего? — она сделала кислый вид.

— Понятно, — ответила я и вышла на улицу. Захотелось, как маленькому ребёнку, потопать ножками и сказать что-нибудь обидное.

Мои сопровождающие вышли вслед за мной.

— Пошли к машине, — сказала Наталья Валерьевна, но я её перебила.

— Где можно прямо сейчас выпить нормальный кофе?

— Только в ресторане, — ответила Екатерина Тихоновна, — но там дорого.

— А дорого — это сколько?

— Растворимый — тридцать копеек, а хороший молотый, может, и два рубля стоить. И только для завсегдатаев.

Если умножить на тысячу, будет всего две. Если не говорить о ценах в автомате на капучино и прочее, а о нормальном баре в будущем — те же цены. В ресторане гораздо дороже. Так что приемлемо.

— И где ближайший ресторан? — задала я следующий вопрос.

— «София», — снова ответила Екатерина Тихоновна, — на площади, напротив памятника Маяковскому.

— А какая у вас зарплата? — спросила я у Натальи Валерьевны.

— Что?

Я повторила.

— А зачем тебе? — спросила она.

— Для общего развития. Не волнуйтесь, трепаться не буду.

Наталья Валерьевна помялась, оглянулась на Екатерину Тихоновну и ответила:

— Сто девяносто.

Жесть. Хорошо, вслух не произнесла. Это даже меньше пятидесяти чашек кофе. Да мне только на это зарплаты бы не хватило. Люся, блин. Папа 900 рублей зарабатывает. Я грешным делом подумала, что у всех такие зарплаты, обрадовалась. Наталья Валерьевна на такой работе и всего 190.

Я глянула на Екатерину Тихоновну.

— А сколько ваш муж зарабатывает?

— Ева!

— Просто скажите. Мне это нужно знать прямо сейчас.

Екатерина Тихоновна смутилась так же, как Наталья Валерьевна, и негромко произнесла:

— Пятьсот девяносто.

— Он ведь Герой Советского Союза и орден Ленина, — напомнила я, — сколько за это доплачивают?

— Ничего не доплачивают, — удивлённо ответила Екатерина Тихоновна.

То есть даже генерал зарабатывает меньше токаря.

Я взлохматила себе волосы.

— Ладно, пошли в «Софию». Кофе и булочка.

Наталья Валерьевна глянула на часы и кивнула.

— Уже открыт.

Здание было явно дореволюционным, с огромным количеством наляпанных украшений. А сверху ещё и шпиль присобачили. Сбоку было несколько больших табличек, которые гласили, что внутри располагается редакция журнала «Юность», какое-то информационное агентство и ещё что-то. В общем, по моим меркам — офисное здание.

Ресторан находился на первом этаже и больше походил на заводскую столовую. Прямоугольные столы, накрытые скатертями, масса круглых светильников на потолке.

Нас встретил не мальчик на побегушках, а скорее дядя лет за сорок и предложил выбрать столик.

Кроме нас в ресторане никого не было, но я всё равно спросила:

— Отдельный кабинет есть?

Дядя потянул себя за мочку уха, оглянулся на пустой зал и сказал:

— Так нет никого в ресторане. Вы первые.

— Какая разница, — возразила я, — нам нужен кабинет.

Рассудила, что раз зданию лет двести, не меньше, то такие кабинки должны были быть, если их, конечно, учитывая некоторые странности советского общества, не превратили в складские помещения.

Но нет. Официант, а это был именно он, провёл нас через арку и открыл двери в большую комнату.

— Пожалуйста, — он пропустил нас вперёд.

Стол был такой же, а вот вместо стульев имелся мягкий диванчик.

— Что изволите? — он обратился ко мне, увидев, что обе дамы молчат. Может, принял за мажорку, таких и в СССР хватало. Они не в XXI веке появились.

— Кофе чёрный, не растворимый, а в зёрнах, — сказала я, — и пару пирожных. Булочку с кремом.

— Осмелюсь предложить вам кебапчета, кюфте, осетрину.

Я подняла глаза на него, а потом вспомнила название ресторана. Кебапчета, блин. Мог бы просто предложить шашлык из свинины. Видимо, вечером кто-то недоел, так он решил нам это впихнуть. Разогреть в духовке и подать как только что приготовленное.

— Мне только то, что озвучила, — я глянула на своих дамочек, — а вы что-то будете?

Екатерина Тихоновна отказалась, а Наталья Валерьевна попросила чай с лимоном.

— И всё? — разочарование официанта было неподдельным.

— Всё, — подтвердила я.

— Кофе африканский, — сказал он, — полтора рубля порция.

Я нахмурила брови.

— Я что, спросила, сколько он стоит?

Официант кивнул и вышел, прикрыв дверь, а обе женщины накинулись на меня.

— Ева, что всё это значит?

— Что вы имеете в виду? — спросила я.

— Нам нужно было вернуться к машине. Нас и так уже ждут, а ты мало того что идёшь в ресторан, так ещё и в отдельном кабинете запираешься, — Наталья Валерьевна буквально кипела.

— Ни на каком автомобиле мы не поедем, — ответила я, — во всяком случае не на этой «Волге».

Обе умолкли разом и уставились на меня.

Я тоже больше ничего не сказала, потому что дверь распахнулась, и официант принёс поднос с лакомством. Поставил тарелку передо мной и снова вышел.

— Ну? — спросила Наталья Валерьевна, когда дверь за ним закрылась.

Я покрутила пальцем вокруг виска, а чтобы они чего-нибудь нехорошего не придумали, сказала:

— Мозги вращаем. Они иногда думать должны.

И впихнула в рот пироженку. И так как она была слишком большой, помогла пальчиком.

Наталья Валерьевна и Екатерина Тихоновна переглянулись молча и снова уставились на меня.

— Ева, нам ничего непонятно, — сказала психологиня, — ты можешь объяснить, что ты ещё придумала.

Я в ответ промычала, пережёвывая бисквит.

Они дождались, когда я окончательно проглочу всё, что было во рту, и Наталья Валерьевна хотела повторить вопрос, но в этот момент официант принёс напитки.

Едва за ним закрылась дверь, я подняла руку, призывая их к молчанию, и сказала:

— Каким образом Большаков оказался около магазина «Берёзка»? Или вы этот вопрос вообще в голове не прорабатывали?

— И так ясно, — ответила Наталья Валерьевна, — с аэродрома приехал в больницу. Увидел нас и двинулся следом.

Я отхлебнула глоток и зажмурилась от удовольствия. Как же мне его в самолёте не хватало. Немножко мягкий, но стопроцентная арабика. Ммм.

Я глянула на Наталью Валерьевну и отрицательно покачала головой. Но мне и так было понятно: её никто и никогда не натаскивал на слежку, чтобы, крутанув головой, сразу определить опасность. Пару раз оглянуться во время движения и с точностью до 99,9% сказать: нас кто-то преследует или нет. У меня это на мышечном уровне, и до магазина я была точно уверена — слежки не было.

— Как ты это можешь знать? — не успокоилась Наталья Валерьевна.

— Давайте возьмём за аксиому, что просто знаю, — ответила я.

— Но тогда, — Наталья Валерьевна перевела взгляд на Екатерину Тихоновну.

— Именно, — поддакнула я, сделала ещё один глоток и снова зажмурилась.

Прошёл двадцать один день здесь, и шесть дней до переноса я не виделась с Андреем. Итого двадцать восемь. Полноценных четыре недели без секса, и это у нормального, здорового организма.

Почему-то именно это пришло в голову, когда открыла глаза и увидела, что за окном начало светать.

Целых двадцать восемь дней. За последние три года впервые такой огромный разрыв.

Помнится, наткнулась на каком-то форуме, где женщины обсуждали этот момент, и прифигела от того, что они писали.

«Минимум проблем».

«Отлично. Даже стала моложе».

А одна так вообще сообщила:

«Он нужен только мужчинам. Что получает женщина от этого? Он кончил, а мне? Только раздвигать ноги и получать неприятное ощущение, что в меня что-то воткнули. И постоянно нервничать из-за того, что могла забеременеть».

Нашла единственную запись, в которой какая-то дама сообщила, что кровь по мозгам бьёт, живот ноет. Так её там заклевали курицы безмозглые. Мол, все женщины нормальные, а она тут одна озабоченная явилась.

Я ничего не написала, а с кем разговаривать? Пока они там изгалялись в остроумии, нормальные женщины с нормальными мужиками в этот момент кувыркались и знать не знали, что существуют вот такие.

Я о сексе не думала, пока не попробовала. А потом он встал у меня на третьем месте. Сразу после кофе и нормально пожрать.

Бурундуковая была, скорее всего, девственницей, но вот мозги Синицыной никуда не деть, а сны снятся именно голове, а не чему-то ещё.

Этой ночью мне явился сон, как ни странно, не Андреем, с которым я провела больше ночей, чем с кем-либо ещё, ни с Аланом, и даже не с Кавериным, о котором пока только мечтала. Это был реальный мачо, весь бугристый, и пресс вообще состоял из двенадцати кубиков, как у картинки, созданной ИИ.

Спала я голой, себя во сне не контролировала, разумеется, а вот следы от видеороликов, которые полночи раскручивались в голове, на простыне оставили явные следы.

Наверное, минут пять тупо на них втыкала, соображая, что делать, а потом, решив для начала принять душ и выпить кофе, встала и поплелась из комнаты.

Ещё и тело ныло от старого дивана, у которого все пружины давно вышли из строя.

Уже взялась за ручку двери, на которой висела круглая картинка, изображающая писающего мальчика, когда сбоку меня окликнул взбудораженный голос Натальи Валерьевны.

— Ева!

Оглянулась. Они сидели на кухне, и в руках у обоих были чашки.

Наталья Валерьевна и мужчина лет пятидесяти. На мачо он явно не походил, скорее, нечто среднее между задохликом и офисным работником мелкой компании, где зарплаты, мало того что низкие, так ещё и выдают их через раз.

Вероятно, это и был тайный ухажёр Натальи Валерьевны, с которым вчера не удосужилась познакомиться. Всё, на что меня хватило, — добраться до душа, в котором присутствовала горячая вода, отмыться до скрежета и завалиться на диван.

Квартира была двухкомнатной, но ещё меньше, чем у Бурундуковых, а большая комната, в которой мне постелила Наталья Валерьевна, была чуть больше той, которую занимала я вместо Евы.

Звали его Владислав Николаевич. Имя взрослое, а вот выглядел Владик не ахти, даже стало жалко Наташу. Она в свои сорок была ещё вполне: личико смазливое, грудь, бёдра, ножки ровные. И надо же, чтобы такое богатство досталось непонятно кому, да ещё и с квартирой, которую, наверняка, получил в наследство от бабушки или дедушки.

Когда определяли, куда поехать, чтобы отсидеться, пока муж Екатерины Тихоновны будет выяснять, что вообще происходит, Наталья Валерьевна и сообщила, что у неё есть один знакомый, про которого никто не знает. Вероятно, сама немного стыдилась своего любовника и представлять публике не особо торопилась.

— Пусть отвернётся, — буркнула я и прошла в помещение, в котором даже развернуться было сложно. Неровные стены были выкрашены синей краской до середины, а выше просто побелены. А из всей обстановки находились унитаз без крышки и бочок под потолком. И тоже без крышки. Но зато и труба, и бочок были выкрашены в зелёный цвет. На полу из мелкого рыжего кафеля, который явно никогда не менялся, лежала стопка газет. Социализм во всей красе.

Оставалось надеяться, что в постели этот задохлик был лучше Дон Жуана, иначе других вариантов, почему Наталья Валерьевна остановила свой выбор на нём, просто не нашлось.

Был, конечно, ещё один: мол, полюбишь и козла. Но я это не желала воспринимать.

Наталья Валерьевна что-то продолжила говорить мне вслед, но я уже закрыла дверь за собой и, чтобы не слышать её возмущённых воплей, потянула небольшую гирьку на железной цепочке. Вода зажурчала и приглушила все слова.

Из уборной сразу проследовала в соседнее помещение. Владик продолжал пялиться, всё так же держа чашку в руке, а Наталья Валерьевна подскочила и кинулась ко мне.

Я закрыла дверь на шпингалет и на стук не обратила никакого внимания. Свои мыльно-рыльные принадлежности я ещё вчера разложила здесь, поэтому сразу полезла в ванную. Тут был душ, правда, состоял из тонкой металлической трубы, на конце которой находилась насадка, бившая немного в сторону, но это было лучше, чем поливать себя из тазика.

Ещё раз обратила внимание, что в гранёном стакане была одна зубная щётка, а на полке, где расположила я вчера свои вещи, — пачка зубного порошка.

Возможно, Наталья Валерьевна оставалась на ночь у Владика очень редко, если вообще оставалась хоть когда-нибудь. Разве что днём для небольшого перепихона, или, что вероятнее всего, встречались у неё. Наверняка её квартира больше располагала для взаимных объятий.

Система обогрева ванной была весьма любопытной. Горячая вода проходила по трубе синего цвета, которая в виде змейки висела на стене. На ней и обнаружила своё полотенце. Я оставила его на крючке, но заботливые руки Натальи Валерьевны перевесили.

Полотенце, хоть и было широким, но, учитывая рост Бурундуковой, едва прикрыло зону бикини, а вот попа осталась наполовину обнажённой. Сделала узелок на груди, благо позволяли её размеры, и в таком виде проследовала на кухню. Табуретки были покрыты пластиком, и сидеть филейной частью было совершенно неприятно, но и остаться стоять желания не было.

Наталья Валерьевна вытолкала своего ухажёра в коридор, вернулась, пошипела на меня, погрозила пальчиком и пообещала потом со мной разобраться, когда вернётся. Сообщила, что в холодильнике есть колбаса и яйца, а к обеду она что-нибудь купит.

Я дождалась, когда хлопнет входная дверь, и, скинув полотенце на чугунную батарею, потянула дверцу холодильника на себя.

Прямо в авоське на нижней полке лежали шесть треугольных пакетов молока, докторская колбаса, сырки «Дружба» в количестве десяти штук двумя стопками и различные консервы, парочка которых была вскрыта. На второй полке — лоток с яйцами и больше ничего. Было ещё морозильное отделение, но оно так сильно было наплавлено льдом, что я даже не стала интересоваться, что может находиться внутри.

Чисто холостяцкий набор, и Наталья Валерьевна вчера даже не попыталась это исправить. Хоть бы борщ ему сварила, что ли.

Заглянула в чайничек, стоящий на столе, но запах не впечатлил.

Поставила турку на газ, и, пока готовился кофе, сделала на кухне шмон. Под столом отыскались в деревянном ящике овощи, в шкафу — шестилитровая кастрюля с мукой и несколько банок с айвовым вареньем, накрытых бумагой и перевязанных тесёмкой. Достала одну и отправила в рот полную столовую ложку.

Мммм… Даже застонала от удовольствия.

На нижней полке в шкафу находилась масса различного инструмента: от отвёртки до большой дрели в металлическом корпусе. А в углу стоял миксер с двумя венчиками.

Несколько секунд рассматривала его, а потом решительно взяла и поставила на стол.

Ещё одной кастрюли внушительных размеров не обнаружила, зато отыскались трёхлитровые банки с крышками. Пересыпала две трети муки в них, а остальное залила молоком из пакетов. Плюхнула туда десяток яиц, добавила сахар, соль и немного подсолнечного масла. И, предвкушая заранее то удовольствие, которое получу от блинчиков с айвовым вареньем, взялась за миксер.

В этот момент мой кофе едва не убежал, поэтому сначала перелила его в чашку и сделал пару глотков.

Направила венчики в смесь и потянула рычажок на миксере, но ничего не произошло.

Вынула венчики на тарелку и пошла бродить по квартире, разыскивая розетки. Первая отыскалась в прихожей около трюмо, но и там миксер не издал ни одного звука.

Щёлкнула выключателем, и когда под потолком загорелась лампочка, нахмурилась. Оставила миксер в прихожей и пошла за дрелью. Заработала с громким жужжанием, напомнив перфоратор, которым долбил стенки Андрей во время ремонта. Но, стало быть, ток присутствовал, а вот миксер давно сгорел, но отремонтировать или выкинуть у хозяина квартиры руки не дотянулись.

Но не вручную же перемешивать муку с молоком — этого я никогда делать не умела. Вставила венчик в дрель, затянула ключом, который был примотан верёвочкой к проводу, и нажала на кнопочку.

К превеликому сожалению, скорость у дрели не уменьшалась, поэтому в конце процедуры, когда убедилась, что моя смесь перетекает из половника так, как нужно, пришлось сходить в душ ещё раз, да и стены протереть мокрой тряпкой.

Едва не забыла про свой кофе, который успел остыть до неприличия.

Сковорода отыскалась в духовке, если это чудо прогрессорской мысли можно было так назвать. Двухконфорочная плита с железным ящиком снизу, который имел внутренние габариты 20×40 сантиметров.

Понятное дело, моя пятиконфорка на этой кухне не поместилась бы однозначно, да её даже в двери не смогли бы втащить, но изготавливать плиты под размеры кухни — это то ещё новшество.

Представила, как в ней паску готовить, и ещё раз мысленно поздравила советское социалистическое общество.

Еле вытащила эту сковороду из духовки. Даже изначально не могла понять, как хозяин квартиры её туда засунул: под углом и ручкой в дальний угол. Отмывала минут двадцать под кипятком, а потом ещё драила наждачной бумагой.

Но это того стоило. Первый блинчик, обжигаясь, слопала с удовольствием. Именно то, что мне срочно требовалось.

При помощи отвёртки расколупала лёд на морозилке и обнаружила там косточку, слегка облепленную кусками мяса. Сколько она пролежала там, я не знала, но решила, что на борщ вполне сгодится.

Ещё одна кастрюлька была литра на полтора, поэтому я перелила свою смесь по разным ёмкостям. Косточку подержала под кипятком и, обнюхав со всех сторон, признала годной.

К тому времени, когда явилась Наталья Валерьевна, борщ уже был готов и доходил на плите. Блинчики дожарила и половину свернула трубочкой с айвовым вареньем. Сделала себе кофе и, мурлыча, уплетала их с удовольствием.

Наталья Валерьевна замерла на пороге, глядя на меня с явным возмущением. Поставила авоську с продуктами на соседнюю табуретку и грозно спросила:

— Ева, что это значит?

— А что? — беспечно поинтересовалась я.

— Ты почему до сих пор голая? Сейчас Владислав Николаевич придёт, а ты в таком виде. Немедленно пойди оденься. И утром, что ты устроила? У тебя стыд вообще есть хоть какой-нибудь?

— Хоть какой-нибудь? — переспросила я. — А он что, разным бывает?

— Марш бегом одеваться, — вместо ответа выкрикнула Наталья Валерьевна. — Была бы я твоей матерью, я бы тебя выпорола за такое.

— Откуда я знала, утром что в доме кто-то ещё присутствует? Я думала, это конспиративная квартира, и кроме нас никого нет, — попыталась я отбрехаться, направляясь в комнату.

В принципе, я так и думала. Когда он пришёл, я не расслышала и сама была удивлена, обнаружив на кухне незнакомого мужика. По поводу того, что он должен прийти, Наталья Валерьевна даже не обмолвилась. Просто обозначила, что у неё есть один знакомый. Назвала по имени-отчеству и больше ни слова.

— Да даже при мне тебе не стыдно голой ходить? — прокричала Наталья Валерьевна вслед.

Ну и как объяснить ей, что вот вообще не стыдно. Ни капельки. Она сама что, никогда в женском обществе никуда не ездила? В сауну не ходила? А при любовнике драпировалась по самую шею?

— Нет, — откликнулась я. — А почему я должна вас стыдиться?

Всё же поинтересовалась. А вдруг в СССР закон какой существовал. Ну как в Америке. Читала, что в каком-то штате, если мужчина будет подражать собаке и гавкать в три часа ночи — его за это могут привлечь к суду.

Вместо ответа Наталья Валерьевна сообщила, что постирала вчера все мои грязные вещи, и они сохнут на балконе.

— А вот за это большое спасибо, — отозвалась я и направилась в другую комнату, здраво рассудив, что раз ни на кухне, ни в той комнате, где я ночевала, балкона не было, значит, он именно там.

— А утюг в квартире есть? — спросила я, появившись на кухне в нижнем белье.

Оно хоть и было полностью прозрачным, но всё ж таки голой меня обозначить было нельзя. Какая-никакая одежда присутствовала.

Наталья Валерьевна держала в руке надкусанный блинчик, и при этом её зубки тщательно пережёвывали кусочек, оказавшийся во рту. Она несколько секунд разглядывала меня, а потом спросила:

— Ты блины нажарила?

— Нет, — пожала я плечами, — какая-то тётка приходила.

— Какая тётка? — глаза у Натальи Валерьевны поползли наверх.

Едва сдержала себя, чтобы не расхохотаться: такой удручённый вид стал у неё. И поспешила успокоить:

— Да, конечно, я, а кто ещё?

— А в кастрюле что?

— А вы не заглядывали? Там борщ.

— Только руку приложила и убедилась, что она горячая, — ответила Наталья Валерьевна, продолжая разглядывать мой наряд.

— Так только приготовила, доходит. Так, утюг есть? А то вещи малость помятые.

— Есть, — подтвердила она, — в тумбочке под телевизором. А гладильная доска за стенкой. Сама справишься?

— А куда я денусь? — отозвалась я и ушла разыскивать искомое.

К тому времени, как Наталья Валерьевна появилась в комнате, я успела и погладиться, и одеться, и даже расставить вещи по своим местам.

— Спасибо, — сказала она, — борщ очень вкусный, а блинчики вообще шикарные. Мама научила?

— Ну а кто ещё? — согласилась я.

Ну не рассказывать же, что последние десять лет жила отдельно от родителей и готовила всегда сама. А мои борщи парням очень даже нравились, уплетали за обе щеки.

Она хотела выйти из комнаты, но я её остановила вопросом:

— Наталья Валерьевна, вы такая эффектная женщина. Грудь, бёдра и всё остальное… И что вы нашли в этом Владике? Он ниже вас на полголовы и, честно говоря, выглядит замухрышкой. Зачем вам такой любовник? Уверена, за вами нормальные мужики ухлёстывают, а вы…

Я не договорила.

Наталья Валерьевна развернулась и, сделав шаг ко мне, залепила увесистую пощёчину.

Лицо вспыхнуло, словно я к костру наклонилась почти вплотную.

Я видела, как она размахнулась и могла бы легко это предотвратить, но не стала. Не подумала, что затрону какую-то запретную тему, потому не стала уклоняться от затрещины. Но по сути мне было интересно узнать ответ, вот только не ожидала такой реакции.

Она прошла мимо меня и остановилась у окна.

Я выдохнула и пошла следом. Обняла её за плечи и тихо произнесла:

— Прости, Наташа, я не знала, что для тебя это такая больная тема. Я дура. Пожалуйста, прости.

Она медленно обернулась, и за линзами очков я увидела её набухшие глаза.

— А с каких пор я разрешила разговаривать со мной на «ты»? — спросила она дрогнувшим голосом.

— И за это прости, — я сделала виноватый вид, — больше не буду. Просто мы уже так долго вместе, что вы мне стали подругой. Причём близкой подругой. Показалось, что и самолёт нас сблизил. Правда, Наталья Валерьевна, больше не буду.

— Ну почему, — произнесла она шёпотом, — называй, но когда мы только вдвоём.

Я, улыбнувшись, кивнула и обняла её.

— Вот не пойму, — сказала Наталья Валерьевна через несколько секунд, — как в тебе сочетаются доброта, острый ум и невероятная тупость с цинизмом и… — Она замолчала, возможно, подумав, что слово, которое пришло ей на ум, будет очень обидным.

Захотелось ответить, что вероятнее всего от взрывного коктейля Бурундуковая + Синицына, но в последний момент одумалась, чтобы ей не пришло в голову, что у меня ещё и лёгкое помешательство присутствует.

'С чувством великой радости, гордости и оптимизма хочу выразить огромную благодарность генеральному секретарю ЦК КПСС, председателю Президиума Верховного Совета Леониду Ильичу.

Комсомол — это могучий фактор поддержания мира между народами, и я горжусь тем, что нахожусь в первых его рядах.

Бесконечно признательна и растрогана, что мои невысокие заслуги перед Родиной были так высоко оценены Центральным комитетом Коммунистической партии и лично генеральным секретарём, председателем Президиума Верховного Совета Советского Союза Леонидом Ильичом, и клянусь и впредь…'

Я почувствовала в глазах жжение, словно зрачки слегка увеличились, упёрлись в стенки глазниц и начали выпирать из своего родного места.

Оторвала взгляд от текста, написанного красивым каллиграфическим почерком, и глянула на Наталью Валерьевну, а заодно через её плечо на Владислава Николаевича, который ловко и быстро орудовал ложкой, поглощая мой борщ с невероятной скоростью.

Снова пробежалась по тексту. Пересчитала количество листов в руках и, убедившись, что их не стало меньше, а именно четыре, как и было изначально, спросила:

— Что значит «вызубрить наизусть» или «очень близко к тексту»? Что вы имеете в виду?

Так как мы были не одни, обратилась, как и положено, на «вы», хотя до этого целый час болтали как любимые подружки.

А потом явился Владислав Николаевич. Не узнала сразу в утреннем задохлике вполне представительного мужчину в костюме, галстуке, начищенных туфлях, шляпе и с большим портфелем в руках.

Решила изначально, что ещё один ухажёр объявился.

Он снял шляпу, положил её на полку, поставил портфель на тумбочку-трюмо и замер, принюхиваясь. Причём его нос будто бы зажил отдельной жизнью. Сам Владислав Николаевич стоял словно парализованный, а вот его нос увеличился в размерах до неприличия и начал громко сопеть.

Я в тот момент направлялась в отведённую мне комнату и тоже замерла, заворожённо глядя на такую трансформацию. Видела нечто подобное в прошлой жизни на экране монитора, но тогда этим занимался искусственный интеллект, о котором в семьдесят седьмом году даже представить не могли.

Через несколько секунд нос замер, также как и его хозяин. Вероятно, переработал полученную информацию, передал её в мозг, и Владислав Николаевич, резко развернувшись, проследовал мимо меня на кухню. Мне пришлось посторониться, так как он, похоже, принял меня за интерьер квартиры и не считал зазорным смахнуть с пути всё, что могло помешать движению.

Я бы и сама могла его смахнуть, чтобы он расфокусировал своё зрение и разглядел, что в квартире, кроме него, присутствуют ещё особи, и тоже одушевлённые. Но в последний момент просто прижалась к стене, сообразив, что он своими стеклянными глазами в данный момент ничего не видит и ориентируется в пространстве исключительно благодаря обонянию.

Владислав Николаевич подошёл к плите, одной рукой снял крышку с кастрюли, а второй, зачерпнув полный половник, потянул ко рту.

Успела подумать, что слюни, которые уже стекали по его подбородку, сейчас брякнутся в кастрюлю, и борщ наверняка скиснет ещё до утра. Но спасла положение Наталья Валерьевна.

Она выдернула из его рук половник и крышку, водрузила всё на свои места и ладошкой шлёпнула Владислава Николаевича по лбу.

— Куда? А ну марш переодеваться и мыть руки.

— Наташенька, — голос у него оказался высоким и даже слегка писклявым. Примерно так разговаривает ребёнок, у которого отобрали конфету, — ты смерти моей желаешь? Это же борщ! Я не ел борща уже две недели, дай хотя бы попробовать.

— Никаких «пробовать». Переодеться, помыть руки, и я тебе налью. Бегом!

— Самую маленькую ложечку.

— Я сказала — нет!

— Хорошо, — он шмыгнул носом, — пока не наливай, а то успеет остыть. Я сейчас быстро.

Он развернулся и, вероятно, только сейчас заметив меня, поздоровался:

— Добрый вечер, Ева, — его взгляд скользнул по мне, — вы сейчас выглядите гораздо лучше, чем утром. Надеюсь, вы прекрасно выспались.

И, не дожидаясь от меня ответа, проследовал мимо, словно метеор.

Вернулся он буквально через минуту. В жёлтой клетчатой пижаме и тапочках на босу ногу.

Сел за стол, взял в одну руку ложку, а в другую — кусок батона и стал внимательно следить за тарелкой в руках Натальи Валерьевны.

Она поставила борщ на стол и спросила:

— Ты написал? Принёс?

Он пробурчал нечто нечленораздельное с полным ртом и махнул рукой, в которой находился хлеб, в мою сторону. Что разобрала в этом бубнёже Наталья Валерьевна, я не поняла, но она прошла в прихожую и вернулась с портфелем. Вытащила из него оранжевую папку, и когда Владислав Николаевич кивнул, раскрыла её. Пробежала глазами и подала мне четыре листа, сказав:

— Ева, тебе это нужно к среде вызубрить наизусть. Во всяком случае, знать близко к тексту.

На лице эскулапа появилась скромная улыбка.

— Шутишь? Первый признак того, что организм абсолютно правильно впитывает окружающую среду.

Я в ответ тоже растянула губы.

К Брежневу он, разумеется, не имел никакого отношения. Нечто среднее между маммологом и гинекологом. Типа ухо-горло-нос. Любитель заглядывать во все щели — очень интересно, но ничего не понятно.

С другой стороны, у Леонида Ильича была законная супруга и дочка — та ещё штучка, и вряд ли они ходили в поликлинику по месту жительства. Не по статусу. Да и врачей у семейки целый консилиум, так что Альберт Григорьевич мог быть кем угодно.

Я догадывалась, что они любыми путями захотят выяснить, девственно ли тело Бурундуковой и абсолютно ли оно здорово. Уговаривать после моего отказа остаться в больнице не выйдет, только силой, а я точно сопротивлялась бы. А тут такой случай подвернулся, лично Ильич озаботился. Вроде некрасиво дать от ворот поворот.

Иначе зачем за мной шляться Наталье Валерьевне? Охрана из неё никакая, если и пытались поднатаскать, то очень скромно. Около магазина для видимости даже попытки не сделала, что разводило мои размышления на две альтернативные истории. И склонялась я больше ко второй версии. Во всяком случае, под неё можно было подоткнуть абсолютно всё, даже Большакова с его психозом.

Генерал-майор имеет зуб на пятнадцатилетнюю девчонку и жаждет отомстить — это даже не смешно. Кто вообще у них занимался стратегией и тактикой, чтобы такой бред подсовывать? Или что? Для Бурундуковой и так прокатит?

Поразмыслив, пришла к выводу, что могли прийти к такому решению, исходя из тестов, которые мне подсовывала Наталья Валерьевна. Хотя тот момент, когда она встала на мою сторону в самолёте, был весьма любопытным.

Заодно, возможно, Каренина прокачать на «морально устойчив», но это уже как побочка. В целом, им нужна была я, абсолютно здоровая и не беременная. И даже догадывалась, зачем.

Вот только я, опираясь на свои знания из будущего, не собиралась участвовать ни в каких экспериментах и уж тем более записываться в команду супер-гёрлз. Это могло привлечь любую девчонку в этом возрасте, но не Синицыну.

Эскулап, которого мне подсунули, никоим образом не относился к рабочей лошадке из поликлиники, а проверить здоровье доставшегося мне тела однозначно требовалось, так что я не сопротивлялась. Самой интересно было.

Убедилась, что Ева девственность свою блюла для женишка и рассчитывала с ней расстаться только после законного супружества. По крайней мере, это сняло с меня массу ненужных вопросов, а иначе как бы выкручивалась, не зная, с кем могла учудить Бурундуковая.

После ухода доктора не стала обострять отношения с Натальей Валерьевной. Что за мысли метались у неё в голове, я в целом поняла и решила дождаться награждения, после которого, наверняка, она сама проявит их.

Вторник прошёл в тихой, мирной обстановке. Заставила Наталью Валерьевну с самого утра сходить за молоком и жарить блины, потому как троглодит, который Владислав Николаевич, сожрал всё ещё предыдущим вечером. Будущий диабетик, не иначе.

Сама же заперлась в комнате и делала вид, что учу наизусть текст своего выступления.

На самом деле стоять на трибуне и выдавать весь этот бред не собиралась. Чисто ознакомилась, чтобы составить своё собственное мнение по поводу подобных мероприятий.

Если говорить честно — полный отстой.

Но с полной уверенностью могла заявить: Наталья Валерьевна и Владислав Николаевич — никакие не любовники, и трудится сей персонаж не на ткацкой фабрике имени Луначарского.

Утром в среду за мной приехал, кто бы мог подумать, лично Михаил на чёрной «Волге» с правительственными номерами. Наталья Валерьевна при нём вела себя как примерная подчинённая. Поздоровалась с ним, кивнула на вопросительный взгляд и ни слова более. Только оба поинтересовались, если я смогу выступить и не уронить честь и достоинство. Заверила их, что знаю на зубок.

Наталья Валерьевна вручила мне маленькую чёрную сумочку на длинном ремешке, заметив, что я мучаюсь вопросом, куда девать комсомольский билет. Очень вовремя. А то так бы и таскала его в руках.

Всю дорогу до Кремля я пытала Михаила, желая выяснить, чем закончилась история в Крыму и что с Карениным, но он отнекивался общими фразами. Я надулась, и последние пять минут ехала молча.

Никаким Георгиевским залом на награждение и не пахло. Какое-то подсобное помещение, не более двадцати квадратных метров. И ни одного стула. Поперёк комнаты столы, на которых стояли два графина с водой, стаканы и микрофон внушительных размеров. Перед нами на трёхножке установили камеру, хотя, вероятно, она тут всегда была. Так сказать, комната прямого эфира с кучей проводов, уходящих в стену. Около небольшого телевизора копошился оператор, который отвечал за качество съёмки.

Двенадцать человек в строгих костюмах стояли в углу, держа в руках блокноты и ручки, олицетворяя собой прессу. Возможно, именно они должны были задавать каверзные вопросы. Человек двадцать партийных работников прошли в зал последними и расположились за нашими спинами. И что любопытно, у всех на груди красовались медали и ордена, а судя по возрасту, все они прошли Великую Отечественную. У Брежнева на груди имелись только три звезды Героя, четвёртую он, вероятно, повесил себе немного позже.

Партийные работники с первого раза встали так, что оператор не стал просить их потесниться, чтобы все попали в кадр. Это говорило только об одном: ребята тренировались не один раз, и каждый знал своё рабочее место.

Я едва сдержалась, чтобы не спросить у них: «Мол, ничего, что я к вам спиной стою?»

Когда все замерли, оператор подал команду, нажал на кнопку и помахал головой, глядя на Брежнева.

Леонид Ильич, явно позируя, водрузил себе на нос очки, оглянулся, окинув зорким взглядом партийную поддержку, открыл красную папку и, взяв из неё стопку листов, уткнулся в них носом. Пробежал быстро по тексту и сказал:

— Дорогие товарищи! На следующий год наша страна будет отмечать большой всенародный праздник — 60-летие ЦК ВЛКСМ. Комсомольцы овеяны славой всемирно-исторических побед. Высокий уровень политического сознания комсомольцев делает их надёжным оплотом советского народа.

Я скосила глаза, пытаясь прикинуть, сколько времени займёт рассказ о достижениях комсомола, и разочарованно вздохнула. Текст на листах хоть и был крупнее обычного, но всё равно занимал всю страницу, а Брежнев его зачитывал очень медленно, лишь изредка поднимая голову, чтобы глянуть, успевают журналисты за ним записывать или нет.

А те молча, не издавая ни единого звука, строчили без остановки.

Прикинула, что меня на улицах начнут узнавать. Сколько газет выставит мой портрет на первую страницу или на какую положено это делать? Сколько человек прочитает? Смотрит ли народ на тех, кого награждают? Из слов Натальи Валерьевны заключила, что немалое количество. Самое время было подготовиться к раздаче автографов.

Но в целом получила полезную политинформацию: когда родился комсомол и в каких муках, первые герои Гражданской войны, комсомольские стройки, освоение целины и прочее. Плавно перебрались на Великую Отечественную и к молодогвардейцам.

Не совсем то рассказывал, о чём я читала, но историческое наследие переписывалось столько раз, что разобрать, где правда, а где вымысел, уже и невозможно. Слишком многим настоящим героям так зачистили дела, что только спустя 60–70 лет их удалось реабилитировать.

Когда речь зашла обо мне, я прослушала. Переминаясь с ноги на ногу, не понимая, как Леонид Ильич в своём преклонном возрасте умудрялся не просто ровно стоять, но при этом громко зачитывать текст, который ему, небось, писала команда по численности поболее, чем была у Александра Дюма.

Узнала о себе много нового. Как говорил товарищ Саахов: «Спортсменка, комсомолка и далее по тексту».

Вытащили на свет и конный спорт, и гимнастику, которой Бурундуковая занималась в шесть лет около двух месяцев, но, оказывается, именно это дало толчок и определило направление. Какое направление, Леонид Ильич не озвучил, оставив на домыслы журналистов.

Вспомнил товарищ Брежнев и героического отца Бурундуковой, о котором неблагодарно забыли, а ведь он стольким научил свою дочь, благодаря чему она смогла, сумела, умудрилась. И обязательно будет награждён посмертно с торжественным вручением награды его вдове.

Я всего лишь вскользь упомянула в самолёте о том, что тренировалась на авиатренажёре, а тут целый лист об этом был с упоминанием ныне покойного заместителя начальника Кишинёвского аэропорта, Никанорова Василия Васильевича. И во всех подробностях, как он меня обучал два года.

Но мысленно сказала спасибо. Теперь можно было свалить всё на усопшего дядю Васю.

Но и любопытство разобрало. Если Василий Васильевич скончался два месяца назад от инсульта, кто им такие подробности выдал, учитывая, что я всё это выдумала?

А уж как я героически увезла бензовоз из лагеря (кстати, о воинской части не было сказано ни слова), я заслушалась. И благодаря своим спортивным достижениям сумела убежать от места взрыва. Прям тянуло спросить: «Каким?»

Апогеем стало моё беспримерное мужество и схватка с вооружёнными бандитами в самолёте. Именно бандитами, про террористов ни слова — не было таких в СССР. А так всем понятно: сбежали из мест заключения и по поддельным паспортам хотели слинять в капиталистическую страну. Видимо, этот вариант можно было озвучить без особого урона для страны. Как объяснить, что одним из уголовников оказался второй пилот, ни одна дельная мысль мне в голову не пришла.

Просто сообщить, что я без зазрения совести пристрелила второго пилота, как-то подрывало комсомольский облик Бурундуковой, и поэтому в текст добавили перестрелку.

В интернете об этих литераторах, которые строчили тексты для Брежнева, многое что писали, хотя спустя полвека легко придумывать, но вот одну фразу я хорошо запомнила: «В институте мировой литературы целую конференцию устроили, и некоторые маститые писатели прочерчивали параллель между словесностью Пушкина и выступлениями Брежнева».

Но, мать вашу за ногу! Эту речь можно было сократить и выбросить всё то, чего и не было вовсе, а это ни много ни мало, а процентов 80, не меньше.

Я отлично умела фантазировать, но нести такой бред:

«Бандит специально выстрелил в туалетную кабинку, заранее зная, что тем самым перебьёт шланг, и вода, хлынувшая вниз, отключит автопилот, что непременно приведёт к катастрофе».

Я нисколько не сомневалась, что эксперты уже прояснили ситуацию и, возможно, расшифровали чёрные ящики, но выдавать такое на всю страну?

А Наталья Валерьевна сказала, что у меня стыда нет. Оказывается, имелся. У меня не только щёки, даже макушка огнём горела. Это ведь прямой эфир, из которого уже ничего не вырежешь. В самолёте 180 человек было, не считая стюардесс, и они запросто могли опровергнуть слова Леонида Ильича.

Вот это кринж! Представила и съёжилась, боясь глянуть в сторону журналистов. Они ведь наверняка думали, что это я навыдумывала, но при этом была убедительной, вот и поверили на слово.

Хорошо хоть двигатель честно списали на молнию, а то я после всего уже не удивилась бы, сообщи они, что это бандиты заложили бомбу.

И опять-таки всё благодаря моим спортивным достижениям. На лошади я скакала по салону, что ли, шашкой рубая всех подряд?

— Дорогая Ева Илларионовна, мне доставляет сегодня большое удовлетворение вручить заслуженную награду — орден Ленина и золотую звезду Героя Советского Союза. Этой высокой наградой отмечен большой вклад достойной дочери Ленинского комсомола. И хочу пожелать дальнейшей активной деятельности на благо нашей Родины. Партия и я лично высоко оценили ваши заслуги перед народом Советского Союза.

Он ещё что-то продолжал говорить, но меня охватило оцепенение. Я рассчитывала, что это будет не медаль, но звезда Героя?

Я украдкой глянула на журналистов, ожидая увидеть скептические физиономии и укоризненные взгляды, но нет, они, не отрывая глаз от своих блокнотов, торопились записать всё, что говорил Ильич.

Но и стало понятно, для чего Брежнев распинался полчаса, рассказывая обо мне небылицы. Не совсем, конечно, кое-что было правдой, но золотая звезда Героя не просто так даётся.

Я кое-как проглотила ком, застрявший в горле, а в голове понеслись мысли, одна абсурднее другой.

А ещё то, что школу можно было не менять. Уважаемая Ольга Павловна сама бы заткнулась и уж точно не посмела высунуть свой язык с очередным обвинением. Наверняка учителя прикрыли бы глаза, если периодически пропускать занятия, и всё равно ставили оценку «отлично», не вызывая к доске. А на слёте команда из Молдавии могла хапнуть первое место, если вовремя вернуться. Да и мало ли что ещё. Некоторые мысли вообще загнала подальше, чтобы забыть о них и нигде случайно не озвучить.

Кинула взгляд на камеру: а вдруг это всего лишь сон? Оператор продолжал снимать, не останавливаясь, и даже слегка развернул её в мою сторону. Возможно, делая крупный план, чтобы все, кто сейчас находились у голубых экранов, могли запомнить лицо героя навсегда.

Встрепенулась под громкие аплодисменты. Леонид Ильич ковырялся в прямоугольной коробочке, а народ, в том числе и журналисты, вовсю хлопали в ладоши и улыбались.

То ли за меня радовались, то ли с облегчением вздохнули, что доклад генерального секретаря подошёл к концу. Но блокноты по карманам не рассовали, а засунули их подмышки, вероятно, надеясь, что моя речь будет столь же длинной и не менее трогательной.

Леонид Ильич шагнул ко мне с орденом Ленина в руках и стал разглядывать моё платье. Придвинулся ещё ближе и принялся крепить. Порадовалась, что платье было из прочной ткани и больше напоминало атлас, а ведь в магазине топала ногами и возмущалась. Орден весил, небось, грамм сорок и мог легко перекосить тонкую ткань, а то и порвать. Смотрелась бы чудесато. Только когда рядом с орденом повисла золотая звезда, поверила в происходящее, а то мелькала мысль, что я не одна явилась на награждение и сейчас выйдет кто-то из партийных работников, ему и повесят, а мне что-нибудь попроще подберут.

Осмотрев внимательно, правильно ли висят награды, Леонид Ильич взял меня за руку и долго тряс, не переставая повторять слова поздравления, а народ в это время продолжал громко аплодировать.

Почти поверила, что этим и обойдётся, всё же на всю страну ролик крутили, и целовать несовершеннолетнюю девочку не совсем прилично. Но нет, обнял и трижды отчмокал в щёки. Звонко и громко, снова создав колокольный звон в ушах.

Я хоть и была на каблучках, но роста мы были одинакового, словно под линейку, поэтому когда Брежнев припал к моим губам и замер, его брови неприятно вонзились мне в глаза, и слёзы брызнули в разные стороны.

— Видите, товарищи, — провозгласил Леонид Ильич, делая шаг назад, — против бандитов выступить не побоялась, а тут среди своих старших товарищей растрогалась.

Оператор мгновенно направил камеру на меня, чтобы показать на всю страну слёзы героя. Кто-то протянул платок, и я несколько минут продолжала вытирать лицо под нескончаемые аплодисменты. Я только успела проморгаться и выдавить из себя жалкую улыбку, как наступила тишина, и все уставились на меня в ожидании ответной речи.

Я подумала, вытянулась по стойке смирно и выпалила:

— Служу Родине.

Брежнев кхекнул, оглянулся на партийных работников, на журналистов и сказал:

— Коротко, но ёмко. Лишний раз подтвердила, что краткость — сестра таланта. Молодец. Но, товарищи, — он поднял руку, так как все снова стали хлопать, и когда наступила тишина, продолжил, — у нашей молодой героини в августе день рождения, и исполняется не просто круглая дата, а шестнадцать лет.

По тихим возгласам поняла, что многим это было абсолютно неизвестно.

— И я предлагаю ей сейчас самой выбрать себе подарок, — Брежнев слегка склонил голову на бок. — Ну, Ева, у тебя есть возможность сегодня попросить всё что угодно, в пределах разумного, — он снова покхекал.

Неожиданный поворот. Знала бы, заранее подготовилась. Прямой эфир, десятки тысяч людей затаили дыхание и ждали моего ответа. Я подумала несколько секунд и сказала:

— Вернуться в Крым, на слёт.

Тишина. Брежнев потёр мочку уха и отрицательно мотнул головой.

— Ну какой же это подарок? Ты и так через день-другой вернёшься в лагерь. Нет, ты должна выбрать такой, который останется в памяти на всю жизнь.

— На всю жизнь? — переспросила я. — Ну тогда права.

— Какие права? — брови у Леонида Ильича сделались ещё больше.

— Автомобильные, — я пожала плечами. — Чтобы не ждать ещё два года. Они точно останутся на всю жизнь, — сделала паузу и решила расширить подарок. — На все виды транспорта.

Несколько человек закашлялись, а Брежнев, слегка наклонившись в мою сторону, спросил:

— На все, на все?

Я задумалась на секунду и сказала:

— Нет. На трактор не нужно.

Я прошла по коридору за генералом МВД и заглянула в дверь, которую он открыл для меня.

— Заходите, не бойтесь, здесь вас не укусят, — сказал он весело и проследовал за мной.

Парикмахерская Кремля. Натуральный салон красоты.

Сразу после награждения мы проследовали в огромную залу, в которой стоял длинный стол человек на двести, накрытый единой скатертью. Пришла в голову мысль: в чём и как её стирают после банкета? Она же, со своими габаритами, даже в ванную поместиться не могла.

Количество еды просто зашкаливало, и я реально сомневалась, что нечто подобное можно было приобрести в магазинах. Осетры на длинных блюдах, поросята, рябчики, икра красная, икра чёрная. Как ни странно, заморской баклажанной не обнаружила, видимо, к этому времени перестала быть недоступной. Но что озадачило — не было ни одной бутылки с коньяком. Только водка с оригинальным названием «Зубровка». Даже не слышала о такой.

Грешным делом решила, что меня, как главную виновницу торжества, посадят рядом с Брежневым, и очень обрадовалась, когда отвели место где-то в середине стола. А вот когда рядом по левую сторону устроился Владислав Николаевич, реально прифигела. Другого слова не смогла подобрать. Ещё и на пиджаке красовался орден Красной Звезды.

Поразмыслив, пришла к выводу, что могла бы думать шире и тогда не удивлялась, раскрыв рот.

А кто ещё, кроме вот таких ботаников, будет писать тексты почерком, где у каждой буквы свои завитушки?

Рассказывал мне один товарищ, что по Кремлю шастали исключительно работники конторы, и даже повара и официанты, которые ловко сновали с подносами вокруг нас, также имели все до одного чины и звания.

Товарищ серьёзный, и не доверять ему не было никаких предпосылок.

— Здравствуйте, Ева Илларионовна, — произнёс Владислав Николаевич вполне мужским голосом, а не тем, которым канючил в квартире перед Наташей.

Я тоже поздоровалась в ответ.

Он внимательным взглядом осмотрел меня и поздравил с высокими наградами, после чего предложил за мной поухаживать.

А я едва сдержалась, чтобы не сказать голосом польского актёра Ежи Штура, закатив, как он, глаза:

«Вы все работаете в милиции? Фантастика».

Отведать ничего из тарелки не успела, так как подошёл генерал МВД, присутствовавший на самом награждении, и поинтересовался, если у меня с собой комсомольский билет.

Я кивнула и, уже вытащив его, спросила:

— А зачем он вам?

— Возьмём оттуда фото на документы.

Я едва не поперхнулась. Ева, дура, с такой страшной рожей снялась на комсомольский билет, всё думала, как его обменять на новый, а тут ещё и на правах собрались влепить тоже самое.

— Не-не-не, — тут же отказалась я, пряча комсомольский билет за спиной, — вы только гляньте на это фото. Я на нём хуже Бабы-Яги и совершенно неузнаваемая. Встала как-то с левой ноги, и фотограф был пьяным. Я лучше схожу в ателье и принесу вам нормальные фоточки. Только скажите, где у вас канцелярия.

Генерал улыбнулся вполне обаятельно и сказал:

— Тогда пойдёмте со мной. — И, увидев, как я разочарованно глянула на свою тарелку, которую Владислав Николаевич успел наполнить с горкой разными экзотическими закусками, добавил: — Не беспокойтесь, еда от вас никуда не убежит, вы быстро вернётесь. Это я вам гарантирую.

Но привёл он меня не в фотоателье, как я изначально решила, а в салон красоты.

— Мария Александровна, — обратился генерал к худощавой женщине лет сорока, которая при нашем появлении вскочила с кресла, — сделайте, пожалуйста, девушке причёску на документы.

Женщина подошла ближе, повернула мою голову влево-вправо, взлохматила волосы и сказала:

— Минут двадцать дадите, Николай Игоревич?

— Даже полчаса, — ответил генерал, и на его лице снова появилась обаятельная улыбка.

— Чудесно, — ответила Мария Александровна и обратилась ко мне: — Садись в кресло, сейчас поколдуем над твоей причёской.

— А мои предпочтения не хотите узнать? — поинтересовалась я.

Она поджала нижнюю губу, а потом рассмеялась.

— Можно и так, как ты захочешь, но лучше доверься мне. Будешь идти по коридору, а генералы следом штабелями укладываться будут. Хочешь?

Сразу вспомнилась Тося из фильма «Девчата». Она мечтала, чтобы парни вслед за ней так укладывались. Про генералов даже не мечтала.

— Согласна, — кивнула я, — делайте на ваш вкус, — пусть укладываются.

Генерал появился ровно через двадцать пять минут и, глянув на мою причёску, которую к тому времени я успела рассмотреть во всех ракурсах, сказал:

— Мария Александровна, вы волшебница. С первого взгляда ни за что бы не узнал.

Он бы не узнал, я сама себя в зеркале не узнала. Кроме причёски, которую Мария Александровна зафиксировала шпильками и прыснула сверху лаком, она навела лёгкий макияж и капнула несколько капель ароматных духов мне на шею. Благоухала я теперь как майская роза. Тут не только генералы штабелями могли начать укладываться.

Представила глаза Каренина и вся зарделась. Но и проблема нарисовалась: ушки на виду и без серёжек. И не то что без серёжек, Бурундуковая себе даже не проколола их. И как будет смотреться такая чудная мордашка и без аксессуаров? Они оба, услышав мои хотелки, дружно поморгали.

— Проколоть ушки — минутное дело, — заверила Мария Александровна, — но сразу нужно одеть золотые серёжки.

— Это затянется надолго, — сказал генерал, причмокнув губами, — а нам дали всего полчаса. Леонид Ильич ждёт вас на банкете.

— У меня с собой и денег нет, — проговорила я разочарованно, — только дома. И тут же поинтересовалась: — А в кредит нельзя приобрести?

То, что на территории Кремля был шикарный салон, где отоваривались жёны и дочери партийных работников, депутатов и прочих шишек, я знала, вернее, слышала о таком, и сразу представила, что подобные серёжки в обычной ювелирке не приобрести. Только на заказ, но где мне сейчас искать мастера и сколько времени это могло занять? А тут такой случай.

— Я думал, выдернуть вас с банкета после тоста Леонида Ильича, — сказал генерал, играя желваками, — но раз пошла такая пьянка… — он замолчал, а потом скомандовал: — За мной.

Мы поднялись по ступенькам на второй этаж, и Николай Игоревич побарабанил костяшками пальцев в металлическое окошко.

— Ада Александровна, — сказал он, едва створка распахнулась, — здравствуйте. Привёл к вам Бурундуковую Еву Илларионовну. У вас всё готово?

— Здравствуйте, конечно, — подтвердил мягкий женский голос, и на небольшой подоконник лёг лист бумаги, исписанный закорючками, — где она, пусть распишется.

— А что это? — спросила я, подхватывая ручку на верёвочке.

— Единовременная выплата, которая вам полагается за Золотую звезду Героя Советского Союза.

О, как, приятный бонус. Я нашла строчку и замерла. Кажется, даже в горле заклокотало.

— Десять тысяч рублей? — спросила я неуверенно.

— Ну да, — сказал генерал, заглядывая мне через плечо, — Леонид Ильич во время награждения озвучил сумму. Вы не услышали?

Точно не услышала. Стояла в шоковом состоянии. Вполне приятный бонус. Заинтересовало только одно: всем героям такое полагалось, или мне за особые заслуги отдельно прилетело?

Я размашисто расписалась и едва не оцепенела, когда на подоконнике стали появляться новенькие купюры, запечатанные бандерольными лентами, по пять рублей.

— Подождите, подождите, — кажется, в моём голосе даже визгливость появилась, едва представила себя с авоськой, в которой лежит сорок пачек.

— Что не так? — спросила кассирша.

— Всё не так, — тут же ответила я. — Вы мне хотите все деньги выдать по пять рублей?

— Да, а что такого?

— А складывать куда буду? У меня только вот, — я показала свою сумочку, в которой едва поместился комсомольский билет. — Мне что, чемодан на колёсиках за собой возить вместо кошелька? У вас нет более крупных купюр? Скажем, по тысяче или хотя бы по пятьсот?

Пачки с подоконника исчезли, и в окошко высунулась рыжеволосая девушка. Она глянула озабоченно на генерала, потом на меня.

— Таких купюр не существует. Самая большая — сто рублей.

— Давайте по сто, — покладисто согласилась я.

Голова несколько секунд меня разглядывала молча.

— Все по сто? — сказала она. — А как ты в магазинах расплачиваться будешь? Не в каждом сдачу дадут.

— Как-нибудь с этим разберусь, — пообещала я.

Девушка захлопнула окошко, и несколько минут в коридоре стояла полная тишина. Оборачиваться на генерала мне не хотелось. Да откуда мне было знать, что самая крупная купюра в СССР была номиналом сто рублей?

Аккуратная пачка легла на подоконник.

— Пересчитывать будешь? — спросила кассирша, но я отрицательно мотнула головой и глянула на генерала.

— Пойдём, — сказал он и зашагал в обратном направлении.

Думала, что магазинчик будет представлять из себя нечто большое, но он оказался величиной с кабинет, где проходило награждение. Правда, кроме золота, в нём больше ничего не было, и, вероятно, вещевой, который здесь тоже должен был присутствовать, располагался где-то в другом месте.

Глаза разбежались. Нечто подобное я видела в одном антикварном магазине.

Сразу остановилась на подвеске с бриллиантами. 1132 рубля. В будущем видела нечто подобное, правда, сама подвеска была в форме лопатки, но круглая мне понравилась больше. Стоило то изделие 238 000, а бриллиантов там было гораздо меньше.

— Можно померить? — спросила я у элегантно одетой дамы бальзаковского возраста.

На продавщицу она походила меньше всего, и если верить старому товарищу, раз даже официанты работали на контору, у этой дамы наверняка тоже имелось какое-то звание. Или я уж совсем утрировала.

Она даже не шевельнулась, только кинула мимолётный взгляд на генерала.

— Ева, — тут же засуетился Николай Игоревич, — позвольте поинтересоваться. Зачем вам это? Вы ведь хотели серёжки приобрести.

— А кроме серёжек больше ничего нельзя? — ответила я вопросом на вопрос. Ну в самом деле, оказаться в таком месте и не воспользоваться случаем! Второй раз вряд ли удастся заглянуть на огонёк, так что сейчас и всё что понравится.

— А где ты это собираешься носить? — снова спросил генерал, причём внезапно перешёл на «ты». — Сейчас на банкете это будет выглядеть красиво, но потом просто лежать в коробке дома.

«Ага, залежится», — едва не ляпнула я, но вслух озвучила нечто более консервативное:

— Вечером с любимым человеком в ресторан сходить. Прекрасно буду выглядеть. Или в оперу.

Наступила длинная пауза. Генерал и дамочка молча смотрели друг на друга.

— Покажите, — согласился Николай Игоревич.

Продавщица опять не шевельнулась.

— Это гарнитур, товарищ генерал. Шесть предметов. Всё вместе стоит три тысячи двести восемнадцать рублей.

И только тут до меня дошло. Дамочка не со мной разговаривала. Очевидно, решив, что я очередная пассия генерала и мне достаточно какого-нибудь дешёвого кулончика. Но услышала главное: гарнитур.

— Показывайте, — проговорила я строгим голосом, — и не смотрите по сторонам. Я — покупатель.

Генерал пожал плечами.

— Это Бурундуковая Ева Илларионовна. Час назад Леонид Ильич высоко оценил её заслуги перед Родиной. Неправильно это будет выглядеть. Совершать подвиги можно, а покупать золотые украшения и носить их — нельзя.

— Ой, извините, — засуетилась мгновенно дамочка, как будто сразу не увидела у меня на груди награды. Или что, думала, это бижутерия?

Она выложила на прилавок сразу шесть коробочек и раскрыла их. Ярко-жёлтый оттенок, да у меня дух сразу захватило. Даже не смогла прикинуть, сколько этот комплект будет стоить лет через сорок.

— Все изделия 985 пробы, — сказала продавщица, неправильно поняв моё молчание.

Я очнулась от созерцания и кивнула.

— Покупаю.

— И в этом великолепии в ресторан? — задумчиво произнёс генерал, глядя на украшения.

— Ну да, — я приподняла за цепочку кулон. — Смотрите, какая хрупкая элегантность, какой нежный, стильный акцент. Он добавит мне нотку роскоши и индивидуальности.

Я уже и не помнила, где прочитала подобный бред, но на моих собеседников это произвело огромное впечатление. Оба уставились на меня, как на древнегреческое изваяние.

— И ещё какие-нибудь серёжки, не такие громоздкие, но с висюльками, на каждый день. И нечто похожее на гвоздики, но тоже с камушками, — сказала я, чтобы оторвать их стеклянные взгляды от себя.

К этому добавилось изящное обручальное кольцо, и на этом мой аппетит сделал остановку.

— Три тысячи четыреста девяносто два рубля, — выговорила продавщица и уставилась на меня, словно в надежде, что я откажусь.

Я раскрыла сумочку, надорвала упаковку и отсчитала тридцать пять купюр.

Дама пересчитала их два раза и почему-то снова глянула на генерала.

— Коробочки не беру, слишком громоздкие, — сказала я, — мне их некуда засунуть, а вот мягкие мешочки — это обязательно.

Вернулись в салон красоты, где Мария Александровна и в самом деле управилась минут за семь. Застегнула серёжки и произнесла с выдохом:

— Очень красивые, и тебе идут, — сказала она. И принялась вновь разворачивать мою голову в разные стороны. — Ну всё, ты готова, можешь смело идти и покорять.

Кого покорять не озвучила. Всё-таки генерал стоял рядом.

Он уже поднялся с кресла, но я его остановила и обратилась к Марии Александровне:

— Сделайте мне, пожалуйста, на левом ушке ещё две дырочки, — я показала золотые гвоздики, — и воткните их туда, пожалуйста.

И опять две пары глаз уставились на меня, как на ненормальную.

В прошлой жизни я так ходила, и что? По-моему, выглядела просто очаровательно.

— А почему в левом? — спросила Мария Александровна, так как генерал, по моему понятию, потерял дар речи.

А ведь хотела ещё пирсинг на животике сделать, но вовремя передумала, решив, что потом как-нибудь, в менее опасном месте. К тому же побоялась, что у обоих внезапно тик начнётся.

— Так в правом — это для карьерной лестницы, а в левом — на удачу в любви, — легкомысленно отозвалась я.

Лучше бы промолчала.

— А что? — сказала через несколько секунд, напомнив слова генерала, а то побоялась, что они мне начнут тыкать комсомолом. — Совершать подвиги можно, а покупать золотые украшения и носить их — нельзя?

Подвеска была слишком большой, это точно для органного зала или балета, а вот кулончик на тонкой цепочке, браслет и колечко я добавила к своему антуражу.

Старый еврей в ателье меня удивил. Не ожидала, что такие тоже работали в КГБ, но, вероятнее всего, я ошибалась, и он был обычным фотографом. Главное, что дело своё знал на все сто.

Генерал прикрепил мне ещё одну медаль рядом со Звездой, так подумала изначально. Оказалось, комсомольский значок на красной колодке, но выглядел как реальная награда.

— Почётный знак ВЛКСМ, — пояснил генерал, — завтра в десять утра вас ждут в Комитете комсомола и торжественно вручат, но на фото пусть присутствует.

Я кивнула и подумала: «Если не останавливаться на достигнутом, то иконостас через месяц будет больше, чем у Тыгляева».

Фотограф стоял в трёх метрах от меня, цокал языком и командовал:

— Два дюйма вправо, на полдюйма подними голову вверх, на четверть дюйма опусти. Не дышать. Какая эффектная девушка и Герой Советского Союза!

— А можно на комсомольском билете тоже поменять фотокарточку? — спросила я у генерала, когда мне разрешили подняться со стула. — А то сами видите разницу.

Николай Игоревич вздохнул и забрал комсомольский билет с собой.

Вот приятно, чёрт возьми, когда у тебя на побегушках целый генерал, хоть и удивительно. Могли ведь доверить такую почётную миссию кому-нибудь рангом пониже.

Брежнев произносил какую-то речь, стоя во главе стола. Все присутствующие тоже стояли с рюмками в руках и внимательно слушали.

Увидев меня, Леонид Ильич умолк, поставил свою рюмку на стол и, поправив очки на носу, уставился в мою сторону.

И все тут же развернулись, заинтересовавшись, куда смотрит Генеральный секретарь.

Гоголь отдыхает.

— Ева? — ещё раз поправив очки, произнёс Леонид Ильич. — Вот уж Мария Александровна расстаралась. Я тебя не узнал. Вроде ты, а вроде не ты. Товарищи, — тут же переключился он, — Ева, проходи на своё место. Позвольте представить, кто ещё не знает, девушку, которая пилотировала тот самый горящий самолёт и умудрилась чудом посадить его, не разрушив до основания, и спасла всех пассажиров, а это более чем сто восемьдесят человек.

Пока я добралась до стола, все уже, опустив рюмки, активно аплодировали.

Ну вот она — минута славы. Я взяла в руку рюмку Владислава Николаевича, которую он, как и все, поставил на стол, и одним махом опрокинула содержимое в рот.

В зале наступила тишина. Никто не успел поднять бокальчик, а Бурундуковая уже тяпнула. Полный афронт мог получиться, если бы в рюмке оказалась водка.

Вот только этот гад недоношенный, Владислав Николаевич, в тару себе налил обыкновенной минералки. Хотел за моё здоровье простой воды выпить. Ботаник хренов.

Я опустила рюмку на стол и, выдохнув, сказала:

— Пока причёску делали, ужас как устала, и пить хотелось невмоготу. Минералка, — я указала на бутылку, стоящую на столе, — Ессентуки.

Народ начал перешёптываться, а один самый неверующий поднял рюмку и принюхался. Не обнаружив знакомого запаха, он громко сказал:

— Позвольте, Владислав Николаевич, но ведь это ваша посуда. То есть вы нас уже больше часа за нос водите. И как это понимать? Нет, вы только гляньте на него. А ещё громко поддерживал.

Ботаник промямлил что-то неразборчиво, пытаясь высказать в свой адрес оправдательные слова, но тут кто-то стал колотить ложкой или вилкой по графину, и все замолчали, повернув головы в сторону генерального секретаря.

Сначала они выпили за Бурундуковую, потом за Еву, потом за обоих и перешли к комсомолке, спортсменке и далее по списку.

К тому времени, когда они стали пить за будущее комсомола, я уже наелась. Мне принесли графин с вишнёвым компотом, и стащить рюмку у кого-нибудь я не пыталась. Момент прошёл. Но за Владиславом Николаевичем теперь следили внимательно сразу несколько человек и отнекиваться ему не давали.

Сколько прошло времени, я не знала, но наверняка не меньше часа, когда вновь появился генерал и поманил меня за собой.

Первым вручил красную книжицу, на которой золотыми буквами было написано: «Герой Советского Союза». Сверху герб СССР.

— Потом рассмотришь, — сказал он, когда я её раскрыла.

Ага, потом. Мне же любопытно. Сама медаль с левой стороны вверху, снизу новая фоточка и круглая печать. Справа большими буквами: «За мужество и героизм». Вот могут нормально написать, когда есть желание. Совсем другое дело. Сразу всё ясно. Предъявишь, и никто не будет задаваться вопросами: за что и почему.

— Фотография обычно сюда не клеится, — сказал Николай Игоревич, — но в вашем варианте решено было это сделать. Паспорта у вас ещё нет, а это почти удостоверение личности. Чтобы не нужно было носить ещё один документ.

Правильное решение, тем более что и фотография получилась шикарной. Плохо, что чёрно-белая, но и так я на ней отпозировала на пятёрочку.

Орденская книжка и комсомольский билет. Причём сам билет остался тот же, а вот фоточка была новая, и в верхнем углу добавилась маленькая треугольная печать, вероятно, типа: «Исправленному верить». Я же, сколько ни всматривалась, не нашла место соединения.

Джигарханян в роли «Горбатого» говорил, что на Петровке, небось, целый отдел шлёпает документы разных мастей. Он даже не предполагал, как они это делают быстро и качественно. Не подкопаешься.

— И папка, — закончил генерал, — здесь листы награждения, справка по положенным льготам и грамота. Желаю успехов, — он улыбнулся и по-дочерни обнял меня. Ласково и нежно. И даже козырнул перед уходом.

— Спасибо, — пробормотала я ему вслед.

Когда я вернулась, про меня уже никто не помнил. Беседовали между собой. Пили, закусывали, но, что любопытно, пьяным не увидела никого, а ведь все в возрасте. Хорошая тренировка была у партийных работников.

Отвлекла на пару секунд Владислава Николаевича, попросив засунуть папку ему в портфель. Хотелось прогуляться, и таскать её подмышкой не было никакого желания.

— А ты куда собралась? За нами через час машина будет, — сказал он, увидев, что я осталась стоять.

Но и в самом деле — я была сытой и довольной, а вот пройтись по Москве в своём прикиде хотелось. Протянуть ещё на пару часов минуту славы.

— Никуда, сейчас вернусь, — пообещала я, — только носик припудрю.

— Хорошо, — согласился он, сообразив, что мне нужно, и показал на другие двери, — это там.

Я поблагодарила и вышла из залы.

В конце коридора стояло несколько человек и курили. Вот у них и поинтересовалась, как проще выбраться из Кремля.

— Уже уходишь? — спросил один и сам себе ответил: — И правильно, церемония закончилась, отдыхай. А куда хочешь сходить? На Красную площадь, в Александровский сад…

Начал он перечислять, и я его тут же остановила.

— В сад.

Он указал рукой мне за спину.

— По ступенькам вниз, — выйдешь на улицу повернёшь направо и никуда больше не сворачивай. Увидишь.

Только сейчас заметила, что они все слегка поддатые. Но только слегка. Поблагодарила и пошла в указанном направлении.

Помещение, где находилась вертушка, было большим. С креслами, диванчиками, словно зал ожидания.

— Товарищ майор, — сказал дежурный за стойкой в форме старшего лейтенанта.

Вроде офицер, а без старшего по званию определиться никак не смог разглядывая меня.

Навстречу вышел действительно майор и широко улыбнулся.

— Бурундуковая Ева Илларионовна, — он скользнул взглядом по левой груди, — поздравляю с заслуженными наградами, — и приложился рукой к фуражке, а потом взял меня за руку и потряс.

Увидела в углу телевизор, и стало понятно, откуда он меня знает. Хотела шагнуть к вертушке, но майор, всё так же улыбаясь, сказал:

— Можно какой-нибудь документ, чтобы занести в журнал посещений.

Полезла в сумочку и выудила удостоверение Героя Советского Союза.

Даже то, что майор прекрасно видел Золотую Звезду, документ его тоже впечатлил. Осторожно открыл его, внимательно прочитал и подсунул старшему лейтенанту. После чего с той же осторожностью вернул.

Думала, уже выход на улицу, но нет, перешла в другое помещение, где находились ещё один старший лейтенант и два рядовых солдата. Что называется — первая линия обороны. Здесь у меня документы проверять не стали, а сразу распахнули металлическую решётку, и оба солдата встали по стойке смирно, а лейтенант козырнул.

— Вольно, — произнесла я громко, вышла на улицу и тут же влилась в огромную толпу.

Создалось впечатление, что у всех жителей Москвы сегодня выходной, и они дружно направились к Мавзолею Ленина. Еле выбралась из водоворота, поглядывая на кулон и награды и опасаясь, что кто-нибудь в толпе позарится на моё добро.

Как мне показалось, никто даже внимания не обратил, или все смотрели в другую сторону, но я благополучно пересекла дорогу и остановилась около памятника императору Александру Первому.

Человек тридцать, обступив монумент, внимательно слушали высокую женщину в цветастом платке, которая в этот момент указывала на Кремль и объясняла, что насыпь — не что иное, как остатки бастиона, возведённого ещё Петром Первым.

Я аккуратно бочком обошла экскурсию и двинулась по дорожке подальше от городского шума.

Новые Черёмушки я не узнала. Улицы те же, а вот дома… Вместо высоток район был застроен панельными пятиэтажками. Ни деревьев, а если где и росли были совсем низкими.

Что-то всплыло в памяти: это именно здесь началось массовое строительство хрущёвок. Но вот что их было так много — не ожидала. И на карте метро не нашла Люблинско-Дмитровскую линию, как и станцию «Волжскую».

Словно оказалась в незнакомом городе, когда мы стали петлять среди пятиэтажек.

Алевтина Валерьяновна вместе с Андрюшей так упорно меня уговаривали, что я согласилась заскочить на минутку в гости, хотя, наверное, нужно сказать, что соблазнили «Наполеоном». Во рту почти мгновенно выделилась слюна с уже почти забытым запахом.

Решив, что минутой славы я сыта по горло, сняла все награды и спрятала в сумочке. А то каждый встречный голову выворачивал, а я не могла понять, конкретно на что: на Золотую звезду или на шикарную грудь. И подумала, что не стоит им конкурировать между собой.

— Я вам сейчас всё объясню, Ева Илларионовна, — отмерла Александра Евгеньевна. — Это просто досадное недоразумение, поверьте. Все виновные будут наказаны.

— Ну что вы, — я сделала самую обворожительную улыбку и поспешила выдернуть своё удостоверение, пока она не скомкала его, сжимая и разжимая ладони. — Всё в порядке. Ваша тётя Маша, простите, не знаю её по отчеству, просто кладезь вашей школы. Буквально грудью легла на амбразуру, и это правильно. На такие вечера посторонних никак пускать нельзя, а то будет как в 132-й школе в прошлом году, просто ужас.

Обе дамочки интенсивно заморгали, и Александра Евгеньевна с придыханьем спросила:

— А что было в 132-й школе?

— Ну как же, не слышали? На дверях не было вот такой тёти Маши, и трое бывших учеников школы беспрепятственно вошли. А ещё были подвыпившими. Лучше после начала вообще двери закрыть, на всякий случай.

— И что эти трое сделали? — спросила вторая дама.

— Изнасиловали в туалете выпускницу. Дело, конечно, постарались не раздувать, чтобы не бросить тень на учителей, но на вид поставили всем без исключения. Даже бытовало мнение директора исключить из партии, но, слава Богу, заступились. Как-никак, двадцать лет безупречной работы.

— Да вы что⁈ — Александра Евгеньевна всплеснула руками и тут же обратилась к своей спутнице. — Бена Исаевна, пожалуйста, сходите за Марией Васильевной, я вас прошу. Пусть немедленно закроет двери и побудет здесь ещё полчаса, вдруг опоздавшие будут. Какой ужас, бедная девочка, бедные родители! — и снова развернулась ко мне. — Так вы не сердитесь на Марию Васильевну?

— Нет, конечно, и на вашем месте даже премию ей выписала бы, — я показала пальцем в потолок, — за бдительность.

— Ох, — выдохнула Александра Евгеньевна. — Я обязательно сообщу ваши пожелания Маргарите Львовне. — Она метнула взгляд, как мне показалось, сразу в разные стороны, во всяком случае, это было очень быстро, и предложила: — Но что же мы тут стоим, давайте пройдём в учительскую. У нас там небольшой сабантуйчик намечается.

И она, подхватив меня под локоток, настойчиво повела в противоположную сторону от актового зала. Не стала сопротивляться. Бена Исаевна, кем бы она ни работала в школе, но директора должна поставить в известность до того, как неизвестная Ева Илларионовна из комитета комсомола заглянет туда, где проходит мероприятие.

Мы прошли по вестибюлю до конца, спустились по трём ступенькам и оказались около учительской.

Точное расположение той школы, где я училась. Налево — младшие классы и единственный туалет на весь первый этаж. Туда и бегали мальчишки зимой на перемене, чтобы быстро перекурить.

— Сюда, — сказала Александра Евгеньевна и открыла двери учительской.

Небольшой сабантуйчик. Ничего себе! Четыре стола, сложенных в большой прямоугольник, ломились от закусок. Но нужно отдать должное: водки на столах не было, только шампанское. Правда, бутылок было немерено: десять на столе и картонный ящик в углу, из которого выглядывали запечатанные фольгой горлышки. Сделала вывод, что сегодня на выпускном не присутствует ни один учитель мужского пола.

— У нас чисто женский коллектив, — подтвердила моё предположение Александра Евгеньевна. — Знакомьтесь, товарищи, — обратилась она к трём женщинам, которые усердно сервировали столики. — Ева Илларионовна, герой Советского Союза из комитета комсомола, по заданию райкома посетить вечер выпускников в нашей школе. — И, оглянувшись на меня, представила учителей.

Невысокая, чуть ниже меня, но крепко сбитая, светловолосая молодая женщина оказалась преподавателем физкультуры — Еленой Витальевной.

Уже пожилая, но явно следившая за собой, была учителем географии. Ни одного седого волоска, что в её возрасте было совершенно невозможно, и вполне разумный макияж. Звали бабульку Инна Никитична.

Третьей была чопорная дама в строгом костюме и очках а-ля мымра. Ну, то есть, на самом деле, очки Фергюсона, но вместе с ними живо напомнила мою любимую Ольгу Павловну. Хорошо хоть ни имя, ни отчество не совпали. К тому же, Елена Васильевна преподавала русский язык и литературу. А когда она поздоровалась нежным, грудным голосом, я от умиления едва её не расцеловала. Такого сексуального голоса я вообще никогда не слышала и сразу прикинула, что если ей сделать другую причёску и поменять очки, от ухажёров прохода не будет. Достаточно произнести в автобусе: «Передайте за проезд, пожалуйста», и полсалона выйдет на нужной ей остановке.

Женщины изначально напряглись, но я сделала самую обаятельную улыбку и, кивнув одновременно всем, сказала:

— Очень приятно. А знаете, я бы и не пришла, но накатило. Захотелось потанцевать с мальчиками, вспомнить детство. Я с такой завистью смотрю на школьников из окна по утрам. С каким бы удовольствием снова села за парту в родной школе!

Инна Никитична причмокнула языком и поинтересовалась:

— Извините, Ева Илларионовна, за нескромный вопрос, а сколько вам лет? Вы так рассказываете, словно это было давно, а между тем выглядите очень молодо.

— Это в бабушку, — кивнула я несколько раз, — она в сорок выглядела на двадцать пять. А мне двадцать шесть, замужем, дочке пять лет.

— М-м-м, прекрасно выглядите, — снова причмокнув языком, произнесла Инна Никитична.

— А вы не слышали, что рассказывала Бена Исаевна вчера, — сказала Елена Витальевна, — председатель родительского комитета?

— Нет, — Инна Никитична оглянулась, — меня вчера не было.

— Она разговаривала с Алевтиной Валерьяновной, матерью одного из выпускников. Так эта самая Алевтина Валерьяновна летела в воскресенье из Крыма на самолёте.

— На том самом самолёте? — всплеснула руками Александра Евгеньевна.

— Именно, — подтвердила Елена Витальевна.

— И что там было на самом деле? А то столько слухов, что ничего не понять. Единственное, что известно: самолёт благополучно сел, а ведь рассказывают, что он был весь в пламени, — подключилась преподаватель литературы.

— Представляете, оба пилота что-то съели или выпили, но факт в том, что уснули, и за штурвал села девушка. Причём на вид ей Алевтина Валерьяновна не дала бы больше четырнадцати, а оказалась взрослой женщиной. Мало того, пилотом и внучкой Жеймо. Вот она и посадила самолёт!

Я закашлялась, причём так сильно, словно в дыхательное горло попала кость.

— Что, что с вами, Ева Илларионовна? — мгновенно забеспокоилась Александра Евгеньевна и налила полный фужер воды.

Я сделала большой глоток, газики попали в нос, и я раскашлялась ещё сильнее. Они обступили меня со всех сторон, и Елена Витальевна своим мощным кулаком пару раз стукнула по шее так, что у меня дыхание вконец спёрло, но и кашлять перестала.

Они ещё поахали несколько минут, и когда я окончательно пришла в себя, Инна Никитична предложила:

— А давайте выпьем коньячку, всё-таки такой день. Новая смена вступает во взрослую жизнь, а у меня так вообще юбилей. Сороковой выпуск, — и она, тяжело вздохнув, выудила из-под стола знакомую бутылку.

Оказывается, не только шампанским забавлялись учителя.

Но едва она налила в четыре стопочки напиток, который только своим запахом вскружил мне голову, двери в учительскую распахнулись, и на пороге показалась миловидная женщина. Даже не смогла определить сходу, сколько ей лет.

— Маргарита Львовна, — Александра Евгеньевна выдвинулась ей навстречу, — а у нас гость из комитета комсомола. Герой Советского Союза.

— Какая вы молоденькая, — удивлённо проговорила Маргарита Львовна, прикрывая за собой дверь. — Даже не верится, что в вашем возрасте в мирное время можно совершить что-то героическое. Я буквально поражена.

— На самом деле Еве Илларионовне двадцать шесть лет, — сообщила Инна Никитична. — Замужем и растит дочь.

— Я вижу по фигуре, что взрослая женщина, — Маргарита Львовна кинула взгляд на мою грудь, на украшения, — но лицо словно не старше наших выпускников. Просто чудо.

Я раскрыла сумочку и вынула оттуда удостоверение, а заодно и Золотую Звезду.

— Можно подержать в руках? — поинтересовалась она и, перехватив награду, сделала восхищённый взгляд. — Представляете, у меня нет ни одного знакомого Героя Советского Союза. Вы первая. И орден Ленина есть?

— Ну да, — сказала я и вытащила орден, а за ним выбрался и комсомольский значок.

— Ева Илларионовна, — в её голосе появились нотки возбуждения, — а вы можете надеть свои награды и выступить перед нашими выпускниками? Рассказать о своём подвиге, дать им своё напутствие во взрослую жизнь. Только представьте себя на их месте, как им будет интересно это услышать. Этот вечер останется в памяти на всю жизнь.

Я с тоской глянула на заветную стопочку. Вот не могла бабулька чуть раньше вспомнить про коньячок. Уже могли бы приговорить бутылку на четверых, и я была бы более расположенной к разговорам.

Но ответить не успела.

Где-то за пределами учительской комнаты раздался девичий крик.

— Что это? — испуганно произнесла Александра Евгеньевна.

Маргарита Львовна положила мои награды на стол и почти выбежала в вестибюль. За ней потянулись и остальные. Оставаться одной было неудобно, да и опустошить в одиночку рюмку не решилась, чтобы не испортить о себе мнение. Впихнула всё в сумочку и вышла за остальными.

На ступеньках сидела девушка, которую я не сразу признала из-за одежды. Когда она окликнула Валеру на улице, я запомнила светлое приталенное платье, туфельки на низком ходу и колье. А сейчас на ней было бледно-лиловое бальное платье и босоножки на высоченных каблучках. Не меньше восьми сантиметров.

Она, почти закатив глаза, стонала во весь голос, а преподаватель физкультуры Елена Витальевна ощупывала её лодыжку, приговаривая:

— Ну как же так, Света, не смотреть под ноги! Куда же ты торопилась? — Она подняла глаза на Маргариту Львовну и отрицательно покачала головой. — Если и не перелом, то трещина уж точно.

— Ах, как это ужасно! — Маргарита Львовна достала платок и вытерла лоб. — Вызывайте скорую!

Александра Евгеньевна вернулась в учительскую, а я присела рядом с Еленой Витальевной.

— Можно я?

— А вы врач? — удивлённо спросила она, но сдвинулась в сторону.

— Света, — сказала я, снимая босоножек с её ноги и привлекая к себе внимание, — смотри мне в глаза и не отворачивайся. Где у нас болит?

Без рентгена почти невозможно исключить скрытые повреждения, и лучший выход, конечно, наложить шину и лёд, чтобы уменьшить отёк и боль, и отправить девчонку к травматологу, но…

Во-первых, дежурным врачом мог оказаться не слишком опытный. Пока довезут, пока сделают рентген, там уже начнёт скапливаться кровь, и вправлять такой сустав гораздо сложнее. И получит девочка хроническую нестабильность. А если не будет вовремя распознан и вправлен, вообще наступит деформация.

Перелома я не нашла, и Света реагировала на мои нажатия знакомо. Вполне безобидный вывих. Не однажды приходилось вправлять на тренировках, и ещё ни разу не ошиблась.

Танцевать какое-то время она не будет, плясать во всяком случае, а медленный, облокотившись на партнёра, — запросто.

Света громко закричала и откинулась назад, и только благодаря Валере, который присел рядом с девушкой, не завалилась на пол. Так-то ничего страшного, но платье могла испачкать.

— Ева Илларионовна! — вскрикнула Елена Витальевна. — Что вы делаете?

— Ничего, — я аккуратно опустила ногу девушки на пол. — Света, пошевели пальчиками.

— Ой, — сказала она.

— Что? — поинтересовалась я.

— Почти не болит, — она прислушалась к своим ощущениям, — ну да, боль прошла, просто ноет, как будто слегка ударилась.

— Что вы сделали? — снова спросила Елена Витальевна.

— Лёгкий вывих, — пояснила я, — просто вставила на место, а вас не учили этому?

— Но вывих лодыжки нельзя вставлять, обязательно требуется хирургическое вмешательство! — возмутилась она и, схватив Светину ногу, начала ощупывать её двумя руками.

— Ну да, — буркнула я, поднимаясь, — и покалечить девочку. Засунуть её в гипс на несколько месяцев. Замечательная перспектива.

— Не нужно в гипс, у меня нога совсем не болит, и я сейчас танцевать буду, — заверещала Света и потянулась за босоножкой.

— Куда? — тут же отреагировала я. — Никаких шпилек, где твои туфли?

— Но я не могу танцевать в туфлях.

— А в гипсе полгода хочешь? — спросила я, отбирая босоножку. — Неделю как минимум никаких нагрузок. А лучше вообще в постели полежать. Кстати, — я обернулась и, встретившись взглядом с Маргаритой Львовной, спросила: — Медпункт открыть можно и взять бинт?

— Так она не сможет танцевать? — спросила Александра Евгеньевна.

— А что она должна была танцевать? — спросила я, хотя уже и сама догадалась, увидев на Валере фрак.

— Иоганн Штраус — сын. «Весенние голоса», они так долго тренировались, — Александра Евгеньевна сжала ладони в один кулачок.

— Во-первых, он сложный, во-вторых, энергичный, — я отрицательно покачала головой. — Сейчас приедет врач и подтвердит. У неё был вывих лодыжки, несильный, и я его вправила, но если дать нагрузку, она может навсегда остаться хромой.

У Светы на глазах навернулись слёзы.

— И меня заберут сейчас в больницу? Я не хочу в больницу, пусть без вальса, но вы же сами сказали, что медленный я могу танцевать.

— Сможешь, сейчас ногу замотаем и сможешь, — подтвердила я.

Прибежала девушка и протянула мне эластичный бинт. Совсем замечательно. Я зафиксировала ногу, туго обмотав, и разрешила встать на ноги, предварительно сняв вторую босоножку.

— Почти не болит, — сообщила Света, сделав пару шагов, — только ноет.

— Очень жаль, — сказала Александра Евгеньевна, — значит, зря музыкантов пригласили.

— Музыкантов? — удивлённо переспросила я. — Вы пригласили целый оркестр?

— Нет, — Александра Евгеньевна пожала плечами, — молодая, но очень перспективная группа. Я видела их концерт, и они просто замечательно исполнили эту композицию.

— Не может быть, — тихо проговорила я.

— Я вам точно говорю, — начала настаивать Александра Евгеньевна, но я её перебила.

— Я не об этом. Я о группе. Сколько музыкантов? Трое?

— Да, — подтвердила она.

— Я говорю, что не бывает таких совпадений. А кто руководитель? Саша Градский?

— Вы его знаете?

Мать, мать, мать! Уж Саша точно должен был узнать Бурундуковую.

— Встречались, — подтвердила я.

— А вы так говорите, — сказала Александра Евгеньевна, — словно уже танцевали этот танец.

Я кивнула.

— Правда, — обрадовалась она, — так может быть, вы согласитесь станцевать? Партнёр у вас будет просто замечательный, и даже если что-то забыли, он напомнит.

Под аккомпанемент Саши Градского. Когда-то в будущем он меня однажды похвалил, сказав, что я великолепно танцую. И отказаться в такой момент у меня не хватило сил.

При школе, как оказалось, был свой маленький театр, и вполне подходящее платье нашлось по размеру. Обувь на мою ножку отыскать не удалось, но и на своих каблучках я всё равно смотрелась шикарно.

Пока я переодевалась, успела приехать скорая и, осмотрев Светину лодыжку, посоветовала сходить завтра в поликлинику по месту жительства. О чём они ещё болтали, я не услышала, так как нас пригласили в актовый зал.

— А ты точно умеешь танцевать венский вальс? — поинтересовался Валера, когда мы уже оказались у входа.

Я его заверила, что краснеть не придётся, и он распахнул дверь.

Саша оглянулся, и мы столкнулись взглядами. Но если я уже знала, что он здесь, то его удивлению не было предела.

Александра Евгеньевна поднялась на сцену и, постучав по микрофону, сказала:

— Дорогие выпускники нашей школы!

Она продолжала говорить о том, какой у них знаменательный день, повторялась, сбивалась, вероятно, сама волнуясь, и неудивительно. Любой учитель оставлял в каждом новом выпуске частичку себя. За мымру не говорю, это исключение из правил, хотя и она наверняка переживает за своих учеников, но это не точно. А как завуч, Александра Евгеньевна, наверняка переживала за всех.

— Ничего себе, — внезапно сказал Валера, глядя на меня, — тебе точно двадцать шесть лет, и у тебя есть ребёнок?

— Чего? — Я словно выплыла из тягучей массы, и до меня донёсся голос Градского.

Он говорил шёпотом, но потому что рядом находился микрофон, его было прекрасно слышно в динамиках.

— Александра Евгеньевна, вы ошиблись. Бурундуковой Еве не двадцать шесть лет. И не ошибусь, если скажу, что в этом зале она младше любого выпускника. Ей всего пятнадцать.

— Саша, блин, — крикнула я громко, — может, потом будем обсуждать мой возраст и гадать на кофейной гуще? Ещё минута, и я выйду из образа. Заводи свою шарманку.

Градский, сообразив, что его голос прошёлся по всему залу, втянул голову в плечи и уселся на своё рабочее место.

Александра Евгеньевна умолкла и уставилась на меня. Всё-таки приняла правильное решение: дала знак музыкантам и отошла в сторону.

Мы с Валерой разошлись в разные концы зала и, едва заиграла музыка, принялись медленно сближаться. Больше всего опасалась, что у моего кавалера руки не окажутся настолько сильными, чтобы удержать меня на весу. Всё-таки я должна была повиснуть у него на руке, на шее откинув голову назад и сделав шпагат ногами. Смотрится это действо зрелищно, но Валера должен был провернуться вокруг себя дважды, и если что, мне бы даже не успеть сгруппироваться. Очень легко врезаться в гранитный пол так, что уже мне мог понадобиться травматолог.

Зря волновалась. Руки у парня оказались даже крепче, чем ожидала, и команды подавал вовремя,

так как чаще всего мне приходилось смотреть в другую сторону во время кульбитов.

На самом деле никаких кувырканий не было, но поднимать меня и перехватывать парню приходилось не раз. А без чётких нашёптываний мне бы приходилось каждый раз смотреть на него и портить всю картинку танца. Всё-таки мы с ним сошлись в паре без всякой подготовки.

— Ух, — сказал он, когда я присела в глубоком реверансе перед зрителями, — обалденно танцуешь. Я думал, будет гораздо хуже.

— Ты тоже ничего, — улыбнулась я в ответ.

— Я ничего? — возмутился он. — Семь лет бальные танцы, я солист группы, между прочим. Ездили в Болгарию, а на следующий год отправимся на Кубу.

— О, — нахмурилась я, — так я твою мерзкую рожу смогу лицезреть ещё и там, — и рассмеялась.

— Ты тоже на Кубу едешь?

— А куда без меня? — кивнула я. — Пытаются затыкать все дыры.

— Слушай, а сколько тебе лет на самом деле?

Я не ответила. Выпускники хоть и аплодировали, но голос Александры Евгеньевны звучал гораздо громче.

— Ева Илларионовна!

— Пойду переоденусь в свои тряпки, — сказала я, — а то видишь, уже забеспокоились, что порву этот наряд ненароком.

И, отпустив руку парня, направилась к завучу, которая уже притоптывала ножкой.

А Саша затянул мою любимую:

«Оглянись, незнакомый прохожий».

В учительской никого не было, так что я сразу стянула через голову платье и начала втискиваться в своё. А когда обернулась, увидела странный взгляд Александры Евгеньевны. Причём направлен он был на то место, где несколько секунд назад находилась моя попка. Ещё и трусики оценить успела, как оказалось.

— Ты, вы, кто на самом деле? — спросила она, поджав губы.

— Бурундуковая Ева Илларионовна, — сказала я и, взяв сумочку со стула, достала комсомольский билет.

Александра Евгеньевна вцепилась в него двумя руками. Там не только год рождения, но и все знаки отличия на груди. Замечательная фоточка.

— Ну, — сказала я, заметив, что Александра Евгеньевна слишком долго рассматривает мой документ, — я слегка преувеличила свой возраст, но это ведь не страшное явление, согласитесь.

— Почти в два раза — это слегка? — она подняла на меня свои глаза, и, слава тебе Господи, гнева в них не было.

— Очень хотелось попасть на вечер, — сказала я. — Я ведь говорила, навеяло.

— Я помню, — Александра Евгеньевна придвинулась ближе. — Тебе навеяло, захотелось вспомнить детство. — Она посверлила меня глазами. — Какое детство? Куда дальше? — и внезапно обняла меня. — Ты и так уже взрослая. Подумать только — Герой Советского Союза в пятнадцать лет. Не торопись взрослеть, девочка. Потом будешь жалеть, что не задержалась в этом возрасте хотя бы на один лишний день. Уж поверь мне.

В учи́тельскую вошла Маргарита Львовна. За ней попыталась протиснуться физручка, но директриса захлопнула дверь перед самым её носом.

— Я так понимаю, ей действительно пятнадцать лет, — сказала она, глядя на нас. — Однако.

— Представляете, Маргарита Львовна, — Александра Евгеньевна протянула ей мой комсомольский билет, — но вы бы видели её в тот момент! Говорила так убедительно, что я поверила, будто она на самом деле из комитета комсомола. Маленькая хулиганка.

— Бурундуковая! — Маргарита Львовна перевела свой взгляд на меня. — Так я читала в воскресенье пятничный номер «Правды». Это ведь о тебе статья там, с бензовозом?

Я кивнула.

— Ой, — Александра Евгеньевна отстранилась от меня. — Так и я читала, но с этим вечером всё вылетело из головы. — Она приложила руку к своей щеке. — Как же ты не испугалась?

— Так, — внезапно заявила Маргарита Львовна, — где твои награды? Надевай и на сцену. Послушаем всё из первых уст. Ты ведь не против рассказать?

— Вы думаете, им будет интересно? Вместо танцев? — поинтересовалась я.

— А давай у них спросим, — и Маргарита Львовна распахнула двери учительской.

В вестибюле толпилось по крайней мере половина выпускников, а едва дверь открылась, начали вытягивать шеи, стараясь заглянуть внутрь.

— Видишь, — спросила меня Маргарита Львовна и закрыла дверь, — ты хоть представляешь, какое для них это событие?

Если честно — не очень. Но пришлось согласиться и смирно стоять, пока на мне застёгивали награды.

Поднялись на сцену мы вчетвером: директор, завуч и председатель Родительского комитета Бена Исаевна.

Я незаметно за спиной показала Саше кулак, но он в ответ только пожал плечами и улыбнулся.

Попыталась выдать аннотацию событий, но с меня потребовали полноценный синопсис, а потом ещё задали кучу вопросов, перекрикивая друг друга.

А когда уже решила, что отбрыкалась от всего, да и окружавшее меня начальство осталось довольным: молча стояли, косились в мою сторону и глупо улыбались, из зала раздался голос Андрея:

— А расскажи, как ты сажала самолёт!

Захотелось спрыгнуть со сцены и заехать ему лопатой в лоб. А чтобы не убить, предварительно покрасить её в розовый цвет.

На Андрея начали оглядываться, и он принялся объяснять, о каком самолёте идёт речь.

Ботаник хренов.

— Подожди, подожди, — Маргарита Львовна упёрлась пальцами себе в лоб, сделав перед глазами домик, — ты управляла этим самолётом, который едва не упал во Внуково?

И что отвечать? Отнекиваться было явно глупо.

— Ага, — тихо произнесла я, наморщив лоб и прикидывая, что будет дальше.

— Александра Евгеньевна, — не опуская рук и массируя себе лоб, — проговорила Маргарита Львовна, — я сейчас с ума сойду.

Взгляд завуча школы говорил о том же.

Мой рассказ вкратце: «Летели, приземлились», не прокатил. Пришлось снова рассказывать краткое содержание.

Ну всё. Это уже не минута славы, а как минимум Том Круз (в смысле — герой дня).

Аплодировали мне долго, Галкин на своём пике славы и не мечтал о таком. Даже побоялась, что вызовут на бис и заставят рассказывать всё сначала.

Попросила Сашу первый танец исполнить белым, объявив через микрофон, чтобы меня никто не смог пригласить, и направилась целенаправленно к Андрею.

Пока танцевали, я ему раз десять заехала под рёбра — несильно и незаметно, но заставила кривиться от боли и, заикаясь, оправдываться. Тоже поймал минуту славы. После меня он у девчонок был весь вечер нарасхват. Когда бы ему ещё так подфартило!

Ко мне так вообще выстроилась очередь, но я сразу предупредила, что если увижу хоть одну девчонку, которая будет подпирать стенку (всё-таки мужская половина хорошо доминировала в количественном плане), то больше ни с кем танцевать не буду.

Вняли. А я хорошо помнила свой выпускной: половина не танцевала, а парни мялись, сбившись в кучки и не решаясь пригласить.

Вечер должен был закончиться в полночь, но я уговорила Маргариту Львовну продлить на один час, и она, скрепя сердце, согласилась.

Когда вышли на улицу, директриса громко объявила:

— Внимание, кто идёт на Ленинские горы встречать рассвет, перейдите на левую сторону.

Ну да, Ленинские. Мой отец их никогда Воробьёвыми горами не называл. Это уже моё поколение открестилось от всего.

Как оказалось, идти решили все, даже те, кто изначально этого не планировал. Ещё и некоторые родители присоединились, которые терпеливо ждали своих чад на выходе.

Алевтина Валерьяновна тоже явилась и шагала в окружении учителей, рассказывая им своё видение полёта. Так что все, кто слушали её рассказ, могли теперь представить историю в 3D-картинках.

Света тоже пошла, однако на полпути у неё начала побаливать нога, и парни взялись её нести по очереди.

Я шла в окружении мальчишек и девчонок. Мы рассказывали друг другу смешные истории, смеялись, и я невольно сравнивала это время со своим.

Они были гораздо дружнее, веселее, отзывчивее.

На моём выпускном у половины класса уже были первые айфоны, вокруг счастливчиков собирались отдельными кружками и дружно пялились в экран.

Всё ж таки что-то мы потеряли в будущем, развалив этот мир под названием СССР. Что-то ушло безвозвратно.

Мне как-то один умник доказывал, что Горбачёв спас несколько тысяч мальчишек, закончив войну в Афганистане. Глупости. Он пришёл к власти в 85 году и пять лет занимался своим самолюбованием. И что, ему понадобилось пять лет, чтобы осмыслить происходящее? Нет, конечно. Если бы он это сделал в 86-м, тогда да, мог собой гордиться. Так что к выводу войск он не имел никакого отношения, а вот то, что случилось после развала, десятки тысяч погибших по всем республикам — это стоило ему предъявить. Не то что не предъявили, но и позволили выехать за рубеж и отхватить с собой жирный кусок от золота партии, чтобы он мог безбедно жить в своё удовольствие.

С удивлением увидела то, что когда-то могла рассмотреть только на фотографии. Дача Грачёвых — последний дом упразднённого села Воробьёво.

Недалеко от того места, где мы проходили, через двадцать пять лет отснимут часть фильма «Бригада». Я смотрела его, когда была примерно в таком же возрасте, а в этом времени мне будет сорок лет.

Я резко остановилась, когда вдруг осознала это. Ведь не только эти парни и девушки — последнее поколение, которое будет вспоминать СССР, но и я теперь принадлежала к ним. В 2000 году мне будет тридцать девять лет.

— Что-то случилось? — тут же встрепенулись все.

— А, нет, всё в порядке, — сказала я, глядя вниз и ощущая себя словно в сказке, Алисой Селезнёвой.

Уже светало, и перед нами открывалась широкая панорама столицы. И, как мне казалось, совершенно другого города. Я была здесь совсем недавно, может быть, месяц назад, и ни за что не узнала бы Москву.

— Ева.

Знакомый голос вырвал меня из моих мыслей.

Я оглянулась и увидела в десяти шагах Наталью Валерьевну. Кто бы сомневался, что мне не дадут и шага сделать самостоятельно.

Все, кто меня окружал, расступились в разные стороны и замерли, оглядываясь то на меня, то на Наталью Валерьевну.

— Ты уходишь? — спросило сразу несколько голосов.

— Наверное, — я повернула голову в сторону, куда кивком показала Наталья Валерьевна.

Метрах в пятидесяти был припаркован «Линкольн» тёмно-голубого цвета с чёрным виниловым верхом, а рядом с открытой дверцей стоял Михаил.

Никсону, вероятно, и в голову не могло прийти, что на этом автомобиле по Москве будут катать Бурундуковую, а водителем у неё будет цельный полковник.

— Ого, это за тобой?

— А мы ещё встретимся?

Со всех сторон понеслись вопросы.

Я повернулась к ним лицом и пожала плечами.

— Не знаю, ребята, но мне было с вами здорово. Вы лучшие.

Я обняла Свету, которая стояла рядом, и напомнила, чтобы берегла ногу, а то так недолго и потерять её, и махнула ребятам, прощаясь. Глянула на преподавателей, на Александру Евгеньевну и тоже сделала прощальный жест.

Словно вынырнула из сказки.

— А куда ты сейчас? — спросило несколько голосов.

Я выдавила улыбку и пошутила:

— Возможно, где-то опять падает самолёт, — а потом вспомнила Владимира Машкова и добавила, — а потом ещё мир спасать.

И зашагала к автомобилю.

Наталья Валерьевна уселась на место пассажира, а я забралась на заднее сиденье, осматриваясь вокруг. Ничего так, умели строить и в далёком прошлом.

— Ева, ну вот что это такое? — Едва я захлопнула дверцу, накинулась на меня Наталья Валерьевна. — Почему мы должны мотаться по городу и разыскивать тебя? Почему ты ушла из Кремля? Вы должны были вдвоём вернуться домой.

— А я что, под домашним арестом? — огрызнулась я. — Не могу никуда сама пойти?

— Но не сегодня ведь. У тебя несколько дней расписаны по минутам. Ты не забыла?

— По каким минутам? В десять — в комитет комсомола, а потом свободное время. Сама бы пришла к девяти домой.

— Обед на даче у Леонида Ильича, Ева. Сегодня. И опаздывать нельзя. Леонид Ильич этого не терпит. И ты туда не выспавшись поедешь? Прямо сейчас в постель и спать до девяти. Потом комитет и к Брежневу.

Ну надо же. А я решила, что встречи на высшем уровне уже закончились. Ан нет, ещё официальный обед наметился в святая святых.

— А вчера предупредить никак было нельзя? — возмутилась я. — Мне же нужно ещё подготовиться. Или я, по-вашему, вот так поеду на званую трапезу?

— Так ты бы не ушла из Кремля и предупредила бы ещё вечером, а не моталась в поисках тебя всю ночь. И что тебе готовить? Встанешь, ополоснёшь лицо холодной водой, и будешь как огурчик.

— Да щаз, — открестилась я от сомнительного образа. — Это мне что, в этом платье к нему ехать, что ли? Вы в своём уме? Мне нужен магазин, и «Берёзка» в этом случае нам не подходит. На территории Кремля должен быть какой-нибудь вещевой, или где одеваются жёны и дети нашей элиты? Вот мне туда. Нужен нормальный деловой костюм: юбка, пиджак, и не чёрного цвета, мне уже траур надоел. Строгий покрой, выразительные оттенки.

Михаил нажал на тормоз и прижал автомобиль к обочине. Глянул на Наталью Валерьевну, и оба обернулись ко мне.

— Что тебе нужно? — спросил он, оглядывая меня сверху вниз. — И чем это платье не подходит?

— Как это чем не подходит? — теперь уже удивилась я. — Вы ничего не забыли? Леонид Ильич меня вчера уже видел в нём. Я что же, по-вашему, с Генеральным секретарём каждый раз буду встречаться в одном и том же платье? Вы за кого меня принимаете? Сами же сказали, что едем на вечерние посиделки к Брежневу. Нужно подобрать костюм, войти в образ. И вот только тогда у Леонида Ильича останутся воспоминания — до конца жизни. (Хотела сказать «на долгие годы», но потом вспомнила, что их у него нет, и переделала концовку.)

Они моргнули синхронно и так же синхронно глянули друг на друга.

— На какие посиделки, Ева? Ты меня совсем с ума сведёшь! К Брежневу в 12 часов дня на обед, а сейчас спать. Какие магазины? — Опомнилась Наталья Валерьевна.

— Женский магазин готовой одежды, — упрямо сказала я, — я не поеду к Леониду Ильичу в старых тряпках.

Наталья Валерьевна открыла рот и стала хватать им воздух.

— А ещё я хожу с сумочкой, которая принадлежит вам. А мне нужна моя. У меня есть деньги, и я хочу приодеться нормально. Или давайте найдём фарцовщиков. У московских наверняка должно быть то, что мне изумительно подойдёт. И имейте в виду: если вы меня отвезёте к Брежневу насильно вот так, мне придётся извиниться перед ним за свой неряшливый вид и пожаловаться, что у меня единственное платье и надеть к нему на обед больше было нечего.

— И что с ней делать? — спросил Михаил. — Она ведь так и поступит. Реакцию представила?

Наталья Валерьевна похлопала ресничками.

— Магазин открывается в 9. Поехали ко мне. Пусть хоть три часа поспит. Подниму её в восемь тридцать, и за полчаса управимся.

— В восемь, — сказала я, — и мне нужен мой рюкзак.

— Да у меня он уже, ещё вчера перевезла.

— Ну тогда ладно, — согласилась я, — а где вы живёте?

— На площади Восстания, — усмехнулась Наталья Валерьевна, — это о чём-то тебе сказало?

— Ух ты, в высотке, что ли?

— Да? — Она удивлённо оглянулась. — А ты откуда знаешь?

— Здорово, — кивнула я, — а как вы там квартиру отхватили? Или у профессора Тихомирова отжали?

Судя по стеклянным глазам Натальи Валерьевны, фильм «Москва слезам не верит» ещё не вышел на большой экран, а возможно, даже к съёмкам не приступили.

Михаил высадил нас и укатил, а мы шагнули к высотке.

Я была здесь один раз с Аланом. Исполнили прыжок с крыши в новых костюмах. Две недели над ними корпели, чтобы довести до ума. Удачно вышло. Правда, здание к XXI веку претерпело не одну реконструкцию, да и внутри, судя по тому, что я увидела, многое изменилось не в лучшую сторону.

Справа находились стеклянные двери в матовом исполнении, то ли магазин, то ли ресторан (и не удивилась бы).

Администратор, или что за должность была у этой дамы, восседающей в кресле за широким столом, — непонятно, но она глянула на меня строго, едва я вошла в вестибюль. Открыла рот и даже начала что-то громко говорить, но потом её взгляд скользнул мне за спину, и она рассыпалась в любезностях перед Наташей.

Из лифта на нас выскользнул палевого цвета ретривер и стал кружиться вокруг меня, весело поднимаясь на задние лапы.

— Не бойтесь, он очень добрый, — сказал слегка заикаясь хозяин собаки, поздоровался с Натальей Валерьевной и пошёл к выходу. Узнала его только по родинке, хотя не раз видела его по каналу «Ностальгия». Да и фото его попадалось в интернете. А про собаку его стихи меня вообще растрогали.

Оглянулась ему вслед и спросила:

— Это Роберт Рождественский?

— Да, — подтвердила Наталья Валерьевна, — не ожидала, что твоё поколение его не только читает, но и в лицо может узнать.

Не объяснить, что невозможно привыкнуть. Живые легенды, которых в моё время давно не было. Как вообще работает такое перемещение? Циклами? Но тогда почему Бурундуковая не предупредила Синицыну, что Алан погибнет? Потому что сама не дожила или это разовый случай?

— Ева, что с тобой?

Голос Натальи Валерьевны вернул меня в действительность, и я шагнула вслед за ней в лифт.

Вышли на двадцатом этаже и, как показалось, нырнули именно в квартиру профессора Тихомирова, хотя у профессора комнат должно было быть побольше и уж точно не две.

Небольшой диванчик в спальне, комод, трюмо и пара стульев. На кухне стол и табуретки. Словно хозяйка квартиры только недавно въехала и ещё не успела обзавестись мебелью.

Что было шикарным — большая ванна, так что я только в шесть утра из неё выбралась, под заунывные возгласы Натальи Валерьевны.

— Только Наташа, — воспользовавшись привилегией, сказала я, так как нас было всего двое, — разбуди обязательно в восемь.

Лучше бы вообще не ложилась: встала мало того что убитая, ещё и всё тело ныло.

Кое-как пришла в себя после холодного душа и двух чашек кофе, а потом колдовала над лицом.

— Слишком яркий макияж, — покачав головой, сказала Наташа, но я лишь махнула рукой и пошла одеваться.

Следующий вопрос был: «Что ты надела?»

Я повертелась перед зеркалом.

— По-моему, вполне прилично. Футболка, шорты, туфли. Думала надеть кроссовки, но вдруг костюм подойдёт под эту обувь. Минимальный набор одежды для похода в магазин. Из него ведь я выйду в новом. Только блузку захватить.

Автомобиль оказался тот же, а вот около него стоял не Михаил, а давешний генерал Николай Игоревич.

Увидев мои ноги, облачённые в шорты, он с удивлением глянул на Наталью Валерьевну и тоже задался вопросом: «Что это?»

Пока Наташа ему объясняла, я попыталась залезть на заднее сиденье, но генерал меня остановил.

— Куда? Ева Илларионовна, ваше место за рулём.

Вероятно, на моём лбу прорезались морщины, и он пояснил:

— Мне уже доложили, на каком транспорте вы умудрялись совершать свои подвиги, и легкового автомобиля в этом списке не было. Так что прошу, или вам не нужны права?

— А если я цокну обо что-нибудь эту ласточку? — поинтересовалась я.

— А вы постарайтесь не цокнуть, — он упорно продолжал обращаться ко мне на «вы».

Генерал сел рядом на сиденье, а Наталья Валерьевна назвала адрес.

— Так мы не в Кремль? — спросила я.

— Нет, но поверь, ты останешься довольна.

Здание было двухэтажным и полукруглым, но что находилось в нём при СССР, я не знала, так как в двадцатых годах на этом месте стояла «Пятёрочка».

Но, вероятно, пока я спала, Наташа разузнала, где можно приобрести то, что я заказала, так как едва мы вошли в небольшое помещение, нам сразу вынесли именно костюм, туфли и сумочку бордового цвета. Выторговала вторую сумочку чёрного цвета.

Вот могут, когда хотят, быть джиннами.

Всё подошло идеально, кроме пиджака. Смотрелся он немного грубовато, и я сразу его отмела.

— Наталья Валерьевна, — сказала я, — нужен мастер по пошиву одежды. Я бы и сама справилась, но это время, и машинки у меня под рукой нет.

В помещении тут же нарисовался пожилой еврей с одесским акцентом.

— Я тебе сразу сказал, Роза, — обратился он к девушке, что нас обслуживала, — для молодой девочки этот пиджак вырвет нам все мозги. А к тому же посмотри на её достояние.

И Яков Моисеевич начал предлагать мне варианты. Я настояла на своём, и он, кивнув, пообещал, что за двадцать минут всё будет готово. Но на всякий случай, уже стоя в дверях, поинтересовался, если я полностью уверена, и, получив кивок, ушёл.

Управился даже быстрее, а потом, улыбаясь, озвучил сумму.

— И за всё про всё всего лишь пятьсот рублей.

У меня даже дыхание перехватило. Неожиданно было услышать такую цену в небольшом ателье. Но, вероятно, этим ателье не пользовались обычные граждане Советского Союза. Какой-нибудь филиал от Литфонда. К тому же в цену вошли туфельки и сумочки, на которых были итальянские лейбы. И я понадеялась, что не подделки.

«А итальянские туфли, — как говорил один историк моды, — если обычной девушке перепадали — считайте, что заработала микроинсульт».

Прислушалась к себе и, не обнаружив никаких опасных признаков, попросила Наташу зацепить награды, кроме комсомольского значка.

Яков Моисеевич округлил глаза и сказал:

— Ого! — Но скидку всё равно не сделал, даже для героя, из чего я сделала заключение, что сумма и так была по минимуму.

Генерал, увидев меня, скромно покашлял, сказав лишь одно слово: «Однако».

Зато повторил его трижды, пока садились в автомобиль.

Я вернула ему комсомольский значок, и он, хлопнув себя по лбу, в четвёртый раз сказал: «Однако».

В комитете мне вручили абсолютно новенький значок и грамоту о достижениях в комсомоле и на благо Родины.

— Теперь куда? — спросила я, когда снова села за руль, хотя прекрасно знала, где находится дача Брежнева. Но не хотелось проявлять ещё и такие знания.

— В Завидово, — ответил Николай Игоревич, — как раз прямо выезжаем на Ленинград. Дальше сориентирую.

Сделала вид, будто поверила, что дача Леонида Ильича находилась именно там, хотя точно знала про охотничьи угодья Генсека. И раз он там, так и шишки какие-то должны были присутствовать.

Про мои умения водить автомобиль генерал не обмолвился ни словом за всю поездку. И только когда я остановила «Линкольн» перед деревянным шлагбаумом, который охраняли два солдатика срочной службы (во всяком случае, одежда на них была именно такой), он кивнул и сказал: «Годится».

Рулить по Москве в это время оказалось совсем легко. По сравнению с 2020 годом, можно было сказать, что дороги столицы совершенно пустыны.

Я зарулила на площадку, где уже стояло с десяток таких же импортных тачек. Вот где генерал впервые понервничал, когда полезла парковаться между «Роллс-Ройсом» и «Мерседесом» с вертикальными фарами, на котором разъезжал Патрик Суэйзи.

Выбравшись из автомобиля, он показал на пустые места на краю площадки и сказал:

— Я ведь показывал встать там.

— Что-то не так? — спросила я и предложила переставить «Линкольн», хотя смотрелся он ничуть не хуже.

— Не надо, — ответил он и, подхватив папку, ушёл по выложенной из пеньков тропинке.

— Не обязательно было влетать сюда на полной скорости, — заметила Наташа, — он и так убедился, что ты прекрасно водишь.

— Ну а что он сидел с невозмутимым лицом всю дорогу? Так хоть какие-то эмоции увидела на лице мумии, — пожала я в ответ плечами.

— Наталья Валерьевна, кого я вижу! Здравствуйте.

Мы оглянулись одновременно.

К нам приближался мужчина лет шестидесяти в костюме, надо полагать, относящемся к разряду охотничьих. В высоких сапогах, шляпе и больших дымчатых очках. Волосы он сохранил только над ушами, но были они чёрного цвета, едва тронутые местами сединой.

— Здравствуйте, Вячеслав Ервандович, — приветливо ответила Наташа, но было видно, что напряглась.

«Вот это отчество!» — промелькнуло в голове, и как ни постаралась привести к имени, ничего не вышло. Ни разу не слышала, и из памяти ничего не всплыло. Даже любопытно стало, кем он был по национальности.

Единственное, что мне было понятно: он даже не генерал, а бери выше, в худшем случае — генерал-майор, а то и более. Другие на охоту с Брежневым не ходили.

— А это и есть, я так понимаю, та самая дерзкая проказница, которая заварила кашу? — сказал он не вопросительно, а скорее утвердительно. И хоть лицо у него было по жизни хмурое, такие уж черты, но в данный момент Вячеслав Ервандович улыбался.

— Здрасьте, — буркнула я.

— Ну-ну, Наталья Валерьевна, не напрягайтесь вы так. Просто произошло маленькое недоразумение, вы же должны понимать. Но ведь сами это затеяли.

— Я затеяла? — в голосе Наташи промелькнуло недоумение.

— Ну, конечно, — Вячеслав Ервандович продолжал обаятельно улыбаться. — Когда в самолёте Бехтереву вспомнили. Скажу по секрету, Наталья Валерьевна, что вы в узком кругу пользуетесь большим успехом, и вашим словам не только верят, но и додумывают самостоятельно их продолжение. Так и в этот раз случилось. Просто недоразумение. Но вы могли сразу уточнить, в каком отделе трудитесь сегодня и что её протежирует сам Генеральный.

Кем бы ни был Вячеслав Ервандович, но в его голосе я угрозы не уловила, да и он конкретно насмехался над своими подчинёнными, которым в голову не только пришла ересь, но они умудрились ещё и завирусить мозги своему начальству. Но уже разобрались, и всё в порядке.

— Ева, — сказала Наташа, — иди по тропинке, а я буквально через пять минут тебя догоню.

Ясно как день. Разговор не для ушей Бурундуковой.

Я кивнула Вячеславу Ервандовичу и зашагала в ту сторону, куда ушёл генерал МВД с подозрительной папочкой.

Вдали показались строения, потянуло дымком с приятным ароматом, и я ускорила шаг.

— А вот и наша Ева Бурундучок! — раздался сбоку голос, который я тотчас определила. И, остановившись, развернулась, едва удержавшись от смеха.

Ни дать ни взять, страшные лесные разбойники. Зелёные штаны, куртки, напоминающие камзолы такого же цвета, и шляпы с перьями. В правой руке у каждого ружьё, и даже несли их одинаково все трое, облокотив ствол на плечо.

Брежнев, улыбаясь во всю ширь, указал на меня свободной рукой и сказал:

— Ну, Юрий Владимирович, а вот и та самая лётчица, о которой вы мне все уши прожужжали. И не смотрите на неё так строго. Она, конечно, сегодня решила нас потрясти своим видом и выглядит старше своих лет, но я думаю, это из-за одного: хочет вместе с нами «Зубровки» отведать. Но мы-то знаем, сколько на самом деле ей лет.

Хотелось заметить, что я бы с удовольствием коньячка отведала, а водочку откушать смогла бы как-нибудь потом. Тем более в нашу сторону стелился дым с умопомрачительными запахами. И это был явно не просто шашлык на природе. Видела я фоточки с Брежневым, где он стоял с членами политбюро приблизительно в таких же костюмах, только без оружия, а на заднем плане на огромном вертеле вращали косулю.

— Честно говоря, Леонид Ильич, — сказал Андропов, — я до конца был уверен, что увижу вполне взрослую женщину, хоть мне и сообщили, сколько ей лет. Красавица — не отнять.

— А вы что скажете, Андрей Андреевич? — спросил Брежнев, оборачиваясь на совсем древнего дедушку, который в своём одеянии выглядел комично.

Увы, я его не признала и из памяти, кто он такой, не вытащила. А вот настоящая Бурундуковая точно должна была сходу сказать, с кем имеет дело.

На всякий случай я громко сказала: «Здравствуйте» и слегка склонила голову каждому в отдельности.

Если Андропов и Брежнев вовсю улыбались, то Андрей Андреевич хранил молчание и хмуро разглядывал меня, а вернее, мой наряд. Причём с таким видом, как рассматривают вещь, которую хотел иметь, но в последний момент передумал, а теперь, обнаружив это на другом человеке, начал сожалеть.

Ну да, пиджак в том виде, в котором я его увидела впервые, был совсем плохим, и даже варианты Якова Моисеевича не спасли бы от мусорного бака. А сейчас — аля, добро пожаловать в XXI век. Хотела на блузку галстук зацепить, но потом передумала и, наоборот, пуговки расстегнула. Небольшое декольте, но получилось на славу.

— Очень юная особа, недаром так французский граф засуетился. Тут любой засуетиться может, — проговорил Андрей Андреевич, и только тогда закралось подозрение, что передо мной тот самый мистер «Нет», хотя точно утверждать не могла. Слишком стареньким он выглядел, я бы сказала, что лет 80 стукнуло. Удивляло, как такой старичок ружьё держит, причём вполне грамотно.

— А я вам что говорил? Какое замечательное поколение подрастает! Достойная смена, — продолжил восхвалять меня Брежнев, — за комсомол можно быть спокойным, когда в его рядах стоят вот такие, как Ева Бурундучок.

Хотелось спросить: почему бурундучок, но потом взвесила и решила, что так даже лучше, чем Бурундуковая.

Они вышли на ровную площадку, и оказалось, что Андрей Андреевич выше меня на полголовы, а Андропов всех перещеголял и имел, вероятнее всего, если в сантиметрах, не меньше 185. Хотя на сапогах у всех троих имелись довольно-таки высокие каблуки. Во всяком случае, я среди мужей отечества выглядела Дюймовочкой.

По тропинке подошёл высокий парень и собрал у всех троих ружья, что-то негромко сказав, на что Брежнев махнул рукой, ответив, что это не к спеху.

— А косу зря отрезала, — внезапно сказал Андрей Андреевич, — с ней тебе было гораздо краше. Длинная, шикарная, аж до пояса. Смотрел, как ты поёшь на французском языке недавно. Чудо. А не коса. Как у Варвары[1].

Я едва не зависла. У Бурундуковой была длинная коса до пояса? И я об этом узнала спустя какое время! Вот нужно Люсю стукнуть при встрече, обязательно нужно. И спрашивается, зачем отрезала? Великолепное оружие для ближнего боя. Неожиданное и смертельное для тех, кто умеет пользоваться своими косичками. Мне эта коса точно могла бы пригодиться. Как у Варвары. Вероятно, личность напрочь знаменитая, раз её по имени назвал. Варвара в России не одна живёт, а вот та, что с косой, вероятно, тоже нечто героическое совершила. Иначе зачем сравнивать?

И он где-то недавно смотрел, как Бурундуковая поёт на французском. Ещё более неожиданное явление. Так это выступление на камеру сняли, и где-то лежит копия, которую мне уж точно следовало увидеть.

Только про графа догадалась, и то с подачи Тории, которая мне эту историю рассказала, а так совсем бы в апельсинах распласталась.

— Решила имидж поменять, — я растянула губы в ответ на скупую улыбку Андрея Андреевича.

— Имидж поменять, — повторил мои слова Андропов, и они втроём весело рассмеялись.

— О, — продолжая смеяться, — сказал Брежнев, — а вот и Николай Игоревич вернулся. Сейчас узнаем его мнение по поводу мастерства нашего юного дарования. Можно ли ей доверить опасное оружие в её столь раннем возрасте?

Теперь я точно зависла. Припомнила, что Брежнев говорил о подарке, и я намекнула насчёт прав, а вот оружие… На фига козе баян? Оно ведь, если именное, то обязательно пристреляно. Бахнешь где-то, и моментально выйдут на твой след. И толку от него? Дома в сейфе держать?

Генерал остановился около нас и протянул свою заветную папочку Леониду Ильичу.

— Ну-с, и какой вердикт? — поинтересовался Генсек, открывая папку.

— Положительно, — ответил Николай Игоревич. — Сюда ехали, ни разу руль не схватилась второй рукой. Очень уверенно и свободно.

— Хм, — сказал Брежнев, — а где вторая рука была?

— На рычаге коробки передач, — ответил генерал, — словно в потоке машин шла.

Дошло, что это автомобиль Генсек окрестил опасным оружием.

— Ну что ж, — сказал Леонид Ильич, — поздравляю со сдачей экзамена.

И протянул мне удостоверение, которое я сразу раскрыла.

Штампик: «Разрешено на всех пяти категориях». Внизу, для особых отметок, шариковой ручкой было написано: «Действителен с 6 августа 1977 года».

— А что это за надпись? — сразу поинтересовалась я. — В смысле, действителен только после дня рождения?

— Если не будет надписи, — то права войдут в действие с 1979 года, когда исполнится 18 лет, — пояснил Николай Игоревич.

— Понятно, — кивнула я и перевернула права. Снова глянула на фото, опять же чёрно-белое, со срезанным уголком, и потому никаких наград видно не было.

— Что-то не так? — спросил Леонид Ильич.

— А-а-а, — протянула я, — а на самолёт?

Не засмеялся только генерал МВД. Глянул на меня из-под нахмуренных бровей и хотел что-то сказать, но хохот Андропова не дал ему такой возможности.

Брежнев весело кхекал не меньше минуты, оглянулся на Громыко и сказал:

— Андрей Андреевич, что мне это напомнило? Смирнова помнишь? Напарники, где он с Шуриком играет: «А компот?» — и он снова начал весело кхекать.

— Только сказать хотел, — отсмеявшись, заявил Юрий Владимирович, — сам вспомнил именно этот момент.

Среди деревьев мелькнул чёрный автомобиль, в котором по силуэту я узнала «Чайку». Оказалось, был проезд на территорию, но наверняка не для каждого гостя. Во всяком случае, нас пропускать на колёсах прямо к огоньку никто не собирался.

Автомобиль, не глуша мотор, остановился. Из него выбрался мальчишка, не старше Бурундуковой, и лёгким бегом приблизился к нам.

— О, — проговорил Генсек, обращаясь к парнишке, — всё закончили? Порядок? Мама где?

— В машине.

Мальчишка оглянулся, сдержанно поздоровался со всеми. Оглянулся на меня, кивнул и принялся с интересом разглядывать.

Ну и я его разумеется.

Симпатичный, высокий и стильно одетый для этого времени. Брюки чёрные со стрелочками и широким ремнём, тёмно-коричневые туфли. Пиджак, своего рода, был произведением искусства. Зелёный в крапинку, по-другому и не опишешь, приталенный, идеально подогнанный по фигуре и легко мог конкурировать с пиджаками, которые я видела в XXI веке. Во всяком случае, в СССР ничего подобного ни разу не встретила, хотя, по сути, сколько я пробыла в 77 году?

Всегда удивлялась, но от мужчины в идеально сшитом костюме я всегда чувствовала потоки сексуальности. Наверное, то же самое ощущали и они, глядя на женщину в нижнем белье. Разные у нас взгляды.

Волосы у мальчишки были аккуратно зачёсаны на правую сторону и слегка прикрывали уши.

— Познакомься, Ева, — сказал Брежнев, — это мой внук Андрей, шестнадцать лет, как и ты, закончил девять классов. Андрей, — обратился он к парню, — а это та самая Ева Бурундучок, о которой я рассказывал на днях.

— Привет, — сказал мальчишка, показав приятную улыбку.

— Привет, — кивнула я в ответ.

— Дед, — Андрей оглянулся на Леонида Ильича, — мы сегодня постреляем?

Поймала себя на мысли, что ничего никогда не слышала о родственниках Брежнева. Мелькало что-то в интернете о его скандальной дочери, кажется, Галине, но и только. А у него ещё и внуки были.

И обращение к генеральному секретарю — дед.

— Вот как раз хотел предложить Еве прогуляться до тира, — Леонид Ильич оглянулся и, разглядев в десяти шагах фигуру, стоящую к нам вполоборота, сказал: — Гена, возьми китель, жарко становится.

Он расстегнул куртку (кителем я бы это точно не назвала, скорее камзол Робин Гуда) и скинул её на руки подбежавшего парня. И сразу на правом боку нарисовалась здоровенная кобура, в которой находился классический «Миротворец».

Я и без того знала, что Брежнев — фанат оружия и автомобилей. Но то, что он таскал револьвер ковбоев Дикого Запада, которые были прекрасно разрекламированы Бриннером и остальными членами «Великолепной семёрки», не представляла. В то же время можно было с уверенностью сказать, что кольт Леонида Ильича не был изготовлен в XIX веке, а наверняка для Генсека сотворили нечто убойное, но по форме напоминавшее именно «Миротворца».

Как сказал когда-то Тыгляев: «Демократию в США установил именно кольт, а не проповедники с Божьей иконой».

Мне в последнее время вообще стало казаться, что все монастыри и церкви, построенные по всему миру, изначально задумывались как нечто иное. Во всяком случае, не для рассказов о замечательной загробной жизни в Раю и о том, что для этого нужно сделать. Нет никакого Рая с молочными реками и кисельными берегами, и попадает человек после смерти в какое-нибудь бренное тело, возможно, с самого рождения. Ничего не помнит о прошлой жизни и терпит всё те же лишения. Или как я — в сломанном сценарии. В Бурундуковую и без памяти. Если бы не Люся, случайно оказавшаяся в больнице, запросто завалилась ещё в первые дни пребывания. Теперь-то легче стало, но историю КПСС никто не отменял, и ещё какой-то предмет об идеологическом воспитании через примеры из жизни комсомольцев. Глядишь, моими стараниями Ева Бурундучок и в учебник попадёт. Вот смеху будет!

— Ну так мы с Евой пойдём сразу в тир и там тебя подождём, — то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал Андрей и, словно вопрос был на этом закрыт, протянул мне руку: — Идёшь?

Мол, что нам со старпёрами топать? У них своя свадьба, у нас своя.

Вложила свою ладошку в его руку.

«Джонни и Кэти шли по аллее. Милые дети».

Представила нас именно в таком ракурсе, когда мы вдвоём, под одобрительно-благосклонный кивок Брежнева, держась за руки, свернули в небольшую берёзовую рощу.

Пожалела, что не апрель и нельзя собрать настоящего живого сока.

— Хотел бы я, — внезапно сказал Андрей, когда мы отдалились от всех на приличное расстояние, — оказаться в том самолёте рядом с тобой и увидеть, как ты управляешь такой махиной. Это, наверное, гораздо интереснее, чем ездить на машине.

— Интереснее, — согласилась я.

— Ты красивая, — сказал он, остановившись и рассматривая меня, — давай будем дружить? Ты ведь не против?

— Не против, — я утвердительно кивнула в ответ, — но живу в Молдавии и завтра или послезавтра улетаю на слёт в Крым.

— Да? — во взгляде Андрея появилось искреннее удивление. — А я слышал, что тебе сделают предложение, от которого ты не сможешь отказаться и останешься в Москве.

Не помню, в каком году сняли фильм «Крёстный отец», но, вероятно, тот, кто собирался мне сделать лестное предложение, его уже успел посмотреть.

— О чём ты? — спросила я. — Ничего о подобном не слышала.

— Ну, скажут, наверняка, сегодня или завтра, — пожал плечами Андрей и шагнул по тропе дальше. — А ты разве будешь против?

Я задумалась. Хотела ли я сейчас остаться в Москве? Вряд ли. Это всё время находиться под пристальным вниманием. А то, что закончится именно этим, я нисколько не сомневалась. В Кишинёве тоже уже не оставят в покое, но это всё же периферия, и там я могла чувствовать себя гораздо спокойнее. И ещё, мальчик Андрей, внук Генерального, ни дай Бог, влюбится как в национальную героиню. Хлопот не оберёшься. А оно мне надо?

— Наверное, нет, — ответила я. — Хочу домой. Там всё гораздо привычнее.

— Да ты что⁈ Это же Москва.

«Ага, все рвутся сюда, словно она резиновая», — вспомнила я.

Бурундуковая отказалась стать чемпионкой олимпиады, не стоило и мне менять традиции. Хотя, если решили сделать предложение, вероятно, от него действительно невозможно будет отказаться.

С другой стороны, вряд ли приставят к моей голове ствол пистолета и предложат выбрать одно из двух. Не те нынче времена, да и мы не в Америке. Ну а уж если придётся выбирать между тем, как остаться добровольно или остаться добровольно-принудительно, то нужно будет сразу определить плюшки и торговаться за каждую с остервенением.

— Действительно, это Москва, — согласилась я, — но доучиться в школе мне бы хотелось дома.

Там хоть Люся была, на которую можно было опереться как на, хоть и маленький, но источник знаний. Плюс неизвестно куда подевавшийся французский язык. Этим феноменом точно заинтересуются.

— Какая разница? Будем ходить в один класс и даже сидеть за одной партой, — простодушно сказал Андрей. — Я договорюсь.

Вот только этого мне и не хватало. Договорится он. Внимание к Бурундуковой удвоится в разы, а мальчик Андрюша хоть и был сексуально привлекательным, с пухлыми губками, но едва я представила будущие перспективы, желание переехать в столицу пропало начисто.

— Подумаю над твоим предложением, — пообещала я, когда мы вышли из берёзовой рощи и перед нами открылся тир.

Я-то думала, что будет нечто закрытое, с наушниками, очками и прочей прелестью, но перед нами находился небольшой полигон со столбиками, на которых были развешаны мишени: ближе, дальше и очень кучно.

Андрей оглянулся на грунтовую автомобильную дорогу, и я вслед за ним. Вероятно, по ней и должны были прибыть основные стрелки, но пока даже отдалённого шума не было слышно.

— А ты уже целовалась? — неожиданно спросил мальчишка.

А в принципе, ничего неожиданного не было. Это ведь не мальчик Петенька, который едва в обморок не завалился прямо на могилку от лёгкого поцелуйчика. У Андрея, небось, от девчонок отбоя не было. Возможно, даже воплотил свои юношеские фантазии с кем-нибудь и не однажды, и пока стояли, успел заглянуть мне в вырез не один раз. Именно не на награды, а на доступную часть груди. И мысли у него целиком пошлые.

И самое смешное: сейчас, когда я могла легко оторваться с отпрыском Генерального секретаря нашей великой Родины, мне этого совершенно не улыбалось. Был бы на его месте Каренин, я бы задумалась, но с внуком Брежнева мне заигрывать категорически было нельзя.

Поэтому, не раздумывая, ответила:

— Нет, — а чтобы он не стал ничего предлагать, добавила: — И желания такого у меня никогда не было.

— Ну и зря, — сказал он, совершенно не расстроившись, — это очень приятные ощущения, особенно в первый раз.

Насколько помнила, в первый раз ничего приятного не было. Даже в какой-то мере противно. Это блюдо, которое нужно распробовать, а потом уже не оторваться. Хотя, возможно, у всех по-разному бывает. И насколько это нравилось парням в первый раз, мне было невдомёк.

Нашу идиллию очень вовремя прервал гул моторов, и из-за деревьев показались две чёрные «Волги», битком набитые пассажирами.

Тот, которого Брежнев назвал Геной, положил на стол четыре разных модели, в том числе и ПМ.

Леонид Ильич продемонстрировал мне свой «Кольт» и сказал:

— Покажешь нам своё умение? Мне сорока на хвосте принесла, что ты с десяти шагов попадаешь в пятикопеечную монету. Так ли это?

Кроме Брежнева и его соратников по охоте, которых я уже видела, к нам присоединились ещё двое, лет за шестьдесят, и, вероятно, тоже принадлежали к элите.

Леонид Ильич представил нас друг другу, но их имена мне ничего не сказали.

И два молодых человека нарисовались невесть откуда. Гора мышц. Как без них. Про этих товарищей Брежнев и словом не обмолвился.

Я пожала плечами и ответила:

— Нааговоры. Кто-то мои способности явно преувеличил. Если и попала разок, то совершенно случайно.

— Ну-ну, — усмехнулся Брежнев, — не прибедняйся. Какой пистолет выберешь?

С удовольствием шарахнула бы из «Кольта», но никогда не держала его в руках и не представляла, на что он способен, поэтому выбрала родного Макарова.

— А я был уверен, что захочешь пострелять именно из «Кольта», — сказал Леонид Ильич, — он гораздо более покладист в этом отношении.

— Возможно, — не стала я отрицать очевидное, — но ПМ мне как-то более привычен.

— Более привычен, — проговорил Брежнев, — надо же, — и ещё раз повторил, — более привычен. Ну ладно, давай. Вот мишени, продемонстрируй. Сегодня как раз и ветра нет. Ничего не помешает продемонстрировать нам чудо.

До ближайших двух, которые находились в шаге друг от друга, было двадцать пять метров. Сразу определила привычное расстояние для Макарова. Чётко между ними, но гораздо дальше находилась третья. Но если первые две мишени представляли собой стандартную с цифрами, то последняя изображала грудную, до пояса и без головы.

В ближайшие я могла попасть, легко удерживая пистолет навесу двумя руками. А вот для стрельбы по дальней мишени требовался упор. Это если я хотела качественно удивить всех присутствующих. Приходилось стрелять и дальше, когда спорили, кто поляну накрывать будет, но здесь это была последняя мишень.

Пантелеймонович, глядя на наше ребячество (условия спора он не знал, а то бы все по шапке получили), как-то спросил: «И кому это нужно? Из пистолета Макарова за сто метров стрелять?»

На что Тыгляев ответил: «Ясно зачем. Чтобы убить».

Я подошла к столику и, взяв пистолет в руки, выбросила магазин, убедилась, что патроны на месте, вставила обратно, сняла с предохранителя и потянула затвор.

Поза оказалась совсем неудобной, пришлось отставить одну ногу назад, и сразу представила, как округлилась попка под натянутой юбкой.

Все стояли сбоку и потому, в какую мишень я собиралась стрелять, разглядеть не могли. Не двадцать пять метров, куда можно уложиться в пять секунд, расстреливая обойму. Потратила около минуты и, оставив пистолет на столе, выпрямилась.

— Я что-то не пойму, — проговорил Генсек, вглядываясь в мишени, — кто-то заметил, куда Ева попала? Гена, будь добр, сходи, сообщи результат.

Гена лёгкой трусцой засеменил к мишеням. Оглядел внимательно одну, затем вторую и, оглянувшись, закричал:

— Леонид Ильич, — даже в молоко не попала.

— Мда, — сказал Генсек, хмуря брови, или мне так показалось, — как же ты ни одним патроном не попала? А ведь меня убеждали.

Я сделала невинное личико и спросила:

— А нужно было в эти две мишени пулять?

— Ну разумеется, — удивлённо сказал Брежнев, — они и расположены под стандартный пистолетный выстрел.

— Я не знала, — я пожала плечами.

— Это потому, что слишком долго целилась, — сказал Андрей Андреевич.

— Подожди, — правая бровь Леонида Ильича приподнялась, — в каком смысле не знала? А куда же ты тогда стреляла?

— Так вон в ту, — я кивнула, — в грудную без головы.

— В какую грудную? — заинтересовался Брежнев, — в ту дальнюю? Ну ты придумала. Мы туда с прицелом стреляем. Сто метров ровно.

Он замолчал, и его лоб прорезала борозда.

— Погоди, — остановил он сам себя, — ты что, в самом деле стреляла в дальнюю мишень?

— Ну да, — я снова кивнула, — подумала, что эти слишком близко стоят. Прям детский сад. И вы от меня ждёте нечто более серьёзное.

— Хм, — сказал Брежнев и, увидев приближающегося паренька, сказал:

— Гена. Сбегай-ка, будь добр, до последней мишени.

Гена обернулся, и лицо его скривилось.

— Зачем, Леонид Ильич? Она даже в молоко не попала, а я сегодня с утра новые мишени повесил. Можно стрелять.

— Так Ева говорит, что туда и стреляла, — сказал Брежнев. — Вот мы и хотим знать, попала ли она хоть одной пулей в цель. Расстояние не шуточное. Давай, сбегай быстренько.

Гена кинул на меня недоверчивый взгляд, в котором я не разглядела даже маленького намёка на любовь, и снова перешёл на трусцу. Ну а как он хотел? Иметь такое доходное место с нехилой зарплатой, да ещё разные плюшки в виде свежедобытых кабанчиков, и при этом не носиться взмыленным? Так не бывает.

Стоял он около мишени не меньше минуты, словно статуя. Показалось, что рисует что-то на ней, и опять трусцой помчался к нам.

— Ничего? — спросил Брежнев, когда до Гены осталось с десяток шагов.

— Ничего не понимаю, — ответил парень, — только сегодня свежую мишень повесил, а сейчас её словно специально кто-то наковырял. Но я все отверстия пометил. Можно снова стрелять.

— То есть Ева попала? — голос у Генсека стал удивлённым. — Так что же ты мишень не принёс?

Гена оглянулся в сторону мишени.

— Далеко. Из Макарова не попасть, — сказал он.

— Но отверстия есть? — снова спросил Брежнев.

— Восемь штук, — подтвердил Гена.

— Все восемь? — не поверил Брежнев. — Что же ты сразу не захватил. Ну-ка, принеси мишень сюда на рассмотрение.

Гена кинул на меня озабоченный взгляд и любви в нём ко мне явно не прибавилось. Он вздохнул и снова перешёл на рысь.

— Ничего себе! — громко заговорил Андрей, когда мишень легла на стол. — Четыре мертвяка и два тяжёлых. Вот это да!

— Андрей, — женский голос возник у меня за спиной, — сколько раз говорить: не надо вслух произносить подобные слова.

— Но, мама, — восторженно ответил Андрей, — ты только глянь на мишень! Как Ева офигительно стреляет!

— Андрей!

Я обернулась. Невысокого роста женщина с огромной шапкой русых волос стояла с нахмуренным видом.

Я поздоровалась, и она в ответ молча кивнула.

А что мама хотела? Ребёнок ходит в школу, общается с одноклассниками, и ему совершенно не интересно прослыть маменькиным сынком, который все слова произносит исключительно правильно. Для этого нужно, чтобы сидел дома и не он ходил к преподавателям, а они к нему.

— Однако, — произнёс генерал МВД, тоже пробившись к мишени, и повторил ещё дважды.

А я вдруг вспомнила, кого он мне напомнил: Кису Воробьянинова в ресторане, когда тот пытался ослепить и совратить Лизу. Даже голос был чем-то похож, и это его: «Однако».

«Однако. Телячьи котлеты два двадцать пять. Однако».

Не так чтобы очень сильно я рассмеялась, тем более никто не понял, что меня развеселило.

Просто закралась мысль, что генерал и Филиппов — родственники.

Обед состоялся на улице, среди высоких сосенок.

Если стулья были фабричные, причём с фигурными резными спинками, то стол сваяли, вероятно, егеря из того, что было по книге «Сделай сам». Обычные доски обтесали, покрыли лаком и установили навсегда на закопанных в землю толстых ножках из тех же сосенок. Простенько и со вкусом.

Но выдержать такой стол мог любой натюрморт. Во всяком случае, когда я увидела количество еды и бутылок, сначала удивилась, как он до сих пор не развалился на составляющие. Потом обратила внимание на кривые ножки и на всякий случай проверила, попробовав толкнуть стол руками. Действительно, установили на века, даже на миллиметр не шевельнулся.

К тому времени, когда мы с Андреем, проплутав по лесу, подошли, все уже вернулись с полигона. И кроме шестерых мужчин, с которыми я удосужилась познакомиться, был тот, с которым встретилась сразу, как выбралась из автомобиля, со странным отчеством, и присутствовали три женщины: Наташа и две подозрительные дамочки лет под пятьдесят. Подозрительными я их сделала, потому как оказались они каким-то чудом прямо напротив того места, где мне и Андрею оставили свободные стулья (хоть на том спасибо, а то думала, что дед посадит внука рядом с собой и я опять окажусь одна).

Обе посматривали изредка в мою сторону, прислушивались к словам, которые я произносила, и задавали периодически странные вопросы. Причём это делали с разницей в несколько секунд, перебивая друг друга и практически не давая мне ответить. Почувствовала себя на перекрёстном допросе.

Я успела проголодаться, и в первую очередь меня интересовало, что за блюда на столе, какое в них мясо, ну и названия, разумеется. Но хоть и выглядело всё экзотическим, как выяснилось, Брежнев предпочитал русскую кухню.

Выпили за удачную охоту, за меткий выстрел Леонида Ильича, за мир, труд, май, июнь, комсомол и один раз за моё здоровье.

Я съела здоровенный шмат косули и пощипала рябчика. А потом сидела и удивлялась, куда столько еды помещается в народ. Нереально много.

В самый разгар появилась мама Андрея и поманила его пальцем.

— Смотри, — сказал он мне, доставая блокнот и ручку, — это мой домашний, а это, — он записал ниже ещё один номер, — я у деда по воскресеньям, мы в шахматы играем. Звони в любое время. Обещай что позвонишь.

Брежнев ещё и в шахматы любил играть. Подумала, что как-нибудь нужно будет с ним обязательно сразиться. Уж он точно не стал бы швыряться досками, если проиграет.

Я пообещала, а когда Андрей ушёл, скомкала листочек и закинула под стол.

Собственно, застолье было и так не ахти, а когда осталась одна, вообще превратилось в смертную скуку. Они рассказывали старые несмешные анекдоты, случаи из охоты и весело гоготали, а я сидела и думала, как бы свалить по-тихому.

Во всяком случае, в этот день никто бы не стал мне делать никаких предложений, потому как все успели выпить и болтали кто о чём.

Выручила Наташа. Минут через десять, как Андрей побрёл за своей странной мамашей, она, заметив, что я явно скучаю, предложила прогуляться по лесу.

— А может, мы это, домой поедем? — спросила я, когда мы отошли шагов на двадцать. — Тут всё в полном разгаре, а я бы хотела собраться и глянуть на расписание. Вроде программу-минимум выполнила, пора и честь знать.

— Не пойму я тебя, — сказала Наташа в раздумчивости, — или хочешь весь слёт ошарашить наградами?

— О, нет, — тут же открестилась я от такого предложения, — у них ведь телевизора нет, газеты им читать некогда, может, никто и не знает, и было бы неплохо, чтобы и дальше пребывали в неведении.

— А что так? — удивлённо переспросила Наташа. — Баллов своей команде добавишь.

— Наградами?

Действительно, не поняла, какое отношение имели мои награды к спортивным состязаниям.

— Машинально добавят из уважения к Золотой Звезде, — пояснила Наташа.

В принципе, думала, что такое могло случиться, но мне бы вообще не хотелось, чтобы о них кто-либо знал. До поры до времени. Потом как-нибудь можно будет их продемонстрировать, но в нужный момент, так чтобы это выглядело убойно.

— Тогда тем более не хотела бы, чтобы кто-нибудь из них об этом знал. Так что очень прошу не разглашать. Это делать нужно в самый ответственный момент.

— А Каренин?

— В первую очередь, — подтвердила я и тут же спросила: — Где он? А то Михаил Петрович молчит как рыба. С ним всё в порядке?

Наташа сделала несколько шагов вперёд и, остановившись около высокой сосны, провела рукой по коре и развернулась, так как я осталась стоять на месте.

— С ним всё в порядке, — сказала она спустя несколько секунд, — можешь не переживать. Но у меня к тебе есть один очень серьёзный разговор.

«Ну, началось», — сразу промелькнуло в голове, хотя и не ожидала, что этот разговор заведёт Наталья. Думала, кто рангом повыше и с жёсткими условиями. Но, вероятно, решили доверить вступление именно ей, так как мы перешли вроде как на доверительные отношения.

Я промолчала, ожидая продолжения, но Наташа не торопилась. Вероятно, ждала от меня какого-нибудь вопроса.

— Тебе ещё нет шестнадцати лет, и встречи с Карениным ни к чему хорошему не приведут. Испортишь ему карьеру, а перед ним открылись блестящие перспективы. Ты меня понимаешь?

— Нет, — я отрицательно мотнула головой, — чем же я ему испорчу карьеру? Мы ведь не собираемся лезть в койку раньше времени, а через год я могу стать его законной женой.

Наташа скривилась и, чтобы я этого не увидела, отвернулась. Да поздно, и так понятно, что-то от меня им нужно, но по какой-то причине озвучить прямо не желали.

— И что за перспективы у Каренина, — поинтересовалась я, — которые каким-то образом могу ему обломать?

— Это ты у него сама спросишь, — Наташа уже совладала с собой, и на лице появилась приветливая улыбка, — а по поводу тебя, — она сделала паузу, — мне бы хотелось, чтобы ты посетила один спортивный лагерь.

Я подняла руку, желая её прервать, но Наташа тут же быстро проговорила:

— Не перебивай и выслушай до конца.

Заметив, что я смирилась с тем, что мне всё равно придётся получить некую информацию, она продолжила:

— Я ведь не говорю, что это надолго. День, два, три…

— Два, — перебила я её, чтобы она прекратила считать дни, а то так и до сотни добраться можно.

— Отлично, — тут же согласилась Наташа, — значит, завтра утром и поедем.

— Пятница, суббота, — констатировала я, — значит, на воскресенье на утро можно заказать билет до Симферополя. Правильно понимаю?

— Зачем заказывать? — удивилась она, — Получишь билет на любой день и час, который выберешь.

Конечно, забыла, где Наташа работает. Ещё и ручкой помашут вслед. Ну и ладушки. До субботы как-нибудь дотянуть и к чёрту всех.

Не нытьём, так катанием всё равно уговорили бы, учитывая, что Андрей это где-то подслушал. Значит, всё решили, и у меня согласие спрашивать не собирались. Но два дня — не большой срок, заодно можно было глянуть, что мне хотели впихнуть.

Я только слышала про подобные спортивные лагеря, но чем реально там занимались, понятия не имела. Только на уровне домыслов.

Когда мы вернулись на поляну, мне показалось, что Наташа переглянулась с Вячеславом Ервандовичем, так и не смогла определить его национальность, и он сделал кивок. Совсем маленький, сдвинул голову на сантиметр, но выглядело это именно кивком.

Не стала ломать себе голову над странностями, решив, что само по себе всё равно рассосётся, и напомнила Наташе, что пора бы отправиться домой.

За руль села Наташа. Провернула ключ, воткнула первую передачу и замерла на мгновение, после чего обернулась на меня и выключила двигатель.

— Что это я, — проговорила она, улыбнувшись, — права имеешь, садись за руль.

— Они ещё недействительны, — напомнила я.

— А когда ты на мотоцикле разъезжала вообще без прав? — усмехнулась Наташа и выбралась из автомобиля.

— Вспомни ещё, как я на КрАЗе без прав ездила, — буркнула я в ответ, но послушно переползла на водительское сидение.

— Я пару рюмок выпила, — возразила Наташа, устраиваясь рядом, — а ты у нас совершенно трезвая.

— Для храбрости, что ли?

— Для какой храбрости? — переспросила она.

Будто сама не знала. Со мной поболтать, конечно. Тихо и мирно убедить. Уверена, решила, что, пробыв там пару дней, обязательно захочу остаться, там же небось плюшек на ровном месте не сосчитать. Какая девчонка откажется, когда перед ней откроются такие перспективы?

На самом деле никаких, только на словах. Я не меркантильная, просто знала эту кухню изнутри и внезапно поняла — не хочу. Больше не хочу, тем более в СССР, который не оценил вклад девчонок в афганскую войну. Они остались забытыми, а их дети вырастали в приютах и не имели никаких льгот.

Ещё один минус в СССР — и это было не выдумкой. Я это точно знала, имела знакомых, которым пришлось в добровольно-принудительном порядке туда отправиться. А ещё знала: ни одна девушка, женщина, оказавшись на той войне, не сбежала. Живой — не сбежала.

— Что ты говоришь? — спросила Наташа, наклонившись в мою сторону.

— Ничего, — я пожала плечами. Ну точно, в этот раз я не размышляла вслух.

— Ты просто что-то негромко бубнила под нос, я подумала, мне говоришь.

Чтобы не отвечать, я сделала вид, что целиком занята автомобилем. Завела двигатель и, глядя в зеркало заднего вида, развернулась на пятачке.

Не доезжая площади пару кварталов, я увидела продовольственный магазин и свернула в переулок.

— Тут одностороннее движение, ты кирпич не видела? — тут же всполошилась Наташа.

— Мне нужно в магазин, — ответила я категоричным тоном, заезжая на тротуар.

— Здесь сквозной проезд, ты перегородила дорогу. Ева, что ты делаешь?

— Я быстро, — ответила я и, отстегнув награды, убрала их в сумочку, ну не ходить же по продовольственному как новогодняя ёлка, и, выпорхнув из автомобиля, устремилась к дверям магазина.

Простучав каблучками по ступенькам, я открыла тяжёлую дверь, обитую железом, и оказалась в огромном помещении, заставленном всевозможными полками и холодильниками. Не магазин в Черноморском и даже не в Кишинёве. Но имелась и некая неприятность — народу тьма-тьмущая. Хотя и работали две кассы, но в каждую стояло не меньше пятнадцати человек.

Я сразу заметила нужный мне отдел и почувствовала, как глаза разбегаются от обилия тортов. Минуты две разглядывала их, пока на глаза не попался «Киевский». Даже в моё время он мне запомнился, правда, тот был совсем маленьким, а вот на который смотрели мои глаза, поражал своим объёмом.

Продавщица любезно предъявила мне его, подняв верхнюю часть коробки, и обвязала тоненькой бечёвкой со всех сторон. Я шагнула к кассам и остановилась.

Вторая кассирша повесила на крючок табличку: «Перерыв» и упорхнула, а вся очередь переместилась в одну единственную кассу. Человек тридцать, а судя по тому, с какой скоростью продвигались покупатели, я могла простоять не меньше часа.

На ум тут же пришла фраза из книги «Трое в лодке, не считая собаки»:

«Люблю смотреть, как гребёт старый лодочник, в особенности, когда он нанят почасовой оплатой. Как медленно и грациозно он работает руками…»

Возможно, и не совсем такой текст, но уверена, что Джером Клапка Джером никогда не видел, как работают продавщицы в Советском Союзе. Если уж он на старого лодочника засмотрелся, то от этой толстушки с пятым размером бюста, который она то и дело клала перед собой на стол, он бы вообще глаз не оторвал.

Я с жалостью глянула на торт и, внезапно вспомнив что-то, оглянулась в сторону касс. Точно, над выходом висел здоровущий плакат: «Ветераны ВОВ и герои Советского Союза обслуживаются вне очереди».

Чтобы меня не вздумали остановить, я полезла в сумочку и снова застегнула награды. А то вдруг кто не поверит удостоверению.

Как оказалось, правильно сделала, хотя вся очередь всё равно злобно заворчала. На ветерана мордашка Бурундуковой никак не тянула, и откуда у соплюшки Золотая Звезда, народ начал интересоваться. А я-то думала, меня сейчас пол-очереди узнает и начнёт просить автографы.

Сделала вывод, что те, кто гуляет по будням в парке, и те, кто вечером толкается в продуктовом магазине, отличаются друг от друга. Во всяком случае, никто меня не признал и не начал аплодировать.

Но продавщица, узрев кроме наград ещё и внушительного вида документ, буркнула на покупателей, и все сразу успокоились.

Сбоку, из овального проезда, почти упершись в бок «Линкольна», стояли оранжевые «Жигули» с люстрой на крыше, а через водительскую дверь выползало нечто круглое. Когда оно наконец смогло выбраться из машины, мне удалось его рассмотреть. Судя по погонам — сержант, а если глядеть только на брюхо, которое выглядывало из-под рубашки, то бравый майор, не меньше. Он надел фуражку и, наклонившись (даже непонятно, каких усилий ему для этого понадобилось сделать), заглянул в заднее стекло.

Создалось впечатление, будто он не видит, что перед ним не отечественный УАЗик, а нечто волнующее, и на таких автомобилях скромные граждане Советского Союза в булочную не ездят.

Когда он выпрямился, я уже открыла дверцу и, чтобы привлечь его внимание, помахала тортиком в воздухе. Дождалась, когда глаза гаишника прилипнут к Золотой звезде, и спросила:

— Проблемы, сержант?

Он промычал в ответ абсолютно неразборчиво, на что я тут же ответила:

— Да, абсолютно с вами согласна. Полное безобразие, полгорода пришлось объехать, чтобы найти нормальный торт. Да ещё и двери в магазин установили совершенно неудобно. И на автомобиле нигде не развернуться.

И села за руль, передав коробку Наташе.

— Ну и чего он зырит в наши окна? — спросила, повернув ключ в замке зажигания. — У тебя же есть ксива, могла бы и отпугнуть.

— Ева, — только и сказала в ответ Наташа.

Я дождалась, когда мимо проедет мужик на мотоцикле с коляской, и, вывернув руль, перегородила автомобилем всю улицу. Длинной оказалась тачка, пришлось сдать назад, чтобы закончить разворот.

Сержант так и стоял, пялясь в нашу сторону. Помахала ему ручкой и прибавила газу.

— По-моему, — сказала Наташа, когда я припарковала «Линкольн» перед домом, — генерал слишком рано выдал тебе права.

— Так я же говорила, — я весело улыбнулась, — они ещё недействительны.

Битцевский парк, хотя, возможно, в 77-м он был просто лесом.

В каком году появилась воинская часть, мне было неизвестно, но точно знала, что в 2006-м от неё остались одни рожки. Забор из плит, которыми опоясывали все воинские части, полуразвалившиеся здания, остовы автомобилей — и всё. Ворота отсутствовали, а сама территория превратилась в громадную свалку.

Лично мне не было никакого дела ни до Битцевского леса, ни до воинской части. Мне всего-то на тот момент исполнилось шестнадцать лет, и я была совершенно тихой и спокойной девочкой, в отличие от своих сверстниц, которые вечно искали на свои задницы приключения.

Одной из них была Марианна Шмелёва. Она даже сколотила какую-то группу, они толпой ходили с плакатами и вечно за что-то боролись.

В мае 2006-го благодаря ей и её маме, такой же активистке, наш класс в полном составе на школьном автобусе выехал в Битцевский лес, на место бывшей воинской части. Требовалось всё задокументировать и, естественно, запротоколировать: как же, больше некому было заниматься свалками, только ученикам 9 «Б» класса. Вот мы и бродили, разглядывая кучи мусора, делали фотографии, а потом все дружно искали Марианну, которая ушла то ли по нужде, то ли ещё зачем-то.

Её нашли в конце июня, и то только благодаря тому, что поймали битцевского маньяка, о котором мы вообще ничего не знали. Он-то и показал коллектор, в котором спрятал тело.

Дорогу в лес я, разумеется, не помнила. Ехала на автобусе и по сторонам не смотрела.

Наташа вырулила (решила больше не искушать судьбу и сама села за руль) на узкую, когда-то асфальтированную дорогу, которая на данный момент остро нуждалась в ремонте, и, объезжая колдобины, мы в конце концов добрались до полуразрушенной остановки с выгоревшими на солнце буквами: «Воинская часть».

Это была конечная. Небольшой пятачок для разворота автобуса и три грунтовые дороги, уходящие в лес по разным направлениям.

«Линкольн» нам никто не выделил в этот раз, и мы ехали на собственном «Москвиче» Наташи. Как оказалось, было у неё средство передвижения и даже гараж, правда, до него мы полчаса добирались с пересадками.

Грунтовка, по которой мы передвигались, была раздолбана и после дождя, вероятнее всего, совершенно непроходимой, разве что на отечественном джипе.

Мы отмахали не меньше десяти километров, прежде чем показался бетонный забор. Представила родителей, пожелавших увидеть своё чадо и решивших навестить воинскую часть, и искренне пожалела их. Пешком через лес больше двух часов с рюкзаком, набитым продуктами, а не дай бог, перед этим прошёл дождик.

Примерно в километре от части дорогу перекрыл шлагбаум, и Наташа предъявила свою ксиву и лист, на котором было что-то напечатано. Солдатик ушёл в будку, куда-то позвонил по полевому телефону и, вероятно, получив добро, поднял шлагбаум.

Свой автомобиль Наташа припарковала в нескольких метрах от железных ворот, на которых красовались большие красные звёзды, и через проходную мы прошли пешком. Я была в джинсовом костюме и без побрякушек, кроме серёжек, естественно.

Я хоть ехала всего на 2 дня и послезавтра собиралась уже лететь в самолёте в Крым, у Наташи оставила только то, что мне не могло пригодиться: костюм, платье, туфельки и сумочки, приобретённые уже здесь, в Москве.

Слава богу, топать пешком не пришлось: прождали минут 20, и приехал УАЗик, за рулём которого сидела дамочка возрастом не старше Наташи. Звали её Юлия Витальевна, и, вероятно, её уже успели поставить в известность насчёт меня, потому как Наташа нас просто представила друг другу, сказала, что приедет завтра, и ушла на проходную. Мы же с Юлией Витальевной сели в УАЗик и минут 10 шныряли между двухэтажными зданиями, пока не добрались до стадиона и небольшого плаца.

Пока ехали, Юлия Витальевна задавала мне ничего не значащие вопросы: кто я, откуда, где тренировалась. Узнав, что все мои достижения — это мастер спорта по конному спорту, а всё остальное мне преподавал отец, она глянула в мою сторону снисходительно и, как показалось, потеряла ко мне всяческий интерес.

Мы с Люсей проходили мимо трудовых резервов, когда шли в школу, — такой небольшой спорткомплекс, где изучали разные виды спортивной борьбы. Вот и здесь, сбоку от стадиона, стояло подобное здание: одноэтажное, но высокое, с окнами почти под крышей.

— Вон дверь, иди туда, — сказала Юлия Витальевна. — Я скоро подойду, там как раз группа тренируется.

Я подхватила свой рюкзак и двинулась по ступенькам вниз. Никуда сворачивать не пришлось, и, едва открыв двери, оказалась в большом спортзале, где, скорее всего, проводили спортивные соревнования. Зал был большой, и с обеих сторон имелись кольца для игры в баскетбол. Стойки для волейбола, да и в футбол можно было сыграть если на улице ненастная погода.

Прямо посередине спортзала были накиданы маты, и два десятка девчонок, разбившись на пары, швыряли друг друга. Я прошла по небольшому проходу и поднялась по ступенькам на самый верх, поближе к окнам, где и уселась на одну из скамеек, установленных для зрителей. Хотя какие зрители могли присутствовать в воинской части?

Взрослые в зале отсутствовали, а девочкам было примерно от 17 до 19. Моё появление сразу привлекло внимание крайней пары. Они оглянулись на меня и тут же сообщили подружкам о появлении посторонней. Секунд 30 они всем скопом разглядывали меня как какую-то диковинку, а потом четверо, вероятно, самых старших, во всяком случае, самых высоких, двинулись в мою сторону.

Наташа говорила, что здесь выдадут и спортивный костюм, и форму, но, честно говоря, то, что было надето на девчонках, меня не впечатлило. Красные трусы, вероятно, революционные, с лампасами и белые маечки. На ногах, по всей вероятности, были борцовки, хотя я таких никогда не видела: высокие, до середины голени, и на шнурках. Но что мне больше всего не понравилось — причёски, короткие, под мальчишку. Понятно, чтобы косички не мешали, вот только я со временем хотела отрастить волосы и стричься под такой формат не имела никакого желания. И ещё обратила внимание на один немаловажный факт: все девочки были как с картинки, ни одной страшненькой, то есть отбирали их чётко под один стандарт. И что среди некрасивых не бывает талантливых — вот в это я точно никогда не поверила бы, но, возможно, именно в эту группу входили исключительно красавицы.

Девчонки остановились на ступеньках, а одна, которую я определила как старшую, черноокая, села на скамейку рядом со мной. Имя восточное, хотя, глядя на её милое личико, никогда бы об этом не подумала. Но, возможно, у неё из родителей кто-то был славянского происхождения, и она забрала именно его черты.

— Привет, — сказала она, — так ты и есть та самая новенькая, о которой нам ещё неделю назад говорили?

Я пожала плечами.

— Без понятия, что вам говорили неделю назад, я, например, узнала только вчера вечером.

— А как тебя зовут? Меня Камилла, — сообщила она.

— Да, слышала как тебя называли, когда вы махались, — кивнула я. — Меня зовут Ева.

— Кем была первая дева? — пропела одна, скорее всего, самая младшая из этой четвёрки, и они дружно рассмеялись.

Вроде как беззлобно, но толика сарказма повисла в воздухе.

— Она самая, — сообщила я.

— Я Ханна, — сказала самая низенькая, но с бугорками мышц, и протянула мне руку, а когда я подала свою в ответ, она крепко сжала мне пальцы.

Пережать её у меня шансов не было, поэтому просто второй рукой ткнула ей в тыльную часть ладони. Не очень больно, но вполне чувствительно.

Ханна одёрнула руку и возмущённо спросила:

— Ты чего?

— Не нужно сжимать мне пальцы, — ответила я, — не люблю.

Они снова рассмеялись, и Камилла сказала:

— Мы многое что не любили до того, как оказаться здесь. Тут быстро учишься.

— Я не собираюсь ничему учиться, — я пожала плечами, — меня попросили поприсутствовать здесь всего лишь два дня, так что завтра вечером я вас покину.

Теперь они громко расхохотались, а Камилла, взглянув в зал на остальных девчонок, громко крикнула:

— Ну и чего стоим? Давайте дальше отрабатывайте! Сейчас Мурена придёт и каждой выпишет по пистону.

Муреной, вероятно, окрестили Юлию Витальевну за глаза, сразу обозначив характер мегеры. А с первого знакомства я этого не заметила. И голос как у нормального человека.

Но стало понятно, что именно Камилла руководила девочками и была старшей, а все остальные, вероятно, слепо подчинялись, потому как без каких-либо пререканий продолжили швырять друг дружку на маты. А эта четвёрка, значится, негласная элита команды и одновременно комиссия по встрече новеньких.

— Каждый изначально так думает, — сказала Ханна, — пробудешь день, и уже за уши не вытолкать.

— Меня это точно не касается, — ответила я, — и завтра вечером я вам обещаю, что вы про меня забудете.

— Я Далия, — представилась третья и тоже с восточным именем.

Особых бугров у неё не было, и она не стала пытаться сжимать мне пальцы, хотя, думаю, именно у неё это бы не получилось.

— Вероника, — представилась последняя и мягко коснулась моей ладони.

— Ева, — в четвёртый раз произнесла я, чтобы у них в памяти крепко вбилось моё имя и не стали придумывать мне какие-нибудь левые прозвища.

— Будешь дурой, если в самом деле захочешь уехать. Такого больше нигде не найдёшь, — сказала Далия.

— Какого такого? — спросила я.

— Да кто её отсюда выпустит! — уверенно заявила Камилла, — раз уже оказалась здесь. А сколько тебе лет, что-то ты выглядишь слишком маленькой.

— Шестнадцать в августе исполнится, а вы что, старше?

— Ничего себе, — присвистнула Ханна, — нам уже по восемнадцать, всем четверым. В группе есть кому семнадцать, но они новенькие, из четвёртой, только сдали на третью. А почему тогда тебя к нам в группу определили? Твоё место в шестой, там малолетки.

— У тебя что, отец в комитете работает? — спросила с некоторой подозрительностью Камилла.

— Мой отец работал в милиции и погиб два года назад, — ответила я.

— А мама? — тут же спросила Вероника.

— А мама работает на трикотажной фабрике.

Девчонки переглянулись.

— А какими видами спорта увлекаешься? — заинтересовалась Далия.

— Мастер спорта по конному спорту, — я изобразила на лице улыбку.

Когда услышали про мастера спорта, у них лица вытянулись, а когда дошло до лошадей, физиономии у всех четверых стали растерянными.

— Подожди, — сказала Камилла, — а в каком городе ты тренировалась? Где ты сдала на третью группу?

— Да говорю же вам, — я усмехнулась, глядя на их мордашки, — я в этом году закончила девять классов средней школы. Поехала на слёт в Крым, а меня оттуда кинули к вам. Но только на два дня, что-то вроде консультанта. А завтра вечером я улечу обратно в Крым.

— Закончила девять классов и к нам? — скривилась Ханна, — что-то ты темнишь. Так не бывает. И что значит «консультантом»?

Я ответить не успела. В спортзал вошла Юлия Витальевна и, оглянувшись на нас, тут же приняла строгое выражение.

— В чём дело, Вострикова? — спросила она, — когда я разрешила расслабляться? Марш на ковёр.

— Мы просто познакомиться, — вскочила с места Камилла.

Фамилия не восточная. Вероятно, как я и предполагала, отец у девчонки был славянином.

— Знаю я ваше «познакомиться», — ответила Юлия Витальевна тоном, не терпящим возражений, и обратилась ко мне: — Возьми вот и дуй в раздевалку, синие двери, — она показала трусы, такие же революционные, и майку.

— Зачем? — спросила я, не вставая с места.

— Затем, что хочу знать, что ты вообще можешь. Давай быстро, зал в распоряжении ещё полчаса.

Парашюты, а не трусы. И майка была на размер больше, болталась на мне, но я решила, что оставшиеся двадцать минут могу походить в них.

Пообещала Наташе два дня не выпендриваться — значит, не выпендриваемся.

Когда я вернулась в зал, девчонки сидели на матах с одной стороны, а Юлия Витальевна что-то им втирала по поводу дисциплины. Увидев меня, она сразу перешла к делу.

— Губанова, в круг. Бурундуковая, сюда, — показала мне, где нужно встать. — По голове, в грудь и в пах не бить. Всё ясно? Побеждает тот, кто оказался за пределами матов. — Она глянула на мои босые ноги и добавила Губановой: — Борцовки сними.

— В смысле, в грудь? — не поняла я.

— В девичью грудь, — пояснила Юлия Витальевна. — Так доходчиво?

— Ну, конечно, — согласилась я. — Когда столкнусь с реальным врагом, обязательно попрошу его выполнять эти инструкции неукоснительно.

Девчонки заржали.

— Не умничай, Бурундуковая. Перед тобой нет врагов, только друзья. И сейчас твоя задача — выстоять двадцать секунд на матах, прежде чем тебя вышвырнут с них. Теперь, надеюсь, понятно?

— Не совсем, — я пожала плечами. — Мне что же, самой вытолкать противника нельзя? Только стоять на месте клушей?

Юлия Витальевна смерила меня взглядом.

— Ну почему, можешь попытаться. Поэтому и сказала тебе лично: в голову, грудь и в пах бить нельзя. Кто нарушит правила, сразу считается проигравшим.

— Только мне нельзя? А ей можно? — переспросила я, потому как объяснения этой странной дамочки были слишком расплывчаты.

— А она знает, что можно, а что нельзя в данный момент. Ещё вопросы есть? — в голосе Юлии Витальевны появилась нотка раздражительности.

Можно сказать, завелась с пол-оборота. Стало понятно, почему девчонки промеж себя её муреной назвали.

— А за маты полностью или большую часть? — задала я последний вопрос.

— Полностью.

— Ну тогда всё понятно, — кивнула я.

— Начали, — сказала Юлия Витальевна и щёлкнула секундомером.

Вероника мгновенно кинулась на меня, выставив руки вперёд, и если бы не реакция Синицыной, запросто могла выдавить своей массой.

Я юркнула в сторону и подставила подножку. Вероника кувыркнулась через голову и, оказавшись на краю мата, резво вскочила на ноги. Но я уже была рядом и просто толкнула её, даже не сильно. Она сделала непроизвольный шаг и оказалась за пределами матов.

Взгляд, которым меня одарила Вероника, не предвещал мне в будущем ничего хорошего. А я думала, что они — единая команда.

Среди зрителей прошёл вздох, и кто-то сказал:

— Ничего себе. Вероничку — и так быстро.

Юлия Витальевна почесала себя за ухом и выкатила тяжёлую артиллерию.

— Феллайни, разувайся и на мат.

Феллайни. Явно арабская фамилия, или у таджиков такие тоже были? Я глянула, как Ханна почти мгновенно скинула обувку, стянула носки и встала на место Вероники. Крепкая девочка и, возможно, любит железо тягать. С такой подобный финт не прошёл бы: тяжеловатая для Бурундуковой, и бить никуда нельзя.

Ханна не побежала мне навстречу и руки вперёд не выставила, но двигалась быстро и вполне профессионально. Прикинув её движения, я решила перебросить девчонку через себя, но едва мы оказались рядом и я пригнулась, как она въехала мне коленом в скулу. Я едва успела отклониться, но удар получился всё равно не слабым. В голову бить нельзя, оказывается.

Чтобы не вылететь за маты, я сделала кувырок и сразу встала в позицию для прыжка. Такой резвости Ханна от меня явно не ожидала, но и я погасила удар, чтобы не раскрошить ей челюсть. Почти шлепок в подбородок.

Девчонка откинула голову назад и скатилась с мата, только левая нога до колена удержала её от проигрыша. Но я не собиралась ждать, когда она поднимется, а, поддев ступнёй голень, отшвырнула за маты.

В зале повисла тишина. Ханна приподнялась и села, хмуро глядя на меня.

— Бурундуковая, — взвилась Юлия Витальевна, — что это сейчас было? Я ведь предупреждала, что в голову бить нельзя. Что это вообще за удар был?

— Ну конечно, — огрызнулась я и потёрла левую скулу, — у меня, между прочим, тут синяк будет.

— Существует разница между случайным ударом и целенаправленным, — авторитетно заявила Юлия Витальевна.

— Как-нибудь сама буду определять, какой удар случайный, а какой целенаправленный, — буркнула я в ответ, — и вообще, не помню, чтобы вы что-либо говорили о случайных ударах. И если что, я целила в ногу, а в подбородок попала совершенно случайно.

Неизвестно, сколько бы мы ещё препирались, но двери в спортзал распахнулись, и целая толпа мальчишек буквально влетела внутрь.

А я уж было решила, что здесь только девчонки тренируются. Ну тогда бы могли ещё один спортзал построить, а не по времени заниматься. К тому же зал большой, две группы легко бы поместились.

— Губанова, — сказала Юлия Витальевна, — проводи Бурундуковую. Покажи её место и догоняйте нас.

Интересно сказала: «покажи её место».

Понадеялась, что без подтекста.

— Ловко ты со мной управилась, — сказала Вероника, когда мы остались вдвоём. — Где ты так намастырилась?

— Отец учил разному, — расплывчато ответила я. — Он хорошо знал технику рукопашного боя.

— А-а-а, — покивала Вероника. — Но с Ханной зря ты так, она злопамятная.

— Как так? — не поняла я. — Разве не понятно, что ваша Мурена ей благоволит? Случайность, — я усмехнулась. — Она специально ударила в лицо. Я ведь была уверена, что ничего подобного не случится. В последний момент только поняла, куда она метит, а то глаз уже заплыл бы.

— Ханна через три дня на вторую группу рассчитывает сдать, — сказала Вероника, размышляя о своём. — А тут ты.

— И что теперь? — спросила я. — Мешаю сдавать?

— Просто странно. А ты действительно не хочешь остаться? — Вероника остановилась и стала пристально меня разглядывать. — Мне когда три года назад предложили, я сразу согласилась. Мама была против, но я убедила отца.

— Самбо, что ли? Где-то на соревнованиях отметилась?

— Самбо и биатлон, — кивнула Вероника. — Не то чтобы призовое место, но мне сказали, во мне есть хороший потенциал.

— Понятно, — я шагнула дальше. — И чем вы здесь занимаетесь?

Не то чтобы я изменила своё мнение, но стало любопытно.

— Разным, — уклончиво ответила Вероника. — Но перспективы в будущем огромные.

— Прямо таки огромные? И какие же?

— Разные, — опять уклончиво ответила она.

— А конкретно? — я добавила в голос немножко сарказма, но она, задумавшись о своём, этого даже не заметила.

— А ты разве не проходила отборочные, чтобы попасть сюда? Собеседование, тесты? Тебе ведь должны были всё сказать? — вместо ответа спросила она.

— Я ведь сказала: нет, — ответила я. — Может, просветишь?

Но Вероника полностью замкнулась, и пока мы поднимались на второй этаж небольшого квадратного здания, больше не проронила ни слова.

Я думала, что попаду в казарму и ожидала увидеть двухъярусные койки, но оказалось, проживали девчонки в комнатах типа общежития на трёх человек.

— Крайняя койка слева свободная, — сказала Вероника, и я, бросив на неё свой рюкзак, сама уселась, облокотившись на стену.

— Ты чего? — тут же спросила она. — Пошли на полигон, до обеда ещё полно времени. Юлия Витальевна сказала догонять.

— А если не догоним? — заинтересовалась я, увидев, как Вероника занервничала. — Что будет?

В глазах девушки промелькнуло нечто похожее на страх.

Я читала в интернете, что существовали детские военные училища, где обучались дети комсостава, но это было нечто другое, хотя и это я считала варварством. Видеть родителей раз в месяц, а всё остальное время — жёсткая дисциплина, и это с десяти лет? Вспомнить хоть фильм «Офицеры».

А детство? Ведь у них реально его отбирали.

Здесь младшая группа девочек — с четырнадцати лет? Многие сверстницы ещё играют в куклы, на летние каникулы едут с родителями на море, отдыхают.

А у Вероники в глазах страх, если не догоним группу, куда они там потопали, на какое новое обучение. Было ли осознанным её желание попасть сюда? Меня начали терзать смутные сомнения.

И в СССР, и в России XXI века были училища, куда принимали девчонок после девятого класса, и отбор был очень жёстким. Но кто бы мне объяснил, на кого готовили в этом месте, если даже замаскировали под военную часть?

И Вероника отказалась на эту тему разговаривать, или ей, как и всем остальным, пообещали радужные перспективы?

— Мне нужно идти, — сказала Вероника, увидев, что я всё так же продолжала сидеть на койке, и выскочила за дверь.

Чёртова Наташа! Ведь вытянула из меня разными уговорами, что буду паинькой все два дня.

— Вероника, подожди, — крикнула я вслед девчонке и отправилась её догонять, а то на самом деле могло влететь из-за меня. Стыдно, конечно, не будет, но кошки на душе поскребут. Она-то чем была виновата?

На полигон ехали в крытом брезентом КрАЗе. Расселись на деревянных скамейках, а крайними в кузов забрались два солдатика в робе рядовых, но выглядевшие минимум на двадцать пять лет, и устроились они по краям.

Заметила, что девчонки сменили обувь на полукеды. Вероника это сделала ещё при мне в раздевалке, а вот я осталась в своих кроссовках, и ничего другого Юлия Витальевна не предложила.

Покинули часть, причём на проходной кузов никто не осматривал. Часовой глянул на наших сопровождающих, они ему кивнули, и автомобиль покатил по лесу. Минут через двадцать въехали на другую закрытую территорию, и снова лишь по кивку солдатиков.

Я здесь ни разу не была, но решила, что мы оказались на Бутовском полигоне, потому как вряд ли в одном лесу умудрились построить несколько таких сооружений. А про Бутовский у меня была не самая приятная информация, правда, с чужих слов, а потому полной уверенности не было.

Собственно говоря, то, что я увидела, когда мы выбрались из кузова, меня не впечатлило. Даже появилось лёгкое сравнение с детской песочницей. Бег по бревну, лазание через каменные стены высотой не более трёх метров, металлические подвесные лестницы, по которым нужно было передвигаться на руках, и прочее.

В федерации паркура всё было гораздо круче, и препятствия намного сложнее, а преодолевали их мальчишки и девчонки, которым ещё не исполнилось одиннадцати лет.

Вот такой парадокс.

А девушки, высыпав на улицу, радостно загалдели, предвкушая что-то значимое.

В первую очередь Юлия Витальевна предложила принять упор лёжа и отжаться ни много ни мало, всего-то сто раз.

Увы, в прошлой жизни я не любила отжиматься, и мышечная память, так удачно перебравшаяся вместе со мной в чужое тело, сразу об этом напомнила.

Предложили бы подтягиваться, так у меня дома был турник, и я с удовольствием это делала. Поэтому в то время как девчонки легко и быстро отработали все сто отжиманий, я с трудом вытянула шестнадцать раз, и то, вероятно, благодаря Бурундуковой, которая на своих пробежках вокруг озера какую-то гимнастику выполняла.

— Мда, — протянула разочарованно Юлия Витальевна, глядя на мои потуги, — у тебя, Бурундуковая, начальной физической подготовки совсем нет.

На самом деле ерунду ляпнула. Если каждый день заставить себя отжиматься, то уже через месяц ты эту сотню легко вытянешь, а может, и раньше. Сила привычки.

Девчонки похихикали, но мне и так было понятно, что скажи им Юлия Витальевна отжаться двести раз, и они легко бы это сделали.

После разминки мне было предложено сесть на бревно и наблюдать, что я с удовольствием и сделала.

Как говорится: солдат спит — служба идёт, ну а будущие олимпийские чемпионки разбились на две команды и рванули преодолевать полосу препятствий.

Сразу не обратила внимания: с каменных стен свисали канаты, и они одна за другой взбирались на несчастные трёхметровые стенки, а потом также по канату сползали вниз. Рвы шириной около четырёх метров преодолевали по тросу, предварительно надев пояс и зацепившись карабином за второй трос, натянутый на уровне груди.

В общем, всё очень плохо, если смотреть на эту полосу препятствий с башни двадцать первого века.

Лидером оказалась Камилла, которая преодолела всю дистанцию за десять минут с копейками и теперь гордо взирала на подруг-неудачниц.

— Бурундуковая!

— Ммм?

— Ты не слышишь меня? Третий раз обращаюсь, — Юлия Витальевна смотрела на меня, как бык на красные ворота.

— Слышу, — сообщила я, нехотя поднимаясь с насиженного места.

— Всё видела?

— Как бегали? — я кивнула.

— Ну давай, — она махнула рукой в сторону полосы препятствий.

— Что давай? — не поняла я.

— Сделай кружок.

— А это надо? — поинтересовалась я в надежде, что получу ответ типа: «Не обязательно, можно в другой раз, скажем, послезавтра» или что-нибудь в этом роде.

Девчонки захихикали.

— Что значит: «А это надо?» — возмутилась Юлия Витальевна. — Разумеется. Мне ведь нужно составить на тебя акт спортивных достижений.

Я скривилась. Ещё какой-то акт им сдался. Осталось только решить: долго мучиться и так и не залезть по канату на первом же препятствии или лёгким бегом пройти всё, чтобы не заставили тренироваться оба дня. Решила пройти, на радость Наташе, тем более она сама не поверила бы в такую ересь.

Вздохнула, как человек, уставший от жизни, и попросила:

— Уточните задание, пожалуйста. Через стены обязательно лезть при помощи каната или можно так перепрыгнуть?

Девчонки засмеялись громче.

— Бурундуковая. Высота стен — три метра двадцать сантиметров. Можешь перепрыгнуть? Вперёд.

Девочки уже не смеялись, а хохотали.

— А через ров? Тоже любым способом перебраться?

— Бурундуковая, — снисходительно сказала Юлия Витальевна, — глубина ямы — три метра. Свалишься — сама будешь вылезать.

— А через болото, по железяке тоже любым способом, — задала я последний вопрос.

— Ты смеёшься, Бурундуковая? — Юлия Витальевна начала закипать.

— Поняла, — сказала я, — из пункта А в пункт Б любым доступным способом. Нажимайте на кнопочку.

— На какую кнопочку? — не поняла она.

— На секундомере и командуйте: «На старт, внимание, марш!»

Именно это она девчонкам выдала, так что я только повторила её слова, но Юлия Витальевна покрылась красными пятнами.

Со мной она решила сделать упрощённую версию и просто сказала:

— Марш!

Существует мнение, что вверх прыгать, отталкиваясь от стены, невозможно. Однако паркурщики делают это без проблем, используя ноги как пружину. На стройке я это уже проверила, и хоть высота стен была там небольшой, я была уверена, что и здесь обойдусь без каната.

Так и получилось. Запрыгнула правой ногой на стену и оттолкнулась вверх. Зацепилась рукой и перебросила своё тело на другую сторону. Сделала кувырок, добежала до рва и перемахнула на другую сторону. Так и двигалась, неторопливо выверяя каждый шаг.

Ползти под натянутой леской тоже не стала, а с разбегу улеглась на спину и проскочила по траве три метра, как по льду. И последнее препятствие решила не проходить, повиснув на руках, — сказано же было: любым способом. Запрыгнула наверх и побежала по металлическим перекладинам, быстро перебирая ногами.

Спрыгнула вниз с четырёхметровой высоты, сделала кувырок, встала на ноги и театрально подняла руки вверх, как это делают спортсмены после прыжков.

Никаких аплодисментов, а Юлия Витальевна замерла с секундомером в руках и с открытым ртом.

— Вы опять на кнопочку забыли нажать, — подсказала я, подходя ближе и глядя, как стрелка несётся по кругу, — нажимайте, а то ещё чуток, и будет больше пяти минут.

— Ничего себе! — раздалось сразу несколько голосов, а пять или шесть девчонок кинулись смотреть на данные секундомера.

— Это не зачёт, — сказала Юлия Витальевна, убирая секундомер.

— Почему? — я растянула губы в улыбке. — Вы же сами сказали — любым способом. Из пункта А в пункт Б, — и участливо спросила: — Забыли?

— Это не по правилам, — заявила Юлия Витальевна.

— Точно, — поддакнула я, — прапорщик Сидоров забивал гвоздь другой стороной.

Юлия Витальевна нахмурила брови, её глаза сделали полный оборот, и она озабоченно спросила:

— Какой прапорщик Сидоров?

— История такая есть, мне отец рассказывал, — не стала я уточнять, что это анекдот, чтобы не обвинила в дисквалификации советской армии, — мы не ищем лёгких путей.

— История у неё есть, — хмыкнула Юлия Витальевна, — смотри, как измазала и футболку, и трусы.

Я глянула на остальных девчонок с недоумением. Можно было подумать, что они чистенькими добрались. Если в сравнении, так на мне всё гораздо чище было, а у остальных участниц забега даже руки были серыми, сколько тёрлись об канаты.

— А в самом деле, — спросила длинноногая блондинка, хлопая большими ресницами, — вы ведь, Юлия Витальевна, сами сказали: любым путём. А можно пойти потренироваться так на стену запрыгивать? Это ведь может пригодиться на соревнованиях. Если мы все так пройдём эту полосу препятствий…

Несколько девчонок поддакнули.

— Гудкова, — Юлия Витальевна переключилась на блондинку, — ты со своим ростом, может, и справишься, а Барабанова? Она как?

— А я ненамного ниже Бурундуковой, сантиметров на пять, — откликнулась симпатичная шатенка, — если потренироваться, я тоже смогу.

Лицо Барабановой показалось знакомым, но я её точно в этой жизни встретить нигде не могла, а в прошлой тем более, но черты лица явно кого-то напомнили.

— Так, — громко сказала Юлия Витальевна, — строимся и к машине, возвращаемся в лагерь.

У меня даже глаза на лоб полезли. Это был полигон? Урок физкультуры длится намного дольше.

Но и девчонки сразу законючили:

— Юлия Витальевна, а ещё две полосы? Мы ведь не закончили. А на третьей у нас, вы сами говорили, показатели низкие.

Оказалось, было что-то ещё, кроме песочницы, а здесь, вероятно, девочки разогревались. Тоже захотелось увидеть нечто более сложное, но Юлия Витальевна была категорична. Рявкнула громко и требовательно:

— Вострикова, командуй, всем в машину, возвращаемся в лагерь.

Девчонки понуро стали строиться, ну и я заняла своё место по росту в первых рядах.

— Блин, из-за тебя, — сказала мне шёпотом блондинка, когда мы двинулись к площадке, на которой стоял КрАЗ, — не могла как все пройти полосу?

Я оглянулась на неё и также шёпотом ответила:

— Конечно, не могла, я по канатам, как вы, лазить не умею. Никогда этого не делала.

— Ты серьёзно? — она с удивлением уставилась на меня.

Я кивнула, а чтобы она точно поверила, кивнула ещё два раза.

— Разговоры в строю! — прилетел голос Юлии Витальевны, и мы дальше пошли молча.

Обратная поездка ничем не отличалась. Также по кивку выпустили с одной территории и запустили на другую.

— Вострикова, — сказала Юлия Витальевна, когда мы выгрузились из автомобиля, — построиться и в первый бат. Я буду через десять минут, — и она ушла в сторону, как мне показалось, единственного трёхэтажного строения.

— Это куда? — спросила я у Гудковой, раз уж блондинка в строю находилась рядом.

— А, — отмахнулась она и пренебрежительно добавила, — в тир из пестиков палить, а потом два часа их драить будем, чтобы блестели как у кота яйца.

Почему тир, а не стрельбище, стало понятно, когда мы подошли к двум небольшим строениям, от которых ступеньки вели в подвал.

Получили команду «вольно», но остались стоять и дожидаться Юлии Витальевны.

— Слушай, — сказала блондинка, — меня Марина зовут, а тебя как?

— Ева.

— А как ты на стенку запрыгивала? Научиться легко?

— Не сложно, — подтвердила я.

— А на эту? — она показала на стену тира, высотой приблизительно как на полигоне.

— И даже на эту, — я показала на соседнюю.

Там стенка была выше, но строения стояли друг к другу в торец и в метре друг от друга. Марина и ещё пара девчонок глянули на здание и с сомнением посмотрели на меня.

Но дальше разговор продолжить не получилось, как и шокировать весь отряд. Появилась Юлия Витальевна, и мы гуськом спустились в подвал, который и представлял из себя тир.

Хотя, я бы, конечно, его тиром не назвала. Возможно, на территории были и другие, но здесь расстояние до мишеней было не более десяти метров. Сама комната имела размеры приблизительно пятнадцать на пятнадцать, и когда мы все оказались внизу, развернуться стало негде.

Наушники? Вероятно, в СССР про такое не слышали, зато был большой пакет ваты, из которого все дружно скатали себе беруши. Скрутила и я себе, разумеется. В таком замкнутом пространстве запросто можно было оглохнуть. Зачем вообще спустились толпой? Можно ведь было запускать по пять человек.

А собственно, на кого бы девчонок ни обучали, ерунда получалась. Полдня практически вхолостую. Секретарш из них делали, что ли?

Я, когда тренировалась: шестнадцать часов на износ, до койки доползала уже мёртвой. А это вообще непонятно. Старшая группа — девочкам по восемнадцать лет. И за несколько лет обучения такой зашквар?

Я сама из них за четыре года терминаторов бы сделала, имея неограниченный ресурс. Да меня здесь учить — только портить.

Михаил Петрович сел на стул, положил на стол папку и глянул на Наталью Валерьевну.

— Ну что ж, — сказал он, — попробуйте меня убедить, что всё делалось абсолютно правильно. К тому же, мне не совсем понятны некоторые мотивы ваших поступков, и хотелось бы получить разъяснение. Да, вам был дан карт-бланш на установление близкого контакта и выявление всех слабых сторон Бурундуковой, но некоторые поступки вызывают явное нарекание, и мне хотелось бы получить ответы на все вопросы. Перед нами поставлена серьёзная задача, и я хочу убедиться, что ваше мнение не имеет изъянов. Прошу вас.

Наталья Валерьевна кивнула.

— Вы знаете, что в самолёте присутствовала я лично и находилась не где-нибудь, а именно в кабине пилотов. И именно я настояла на том, чтобы доверить управление самолётом Бурундуковой, потому как была твёрдо уверена, что если это не сделает она — это не сделает никто. И, как оказалось, я была полностью права. Да, у Бурундуковой характер взрывной и неуправляемый, но я уверена, что при надлежащем подходе с этим можно будет полностью совладать. В данный момент я хочу обострить ваше внимание на её поступках в экстренной ситуации. Полностью берёт контроль в свои руки и действует совершенно профессионально, что нас, в принципе, волнует в первую очередь. Вы знаете о неприятном инциденте, произошедшем в конце мая, и какая задача была поставлена перед нами. Я считаю, что Бурундуковая полностью оправдала ожидания, и её можно смело привлечь, к тому же объект проявил к ней интерес. Ну и остальные поступки говорят в её пользу.

— Оправдала ожидания, говорите? — скептически произнёс Михаил Петрович. — Ну и где сейчас Бурундуковая, которая полностью оправдала ваше ожидание?

Наталья Валерьевна глянула на часы.

— В данный момент самолёт, в котором она находилась, приземлился в городе Симферополе. Она взяла такси и, вероятно, уже на полпути к месту проведения слёта.

— К месту проведения слёта? — усмехнулся Михаил Петрович. — Да сдался ей этот слёт. К Каренину торопится. А ведь с этим тоже нужно что-то делать. Вы же понимаете, что Каренина не должно быть рядом с ней.

— Не нужно. Она ведёт себя как девочка, когда вокруг спокойная обстановка, и превращается в хищного зверя, когда на её пути оказывается препятствие.

— Наталья Валерьевна, — иронично заметил Михаил Петрович, — вы же сами предлагали изначально воздействовать обычными методами. И прекрасно знаете, что они замечательно работают. Конечно, в идеале, чтобы она сама захотела, но и ждать бесконечно мы не можем.

— Но вы сами, Михаил Петрович, предложили прокачать её полностью. В конце концов, нас ведь интересует психологическое состояние клиента по отношению к объекту. Остаётся только убедить её в этом, но у нас имеется два месяца, и я уверена, что мне удастся с ней полностью договориться.

— Полностью договориться, — повторил Михаил Петрович, — полностью договориться, — он поднял глаза на Наталью Валерьевну, — а что вы хотели выяснить около магазина «Берёзка»?

— Её действия в условиях городских застроек. Но была дана точная формулировка: если она перейдёт в активную защиту или нападение, немедленно всё прекратить. Это преподнесло нам ещё одну невероятную её способность — прыжок с одного здания на другое. К сожалению, таких видеоматериалов у нас нет, только фотографии места. Даже не представляю, как ей пришло подобное в голову, — Наталья Валерьевна развела руками.

— А когда Бурундуковая узнает, что там не было никакого генерал-майора Большакова, а отрицать подобный вариант нельзя, что скажет её взрывной характер?

— Я с ней объяснюсь, — поспешно ответила Наталья Валерьевна, — уверена, она меня поймёт правильно, когда узнает всю подоплёку.

— Ладно, давайте посмотрим плёнки из лагеря, которыми вы так гордитесь, — Михаил Петрович оглянулся, — Андрей, включай свою шарманку.

Свет в комнате погас, и на белом экране появилось изображение.

— На полигоне снято с двух ракурсов, особенно впечатляет та камера, которая стояла сбоку. На ней хорошо видно, как Ева забирается на каменные стены, — прокомментировала Наталья Валерьевна, — толчок от стены вверх и прыжки через ямы. Абсолютно уверенные действия. Вывод однозначный — она этому тренировалась.

— И возникает вопрос, — проговорил Михаил Петрович задумчиво, — где и когда этому могла учиться шестнадцатилетняя девушка, и главное — зачем это ей было нужно?

— Взятые анализы подтвердили её точный генетический возраст, — парировала Наталья Валерьевна.

— Однако всё равно очень много пробелов. Мне всё так же не ясно, как она определила новейший самолёт АКБ Сухого.

— А почему вас не устраивает её ответ? — удивилась Наталья Валерьевна, — меня он вполне удовлетворяет. Отец сказал, что в небе оставляют белый след самолёты. Либо «МиГи», либо «Сушки». Если бы я в детстве любила сушки, как она, я бы тоже запомнила именно это слово.

— На всё у вас есть ответ, Наталья Валерьевна, — оглянулся Михаил Петрович. — А в мою задачу входит быть полностью уверенным в Бурундуковой. Поэтому любой непонятный момент я буду ставить под сомнение, а ваша задача — убедить меня в обратном, — и он улыбнулся.

— Я и стараюсь это сделать, — вернула улыбку Наталья Валерьевна.

Свет в комнате включился.

— Андрей, — сказал Михаил Петрович, — давай плёнку с тира. Сразу Бурундуковую и покрути пару раз.

— Ну что скажете? — Наталья Валерьевна повернулась лицом к Михаилу Петровичу. — Да, всего десять метров, но, по моему, впечатляет. Как из пулемёта строчит. А при Брежневе умудрилась попасть за сто метров.

Михаил Петрович потёр шею и кивнул.

— И опять-таки вопросы. Если отец погиб два года назад, где она продолжала тренироваться?

— Мышечная память? — спросила Наталья Валерьевна. — Или кто-то из товарищей отца разрешал ей приходить на стрельбище и занимался ею индивидуально, но в то время, когда их никто не мог застать? Я думаю, на эту тему можно будет потом с ней поговорить, как и на остальные. Не думаю, что она откажется раскрыть некоторые тёмные аспекты своей жизни. Но мы должны ей доверять так же, как она будет доверять нам.

— Белое пятно, — с неуверенностью ответил Михаил Петрович. — Ну, давайте посмотрим на бой. Андрей, пригласи Кадочникова. Послушаем мнение эксперта.

Когда в комнату вошёл мужчина чуть старше сорока лет, Михаил Петрович поднялся навстречу и пожал гостю руку.

— Алексей Алексеевич, очень рад, что не отказали. У нас тут есть одна плёнка, как я уже сообщил вам по телефону, на которой запечатлён рукопашный бой. Мне бы очень хотелось услышать именно ваше мнение.

— Шесть девушек из первого состава, — сказала Наталья Валерьевна, когда все расселись и на экране появились первые кадры. — Одну из них и собирались использовать. Единственное — они все выглядят старше шестнадцати лет, и потому были сомнения, как вы, Михаил Петрович, помните. Ева, как вы видите, замирает на мгновение, когда они перекрывают ей дорогу, и сразу атакует, не вступая в дискуссию. Весь бой — двадцать две секунды, начиная с первого удара. Мы наконец можем увидеть её в действии, хотя обе камеры были расставлены, как выяснилось, не совсем правильно. Но даже это впечатляет.

— Ещё раз медленно, — попросил Кадочников, когда последнее изображение исчезло, после чего, наклонившись вперёд, упёрся немигающим взглядом в экран.

Он просмотрел трижды, после чего в задумчивости упёрся подбородком в ладонь.

— Что скажете, Алексей Алексеевич? — спросил Михаил Петрович, когда свет снова включился.

— Сборная солянка, — подумав, ответил Кадочников. — Она их практически не била, но уложила всех очень быстро и надёжно. Как себя чувствуют девочки после такого?

— После осмотра врачом все были отпущены, — ответила Наталья Валерьевна, — никаких травм.

— В отличие от её боя с другими участниками, — проговорил Михаил Петрович, — там-то реанимацией всё закончилось.

— Значит, умеет контролировать себя, — сказал Алексей Алексеевич, — и девочкам не желала навредить, а это большой плюс. — Он оглянулся на Михаила Петровича: — Где вы её раздобыли? Великолепнейший экземпляр. Где и кто её готовил? Или вы мне больше ничего не расскажете?

— Ну, — помявшись, ответил Михаил Петрович, — это пока не разглашается, вы мне просто скажите своё мнение.

— Своё мнение? Так я вам его только что сообщил. Разные стили боя, которые объединены в один. Скорость исполнения великолепная, но я не видел её противников в деле. Кто их тренировал? Насколько они хороши?

— Их тренировал Стрельников, — ответил Михаил Петрович, — первый состав.

— Валентин Игоревич? — удивлённо спросил Кадочников.

— Именно, — подтвердил Михаил Петрович.

— А кто её тренировал в таком случае? — с интересом спросил Алексей Алексеевич, — и сколько ей лет? Выглядит очень молодо.

— Ей шестнадцать.

— Шестнадцать? — с сомнением переспросил Кадочников, оглядываясь на Михаила Петровича, — ну и кто её тренировал и с какого возраста? С четырёх лет?

— Это пока неважно, меня интересует ваше мнение.

— Значит, предрасположенность, великолепная память и мгновенное ориентирование. Хотелось бы увидеть её бой более жёсткий, до кровавых слюней. Вы говорите, такие были? Плёночку не покажете?

— К сожалению, других фильмов с её участием у нас нет.

— Жаль, — сказал Алексей Алексеевич, — а в чём сложность выполнения? Мне бы на неё вживую посмотреть. На её технику. Уверен, ещё не один сюрприз может всплыть.

— Мы вас обязательно поставим в известность, когда это будет возможно, — проговорил Михаил Петрович, — а пока, как мы с вами и договаривались. Всё, что вы увидели здесь, осталось здесь. Во всяком случае, до поры до времени. И спасибо ещё раз, что не отказали.

— Ясно, — ответил Алексей Алексеевич, — считайте, уже забыл. Но надеюсь, в самом ближайшем будущем вы меня огорошите чем-нибудь ещё.

Когда за Кадочниковым закрылись двери, Михаил Петрович кивнул Наталье Валерьевне.

— Ну, давайте, выкладывайте, каким образом Бурундуковая покинула расположение лагеря. И не пробуйте прикрывать подобное разгильдяйство.

— Не было никакого разгильдяйства, Михаил Петрович. Просто никто не ожидал таких действий со стороны Бурундуковой. Автомобиль, на котором она выехала, внесён в список свободного въезда и выезда. Дежурный офицер в этот момент находился на обеде. Наряд на воротах её запомнил, когда мы прибыли, и кто, скажите, будет останавливать автомобиль, за рулём которого сидит Герой Советского Союза? Меня, Михаил Петрович, больше интересует, как она проникла в мою квартиру и забрала вещи.

— Разгильдяйство, — повторил Михаил Петрович, — и как вы собираетесь теперь договариваться с Бурундуковой? Боюсь, одними уговорами здесь не обойтись. Тем более вы же сами настаивали с самого начала отправить её в часть. Или вы не видите, что она уже на голову садится?

— И всё же я против силового применения. Ева — вполне адекватная девушка, и лучший вариант — убедить её. Я уверена, что против её воли мы не получим должного результата. Она как лошадь, которую может и один человек привести на водопой, но даже десять не заставят её пить. У нас есть два месяца, Михаил Петрович.

— Никаких двух месяцев, Наталья Валерьевна. Есть ещё одно «но». Бурундуковая предположила, что в автомобиле генерала была прослушка. Вы, разумеется, подыграли, но вот Аркадий Николаевич шутку не оценил.

— В каком смысле? О чём это вы?

— Слуцкий приказал проверить автомобиль, и при обыске действительно была обнаружена прослушка.

— И вы думаете?

— Тут не нужно думать. Пока вы летали на самолёте, здесь тоже кто-то не спал. И сейчас, когда два отдела бодаются между собой, у нас есть время закончить с Евой дела. Закрытие слёта — пятнадцатого июля. Значит, в течение этого времени она должна дать согласие. У вас больше двух недель. Вы сами прекрасно понимаете, что оставлять её с такими умениями в свободном плавании нам никто не даст. Тем более что это находится на контроле у Андропова. А Юрий Владимирович никогда ничего не забывает. И не важно, что Ева может оказаться пустышкой. Никто устраивать открытый захват, разумеется, не будет, но рядом с ней невозможно поставить человека навсегда. Сегодня же вылетайте в Крым и приступайте.

— Михаил Петрович, — поморщилась Наталья Валерьевна, — у меня с некоторых пор аллергия на полёты. Я поеду поездом, утром. Послезавтра буду на месте. Девочка к тому времени успокоится, и если никого больше рядом не будет, я смогу с ней поговорить. Я полностью уверена в успехе.

В комнате повисло молчание. Михаил Петрович побарабанил пальцами по столу, поднялся и подошёл к окну.

— Вы должны понимать, — сказал он, развернувшись, — у нас не так много времени. Вчера Алексей вернулся из Кишинёва. Папка на столе, можете глянуть, что он привёз из открытого источника. Пошлют туда кого-либо, и вокруг Евы такие страсти завертятся! Цветочками покажутся сегодняшние перипетии, и никто не будет смотреть на её ордена. А ведь пошлют. Только если не будут знать, что Бурундуковая приняла наше предложение. И даже это их может не остановить. Чёрт его знает, какие у них тараканы в голове.

— Что ещё она там натворила? — Наталья Валерьевна перегнулась через стол и подтянула папку к себе.

Пробежала глазами по первой странице и ошарашенно подняла голову.

— Вы думаете, она обладает экстрасенсорными способностями? Но это ведь не точно, и если вспомнить, то Вольф Мессинг тоже ими обладал, и гораздо сильнее. Но никто не позарился на него. Жил себе спокойной жизнью. И Кулагина, хотя она показала телекинез, но ведь её никто никуда не запер. Живёт себе припеваючи, фокусы показывает.

— Было бы Еве сейчас лет тридцать — кого бы заинтересовала? А ей шестнадцать, только начинает раскрываться. К тому же заметьте, до больницы о ней никто ничего сказать не может, а после сотрясения головного мозга сразу и так много. Решат, что у неё психопатия с параноидальным развитием и осложнённым артериосклерозом. А чтобы человек выглядел именно так, достаточно двух-трёх часов. Мне вас, Наталья Валерьевна, учить? И ещё. Мне уже Ивашутин лично звонил. Спрашивал, нет ли для его управления любопытных новостей. Не настаивал на встрече с Евой, даже не заговаривал о ней, но понятно, что был бы не прочь побеседовать. И я думаю, что это можно считать первым звоночком.

— Значит, другого выхода нет? — проговорила Наталья Валерьевна.

— Боюсь, что нет, — ответил Михаил Петрович, — да и тут нам придётся хорошо потрудиться.

— Слышь, подруга, кажись, приехали. Тут шлагбаум поставили.

— А? — я приподнялась на задней сидушке и глянула через лобовое стекло автомобиля.

Точно, шлагбаум. Вкопали две рогатки, положили сверху тонкое бревно, и перед этой импровизированной преградой стоял с умным видом чувак срочной службы.

— Ну так посигналь, — сказала я, — пусть открывает.

— В смысле, посигналь? — водитель такси обернулся. — Здесь военные перекрыли дорогу, наверное, учения проводят. Дальше проезда нет. Что делаем?

— Да щас, не пустят, — буркнула я, — шесть секунд, — и, открыв дверь, выбралась на улицу.

— Что улыбаемся? — спросила я у солдатика, который, увидев меня, растянул губы. — Отворяй свою калитку, мы на слёт едем.

— На какой слёт? — переспросил он, стирая с лица улыбку. — Военная территория. Прохода нет.

— Да, конечно, — я полезла в сумочку и достала комсомольский билет и мандат, сложенный вчетверо.

— Я участник слёта, — сказала я, предъявляя документы, — ездила в Москву, сейчас вернулась. Давай, убирай шлагбаум.

— Ну ты можешь пройти, — согласился он, разглядев печати на бланке, — но такси я пропустить не могу.

— Здравствуй, моя радость! — возмутилась я. — Тут до лагеря километров пять, а на улице почти ночь. Я что, пешком топать буду? Где твоё начальство?

— Никого нет, ещё с ужина не пришли.

— Ну это ни в какие ворота. Полное головотяпство. А если на тебя сейчас нападут, что один будешь делать?

— Кто нападёт? — не понял он.

— Кто, кто, — я усмехнулась, — интервенты, конечно. Им же до зарезу нужно глянуть хоть одним глазком, что за слёт такой комсомольцы учудили. Бегают, прыгают, книжки читают. А вдруг мы тут готовимся к захвату Америки?

— Чего? — он округлил глаза.

— Ничего, шлагбаум открой, меня до лагеря такси подкинет и через десять минут вернётся обратно.

Он отрицательно помотал головой.

— Ну позвони начальству, кто там есть? Замполит должен быть, майор Истомин, знаешь такого?

— Это секретная информация, — он снова помотал головой.

— Ты чё, дурак? Какая секретная информация? Я спрашиваю, майор Понимашь, на слёте? Позвони ему или тебя здесь даже без телефона оставили?

— Нет телефона, — подтвердил он. — Сейчас дежурный вернётся с ужина, и говори с ним. А я пропустить в секретное расположение части такси не могу.

— Ой, дурак! — я развернулась и, забравшись в автомобиль, улеглась на заднем сиденье.

— Я не понял, — сказал таксист, — что дальше?

— На панели написано: за час простоя два рубля, — ответила я. — Сейчас дежурный с ужина вернётся и поедем дальше, а это попка дурак. Повторяет то, что ему вдолбили. Придурки! Участницу слёта не пропускают, а менты кишмя лезут, и всё в порядке. Секретная часть у них.

— Через десять минут ночь будет, — проговорил таксист, глядя в окно. — А мне ещё в Симферополь возвращаться. Давай, если ты остаёшься, то выходи и подождёшь дежурного здесь, а я поеду.

— Ты чё приехал? Хочешь оставить меня одну в поле, ночью с маньяком-рецидивистом наедине? Ты вообще понял, что говоришь?

— С каким маньяком? — таксист оглянулся. — Это солдат Вооружённых сил СССР, что ты несёшь?

— Да, конечно. Если я напялю форму, тоже буду солдатом? Может, он настоящего убил и прикопал за будкой. В общем, ждём, не морочь голову. Лучше включи свой бардеольник, музыку послушаем.

— Какую музыку? Тут вообще ничего не ловит.

— А, ну да, — согласилась я. — Жопа мира, втянуло нас не слабо. Тогда помолчи, будь добр. Всё равно будем сидеть и ждать дежурного.

— Так вот что, — почти злобно сказал таксист, — я тебя довёз, давай деньги и вылезай.

Я вытащила из сумочки пятьдесят рублей и протянула таксисту.

— Что это? — спросил он, но деньги взял. — А остальное?

— Мы проехали 150 км, и если умножить на 20 коп, то получим тридцать рублей. Считай, уже переплатила.

— Мы договорились на соточку, — напомнил он.

— А я и не спорю. Дала половину, вторую половину получишь, когда придёт дежурный, плюс два рубля за час простоя. Вопросы есть? Или мне выйти из машины, и ты уедешь?

Таксист убрал полтинник в карман и, ничего не ответив, отвернулся, а я снова улеглась на сиденье и облокотилась на свой рюкзак.

На улице уже совсем стемнело, когда на КП приехал УАЗик, из которого выгрузился прапорщик и ещё один солдатик.

Третий участник забега, слёт-шлагбаум, развернул автомобиль, но я уже выбралась из такси и обозначила себя дежурному. Он тоже поглядел на мои документы и радостно сказал:

— О, Бурундуковая вернулась, а тебя тут каждый день вспоминают. Ну давай, забирайся на заднее сиденье, отвезём тебя в родные пенаты.

Таксист взял оставшуюся сумму, буркнул что-то под нос и укатил. На КП остались только солдатики, а прапор уехал обратно в лагерь. А я уж было подумала, что и он останется на ночь на пустой дороге.

В палатке горел дежурный свет, и пара девчонок что-то шёпотом обсуждали. Увидев меня, они радостно подскочили, словно и не было дурацкой ссоры. Кроме Гольдман, которая только глянула на меня искоса и сделала вид, что спит.

Ну и ладно, я тоже всех обняла по очереди, а Люську ещё и чмокнула в губы.

— И что? — дружно заинтересовались они.

— А чего шепчетесь? — спросила я.

— Пацаны уже спят давно.

Я кивнула, достала грамоту и продемонстрировала: «За мужество и героизм».

Думала, за награды начнут расспрашивать, но нет. Девчонки благоговейно разглядывали грамоту и вздыхали. Оказалось, даже вот такая бумажка их реально впечатлила.

Даже Гольдман подскочила поглядеть. В короткой маечке и розовых трюселях-парашютах, куда при желании могла влезть и моя задница. Смотрелись они на её тощей фигурке феерично.

Оставила их охать и ахать и ушла в ленинскую палатку. Как бы не хотелось, чтобы они наткнулись на мой героический полёт, да ещё на Звезду Героя. Мне тогда точно вряд ли бы проход оставили. Устраивали бы комсомольские собрания по поводу и без повода, лишь бы Бурундуковая доклады зачитывала по управлению воздушными судами.

Пролистала все газеты и не обнаружила ни одной статьи. Пролистала повторно, а потом и в третий раз. А ведь на награждении присутствовали десятки журналистов и что-то строчили в свои блокнотики, но, вероятно, статью следовало ожидать в следующих номерах. Но уже не раньше понедельника, так как, судя по сегодняшнему билету на самолёт, который я смогла вырвать в аэропорту благодаря опять же удостоверению героя, было первое июля — пятница. Двадцать шестой день в СССР. Пора было зарубки делать, чтобы не запутаться, или календарь приобрести и вычёркивать прошедшие дни. А лучше два. Чтобы не заблудиться в новых критических. Закончились они у меня то ли 12, то ли 13 июня, и максимум через два дня опять матрац между ног придётся таскать. Зашибись. И почему не подумала спросить у Наташи? Ну неужели не было ничего более удобного? И жёны нашей элиты тоже таскали вату в марле? Да быть такого не могло.

У палатки Истомина стоял незнакомый солдатик и чуть ли не грудью лёг на вход. Объявление, которое должен был повесить замполит, отсутствовало, но на наше препирательство выбрался капитан, и тоже незнакомый.

— В чём дело? Что за шум? — сразу наехал он на меня.

— Здороваться нужно в первую очередь, — буркнула я в ответ и потребовала позвать Александра Николаевича.

— Подполковник Истомин будет послезавтра, а зачем он вам? — поинтересовался капитан.

— Подполковник! — невольно вырвалось у меня восклицание. — Майор Понимашь получил подполковника! Обалдеть. И как с ним связаться? — тут же спросила я, — чтобы выразить ему лично мои поздравления.

— А ты вообще кто? — спросил капитан, пытаясь разглядеть моё лицо в полумраке.

Он стоял лицом к лампочке, а мне она била в затылок. Сместилась так, чтобы он разглядел мой правый профиль, а когда он только сильней нахмурился, показала левый.

— Что скачешь туда-сюда? Я спросил, кто ты.

— Начинается, — ответила я возмущённым тоном. — Страна должна знать своих героев в лицо.

— Это та самая Бурундуковая, — подсказал солдатик.

Оказывается, узнал меня и всё равно не дал возможности ворваться в палатку.

— А-а-а, — сказал капитан. — Наслышан. Но подполковника Истомина нет, и будет только в понедельник.

— Ну хорошо, я это уже поняла. А где найти Женю Каренина? Мне нужно его срочно увидеть.

— Евгения Александровича? — переспросил капитан.

— А у вас в части что, два Евгения Каренина? Конечно, его.

— Командир батальона, майор Каренин, находится в расположении части. И сюда он не является.

— Майор Каренин! — кажется, я взвизгнула на радостях. — Ни фига у вас тут изменения за несколько дней. Отвлечься нельзя ни на секунду. Но это отличная новость! Соедините меня с ним по рации.

— По какой рации, девушка? Ты на время смотришь? Дёргать командира батальона в одиннадцать часов вечера.

— Он будет несказанно рад, — пообещала я. — Сообщите ему, что Бурундуковая вернулась на слёт, и он сам сюда прискачет через полчаса.

— Так, — сказал капитан. — Бурундуковая, не морочь голову. Никто ни с кем связываться сегодня не будет, и вообще время отбоя было час назад. Марш в свою палатку.

Я сложила брови домиком и громко сказала:

— Оставьте свой тон, капитан, я его невеста.

Прикинула, что удалось изобразить не хуже Настеньки, но капитан не отреагировал, как я ожидала.

— Невеста майора Каренина? — он расхохотался. — Да скорее снег сейчас нам начнёт сыпаться на голову, чем майор Каренин решит жениться. Сколько тебе лет, девочка?

— У женщин возраст спрашивать — дурной тон, капитан. Немедленно соедините меня с майором Карениным.

— Так, всё, — заявил он и скрылся в палатке.

— Ну ладно, — крикнула я ему вслед, — ты ещё пожалеешь!

И побрела к палатке. Урод конченый, тут полчаса на автомобиле…

Я замерла. Ну да, на автомобиле!

Угнать несложно, но когда мы с Карениным ехали, два шлагбаума на пути следования были. Днём их можно издали увидеть и по оврагам обойти, а вот ночью это сделать нереально. Да и свет от фар меня мог выдать за пять километров.

И почему сразу в голову не пришло махнуть в часть? Там и проезд был. Каренин, конечно, мог обалдеть, увидев такси, но возмущаться я бы ему не позволила. Только кто ж знал, где он сейчас?

Прапорщика нашла в столовой. Сидел и поглощал который ужин подряд. Ещё один с прямой кишкой.

От моего заявления доставить меня в часть к Жене обалдел и едва со стула не свалился.

— Да ты, Бурундуковая, совсем беленов объелась. Ты вообще соображаешь, что говоришь? — запыхтел он как паровоз.

— Белены, — сказала я.

— Чего? — переспросил он.

— Белена — это ядовитое растение с одуряющим ароматом, — пояснила я. — Если поесть — будешь дурным. А насчёт беленов — даже не знаю, что это такое.

— Умная, я погляжу, ты очень, — закипел он и, разумеется, везти меня отказался.

Пообещала ему неприятности и пошлёпала в палатку.

Внутри всё так же горел тусклый свет, и все, кроме Люси, уже спали непробудным сном. Я сходила в душ, переоделась, а подружка всё ещё ворочалась, заставляя пружины скрипеть.

— Колись, — сказала я, усаживаясь на свою койку.

Люся вздохнула и, подобрав колени к подбородку, сказала:

— У меня завтра игра.

— И что? — спросила я. — Вы ведь каждый день тут салочки гоняете. Игрой больше, игрой меньше, какая разница?

— Да как ты не понимаешь! У меня завтра игра с Викторасом.

— А-а-а, — протянула я, — с редким уродцем из Прибалтики. И что, не получится у него выиграть?

Люся отрицательно помотала головой.

— Ну и ладно, — махнула я рукой, — не корову проиграешь.

— Ева, как ты не понимаешь! Наша команда на восьмом месте. Если проиграю, то откатимся на десятое или ещё ниже, — Люся снова тяжко вздохнула.

— А если выиграешь? — поинтересовалась я.

— Я не выиграю, — обречённо сказала подружка.

— Ну а если бы смогла выиграть? На какое место мы бы поднялись?

— На пятое, а если казашки смогут победить у узбечек, то на четвёртое.

— Ого, — сказала я, — хорошая разница. А скажи, только ты должна с ним играть или любой из команды?

Люся усмехнулась.

— Я из нашего отряда лучше всех играю, поэтому придётся мне.

— Я о другом спросила. К примеру, я могу вместо тебя выйти.

— Ты? — Люся скривилась. — Зачем? Ты ведь не умеешь.

Я приблизилась к девчонке и шёпотом сказала:

— Открою тебе секрет. Тогда не я проиграла, а он. И это он перевернул доску. Если я буду с ним играть — он проиграет.

Люся недоверчиво уставилась на меня.

— Решай сама, — сказала я, — что тебе важнее. Если чтобы наша команда выбралась на первое место, то ты завтра скажешь, что у тебя болит голова и играть не можешь. И сяду за стол я.

Люся похлопала ресничками.

— Ты правду говоришь?

— Можешь не сомневаться, — кивнула я.

Она подумала с минуту и покачала головой.

— Первое место мы всё равно не займём. Послезавтра утром прыжки в воду, а наш главный прыгун, если ты помнишь, нос расквасил. С твоей помощью и боится прыгать.

— Ладно. Эту проблему мы тоже решим. А где прыгать будем?

— Ой! — обрадовано сказала Люся. — Ты же не знаешь. В заливе стоит настоящий парусный корабль. Представляешь!

— И что? — спросила я. — Какая связь?

— Там на мачте сделали мостик, с него и прыгают. Десять метров ровно. А в воде моряки плавают во время прыжков. Так здорово!

— Отличные новости, — я улыбнулась, — а что ещё делаете?

— Представляешь, — вдруг вспомнила Люся, — эта узбечка, у которой медаль за спасение на пожаре, Садия, на разборке и сборке автомата обошла нашего Виталика на две секунды. Осталось восемь команд на второй тур. Виталик лидировал, а теперь на втором месте.

— Как у вас тут весело, — рассмеялась я и мысленно порадовалась за Садию, — похоже, я вовремя явилась, чтобы чуток подтянуть штаны нашей команде.

— А как ты будешь их подтягивать? — спросила Люся, расширяя свои глазки.

— Да легко, если, конечно, мне позволят. А ещё какие соревнования в разгаре?

— Плавание, бег на шесть километров, ещё бег с препятствиями, прыжки в высоту, — начала перечислять девчонка, — ещё на скалы лезть. Но у нас Мирча классно лазает, пятое место держит.

— А где они скалолазанием занимаются? — удивилась я.

— Тоже на море, — там скала одна есть, на ней верёвки разные повесили, вот они и лазают.

— Здорово тут у вас, — сказала я, — может, и мне разрешат в чём-нибудь принять участие.

— Пробные тренировки закончились, теперь каждое соревнование на вылет идёт.

— Тем более, — кивнула я, — ну а не захотят, значит, первое место не интересует.

— А ты что хочешь делать? Бегать или прыгать?

— Не-не-не, бегать я не буду, это не моё, а вот прыжки в воду, в высоту, скалолазание и шахматы — это запросто. Ну и до кучи автомат разобрать и собрать. Пусть не первое место, но в тройку лидеров обязательно загремим. Это я тебе обещаю.

Люсины глаза сделались ещё больше.

— А когда ты этому успела научиться? Сейчас в Москве? Тебя там что, эти дни тренировали?

— Ещё как, — подтвердила я, понизив голос, — с утра до вечера. Опытные тренеры.

Люся поморгала, наклонилась ближе ко мне и, приблизив губы к моему уху, спросила:

— Я догадалась. Тебя специально тренировать возили, да? А разве можно за пять дней научить всему?

— Не за пять, — я покачала указательным пальчиком, — только за три, всё остальное время заняла дорога.

На подружку было жалко смотреть, какая у неё сделалась физиономия, и я, не удержавшись, громко заржала. Именно так, потому как простым смехом это было не назвать.

Девчонки испуганно подскочили на койках, а из-за перегородки раздались возмущённые голоса.

— Вы там рехнулись, что ли? — загремел басом Виталик, чем ещё больше меня рассмешил.

— Бурундуковая, — взвизгнула Гольдман, — не успела приехать, и опять от тебя покоя нет.

— Бурундуковая? — спросил Виталик, — это точно Бурундуковая?

— Ну а кто ещё, — весело крикнула я в ответ, — всем привет и спокойной ночи. Раскричались они.

— Бурундуковая? Как, опять ты?

Надо же, узнал со спины, хотя я с утра напялила свою форму, чтобы не отличаться от остальных.

Я оглянулась. Ну наконец-то хоть одно знакомое лицо. Правда, не помнила, как его зовут. Мне он не представлялся, да и Каренин вроде его никак не обозначил. Запомнила лишь по тому, как он разглядывал мои ножки и орал, что я ему все утюги пережгла. А где я должна была сфарганить себе кофе? Митрофанова не было, и, как сказал новый солдатик на кухне, прошла смена, а Бубликов, едва я покинула лагерь, сразу горелку уволок к себе в подсобку, чтобы не пропала, тем более что, кроме меня, её больше никто не использовал.

И что? Идти к Бубликову и препираться с ним? Зачем, если подсобка с утюгами продолжала функционировать?

— Доброе утро, товарищ капитан, — я сделала улыбку, — представляете, нет горелки на кухне, а ведь товарищ майор, пардонте, товарищ подполковник сказал, чтобы её туда выставили. Помните, да, я без чашечки кофе никакая.

— Бурундуковая! — он размашистым шагом приблизился ко мне, но я уже подхватила турку с утюга и направила струю через ситечко в чашку.

— Надеюсь, товарищ капитан, вы озаботитесь горелкой. Я привыкла пить за день две-три чашечки, так что передайте прапорщику Бубликову мои самые горячие пожелания, — и выпорхнула наружу.

Он что-то ещё пробубнил в ответ, но я его уже не слышала. Прошла к нашей палатке и, усевшись на стул, принялась наслаждаться.

Подъём ещё не объявили, и потому на улице было тихо. Ветер трепал флаги на стойках, со стороны кухни доносились негромкие звуки, но в общем-то стояла полная тишина.

Ещё до подъёма из палатки выбрался Виталик и радостно подскочил ко мне, а в следующую секунду его лицо напряглось.

— Бурундуковая, что это?

Учитывая, что смотрел он мне прямо в лицо, я лизнула указательный палец и потёрла кончик носа, решив, что на нём осталось грязное пятно от утюгов, которые я перебирала в бытовке. Они все имели непристойный чёрный слой, и я вполне могла, почесав нос, оставить на нём пятно.

— А так? — поинтересовалась я.

— Да при чём здесь твой нос? — удивлённо проговорил Виталик, — что у тебя на ушах?

— А, — вспомнила я, — серёжки. В Кремле уши прокололи и навесили вот такие штуки. Чтобы на фото прекрасно смотрелась.

— Ты, ученица десятого класса. Комсомолка, — сообщил он мне, — и подобное не должна носить. Разве ты этого не знаешь? Это совершенно противоречит.

Он замолчал, так и не договорив, чему это противоречит.

Девчонки вчера в темноте, да ещё и волосы прикрывали, не разглядели мою обновку, и потому никто мне не объяснил, по какой причине серёжки носить нельзя.

А сейчас я убрала волосы за уши, и Виталик сразу возбудился.

— Чему противоречит? — спросила я, сделав очередной глоток. — А то не совсем поняла твой восторженный взгляд.

— Ты же понимаешь. Тем более здесь, на слёте. Немедленно пойди и сними.

— Во-первых, — сказала я, — не понимаю. А во-вторых, снимать не велено.

— Что значит «снимать не велено»? — не понял он.

— Я же сказала. Серёжки повесили для фото, и чтобы уши не загноились, теперь нужно месяц носить их. Поэтому снять никак не могу. Ушки жалко.

— Но зачем ты на ухо аж три серёжки повесила? Ты представляешь, что будет, когда тебя в таком виде кто-то из комитета комсомола увидит? Это же позор всему нашему отряду.

— А я здесь при чём? — усмехнулась я. — Сказала же, делали фото.

И это хорошо, что я серёжки успела другие повесить. Просто длинные, тонкие стержни, которые симпатично свисали вниз. Увидел бы он болванки из комплекта, и мог запросто шок получить.

Он несколько секунд молча взирал на моё ухо, при этом часто моргая.

— И снять нельзя никак на время проведения слёта?

— Никак, — подтвердила я.

Он ещё около минуты взирал на мои украшения.

— А ты можешь хотя бы волосы на уши опустить, чтобы прикрыть их? Может, никто и не заметит.

— А если заметят, то что? Во многих отрядах взрослые женщины присутствуют, и у всех без исключения имеются разные золотые изделия. И каждая из них знает, что после прокалывания ушей серёжки снимать нельзя. Понял? Поэтому никто ничего не скажет.

— Ну, не знаю, — проговорил он в раздумье. — Если увидят, будешь сама выкручиваться.

— Не переживай, — пообещала я. — Выкручусь. Легко и быстро.

Я допила остатки кофе и снова направилась в бытовку, но пройти внутрь мне капитан не позволил.

— Иди на кухню, — он показал рукой. — Сваришь себе кофе на котле, на котором готовят еду. А горелку сегодня принесут.

— Да щаз, — я отрицательно мотнула головой. — Буду себе место разыскивать. В прошлый раз уже пробовала, сейчас этот вариант не прокатит.

— Вот же, — капитан сплюнул на землю. — Пойдём к Бубликову, сейчас получишь свою чёртову горелку.

Совсем другое дело. Я ещё прикинулась немощной и заставила капитана дотаранить баллон до кухни.

Когда допивала вторую чашку, затрубил горн. Пришло в голову, что если когда-нибудь удастся вернуться в своё время, обязательно поставлю этот мерзкий звук на звонок Пантелеймоновича. Вот он охренеет, когда услышит.

Садия после завтрака утащила меня за палатку и, едва не подпрыгивая, рассказывала, как ей удалось на разборке автомата стать лидером.

— Я всё делала, как ты говорила, и у меня получилось! — восклицала она весело. — Я так благодарна тебе.

— А грымза? — спросила я. — Что он теперь говорит?

— А, — отмахнулась Садия, — приписывает все заслуги себе, мол, он разглядел во мне потенциал. Никто ведь не знает, что ты меня научила.

— Ну и пусть не знают, — махнула я, — главное, что ты сама знаешь.

Садия помялась с минуту, а потом спросила:

— Ева, а ты на меня не в обиде?

— За что? — удивилась я.

— Ну, я ведь даже обошла вашего Виталика по результатам, и вы потеряли очки.

— Не бери в голову, — рассмеялась я, — мы своё наверстаем.

— Да, — обрадовалась Садия, — а я боялась, что когда ты вернёшься, то будешь злиться на меня.

Я обняла девушку и чмокнула её в щёку.

— Всё отлично.

Здесь нас и нашла Люся. Увидев наши обнимашки, она замерла на месте, переводя взгляд с меня на Садию.

— Что? — спросила я, увидев её оцепенение.

— Шахматы, — ответила Люся. — Ты точно уверена, что сможешь выиграть?

— А что, уже пора?

— Ну да, через полчаса моя игра.

— Садия, — я улыбнулась, — у меня тут важное дело, потом ещё поболтаем. Лады?

— Ага, — покивала девчонка, и я потащила Люсю в сторону.

— Значит так, — сказала я, когда мы остались наедине, — идём вместе, ты прикидываешься больной и далее по обстоятельствам. Поняла?

— Поняла, — ответила Люся, широко улыбаясь.

— Ну и что ты поняла? — возмутилась я. — Улыбочку сотри и нарисуй на лице жуткое страдание. Тебе ведь плохо. А то ещё ржать начнёшь.

— Слободкина, — Иннокентий Эдуардович достал из кармана платок и протёр им лоб, — что ты такое говоришь! Кто, кроме тебя, может сразиться с этим, как его, Викторасом? Ты понимаешь, в какое положение ты ставишь команду.

Хорошо хоть удалось оттащить НВПэшника подальше от палатки, а то нас бы уже толпа окружила, и Люсю стали пинать.

Я решила, что и мне пора вставить своё веское слово, и, дождавшись, когда препод замолчит, сказала:

— Иннокентий Эдуардович, ну вы же сами видите, что Люсе плохо. У неё и так не было шансов, а теперь и подавно. Включите меня в список, и я с ним разделаюсь.

— Как в прошлый раз? Наденешь ему на голову доску, да?

— Иннокентий Эдуардович, — стараясь держать себя в руках, проговорила я, — вас там не было. Поверьте, всё было совсем иначе. Он проиграл и предлагал мне сделать вид, будто победил. Мол, мне никто не поверит. Я отказалась, и он, перевернув доску (в тот момент все были увлечены другой игрой), сразу обвинил меня. Так что сейчас моя очередь. Я не хочу просто выиграть — я хочу унизить его, так же как он унизил меня, и доказать, что и ту партию он проиграл.

Иннокентий Эдуардович снова достал платок и принялся вытирать лоб.

— Наша команда ничего не теряет, — продолжила я, — Люся в любом случае проиграет. А я могу выиграть, и тогда мы поднимемся на ступеньку выше.

Больше десяти минут я убеждала, а он то лоб вытирал, то освобождал галстук, то снова его затягивал и крутил шеей в разные стороны.

Но то, что я предложила сделать в дополнение к игре, Иннокентия Эдуардовича заинтересовало, и он в конце концов махнул рукой.

Викторас уже сидел за столом перед шахматами. А судья, всё в той же кепочке из пятидесятых, что-то ему нашёптывал на ухо. Чуть дальше, ещё за тремя столами, сидели игроки, а в стороне, в костюмах и шляпах, находились ещё три персонажа, представляя из себя жюри. Всё как положено: перед каждым графин с водой, стаканы гранёные. Вот только сидели они так, что разглядеть наш стол никак не могли — прямо за спиной у Виктораса. То есть вся надежда на честность чувака в кепке.

По сигналу Иннокентия Эдуардовича Виталик и Мирча поставили рядом с нашим столом ещё один и стали на нём расставлять на шахматной доске фигуры.

— Это ещё что такое? — мгновенно отреагировал судья. — В чём дело?

— Действуем в рамках правил, — ответил Иннокентий Эдуардович, — вдруг кто-то случайно скинет фигуры на пол, когда начнёт проигрывать, поэтому на второй доске ходы будут дублироваться, а вдобавок, каждый ход записываться на бумаге.

— Уберите немедленно, — заявил умник, — здесь я определяю, кто и что скинул, и за это вся команда будет дисквалифицирована.

Я села на скамейку напротив Виктораса и, обаятельно улыбнувшись, сказала:

— А у меня к вам недоверие возникло после последнего инцидента, поэтому хочу подстраховаться. К тому же мы не нарушаем никаких правил, а наоборот, действуем в рамках турнира.

— А ты вообще к игре не можешь быть допущена, — нагло заявил он, — недоверие она высказывает.

Один из членов жюри, старичок в клетчатом пиджаке, заметив наши приготовления, подошёл и поинтересовался спором.

Судья принялся расписывать мой неуравновешенный характер, а я подумала, что если таки да упрутся, придётся надеть свои награды и позакрывать всем рты, хотя делать этого мне ой как не хотелось.

— Что скажешь? — дедушка, выслушав одну сторону, решил узнать моё мнение по этому поводу.

— То и скажу, — заявила я, — лгут они. Викторас проиграл и раскидал фигуры, а сейчас боится играть против меня, заранее зная, что победы ему не видать.

— Вы видите, Аркадий Яковлевич, — судья упёр руки в боки, — как она разговаривает. Я решительно настаиваю…

— Ну-ну, — сказал Аркадий Яковлевич, — я знаю, как играет Викторас, и уверен, что никто из присутствующих не сможет у него выиграть, но мне нравится настрой этой девочки. Как тебя зовут?

— Ева.

— Ева, — повторил он, — поэтому, учитывая, что у нас действительно турнир, пусть ходы записываются, а я с удовольствием понаблюдаю за игрой.

И на том спасибо. Не пришлось использовать своё преимущество.

Судья выставил каждому по тридцать минут и, взяв с доски две пешки, убрал их за спину. Викторас выбрал руку и получил возможность играть белыми.

Мне в принципе всё равно, какими было играть. Победить в честном поединке я бы любыми фигурами не смогла. Всё, что от меня требовалось, — не пропустить момент, когда положение на доске окажется в знакомой позиции. Если таковая случится.

Но, как говорил Тыгляев, не существует неповторяющихся партий. У Виктораса на часах было ещё двадцать минут на раздумья, а у меня восемь с половиной, когда наша партия оказалась точной копией Фишера и Ларсена. Именно на этом месте игра была остановлена и отложена на одни сутки. Фишер играл за белых, Ларсен — за чёрных. И так и не найдя выхода из сложившейся ситуации, Ларсен на следующий день признал поражение.

И была бы я местного разлива, никакой надежды у меня и быть не могло. Но.

В 2019 году один блогер принялся разбирать на ютубе шахматные партии. Под его раздачу попала и эта. Уникальный выход из положения. Если бы Ларсен додумался сам, эта игра вошла бы, возможно, в десятку лучших партий. Отдать все фигуры под бой, загнать белого короля в тупик и поставить мат последней оставшейся пешкой.

Я даже изначально не поверила, что мне выпала такая удача, и принялась внимательно прокручивать ходы в уме, восстанавливая их в памяти, когда Викторас вскочил с места, поднял руки и закричал:

— Да-а-а! Фишер — Ларсен. 1971 год.

Оказалось, и он помнил эту игру. Вот только мальчик из Прибалтики никогда не жил в 2019 году и не видел видосики блогера-шахматиста.

— Ну-ну, — сказал Аркадий Яковлевич, — точное совпадение. Увы, Ева, но, как я и сказал, победить Виктораса тебе не удастся.

— Простите мне, Аркадий Яковлевич, мою неосведомлённость, только подскажите, пожалуйста, в каких случаях шахматная партия считается проигранной? — спросила я, улыбаясь.

— Как в каких? — удивлённо переспросил он. — Либо противник сдался, либо был поставлен мат.

— А в нашей ситуации я сдалась или мне был поставлен мат?

— Ева, — снисходительно стал мне объяснять Аркадий Яковлевич, — в этом положении, когда играли два сильнейших шахматиста, Ларсен, он играл за чёрных, проиграл Фишеру. Потому что, как бы ты ни ходила, тебе будет мат через четыре хода. Ты его пока не видишь, а вот я и Викторас…

— Он не Фишер, а я не Ларсен, — я грубо оборвала Аркадия Яковлевича, — и мне мат никто не поставил. У меня было на раздумье восемь с половиной минут, а сейчас осталось четыре. Поэтому я прошу вернуть время на место, и пусть этот недоделанный гроссмейстер сядет за стол, а не скачет как полоумный. Или запишите мне заслуженную победу.

Иннокентий Эдуардович очень вовремя подскочил к столу и поддержал мою сторону, вероятно, в силу того, что в шахматах совершенно не разбирался, но это было как нельзя кстати.

— Хорошо, — согласился Аркадий Яковлевич, — не обращай внимание на время. Покажи свой следующий ход.

Я ещё раз окинула взглядом доску и, вспомнив первый ход и смело отдала ладью под бой.

Когда Викторас сожрал четвёртую фигуру, чувак в кепочке, который изображал судью, расхохотался.

— Решила оттянуть мат, отдавая под бой фигуры? Ну давай, у тебя их осталось только пять.

Они увидели концовку только тогда, когда я подтянула пешку к белому королю и негромко произнесла:

— А что теперь скажете, Аркадий Яковлевич?

И, поднявшись, оглянулась на Люсю, у которой глаза приняли квадратную форму.

— Это невозможно, — Викторас принялся нервно переставлять фигуры на доске, — невозможно победить только пешкой и королём. Она где-то обманула. Ларсен бы тоже нашёл этот вариант.

Я даже не попыталась вмешаться. Зачем? У них были два блокнота с записью ходов, и восстановить всю игру было делом нескольких минут.

В то время как наша команда меня поздравляла, за столом голоса звучали всё громче и громче. Даже кто-то попытался выругаться, но замер на полуслове, сообразив, что вокруг находятся юные комсомольцы.

Я выскользнула из объятий девочек и направилась в палатку. Как ни странно, мало того что в горле пересохло, начала бить странная дрожь. Списав своё состояние на нервы, я подхватила пакет, в котором лежали все причиндалы для приготовления кофе, и двинулась в сторону кухни.

Здесь меня и нашла подружка, радостная и раскрасневшаяся, с миллионом вопросов.

— Отстань, Люся, — попросила я, — у меня и без того голова разболелась от этих шахмат.

— Неудивительно, такую комбинацию разыграть! Ты бы видела, что там творилось после твоего ухода. Три раза зачитывали ходы и искали, в каком месте ты их надула, представляешь? А Аркадий Яковлевич сказал, что обязательно передаст записи ходов в шахматную федерацию СССР. А ещё он сказал, что в этом году осенью будет проходить чемпионат СССР по шахматам, и он обязательно включит тебя в эти списки. А ещё сказал, что такого виртуозного шахматного ума ещё не встречал. Вот.

— Люся, — сказала я.

— Да, — ответила подружка.

— Я тебя очень прошу, заткнись, пожалуйста. У меня от твоих криков голова совсем в чугунную превратилась.

Люся не обиделась. Обхватила меня за шею и поцеловала в щёку.

— Ева, — сказала она, — я тебя люблю. Ты моя самая лучшая подруга.

— Ты моя тоже самая любимая, — сказала я.

— Тогда пошли обратно, — попросила она, — там прапорщик Бубликов рассказывает об оружии. Ты не представляешь, как интересно. Он вчера про автомат Калашникова столько всего интересного сообщил и о самом Калашникове, ну, кто придумал этот автомат. Заслушаешься.

— Люся.

— Ну пожалуйста, — взмолилась подружка, — нам Виталик места занял. Там же весь лагерь собирается.

— Ну идём, — согласилась я, — только оставлю пакет в палатке.

Прапорщик Бубликов стоял около стола, на котором мы с Викторасом играли в шахматы, а вокруг него, усевшись на скамейки, как в кинотеатре, сидел действительно весь лагерь. Во всяком случае, если кто и отсутствовал, то считанные единицы.

— Вон Виталик, машет нам, — показала Люся, и мы пошли в его сторону, лавируя между скамейками.

Бубликов в этот момент держал в руке гранату ярко-оранжевого цвета и громко говорил:

— Это учебная. Чем она отличается от настоящей? Во-первых, цветом. Во-вторых, на ней стоят большие буквы «У» и «Ч», что переводится как «учебная граната». В-третьих, если выдернуть кольцо у настоящей гранаты, раздастся хлопок и пойдёт дымок.

Мы почти добрались до своих мест. Люся уже успела сесть, а я находилась в метре от прапорщика, когда сзади кто-то громко назвал моё имя.

— Женя! — радостно произнесла я, оборачиваясь.

Он стоял у крайних скамеек, шагах в тридцати, и улыбался. Красивый, крепкий. Мой…

Прапорщик Бубликов глянул на меня и сказал:

— Садись уже, Бурундуковая, — поднял гранату над головой, чтобы всем было видно, и выдернул чеку.

Раздался хлопок и пошёл дымок.

— Как так? — произнёс Бубликов, опуская руки. — Как так?

Кажется, я успела оглянуться, увидеть сотни глаз, направленных в нашу сторону. Шагнула к столу и выхватила гранату из рук прапорщика, который продолжал с удивлением спрашивать: «Как так?»

Где-то в голове промелькнуло, что у меня всего лишь четыре секунды, поэтому рывком опустилась на колени и, прижав гранату к животу, легла на неё. Вытянула руки вдоль тела, чтобы исключить любой выброс осколков, и закрыла глаза.

И всё замерло. Только моё сердце громко стучало, словно куранты, отсчитывая последние мгновения до взрыва.

Тик-так, тик-так…

Прошло три недели…

Алексей Головастин уже минут десять стоял на остановке, ожидая, когда из-за поворота появится автобус. Весь погружённый в свои мысли, он не сразу заметил синий «Жигулёнок», остановившийся на противоположной стороне улицы.

И только когда водитель повторно назвал его фамилию, Алексей встрепенулся.

— Зиновьев, Вадим! — радостно воскликнул он и, перейдя через дорогу, спросил: — А ты куда в такую рань?

— В Симферополь, — ответил Вадим. — А ты?

— Вот же чёрт, тебя сам Бог послал. Тёщу еду встречать.

— Ну так запрыгивай, — кивнул Вадим.

— А ты чего по форме? — спросил Алексей, когда автомобиль тронулся с места.

— Да задолбали проверками, словно я вообще имею к этому какое-то отношение. Подожди, а я тебя вроде как давно не видел.

— Так в отпуске был, — ответил Алексей. — Дочке четыре года уже, а деда с бабой не видела ни разу. Ездили к моим предкам в Новосиб. Не успели вернуться — телеграмма от тёщи. Хочет неделю у нас погостить. А что за проверки?

— А, так ты ничего не знаешь, — ответил Вадим. — Так у нас тут два залёта по полной. И как положено — с жертвами.

— Ого, ну давай колись, а то я ни сном ни духом. Ты первый, кого встретил после отпуска. Что случилось?

— Так слёт был, военно-патриотический, ты же застал, когда к нему подготовка началась.

— Ну да, помню. Суматоха ещё та, порадовался, что майор отпуск подписал ещё за две недели и свалил по-тихому.

— Повезло. А там сначала бензовоз на двадцать тонн взорвался, едва комсомольцев-добровольцев не покрошило. Но считай, отделались лёгким испугом. Три мента попали под раздачу, и надо же, именно те трое, которые в прошлом годе капитана Ермашова под убийство пытались подвести, помнишь ведь эту историю?

— Да, конечно, помню. Уроды, блин.

— Ну так вот, все трое скопытились во время взрыва. А ещё, — Вадим перешёл на шёпот, — нашего генерала убрали.

— Куда? — удивился Алексей.

— Я тебе на ушко скажу, но ты нигде не распространяйся. У всех по пять подписок взяли, тут такое творилось. Вроде как он шпионом внедрённым был.

— Да брось! — не поверил Алексей.

— А я тебе говорю, — подтвердил Вадим, — тут одна девка, участница слёта, что-то начудила в Черноморском. Когда её брали, призналась, что она агент английской разведки, и потребовала доставить её в КГБ. Вот генерал и занервничал, решил, что сдаст его с потрохами. На ней его и взяли. Подробностей у меня нет, но всё так и было. И генерала как резинкой стёрли. Только слухи остались.

— Ничего себе! — присвистнул Алексей. — А кто вместо него сейчас?

— А никого, прислали временно исполняющего обязанности, а через две недели и его убрали, так что место вакантно, если нас всех не расформируют на хрен и не отправят в тундру оленей охранять.

— С чего бы это?

— С чего бы? Вот именно с чего бы, — сказал Вадим. — У меня на складе патроны поштучно пересчитали, прикинь! Как будто я эти гранаты запечатывал.

— Какие гранаты? — переспросил Алексей.

— А, ну да, ты ведь и про это ничего не знаешь. Я получил по разнарядке учебные гранаты для школ нашего района. Они в ящиках запечатанные, на ящике пломба, маркировка, всё есть. Ну и скажи, за каким лешим я должен был их распечатывать? По ящику на школу, в ящике две гранаты. Зачем распечатывать? Я здесь принял, приехал представитель, я сдал. Всё провёл, отчётность подготовил. Ну и один ящик временно на слёт ушёл, а одна граната оказалась боевой. Ну и при чём здесь я, спрашивается? Трясти нужно тех, кто опломбировал эти ящики. Так нет, давай всё на Зиновьева спишем. Кроме прапорщика, виноватых больше никого не нашли. Ну и что, что я завскладом? Если я каждый ящик буду вскрывать и проверять наличие, а потом поштучно отписывать, представляешь, сколько у меня документации появится? В десять раз больше! А мне кто-то помощника дал? Нет такой должности.

— Погоди, — Алексей наморщил лоб, — среди учебных гранат боевая оказалась?

— А я о чём толкую? Рванула на слёте среди толпы участников. Просто чудом никто не пострадал, ну окромя какой-то девчонки. Говорили она накрыла гранату собой. Кто видел рассказывал что её подбросило взрывом, а когда перевернули смотреть было страшно, — Вадим поморщился, — даже лицо и ноги кровью залило, представляешь? А от одежды одни лохмотья остались. Порвало в клочья. Ну и причём здесь я, скажи? Все учебные гранаты по школам начали шерстить и представляешь, в Кировском совхозе, в школе ещё одну боевую нашли. Это хорошо что лето. А пришла бы осень. Ещё бы по школам взрывы гремели. Так меня здесь допросами по пять часов в день затюркали. Вроде уже разобрались, комиссия в Симферополь переместилась, а вчера звонок. Мол не могли бы вы подъехать в военную прокуратуру в Симферополь. Вроде просьба, а попробуй отказать. И где Черноморское и где Симферополь, спрашивается? У майора Истомина дембель погиб при взрыве бензовоза, а ему звёздочку и повышение, а мне строгача с занесением, хотя разобрались что я ни при чём, а командир своей властью наградил. Ну, где справедливость?

Раздался хлопок и автомобиль завилял по дороге.

— Твою мать, — выругался Вадим вдавливая педаль тормоза в пол. Колесо пробили. Ну это нормально что ты здесь, сейчас вдвоём быстро управимся, у меня четыре камеры запасные.

p.s.

Уважаемые мои дорогие читатели! На этом я считаю цикл «Оторва» законченным. И, конечно, опять традиционный вопрос: продолжение следует или нет?

План нового цикла, в принципе, есть, и, конечно, только от вас зависит, быть ли ему на самом деле. Даже временная обложка имеется. Сама не узнала на ней Бурундуковую, хотя поменяла только цвет волос.

Цикл «Оторва 2»

Выставила на сайте, чтобы вы, мои любимые читатели и подписчики на цикл, не потеряли новые приключения Бурундуковой Евы. Это здесь: https://author.today/work/571541

Надеюсь, вы пройдёте по ссылке и оставите свои комментарии по этому поводу, поставите лайк и добавите в библиотеку (чтобы не потерять).

И ещё одна важная новость: благодаря вам, книги 6, 7 и 8 получили на АТ статус бестселлеров. За это вам огромное спасибо. 6 и 7 я выставляла в блогах, а вот и картинка 8. И всё, конечно, благодаря вам.

Надеюсь и жду от вас новых отзывов. Спасибо.

Всегда ваша,

Ортензия.

Громыко, вероятно, имеет в виду Варвару из фильма-сказки «Варвара-краса — длинная коса».