\- …я поздравляю тебя, но я к этому вообще не готов! Понимаешь?! Мне двадцать всего, а ты суешь мне свои гребаные две полоски, Маша! С этими словами мой парень покинул квартиру. Он спешил на «тот самый бой», ведь у каждого боксера в карьере случается «те самые бои», да? Когда все меняется, и ты становишься звездой. Не знаю, что там по поводу его новых регалий, но кое-что действительно изменилось. Через три дня все новостные ленты пестрили его фотографиями, на которых он буквально пожирал свою ассистентку у гостиничного номера. Три года на помойку. В тот момент, когда я увидела эти снимки, для меня уж точно не было дороги обратно. К той… почти счастливой, почти беззаботной Маше, которой я почти стала рядом с ним. — Меня занесло, Маш, — тихо сказал Тимур, а потом положил на край стола маленькую, красную коробочку, — Куражнуло. Ублюдок был краток. Я не простила измену. Коробка так и осталась закрытой. Моя первая любовь осталась замурованной на дне души — там, куда даже по пьяни не полезешь. Все изменилось через семь лет. Не по велению судьбы или случая, конечно, но даже если бы и да? Это важно? Мы уже другие люди, от тех нас ничего не осталось. Первая любовь умерла в агонии. Или все-таки первая любовь в действительности никогда не умирает, а остается с нами? Чтобы вечно сводить с ума и балансировать на грани…
Почти все те, кого я знаю, до боли обожают сантименты. Они любят делиться историями из детства, любят рассказывать о каких-то своих, особых местах или о друзьях и их проделках. Это неважно. Тема прошлого для меня — табу. Я не люблю вспоминать свой гребаный город, на котором наростами то тут, то там неловко натыканы пятиэтажки. Не люблю думать об их угнетающем цвете, о потертых фасадах. О том, сколько рвани и алкашни забивается по зиме на чердаки и распивает свои вонючие чекушки… твою мать, как еще не ослепли-то от них, да?
Я не люблю. Даже больше! Ненавижу думать о своих «приятелях», которым всегда было достаточно сесть на диван, почесать яйца и залиться очередной бутылочкой темного. Или светлого. Какие у них нынче вкусы? Без понятия. Я ни с кем из прошлой жизни не поддерживаю отношений, и если бы даже увидел кого на улице — прошел бы мимо и усом не повел.
Кто-то скажет — урод ты моральный, Аксаков, вот и весь вывод. У тебя банальная фобия гребаной провинции, но, вообще-то! Так! На минуточку! Там тоже живут люди.
И я их поздравляю! Ха! От всей души, мать его, а отрицать? Ничего не стану. Ни за что. Может быть, даже принципиально все подтвержу, ведь лучше же быть уродом моральным, чем рассказать правду. О том, что вместе с этими рожами в моей памяти возникают образ отца-алкаша, который бил меня и мать нещадно всем что под руку попадет. Однажды все зашло настолько далеко, что он привязал ее к стулу и орал: где деньги, сука?! ГДЕ ДЕНЬГИ?! МНЕ НУЖНО ВЫПИТЬ! Я ЖЕ ПОДОХНУ!
Мне было… сколько же мне было? Шесть, возможно, семь? Не суть вообще. В том возрасте я впервые получил кулаком по роже так сильно, что меня, похоже, отключило на пару секунд.
Мама очень жутко кричала…
С надрывом.
Я целый год видел ту ночь в липких кошмарах, и каждый из них сопровождался таким вот криком на разрыв. И другими: ГДЕ ДЕНЬГИ, СУКА?! Я ЖЕ ПОДОХНУ!!!
Кстати, через год он действительно подох. Сердце. Мне до сих пор жаль, что это случилось быстро и без страданий.
Казалось бы, да? Все. Мы с матерью освободились, чего тогда ты так презираешь свой город?! Ха! Скажу я вам и добавлю: ха-ха!
Мой папаша кутил так, что слава о нем расходилась волнами. Он покрывал дерьмом все, что находилось в радиусе десяти километров, и порой, даже люди, которые имели глупость поздороваться с ним за руку, попадали под гребенку общественного порицания. Что говорить о его жене и сыне, да?
Слава моего отца преследовала меня долго. В школе, в магазине, на улице. Он умер, а ходил за мной везде по пятам. Как грузная, воняющая водкой тень — и это было сложно… Матери тоже доставалось. Косые взгляды, шепотки, осуждение… полагаю, все эти прелести автоматически прикладываются к жизни в фактической деревне. Что там еще делать? Кроме как кидать камни в огород ближнего, правильно?
Мне стало дышать попроще ближе к пятнадцати, когда я впервые подрался. Тогда, к слову, со мной произошло и некое переосмысление: сила — моя, собственно, сила. И да. У меня есть к этому явная предрасположенность и талант. Порой, грешным делом, я даже благодарил отца за то, что он провел меня через ад, ведь наверно, не имей я всего этого за плечами — я бы не стал тем, кто я теперь.
Они называют меня Буйвол.
Я называю себя профессиональным боксером… с непростым характером. Из-за этого характера все мои беды, собственно. Казалось бы, да? Кому какое дело до моих высказываний и поступков? Я дерусь, я побеждаю. Все остальное никого не должно волновать, ан-нет. Мир, сука, изменился. Общество заболело толерантностью на продажу, так что теперь, если я хочу вернуться обратно к себе на Олимп, сначала, видимо, мне нужно окунуться в свое же дерьмо.
Фыркаю и ту же застываю. На мгновение мне кажется, что я слышу запах костра и предрассветного тумана. Тело покрывает озноб и мурашки, а сердце предательски встает. Честно? Я бы предпочел тоже отойти в мир иной, как мой папаша. Вот прямо сейчас! Быстро и безболезненно, лишь бы не вспоминать… не открывать тот сундук с еще более страшными демонами, которых я в нем скрываю. Они ведь вырываются, они все чувствуют.
Память — опасная вещь. Ты можешь быть самым сильным, ты можешь быть Буйволом и рвать каждого, кто осмелится выйти с тобой в спарринг, но… память убьет даже тебя.
Слава богу, не происходит ничего из вышеперечисленного.
Рядом раздается копошение, а на грудь через мгновение ложится тонкая ручка. Сука… я выдыхаю с облегчением.
— Тим? Ты чего… не спишь? — хрипло спрашивает Лида.
Она поднимает свою светлую головку и рассеянно моргает. Милые носик, глазки, губки. Хорошая девчонка. Холенная. Мужики таких любят, а я? И я люблю.
— Ничего, засыпай.
Убираю ее руку, сажусь на постели и запускаю пальцы в волосы. Мог бы и сразу уйти, но я знаю, что в этом смысла не будет. Если женщина хочет поговорить — она, так или иначе, поговорит. У меня было много разных женщин, поэтому я знаю. Неважно, кто она и откуда: модель, актриса, художница или, как в случае с Лидой — дочь состоятельного папочки? По итогу они все сливаются в одно, неразборчивое пятно…
Я его на хер шлю. Не смей! Эта территория под запретом…
— Ты же понимаешь… — начинает Лида, снова без ведома спасая от демонов внутри моей черепной коробки, — …если бы ты не подрался в клубе, всего этого можно было избежать.
Честно? Я настолько благодарен ей за присутствие и то самое спасение, что даже нотации ее — точно музыка. Прекрасная такая. Мелодичная.
Нет, все-таки Лида — не такой плохой вариант. Ты всегда сравниваешь их всех с первой, но правда жизни заключается в том, что с первой никто не сравнится. Принимай и живи себе уже спокойно. Ты не испытаешь яркой, той самой любви дважды. Ждать этого просто глупо.
Но что если… ты в принципе испытывать ее не умеешь? Или вообще. Сейчас это именно любовь, а то была юношеская страсть? Ну, правда. Кто вообще знает, как выглядит любовь? Кто-то придумал ей мерила? Нет. Поэтому, вполне вероятно, ты сейчас любишь. Не просто же так вы с ней в отношениях уже два года, да?
— Какой смысл это обсуждать теперь? — тру глаза с тихим смешком, а потом поворачиваюсь на нее и нежно касаюсь пальцами щеки, убирая с них прядку светлых волос, — Прошлого не изменить, Лид.
— Я тоже не хочу туда ехать.
— О, в этом я даже не сомневаюсь. Городская фифа, привыкшая к удобствам…
— Не называй меня фифой!
Лида морщит носик, притворно злится. Но это действительно только театр. Это мне в ней безумно нравится — она никогда не притворяется, а в цвет говорит, кто и что из себя представляет.
Какая же она? На самом деле...все не так плохо. Да, Лидия безумно избалованная, капризная девчонка, но вместе с тем она довольно-таки умная, уравновешенная. Пока моим приятелям их девушки сношают мозг, истерики Лиды я могу пересчитать по пальцам. В этом вопросе она безумно похожа на свою мать. Думаю, у нее и научилась…
Жду, пока ей надоест разыгрывать вселенскую обиду с улыбкой. Лида еще куксится пару мгновение, а потом прикусывает губу и бросает на меня жалостливый взгляд:
— Там все
Это мне в ней тоже нравится. Лида искренняя и всегда может меня развеселить.
Я смеюсь, притягиваю ее к себе за шею и оставляю поцелуй на макушке.
— Ты просто милашка, детка…
— И ты меня любишь, да? — девчонка заглядывает мне в глаза, на сердце сразу теплеет.
Лишь на мгновение я чувствую зуд, обвал и удар, но это все тоже удается быстренько развернуть в обратную от осознания сторону.
— Люблю, — мягко отвечаю ей.
Лида улыбается.
Мне нравятся такие моменты. Правда. И разве это не хорошо? Разве кто-то обвинит меня во лжи? А я сам? Разве буду сомневаться в себе? Нет. Потому что я ее действительно люблю. Похоже на то…
— Значит… может быть… ты сходишь к отцу?
Улыбка моментально схлопывается. Тепло тут же гаснет.
Вот она. Та тема, которая всегда приводит нас к ссорам: «сходишь к отцу» — кодовое слово, тропинка… к алтарю и гребаным кольцам. Нет. Этого я делать ни за что не стану точно.
— Лида… — предупреждающие шепчу.
Она тихо цыкает, отклоняется и садится. Смотрит мне в глаза прямо.
Я знаю. Лида безумно хочет за меня замуж. Возможно, она имеет на то право. Нет, точно имеет, само собой, только я ее сразу предупредил: этого я делать не стану. Никакого брака. Никогда.
— Мы вместе уже два года, — напоминает мне зачем-то.
Я морщусь и встаю. Вопреки собственным словам, на этот раз, от такого разговора я, по крайней мере, хочу попытаться сбежать. И буду бежать, пока очередной приступ не закончится!
— И что?
— И что?! Мы же через столько прошли! Я с тобой все на свете пережила, а ты…
— Я сразу сказал, что жениться не буду! — отрезаю резко.
Мой голос звенит в пустой спальне. Несмотря на то что она и непустая… как бы.
Лида смотрит мне в глаза. Застыла. Сейчас разрыдается? Нет… только не это.
Выдыхаю, опустив глаза в пол, потом хмурюсь и хрипло говорю:
— Ты знаешь, что я не стану жениться. Этого не будет. И, возможно, нам снова нужно вернуться к тому разговору…
— Я не хочу возвращаться к тому разговору! — с жаром перебивает меня.
Я снова смотрю на нее.
Лида стирает проступившие слезы и улыбается.
— Давай обсудим этот вопрос после того, как ты вернешься в Европу. Хорошо? Папа поможет и…
Тут же меня подрывает.
Ее отец имеет очень большой вес в мире спорта, и это он дал мне совет наладить дела со своей репутации через эту тупую благотворительность в гребаной провинции. Я ценю этот совет. Он был дельным, даже если мне не хочется этого делать — так правильно. Но! Что это было только что?! Шантаж? Ты мне свадьбу и кольцо, а я тебе помощь?! Замечательно!
— Я тебе проститутка, что ли?!
— Тим!
— Зачем ты сказала про своего отца?! Ты меня шантажировать вздумала?!
В глазах Лиды мелькает страх. И она, чтобы было понятно, не меня боится, а… разоблачения.
Я серьезно. У меня нет паранойи. Лида совсем не дура. Каждое ее слово — это полностью продуманный шаг, как в шахматах. Пусть я в них совсем дебил, но в стратегии кое-что смыслю. Без стратегии не выиграть бой. Те, кто считают иначе, просто поверхностные мудаки.
— Ничего не поменяется, — сухо отрезаю я, — Я никогда не свяжу себя этими ублюдскими узами, дорогая. Думай, надо оно тебе или нет? Я тебя рядом не держу.
Резко поворачиваюсь и покидаю спальню.
Меня встречает холод и тишина просторной гостиной. Подхожу к панорамным окнам, откуда открывается потрясающий вид на Москву, прижимаю к нему предплечье и прикрываю глаза.
Сказать по правде, это действительно всего одна тема, на которой мы можем поцапаться так серьезно, поэтому тут нет показателя. Люблю, не люблю? Нет, вообще об этом забудьте.
Я ненавижу брак. Не вижу в нем ничего хорошего, одно только насилие. Физическое или над личностью, оковы, а не узы. Нет! Ни за что…
И самое главное, о чем Лида никогда не узнает, да и я не собираюсь помнить: единственное кольцо, которое я когда-либо покупал в своей жизни, сейчас покоится на дне Москвы-реки. Где ему самое место… ему и всем узам в этом мире.
У китайцев есть такое выражение, и звучит оно примерно так: один день, три осени. Для нас оно может казаться странным, хотя… кому я вру? Думаю, даже мы интуитивно понимаем, что означают эти слова. Когда один день длится, как три осени…
Скучаю…
Я безумно по нему скучаю. Тимур уехал на небольшие сборы, на которых настоял его тренер. Завтра мы улетаем в Европу на его первый, серьезный бой. Ну, на таком уровне.
Тимур — успешный боксер. Уже. Ему всего двадцать лет, а в России его знают, наверно, просто все! Кто увлекается этим спортом.
Я его раньше безумно боялась. В смысле… смотреть, как бьют твоего мужчину — это не самое приятное, что может быть, и я очень часто за него переживаю. Знаю, он у меня все выдержит. Он — безумно сильный, выносливый, умный! Он — звезда! И дальше только больше. Я в него верю, хотя, признаю, что до сих пор плачу, когда болею за него от всего своего сердца…
Тимур начал свою карьеру еще в пятнадцать. Сначала завоевал наш город, потом соседние, а потом его заметили в Москве. В восемнадцать случилось сразу две вещи: в спортивном лагере ему предложили тренироваться в очень крутом зале, в Москве. А еще… мы именно тогда и познакомились.
Мне было шестнадцать. Я только переехала в наш город из Краснодара после смерти моих родителей. К бабушке по папиной линии. По маминой никаких родственников не было, она у меня из детдома.
Я не совсем знала, что произошло той проклятой весной, но потом бабушка рассказала, что мой отец… вел не совсем честный бизнес. Точнее, совсем нечестный. Думаю, она этого не хотела… в смысле, кто захочет посвящать в такие детали ребенка, который только что потерял обоих родителей в страшной аварии? Да? Но вообще-то, это очень похоже на мою бабушку. Она у меня женщина очень суровая. Порой даже жестокая…
Мне бы хотелось, чтобы все было иначе, конечно. Но это так. Некоторые вводные, как вводные уже готового уравнения: их не поменяешь. У папы осталось наследство, доля в каком-то бизнесе, о чем я тоже мало чего знала. Бабушка мне выдала лишь порцию информации, когда пятеро поджарых мужиков приехали к воротам нашего дома в Краснодаре, откуда она меня, собственно, и забирала. О чем они говорили, я не знаю, но обратно бабушка вернулась испуганная и злая. Тогда она все мне и рассказала, щедро посыпая еще не остывшую могилу сына проклятиями. По итогу мне пришлось подписать отказ на половину того, что должно было быть моим. Взамен я получила… судя по всему, жизнь и немного денег. Когда мы вернулись в город, где мне и предстояло жить, бабушка занялась покупкой квартиры для меня.
Собственно, так я и оказалась в летнем, спортивном лагере. Чтобы бабушке под ногами не мешаться, ну и вообще. Чего дома-то сидеть? Мне снова хочется верить, что бабушка сделала это из заботы, хотя частенько я и тут сомневаюсь. Она держит свой продуктовый магазин, и ей не до ребенка, внезапно свалившегося на голову.
Вот и вся история.
Стоит ли говорить, что в тот момент я ощущала себя максимально одинокой и потерянной? Думаю, нет. И что больно мне было каждую секунду — тоже. Но я встретила Тимура, и все у меня поменялось…
Кстати. Бабушке он вообще не нравится. Когда она узнала, что я связалась с Аксаковым, покрутила у виска:
А мне было плевать… я знаю, что Тимур — не его отец. Несмотря на то что рассказы действительно были страшными. Как говорят в нашем городе, он дрался, пил, крал все, что плохо приколочено. Скандалил просто постоянно! Мог устроить драку на ровном месте, за один, как ему показалось бы, косой взгляд. Притом, ему было плевать, кто перед ним: мужик, женщина или...ребенок. Короче говоря, берегов у него не было от слова совсем. Похож ли на него Тим?
Нет, непохож.
Он веселый и добрый. Он преданный. Он — мой любимый. Когда бабушка узнала, что Тимура позвали в Москву, и он уезжает сразу после лагеря, она с облегчением вздохнула:
Говорила она, не забывая добавить:
Было дико неприятно. Я помню, как попыталась отстоять Тима, как по глупости сказала, что мы не расстаемся. Он будет приезжать ко мне… На что бабушка посмеялась:
Она ошиблась, кстати. Мне было больно это слышать, но Тимур продолжал приезжать ко мне каждые выходные, а год назад, когда я окончила, наконец-то школу, он позвал меня жить с ним.
С тех пор я в Москве. С бабушкой общаюсь редко и сквозь зубы: я уезжала со скандалом, в котором было много чего неприятного. И сегодня об этом думать я не собираюсь.
Тимура не было два дня, а они для меня продлились, как три осени. Медленно. И больно. Но вот я слышу, как ключи шумят в замочной скважине, и готова прыгать от счастья!
Тем более… у меня для него подарок.
Бросаю взгляд на стол, где в антураже из свечей и бутылки шампанского лежит продолговатая, красная коробка. Там внутри то, что изменит нашу жизнь навсегда — там внутри две полоски. И я знаю, что он будет безумно счастлив!
Тимур меня любит. Я себе это не придумала, я точно знаю. Бабушка моя ошибалась, когда кляла его почем зря — это неправда! Все неправда…
Он не похож на своего отца. Тимур дома мягкий, внимательный. Он никогда на меня даже голоса не повышает! И я не могу себе представить момент, когда он мог бы меня ударить.
Нет…
Я его принцесса. Он носит меня на руках, он со мной разговаривает. Мы много смеемся и, кажется, делим душу надвое. Вот так…
Знаете? Так бывает. Ты встречаешь кого-то, а ощущение такое, словно вы уже встречались, и вы знаете друг друга — от и до. Мысли, чувства. Вы как будто перетекли в чужую душу! И остались там, как в своей собственной…
Он будет счастлив! По-другому не бывает. Да, мы не планировали ребенка, это произошло случайно. Ну и что? Разве это несчастье? Я его так люблю, что иногда мне кажется, меня разорвет от всех этих чувств! И что если ребенка как раз поэтому Бог и дает? Чтобы не разорвало…
Как глупо…
Издаю странный смешок, потом наскоро снимаю кухонные варежки и бегу вприпрыжку встречать. Тимур тут же поворачивается на меня. Его взгляд зажигается, улыбка растягивается на губах.
Замираем.
На мгновение всего, а потом он низко шепчет:
— Черт, Маня… я так по тебе скучал…
Я не успеваю ничего сказать, как попадаю в его объятия. Жаркие, горячие поцелуи. Его губы на моей коже, его шепот, пробивающий до мурашек. Моя одежда, которая кажется такой лишней сейчас.
— Стой, стой, Тим… — задыхаясь, пьяная от него, я все-таки стараюсь отстраниться.
Как же так?! Я приготовила ужин, и мой подарок...
— Ужин… шампанское… там… и…и я… — сбито шепчу, Тим резко подхватывает меня на руки и поворачивает в спальню.
— Шампанское — отказать, мне нельзя. Ужин не хочу. Все, чего я хочу — это ты.
И я чувствую, что он не врет. Дышит часто, взгляд плывет от поволоки.
Сдаюсь…
Я всегда ему сдаюсь. Иногда хватает одного движения, а я уже таю…
Страшно, наверно, так сильно кого-то желать? Любить? Дышать другим человеком? Но я не боюсь.
Тимур аккуратно укладывает меня на постель, тут же снимает футболку, и я провожу кончиками пальцев по его точеному прессу. Нет, я не боюсь… он у меня сильный, он всегда рядом, и он меня обязательно подхватит… если я вдруг упаду…
Шампанское — отказать. До ужина дело так и не дошло. У меня вообще не осталось сил на удовлетворение каких-то физиологических потребностей… кроме сна.
Вырубил моментально!
И когда я, наконец-то, просыпаюсь из-за лучика солнца, бьющего прямо в глаза, мне хочется выть. Тело безумно болит — кажется, мы снова немного переборщили…
Глупо хихикаю, потом кладу руку и сразу же понимаю, что Тима со мной рядом нет. Следом прямо в голову нокаутом бьет одна простая мысль: твой подарок остался на кухне!
Твою мать!
Моментально забываю о том, что меня буквально до последней капли выжали, вскакиваю и молниеносно залетаю в свою пижаму — майку на тонких лямках и шортики. Бегу на кухню.
Тимур действительно там. И он действительно нашел мой подарок…
Он сидит за столом, тест прямо перед ним. Я не могу понять, какие ощущения испытываю, а главное — что испытывает он, поэтому делаю вперед несмелый шаг, слабо улыбаюсь и открываю рот, чтобы что-то сказать, но… слова моментально разлетаются вдребезги.
Я еще не знаю, что вдребезги сегодня разлетятся не только они…
Тим резко поднимает на меня глаза, и в них нет счастья. Они у него синие, а сейчас похожи на штормовое море. Полное злости…
— Что это такое? — звучит его хриплый, низкий голос.
И нет. Он совсем не похож на тот шепот, который я слышала вчера. На тот, от которого у меня по нутру ток бьет и сводит внизу живота.
Это другое…
Оно заставляет меня леденеть.
Пару раз моргаю, выкручивая себе пальцы. Не знаю, что ему сказать. Что это? Ты разве не видишь?
— Сука… — обреченно выдыхает он.
Вопрос-то был риторический. Ну, правда. Ты разве не понимаешь?!
Тимур опускает голову, сжимая мой тест в одной руке. Тишина со всех сторон давит до безумия…
Я ощущаю, как изнутри превращаюсь в тонкую, стеклянную гладь. Одно неосторожное движение или слово — разобьюсь на тысячу мелких кусочков…
Даже этого было бы достаточно. Просто неосторожного слова… но этим мы, конечно же, не ограничиваемся.
Аксаков вскакивает и швыряет тест куда-то в сторону. Он ударяется о плитку? Или о кухонный гарнитур? Это неважно. Просто звук такой, словно бомбу сбросили и снесли половину мира.
А его и снесли, наверно…
Я вздрагиваю и отшатываюсь прямо в стену. Горло тут же сжимает тугой спазм, пока он ходит руками и трет свою шею.
Это же шутка такая, да?
— Ты прикалываешься сейчас? — наконец-то хрипло шепчу я.
Тим резко поворачивается и рычит.
— А тебе смешно?! Или ты слышишь какую-то шутку?! Маша! Какого хера?! Что это за дерьмо?!
Обида накатывает новой волной.
— Это не дерьмо, — стараюсь звучать ровно, хотя дыхание рвет мои голосовые связки, — Это тест на беременность.
— Да ты что?! — Тим отвратительно-гадко хлопает глазами, рассыпаясь в притворном удивлении, — А я и не знал! Зачем ты…
— Что?! Зачем я «что»?!
Обида топит окончательно. Я роняю брови на глаза и ухожу в оборону: злюсь и… болею.
Мне больно. Не такой реакции я ожидала… вообще не такой…
— Зачем ты его сделала?! — тихо рычит он.
Я складываю руки на груди и криво усмехаюсь.
— А ты не знаешь, зачем его делают?!
— Нет, я не знаю, представь себе! Ты, сука, на таблетках! Какой в жопу тест?!
Эм…
Прикусываю губу. Взгляд Тима тут же считывает мою заминку и становится тяжелее. Он делает навстречу шаг и глухо уточняет:
— Ты же пьешь противозачаточные?
Молчу. Что мне ответить?! Господи… я даже не думала, что он… он так…
— Маша, твою мать! На меня смотри!
— Я забыла их выпить! — выпаливаю.
Тимур пару раз хлопает глазами. Ну да. Я сглупила, признаю. Нельзя было так делать… но что теперь-то сделаешь?..
— Прости… повтори, что ты сейчас сказала? — снова уточняет он.
У меня опускаются руки. И взгляд.
— Пару раз я забывала принимать таблетки.
Секундная тишина. И снова БАХ! БУХ! ТЫДЫЩ!
Вздрагиваю и жмурюсь. Знаю. Это моя вина… хотя я и не думала, что у нас дойдет до этого выяснения… точнее, я представляла себе абсолютно все иначе! Что он будет рад, а когда я ему признаюсь, он скажет: Маня, и что?! Ребенок! Это же так потрясающе! Хорошо, что ты забыла! Я так счастлив!
А на деле…
Тишина давит. Липнет к коже мерзким осуждением. Я чувствую себя колоссальной идиоткой. Мне стыдно. Я себя виню…
И болею изнутри еще больше…
— Тебя врач не предупредила разве?! Маша, сука! Это… это же пиздец!
Уже нет у меня сил сдерживать слезы. Всхлипываю, делаю к нему шаг и начинаю тараторить…
— Тим, ну… прости. Да, она говорила, но я же не думала… что пару раз могут сыграть такое значение! Я...я не знала, что так все получиться! Пожалуйста… это же неплохие новости. Никто же не умер! Наоборот. У нас будет…
— Не произноси этого, — резко выставляет он палец, и я снова замираю.
Горло давит еще сильнее. Мое сердце… ноет и болит, а в груди будто бы гиря весом в тысячу тонн медленно перекатывается, перемалывая все кости.
Его взгляд — отрешенный, холодный и чужой. Я его таким никогда раньше не видела…
— Не смей произносить это вслух. Я серьезно.
— Оттого, что я не произнесу это, суть не поменяется, Тим, — еле слышно шепчу, — Ребенок уже есть.
Его губы разрезает кривая, злая усмешка.
— Я поздравляю тебя, но я к этому
— Дерь… му?
— А как это называется, блядь?! Мне двадцать всего! Понимаешь ты это или нет?! Двадцать! А ты суешь мне свои гребаные две полоски, Маша!
— Тим…
— Не надо! — он злится только сильнее, — Не надо рыдать только! Не поможет сейчас! Ты хоть понимаешь, что сделало твое это «забыла»?! У меня только начинается карьера! А ты сама?! Ты полгода отучилась! Полгода! Как же все планы?! Путешествия?! Я хотел мир увидеть! Хотел… сука! Не знаю! Просто кайфовать и трахаться…
Вытираю нос предплечьем и от обиды выпускаю свой яд.
— Ты уже потрахался. Посмотри! Последствия не вывозишь и…
— Да какие в жопу последствия?! Их не должно было быть! Ты должна была пить таблетки и…
— Нет такой контрацепции, которая исключает этот вариант на сто процентов! Его нет!
Мы тяжело дышим и, возможно, в этот момент впервые друг друга ненавидим…
Я не могу поверить. Правда. Не могу поверить, что он так отреагировал… это реальность вообще?! Или страшный сон?..
— Похер, — наконец выдыхает он и проходит мимо меня, — Я поехал.
— Что?! Тимур! Куда ты…
— Мне надо в аэропорт.
Что?!
Отчаяние накатывает оглушающей волной. Ужас сцепляет сознание. Я забываю об обиде, о резких словах его, бегу следом. Он уже надевает кроссовки…
— Тим… — шепотом зову — а там стена.
Не отвечая ни слова, Тимур резко встает, хватает свою сумку, куртку и делает в сторону выхода шаг.
Я не могу его отпустить! Мне становится еще страшнее… еще ужаснее и тяжелее. Подскакиваю, хватаю его за запястье, и Тимур тут же замирает.
Боже, дай мне правильные слова… пожалуйста…
— Тим, — снова зову его еле слышно, но не жду ответа. Всхлипываю и продолжаю: нужно говорить сейчас сердцем — и я это делаю, — Я… я знаю, что мы не планировали и не ожидали, что так произойдет. Знаю, что ребенок сейчас немного спутает нам планы…
— Немного? — хмыкает он.
Я не обращаю внимания.
— Это не приговор. Мы все еще сможем путешествовать, строить свою карьеру и учиться. Все обязательно сложится, а он или она… Тим, это же наш малыш. Ты понимаешь? У нас с тобой будет ребенок, — вытираю слезы тыльной стороной запястья, а сама…
Внутри вроде тепло, но адски пульсирует боль. Очень странные ощущения…
— Мы же так любим друг друга… разве это… плохая новость? Что нас теперь будет трое. Тим…
Я жду, что смогла достучаться. За те пару мгновений, которые мы не говорим ни слова, я даже успеваю оправдать его поступок: молодой, испугался. Черт возьми! Я тоже испугалась! Но я же говорю с ним своим сердцем, а он чувствует мое сердце! Оно ведь ему принадлежит и бьется только для него…
Он должен почувствовать! Будет непросто, но мы справимся. Обязательно справимся…
Только… моя реальность решила поиграть со мной в мазохистские игры, ведь меня снова ждет разочарование.
Тимур плавно поднимает на меня глаза, а в них я вижу только стену…
— Было столько планов, а ты просишь зарыть их в гору грязных пеленок, Маша. Вот что ты сейчас предлагаешь.
— Пожалуйста, — умоляю, — Не говори так…
— А как мне говорить?! Это правда. Вот он итог этих двух полосок: просранная жизнь и дохера пропущенных возможностей. Я должен этому радоваться, так?
Я не знаю, что ему ответить. Да и не уверена, что смогу…
Тим вздыхает и отводит глаза в сторону. Кожей ощущаю, что все, чего он хочет — это побыстрее отсюда уйти. От меня. Подальше…
— Я поеду, Маша. Поговорим потом.
— Но…
— Маш, серьезно. Потом. Мне нельзя сейчас нервничать и отвлекаться.
— Хорошо, — тихо соглашаюсь я, отпускаю его и делаю шаг назад, — Как скажешь.
Тим вздыхает еще раз, трет затылок и кивает.
— Очевидно, со мной ты теперь тоже не поедешь.
Очевидно…
— Прости, но… в твоем положении это не вариант. Ты итак постоянно нервничаешь, когда я на ринге. Теперь… такое тебе противопоказано.
Со смирением киваю.
— Хорошо.
Еще одна короткая пауза, которая ощущается на разрыв и наотмашь. Тим нарушает ее тихо.
— Я позвоню, как приземлюсь.
Киваю болванчиком.
— Пока.
— Пока…
Если честно, я до последнего надеялась, что он остановится. Был этот момент. Понимаете? Тим смотрел на меня слишком долго, и это ощущалось какой-то внутренней борьбой, но… победила в этой схватке не я явно.
Хлопок двери. Поворот ключа.
Я остаюсь одна в пустынной, холодной квартире, откуда вместе с ним ушло все тепло. Мне нечем дышать, ведь слезы душат…
Мне достаточно было одного неосторожного слова, чтобы разбиться вдребезги. Правда. Этого было достаточно, но этого показалось мало. Сверху рухнула бомба и размозжила меня до основания. А потом развеяла по ветру прах…
Иногда две полоски — это приговор. Я только сейчас это понимаю, сидя на полу и давясь слезами. Иногда — это несчастье. Это приговор…
— …как прошел полет? — спрашиваю тихо, подобрав ноги под себя на своем любимом кресле.
Сейчас — ночь. Наглые, острые капли дождя рубят по стеклу, тарабанят и только подогревают густую пустоту, что только лишь ширится.
Конечно, это очень амбициозно думать, мол, дело-то в погоде! Конечно. Во всем в принципе виноват дождь, тучи… Бог! Но только не то мы сами.
Я? Или он? За глупость и реакцию безобразную. За расставание такое. За то, что он вообще уехал! Какого черта ты уехал?! Бросил меня одну в такой ситуации! Как ты мог?!
Гребаный бой…
За чтоб ему пусто было! Да, это новый уровень, но если ты сейчас пропустил бы, разве ты снова не поднялся туда? Разве это стало бы чем-то недостижимым?!
А вдруг… да?..
Вдруг, показав себя с плохой стороны, он навсегда остался бы бойцом, каких и без него уже много! Талантливый, но безответственный. Надо это? Кому? Зачем?
Боже…
Я никогда раньше не чувствовала этого, а сейчас оно так ярко пульсирует под кожей: ощущение, будто бы у ситуации нет правильного или неправильного выхода. Понимаете? С каждой стороны есть свои доводы «за» и «против». Возможно, это вопрос приоритетов? Или я думаю так, ведомая своей обидой — не могу понять…
Поэтому все мои претензии остаются осадком в моем тихом, печальном голосе.
Тимур вздыхает. По ощущениям, он трет затылок. Он всегда так делает, когда растерян или не знает, как себя вести…
— Да… нормально. Ровно. Рядом не было орущих…
Он обрывается. Я тоже застываю.
Детей. Рядом не было орущих детей, и такая сноска была бы вполне себе нормальной, если бы ситуация тоже взяла и превратилась в другую. Но это не так. Мы имеем то, что имеем по итогу…
Прикрываю глаза, опускаю их на свои руки, которые нервно ковыряют вязаный плед.
— Ты можешь произнести это вслух, Тимур. Ты же это понимаешь?
Он молчит.
Странно так… я всегда знала, о чем он думает. Это ощущение, как будто бы я знаю его всю свою жизнь — оно не отпускало весь период наших отношений! Ты словно чувствуешь то, что чувствует он. И словно знаешь все его мысли, а сейчас… одна стена.
Я ничего не ощущаю. Меня будто обрубили, оставили в одиночестве. В пустой, съемной квартире. Под проливным дождем Москвы… где так холодно и страшно…
— Я знаю, — выпаливает он.
Знаешь? Тогда, может быть…
Я открываю рот, чтобы как-то… попытаться еще раз выйти на разговор, но Тимур меня резко перебивает и добавляет.
— Черт, мне надо идти. Тренер зачем-то зовет.
Горечь разливается по языку.
Это бред. Это наскоро. Это резко. Никуда не зовет его тренер, я-то знаю. Он никогда не зовет его в такое время, он считает, что перед боем нужно хорошенько расслабиться и отдохнуть. И вообще: делу время, а потехи час. Ночью надо спать.
Георгий — мужчина старой закалки. Кому ты врешь, твою мать?! Будто я этого не знаю…
Тимур просто хочет закончить разговор побыстрее. Он хочет от меня отделаться… точнее, не от меня, а от двух полосок…
Я это знаю. Я это чувствую. Я не могу закрывать на это глаза, ведь все настолько очевидно…
— Хорошо, — шепчу еле слышно.
Только так мой голос — это ровная линия. Я не хочу, чтобы он слышал мои слезы. Кому это нужно, да?..
Тимур будто бы на мгновение открывает занавес и снова меня чувствует. Я слышу его тяжелое дыхание, а потом такой же тихий голос:
— Я люблю тебя, Мань.
Мягко так…
И на миг мне как будто бы снова тепло…
Слабо улыбаюсь. Убираю быстро упавшие слезы и киваю пару раз.
— Мы обязательно поговорим, когда вернусь. Все решим. Хорошо?
— Хорошо…
— Пожелаешь мне удачи? — слышу его улыбку в ответ, но черт… какая же она горькая…
Снова киваю несколько раз, жмурюсь.
— Зачем? Я знаю, что ты победишь. Против тебя у него нет шанса. Кем бы он ни был…
Тимур тихо смеется.
— Ты так говоришь, потому что меня любишь, — короткая пауза, — Скажи это.
— Что?
— Что ты любишь.
— Ты знаешь…
— Знаю. Но я хочу это услышать. Скажи, Мань…
Горло цепляет спазм. Господи, хоть бы не разрыдаться в голос — нельзя. Меня давит чувство вины, понимание какое-то. Мазохистское, возможно? Но я понимаю его, а себя обвиняю только больше.
Еще сильнее, словно это вообще возможно…
— Я люблю тебя, — наконец-то получается выдавить из себя.
И это последнее, что я говорю.
И от этого разговора… все равно слишком странные ощущения. Он был похож на фикцию. Понимаете? Как попытка вернуть то, что было милыми шутками, словно так ты сможешь забыть о том, что происходит в реальности.
А как это забудешь?..да?
Я не спала всю ночь. Я очень много думала, поэтому теперь знаю, что на потолке в спальне есть три небольшие вмятины, а на подоконнике, выложенном мозаичной плиткой — триста пятнадцать черных, зеркальных квадратика.
Решение…
Мне нужно принять решение. И, наверно, оно — самое сложное в моей жизни, но… я иначе разве могу?
Представляю, что думают обо мне на том проводе: еще десяти минут не прошло, как раздался звонок. Человек записывается на аборт. Ха! Ей что?! Настолько неймется, да?!
Можно сказать, действительно неймется. Кажется, что любая секунда промедления — это одна маленькая смерть. Она и будет смертью. Цинично, возможно, но родить ребенка — не только мое решение. Он имеет право на свое мнение, и…
Господи, кому я вру…
Вчерашний разговор остался в моем сердце пульсирующей болью и диким страхом. Больше всего на свете я боюсь потерять Тимура. Я боюсь! Он… это все, что мне нужно. А ребенок? Может быть, он прав? Мы еще так молоды, у нас еще будет время…
Все обязательно будет…
Я выхожу из такси и застываю на пороге хорошей клиники. Небо, затянутое плотными, серыми тучами, смотрит на меня с осуждением, и я ежусь.
Мне бы не хотелось проходить все это в одиночку. Скорее всего, Тимур был бы со мной рядом, и так все стало бы проще. Одно его присутствие вселяет в меня силу, а сейчас… я так одинока.
Я такой одинокой и напуганной не была даже после смерти родителей…
Крепко стискиваю лямку рюкзака в пальчиках, дышу.
Дыши!
И иди… иди, малыш. Так будет правильно. Все потом обязательно случиться… когда вы оба будете готовы…
В спортивном мире все знают, что у новой звезды Тимура Аксакова есть девушка. Я ходила с ним на все бои, где да, периодически плакала. За что мне комментаторы дали ласковое прозвище: Маруся-ясноглазка.
Не знаю, почему ясноглазка, конечно… ну, да ладно. Меня показывали на огромных экранах, подвешенных к потолку, а нас с ним называли «теплой» парочкой.
Это было красиво…
И это было приятно. Правда. Нашими отношениями восхищались, ими интересовались. Маленькая принцесса, подающий надежды принц… красивая love story жестокого, кровавого спорта!
Поэтому когда Тимур победил в Европе, мой телефон просто взорвался! Мне присылали сообщения, поздравляли, просили передать Тиму, что он был — «прям огонь!».
Как он его… и так, и так, и эдак! Молодец!
Я всем отвечала от всего сердца. Ставила гору смайликов, улыбалась. Я гордилась…
Господи, как же я гордилась…
А потом наступил вечер…
Тимур мне не отвечал, но я думала, что он спит. Это нормально. Переволновался, вырубился, напишет обязательно вечером! Тренер сказал, что с ним все хорошо — до него я смогла дозвониться. Волнение немного улеглось…
Оно резко подорвалось на прежнюю высоту, когда мой телефон снова начал сходить с ума. Я готовила ужин, слушала свой учебник по анатомии.
Ничего не предвещало беды…
Я просто ждала, когда проснется Тим и говорит со мной, но вместо него на меня свалился град каких-то непонятных сообщений.
Что?..
Стоя на кухне, я не могу осознать, какого черта происходит. Если некоторые сообщения заставляют панику в груди взорваться, то… вот это последнее…
Не понимаю.
Раздается звонок.
Прямо в моих руках начинает вибрировать телефон, а на экране короткое «Ба».
Предчувствие рубит на части. Я знаю, что она не просто так звонит…
Странно, вообще. Не могу разобраться, что происходит, а внутри как будто бы уже до всего дошла за секунду. По щелчку…
Но так же не может быть… да?..
— Алло, — шепчу, стянув вбок ползунок.
Бабушка вздыхает.
— Ясно. Значит, это правда…
Перед глазами встают слезы. Руки начинают трястись, а нутро мое сцепляется в узел…
Голос царапает вмиг пересохшее горло…
— Что правда?
Бабушка молчит пару мгновений, потом издает смешок.
— Мань, не шути со мной. Весь этот ваш интернет пестрит фотографиями…
— Фото…
— Не храбрись. Все мы там были, все через это…
Я не слушаю до конца. Быстро сбрасываю звонок, падаю на стул. Пальцы сами собой лезут в браузер, потом сами по себе вбивают имя, которое я никогда не смогу забыть…
Никогда…
И того, что было дальше, я тоже не забуду.
Всемирная сеть — одно из самых потрясающих изобретений человечества. Возможно, мы и сами не совсем понимаем, как это работает, но хуже оно не становится из-за этого. Хранилище знаний, опыта, возможностей! Интернет дарит просто миллион возможностей! И я всегда этим восхищалась, а как иначе-то? Ты как будто попал в самую большую библиотеку мира! И здесь ответ на любой вопрос найдешь…
А сейчас для меня эта библиотека кажется камерой пыток.
Она услужливо подбрасывает мне снимки. Клуб, страстный танец. Его гребаная… кто она там?! Ассистентка?! Пиар кто-то там?! Кто?!
Неважно. Я ее знаю. Это Настя. Она трется о его член своей задницей, Тимур прижимает ее к телу. Его глаза закрыты. Он наслаждается…
Устал, спал… ну да, конечно. Разумеется…
Я кажусь самой себе такой… сука, тупой! Все оправдания мигом осыпаются, как карточный домик, заваливая меня сверху. Не давая вдохнуть. И вообще… ощущение такое, словно меня наизнанку вывернули и подожги.
Режет, бьет. Руки трясутся, и мне так холодно…
Телефон падает, но не гаснет. Отвратительное наказание: я вижу, как они целуются рядом с гостиным номером. Он прижимает ее к стене, она закинула ему на бедро свою лапищу.
Пальцы в кожу.
Наверно, останутся синяки… у меня оставались, когда он так делал…
Медленно моргаю. Я не плачу, я просто не могу пошевелиться…
Даже когда слышу, как открывается дверь. Я не двигаюсь, упрямо смотрю в одну точку. Сколько прошло уже? Не знаю… но у меня будто весь мир сгорел дотла, и мне ничего уже неважно…
Тихие шаги. Я чувствую их кожей. Запах родной, ставший вмиг чем-то далеким и чужим… чем-то, что навсегда останется в моей памяти триггером для адской боли. Своеобразный такой пусковой механизм.
Тимур останавливается в дверном проеме. Он молчит. Я тоже.
Плавно поднимаю на него глаза, и мне не нужно ничего спрашивать. Я уже все знаю… по одному взгляду… ты всегда знаешь и понимаешь все по одному взгляду, особенно когда любишь так сильно и знаешь настолько наизусть…
Меня занесло, Маш, — тихо, хрипло произносит Тимур, потом лезет в карман своей куртки и достает оттуда красную коробочку, которую кладет на кухонный гарнитур, — Я не… хотел, чтобы так. Куражнуло просто.
Цепляюсь за коробочку взглядом, на душе становится еще гаже. Еще больнее.
Хуже стократно!
Отвожу глаза и хмурюсь. Слез все еще нет, хотя все мы понимаем, что только пока. Когда станет не так больно, мне будет снова так же больно, но уже в полноценной истерике…
— Будет забавно, если она тоже от тебя залетела, — говорю хрипло.
Тимур шумно выдыхает, упирается все в тот же гарнитур и отгибается назад.
Молчит.
Я медленно выдыхаю и киваю.
— Поздравляю с победой…
— Блядь, все вообще не так должно было быть! — взрывается он, сносит графин с водой, и тот летит на пол, разбиваясь на тысячу осколков.
И все равно этого мало будет, чтобы догнать меня хотя бы на пару миллисекунд, ведь от души моей осталось еще меньше.
— Ты со своим… сука, сраным сюрпризом…
Усмехаюсь и киваю, глядя в одну точку.
— Ясно. То есть, это моя вина. Правильно?
Тимур молчит.
Довольно долго, чтобы определить самой: да, твоя.
— Я просто хотел выдохнуть и не думать о том, что меня ждет дальше, — наконец-то говорит тихо, — И меня слишком занесло.
— Ясно…
Киваю еще, потом встаю и поправляю трясущимися руками свои шортики.
— Можешь больше не переживать.
— Маш…
— Не надо, — прикусываю щеку изнутри, чтобы не зарыдать.
В голове бзик такой вдруг взрывается: ни за что не покажу ему своих слез! Ни за что! Он мне больше никто. Он ни на что не имеет права! Ни на одну мою эмоцию! Нет! Хватит…
Ты меня уже достаточно унизил, дорогой…
— Я сделала аборт, — смело заявляю, глядя ему в глаза, — Так что мой сраный сюрприз больше не в приоритете.
Тимур резко роняет брови на глаза. Смешно. Я почти поверила, что тебе жаль...
Касаюсь взглядом красной коробочки, издаю смешок.
— Свой
— Она не моя…
— То есть… — с губ срывается ядовитый смешок, — Ты с ней не спал? Это хочешь сказать?! Ну, давай. Скажи. Попробуй. Никогда в жизни не поверю!
Тимур опять молчит.
Такая тупость…
Мы были самыми родными людьми, а теперь между нами огромная пропасть в те эти счастливые воспоминания, которые теперь не греют, а разрывают на части.
Вот так бывает… знаете? Вот так это и происходит. Самая большая ненависть рождается из самой большой любви…
— Мань… прости меня… — зовет меня тихо, а я тихо усмехаюсь, опускаю глаза и киваю.
— Прощаю. И прощаюсь. Не смей больше даже имени моего произносить, ты для меня сдох.
План дает сбой на этих словах. Почему? Я не знаю. То ли боли стало слишком много, то ли просто что-то опять в голове моей исказилось, но я произнесла эти слова с таким отвращением, с такой ненавистью и так прямо глядя на него, что… даже не знаю, как осталась жива после этого.
Я, правда, не знаю.
Выдержать разбитое сердце — половина дела, а вывести всю ту ненависть?
Я знаю, что никогда больше не буду уже собой. Знаю, что умерла в тот момент, глядя ему в глаза — я умерла.
Он меня убил.
Забрал мою невинность, мою душу, а потом просто размазал, как размазывал всех своих оппонентов на ринге.
— Бабушка была права, — роняю слезы, но быстро стираю их. Губы расползаются в жестоком оскале, — Ты — это твой гребаный папаша. Это в твоих генах, и я не жалею. Слышишь?! Я не жалею, что этот ребенок никогда не родится! Плодить твои гены...нет уж, спасибо. С горкой одного тебя хватило, ублюдок чертов!
Тимур медленно моргает, его лицо натягивается как маска.
Я знаю, что сейчас делаю ему очень больно, и это, пожалуй, удар ниже пояса. Правда. С другой стороны, трахать бабу, пока я здесь переживаю все это… как там было? Дерьмо? Именно так. Пока я одна разгребаю то дерьмо, короткое мы заварили вместе — это честно?! Бросать меня — честно?! Предавать… так жестоко… разве это честно? Убивать меня…
Все это нечестно, но сейчас мы хотя бы сравняли счет. Или нет? Кажется, мне этого безбожно мало...
Я задыхаюсь от слез, от боли, от отчаяния. Смотрю на него...и не вижу...не понимаю...как?! Как можно было так...поступить со мной?! За что?! За ребенка?!
— Не могу понять, как ты мог... - прикусываю губу до крови, чтобы заткнуться!
Не смей! Никаких вопрос. Ничего! Не смей!
— Мань, это...
— Нет, заткнись! — визжу, резко прижимаю руки к ушам.
Жмурюсь.
Все, лишь бы не видеть и не чувствовать.
Ха! Не хотела, чтобы он видел. Хотела быть гордой...сильной...хотя бы здесь остаться привлекательной, а не дебильной тряпкой, которую тилипает, как будто паралич разбил!
Какой позор...
Дыши, твою мать! Не смей! Не смей показывать ему...ничего!
Жмурюсь, стараюсь уровнять дыхание, крепко держась за грудь, но понимаю. Ничего не получится...
Как? Если ты разбит изнутри, если ты сгорел, если тебе перемололо. Как?..
Резко срываюсь с места, пробегаю мимо в комнату. Все, чего я хочу: это никогда его больше не видеть...
Я помню все.
Каждый вздох мой тогдашний, который изнутри разрывался снарядами. Помню каждую слезу, которая стекала, а за собой тянула длинный кислотный след. Я помню, как эти слезы жгли мою кожу, а изнутри меня перемалывало.
Помню, как легко он меня отпустил…
Это было последнее, что я ему сказала. Последнее, что сделал он — не пошел следом за мной. Тимур не упрашивал, не умолял остаться. Он не пытался объясниться, извиниться, выкрутиться. Вообще, он ничего не говорил. Когда я уходила, Аксаков сидел на стуле и смотрел перед собой. Он даже головы не повернул, будто бы это для него ничего не значило…
Так мы попрощались. Так мы увиделись в последний раз, и все. Аксаков не звонил мне. Не писал. Не искал встречи. Я не скажу, что мечтала об этом, хотя, наверно сейчас, можно уже признать, что мечтала? Полагаю, что можно. Конечно, я мечтала. Особенно когда совсем сложно было — я мечтала, как он приедет, упадет в ноги и умолять станет о прощении. Честно? Мне бы хватило банального «извини, я ошибся», вот насколько сильно я его любила.
Простила бы. Можно говорить сколько угодно о своей гордости, о независимости, о самоуважении, только в моменты агонии плевать я на все это хотела: я бы его простила. Не знаю, как потом, так что, скорее всего, хорошо, что ничего не изменилось. Он строил свою карьеру и развлекался, а я…
В целом, уже неважно, что я. Семь лет прошло, и вся эта драма теперь значения не имеет. Уродливый конец тупых отношений — все, можно сказать, закономерно. Я давно ими не болею, а помню все это лишь из-за того, что ящик хранения вскрыт. Не без повода.
Вдали гремит гром, ночное, темное небо разрезает косая, ярко-синяя молния. Я молюсь. Никогда раньше этого не делала и уже давно ни о чем высшие силы не прошу, а сейчас — умоляю. Весь город обклеен его проклятой мордой, из каждого утюга восторженные отзывы: Тимур Аксаков возвращается обратно домой! Он будет финансировать детский, спортивный центр под лозунгом: всем детям — спорт!
Охренеть, конечно. Типа благотворительность… ну да. Да, разумеется. Тимур Аксаков никогда детей не любил. Очевидно. И ему глубоко насрать на жителей этого города, а то с чего бы не приехать? Ну так. Хотя бы ради старых друзей — не-е-ет, зачем? Как только мы поднялись на небосклон, где ярко сияем до сих пор, все старые связи были порваны и забыты. Понимаете? Не по статусу нам. И друзья, и девушки…
Морщусь от тупых мыслей. Я не ревную. Все действительно закончилось… не тогда, конечно, но семь лет прошло, и я свое отболела. Просто… это ведь такой бред! Никогда не поверю в благие намерения этого человека. Я особо не слежу за его жизнью. Вначале била себя по рукам, а потом… как-то уже не до этого было, но… ха! Последние события предполагали именно такой поворот событий.
Как только я сбросила с себя шок от отжившего призрака моего наивного прошлого, все-таки полезла в интернет и по старой привычке вбила его имя в поиск. Он как будто бы надо мной посмеялся — снова ностальгия накатила… каждый раз, когда я вбиваю это проклятое имя в поиск, оно выдает мне самую «лучшую» информацию в моей жизни!
Первым я увидела снимок с его теперешней девушкой. Вообще, их было много, но эту называют «будущей миссис Буйвол». Фу, конечно, звучит просто отвратительно, хотя она явно не против.
Ее зовут Лидия.
Выгодная партия, кстати. Не то что та Настя — как я, шавка безродная. Не-е-ет, эта у нас «спортивная принцесса». И не в том плане, что она тоже заслужила какие-то регалии, а в том, что родилась в правильной семье. Ее отец, в прошлом боец тяжелого веса, сейчас является одним из самых крутых «продюсеров», скажем так, этой отрасли. Он и Аксаковым занимался. Его продвижением. Видимо, там они и встретились…
Ой, боже. Как мне плевать… Не в этом дело. У Тимура проблемы, и вот почему он решил внезапно вспомнить о своём прошлом.
Его характер всегда был… непростым. Несмотря на то, что Аксаков профессиональный боксер, а они почти всегда держат себя в узде, он спокойствием не отличался никогда. С восхождением и обретением популярности ситуация только усугубилась. Частые драки, грубые высказывания, другие «фокусы» создали ему весьма негативный образ, а последняя ситуация окончательно вывела из себя европейскую, спортивную элиту. Его выперли. Ха! И посмеяться бы, конечно, только по итогу то, что я могла бы мысленно окрестить «бумерангом», удовлетворения никакого не принесло. Одни проблемы. Ежу понятно, что он делает теперь и почему он это делает, а тот кто верит в его «широкую душу», и я сейчас не шучу, если что, в прессе этот порыв именно так и окрестили. Тимур Аксаков и его широкая душа, чистые порывы! Ха! Господи, какой бред… но да. Статей было в достатке. В них писали о том, как Аксаков переосмыслил свое поведение, о том, что он проработал весь свой негатив и пришел к выводу, что помогать — это то, что сможет излечить его душу…
Чувствуете, как двулично звучит? Я да. Уверена, будущий свекор или команда личных, цепных зверушек Тимура всю эту стратегию вывела и теперь преподносит за чистую монету. Мол, хавайте. Вы же идиоты.
Ну да. Мы же идиоты…
Слегка закатываю глаза и чуть толкаю чашку с чаем ногтем. А потом снова начинаю мысленно умолять:
Всего три дня. Мне нужно пережить три дня и все! Тимур Аксаков приезжает домой на три дня! Открытие центра и пресс-конференция. Наверно, проходка по былым местам славы с какой-нибудь знаменитой блогершей, берущей интервью — а что? Это логично. Уверена, что конечная цель Тимура — это вернуться обратно в Европу, ведь это все, чего он когда-либо хотел, поэтому сейчас он будет максимально работать на свой святой образ, так что это логично… И слава богу, в нашем городе есть не одна-единственная гостиница, в которой я работаю. Жизнь — весьма переменчивая штука, а за семь лет? Все может измениться вообще до неузнаваемости.
Наш город теперь — это не то же самое, что было раньше. Ничего удивительного, конечно. Два часа до Москвы — это очень маленькое расстояние, особенно учитывая скорость, с которой наша дорогая столица расширяется.
Все-таки не резиновая. Да и, наверно, вырваться из каменных джунглей тоже очень хочется, поэтому теперь в нашем городе много москвичей. Они массово скупают здесь землю, а где-то год назад вообще. Какой-то крутой инвестор взял и забабахал модный «курорт», скупив половину нашего леса у знаменитой системы озер. Да. У нас они, наверно, чуть ли не единственная достопримечательность: чистые, как слеза младенца! И красивые, хоть сейчас ставь мольберт, бери краски и рисуй великие шедевры, чтобы даже Шишкин локти потом кусал. Теперь их прямо оккупировали модные блогеры или чьи-то там жены. Местные бухтят, конечно, однако больше так… для острастки. На самом деле, все, даже самые глупые люди, прекрасно понимают, что этот комплекс вдохнул новую жизнь в нашу унылую панораму. Город начали облагораживать, строить торговые центры и рестораны — и все благодаря тому инвестору и его нашумевшему «Life».
Даже меня он безумно привлекал, хотя я изо всех сил старалась держаться от всего такого подальше.
Было безумно страшно. Встретить внезапно кого-то из прошлой жизни мне хотелось меньше всего, но… условия работы там бомбические, опять же — деньги. В своей гостинице я получаю за неделю меньше, чем там зарабатывают за несколько смен! Поэтому, очевидно, все свои страхи я спрятала подальше вместе с гордостью и отправилась на собеседование.
Спойлер: мне отказали.
Было очень неприятно. Я не скрою, что в тот момент для меня этот отказ стал диким ударом. Много плакала… горько. Ну а что поделаешь? Теперь я, конечно, не забываю и за этот отказ Бога поблагодарить. Очевидно, Аксаков остановится там. Очевидный выбор для его пресс-конференции. А в мою гостишку он и носа не сунет — не царское это дело. Мелковато. И отлично! Так что, по итогу, все, что происходит — к лучшему.
Тихо усмехаюсь, и вдруг звучит хриплый голос.
— Чего ты там скалишься?
Вздрагиваю и резко открываю глаза. На пороге стоит бабушка, завернутая в свой любимый, нежно-лиловый платок. Ну, он когда-то таким точно был, а сейчас уже давно поистрепался, да потерял свой вид. Ничего страшного. Я помню его слишком хорошо, чтобы когда-нибудь это забыть…
Отвечаю хрипло.
— Извини, конечно, но ты, как кошка. Крадешься тихо.
Бабушка усмехается, заходит на веранду, прикрывает за собой дверь и ковыляет к столу. Я не очень хочу, чтобы она это делала, но молчу. Знаю — не поможет, ведь если моя бабуленька решила что-то сказать, она непременно это сделает. Даже если она это говорила миллион раз раньше…
— Видела недавно в вашем интернете видео про кошку.
— И какое же? Их там очень много.
Меланхолично потираю стол, вдали снова раздается громовой раскат. Бабуля выглядывает в одно из десяти маленьких, квадратных створок, хмурится. Шипит себе под нос:
— Надеюсь, града не будет. А то, собака, побьет всю мою рассаду…
— Какое видео, бабуль?
Вздыхает обиженно. Ну да, я снова не оказала должного внимания ее рассаде, понимаю. Мне следовало бы обнадежить или посочувствовать, только… не сегодня и не сейчас. Я просто хочу побыстрее закончить этот разговор, которому, так или иначе, суждено случиться.
Ну же. Давай. Жги…
— Та… — отмахивается она, — Мол, мужик хочет увидеть «кошечку во мне», а во мне живет только кот из Мастера и Маргариты.
— Кот-Бегемот.
— Да, он самый.
— Баян.
— Что?
Издаю смешок и мотаю головой.
— Ничего. Давай сразу к делу перейдем, ладно?
— О чем это ты…
— Бабуль… не надо. Я тебя очень люблю, но твои эти «заходы издалека» меня дико раздражают, — открываю глаза и смотрю точно на нее, — Говори, что ты хотела сказать, и закончим с этим.
Бабушка поджимает губы и с нареканием глядит в ответ. Она все такая же строгая, резкая, порой безумно грубая женщина, только теперь я не могу и никогда не назову ее жестокой. Язык не повернется. Не после всего того, что было…
Куда я поехала после Москвы? Разумеется, к ней. И что она сделала? Бабушка ничего у меня не спросила. Она просто дверь открыла пошире, помогла вещи затащить, а потом сделала мне какао с вафельными трубочками.
С тех пор и живем так… хотя она уже давно не боится меня обидеть или ранить. Либо считает, что я все забыла, либо просто не считает, что я имею право и дальше сопли на кулак наматывать. Второй вариант, кстати, более вероятный… ну, да ладно. Я с ней согласна даже, но… все равно. Разговор, который мне предстоит — как тому самому Бегемоту против шерсти. Или по-простому: уж точно никакого «не шалю, никого не трогаю, починяю примус». Все на максималках. Я еле себя сдерживаю…
Скрипит табурет. Бабушка опускается на него, кладет свои руки на стол и чуть хмурит брови, отчего ее морщинки становятся еще глубже.
— Не хочешь «вокруг да около», Марусь?
— Не хочу.
— И хорошо. Я тоже всего этого не люблю, знаешь ведь…
Смешок вырывается из груди, я взмахиваю рукой с приглашающим жестом, мол, давай. Жги.
Бабушка неодобрительно качает головой. Пусть я всем своим видом и показываю дикое отторжение, и она знает, что мне не понравится то, о чем она будет говорить дальше, а разница-то в чем? Ее это не остановит.
Моя бабуля… ее надо знать довольно хорошо, чтобы любить. Наверно, я знаю, потому что люблю… вот только оттого не легче мне переносить ее фирменную черту: убежденность в собственной, абсолютной правоте. Если она считает, что то, как она думает — правильно, значит, это правильно. Точка.
— Сколько это будет продолжаться, Марусь?
Ну вот. Стартанули…
Поджимаю губы и перевожу взгляд в окно. Там хоть глаз выколи… даже гроза притихла. Подслушивает, наверно…
— Тебе двадцать пять всего! А ты от всего мира закрылась! Это неправильно и…
— Я тебя перебью сразу, окей? — холодно чеканю, потом смотрю на нее прямо и жестко, — Как ты себе представляешь по-другому? Что мне прикажешь делать?
Бабушка прищуривается.
— Ты со мной в эти игры не играй, Мария! Знаешь, что тебе делать. Ты. Прекрасно. Это. Знаешь.
— Нет.
— Маша…
— Я сказала — нет!
— Господи, вы посмотрите на нее! Гордая, значит?!
Кулаки непроизвольно сжимаются до белых костяшек. В такие моменты я забываю обо всей своей любви: я ее люто ненавижу…
Какого черта ты несешь?!
— Тебе двадцать пять!
— Я знаю, сколько мне лет!
— И что?! А?! Что?! Нравится такая жизнь?! Работаешь, света белого не видишь! Сразу домой! Ма-ня! Ау! Окстись! — бабушка щелкает пальцами перед моим носом, — Так вся твоя жизнь пролетит, а ты и не заметишь!
Спокойно. Дыши.
На миг прикрываю глаза, потом резко расслабляюсь и тихо у нее спрашиваю.
— Еще раз: что ты предлагаешь? Не работать и…
— Да при чем здесь это, Мария?! Сама судьба тебе решение в руки подкидывает, а ты…
— Я сказала — нет! — рычу.
Бабушка тут же шипит в ответ.
— А ну-ка! Не ори мне тут! В моем доме не сметь…
— Если тебя не устраивает что-то,
— Ой! Напугала! Маня, давай-ка не драматизируй тут, а то ишь! Все режиссеры турецких сериалов сбегутся, реплики за тобой записывать начнут! Разошлась!
Шумно выдыхаю. Бабушка склоняет голову вбок и цыкает.
— Куда ты поедешь, скажи мне? Будто бы ты еще можешь что-то в этой жизни выбирать. Очнись! Ты — несвободная и…
— Это был мой выбор.
— Ой, я с нее не могу. Откуда в тебе это?!
— Что «это»?!
— Да то самое! Мой выбор… тьфу ты! Дура! Гордая, да?! А он там на своих милльонах лучшую жизнь живет…
По-мо-ги-те…
Прикрываю глаза, потом тру лоб и уже тихо отвечаю. Запал потух. Думаю, временно, конечно… судя по бабушкиному боевому настрою, она сумеет снова разжечь мои внутренности…
— Бабуля, что ты несешь… какое я имею отношение к его «милльонам»?!
— А то ты не понимаешь. Самое прямое! Он тебе должен! За все! Должен!
Опускаю руку. Она с грохотом падает на стол, а я смотрю ей в глаза и просто не понимаю: зачем же ты это делаешь? Все ведь сама понимаешь…
— Я прошу тебя. Остановись сейчас — это просто нелепо.
— Нелепо то, что ты пашешь как лошадь, Мария. Ты молодая девка! Тебе гулять, жизнь свою устраивать, а ты?! Работа-работа-работа. Когда ты в последний раз себе что-то покупала?! Хотя бы какое-нибудь вшивое платьице! Ладно, проститутка эта подарила — спасибо большое!
— Бабушка! Алена не…
— Да плевать мне на твою «Алену»! Я тебе про Фому, она мне опять про эту… Аксаков там сладкую жизнь живет, бед не знает! Вон! Спонсирует спортивные центры! А ты в одном и том же ходишь уже третий год! Сапоги себе зимние приличные купить не можешь! Хорошо придумали! Князь и дебилка! Искалечил тебя всю, а я же предупреждала! Я говорила тебе, что он — клоака, а ты мне что?! Знаем мы что! Пусть платит теперь и…
Ну вот… я же предупреждала. За одну секунду я снова вспыхиваю. Лишь от одной мысли
— Я ничего не буду говорить! — резко встаю и снова повышаю голос.
«Искалечил» — больно бьет. Прямо в самое нежное место…
— Я не стану перед ним унижаться! Ясно?! Хватило мне по горло! Пусть своими деньгами подавится, пусть спонсирует хоть три центра, я не стану перед ним на коленях ползать и о чем-то его просить! Хватит!
— Маша. Сядь.
— Я сказала — хватит! Этот разговор закончен. Не буду надеяться, конечно, что раз и навсегда, ведь ты как глухая!
— Мария!
— Что?! У нас всегда один и тот же итог: услышь меня наконец! Я тебя умоляю: остановись. Хватит говорить о нем, хватит подбивать меня на какие-то тупые подвиги! Семь лет назад мы оба сделали свой выбор, и ничего не поменялось! Я не хочу его видеть! Никогда! Надеюсь, три дня пролетят так быстро, как это только возможно! И мы с ним не встретимся. Все! Спасибо за шикарное утро, я в душ. Мне надо быть на работе через полтора часа.
Резко поворачиваюсь и ухожу. Лопатками ощущаю осуждающий взгляд бабушки.
Конечно, она не отступит. Меня ждет сложные три дня, и я еще не раз услышу все эти претензии и нотации, но главное — пусть мы, пожалуйста, не встретимся.
Умоляю.
Пусть мы не встретимся…
Ха!
Кто-то наверху в момент, пока мне в лицо били капли из душевой лейки, потирал ручки, предвкушая потрясающую сцену, которой действительно позавидовал бы любой турецкий сериал. Потому что и на этот раз я не «пролечу», а «залечу по полной». Извиняюсь за невольный каламбур. Но да. По полной… дальше просто некуда, глубже не существует. С того дна уже никто не постучит тебе по крышке, ведь ниже просто не бывает!
Но пока я этого не знаю, само собой, поэтому надеюсь. Всей своей «искалеченной» душой на что-то лучшее, снова наступая на те же грабли: надежда — самый суровый палач, и в конце концов, именно она тебя и калечит. Не чьи-то поступки или их отсутствие, а надежда, которая дарит тебе иллюзию тепла и «всебудетхорошо», а потом жестко ее забирает, выбивая почву из-под ног. Оставляя задыхаться в невесомости…
Я почти всегда могу включить в своей башке белый шум, чтобы отгородиться им от раздражающих обстоятельств. Научился. Наверно, вы подумаете, что благодаря спорту? Сборам? Боям, перед которыми просто жизненно необходимо сесть, собраться и выйти абсолютно сосредоточенным. Целым. Да, вы будете правы. Это действительно так: на ринге нет места эмоциям, всполохам, неуверенности. Особенно туда закрыта дорога рассеянному вниманию или полету мысли куда-то туда, где тебя быть физически не может.
Нет.
Сразу нет — попрощайся с любыми высотами, если ты вовремя не можешь отринуть все ненужное в данный момент и сделать дело. Отдаться ему на сто процентов! Но… все-таки я научился абстрагироваться не в спорте.
В детстве.
Когда за стенкой происходит лютая дичь, ты слышишь крики, плач, мольбы прекратить вести себя, как кусок говна, которые никто и никогда не слышит, а только раскручивает-раскурчивает-раскручивает ситуацию, возводя ее в абсолют абсолютного треша — для хотя бы какого-то функционирования жизненно необходимо вовремя отключиться.
Ха! И да, это еще одна вещь, за которую я, как бы, благодарен папаше. Пусть этого и недостаточно, чтобы затащить меня к нему на могилу — я там был только на похоронах. И то. Чтобы с матерью рядом побыть, и чтобы незаметно плюнуть ему на гроб.
Но сейчас не об этом.
Мой сегодняшний сон — полное дерьмо. Я почти не сомкнул глаз! А когда это сделать удалось, меня снова преследовали образы того, чего я помнить не хочу.
Она.
Периодически со мной такое случается — это тоже стоит признать, хотя признавать я это не хочу от слова «совсем». Но да. Притом я не скажу, что в течение дня вспоминаю о ней, просто может что-то случиться. Я увижу какую-то деталь, которая мне о ней напомнит? Или услышу тупую песню по радио или в магазине. И все… и тотал.
Казалось бы, да? Разве этого достаточно? Но да, поверьте. Достаточно. Даже если я буду думать, что смог отринуть чувства, быстро отпустить и забыть — хрен там плавал, как говорится. Стоит мне закрыть глаза, и она снова появляется…
А я опять хочу сдохнуть.
Ненавижу ее. Черт возьми! Порой я так сильно ее ненавижу, что дышать не могу. И каждый раз меня преследует этот проклятый запах — она пахла, как рассвет…
Согласен, поэтичный бред. Как может пахнуть рассвет? Это не вещь, физического воплощения не имеет, а… а я, сука, знаю, что он имеет запах. Цветы, немного меда, ванили. И очень много тепла — вот как она всегда пахла…
Твою ж мать…
Чуть сильнее сжимаю руль, на мгновение жмурюсь, а потом останавливаю машину на заправке. Лида кривит носик тут же:
— Серьезно?! Заправка?
— Ты сказала, что хочешь в туалет — иди, — цежу сквозь зубы.
Вот оно. Я обычно всегда могу абстрагироваться от дебилизма и раздражающих моментов обыденной жизни, даже ее раздражающих моментов! Но сегодня не тот день.
Не тот.
Клянусь, я еле сдерживаюсь, чтобы не послать ее на хер, и это лишь из-за того, что она, по сути, ни в чем не виновата. Ни в чем…
— Хочешь, чтобы я столбняк подхватила?! Тимур!
— Что ты мне примажешься сделать?! — резко поворачиваюсь на нее, — Может быть, развернемся и поедем в Москву, ты там поссышь, и мы…
— Фу!
Лида повышает голос, потом резко открывает дверь, и, прежде чем выйти, одаривает отвратительным, назидательным взглядом.
Ну да. Сказанул грубость — мы такое не любим, но и мне сейчас плевать.
— Купи мне сосиску, — кидаю небрежно, она аж деревенеет.
Тупая была просьба, я даже не знаю, какого черта меня дернуло. Чтобы Лида?! И купила мне сосиску на заправке?! Ага, три раза жди. Скорее ад замерзнет, правда, ну да ладно. Ты, главное, жди.
Остаюсь один.
В салоне тепло, пахнет ее духами. Да! Я вдыхаю их жадно, я за это благодарен. Даже если бы она обделалась в моей тачке, я бы не злился, а был благодарен. Все что угодно, лишь бы не рассвет…
Закрываю глаза, откидываюсь на спинку сидения. Из динамиков раздается меланхолия…
Я не замечаю, как пролетает время. Меня уносит обратно, в момент, когда все было закончено. Разрушено. Когда уже ничего нельзя было исправить…
— Все! — Лида злобно открывает машину, плюхается на сидение и шипит, — Поехали отсюда быстрее!
Конечно же, никакой сосиски она мне не принесла. Хочется закатить глаза, но да ладно. Хер бы с ним.
— И можешь вырубить эту быдло-музыку, а?! Я уже устала…
Пиздец.
— А можешь закрыть свой рот?! — срываюсь, резко переведя на нее взгляд.
Лида застывает.
Стоп.
Откат.
Я не должен вести себя так. Я должен помнить, что она ни в чем не виновата… другая — да, но не Лида.
— Прости, — выдыхаю, прикрыв глаза и потерев переносицу, — Я не хотел…
— Не надо со мной так разговаривать.
Снова ощущаю приступ сучьего бешенства. Ненавижу с ней ссориться в основном поэтому: извиняться будешь до морковкина заговенья. Лида быстро ситуацию не отпускает, зато поставит тебя раком и будет драть, пока ей самой скучно не станет. Спойлер: скучно ей не становится никогда.
А-а-а! Сука, держи ты себя в руках!
Опускаю руку, перевожу на нее взгляд. Можно же объяснить? Вдруг прокатит?
— Ты прекрасно понимаешь, что мне сложно возвращаться обратно. Это ни хрена не тайна, Лида. Можно меня не трогать сейчас? Такая опция у нас есть?!
Она стервенеет.
Вот, серьезно. Если кто-то когда-то бывал на моем месте, он прекрасно меня понимает: взгляд становится жёстче, губы поджимаются. Не-а. Ты так просто не выскочишь, приятель…
— Я все понимаю, — цедит она медленно, продолжая долбить меня взглядом, — Но я здесь ни при чем. Не разговаривай со мной в таком тоне. Я тебе не тряпка.
Бла-бла-бла.
Окей. Знаешь, окей? Плевать? Отвали от меня только.
Молча переключаю музыку, завожусь и резко стартую. Салон погружается в густую, напряженную тишину. И хорошо. Мне так сейчас на все насрать… пережить бы эти три дня и не встретить никого из своего прошлого. Точнее, только главного монстра моего прошлого, на остальных — похер. Лишь бы не она…
Перед тем как сюда поехать, я четко понимал, что не будет ничего гладко. Гриша заверил, конечно, в обратном. Когда мы с Лидой приехали к ним, откатали стандартную программу с «семейным» ужином и обменам любезностями, а потом закрылись в его кабинете, чтобы обсудить дела, он так и сказал:
Ну да. Я знаю. Уже довольно давно варюсь в этой каше и прекрасно понимаю, чего от меня ждут и чего хотят. Это не проблема. Проблема в месте, но это тоже окей. Главная проблема — я абсолютно точно знал, что ничего не будет «схвачено».
Снова спойлер: так и получилось.
Когда мы приехали в забронированную гостиницу, слава которой даже до Москвы добралась, первое, что мне выдали: извините, у нас произошло ЧП.
За-ши-бись.
У меня как сигнализация в мозгу сработала, а с губ сорвался глухой смешок. Уж кто бы сомневался, ага?
Если коротко, домик, который мы с Лидой сняли, затопило. Свободных у них не было. Вот так…
Потираю руки, глядя на скуренную наполовину сигарету в небольшом атриуме гостиницы, тихо цыкаю. Нас направили сюда, оплатили лучший номер, но все равно — это абсолютно не то, на что рассчитывала Лида. Она пошла на инспекцию. Сочувствую администратору и горничным, их ждет очень нелегкий разговор, а я… пока тут.
Птички поют, солнышко типа светит. Дыши — раздуйся, а я курю и думаю лишь о том, что еще за сюрпризы меня ждут, как вдруг…
— Разве тебе можно курить?
Детский голос сбивает поток мыслей. Резко поворачиваюсь, поднимаю брови. Передо мной стоит пацаненок в кислотной худи, спортивных штанах серых и в шапке. Шапке?! Еще убогой какой-то. Ярко-рыжей с огромным помпоном, что больше его головы раза в два точно.
На кой хрен ему эта шапка?! На дворе конец мая!
Ай. Мне-то какая на хрен разница? Я детей не люблю. Вообще. Пошли они все к черту…
— Только у сопли я не спрашивал мнения, — отрезаю.
Отворачиваюсь, делаю затяжку. Нелепое создание не уходит — чую взгляд в спину. Боже…
— Что еще? — стреляю в него глазами.
Мелочь щурится.
— Грубый ты какой-то.
— По всем параметрам дерьмо, да?
— Еще и ругаешься. При мне же типа нельзя?
Убейте меня. Стыдить вздумал?!
— Слушай, шел бы ты отсюда, да? Я не горю желанием общаться. Если непонятно.
Пацаненок продолжает стоять и щуриться, и нет. Я не питаю надежды, что меня услышат — не уйдет он никуда. Я просто чувствую это! А дальше вижу, рот открывает, ляпнуть хочет чего-то, но…
Раздаются шаги. Он резко поворачивает на них голову, потом отгибает уголки губ вниз, смотрит на меня жалобно и, не сказав ни слова, ныряет за огромный, такой же нелепый фикус.
И что это было?!
Пару раз моргаю в шоке. Тем временем в атриум вваливается женщина в возрасте. На ней надета серое платье, форменное. Скорее всего, горничная?
— Ой, — замирает она, испуганно лупит глазами.
Мне безумно хочется побыть сволочью еще немного, фыркнуть там… или, не знаю, что-то сказать саркастичное, но я не могу себе этого позволить. Уважение к возрасту, все такое… нет. Нельзя. Поэтому просто отворачиваюсь и делаю еще одну затяжку. Женщина переминается с ноги на ногу, еще пару мгновений глядит, а дальше, видимо, посчитав мою тишину за «добро», делает шаг и тихо спрашивает.
— Пожалуйста, простите, но… вы не видели здесь ребенка?
Охо-хо-хо… ну, разумеется.
Усмехаюсь, поворачиваюсь на нее и, не говоря ни слова, кошусь в сторону фикуса. Женщина поджимает губы и прямой наводкой идет туда. Через мгновение я наблюдаю картину, которая хотя бы немного рассеивает тучи над моей головой: мальчишку вытаскивают из угла за шиворот, он брыкается, сопит, хмурится. Надутый, как шар. Мелкий волчонок…
— Господи, я отвернулась всего на одно мгновение! На одно! — тихо шипит женщина, — Ты издеваешься надо мной, да?! Еще и шапку напялила! Где ты ее только отрыла?!
— В коробке забытых вещей у дядь Вити!
— Ты еще и там побывала?!
— У меня был план...
— Алиса!
Неказистая шапка отправляется в большой карман форменной одежды, а я, если честно, просто в шоке. Копна густых, длинных и кучерявых волос падает на плечи, делая из нелепого пацаненка… странную девчонку. И что это было?!
— Маленькая Сатана!
Маленькая Сатана… забавно. Усмехаюсь, а, судя по всему, Алиса резко переводит на меня взгляд и рычит.
— Ну ты и козел, конечно…
— Алиса! — охает женщина, из меня вырывается смешок.
Потрясающе…
— Ты меня сдал! Нельзя было промолчать, что ли?!
Вот это напор…
Ладно. Почти интересно и забавно, настроение уж точно становится лучше. Я откидываюсь на спинку скамейки и усмехаюсь.
— Что за шапка убогая?
Девчонка ведет плечами.
— Мама смотрела взрослое кино, когда думала, что я сплю.
— Но ты не спала.
— Естественно! Оно было про шпионов! Там говорилось, что нужно внешность поменять, тебя и не заметят… правда, там не говорилось, что тебя сдадут! Козлы всякие…
— Алиса! — уже рычит женщины, встряхивает девчонку и испуганно смотрит на меня, — Пожалуйста, простите… она у нас… малахольная просто.
— Я не малосольная! Сама ты малосольная, теть Марин…
— Все! Немедленно пошли со мной, мать все узнает, поняла?!
— Да не тягай меня за кофту, растянешь же!
Девчонка вырывает руку, потом поворачивается на меня и заявляет.
— Я просто хотела посмотреть на него. Это же он! Он! ОН, ТЫ ПОНИМАЕШЬ?!
Становится немного стыдно. У нее глаза загораются, когда она это произносит — следит за мной? Фанатка? Да нет, конечно. Вряд ли. Какая девчонка будет любить и следить за боксерскими поединками?
— Знаешь, кто я?
Бле-а-а… на кой ты об этом спрашиваешь?! Какое тебе дело?!
Поздно, конечно. У девчонки глаза загораются еще сильнее, она даже шаг на меня делает и кивает.
— Еще бы! Ты — Тимур Аксаков! Самый крутой боксер, который никогда не проигрывает!
Издаю смешок.
— Почти никогда. Следишь за боксом?
— Да.
— Серьезно?
— А что?! — сразу скалится, — Нельзя?!
Я опять в тупике, даже не знаю, что и сказать на это. Молчу. Алисе это не по вкусу. Она складывает руки на груди и фыркает:
— Но ты грубый, куришь, еще и сдал меня. Разочарование века!
— Алиса! — женщина опять хватает ее за руку, но на этот раз без вариантов вырваться — пихает наглую пигалицу туда, откуда пришла минуту назад, и шипит, — Не ребенок, а наказание! Точно! Мелкая Сатана, а ну! Сгинь! Сейчас наговоришь мать на выговор! Или, чего хуже, из-за тебя ее уволят — иди!
Девчонка бросает на меня последний взгляд, еще раз фыркает и сбегает. Я смотрю ей вслед — вроде неприятно, вроде бы и плевать. Не знаю… теплых чувств я к ней не питаю, но небольшой осадочек на душе выпадает: не надо было так с ней жестко. Похоже, фанатка все-таки, а я, стало быть, мудак.
Перевожу взгляд на женщину. Она не уходит, мнется. Явно хочет о чем-то попросить? Ай, да знаю я, о чем.
Усмехаюсь, отворачиваюсь и меланхолично заявляю:
— Не парься, мать, я не побегу жаловаться.
— Ох, спасибо… спасибо большое! Вы не представляете…
— Представляю. Закончим на этом, ладно? Я устал с дороги и разговаривать сейчас не настроен.
— Да… конечно, — тихо соглашается она, разворачивается, чтобы уйти, а из меня вдруг рвется:
— Передайте девчонке, что я оставлю ей сувенир на ресепе, когда буду отсюда завтра уезжать.
Зачем я это сказал?!
Какой бред…
Хотя ладно. Ладно-ладно-ладно. Это совесть. Я помню, что значит иметь в том возрасте каких-то своих личных идолов, и если бы со мной так мой разговаривал, меня бы это сильно ранило.
— Я заберу! — раздается ее звонкий голосок.
Оборачиваюсь, а она выглядывает из-за угла и улыбается. Волосы тугими завитками достают аж до пола!
«Тетя Марина» резко поворачивается и шумно выдыхает, сдобрив ее та-а-ким взглядом, который, уверен, эта бестия видела уже не раз. Поэтому ей абсолютно наплевать. Она улыбается во весь свой неполный ряд зубов и выпаливает:
— Может быть, ты и не такой козел! Но это если правда что-то мне оставишь...
— Оставлю, — издаю смешок, — Проверь завтра.
— Еще как проверю! И...
— Алис, серьезно, — вмешивается "тетя Марина", — Я считаю до трех, а потом ты у меня получишь по заднице. Ясно?!
Алиса издает глупый смешок, вытягивает губы в трубочку и пропадает за углом, а через мгновение я слышу звонкое эхо ее шагов — сбежала.
Перевожу взгляд на женщину.
— Мои сочувствия ее родителям…
Она чуть прищуривается. Взгляд становится каким-то странным, но это ощущение пропадает слишком быстро, чтобы я смог вразумить (или хотя бы захотеть это сделать) — на ее лице появляется улыбка.
— Да-а-а… Я передам. Спасибо, что согласились оставить произошедшее без разборок.
— Ага. Не за что, — буркнув, отворачиваюсь и снова смотрю на сигарету.
Еще через минуту остаюсь в блаженном одиночестве и тишине — слава богу. Надеюсь, на сегодня с сюрпризами мы закончили…
Пестрые шарики болтаются на ветру, пока он разносит отголоски безумно популярной песни. На сцене отплясывают девчонки в коротких юбках. Сегодня у нас начинается вторая смена.
— Ооо… вот это Анька отжигает, конечно, — протягивает Антон, сцепив руки на груди.
Мы переглядываемся. В следующее мгновение морщимся без переговоров, а потом начинаем ржать.
— Че ржете, дебилы?!
— Да ты обалдел совсем. Ей пятнадцать!
— И что? Мне же не тридцать.
— Не, чувак, — мотаю головой, хлопнув его по плечу, — Это уже извращение.
— Серьезно?
— Серьезно, — отвечаем хором и отворачиваемся от сцены, чтобы зацепить пепси-колы.
Андрюха называет ее звонкой.
Антон последний раз бросает взгляд на сцену, с грустью вздыхает и присоединяется к нам.
— Окей. И какой же тогда потолок?
— Шестнадцать, — снова в один голос заявляем.
— Разница в год! Вы охренели…
Недоумевает он, а мы смеемся. Обычные, тупые разговоры. Они ничего не стоят… обычно.
— Ох-ре-неть… — вдруг шепчет Димка.
Его голос настолько наполнен живым, искрящим удивлением и… каким-то странным шоком, что даже отвлекает меня от выбора закуски. Я перевожу на него взгляд, чуть нахмурившись, а он — вперед смотрит, широко рот раскрыв и глаза выпучив.
Что…
Непонимающе перевожу взгляд, следуя за ним, и сам застываю. У дерева стоит девушка, красивее которой я никого и никогда не видел. Длинные, прямые, светло-пепельные волосы. Фигура — загляденье. Светлая футболочка облегает узкую талию, подчеркивая аккуратную грудь и открывая вид на загорелую кожу и пупок. Округлые бедра прикрывает юбочка. Но главное не это — она похожа на мечту, как если бы эта самая мечта вдруг обрела конкретные очертания. Огромные глаза, пышные, чувственные губы, маленький носик. Девочка прикусывает губу, и каждый раз от этого появляются милые ямочки…
— Охренеть, — в один голос поддерживаем мы.
— У нее ноги от ушей!
— Она похожа на модель с гребенкой обложки!
— Кто это?! И почему я до сих пор не знаю… КТО ЭТО?!
Я слова не могу вымолвить. У меня по нутру растекается жар, сердце часто-часто бьется, а потом вдруг резко застывает.
Девчонка переводит на нас взгляд, а смотрит… будто бы только на меня.
Дальше со мной происходит то, чего раньше никогда не происходило. Точнее, давно уже не происходило. Настолько, что я и забыл, а как это?..краснеть?..
Я краснею так сильно, что не могу дышать…
По коже мурашки…
Резко прячу взгляд. Дыши! А ты не можешь дышать! Какая хрень… но я не могу, твою мать! Словно в легкие насыпало песка. И меня утягивает, утягивает… вниз, выше, в сторону. Вправо, влево! Болтает так, словно я сел на модные американские горки.
Помню их. Обосрался знатно. Мы с мамой ездили в Москву в том году, катались — я бы больше не хотел, а тут на тебе! Откуда не ждали… словно солнце поцеловало в грудь и одновременно ударило по яйцам.
Аж искры из глаз полетели…
— Тима! Тим, ты видел, да?!
Меня дергает за футболку пацаненок из моего отряда. Фу-ух… передышка…
— Видел, как я его сделал?! Бах-бах-бах! Прямо как ты учил! Ты же не пропустил?!
Мальчишка с надеждой смотрит мне в глаза, а у меня сердце теплеет. Его зовут Гена, и он остался здесь на вторую смену. Дома его не ждут. В принципе, как половину этого лагеря, включая меня и моих друзей.
Мы ласково называем это место Передержкой. Знаете? Когда родители слишком заняты устройством своей жизни, а на детей времени нет — тогда ты отправляешься в «Шанс». Раньше я ненавидел сюда ездить, но потом нашим мэром стал Василий Петрович, а он — московская шишка, которая вдруг стала праведником. Наверно, мечтает отмыться от всего того дерьма, проделанного им в столице. По крайней мере, так поговаривают. Мне? Наплевать. Чувак вливает очень много денег в город, так что он стал не таким печальным, а еще он создал нашу Передержку. Так сказать, с нуля. Ну, почти. Он просто все здесь переделал, а еще договорился со своими крутыми, московскими друзьями, и сюда частенько залетают тренера или еще какие-то похожие шишки. Смотрят на нас. Дают шанс и билет в нормальное будущее. Кто будет против нормального будущего? Я точно нет. У нас в городе даже при Василии Петровиче всего-то несколько дорог: завод, автосервис или бухать. Со всеми вытекающими. Ни один вариант меня лично не устраивает, поэтому роптать? Я не стану. Уж точно.
Улыбаюсь Генке, потом треплю его по волосам и киваю.
— Конечно, я видел. Молодец. Хорошо провел прием.
Мальчишка оглядывает моих друзей с волнением, и они все понимают. Отворачиваются. Заводят очередную тупую беседу, создавая вид незаинтересованности — и он открывается. Чуть привстает на полупальчики, тянется ко мне и доверительно шепчет.
— Правда? Мне показалось, что я облажался немного. Выскочил на чистом везении…
Это действительно так. Прием он провел не идеально, но у меня рука не поднимется это ему сказать. Зачем? Я не считаю, что тыканье носом в свои ошибки как-то поможет, а вот уверенность убить? Запросто.
Нельзя так с детьми.
Усмехаюсь, потом присаживаюсь перед ним на корточки и чуть сжимаю его предплечья.
— Ген, что я говорил на тренировке?
— Уверенность — главное оружие.
— Правильно. И ты им воспользовался. Молодец.
— Но прием…
— Был великолепен, и ты был великолепен. Остальное… знаешь? Нет же предела совершенству. Нужно работать каждый день, чтобы оттачивать мастерство. Ясно?
Гена сначала слабо, но потом в полный ряд своих зубов улыбается и кивает, а потом вдруг… срывается и крепко-крепко обнимает меня за шею.
Сердце тает еще сильнее. Я обнимаю его в ответ и на миг прикрываю глаза.
— Спасибо, — шепчет он.
Только киваю.
— Ты будешь классным батей, — без стеба говорит Димка, бьет меня по плечу, когда Гена сбегает.
Я издаю смешок.
— Ну да. С моим-то прошлым я буду прямо не отцом, а гребаной мечтой!
Парни ржут, но это так. Все мы тут примерно с одним набором вводных данных: безотцовщина. А как еще бороться с этим дерьмом, никто из нас не знает. Смех — лучшая защита.
Поддерживаю, а сам бросаю взгляд туда, где стояла та девчонка. Сердце тут же ухает вниз, и я не могу скрыть разочарования: ее уже нет… будто и не было никогда. Растаяла. Мираж…
— Ооо… запал?
Антон сразу просекает. Обнимает меня за шею, усмехается, когда я сбрасываю его руку.
— Да ладно. В этом нет ничего постыдного, мы все с тобой в одной лодке…
— А я знаю, кто это, — вдруг заявляет Саша.
Мы резко переводим на него взгляд. Он так увлечен своим гребаным бутербродом, что не сразу это замечает. Когда замечает, замирает. Лупит глазами, как придурок.
— Ф-фто?
— Ну?! И кто это?!
— Ой…
Саня закатывает глаза, проглатывает свой огромный кусок и жмет плечами.
— Не знаю, как ее зовут, но, кажется, это внучка Марь Иванны.
Я тут же морщусь. Не очень-то жалую эту женщину. Держит магазин на деревне, вечно всеми командует и раздает неприятные клички. Я — оболтус. И это самое ласковое, если что. Самое…
— Серьезно?
— Ага, — кивает друг, — Моя Светка же живет с ней через два дома, бабка ее — подружка, в дом вхожа. Говорят, у нее родители погибли, она только приехала к нам. Из Краснодара… или Красноярска? Короче, откуда-то из большого города.
Родители погибли…
Снова бросаю неосознанный взгляд туда, где стояло мое видение. Сердце сжимается с болью. Я не чувствую ее по поводу своей семейной ситуации, а по поводу ее? Почему, да?..
Я ее больше не видел, да и некогда было особо. Праздник закончился, нужно было развести детей по их домикам, заселить новеньких, разобраться со старенькими. К отбою я уже с ног валился, но это ненадолго. Когда засыпает город, просыпается мафия.
Иду с легкой ухмылкой в сторону домиков вожатых. Там уже собрались мои друзья, сегодня мы будем отмечать второй заход. Только сначала я решаю окунуться.
Скручиваю полотенце, набрасываю его на шею и захожу в лес. По проторенной тропинке бреду к секретному берегу нашего озера, где мы часто… да и глупостями занимаемся, в том числе. Я сам занимался. Вон. В прошлой смене с вожатой Никой.
Вздыхаю.
Мысли возвращаются к незнакомке. Она не похожа ни на одну девушку, которую я знал раньше. Как глоток свежего воздуха, чистая, легкая. Безумно красивая… У меня от одного воспоминания ее ног начинает гореть внизу живота, и член оживает. Нет, такого давно уже не было. Мне же уже не четырнадцать, в самом деле…
Дебилизм.
Она может оказаться обыкновенной красивой оберткой. А я себе уже нафантазировал гору и маленькую тележку. Что наполню ее. Притом не в глупом смысле этого слова, а в самом высоком.
Высоком, сука. Охренеть, приплыли.
С губ срывается смешок, я выхожу на берег и тут же застываю. Мое видение, словно русалка, сидит на бревне. Луна отражается, скользит по водной глади, а я ничего не вижу — ни красоту небесных светил, ни звезды, ни озеро это долбанное.
Только ее…
Девочка тихо всхлипывает, ковыряет пальцы. Сгорбилась вся.
Ловлю ступор. Что мне делать? Свалить? Не хочу. Не могу! Как к земле прирос… ни взгляда оторвать, ни вздохнуть…
Внезапно она поворачивается. Я вздрагиваю. Вздрагиваю, твою мать! А она вскакивает и неожиданно шипит.
— Что стоишь и пялишься в кустах?!
Эээ… я не ожидал такого поворота событий. А как же нежный голосок? Где кокетливое, привычное похлопывание глазками? К восемнадцати годам я вытянулся и стал… красивым? Мать так говорит. Иногда она сравнивает меня с папашей в молодости, что я не люблю, но под вином ее хрен остановишь. Ну да. Он когда-то был красивым, поэтому она и запала. Возможно, поэтому и терпела? Хотя бред. то количество водки, которую он выжирал, любую красоту убьет в ноль.
Ай, плевать. Не хочу сейчас об этом думать. Точно не рядом с ней…
Ну да. Наверно, мне повезло с внешностью, девчонок у меня много. Я не привык к такой на себя реакции — факт, поэтому ловлю короткий ступор. Она шмыгает носом, потом осматривается, резко вскидывает глаза и заявляет.
— Ты маньяк, что ли?!
— Что, прости?
Делаю неосознанный шаг в ее сторону, а она тут же пальчик выставляет и угрожает.
УГ-РО-ЖА-ЕТ!
— Ни шагу ближе! Имей в виду, мужлан! Я знаю приемы самообороны, а еще… еще… ударю тебя вон тем паленом, если вздумаешь… не знаю? Короче, неважно! Хотя бы шаг, и ты получишь! Так и знай!
Наверно, стоит ее успокоить, вот только один момент тут решает гораздо больше какой-то там человечности. Ситуация становится максимально абсурдной, и вместо чего-то нормально из меня вырывается смешок.
Даже не так.
Я натурально прыскаю. Аж слюни летят.
— Шутишь?
— Хочешь проверить? — ведет бровями.
Вытираю губы ладонью, киваю пару раз и смотрю в сторону. Так, ладно. Не ржи. Это тупо.
Перевожу на нее взгляд обратно, наклоняю голову вбок.
— В курсе, что вам запрещено бродить по территории после отбоя?
— А ты что? Полиция?
— Почти. Я — вожатый.
Девчонка смотрит на меня с недоверием пару мгновений, но когда осознает, что я не прикалываюсь, закатывает глаза и цыкает.
— Класс. Вожатый-извращуга. Замечательно.
— Почему это извращуга?!
— Я видела, как ты на меня пялился! Что?! Следишь теперь?! Мне ходить и оглядываться?
— С таким острым языком? Абсолютно точно стоит.
Незнакомка прищуривается. Я вздыхаю и прохожу ближе к краю воды, но держусь на расстоянии. Кидаю на песок полотенце. Все это время она молчит, на меня смотрит. Оценивает? Хотелось бы. Появляется тупое, но острое чувство необходимости покрасоваться.
Снимаю футболку.
Я в спорте с головой, поэтому знаю, что выгляжу нормально. Даже больше. Обычно на меня реагируют ярко, а эта… молчит. Что? Почему это?!
Смотрю на нее. А она в другую сторону… покраснела? Или мне луна голову дурит?
Девочка прикусывает губу. Нет, она точно чувствует себя неловко. Я не придумываю… и ощущаю какое-то странное ощущение удовлетворенности, от которого немного расслабляюсь.
— Не боишься?
— Тебя?
— Сидеть тут в темноте. Одной.
Она издает смешок и бросает на меня короткий взгляд.
— Чего бояться? Майкл Вурхиз выйдет из леса и покромсает меня своим огромным мачете?
— Хотя бы.
— Нет. Не боюсь.
Замолкаем. Поют лягушки, а она смотрит вдаль. Я на нее…
Кто же ты?
— Почему ты плачешь? — спрашиваю тихо.
Девчонка чуть морщится и быстро вытирает влажные щеки.
— Я не плачу!
— Ладно.
Снова замолкаем. Я выжидаю. Пока она изучает песок под своими ногами, я разглядываю ее.
Честно? На эту малышку уже очередь выстроилась. Каждый мечтает с ней зазнокомиться, и тут все ясно. Правда, ясно. Она — идеальна. Словно сошла с обложки какого-то журнала… необычная, красивая. Недосягаемая какая-то. Звезда… мечта…
Да… так выглядит мечта.
Мой взгляд останавливается на ее крутой попке, член тут же оживает. Нет-нет-нет! Только не сейчас!
— Как тебя зовут? — вырывается хриплое.
Девушка поднимает на меня взгляд, чуть хмурится. Добавляю, чтобы ее подтолкнуть.
— Я — Тимур.
Еще мгновение… а потом вдруг на ее губах появляется странная улыбочка.
— Ооо… ну, ясно-ясно.
Не нравится мне это.
— Что «ясно»?
— И какой ты в очереди?
Эээ… чего?!
Дергаю головой. Незнакомка усмехается, поворачивается на меня и делает шаг навстречу.
Я не знаю, как это описать. Весь обращаюсь в камень, ладони потеют. Она приближается, а я как пацан… трясусь, сука! Изнутри. Снаружи весь в мурашках! И гормоны в голову бьют.
Это нокаут.
Настолько я дезориентированным не был никогда…
Она подходит и становится напротив. Смотрит мне в глаза с вызовом, без страха. Чуть склоняет голову вправо и шепчет…
— Давай без притворства. Мне уже все рассказали…
Проглатываю сухую таблетку и шепчу в ответ.
— О чем рассказали?
— О том, что я теперь — главный приз. Новенькая в лагере и городе, ни с кем еще не была. Кто же будет первым, да? А кто вторым? Третьим? М? На что поспорили? Хочу знать, сколько я стою.
Становится неприятно. Из нее пропадает какая-то игра, зато появляется агрессия. Напор. Я не боюсь его, но мне не нравится, что какая-то тварь наговорила кучу дерьма, а мне это все расхлебывать.
Признаю. Мы с парнями иногда шутим, но… сука, никогда такого не было!
— Я не спорю на женщин, — отрезаю холодно.
Она молчит. Долго смотрит мне в глаза, а потом вдруг шепчет.
— И я могу тебе верить?
— Не знаю. Решать тебе.
— Глаза у тебя как будто бы чистые…
Пару раз моргаю. Незнакомка вздыхает, опускает свои в пол и шепчет.
— У меня только что умерли родители, Тимур…
— Ты поэтому плакала?
— Да, — честно сознается, снова смотрит на меня и добавляет, — Я не готова к еще одному удару. Вообще. Если ты здесь за тем, чтобы на что-то меня развести… я попрошу тебя отступить. Пожалуйста. Не надо.
Мурашки становятся кусачими. В ее глазах бездонных снова стоят слезы, а сердце ее настолько раскрыто, что я кожей своей уязвимость чувствую.
До самой глубины своей души — ее душу…
— Я тебя не обижу, — отвечаю тихо.
Она молчит еще. И еще. Слишком долго и слишком мало, чтобы мне этого вдруг стало достаточно — быть с ней рядом…
Черт… откуда это ощущение? Что мне никогда этого не хватит?..
— Меня зовут Маша, — наконец-то произносит она.
Сердце прижигает… наверно, ее именем…
Я никак не ожидал такой подставы, но, полагаю, что по итогу я — мазохист.
Отсюда видно тот берег, где когда-то меня отправили в нокаут, от которого я так и не смог оправиться. Или смог, а всему виной место? Время? Час?
Не знаю…
Но это похоже на пытку, а я стою на самой последней дощечке пристани, словно намеренно хочу быть ближе.
Шпарит. Бьет наотмашь. Изнутри меня ломает! А я стою и смотрю туда, где все хранит старых призраков.
А не должно!
Антураж изменился. Тот берег облагородили, сделали деревянную пристань, поставили грёбаные гамаки и шезлонги, но я вижу там нас. И там нас слишком много. Свидетели и хранители все, что окружает: вода, песок, небо, деревья.
Черт, даже воздух пахнет нами…
Я прикрываю глаза, откидываю голову назад и впускаю в себя как можно больше ветра с запахом цветов, озера, леса и… проклятого рассвета.
Она меня не жалеет. Она меня наказывает, и я ее ненавижу. Ненавижу! За то, что преследует каждую ночь и не дает мне дышать…
Сука…
Как же я тебя ненавижу за то, что ты не даешь мне дышать…
— Тимур? Все готово, — звучит позади тихий голос ассистента, но я не спешу поворачиваться.
Хотя вот он шанс! Отрежь, как уже отрезал однажды. Забудь. Смирись и живи уже дальше! Ни хрена не исправить. Не рви себе душу, нахуя это делать?
А у меня желание огромное все послать к херам собачьим, сорваться и поехать по пути, который я не забуду, даже если меня калекой на ринге сделают.
Как пес.
Я приду к знакомой, синей калитке, как пес… только волю себе дай…
— Тимур?..
— Я слышал, — огрызаюсь.
Последний раз вдыхаю себя пытку, распахиваю глаза и снова запрещаю себе думать.
Тут слишком много сожалений, слишком много боли, которую нельзя излечить. Остается только смириться и двигаться дальше…
— …И поэтому вы решили инвестировать в спортивный центр, да? — спрашивает одна из журналисток, я усмехаюсь и киваю.
— Да. Мне когда-то очень помог спорт. Можно сказать, он стал моим ориентиром, и я… я не знаю, кем стал, если бы его не было. Мне кажется, что дети из неблагополучных семей тоже заслуживают получить… такой шанс.
По залу проходится мягкий смех. Он наполнен каким-то тупым, отвратительным умилением, от которого тянет проблеваться. Но я держу мину. Я знаю, давно уже знаю, как себя нужно вести на подобных сходках.
Улыбаемся и машем! Никому не нужна твоя правда. Держи рот на замке, а им показывай только добродушие и широту души.
Исключительно.
— Это… по-настоящему потрясающая цель, — ласково говорит та самая журналистка, а потом прикусывает кончику ручки.
Фу.
Ее взгляд липнет к коже, и я без труда могу представить, какие картинки сейчас пляшут в ее голове.
Пиздец неловко. Не люблю такое, если честно. Совсем не люблю.
Лида тоже.
Она откашливается, когда пауза затягивается, и берет дело в свои руки.
— Еще вопросы остались?
— У меня есть вопрос!
Резко перевожу взгляд на звук тонкого голоса, что кажется мне до безумия знакомым. Никого не вижу, зато толпа начинает шуметь, а потом они расступаются. В середину коридорчика выходит та самая девчушка, которую я встретил неожиданно вчера. На ней надет мой подарок — красная футболка с моей фамилией и моим счастливым числом. За спиной синий рюкзачок. Она одета в розовую кофту и платьице, но на ногах кеды. Не девочка-девочка. Пацаненок какой-то.
Я усмехаюсь и киваю.
— Ну, задавай.
Вижу, как нервничает. Перебирает маленькими пальчиками какую-то белую картонку, делает шаг навстречу, а потом прикусывает губу.
Меня на мгновение простреливает.
Вру.
Меня жестко простреливает на одну бесконечность так, словно… я уже где-то видел эту гримасу. Словно я ее знаю лучше всех остальных…
Сердце замирает. Девочка поднимает глаза.
Еще один удар.
Она неловко заправляет прядь волос за ухо.
И еще один.
Бам-бам-бам! Целая серия… и я не могу дышать…
— Я нашла фотографию. Это же ты? — она показывает ее.
Нас разделяет довольно приличная дистанция, а меня еще словно откатывает назад со скоростью света, но взгляд четко цепляется за изображение, а мозг моментально его идентифицирует.
Сука…
Будто под ногами провал…
Зал замер.
Девочка хмурится сильнее, смотрит точно на меня и добивает:
— Это ты, я тебя узнала. Это ты рядом с моей мамой. Так ответь… ты — мой папа. Это правда?
С фотографии, которую держат эти маленькие руки, на меня смотрим мы. Я и она. Она… которая уже меня однажды уничтожила.
Узнаю из тысячи.
Я узнаю эту гребаную фотку из миллионов других! Моментально! Я везде узнаю эти глаза…
— Алиса! — раздается голос.
Медленно поворачиваю голову и… получаю еще в голову. К девочке подбегает… мираж, который вдруг стал реальностью? Или я все еще сплю? Потому что… сколько я получил за эти несколько минут нокаутов? Три? Четыре? Пять? Разве столько можно пережить?
Зал взрывается.
— …Это правда?!
— …Вы — мать ребенка Тимура…
— …Это его…
— …Ребенок!
-...Правда?
Вспышки фотокамер. Суета. Движение. А я сижу и не могу пошевелиться — я по-прежнему не могу дышать!
Последний нокаут приходит внезапно. Когда она резко поднимает глаза и сразу же смотрит точно на меня.
Вот и все.
Вот теперь я окончательно под водой, ведь все, что удавалось спрятать на дне своей души, вырывается резко. Неожиданно. И сносит меня с ног с такой силой, что, наверно, после этого я уже никогда не буду прежним…
— Маша… — впервые за семь лет с моих губ срывается ее беззвучное имя.
А она уже пропадает. Подхватив ребенка на руки, протискивается сквозь толпу и пропадает...но это был не мираж. По тому, как долбится мое сердце, я знаю: это было на самом деле.
Не думаю, что есть смысл рассказывать о проваленной конференции. Будто за секунду все покрылось слоем абсолютного дерьма — факт. Очевидный, притом.
Но я не стану делать вид, будто что-то запомнил…
Не-а. Пустота. Прочерк, провал, минус — называйте, как заблагорассудится. Хотя бы и выборочной амнезией — плевать вообще. Я не помню ни хрена из того, что было там дальше. Остались какие-то вспышки.
Быстрые шаги, узкие коридоры. Номер. Много народа, истерика. У Лиды. Она плакала, пыталась меня избить пару раз, орала: у тебя есть ребенок?! Это правда?! Твой ребенок?! И безуспешные попытки ее успокоить всей нашей команды бравых солдат по восстановлению моего имиджа.
Еще один очевидный факт: все труды, разумеется, насмарку.
Большим идиотом я себя, конечно же, еще никогда не ощущал…
Приехал, блядь. Рыцарь в сияющих доспехах! Спасать бедных и обездоленных, а у самого ребенок. Уверен, к завтрашнему утру из всех утюгов будут звучать эти потрясающие новости. Вытащат все дерьмо из моего прошлого, ее прошлое перетряхнут. Они вспомнят. Ее… они все ее вспомнят и поймут, что это не прикол какой-то, не розыгрыш. Это самая настоящая правда.
Тотал.
Мне каюк. Сушите весла, господа. Все херово, но… я не чувствую по этому поводу абсолютно ничего из того, что должен был бы чувствовать.
Или мне так просто кажется?..
Шок. Наверно, это тупо шок, да и я стою перед хорошо знакомой калиткой… не решаясь до нее даже дотронуться.
Какая-то дикая буря внутри, притом я будто бы оглох. Мне кажется, что нет эмоций вообще, хотя этого быть не может в принципе. Понимаете? Неестественный штиль, я слишком спокоен. Оттого и страшно, если честно.
Да… оттого, а не потому, что я там, где быть не хотел никогда больше! Поэтому я и не могу сделать шаг вперед, который словно непременно засосет меня обратно. В прошлое…
Сука! Как же я туда не хочу!
Закрываю глаза, шумно выдыхаю, трясу руками. Соберись! Очевидно, бежать я не собираюсь, выяснить все хочу, но… как же это сложно. Как сложно, твою мать!
Собе…
Мои мысли перебивает жесткий грохот. Резко поднимаю глаза, а из двери дома, который я тоже очень хорошо помню, вылетает красный чемодан.
— Манька! — рявкает Марь Иванна, чей голос я тоже сразу же узнаю, — А ну! Прекрати щас же!
— Да пошла ты!
Ого…
Забываю обо всем, что меня так страшило раньше. Просто не думаю. Неосознанно тянусь к калитке, открываю ее и прохожу на территорию.
Здесь все, как обычно.
Марь Иванна у нас всегда была генеральшей в юбке. Вела строжайший учет в своем магазине, строила всех местных алкашей, и даже мой папаша в свое время ее побаивался. Не верите?! И зря. Она была единственной, кто мог его утихомирить. И она была единственной, кого он называл на «вы». И чему удивляться, да? Что и дом ее в похожем стиле.
Здесь всегда все разлажено по полочкам.
Лейка к лейке, ведро к ведру. Кусты посажены, кажется, по линеечке.
Да… с ней никогда просто не было… даже если бы убрать тот факт, что я ей никогда не нравился — все равно просто бы не было. Марь Иванна — это не женщина. Это локомотив. Пожалуй, даже если вся деревня яйца свои вместе сложит, все равно у нее свои были бы больше.
Как-то так…
Поэтому мне немного боязно. Реакция на мое появление будет жесткой — я это знаю. Хорошо, что они пока заняты своими разборками. Малодушно? Ха! Вы просто не знаете ее бабушку, раз так считаете…
Собираюсь с духом. Хмурюсь. Смотрю на дверь. Как вдруг понимаю, что за мной наблюдают — резко поворачиваю голову. На качелях сидит она. Девчонка из фойе в странной шапке, которая оказалась моей фанаткой и… моей дочерью?
Сердце впервые сжимается. По нутру идет холод и мурашки. Она смотрит пристально, хмурая вся. На башке огромные наушники, розовые. С несуразными ушками на макушке.
Надутая…
Что она чувствует? Что думает обо мне сейчас? Ощущаю, как нутро скручивается в сильнейший жгут.
Черт…
Нет-нет-нет! Давай-ка, совесть, иди на хер. Почему меня вообще должно волновать, что обо мне подумает какая-то девчонка?!
Потому что она твоя… дочь?
Хватит!
Решительно отворачиваюсь на грохот. А дальше меня в очередной раз простреливает от ее голоса…
— …Как ты посмела?! — задыхаясь от злости явно, спрашивает мой личный демон.
Второй демон отвечает тоже резковато.
— В чем ты меня обвиняешь, неблагодарная?! Я…
— НЕ… — переход на крик, моментальный скачок обратно на шепот, — Не смей дурить мне голову. Я могу сложить два и два!
— Алиса хотела туда поехать. Я за ней недоглядела…
— Ты врешь! Это ты ее подбила!
— Ты что?! Сумасшедшая?! Я бы, по-твоему, ребенка отпустила…
— Это все ты… — всхлип, — Это ты! Ты показала ей его бои! Это ты подначивала Алису, ты одобряла ее интерес к этому чертову боксу… и к нему в частности!
— В наше время женщина должна уметь за себя постоять, а он…
Даже я слышу в притворно-спокойном голосе Марь Иванны дикую фальшь. А ее внучка? Ха…
— Замолчи немедленно! Хватит уже врать и изворачиваться! Ты ее все эти годы подталкивала к нему, а как узнала, что он приедет… ты же совсем с ума сошла! Показала ей фотографию?! Или рассказала, где ее найти?! Да как ты могла вообще! Ты…
Театр одного актера заканчивается просто. Марь Иванна переходит на ультразвук.
— Да я о тебе, дурехе, забочусь! Как ты не понимаешь?!
— КАК ТЫ ОБО МНЕ ЗАБОТИШЬСЯ?! — шумный выдох, опять угрожающий шепот, — Как именно ты позаботилась обо мне, бабуля?! Ну?! Как!
— Он тоже должен нести ответственность, дорогая! Сексом не один человек занимается, а я устала! Ясно?! Устала уже смотреть, как ты одна все на себе тянешь! Ты отказалась от своей мечты, убиваешься на работе, а он…
— ЭТО БЫЛ МОЙ ВЫБОР!
От последнего крика, кажется, даже стекла задрожали. За ним наступает тишина, тяжелое дыхание. Мне в глаза бьет яркий луч уходящего солнца, но я даже не морщусь — напряженно вглядываюсь в темноту. Жду.
Она вот-вот появится…
— Ты не имела никакого права рассказывать
Морщусь. А то как же…
— А то как же, — снимает с языка Марь Иванна, — Ты ему соврала, а теперь выставляешь себя матерью-героиней…
— С меня хватит.
— Нет, Мария, стой! Куда ты собралась?!
— Мы с Алисой уезжаем!
Шаги становятся ближе. Я, как осел, делаю пару своих в обратном направлении. Если честно, безумно хочется сбежать отсюда — охренеть, как я хочу сбежать! Даже от отца так никогда не хотел…
— Стой, сказала!
Тишина. Но голоса явно стали ближе…
— Отпусти.
— Куда ты пойдешь?! В твоей квартире живут люди, Мария! На работу?!
— Да на какую работу?! Благодаря тебе, у меня нет больше работы!
— Тебя уволили?!
— Пока нет, бабуленька. Но меня точно уволят. Спасибо тебе!
— Это…
— Никто не станет держать в штате ходячий скандал! Это не та отрасль, где такое допустимо! Если бы ты думала головой, а не творила то, что тебе кажется правильным, тогда…
— Теперь он точно не отвертится!
— Что, блин?! Ты себя слышишь?!
— Слышу! Думаешь, дура старая, да?! А вот и нет, Мария! Я все прекрасно понимаю и читала новости! У твоего Аксакова жопа, а не репутация! Его выперли из этой его Европы, и сейчас он все сделает, лишь бы отбелиться! У него не будет выбора, он…
— Да мы не нужны ему! — она перебивает ее криком, у меня неприятно сжимается сердце.
Опять тишина.
Замираю, словно напряженная пружины перед выстрелом. Жду. А она тихо всхлипывает, потом вздыхает и шепчет.
— Тогда не были, теперь тем более. Но Алиса сейчас знает. Благодаря тебе. Она всегда будет знать, что ее отцу на нее насрать! Спасибо большое!
— Она бы все равно начала спрашивать, Маш.
— Я бы придумала, что ей сказать. Ты лишила меня такой возможности, а ее счастливого детства. Еще раз. Спасибо большое, твою мать! Все!
— Маша, стой! Куда ты собралась, еще раз тебя спрашиваю?! Куда ты…
— К Алене! Ясно?!
Марь Иванна громко, драматично вздыхает.
— Ох… к этой проститутке?! С ребенком?! Не пущу!
— Тебя никто не спрашивает! Мне двадцать пять уже — первое, второе — Алена не проститутка!
— Все знают, чем она на жизнь зарабатывает! Не рассказывай мне сказки! В бордель собралась?! Чтобы и про тебя так говорили?!
— Мне плевать, что обо мне будут гово...
— Я сказала — не пущу! Никакого борделя! Я...
— Это не бордель! Это ее квартира!
— Ну да. Она мужиков к себе, конечно, не водит, однако машинку дорогую откуда-то взяла. И квартирку тоже не снимает. С ремонтом! Маша! Не рассказывай мне сказки! Твоя Алена не работает нигде…
— Лучше бордель, чем здесь!
Она сказала это в сердцах, я знаю. Любит ведь бабушку, но… злость… иногда толкает нас на необдуманные поступки. Мне ли не знать…
— Ах вот как ты заговорила?! — шипит Марь Иванна.
Тишина.
Недолгая пауза, а потом…
— Если так подумать, чем здесь-то лучше? Там у меня просто сутенера не будет1
— Что ты сейчас сказала?!
— А что я сказала не так?! «Ой, Ванечка такой, он сякой»…
— Да как у тебя только язык поворачивается! Негодяйка! Ваня — хороший парень. Работящий, не пьет, Алиску твою принимает! Вон! Своя строительная бригада! Да ты с ним жить будешь, как у Христа за пазухой! Я ведь для тебя…
— А Я ТЕБЯ ПРОСИЛА?!
Снова пауза. Я заторможенно замечаю, что кулаки у меня сжаты в жесткие кулаки, а на щеках играют мышцы. Что за новости?!
Морщусь.
Марь Иванна усмехается.
— Ну да… простите, извините. Дура я старая, не хотела, чтобы ты всю жизнь одна провела! Но не учла, каюсь. Не учла, что рожей он не вышел!
— Да при чем здесь…
— Ты уже была с красивым, Маня. Напомнить, чем дело кончилось? Как он тебя выбросил, когда трудно стало?! Нет. Не думаю, что стоит напоминать.
— Хва…
— Я все вижу, Маша. Ты не такая загадочная, какой сама себе кажешься. Да, Ваня, может быть, не такой, как эта клоака…
Замечательно. У меня новая кличка…
— Не хочу я быть с твоим Ваней! Меня от него воротит! Я его не люблю!
— И не люби, кто тебя заставляет?! Главное, чтобы он тебя любил! А он любит!
— Бабушка...
— Послушай меня хотя бы раз! Нельзя выходить замуж за мужчину, которого ты любишь больше! Ну нельзя! В конце концов останешься с носом только ты. Ходить и бренчать разбитым…
— Да хватит уже нести эту чушь! Нравится так Ваня?! Иди! Женись, любись, но без меня! Пока!
Не знаю, почему я торможу. Правда. Словно внутри меня что-то происходит, или как? Не-ет… слишком много хаоса. Вот и все. Да и в целом-то. Куда деваться уже? Бред. Просто бред…
Я успеваю моргнуть, а они обе вываливаются в предбанник и застывают. Марь Иванна с бранью на губах, а она… молча.
И у меня будто бы мир под ногами рассыпается. Я словно падаю. Во тьму. В мурашки. В холод. В жар. Я просто… словно опять ловлю нокаут, пока все вокруг крутится.
— О! — Марь Иванна резко прерывает еще один заезд на американских горках, всплеснув руками, — Явился.
Пару раз моргаю и перевожу на нее взгляд. С губ само по себе вываливается хриплое:
— Здрасте, Марь Иванна.
— Здрасте, Марь Иванна… вы на него только посмотрите! И стоит главное. Что стоишь?! Ах, простите… мы вам, наверно, расстелить дорожку ковровую должны, да челом землю побить…
Театральный этюд продолжается. Марь Иванна низко кланяется, насколько сильно ей позволяет возраст. Я молчу. Она тоже молчит. Смотрит на меня, в ответ не решаюсь. Просто не могу…
Чую, что мой наркоз медленно отпускает, и боюсь, что все стать по-настоящему плохо. Правда, боюсь. Семь лет прошло, казалось бы, ты должен был остыть! Но все это можно в унитаз смело спускать — потому что ни хрена я не остыл! Ни на миллиметр…
Проклятая баба!
У каждого мужика случается такая. Раз и навсегда: она — мое проклятие. Ощущаю это всей своей кипящей от злобы душой…
Та самая сука. Та самая! Которая расхреначила в ноль… а теперь… знаете, что она делает?! Добивает прошлым.
Громко щелкнув языком, перебивает причитания своей многоуважаемой бабушки, закатывает глаза и выходит на улицу, схватив чемодан за ручку.
— Ты этого хотела?! Сиди и говори с этим уродом, а я поехала!
Да сейчас!
Резко шагаю вперед, словив пульс горлом, тянусь к ее руке, чтобы… на хрен… что?! Остановить?! Да! Точно! Я хочу ее остановить, а не… проверить, насколько она здесь стоит, насколько реально все то, что вокруг сейчас происходит… но… ха! Хотите расскажу, что она делает дальше?!
Конечно, вы хотите.
Мне возвращают ощущение реальности сами. Жестко.
Ловко увернувшись от меня, она выбрасывает руку в сторону моего лица, а дальше мне прилетает прямо в нос.
БАМ!
Короткий взрыв боли, перед глазами искры, кровь течет по подбородку. И противный звук колесиков чемодана по уличной плитке.
Зажимаю нос, резко оборачиваюсь и снова смотрю ей в спину. Злюсь? Да, конечно, но… мне опять больно.
Алиса спрыгивает с качели, молча, понурив голову, идет следом за матерью. Мне кажется, что девчонка хочет обернуться на миг, но ее хватают за куртку и резко тянут за ворота дома.
Противный лязг, хлопок, короткий бдыщ! Шины по гравию.
Тишина…
Где-то орет бешеная ворона, я стою посреди двора Марь Иванны, держусь за нос, из которого фонтаном бьет кровь. Больно. Конечно. Прием-то рабочий — это же я ее научил…
Марь Иванна тихо вздыхает.
— Ну что встал? Заходи давай в дом, умой морду свою наглую…
Бросаю на нее удивленный взгляд и ловлю какое-то безумно странное ощущение... словно ей жаль? Меня?
Тебя?! Ой, кретин...Разумеется, ей жаль! Она только что очень сильно поссорилась с внучкой. При чем здесь ты вообще?!
Нет. Конечно же, ты "при чем". Ты очень "при чем", но не надейся, что в том смысле! Или...
— Что смотришь? — Марь Иванна хватается за дверной косяк и медленно поворачивается, — Идем, оболтус. Если, конечно, снова не хочешь сбежать…
Удар, удар, удар.
Я бью по груше со всей своей силы, но этого все равно недостаточно, чтобы погасить огонь, который пожирает меня изнутри.
Мало.
Обычно, когда я ощущаю, что вот-вот взорвусь, а вся та разрушительная сила внутри моей груди распаляется на максимум — так мне становится спокойней. Точнее, не так. Просто энергия кончается, а ведь все знают: чтобы быть очень злым нужно очень много сил…
Сейчас этого мало.
Непозволительно мало, чтобы взять себя в руки…
Я бью по груше и отдаюсь этому полностью, а огонь в груди тише не становится. И мир не затыкается ни на одно гребаное мгновение!
Слышу слова. Разговор с Марь Иванной вышел, как и можно предположить даже кому-то вроде меня — то есть тому, кто звезд с неба никогда в принципе не хватал в плане каких-то академических заслуг, — очень дерьмовым. Рваным, тупым. С горой обвинений, едких фразочек, фирменных шпилек. Генеральша слова не выбирала, осуждала по полной программе, и я знаю. Наверно, имеет право. Хотя… с другой стороны — пошла ты! И внучка твоя туда же пошла!
Удар. Удар. Удар.
Все, что я скажу, как в дерьмовом сериале о полицейских, будет использовано против меня. Смысл какой? Никакого. Я просто развернулся и молча ушел, чтобы не наделать еще больше глупостей.
ПОШЛА ТЫ! ПОШЛА ТЫ! ПОШЛАТЫПОШЛАПОШЛАПОШЛА!!!
Удар, удар, удар.
— Твою мать!
Обнимаю грушу, тяжело дышу и закрываю глаза. Кроет мощно. Все, что сегодня произошло, но было неосознанно до конца — именно в этот момент придавливает меня со всей своей силы.
Ребенок.
Все эти гребаные слова. Бла-бла-бла! БЛА! И она… проклятая баба. Эти глаза, которые меня до самого дна прочесали, вырвали, что спрятано так далеко, как только можно было спрятать! Сука… как же я тебя за все это дерьмо ненавижу…
— То есть, — внезапно раздается голос Лиды.
Я моментально деревенею. Ощущаю ее взгляд в спину, но не поворачиваюсь.
Только этого не хватало…
— Слушай, Лид… — тихо начинает один из моих агентов, который, наверно, за все годы стал для меня другом — с самого начала ведь со мной.
Никита.
Его зовут Никита. И он знает слишком много, чтобы понимать. Поэтому он пытается остановить ее…
— Я все понимаю, но сейчас вообще не время, чтобы…
— А ты заткнись! — резко отрезает она.
Тонкие шпильки стучат по полу, раздаваясь эхом по всему помещению и, словно пули, возвращаясь в меня. Никогда не думал, что это возможно, но да — это возможно. Ощущать осуждение и гнев в каждом шаге. Даже слышать ее не надо, чтобы понимать: сейчас будет разъеб.
Лида останавливается в самом начале матов за моей спиной, сверлит меня взглядом, ждет, что я повернусь? И я могу, но не стану. Если я сейчас на нее взгляну, она непременно начнет — а это плохо. Лида просто не понимает или не хочет понимать, что иногда ее желания нужно в сторону отодвинуть.
Нет, серьезно.
Она не тупая, но она этого не понимает. Когда Лида чего-то хочет: вынь да положь, и не ебет вообще. Капризная, маленькая принцесса не привыкла ждать, а когда эта принцесса хочет устроить разборку? Тем более.
Я не готов.
Имею ли я право на паузу? Черт возьми, да, имею! Потому что я понятия не имел, что у меня есть ребенок! И все ее претензии — дерьмо собачье, не имеющее под собой ровно никаких оснований!
Мне нужно время. Да, черт возьми. Нужно! Но тут нельзя искать понимания, глупо. Момент, когда тебя нужно оставить в покое, пропустят мимо ушей, ведь… ну, вы поняли. Вынь да положь.
Уходи, сука… все это закончится плохо. Почувствуй! Хотя бы раз за всё наше время по-настоящему почувствуй меня!
Нет… этого не происходит.
— Ты так и будешь стоять ко мне спиной?! — резко спрашивает она.
Я морщусь. Накатывает злоба, но я стараюсь не обращать внимания. В смысле… да, она ведет себя глупо, но и ее, наверно, тоже понять можно. А если и нет — в любом случае, Лида здесь ни при чем.
Спокойно.
Плавно отстраняюсь от груши, снова заношу руку, чтобы ударить.
— Да.
— Да?
— Да.
Удар.
— Что значит «да»?!
— Это как «нет», только наоборот.
Удар.
— Не смей разговаривать со мной так! — Лида повышает голос.
Я жмурюсь.
Не сорвись. Пусть орет сколько влезет, главное — не сорвись. Не надо. Не… надо…
— Сначала ты сбежал, чтобы подчистить свои хвосты. Ладно, это я могла бы понять — хочется же выяснить правду, но… ты не считаешь, что вместо того, чтобы колотить грушу, тебе надо было поговорить со мной?!
— Когда я буду готов поговорить с тобой, — цежу сквозь зубы, — Я поговорю с тобой.
— Я еще ждать должна?!
Я, правда, пытался. Действительно. Если на смертном одре вдруг вспомню этот момент, мне за него, по крайней мере, не будет стыдно, потому что я старался сдержаться. Посылал очевидные сигналы, которые не считает только придурок. Ну, или абсолютно эгоцентричный человек. И это уже не мои проблемы.
Резкий вопрос на повышенных тонах проходится по нервам наждачной бумагой. И я взрываюсь…
— Да, сука! Ты будешь ждать столько, сколько нужно, потому что сейчас я не готов к этому БЛЯДСКОМУ разговору! Я не готов выслушивать твои претензии, я не готов терпеть твои истерики и не готов тебе угождать! Принцессе придется встать в очередь и…
— НЕ СМЕЙ ОРАТЬ НА МЕНЯ! — визжит она.
Мы резко замолкаем. Смотрим друг на друга так, как будто не любим. Ненавидим. Презираем, но точно не любим.
Сердце в груди бьется по каменному глухо, отражаясь во всем теле. Адреналин бушует в крови и мозгах. В этот момент на секунду я почему-то думаю, что может быть, мы и действительно не любим. Никогда не любили в принципе — не было этого. Нам было просто удобно, ведь…
Нет!
Есть ряд мыслей, которые я не подпущу к своей голове близко и на пушечный выстрел. Есть то, что навсегда останется запертым за огромным, амбарным замком, ключи от которого навеки потеряны.
Все это бред. И все это просто место… на меня так влияет место, внезапная встреча и новость, которой я не ожидал.
Я не ожидал…
Ведь…
Нет.
Увожу глаза первым. Лида начинает плакать, а мне это не нравится. Наверно, надо что-то сказать…
— Я разве похож на человека, который был в курсе? — произношу глухо.
Она не отвечает.
Лида резко разворачивается и почти бегом сваливает из зала, а я ловлю полный осуждения взгляд Никиты.
— Ну что? — цыкаю.
Он мотает головой и сразу утыкается в телефон. Правда… стоит мне отвернуться от него, в спину летит тихое:
— Ее тоже можно понять, Тим.
Да, я знаю. И знаю, что именно ты захочешь понять ее. Никита влюблен в Лиду и достаточно давно, но касается ли это меня? Нет. Он никогда не сделает шаг в ее сторону — я это знаю; а она никогда на него не посмотрит — это мне тоже известно.
На секунду в голове снова проносится мысль, но теперь какая-то совсем иная. Мы все нагромоздили очень много вранья, а теперь плаваем в нем, барахтаемся, делаем вид, что ничего не происходит, и в этом ли счастье? Возможно, по итогу, только в нем оно и будет… если настоящее счастье для тебя потеряно навсегда.
Удар. Удар. Удар.
Мое сердце больше не горит от ярости. И злости во мне нет. Я, как лук, и первый слой спал, а за ним лишь беспросветная безнадега…
— Гриша приехал, — вырывает меня из черных мыслей голос Никиты.
Я останавливаюсь и поворачиваю на него голову. Мы не говорим ничего, но за много лет мы научились разговаривать без слов. Все ясно. Ситуация становится еще сложнее и хуже.
Киваю, вытирая пот со лба.
— Я схожу быстро в душ и поднимусь.
— Понял. Кину тебе весточку, насколько все плохо.
Киваю еще раз. Никита разворачивается и выходит из зала, а я под эхо его шагов даю себе еще один миг на то, чтобы успокоиться.
Я не боюсь Гриши, не боюсь его злости. Мне, если честно, вообще насрать, но… кое-что меня пугает. Это правда.
Методы решения проблемы могут быть слишком непредсказуемыми, а точнее… наоборот. Слишком очевидными, и вот это меня уже пугает. Вот к чему я на самом деле не готов: к способу решить эту ситуацию. Единственному способу из существующих…
Гриша никогда не выглядел стариком и никогда стариком в принципе не будет. Сейчас ему пятьдесят пять, но спортивная дисциплина видна в каждом его движении. Он все еще высокий, как чертовая гора, у него все еще спортивное телосложение, о котором мечтают некоторые тридцатилетки. Широкие плечи, обтянутые светлым свитером, выдают его мощь, а не немощь.
Не-е-ет… этот мужик — сильный мужик. Даже сейчас. И он даст фору очень многим боксерам, которых я знаю. У него все классно.
Это действительно так.
Возможно, его в каком-то смысле можно назвать моим единственным ориентиром. В смысле… когда-то точно. Я познакомился с Гришей еще в то время, когда… у меня было очень много целей и безумное количество невзятых высот. Я помню, тогда смотрел на него, и меня преисполняло безумное уважение, а еще яркое желание быть… на него похожим.
Ну да.
Полагаю, каждый человек хочет быть по итогу на кого-то похожим. Не в том плане, чтобы скопировать, а в том, что всем нам нужны ориентиры, к которым хочется стремиться. Обычно это отец. Ну, у нормальных людей. Для меня отец никогда примером не был, а вот Гриша…
Он ушел на покой, когда ему было почти сорок. Тогда он выступал в последний раз, закрывая свой последний гештальт: абсолютный чемпион мира в своем весе.
Да-а-а… вот так ярко он закончил свою карьеру…
А потом ушел в бизнес. У Гриши своя арена в Москве, а еще он занимается продвижением молодых талантов. Ну, и пара ресторанов, но это так. Как он говорит: на закуску.
Короче говоря, Гриша — не один из тех спортсменов, которые бились ради славы. Он бился с умом и смог воспользоваться полученными связями. Я тоже так хотел. Когда-то. Сейчас… наверно, тоже хочу. Не знаю. Возможно, чувства просто притупились, ведь когда ты завоевываешь вершину, ты уже не можешь ощущать вкус сотой победы, как ощутил ее впервые. Не бывает так…
Но, впрочем, это сейчас неважно.
Мы сидим за столом и молчим. Гриша плавно перекатывает между пальцев золотую монету, стоит у окна и чуть хмурится. Ситуация — дерьмо. Я знаю и знаю, что означает это выражение лица — он думает.
Я нервничаю. Внутри весь на говно изошелся, хотя внешне так и не скажешь. Никита пристально смотрит ему в спину. Лида… она от меня отсела на расстояние, но не показывает, что между нами что-то произошло. Она никогда не показывает — возможно, это то, что мне в ней очень нравится.
— Ситуация плохая, — наконец-то заявляет он, и мы все вытягиваемся по струнке, как маленькие сурикаты.
Гриша вздыхает и поворачивается, засунув руку с монетой в карман. Здесь довольно много людей — вся наша команда, но его взгляд принадлежит только мне.
Киваю, подперев рукой голову.
— Знаю.
— Это правда?
Лида переводит на меня взгляд. Я ощущаю ее надежду, и мне горько, что приходится так…
— Да.
Шумно выдыхает.
Я не смотрю на нее в ответ, знаю, что там увижу: разочарование. Она надеялась услышать другой ответ, но, прости. У меня его нет…
Сажусь нормально, укладываю руки на стол, сжав пальцы в замок. Киваю еще несколько раз.
— Да, это правда.
— Ты уверен?
Поднимаю на него глаза, а Гриша поднимает брови.
— Пойми правильно, Тимур. Ты богатый, популярный. У тебя тачки, квартиры, возможности, Москва… ты на сто процентов уверен, что это все правда, а не разводка девчонки, которая хочет нажиться на твоем имени?
Как хлыстом бьет.
У меня все нутро моментально подгорает, и я чуть сильнее сжимаю свои пальцы. Что за бред?! Че это такое?! Угомонись, сука!
Усмехаюсь.
— Нет, это не тот случай. Все правда. Ребенок мой.
— Откуда ты знаешь?! — шипит Лида, — У тебя что?! В кармане есть переносная лаборатория?!
Медленно перевожу на нее взгляд. Про себя снова читаю мантру: успокойся-успокойся-успокойся…
— Что?! Что ты на меня так смотришь?! Нам нужен тест ДНК и…
— Нет, не нужен, — цежу по слогам.
Ее глаза буквально вспыхивают.
— Что значит «не нужен»?!
— Машка не такая, — отвечает за меня Никита.
Я медленно выдыхаю и закрываю глаза. Ну, замечательно, твою мать…
Звенящая тишина, которая длилась всего пару мгновений, перебивается тихим вопросом.
— Что ты сейчас сказал? — шепчет Лида.
Ну все. Началось…
— Я… эээ…
— Не надо «эээ»!!! — резко повышает голос, — Что ты сейчас сказал?! Машка?! Какая на хрен Машка?! Откуда ты ее знаешь?!
Сука…
Потираю переносицу, мотая головой, потом бросаю взгляд, полный осуждения на Никиту. Лида это едва ли способна оценить. Она резко двигается к столу и рычит.
— Какого черта ты переглядываешься с ним?! На меня смотри! Что за Машка?! Кто это…
— Лида, угомонись.
Она переводит непонимающий взгляд на отца, потом дергает головой.
— Что, прости?! Угомонись?! Да ты…
— Да! Угомонись! — гаркает Гриша, — Я приехал сюда не для того, чтобы выслушивать твои истерики. Либо ты закроешь свой рот, либо я тебя отсюда выставлю. Выбирай!
Наверно, это звучит жестко. Нет, точно жестко, и для Лиды такие слова отца — удар под дых, но… у них такое часто бывает. Ее отец никогда не отличался нежным обращением с дочерью.
Говоря откровенно, мы, наверно, сошлись на этом. Я знаю Лиду давно, с тех пор как стал полноценно работать с Гришей. Она тогда еще училась в Лондоне, но мы часто виделись на каникулах. Сначала я не проявлял никакого интереса, она тоже. Но однажды… это изменилось.
Она тогда окончила свой университет и вернулась в Россию. У нее была куча идей и предложений, как можно было бы развить дело, но они все были… как бы мягко сказать? Глупыми. Нет, не так… они были наивными. Лида не совсем понимала, как работает этот мир, поэтому составить что-то стоящее просто не могла. Опыта не было. Я это понимал, поэтому за ужином слушал с мягкой улыбкой. Мне очень нравилось, как горят ее глаза…
А Гриша отнесся жестко. Он оборвал ее на полуслове, не дав закончить ее «презентацию» и высказал все минусы, которые так очевидно бросались в глаза.
Помню, как буквально услышал… ее разбитое сердце…
Лида сбежала с того ужина, а потом ночью я встретил ее в саде. Курил втихаря, она тоже. И мы разговорились…
Это было по-настоящему жестко. Согласен. При этом я никогда не скажу, что он ее не любит. Очень любит. Просто… как мне кажется, он готовит ее встать у руля своего бизнеса. Рано или поздно. А в бизнесе нельзя быть кисейной барышней. Тут всегда все жестко.
Лида резко отстраняется от стола, вжимаясь в спинку стула. Опускает глаза. Обиделась… и мне жаль. Правда. Но я не успеваю ничего сделать, Гриша снова обращается ко мне.
— Информация была сброшена четко. В окружении целой толпы стервятников, Тимур. Всех их заткнуть не получится, а даже если и получится, то рано или поздно кто-то откроет свой рот. Твоя тайна вырвалась, это константа.
— И что дальше?
— Есть только два исхода. Ты либо станешь уродом, который бросил своего ребенка и жил свою лучшую жизнь. В таком случае забудь о Европе. Твоя репутация никогда не оправится.
Очевидно.
Хмыкаю.
— Значит, на самом деле, есть только один вариант развития событий.
Гриша чуть прищуривается и чуть склоняет голову вбок.
— Либо мы можем рассказать свою историю.
— И какой она будет? — Лида забывает о своей обиде, выпаливает.
Я молчу. Просто смотрю на Гришу и молчу, изнутри, весь содрогаясь в неприятных вибрациях.
Ведь знаю… я знаю, что он скажет дальше.
Догадываюсь.
— Мы скажем, что это была ее идея.
Напрягаюсь еще сильнее. Внутри все встает на дыбы, и я смотрю на Гришу жестко, а он словно все понимает без слов…
Лида не понимает. Она кивает.
— Да, нам это подходит! Состряпаем пару заголовков, тем более что и врать не придется! Тимур не знал о ребенке и…
— Лида, выйди.
— Что?
— Выйди, нам нужно поговорить с Тимуром.
— Нет! Говори при мне!
Гриша переводит взгляд на дочь, повисает тишина. Он давит ее, и он выиграет. Он всегда выигрывает…
— Выйди, — говорит вроде бы спокойно, но при этом угрожающе.
Лида хмурится. У нее на глазах снова встают слезы, а у меня сердце снова сжимается от жалости.
Все, как тогда. Все, как за тем ужином…
Мне ее безумно жаль, но сейчас… если честно, то в этот момент я считаю, что так будет правильно. Ее эмоции сейчас не делают лучше. Они не помогают. Только усугубляют дерьмовую ситуацию…
Я даже не дергаюсь, когда она вскакивает и сбегает из номера. Гриша пару мгновений молчит, глядя ей в спину, а потом шумно выдыхает и тихо обращается к остальным.
— Вы тоже. Все. Мы будем говорить наедине.
За окном уже давно ночь опустилась, дети спят. Притом абсолютно точно спят — я проконтролировала, потому что собиралась излить душу своей единственной подруге в этом Богом забытом месте. И то, что я рассказывала, не должно было стать всеобщим достоянием. Особенно это не должна была знать Алиса.
Ни за что…
Алена очень внимательно слушала меня все два часа, которые я проговорила без умолку. Она не перебивала, давала мне возможность вылить весь свой гнев, и лишь иногда задавала уточняющие вопросы. А еще периодически подливала мне кофейного ликера…
Ну да. Алкоголь — о ужас! Только без градуса я все это дерьмо просто не вывезу. Меня не хватает…
— М-да-а-а… — протягивает подруга, потом берет свою стопочку и делает небольшой глоток сладкого напитка «спокойствия», благодаря которому, правда, я спокойней так и не стала.
Погасить не получается. И все снова будто бы вскрыто и полезло наружу — вся та боль, грязь. Весь гной моей гребаной жизни! А я бессильна… ничего не могу с этим поделать.
Страдаю…
— Я знала, конечно, что твоя «бабуленька» — это жесть на ножках и в миленьком платочке, но сегодня… охо-хо-хо… она переплюнула даже себя.
Издаю горький смешок и киваю пару раз, сама беру стопку и делаю щедрый глоток, а потом утыкаю в подругу палец.
— И самое смешное, знаешь, что?!
— А было и смешное?
— Она говорит, что сделала это ради меня. Ради меня! Ты представляешь вообще?!
Фыркаю, делаю еще один глоток. Внутри подгорает сильнее.
Алена молчит.
Я медленно перевожу на нее взгляд — и что ты заткнулась?! Щурюсь. Где?! Где осуждение?! Где поддержка?! Почему ты молчишь?!
— Считаешь, что она поступила правильно? — интересуюсь как бы тихо, но с намеком: только попробуй это сказать, я и тебе врежу.
Только Аленка у меня не из пугливых.
Мы познакомились с ней… да как раз семь лет назад. В женской консультации.
Знаете, как там бывает обычно? Ну, тепло и по-семейному? Пара здесь, пара там. Мужья. Они частенько, как оказалось, приходят вместе со своими женщинами, сидят с ними в очередях и натирают пузики. Это звучит очень даже ничего, правда, но только когда ты не проходишь все это в одиночестве.
Я ненавижу пары. Я возненавидела их просто люто и максимально! И все эти показательные нежности, эти улыбки, это объятия — все это! Ведь рядом со мной не было никого. Моя пара заботилась только о себе и своем комфорте. Она строила карьеру. Она выбрала ту жизнь, а не меня и ребенка. И она меня очень быстро забыла — ни звонка, ни сообщения. Ничего. Я бы и не приняла, разумеется, но было еще больнее оттого, что Тимур… он просто пропал. Он даже не попытался! Что-то исправить…
Зачем? Да?
Когда я смотрела на эти гребаные пары в женской консультации, мне на ум приходили максимально жестокие вещи.
Нет, я не мечтала, чтобы его «сломали» на ринге (почти), но я намеренно причиняла себе боль. Как мазохист. Мне не нравилось чужое счастье? Я смотрела на него пристально и запоминала каждую деталь. Мне было больно от тех фотографий? Я себе их на телефон скачала и тоже каждый день смотрела. От мысли, что он счастлив без меня — все нутро закипало, а я давила-давила и давила дальше! Чем сильнее, тем лучше.
Ему плевать на меня.
Он меня уже давно не любит!
Он сделал это нарочно.
Он хотел этого с самого начала.
Абсолютно все, что могло прозвучать, чтобы убить в себе чувства — звучало нон-стопом. Тогда я и встретила Алену…
Наверно, два одиночества всегда сбиваются в кучу, ведь человеку нужен человек, как ни крути. Мы познакомились, когда я была на шестом месяце, а она на седьмом. Алену тоже бросили. Ее «любимый» оказался глубоко женатым человеком, который, узнав о беременности, угрозами и шантажом выдворил ее из Москвы. Она приехала в наш город, ведь здесь у нее жила единственная родственница. Тетка по линии отца. Куда еще ехать-то? «Любимый» выделил ей сумму «за молчание», но этой суммы категорически не хватило бы на всю жизнь, а значит, нужно работать. С ребенком на руках? Ха. Проблематично. Тетка обещала помогать. Не бесплатно, само собой. На выданные «любимому» деньги Алена починила ей крышу, сделала ремонт и поставила бойлер, а когда деньги закончились — ей помахали ручкой.
Так они с Лешей остались одни.
Алена перебивает мой поток прошлого, вздыхает и жмет плечами.
— Твоя бабушка — сумасбродка, я даже отрицать этого не стану, но… Маш, она тебя любит и желает тебе добра.
— Прости… ты где была, когда я тебе рассказывала всю историю?! Семь этих лет!
Она саркастично цыкает.
— Здесь я была. Каждый раз рядом.
— Тогда я не понимаю!..
— Она хотела, как лучше. Ты же действительно убиваешься на своей работе…
— Ну да! А теперь у меня этой работы нет! Вот, удружила! Спасибо!
Достаю телефон раньше, чем Алена успеет еще что-то «мудрое» ляпнуть, и включаю голосовое сообщение.
Мы его уже слушали, разумеется, но, видимо, нужно закрепить. Не сразу доходит до кого-то…
«Мария, добрый вечер…» — притворно доброжелательно начинает Ольга Петровна, моя небинарная начальница.
И нет. С местоимениями у нее все в порядке, просто она не может определиться, кто она? Сука или тварь.
«…до меня дошли неприятные слухи о том, что твоя дочь сорвала важную конференцию и… вообще. То, что там произошло — это потенциальная проблема. Надеюсь, ты понимаешь, нам в нашем отеле не нужны журналисты, фаната и антифанаты. Горничная должна быть в первую очередь незаметной. Если все подтвердится, а я, будь уверена, обязательно выясню все детали! Нам придется с тобой попрощаться. Не пойми неправильно, Машуля, ты — отличный сотрудник, только… обстоятельства — сильнее меня. Я не смогу тебе ничем помочь. В первую очередь ведь предприятие и его имидж, а кому нужна такая тень на их имидж? Мне очень жаль»
Очень красивый текст, согласитесь. Наверно, если бы она написала его в сообщении, а не голосом, я бы даже могла поверить, что ей действительно жаль. Но! В каждом слоге сочится яд, и я буквально чувствую ее мерзкую ухмылку.
Ольга Петровна меня презирает. Алена говорит, что так выглядит банальная, женская зависть: ты красивая, ты молодая, ты перспективная, а она что? Рожу себе обколола филлерами, а муж все равно гуляет. Делай выводы.
И я бы сделала, правда. Возможно, они бы смогли меня немного угомонить, но только толк-то какой? Работы я уже лишилась, считай.
— Она только и искала повода… — комментирую это тихо.
Алена вздыхает.
— Ну да, в этом нет ничего приятного, я знаю. Но…
— Что? — усмехаюсь от безысходности, смотрю ей в глаза, — Что, Ален?
— Он будет платить алименты.
О боже…
Слезы появляются на глазах, но я, разумеется, скорее сдохну, чем допущу их в реальности.
Смотрю в потолок. Прикусываю щеку изнутри, молчу. Алена тоже, но недолго — первой нарушает тишину. Тихо и аккуратно.
— Все совсем плохо, да?
Ударяет изнутри шоковым разрядом.
Да, если честно.
Да, все совсем плохо. Как оказалось, семь лет программирования прошли словно бы мимо меня. Ничего не помогло… не помогло! У меня по-прежнему замирает сердце при одном только взгляде! Одном! На этого проклятого мужика…
Ты сумасшедшая?! Хочется заорать, встряхнуть себя и выбить этот образ. Не видеть его, не слышать голоса, забыть… все забыть! Точнее, все хорошие разорвать и сжечь! А плохое размножить, но…
Облизываю губы и закрываю глаза.
— Сердце замерло, когда я его увидела.
Алена тихо вздыхает.
Она понимает, о чем я говорю.
Это логике не поддается. Контролю тем более. Головой ты все на свете понимаешь, но… что с нами не так?! И ведь мы такие не одни. Женщины, которые должны любить нормальных мужчин. А не быть привязанными к клоаке…
— Мне Ваня позвонил, — шепчу хрипло, — Он сказал, что видел Алиску в том комплексе.
— Ваня — хороший парень…
Как горько…
— Я знаю, — голос ломается.
Я шумно выдыхаю, а потом резко отрезаю эмоции, куда мне снова почти посчастливилось провалиться.
— Неважно, — смотрю на подругу, а потом жму плечами, — Может быть, и правда? Хорошо, что так все сложилось?
— М?
— Я имею в виду…
— Питер?
— Да. Питер. Я все откладывала, придумывала оправдания, а теперь… меня здесь ничего больше не держит.
— Ты не сможешь бросить бабушку.
— А я и не собираюсь ее бросать, но после таких фортелей, она утратила право выбирать! Приду и поставлю ее перед фактом: хочешь? Поедешь с нами. Нет? Дороже этот клочок земли в змеином царстве?! Оставайся. Вот так!
Опрокидываю стопку, потом ставлю ее на стол с глухим стуком. Алена тихо смеется…
— Обожаю, когда ты такая решительная…
— О да. Я тоже. Бабушка с этого козла по-любому что-то содрала, вот и будут деньги на первое время. Если она раскрутила его на алименты? Замечательно. Пусть платит, мы люди негордые. Единственная проблема… это вскрытая тайна, но… если честно, я не думаю, что это проблема.
— Почему?
Усмехаюсь.
— Думаешь, он пришел из-за того, что его внезапно поразила ответственность прямо в темечко? Или стало не насрать на кого-то, кроме себя и своих гребаных перчаток?! Ха! И еще раз ха! Скорее всего, он пришел побыстрее все замять, чтобы не раздувать скандала. Он ему сейчас совсем ни к чему, а тут такое! Стрясу с него побольше денег, вот и все! За семь лет! И дам слово молчать. А потом пропаду.
Алена смотрит на меня, подняв брови.
— Что? Хороший же план. Мне этот скандал не уперся, ему тем более. Уверена, что у него есть целая команда, которая проталкивает его имидж, а значит, и заголовки они тоже быстренько подчистят.
Тогда же подчистили…
Да. Буквально за неделю все фотографии были удалены, Настя пропала с радаров, как и я. Он сделал пару крупных пожертвований, потом посетил несколько важных мероприятий, а зафиналил безумно громкой победой. По итогу, все о ней только и говорила, а не о сексуальном скандале, где фигурировало бы мое разбитое сердце.
Пожалуй, это единственное, за что я ему благодарна. Меня не только он оставил в покое. Обо мне забыл весь оставшийся мир… я стала невидимкой. Утонувшим кораблем в тени его сияния.
Вздыхаю и опускаю глаза на свои руки. Запал пропадает. А вот грусть снова затапливает…
Несправедливо. Господи, как же это несправедливо. Почему? У него все хорошо, а я… не могу…
Нет. Стоп. Ни за что этого вслух не произнесу! Даже про себя! И даже намеком.
— А если он захочет общаться с Алисой?
Горечь становится сильнее.
— Ну да. Конечно.
— Я серьезно, Маш. Он же пришел…
— Ты опять меня не слушаешь.
— Слушаю. Я очень внимательно тебя слушаю, но ответь на вопрос, окей? Это он все тебе сказал… или ты за него все сама решила?
Резко поднимаю глаза.
Неприятно.
Вот так странно, но гораздо более неприятно слышать слова о том, что, возможно, ему и не наплевать, чем все то, что я себе вбиваю в голову с такой неистовой силой. И я знаю ответ, а почему так? Почему? Все просто. Мне слишком хорошо известно, как больно бьет, когда надежда разбивается. Сердце? Душа? Это, конечно, тоже немаловажно. Но первой и сильнее всего бьется надежда. Именно эти осколки тебя изнутри вспарывают снова и снова.
Как можно было быть такой тупой и верить? Вопрос, который не дает мне покоя уже давно…
Как можно было в него верить?.. насколько сильно?..
Аленин телефон коротко вибрирует, а я мысленно благодарю Бога. Время вышло. Таймер отзвенел свое, а значит, на этот вопрос мне не придется отвечать. И думать тоже об этом необязательно — я не хочу.
Мне страшно.
— Ну… — подруга поджимает губы, потом плавно встает и косится на дверь, — Мне пора. Время.
Я киваю.
Сердце в этот момент отвлекается от моей мелодрамы, зато акцентируется на ней.
Алена не проститутка, но… иногда бывают моменты, когда тебе приходится наступать себе на горло и делать вещи, за которые потом будет стыдно. Ей приходится… Она ненавидит это, но делает, потому что ребенок.
Я пытаюсь ее приободрить.
— Знаешь? — издаю тихий смешок, — Может быть, я тоже создам себе аккаунт? Если ситуация повернется… ну, как бы? Плохо.
— Что?
— В этом городе мне теперь точно не жить и все такое. Они итак меня изводили, теперь уж точно будет жесть… а на Питер до сих нужны деньги и…
— Ой, брось, — Алена фыркает и отмахивается, — Это точно не для тебя.
— Почему это?! Я выгляжу… хорошо. Ведь… хорошо?
Опускаю глаза на голые коленки. Я родила ребенка рано, наверно поэтому, мне удалось вернуть свою былую форму быстро. А может бы и, дело в физическом труде, но я не потолстела. Наоборот. Бабушка говорит, что Лиска из угловатого подростка взяла и обернула меня в самую-настоящую женщину. Бедра стали округлыми, грудь больше… все такое. Разумеется, она комплименты мне отвешивала, чтобы выпихнуть на свидание с Ваней, только я же не дура. А если все-таки дура, то, по крайней мере, со зрением проблем нет. Вижу, как на меня смотрят…
Губы подруги трогает мягкая улыбка.
— Маш, ты прекрасно знаешь, что выглядишь круто.
— Но?
— Без «но». Я ценю твои попытки сделать вид, будто бы то, что я делаю, это почти нормально, но… не надо. Достаточно того, что я никогда не видела осуждения с твоей стороны: мне этого хватит.
— Очень мило, но я, вообще-то, серьезно. Разве я не подойду?
— Не хочу даже думать об этом.
— Почему? Ты сама говоришь, что вебкам — это не проституция и…
— Но ты все равно себя продаешь, — тихо, но твердо перебивает меня, а потом заглядывает в глаза, — И ты становишься услугой. Я люблю тебя безумно, Маш. Ты — моя отдушина. И я никогда не позволю тебе окунуться в это дерьмо, потому что знаю, что это такое. Если ситуация сложится плохо, я дам тебе деньги в долг. Ясно? Ни никаких аккаунтов и гребаных извращенцев. Не позволю!
— Ты говоришь, как моя бабуля, — бубню я, — Не позволит она… я взрослая уже!
— Вот и замечательно. Значит, уберешь здесь все, а потом сама себе сможешь постелить в гостиной. Я пошла. Какой-то клиент прорывается…
Она еще раз улыбается и уходит, а я остаюсь одна. И так я даю себе всего одно мгновение… один миг на то, чтобы больше не вспоминать.
Его плечи под модной, спортивной курткой. Его красивая прическа. Светло-русые волосы набок, дорогая стрижка. Часы на запястье.
Его руки…
Вены.
Я помню, какими эти руки могут быть нежными. Помню, как они касались моей кожи, ведь, кажется, каждый раз, когда я об этом думаю, она загорается снова. Теперь, правда, ожогами…
Губы. На них всегда была и есть легкая, еле уловимая ухмылка.
Его голос, от которого всегда появляются мурашки, и ощущение, словно он тебя в нем закутывает в какой-то невообразимый, жаркий, непробиваемый кокон.
Но главное — это его глаза. Ты смотришь в них, и тебе кажется, что он все на свете понимает; что он чувствует то же самое, что чувствуешь ты. И ты в этих глазах — само совершенство, особенная, единственная и нужная…
Конечно же, все это была ложь. Или самовнушение? Желание… верить? А по-простому — первая любовь, что всегда ослепляет.
Дорисовывает.
Как художник на холсте, первая любовь дорисовывает то, чего нет. Идеализирует. А потом тебе с этим жить…
— Но он — это фантазия, — шепчу я себе, посильнее сжав кулаки и вонзив ногти в нежную кожу, — Он — это фантазия. Плод твоего воображения и твоих надежд.
Того Тимура, которого ты думала, что знаешь, никогда не существовало. Его не было! Он — это лишь плод твоего воспаленного мозга… вот и все.
Вот тебе и ответ.
Ведь как забыть свою идеальную фантазию? И разве с ней кто-то сможет сравниться?..
Когда мы остаемся наедине, Гриша еще пару минут смотрит в окно. Я не против. По правде говоря, даже рад. Разговор нам предстоит сложный, но моя радость с ним едва ли связана. Я просто не хочу разговаривать; я просто хочу, чтобы этого не было. Ну, или мне нужно время. Хотя зачем?
Ребенок.
Охуеть, конечно, но я ей не отец. И мне это все неинтересно.
Со злостью и упорством отковыриваю круглое, пластиковое колечко от бутылки.
Я ей не отец! И эта ситуация меня раздражает.
Горечь разливается по языку, когда Гриша поворачивается и издает тихий смешок.
— Дочь, значит.
Морщусь. Что ответить? Ничего. И я выбираю ничего не говорить, смысл какой?
В этом нет никакого смысла…
Накатывает. По спине пробегают мурашки, а в груди разверзает гребаная яма, куда вот-вот полетит все мое деланное спокойствие.
Ушки…
Почему-то вспоминаю тупые ушки на башке этой мелкой.
Сука…
— Ты уже придумал план, — цежу сквозь зубы, упорно глядя на горлышко, с которого ни в какую не хочет слезать это глупое колечко, — Я же тебя знаю.
— Придумал, но у всего есть свои нюансы.
— Ну?
Гриша кивает, потом подходит к столу, отодвигает стул и садится напротив. Он поджигает сигарету. Я бросаю на нее взгляд с завистью, даже жадностью. Хмыкает. Толкает ко мне пачку, но я мотаю головой и снова смотрю на свои грубые, неотесанные пальцы.
— Не хочу.
— Как знаешь. Итак. Первое, что мы можем сделать — это забрать ребенка.
Чего, блядь?!
Резко вскидываю взгляд, хмурюсь. Если честно, только одна такая мысль приносит мне дикий дискомфорт. Накрывает дебильной злостью — какого хера он несет?!
— Куда забрать?! — тупо переспрашиваю.
Гриша хмыкает и жмет плечами, при этом смотрит на меня подозрительно. Слишком как-то… сука, пристально.
Чего?!
— Себе. В смысле… так будет гораздо проще, Тим. Вывернем ситуацию так, что Маша твоя от говна захлебнется. Сделать из кого-то, кого-то с низкой, социальной ответственность довольно просто. Для этого не нужно быть гением, да и потом. У тебя гораздо больше возможностей, ты можешь дать дочери больше, чем твоя бывшая. Скажем… — он отгибает уголки губ вниз, — Чем больше правды будет в истории, тем проще. Ты ничего не знал о ребенке, теперь ты знаешь, а она — шлюха и…
В последний момент сдерживаюсь, чтобы не лупануть по столу кулаком. Конечно, он все равно подпрыгивает — задеваю коленями, когда резко подаюсь вперед.
Гриша тут же смолкает.
Спокойно…
Тихо, блядь! Разошелся. Совсем уже поехал, да? Вдогонку? Тормози!
Шумно выдыхаю. Дальше рычу все равно! Твою мать! Но спокойствие мне только снится…
— Ты че предлагаешь мне?! Совсем охуел?
— Это выход.
— Это ни хрена не выход.
— А чего ты так нервничаешь?
Ты… больной?!
Дергаю головой.
— Почему я нервничаю?! Ты за кого меня принимаешь тут?! Да, возможно, у меня морали мало, но я не урод. Она никогда не была шлюхой и сейчас, уверен, она тоже не шлюха. Ты хочешь извалять ее в дерьме за мои ошибки?! Я на это не пойду.
Гриша не отвечает. Он чуть склоняет голову вбок, делает затяжку.
Я беру себя в руки. Отклоняюсь обратно к столу, снова возвращаюсь к своему охренеть насколько интересному занятию.
— Она воспитывала дочь и делала для этого все, что могла. Тут я приду и такой: знаешь, дорогая? Отсоси. Я ее забираю. Нет. Это не вариант.
Недолгая тишина слишком сильно нервирует. Я чувствую все тот же убогий, пристально-странный взгляд, тру шею. Потом вспотевшие ладони о бедра: да че ты уставился?! Черт старый…
— Ладно. Тогда есть еще одна дорога.
— Если не в страну Дебилизма, то я слушаю.
— Ну… это как посмотреть.
Да с-с-сука!
— Говори уже!
— Мы скажем всем, что вы женаты.
На мгновение застываю. А может быть, прошло больше времени — я без понятия. Ты просто теряешься окончательно, а в башке твоей мысли в стороны разбегаются, точно тараканы.
Шутим?
Наконец-то издаю смешок. Ну да. Разумеется, это тупая шутка.
Начинаю смеяться, откидываю даже голову назад, хотя внутри весь вибрирую от волнения.
— Женаты? — выдыхаю, киваю пару раз, — Ха! Это прям гениальная шутка. Же-на-ты.
Гриша даже не улыбается. Он продолжает меня изучать, как под микроскопом, и лишь когда затихаю — говорит.
— Ты считаешь, что я буду шутить в такой ситуации? И в целом. Ты часто слышал от меня юмор?
Нет, нечасто. Более того, Гриша даже улыбается редко. Он вообще… ай, нет. Это здесь ни при чем вообще!
Резко хмурюсь, еще пару мгновений молчу, а потом… происходит сразу две вещи. Первая: колечко соскальзывает с бутылки и оказывается в моих потных пальцах. Второе: я взрываюсь.
— Ты че несешь?! Какой женаты?! Да я видеть ее не могу! И вообще! Как ты себе это представляешь?! Это невозможно и…
— Организационные моменты я решу сам, за это ты не переживай.
Ни один мускул не дрогнул…
— Как ты себе это представляешь?! — уточняю тихо, колечко острыми концами впивается в кожу.
Гриша откидывается на спинку стула и жмет плечами.
— У вас дерьмовая история, Тим. Фотки удалили, но люди помнят. Даже если об этом не говорят. Знаешь, чему я научился в своей жизни?
— Не ссать против ветра?
— Это само собой, мой дорогой, но я сейчас о более глобальных вещах.
— И чему же?
— Что любое, даже самое вонючее дерьмо, можно использовать себе во благо. Так или иначе…
Хмурюсь.
— Че?!
— У вас дерьмовая история, которую никто не забыл. Мы ее используем, Аксаков.
— Как ты хочешь использовать? — голос ломается.
Я отвожу глаза. Внутри снова то чувство, которое я не хочу помнить. А потом ярость… сжимаю колечко так сильно, что, наверно, пойдет кровь, а мне плевать. Я смотрю на Гришу.
— Как можно использовать все это, чтобы нам поверили?! Или, по-твоему, каждая мечтает выйти замуж…
— Мы скажем, что снимки — лажа.
Нет…
Я веду головой. Мы скрещиваемся взглядами, и Гриша не собирается уступать. Он отвечает прямо и холодно.
— После того как тебя пытались очернить, вы с Марией решили, что для сохранения отношений нужно сделать их секретными.
— Секретными, прости?
— Секретными, прощаю. Эта херь сейчас популярна, мол, скрывать свою семью от досужих глаз, беречь ее.
— Попахивает бредом.
— Почему? Многие популярные люди не говорят на тему личных отношений. Ты сам никогда не говорил о личных отношениях.
— Все знают, что я встречаюсь с Лидой.
— И всем точно так же известно, что ты — мой парень. Лида — моя дочь. Сложилось, да?
Типа того. Прищуриваюсь, Гриша вздыхает и отводит взгляд в ночное небо.
— Она, конечно, будет психовать, но, в конце концов, поймет, что так будет лучше.
— Она? Поймет? Похоже, юмор — это действительно не для тебя.
— У нее не будет выбора, — Гриша чуть повышает голос и давит взглядом, возвращенным ко мне, — Она — ваша подруга. Скажем, что еще и крестная вашей дочери для пущей убедительности. Вы не целовались на публике, вы не отвечали на вопросы журналистов. Прямо. Вечно загадки да заигрывания…
Он меня виноватит?! Серьезно?!
— Ты сам так просил!
— Да, я в курсе, и видишь, как сложилось?
Щурюсь. Гриша снова жмет плечами.
— Лида помогала вам.
— У меня были и другие женщины.
— И об этом знаешь только ты и твои шлюхи. Шлюхи за бабки будут молчать, особенно если не хотят проблем. Со мной проблем они не захотят, уж поверь. У нас с ними договор.
Фу.
Морщусь, а он впервые усмехается.
— И не морщись. У меня таких резвых парней целый зал. Нужно объяснять, что сексуальные скандалы плохо сказываются на репутации?
— Нет, спасибо. Я сейчас нахожусь внутри одного из них…
Как и семь лет назад.
— Вы по молодости — дураки. Вы и сейчас звезд с неба не хватаете, конечно…
— Ох, пошел ты, — выдыхаю, откидываюсь на спинку стула и тру глаза.
Гриша молчит.
Дым бьет в ноздри. Нет, хер с ним. Выкурю одну.
Достаю сигарету, поджигаю ее. С ними проще…
— Окей. Допустим. Мы всем скажем, ты даже организуешь это дерьмо, но как ты объяснишь перформанс на пресс-конференции?
— Девчонка с характером, вся в отца. Решила подкинуть свинью.
— Ну да…
— Поверь. Дочери и не на такое способны порой, это рабочая версия. Твой ребенок захотел внимания, он не понимает, почему папа его скрывает. Вот и все…
Пиздец бред.
Откидываю голову назад. Дым выходит через ноздри.
По столу шаркает пепельница. Гриша тушит сигарету и хмыкает.
— В любом случае думай, Аксаков. Ты можешь и с этим вариантом послать меня к черту, но о Европе забудь. Твоя репутация этого не переживет, и я больше вкладываться в тебя не стану.
— Ага…
— Без «ага», — его голос становится жестче, я поднимаю глаза — взгляд тоже, — Твои победы уже не окупают твое дерьмо, дорогой. Я заебался. Конечно, ты можешь сидеть и жалеть себя, гнуть пальцы, послать — дело твое. Только имей кое-что в виду: я вложил в тебя очень много ресурса…
— Я уже с горкой вернул тебе твои дивиденды и…
Жесткий удар сбивает на полуслове. Гриша двигается ближе и рычит тихо, глядя на меня исподлобья.
— Я решу, когда ты отобьешь мои вложения. Понял?!
Понял, сука…
— У тебя контракт.
Знаю!
— Если ты обломишь мне Европу, Аксаков… я обломаю тебя здесь. Отниму все, что дал! Услышал?! Будешь драться в пивнушках за копьё, а потом станешь каким-нибудь тренером в обшарпанной дыре. Клянусь, сука! Я тебя по полной поимею, и ты свалишься со своего небосклона так, что потом не соберешься!
— Не надо мне угрожать, — цежу сквозь зубы.
Кислород накаляется. Такое ощущение, что еще одно мгновение, и мы сорвемся с места и устроим месилово — такое возможно. Точнее, разумеется, было бы возможно, если бы ему было, как мне.
В Грише много мудрости. И спокойствия… теперь.
Он вздыхает, первым отводит взгляд, а потом и вовсе встает со стула. Дальше голос ровный, тихий. Спокойный.
— С Лидой я поговорю сам, а ты, Тим, решай. Либо Машку свою бросай в огонь, либо свои принципы «никогда не женюсь». Твой выбор. Мне по хер, каким он будет, но решать нужно сейчас. Тянуть нельзя.
— Мм...
— У тебя есть час, а у всех нас есть ночь, чтобы выработать стратегию. Не трахай мозг. Просто сделай, что должен сделать.
Больше он ничего не говорит. Покидает комнату, оставляя меня одного.
Внутри — пожар. Чтобы ничего не сломать, я прикладываюсь лбом о стол.
Дыши.
Вспоминай, как дышать!
Ведь я горю. От злости, ненависти. От необходимости снова… быть в этом состоянии.
Сука…
Но самое убогое в другом. Я чувствую не только весь этот потрясающий набор деструктивных эмоций, о нет… есть кое-что еще. Только я сдохну первым! Раньше, чем позволю себе даже про себя в этом признаться…
В противном, синем свете звучит песня, которая мне не очень нравится. Громко, от души. Вокруг меня люди — я их не знаю и, если честно, не хочу знать. Вокруг меня пары. От гормонов воздух наэлектризован, он почти взрывается. Обняв себя за плечи, я смотрю в одну точку.
"Школьная" дискотека…
По правде говоря, раньше я их очень любила. Мне нравились сборы, нравилось приятное волнение, нравилось… ощущать себя взрослой. Сейчас… я надеюсь, что однажды снова полюблю все это, но пока мне абсолютно плевать.
Я ощущаю себя чужой.
Оно и понятно. Меня выдернули из привычного мира, отправили в незнакомый город. В детский лагерь. Господи! Раньше я никогда бы не подумала, что окажусь в детском лагере! Мама была категорически против. Папа вроде как хотел, точнее, он предлагал. Говорил, что когда был юным, он очень любил здесь бывать…
Эта мысль немного парализует. В смысле… я помню его большим и сильным, улыбчивым, а находясь здесь, будто бы вижу призраков.
Наверно, он ходил когда-то по тем же зданиям. Возможно даже, он стоял на том же самом месте, где сейчас стою я! Но ближе ко мне он не становится.
Его нет.
И мамы больше тоже нет.
А я здесь… одна. Среди людей, которых я не знаю.
Мне одиноко.
Пальцы сильнее сжимаю предплечья, и я прикрываю глаза.
Потерять родителей — это сложно. Прошло чуть меньше, чем полгода, и я понимаю, что этого времени катастрофически мало, чтобы рана затянулась, но… иногда мне кажется, что внутри всегда будет что-то ныть и болеть.
Я скучаю…
— Привет, — раздается голос, от которого я вздрагиваю.
Резко перевожу взгляд. Это он!
Странный парень, который не сводил с меня глаз в первый день моего приезда. Он смотрел так пристально, что внутри мне стало дискомфортно, но вместе с тем… это было приятно.
Странное сочетание. Знаю. А иначе описать свои чувства не могу: не понимаю его. Еще и преследовал… вдруг нужно кому-то об этом сказать?
Боже мой! Ну и глупости. Разумеется, мне не нужно никому об этом говорить, какой же бред!
Его зовут Тимур. Ему восемнадцать, и я никогда раньше таких парней не встречала. Точнее, наверное, встречала, но… не реагировала вот так.
Дыхание становится рваным, щеки розовеют, а я превращаюсь просто в… какую-то дебилку. Ни «бе» ни «ме», стою и молчу.
Замечательно!
Что со мной происходит? Нет. Серьезно. Что?! Я его боюсь, а в то же время меня тянет. Его внимание — не хочу его, но мне приятно, что оно есть.
Он красивый.
Может быть, для кого-то и нет, а мне кажется, что да. Одновременно обычное, но притягательное лицо. Красивые губы и линии скул и подбородка. А главное — его глаза. Они смотрят так, словно
Какой бред.
Возможно, я сошла с ума…
Тимур хмурится. Он за мной снова наблюдает, а я не понимаю сначала, как вдруг до меня доходит: я слишком долго молчу и пялюсь. Вполне вероятно, он считает, что у меня проблемы с головой. Или с развитием.
— Привет, — выпаливаю.
Замолкаем.
Мы смотрим друг на друга, а вокруг как будто бы планеты сходят со своих орбит. Это дико пугает, и он… он пугает меня до чертиков.
Хочу отступить. Стать дальше, как вдруг слышу тихое:
— Потанцуем?
Как одно слово способно изменить восприятие, да?
Тимур не первый парень, который проявляет ко мне симпатию. И да, очевидно, что он ее проявляет. Притворяться и прибедняться я не стану, это не в моих правилах. Да, я ему явно нравлюсь, и со мной такое происходит не впервые. Раньше, дома, у меня было много «ухажеров». Они приглашали меня в кино, предлагали проводить до дома, отправляли кучу валентинок на день всех влюбленных. Если честно, то у меня всегда было больше всех валентинок, и я чувствовала, как этот факт каждый раз отдалял меня от подруг.
Они завидовали.
Непонятно, правда, чему? Но завидовали. Я же относилась ко всем этим «любовным» дела с огромным скептицизмом.
Мне никогда никто не нравился. Если не считать героев любимых сериалов, фильмов, романов. Да, я одна из тех девчонок, которые клеили плакаты своих кумиров на стену, а потом воображали, что однажды ты встретишь кого-то, кто будет похож на этих самых кумиров! Не реальных мужчин, а тех героев моих любимых историй, в которых были исключительно принцы с чудесными манерами и красивыми мыслями.
Никак иначе.
Мама всегда смеялась, когда я негодовала в очередной раз о ком-то из «глупых» мальчишек, и она всегда говорила:
Помню, как каждый раз я закатывала глаза. Мне казалось, что нет ничего интереснее уже придуманных кем-то историй, и не существует более важных персонажей, чем прописанных и продуманных до последней запятой. Так просто не бывает! Ведь человек — это водоворот непредсказуемых реакций, а все, что нельзя предсказать — опасно.
А сейчас… я забываю о том, как на самом деле боюсь темноты…
Не могу ничего сказать, лишь киваю слегка и иду следом за Тимуром на танцпол. Свет продолжает мигать, пары вокруг обнимаются. Жарко… то ли из-за большой толпы, то ли из-за того, как он ко мне близко.
Тимур поворачивается лицом. Он будто бы не решается что-то сделать в первое мгновение, и это подкупает. Какая-то… боязливость, нервозность… она делает его таким живым! И мне это так нравится…
Закусываю губу. Тимур шумно сглатывает, потом делает короткий шаг навстречу и протягивает руку. Я вкладываю в нее свою.
Ударяет током…
Его ладонь горячая. Кожа грубая, немного сухая, но это не имеет значения — меня ударяет током. Я поднимаю глаза и окончательно растворяюсь…
Музыка продолжает играть.
У меня было семь лет, чтобы многое осознать. Даже против воли ты все равно, так или иначе, но роешься в своей памяти и достаешь оттуда вот такие вот «бриллианты».
Тот вечер стал в каком-то смысле фатальным для меня. Поначалу было просто его забыть: я дико злилась, мне было больно. Беременность… его «успехи», все это сильно выбивало почву из-под ног и делало меня...не самой адекватной женщиной на планете. Мягко гооворя. Во мне крепла, зрела, прорастала ненависть, а потом… она остыла, и мой разум начал играть в свои игры.
Как бы хотелось забыть! И дальше существовать в этой агонии, чтобы ни в коем случае не видеть те моменты, которые привели меня к неизбежному падению.
Я же влюбилась в него именно в тот вечер… сейчас это уже очевидно.
Дело было не в его успехах, не в деньгах, которые так внезапно свалились нам на голову. Не в том, как он ухаживал. Не в подарках. И даже не в Мальдивах, на которые мы однажды летали, когда еще были так счастливы…
Нет. Все началось именно в тот вечер. Именно тогда моя судьба стала чем-то вроде рока — когда я подняла глаза и заглянула в его душу.
Там было все.
Я так отчетливо помню свои мысли и надежды до потери родителей, до переезда, до всего этого! Я так хорошо их слышу даже сейчас! Когда прошло столько времени — это неважно.
Я помню. Мечтала, что мой мужчина будет в меру серьезным, в меру загадочным, в меру веселым. Его система ценностей — это непоколебимая скала, а его жизнь — это четко определенный алгоритм, где все всегда складывается правильно! Но когда я заглянула в его глаза — эти надежды рассыпались, словно карточный домик…
Аксаков никогда не походил даже близко! На мужчину моей мечты. Он был импульсивным, он был не таким умным, как мне бы хотелось. Он не любил читать. Он не знал классики и не цитировал Достоевского, Толстого, даже Пушкина! Хотя, казалось бы…
Нет. Я бы сказала, что Тимур всегда был полной противоположностью тому, чего я так хотела для себя, но… при всем при этом я влюбилась в него по уши.
Из-за взгляда.
Случалось ли вам смотреть кому-то в глаза и ощущать себя особенной? Самой-самой. Вне зависимости от обстоятельств? А мне — да. Когда я посмотрела в тот вечер ему в глаза, и все те разы, когда я в них смотрела — я ощущала себя особенной.
Его руки были грубыми, но такими бережными и аккуратными. Он держал меня, как самый хрупкий, нежный цветок. Будто бы с обещанием "не сломать".
Он безумно боялся напугать меня, поэтому изо всех сил хранил дистанцию. Мы танцевали медляк, соседние парочки слиплись в единый организм, а между нами мог проехать целый товарняк! И я не шучу. Он держал дистанцию, не давил, а еще он смотрел… смотрел так, что я взлетала над землей, ощущая себя… целой и нужной.
Рядом с ним я забывала о боли.
Не знаю, как у него получилось, но Аксаков стирал мои страдания одним своим присутствием. Он меня переключал. А еще мне казалось, что он ото всего сможет меня защитить…
Какой бред, конечно. Убираю волосы назад, смотрю в потолок.
Какой бред! Но юность слепа, а влюбленность еще сильнее. Я была дурой. Скорее всего, очень многое дорисовала в своей голове, наделив этого козла теми качествами, которых у него, очевидно, никогда не было! Прошло много лет, и я могу не только вспоминать то, о чем хочется забыть, но и анализировать.
Правда заключается в том, что когда мы познакомились с Аксаковым, я была морально истощена, почти убита. Только что потеряла родителей, по которым безумно скучала. Меня вынудили переехать в незнакомый город. К незнакомым людям, включая собственную бабушку, так как папа с ней мало общался. Короче говоря, полный набор травм, на которых так просто совершить кучу ошибок.
Он — моя главная ошибка! Он — это лишь желание сбежать от реальности, перекинуть внимание хотя бы на что-то, зацепиться и не утонуть. А нужно было слушать свою интуицию. Мне нужно было от него бежать! Потому что, полагаю, я всегда знала, что Аксаков сделает со мной: он отнимет мое детство и сломает мою жизнь.
Так и вышло.
Он сломал меня. Неприятно признавать, но так и было. Сейчас я уже другой человек, и я снова себя выстроила. Нашла новые цели, друзей, опять же, Алиса… Моя дочь — это самая большая ценность, и из-за нее я себя прощаю за близорукую тупость, но все равно… иногда на меня накатывает тошнота и какая-то легкая грусть. Не из-за него. Не из-за себя. А из-за того, как просто обмануть кого-то, глядя ему в глаза. Сделать вид, что он особенный и имеет какое-то значение, когда на самом деле…
От гнета собственных мыслей меня спасает телефон. Я тут же открываю глаза и хватаю вибрирующий корпус, поднимаю и застываю.
Черт возьми…
Если честно, я совсем не хочу с ним разговаривать.
Нет, он хороший. Возможно, я погорячилась, когда выкрикивала гадости бабушке, и они в целом были больше для нее. Ведь...Ваня — хороший парень.
Он старше меня, он твердо стоит на этой земле, у него есть план. Разумеется, снова никаких цитат о великом, но я, собственно, и сама этого больше не жду. Понимаю… так не бывает, это нормально. Теперь я смотрю на вещи под другим углом. Более прагматично. По итогу ведь как? Цитаты о любви не накормят тебя, да и счастливой тоже не сделают. Романтика в реальной жизни — пустота. В ней никакой необходимости. Она только точит топор над своей головой. Бабуля и здесь была права: я уже была с таким мужчиной. С красивым и романтичным. Как потом оказалось, Аксаков был романтичным. Красивые, широкие жесты, ухаживания и "особенность" в каждом взгляде, но по итогу...это лишь песок в глаза. Попытка обмануть твое доверие.
Ваня другой, но главное — он обожает Алиску. Очевидно, моя дочь… кхм, вообще непростой ребенок. Она характер показывает чуть ли не с рождения! И она бывает очень резкой, «шаловливой» (мягко сказано), а Ване все равно. На любой ее каприз или фортель он улыбается и отшучивается.
Может быть, бабушка и здесь права? Ваня...он "для жизни", и он — это правильный выбор. Разумный. У него свой бизнес, у него есть план. С ним ты всегда будешь под защитой. Без романтики, без взрывов, и сердце твое тоже не будет замирать, но для реальности...это разве нужно?
Господи...о чем я только думаю...
Вздыхаю, тяну за ползунок и прикладываю телефон к уху.
— Привет, Вань.
Он недолго молчит, а потом привычно-мягко усмехается.
— Ну привет, Маруся.
Повисает неловкая пауза. Мы с Ваней много общаемся, он живет недалеко от бабушки и часто заезжает к нам в гости. Наверно, он еще один мой хороший друг. Точнее, нет. Он абсолютно точно мой друг, а может быть… что-то большее?..
— Кхм… — откашливается он, — Я хотел спросить…
— Можно не сейчас? — перебиваю тихо.
Еще одна короткая заминка. Знаю, что он имеет право на любой вопрос, если учесть все то, что он для меня делает, но… пожалуйста. Только не сейчас.
Ваня соглашается.
Это, кстати, одна из тех его черт, которые мне очень нравятся: он никогда на меня не давит. Ни с чем. Включая близость…
Веду плечами от внезапной сцены, которая всплывает в моем сознании.
Его машина. Мы. Ночь. Дождь.
Неловкий поцелуй. Он перерастает в большее.
Объятия.
Жар.
И стойкое ощущение того, как я себя предаю… заставляю быть ближе, соглашаюсь на меньшее, хотя сердце хочет абсолютно другого…
Черт возьми! Сегодня явно не мой день. Слишком много мыслей, которые хочется забыть…
— У нас все нормально, — выпаливаю, чтобы стереть эти самые мысли и стойкое ощущение неловкости и… колючего отторжения, — Мы у Алены.
— Да, я в курсе. Твоя бабушка сказала, что вы сильно поругались, ты психанула и утащила ребенка в бордель.
Морщусь.
— Это не… фу.
Слышится его мягкий смех.
— Я знаю, расслабься. Как Алиса?
Вздыхаю и откидываюсь обратно на диван.
— Если честно, я не знаю. Она молчала, но это… ты же понимаешь. Ничего не значит…
— Понимаю.
— Боюсь представить, что она себе надумает, и какие вопросы последуют… я…
Выложить все свои страхи до конца я банально не успеваю. Неожиданно открывается дверь спальни Алены, она появляется на пороге и… выглядит напуганной?
Хмурюсь.
— Эм…
— Что?
— Знаешь? Давай я тебе перезвоню завтра с утра. Хорошо?
— Все нормально?
Не знаю.
— Да. Разумеется. Просто… Алена что-то хочет.
— А, ну окей. Привет ей, и спокойной ночи.
Киваю бездумно, сбрасываю звонок и подаюсь корпусом вперед.
— Ален?
— Маш… тебе… тебе нужно подойти.
Прости?
Удивленно вскидываю брови.
Тут надо кое-что понимать и знать об Алене: она в свою спальню никому не разрешает заходить. Даже мне. Однажды я спросила, почему так? Если я все знаю и обещаю, что никогда не стану осуждать — она не ответила. Точнее, она просто отшутилась и наскоро перевела тему.
Потом я поняла сама.
Все дело в ее сыне. В Святе.
Наш город — это в целом место не особенно приятное. Люди здесь злые, а может быть, они от скуки такие — не знаю. Но их поступки и их слова — это абсолютно всегда что-то грубое, порой даже жестокое. А она — мать. В первую очередь мы всегда останемся именно матерями, а потом уже подругами.
С одной стороны, обидно. Я знаю, что Алена делает, но она никогда об этом не говорит, и тем более не собирается давать мне «вещественные» улики, то есть подтверждения. Потому что ей страшно. Доверия нет. И дело тут не во мне! А во всем, что с ней произошло.
Поэтому на деле мне обидно только с одной стороны, которая, по факту, намного меньше второй — моего понимания. В первую очередь мы — это матери, и безопасность наших детей — это первая очередь. Даже если ты защищаешь своего ребенка от близкого человека. Это происходит неосознанно, само собой. Своеобразный, психологический фокус…
— Ты хочешь… чтобы я зашла в твою комнату? — она коротко кивает.
Напрягаюсь моментально и напрягаюсь очень сильно. Что-то здесь явно не так — «так» просто не должно быть! Но я стараюсь отшутиться…
— Мы же обе понимаем, что я неловко пошутила, когда заикнулась об аккаунте?
— Охренеть, как рад это слышать, — из колонок доносится до боли знакомый голос, от которого меня моментально бросает в жар.
Ч-что?..
Алена смотрит мне в глаза, сжимая свои плечи, одними губами шепчет: прости…
Я ничего понять не могу! А Аксаков теряет терпение…
— Я сижу внизу перед падиком. Предвижу, зная твой характер, что ты захочешь послать меня на хер снова, поэтому все потуги сразу помножу на ноль: если тебя не будет через десять минут, твоя подружка заработает страйк. Что это означает для ее...кхм, бизнеса, пусть сама и растолкует. Я жду.
Часто моргаю. Если честно, я без понятия, что это означает и чем «это» грозит.
Перевожу потерянный взгляд на Алену. Она шепчет:
— Он — вип-клиент с эксклюзивным доступом, за который он заплатил двести тысяч. Если я его расстрою, не выполнив пожеланий, он напишет администрации, и мой профиль заблокируют. Я не получу никаких денег, и обратно вернуться тоже будет очень сложно… Я…все потеряю.
Охренеть.
— Пусть посмотрят чат! — вскакиваю и повышаю голос, — Там же все понятно! Это шантаж и… и...и ты ничего не сделала!
Но по ее глазам вижу то, что знаю и сама.
— Клиент всегда прав, — тихо озвучивает Алена.
Бам! И ты в ловушке…
Перед глазами снова появляется мерзкая рожа Аксакова, потом я вспоминаю тот вечер, когда не сбежала, а добровольно ринулась навстречу пламени и снова…
Снова-снова-снова…
Слишком много мыслей, которые мне бы так хотелось забыть…
Алена живет, наверно, в лучшем ЖК в нашем городе. Когда захват москвичами только начался, они облюбовали именно этот дом. Оно и понятно, никаких нареканий: большие квартиры, вид на благородную говнотечку, почти центр, где и мизерная по меркам столицы, но была сосредоточена хотя бы какая-то жизнь. Да и потом, если сравнивать этот дом с остальными, то тут, конечно, вообще все вопросы отпадут сами по себе. Он хотя бы новый, остальные — древние пятиэтажки с подъездами, как из фильмов ужасов, «колоритными» соседями, оставляющими плотный, алкогольный шлейф, словно впитавшийся в стены и пол. Потом, опять же, вечно дежурящие под окнами полицейские… Согласитесь, набор так себе по всем параметрам. Ясно и без сноски, что разбалованные благами москвичи стремились туда, где этого набора не будет.
Богема осела здесь. Поэтому во дворе всегда много хороших, дорогих машин. Раньше они были попроще, теперь вообще, конечно, вау — иногда даже мы с Алиской залипаем.
Моя дочка не очень любит машины. Хотя бы тут она ведет себя, как обыкновенная девчонка, которая не понимает, почему ее друг Свят так от них тащится. А Свят тащится! Аленка даже кровать ему заказала тематическую из-за этого, в форме красной, гоночной тачки. Алиска все время над этим хихикает, даже я бы сказала, тонко подтрунивает со всей ей присущей нежностью.
Без сарказма.
Моя дочь не разделяет страсти своего лучшего друга, но она никогда не обижает его. А он не обижает ее, в свою очередь, не понимая бокс. Но это им не мешает. Они вместе смотрят и гонки в Монако, и какие-нибудь бои именитых тяжеловесов — неважно. Каждый из них бережно относится к интересам другого, и я всегда поражалась… в смысле, как мне удалось это? Мне и Алене, само собой, в таких условиях тотального непринятия воспитать детей… настолько добрых и мягких внутри? Даже если это так сразу и не скажешь.
Я знаю, что это так.
Алиска только кажется жесткой хулиганкой, но на самом деле у моей дочери нежная душа. И я боюсь ее ранить…
Отчасти, наверно, поэтому я и иду. Не только из-за Алены, хотя и из-за нее тоже. Безусловно. Моя единственная подруга многое для меня сделала. Она сидела с Алисой, когда мы ссорились с бабушкой, она помогала мне деньгами, если не хватало. Как я могу ее подставить?
Нервно покручиваю ключи на пальце, глядя в одну точку.
Но дело и в Алисе тоже. Если этот придурок пошел на такой шаг! Чтобы меня выманить, чем это может обернуться для нее? Я знаю Тимура очень хорошо. Несмотря ни на что — я его знаю. По крайней мере, ту сторону его личности, которая отвечает за достижение своей цели.
Он очень целеустремленный. И если он что-то решил, значит, так и будет…
Черт возьми…
Дико нервничаю. Я не знаю, чем кончится эта встреча, хотя наверняка знаю, что ничем хорошим.
Мне нужно быть умнее.
Не из-за того, что я его боюсь. Само собой, это не так — еще чего! Но нужно быть умнее и не позволять всяким козлам выбивать тебя из седла и забирать контроль над ситуацией. За последние семь лет я точно поняла, что самое главное — это всегда контролировать ситуацию.
Ладно. Вру. Три года. Не семь.
Трясу головой, замерев на мгновение в подъезде перед зеркалом. Заглянуть себе в глаза страшно, поэтому я останавливаюсь где-то на уровне груди. Из-под кожаной куртки выглядывает веселый кролик с моей пижамной футболки. В спешке я не надела лифчик. Черт возьми!
Только сейчас об этом думаю, но сразу же запрещаю себе дергаться. Во-первых, ночь. Во-вторых, я не собираюсь с ним размусоливать ничего. Все закончится быстро. Как в прошлый раз…
Решительно запахиваю верхнюю одежду, разворачиваюсь на пятках и быстро покидаю подъезд. Во дворе Алены по-прежнему много хороших машин, а я их совсем не вижу.
Только одну.
Черная, как ночь. Горящие, задние габариты. Тихая музыка из салона вместе с тонкой струйкой дыма.
Я знаю это машину, хотя впервые ее вижу. Помню, когда мне еще казалось, что мы с ним переживем все на этом свете, Аксаков говорил:
Его восторженный, полный надежды и решимости голос, завораживал. Я помню, как он опустил на меня глаза, улыбнулся мягко и провел пальцами по щеке.
Гребаная память. Мне физически больно отринуть все те образы, которые сейчас встают перед глазами, и я не понимаю: может быть, я действительно мазохистка? Это ведь больно. Помнить хорошее, а еще больнее думать о том, как все могло бы сложиться, если жизнь была хотя бы на немного милосердней…
Нет. Нет-нет-нет! Я не позволю себе… зачем эти гребаные сопли?! О чем жалеть?! Все уже было решено. Все было сделано. Теперь эти мысли — тени. Ни больше ни меньше.
Хватит.
Отрываю и выбрасываю прошлую, глупую себя и иду к машине. Шаг невольно замедляется, когда мне остается всего пара шагов, но промедление — это лишь минутная слабость. Сложа руки на груди, я останавливаюсь напротив и выплевываю:
— Что надо?!
Он не поворачивается. Я пристально смотрю на него, при этом не смотрю вообще. Притворяюсь, если честно. Мой взгляд уперся в пассажирское сидение, на котором лежит ноутбук. С экрана на меня смотрит перепуганная Алена…
— В машину.
— Я…
— Сядь в машину, — рявкает.
Я вздрагиваю. Вижу, как Алена подается вперед, открывает рот, но я чуть мотаю головой.
Не встревай.
Не надо… это не ее проблемы, это не ее ответственность, и это не она спала с этим придурком, так что не ей разгребать. Мое дело. Мои проблемы.
Щелкаю языком, обхожу машину и открываю пассажирскую дверь. На сидении уже нет ноутбука, он забрал его на колени, а стоит мне сесть, показательно достал еще и телефон.
Пара нажатий на экран девайса, и вот он уже смотрит на меня. Там горит обещанная сумма. Тимур наживает «отправить». Я перевожу на него взгляд, а лучше бы не надо. Встречаться с ним глазами все еще сложно. Особенно сейчас.
Они ведь пылают…
Я прячусь. Смотрю на кожаный рычаг переключения передач, он молча закрывает компьютер, и вместе с телефоном отправляет его на заднее сидение.
Обязательства выполнены. Но что дальше?..
Надо что-то сказать. Плевать даже как. Пусть грубо, жестко. Пусть по-хамски, но нужно что-то сказать! А у него другие планы.
Тишина облепляет нас всего на пару мгновений, после которых я слышу, как он шумно выдыхает. Потом скрипит кожа на руле. А потом он резко стартует с места…
Страх.
Первое, что я ощущаю — это страх. Цепляюсь ногтями за края сидения, сердце тут же подрывается и начинает стучать где-то в горле.
— Куда мы едем?
Аксаков не отвечает. На скорости он подъезжает к выезду, останавливаемся. Что-то подсказывает мне, что сейчас лучше помолчать. Просто так будет лучше! А я не могу физически…
— Ты меня…
Он резко подается к приборке и прокручивает колесико увеличения громкости. Салон взрывается песней из прошлого…
Наверно, если бы кто-то спросил меня, я бы сказала, что так выглядит шутка Вселенной. Что так просто не бывает! А еще я бы непременно спросила: за что ты так со мной? Мир, за что? Что я такого сделала? Была в прошлой жизни Гитлером, да?!
Ведь это жестоко.
Я застываю, глядя на небольшой экранчик в панели управления машиной. Радио, частоты. Это даже не подлог! Так просто, оказывается, бывает… но за что? Я все еще не знаю.
Так горько делается…
Я знаю, что не имею право на такие мысли. В первую очередь перед самой собой! Я не имею никаких прав! Но… горче всего мне потому, что в этом салоне я одна помню…
В плену, но без тебя. Как бы комично ни звучало…
Шутка века.
Порше неожиданно рычит. Тимур громко щелкает языком, быстро переключает станцию и резко стартует.
Меня вжимает в сидение. Но эта мысль… она все равно просачивается приторно-горьким ядом: что это было?..
Я осмеливаюсь поднять глаза.
Щетина. Вмиг огрубевшие черты лица. Заостренные. Жесткий взгляд в лобовое стекло.
Он так изменился…
Когда-то я мечтала, что буду рядом и увижу, хотя, скорее всего, не замечу, как он из мальчишки станет мужчиной. Память снова со мной играет в такие игры, издевается, подбрасывая то отвратительное ощущение… того самого вечера, когда я себя уговаривала, убеждала, что он будет безумно счастлив, когда узнает о ребенке…
Боже…
Жмурюсь так, что болят глаза. В ушах свистит ветер. Мы несемся по ночному городу, кажется, не разбирая дороги совсем, хотя я знаю… знаю, куда он едет.
— Останови машину, — шепчу хрипло.
Тимур не реагирует. А может быть, он не слышит? Вполне вероятно. Так громко… вокруг так громко, что у меня перехватывает дыхание.
Похоже, что я лечу…
Путь в оглушающей тишине между нами заняла около десяти минут, наверно, а закончилась на повороте. Тимур вывез меня загород, свернул на проселочную дорогу и поехал в лес.
Ха!
Могло бы снова напугать, но мне совсем нестрашно. Первый шок сброшен, удалось взять себя в руки, и все, что я сейчас ощущаю — это злость. С каждым пройденным метром ее становится все больше.
Молчу.
Коплю, если честно, потому что злость — это костыль для обиженных и обделенных вроде меня. Для тех дебилок, которых бьют по заднице, а они продолжают ночами думать и представлять, как бы все могло сложиться, если бы не сложилось так, как было на самом деле…
Да. Иногда на меня накатывают такие мысли. Вместе с противным «я скучаю, почему ты не вернулся?..». я запрещаю себе, и я ненавижу себя в моменты этой слабости, но их наличие отрицать — это глупо. Первый шаг на пути излечения больной головы… признать, что она у тебя больная. Я признаю, но сдаваться ей на милость не собираюсь.
Лечусь злостью. Сейчас коплю.
Еще и еще, пока его желанный Порше не останавливается на смотровой площадке. Для всех, кто живет в этом городе, место называется «Рассветное». Сюда стекаются влюбленные парочки, так как отсюда открывается просто потрясающий вид на местное водохранилище и именно здесь лучше всего встречать рассветы.
Только тут они имеют какую-то особую харизму. Кроваво-красными лучами касаются сначала верхушек многовековых сосен, а потом просто взрывают этот мир так, что сердце замирает…
Когда-то это место было и нашим тоже. Тимур был очень общительным, у него было много друзей. Наверно, у него и сейчас много друзей, но я не к тому говорю… Они с парнями выросли в этом городе, они облазили его в свое время «от» и «до», поэтому они знали подъезд не на основную площадку, которая находится выше. Они всегда приезжали сюда — площадку для «строителей», как мне когда-то объясняли. Где обычно абсолютно пусто…
Сейчас тоже.
Я смотрю перед собой. Ночь собирается вокруг, но ее разрезает, словно ножом, яркие фары предела его мечтаний.
Руки замерзли…
Я сжимаю пальцы, упрямо не поворачиваюсь. Я все еще коплю, чтобы взорваться на Рассветной самым алым, самым смертоносным рассветом, но мои планы здесь не разделяют явно.
Тимур резко открывает дверь, выходит из тачки и почти сбегает к низенькому заборчику из прогнивших бревен. Если честно, я такого никак не ожидала, поэтому градус мой стремительно падает вниз. Вместо того чтобы уничтожить его раз и навсегда, я тупо смотрю в широкую спину, а потом и на то, как Тимур ходит из стороны в стороны, уперев руки в бока.
За-ме-ча-тель-но.
И что мне делать?! Как-то все глупо получается… в принципе, как и всегда. Чему я удивляюсь?
Закатываю глаза, открываю свою дверь и тоже вылезаю. А потом говорю:
— Я, конечно, извиняюсь, но ты вытащил меня из постели, чтобы…
— Закрой свой рот! — Аксаков резко поворачивается, повысив голос, указывает в меня пальцем.
Теряюсь еще сильнее. Простите?!
— Ты… адекватный?!
— Я?! — он издает какой-то сломано-нервно-злой смешок, кивает пару раз.
А взгляд его сейчас больше похож на тот самый взрыв. Мой взрыв!
— Какой потрясающий вопрос, сука! И от кого! От тебя!
— И что это означает, стесняюсь спросить?!
— Ты закрутила эту дерьмовую ситуацию. Ты и твое гребаное вранье!
Меня как будто по башке шарахнуло. Он дышит часто, продолжает меня взглядом своим на части растаскивать, как стая голодных волков, а я молчу. Просто не знаю, что на все это ответить! Правда! Я должна злиться! Тут я — пострадавшая сторона, а ты на Порше, эгоистичный ублюдок! Но нет. Нет… злится он.
Что неожиданно похоже на какую-то абсурдную шутку, если так подумать…
Из меня вырывается смешок, от которого Аксаков дергается, как от удара плетью. Моя злость превращается в… жалость.
Знаете? Даже хорошо, что все так получилось. Правда…
Я тру глаза, потом захлопываю дверь и обхожу машину кивая.
— Просто потрясающе. Я всего могла ожидать, правда, но тупорылых претензий? Хотя, собственно, чему удивляться…
Молчит. А я все равно чувствую, как у него начинает сильнее подгорать! Все смешнее и смешнее...
Отнимаю руку, смотрю на него и верю в каждое произнесенное дальше слово.
— Ты ничуть не изменился. На мгновение мне показалось, что ты стал старше, может быть, умнее, но нет. Только внешне постарел, а так? Все такой же эгоистичный, лживый и инфантильный ублюдок.
Тимур шумно выдыхает, а мне, если честно, вдруг становится так плевать… только разочарование какое-то, но я к нему привыкла. Так что, все окей.
— Очень удобно винить во всем меня. Наверно, так спится проще, да? Но у меня для тебя новость: чтобы закрутить эту
Дальше происходит сразу несколько вещей. Первая: Аксаков буквально подскакивает ко мне, так что я даже вздрогнуть не успеваю. Вторая — он хватает меня за щеки пальцами, от которых так отчетливо пахнет жженым миндалем. А потом он дергает на себя, но самое противное не эта фривольность. Самое гадкое — меня буквально насквозь прошибает электрическим разрядом такой силы, что я все слова напрочь забываю…
Смотрю ему в глаза. Касаюсь его тела. А оно горит, и я горю. От стыда, от гадких ощущений… что я скучала гораздо сильнее, чем готова была даже самой себе теми самыми ночами признать.
Роковая любовь. Проклятый мужик.
Я часто говорила себе эти слова, желая отбить навсегда слезы, которые душат, тоску, какую-то необъяснимую нужду открыть браузер и узнать, что у него происходит? Как он там?..
Помогало.
Я не смотрела, я не узнавала. Я держалась. На банальном упрямстве и уговорах, которые в какой-то момент стали для меня почти наркотиком! Но сейчас, в эту первую секунду, когда я чувствую его тепло, его запах — ничего не имеет значения. И слова — это просто слова…
Мое сердце решает биться чаще, и я ничего не могу с этим сделать.
— Не произноси этого, — хрипло шепчет он, удерживая меня даже не руками. Глазами.
Его дыхание ласково касается волос. Нос почти упирается в мой, и мы так близко!
Это стыдно. И это не о самоуважении, только… я должна быть честной. Хотя бы ради себя!
Мне это нравится.
Быть с ним так близко, чувствовать его. И видеть эти глаза, в которых я замечаю… что там? Тебе больно? Ты… тоже о чем-то сожалеешь?..
Такие мысли фатальны, особенно в моей ситуации. На мгновение мне кажется, что я вижу в нем что-то… черт возьми, большее! Но это как с моей беременностью когда-то, лишь иллюзия. Возможно, подсознательное желание верить, будто бы ему тоже не все равно.
Аксаков действует в своем стиле. Обрубает жестко.
— Не напоминай о том, что было между нами.
БАХ!
Окатил знатно. Признаю. Хорошо напомнил «мое место». Нет, правда. Хорошо, что так все получилось, что мы, вопреки всем моим молитвам, все-таки встретились. Лучше всего фантазии развеиваются под лучами жесткой, грубой реальности.
Ударяю его по руке, хватка сразу пропадает, а я отшатываюсь. Хочется сказать ему, что он — ублюдок! Мне безумно этого хочется… но в таком коротком слове столько сломанных позиций…
Ни за что не покажу ему, что он еще может меня зацепить! Пошел к черту.
Запахиваю куртку, обнимаю себя за плечи и холодно цежу:
— Что тебе от меня нужно?
Тимур прищуривается. Мы недолго молчим, схлестнувшись взглядами, но я верна себе — я не сдаюсь. Отвечаю ровно и спокойно, насколько может позволить мое сердце.
Наконец, он хмыкает.
— Я забираю девчонку.
Маска трещит по швам.
Нет, мне, наверно, показалось…
— Что, прости? — переспрашиваю его хрипло, Аксаков жмет плечами невзначай.
— Какой у меня выбор? Ты вместе со своим враньем сделали его семь лет назад. Теперь пожинай плоды.
Не понимаю…
Хлопаю глазами часто. Нет, я действительно не понимаю. Он шутит? Только никаких улыбок я не замечаю.
Еще через несколько секунд приходит осознание…
Оно тоже похоже на ледяной дождь, только ко всему прочему еще и режет изнутри. При всем своем гадстве я даже не подумала, что он может опуститься до такого. Я даже не подумала об этом варианте! Что он может забрать у меня ребенка, который никогда не был ему нужен…
Господи, какие глупые мысли. Что я знаю о нем? О незнакомце на Порше? И как я могу даже заикаться об этом, если не знала его прежним?
Если я никогда его не знала...
Ближайший от лагеря магазин находится в трех километрах по лесной дороге. До него еще можно добраться на автобусе, но он ходит всего два раза в день, а еще делает огромный крюк, так что тратить на эту «увеселительную» поездку нужно по меньшей мере вечность.
Я не люблю тратить вечность. Да и никто не любит, положа руку на сердце. Поэтому каждый раз, когда возникает необходимость туда переть все-таки за чем-нибудь… кхм, уже по-настоящему увеселительным, мы тянем палочки.
Сегодня с самого утра явно был не мой день. Все началось с того, что пацанята из моего отряда ночью перемазали девчонкам лица зубной пастой, а у одной из-за нее каким-то чудесным образом образовался еще и колтун. За этот самый колтун мне влетело от бывшей по первое число.
Орала она знатно.
Думаю, конечно, не столько из-за зоны своей нарушенной ответственности, сколько просто потому, что хотела на меня орать. Я молчал. Мне нечего сказать в свое оправдание, да и к тому же я столько раз слышал, как мой батя сочинял какие-то убогие сказки для матери, пока видел в этом необходимость, разумеется. Ну или пока, как говорится, водка окончательно не выжгла в нем человека, ведь когда это случилось все-таки, в оправданиях смысла уже тупо не было. Он просто использовал свои кулаки, выбивая уже из нее человека с собственным мнением. Ха! Вот такая вот у нас в семье «выбивательная» система. Круговорот ценностей, спущенных в унитаз, но сейчас не об этом. Я помню, как он придумывал для нее сказки, и если когда-то очень хотелось в них верить, с возрастом я понял, что цена им — ниже копейки. Скорее даже в минус. Поэтому возненавидел до последней запятой все эти танцы с бубнами. Ничего более убогого нет на этом свете, как смотреть за виноватым мудаком, придумывающим себе оправдания.
Я этим не занимаюсь. И не собираюсь начинать, точно не ради Маринки. Какое мне дело, что обо мне подумает? Тем более что думает она только самое плохое. Я ведь ее «бросил», ата-та.
Неважно…
Настроение она все равно подпортила нормально. Будто я тупой! Конечно, звезд с неба не хватаю, о чем спокойно сознаюсь себе и окружающим, но неужели она думает, что я не понимаю сам? Что облажался.
Я не проследил за ними, потому что… вот сейчас будет немного сопливо, но я был с Машей.
Ничего такого.
Точнее, ничего "как обычно» это рандеву в себя не включало. После дискотеки она стала немного морозиться, я решил выяснить причину. Подкараулил, пока эта непокорная девчонка выберется из окна, и снова прижал ее к ногтю на том самом пляже.
— Ты меня избегаешь, — как человек, который не очень любит ходить вокруг да около, я сразу так и заявил.
Она аж вздрогнула! Но лишь на миг лишилась дара речи и потеряла контроль, который очень быстро себе вернула. Вздернула подбородок с вызовом, откинула полотно своих идеально прямых волос и прошипела.
— Неправда! И я тебя не избегаю! Много чести!
Ух! Меня от одного ее вида клинит так, как начало с первого взгляда. И в груди дико печет…
В результате, конечно, нам удалось вырулить на какой-то приемлемый разговор, хотя темы злободневной мы так и не коснулись. И все равно! я вернулся в свой домик счастливым и довольным, а с утра…
Все пошло по наклонной.
Марина орала полчаса, потом я порвал свою любимую футболку, пришлось на пацанов ругаться… не люблю это делать. Но тут уже без строгости не обойтись — они провинились серьезно, должны знать.
А потом еще и это! Я вытянул короткую палочку и прусь теперь по лесу до магазина. Красота…
Закатываю глаза, отбивая по листьям огромного лопуха вдоль тропы какой-то палочкой какую-то мелодию. Думаю о Маше.
Спятил я, что ли? А может быть, она ведьма вообще?
Глупости какие. Улыбаюсь, как идиот. Глупости, разумеется… она просто мне нравится. И не так, как раньше девчонки цепляли — не только своей внешностью.
Мне нравится с ней говорить! Ха! Вообще, конечно, бред… но это так. Вчера Маша рассказала о своем доме, и я бы слушал ее дальше. Еще и еще. Но время…
Интересно, она любит шоколад? Говорят, все девчонки его просто обожают. Думаю, куплю ей шоколадку. Ну, просто так, само собой… хочу ее хоть как-то порадовать. Маша говорила вчера много, а в ее глазах было столько печали… вот бы уметь забирать эту печаль. Я бы хотел. Ловлю себя на мысли, что, пожалуй, это впервые в жизни с кем-то посторонним — раньше так было только с мамой. Я в детстве мечтал, что однажды изобрету машину, которой можно было бы выкачивать из человека печаль! И переживать самому, но это же плевать вообще! Я был готов переживать за маму. А теперь еще за Машу…
Точно. Спятил…
От странных мыслей, что вызывают во мне не менее странную теплоту где-то в районе груди, отвлекает плохое. Раздается пронзительный, женский крик, раздается эхом, бьет меня прямо в лоб.
Думаю: ну вот, этот день, само собой, хуже быть просто не мог. Ага! Так и запишем! А сам я уже несусь куда-то в чащу. Лопухи, папоротники, какие-то ветки стегают по ногам, прилетает даже в голову, но это меня не остановит ни на миг! Потому что я никогда не позволю обижать женщин.
Больше нет!
Я сам женщин не обижаю. По крайней мере, стараюсь этого не делать: ничего не обещаю, не признаюсь в чувствах, чтобы пробраться в их трусики, при этом потом даю поорать на себя вдоволь и со спокойной душой принимаю лавры ублюдка. Тем более, я никогда женщин не бил и скорее сдохну, чем себе такое позволю. Знаю, что этого мало. Наверно, этого бесконечно мало, чтобы считаться нормальным, но… я делаю все, что могу. Лишь бы не быть на него похожим…
Вот и сейчас. Мой папаша усмехнулся бы и дальше пошел со словами «сама виновата», а я несусь вперед. На голос. На просьбу, даже мольбу о помощи! И дело тут даже не в нем, если честно. Просто когда ты слышишь похожие крики все свое детство, по-другому уже ничего у тебя не работает. Ты помогаешь. Ты просто не можешь иначе…
Оттолкнув мохнатые ветки елей, я вылетаю на поляну и вижу. Под еще одной высоченной сосной двое: какой-то мужик, явный забулдыга. А под ним девчонка. Она отчаянно орет, сопротивляется.
Но ей страшно.
Я отсюда чувствую хорошо знакомый кислый вкус страха на языке. И ее острые коленки…
Черт.
Меня так простреливает.
— ОТОШЕЛ ОТ НЕЕ! — ору в голос.
Забулдыга резко поворачивается. В этой противной морде я сразу узнаю местного алкаша Ваську. Он околачивается у магазина, вечно просит добавить ему на шкалик. Вот сука! Я знаю, что он — гребаный трус. Ну да. Нашел себе противника по силам и…
Через мгновение меня простреливает. Я уже думаю о том, как просто обматерю его и спокойно прогоню, да и вижу, как теперь на его морде, не обремененной интеллектом, появляется ужас: он медленно отстраняется от девчонки, собирается встать.
Но это уже сомнительно.
Я же застыл. Я застыл просто! Не в силах пошевелиться! Ведь из-за грязного плеча выглядывает перепуганная, зареванная Маша…
И пиздец.
На глаза опускает красное забрало.
Клянусь! Я не помню, как оказываюсь рядом. Не помню, как сношу его ударом с ноги по хлипкому туловищу. Не помню, как оказываюсь сверху и начинаю без разбора колотить его. Только запах крови. И его я тоже ни с чем не спутаю. Никто не перепутает, если вдыхал его почти что с молоком матери…
— Тим, остановись! — слышу, как из-за толщи воды.
А потом все медленно возвращается…
Я все еще сижу сверху. Этот хрипит. Мой кулак занесен сверху, а Маня запрыгнула мне на спину, обвила, как змеюка, тело, обхватив бедра своими ногами, а руки своими руками — часто, тяжело дышит.
Приплыли…
— Пожалуйста, остановись! Остановись, ты его убьешь! — шепчет она прямо на ухо.
Простреливает мурашками. Я снова начинаю задыхаться, чувствую ее запах. Нежный, цветочный. Немного испорченный мхом и мокрой землей, но… сладкий. Притягательный.
Если бы меня спросили, я бы сказал, что так пахнет рассвет…
— И мало будет! — рычу, а Маня мотает головой.
— Нет, прошу! Не надо! Пойдем! Пожалуйста, пойдем отсюда! Пойдем! Обратимся в полицию…
Я скептически хмыкаю. Разумеется, последнее предложение — это полная херня. Нельзя. Только не в этом городе…
Встаю. Она все еще висит на моей спине, от неожиданности вцепляется в плечи. Я неосознанно страхую ее от падения, поддерживая под коленками — сам смотрю на ублюдка.
— Тварь, блядь, — рычу снова, пнув его по ботинкам.
Забулдыга еле открывает глаза.
— Увижу рядом с лагерем еще раз, я не остановлюсь. Рядом с ней? Тебя до зимы, сука, не найдут.
Собственно, все. Я разворачиваюсь и уношу свое сокровище подальше отсюда.
Она молчит.
Да и я, собственно, тоже. Ну… недолго.
— Какого хера ты здесь делала?! — рычу еле слышно.
Нельзя орать. Только не сейчас — но я дико-дико злюсь! На нее! Хотя, наверно, нет. Мне просто страшно… а когда мне страшно — я всегда злюсь. Потому что бояться нельзя. Страх убивает.
Но Маня-то этого не знает…
Мгновение молчит, а потом вдруг начинает истерично болтать ногами.
Приходится ее отпустить.
— Ты что? Дура? — оборачиваюсь, дергаю головой.
А там меня встречает… охренеть, конечно. Вот это огонь! Ее глаза буквально пылают, и я чую: хана тебе, приятель. Ха-на.
Мне ведь не страшно и не было бы страшно, даже если она не уступала бы мне в размерах. Я хочу в этот огонь. Я готов в нем сгореть дотла…
— Как ты смеешь так со мной разговаривать?! — Маня наступает.
Она тычет мне пальцев в грудь, откидывает волосы.
Грязная вся. Взвинченная. Острая… и такая красивая. Но надломленная…
— Ты не можешь! Не имеешь права! Я не виновата, ясно?! Не виновата, что у мужиков с башкой проблемы! Что они все решают через силу и не умеют разговаривать! Не виновата! я не…
Дал маху. Я совсем не то имел в виду, но с женщинами часто так. Они не всегда понимают тебя правильно — либо я дебил. Не умею изъясняться.
Черт…
Маша начинает пропадать. Истерика вот-вот грянет, я это по ее глазам в слезах чувствую, по ее вибрациям, поэтому… делаю только то, что знаю. Ведь когда-то я сам был на ее месте, и мне бы хотелось именно так: чтобы меня просто крепко обняли.
Тяну ее за шорты, вбиваю в свое тело и крепко-крепко обнимаю. Она начинает биться в моих руках, как голубка, хотя удары мелких кулачков похожи на стальные молоточки.
Ух, Маня! И с виду ведь хрупкий, нежный цветок, да имеет он острейшие шипы!
Силу.
Я этого в женщинах тоже никогда не встречал… до нее. О нет… никто не был сильнее ее по духу…
Ее хватает ненадолго. Десять минут избиения, и наконец-то Маня затихает. Я все это время стойко сношу — мне то что? Плевать. Лучше я, чем она. Да и ей это сейчас нужно…
Теплю. Больно, на самом деле, пиздец, но я терплю. А когда она затихает, только всхлипывает, оставляя на моей футболке влажные от слез разводы, я шепчу.
— Я не хотел тебя обвинить. Прости. Не то ляпнул, но я не знаю, как правильно. Прости, пожалуйста…
— Ты меня обнимаешь.
— Тебе это сейчас нужно.
— Откуда ты знаешь?
Вздыхаю.
Ладно. Она сейчас чувствует себя уязвимой до ужаса, а я? Мне не хочется рассказывать о своей травме, но я чувствую, что так будет правильно. Уравняет нас… хотя бы немного сблизит.
— Мой отец сильно избивал мою мать и меня.
Маня в моих руках вздрагивает. Я жмурюсь и еще тише продолжаю:
— Когда я был мелким, мне бы хотелось, чтобы меня кто-то обнял. Когда было очень-очень страшно…
— Ты… почему рассказываешь это? Мне?
— Чувствую, что так будет правильно. И что я могу тебе доверять.
Маня молчит. Не знаю, что это значит, но когда она ерзает в моих руках — я сразу отпускаю. Теперь, когда можно, не хочу, чтобы она видела во мне угрозу.
Мы встречаемся взглядами.
Она мнется, выкручивая свои пальцы, шмыгает носом. На ее ресничках застыли капельки слез, похожие на маленькие бриллианты…
Я ненавижу женские слезы. Думаю, ясно почему, но она… господи, она даже сейчас самая красивая из всех самых красивых…
— Я люблю бегать.
Брови сами собой ползут наверх. Маня отводит стыдливо взгляд, быстро стирает влагу с лица внешней стороной запястья и жмет плечами.
— Пробежалась, блин…
— В лагере есть поле.
— Я знаю, но это не то. Тем более… там очень… шумно.
Ясно. Ей просто хотелось побыть одной, а тут это нечто. Заебись.
Она снова возвращает на меня глаза, а потом шепчет.
— Спасибо… что спас, и что рассказал мне. Надеюсь, твой отец…
— Он умер, — перебиваю ее.
Маня замирает, но почти сразу снова берет себя в руки и слабо улыбается.
— Сочувствовать или поздравлять?
Я усмехаюсь. О таком не каждый спросит! А она так ловко разряжает обстановку…
Черт… кто же ты такая? Девчонка-мечта…
— Ты как, Маня?
Теперь ее брови взлетают вверх.
— Маня?
— Ээ…
Нельзя было? Лишнее? Маху дал? Сука-сука-сука!!! Иногда мне кажется, что говорить с барышнями — это вообще не мое. Как они на меня ведутся? Что находят? Не понимаю.
Неловко чешу затылок. Слышал — женщины любят честных. Может быть, да?..
— Ну… просто пришло в голову. Мягкое, нежное, но при этом, если надо, надает по яйцам. Маня…
С ее губ срывается искренний смешок. Я наскоро добавляю.
— Если тебе не нравится, я буду называть тебя Машей и…
— Нет.
— М?
— Мне… нравится… особенно после такого объяснения. Как будто бы я сильная…
— Ты сильная. Уж поверь мне…
Бах!
Я к этому готов.
Бах-бах!
И к этому тоже.
Бах-бах-бах!
И да. К этому тем более.
Она начинает орать, как бешеная тигрица. Ее удары первыми обрушились на мое лицо, а теперь покрывают все тело. Я терплю. Сношу их молча, позволяю вылить все эмоции, потому что знаю. Заслужил.
Но у меня нет другого выбора! Уж прости.
Внутри разливается противное чувство. Я должен радоваться! Я должен смаковать! Она плачет, оскорбляет меня, пытается достать, чтобы сделать больно — и я должен радоваться! Ведь она такая из-за того, что ее положение — незавидное положение.
Я забрал у нее все козыри. Да! Да, сука! Так тебе и надо!
А мысли такие поперек горла, потому что ей больно. И ее боль в меня проникает через поры! Множится-множится-множится.
Опять.
Я снова там… снова в ней по грёбаные уши! Если не больше…
Сгребаю в охапку. Маша продолжает орать, бьет меня. Я тоже злюсь. Чувства, которые я не имею права испытать к ней — лезут и душат. Какого хера?!
Наступаю. Подхватываю ее, поднимаю над землей, и через миг тишину разбивает металлический удар. Я сажаю ее на свою тачку, хватаю за запястья и зажимаю их за спиной.
Она сразу замирает.
Я тоже.
И она так близко… твою мать! Твою ма-а-а-ть!!!
Проще сдохнуть. Я хочу умереть! Ведь как будто бы изнутри от ее близости я и умираю…
Мой нос касается ее волос. Ее дыхание бьется о кожу на шее, и меня всего на мурашки.
Держи себя в руках.
Ха! Легко сказать, но как же трудно это сделать…
Маня…
Шелест проносится в голове. Я хочу сделать ей больно! Хочу! Я ее ненавижу! А сам шепчу…
— У меня нет другого выбора.
— Ты… ты хочешь забрать мою де-девочку, — сбито шепчет она.
И все. Все! Это просто пиздец, полная капитуляция.
Моя Маня…
Слабая. Сильная. Такая разная, но сейчас готовая впустить меня за свою стену и показать себя уязвимой… Ее боль доходит до высших точек, и я ненавижу все, что здесь сейчас происходит.
Особенно ее, как квинтэссенцию моей слабости — или себя; за все, что тогда сделал, потеряв свою главную силу и свой самый важный смысл…
Но! Пока все не рухнуло, нужно взять себя в руки.
Ее близость всегда была моим криптонитом, а еще, кажется, я чувствую ее соски на своем торсе…
Финиш. Когда до меня доходит — это финиш. Я прижимаюсь к ней всем телом. Я чувствую ее дрожь. Я стою между ее раскрытых ног и так некстати попадаю под дождь из раскаленных воспоминаний. Они меня не части разрывают, дыхание перебивают, крутят, ломают.
Я ведь все помню. На самом деле, я ничего не забыл. Каждое гребаное мгновение рядом с тобой, которое я так ненавижу — оно во мне; и оно никуда не девается. Его не убить, не уничтожить. Что угодно делай, оно будет в тебе…
И ты будешь.
Проклятая баба.
Чувства доходят до пика. Чувствую, еще мгновение, и я точно сорвусь. Так хочется сорваться… отпустить самоконтроль и нырнуть в нее. Обратно. Знаю, что буду подыхать потом, но это имеет разве значения?
Да! Имеет! Не будь мудаком. Не смей поддаваться! Верни себе гребаный контроль, хули ты как тряпка?!
Резко отстраняюсь. На нее — ни одного взгляда. Чтобы наверняка я даже шаг назад делаю, смотрю вдаль и холодно чеканю.
— Не надо думать, что это все — предел моих грез. Чужой ребенок, который меня не знает… ха! Прям всегда об этом мечтал.
— Тогда оставь нас в покое! — рычит она.
Замечательно. Был странный момент, опасный крен, но сейчас мы в привычной норме. Она снова меня ненавидит, я снова ненавижу ее. Все вернулось на круги своя.
Перевожу взгляд резко и рычу.
— Ты отупела за семь лет?! У меня контракт, дорогая. Ты замутила всю эту лажу и…
— Это была не моя идея! Я тебя в гробу видела вообще, понял?! Отлично справлюсь с
Вторая волна ярости проходится по нервным окончаниям.
Ох, уж эти ее акценты… твою мать! Начинает медленно крыть. И это все сдержать, как пытаться оставить бурю в стакане, поэтому я рычу. Натурально! Градус ярости и ненависти просто просачивается через щели; ведь щели есть везде. Даже в самой стойкой крепости…
Сука! Проклятая баба. Гребаная агония…
— Какой перформанс, — добавляет без зазрения совести, противно фыркнув, — Будут еще?!
— Мне насрать, кто главный зодчий этого тупорылого плана! Тайна вскрыта, назад дороги нет! У меня контракт, блядь! Я должен буду огромную неустойку, если не вернусь в Европу!
— Так вали! Кто тебя…
— ТЫ ДУРА?! Думаешь, я бы не свалил, если мог свалить?! А стоял бы тут с тобой, лживой, мелкой сучкой и…
— Не смей меня оскорблять!
Из груди вырывается еще один рык. И я себя опять не контролирую…
Делаю к ней шаг, упираю палец прямо ей в лицо и шиплю:
— Орешь, что оба виноваты, да? Но, похоже, это работает только в тех случаях, когда тебе на руку. Как удобно, блядь!
— При чем…
— Ты мне соврала, дорогая. Ты соврала! Поэтому теперь будешь выгребать наравне.
Ее запах снова начинает раздражать рецепторы. Я резко отстраняюсь, быстро достаю сигареты, поджигаю одну, лишь бы не чувствовать! Как пахнет рассвет… И не помнить! Что значит держать его в своих руках…
— Ничего не перепишешь и не переиграешь. Девчонку видели…
— Ее зовут Алиса!
Знаю, как ее зовут, сука ты такая! Я знаю!
Ааа…!!!
Спокойно. Плевать. Просто. Спокойно.
— Я ее забираю. Это не обсуждается. Хочешь попытаться воевать? Закопаю!
Маня теряет дар речи. Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, а я понимаю — вот оно.
Ла-зей-ка.
Смысл дошел до своего адресата, теперь можно идти дальше.
Киваю.
— Есть еще один вариант, но ты же у нас дохера крутая и…
— Какой вариант?! — выпаливает она.
Мысленно я усмехаюсь, само собой. Но снаружи серьезен и холоден: контроль под контролем, а это всегда залог успеха.
— Я не хочу забирать ее и нести ответственность. Тем более, это будет действительно проблематично. Она явно не подарок.
— Ближе к делу можно?!
— Легко. Я либо заберу ее с тобой, либо без тебя. Решай. И решай сейчас, у нас всего пара часов есть, чтобы дать ответ.
— Ч-что? — шепчет она.
Я снова отворачиваюсь. Хмыкаю. Как бы небрежно. Отстранено. Хотя сам на иголках весь…
— Моя команда должна выработать стратегию. Либо мы говорим, что ты сука, скрывшая моего ребенка. Либо мы говорим, что мы с тобой скрывали наш брак…
— НАШ ЧТО?!
Медленно перевожу на нее взгляд и ухмыляюсь.
Да-а-а… мне хорошо. Внутри, да и снаружи, мне просто отлично! Это ведь именно тот момент, когда я получаю свою сатисфакцию, наступив этой бешеной кошке на хвост.
Это лучше, чем секс! Видеть этот ее взгляд, полный злости и бессилия — просто потрясающе! Ха!
И это единственное, почему в груди мне жарко и спокойно. Только поэтому!
— Ты меня услышала. Второй вариант — разыграть сказку с семьей. Мы для всех женаты, но мы с тобой решили скрывать этот факт, чтобы сохранить семью. Выбирай. Либо ты сцепишь зубы и поможешь мне, либо я забираю девчонку. По-другому не будет. Время пошло.
Ха! Твое лицо просто… бальзам на душу. Сучка! Я ведь знаю, что ты выберешь. Я знаю… ты никогда дурой не была и дурой не стала. А я, хоть никогда умным не был, знаю, что такое стратегия. И как ее правильно развернуть, чтобы получить то, что я хочу получить.
А что я хочу получить?
Европу, само собой.
Пока я поднималась на лифте, глотая горькие слезы, меня с другой стороны «подтапливало» густое отчаяние. В нем даже злости не было! И ничего не было, одна только липкая пустота неизбежности и неотвратимости…
Ублюдок был не только краток в нашем расставании и в своих по этому поводу переживаниях. Он был краток и в том, как загнать меня в гребаную ловушку, где стены давят, где дышать нечем, где тебя на части рвет простое осознание: выхода у тебя тоже нет.
Мне пришлось согласиться.
Давайте будем честными и честно смотреть на вещи, на этот мир. Я как-то давно смотрела какой-то фильм, название которого у меня стерлось уже давно, но вот фраза оттуда осталось:
Так вот, к чему я тут бросаюсь цитатами. В моем случае эта фраза, словно оборотень при полной луне, принимает следующий вид:
Хах!
И это про простую математику. Грузные мысли в ней похожи на валуны весом в пару тонн каждая! И вот в чем заключается вся эта какофония: я представляю себе все. Предположим, ты — такая классная, гордая и независимая, решаешь послать его на три веселых буквы и действовать сама. Смело, открыто и безжалостно (само собой). Предположим, будет суд. Он добьется теста ДНК, я его знаю — он этого добьется. Потом будет второй суд по определению места жительства ребенка, который Тимур, даже если ему это все на хер не нужно, обязательно развернет. Я по глазам это прочитала — Европа же. Куда по-другому? У него выхода нет.
И это только по закону! Где я тоже проигрываю! Горничная, обыкновенная девчонка без связей и возможностей против чемпиона… со связями и возможностями. С деньгами. Легко ли будет ему доказать, что Алисе с ним лучше? Ха! Надеюсь, это шутка, если вы думаете иначе. Разумеется, это будет очень легко. И это все только одна сторона медали, к которой смело приплетай хладнокровную жестокость популярности. Будут интервью, грянет публичное разбирательство. Много грязи. Она коснется моей дочери так или иначе! Ведь после такого не отмоешься. Она будет ходить в школу, а ее одноклассники за спиной шептаться, насмехаться, придумывать ей какие-нибудь прозвища.
Дети бывают жестоки.
Они даже здесь жестоки! А если все начнут трясти мое грязное белье?! И ладно бы, оно по-прежнему касалось только меня, но Алиса! Теперь она есть в этом уравнении, и… меня могут счесть кем угодно: трусихой, слабачкой, мямлей, но это по-прежнему остается простой математикой. Я и чемпион с кучей возможностей, связей и денег. С командой специалистов-имиджмейкеров. Когда ты красиво нарядишь, кому какое дело уже до правды? В самом деле… вы наивны, если думаете, что я смогу победить, при этом не проиграв гораздо больше. Вы живете в утопическом мире.
Зайдя в квартиру Алены, я съехала по стене и разрыдалась. Там уже была злость, само собой. Больше всего мне хотелось прямо сейчас! Взять и сорваться к «бабуле», и все ей высказать! Все! А потом схватить ребенка в охапку и бежать, как чокнутая…
Но потом пришла Алена.
И она кое-что сказала мне, в корне поменяв отношение к ситуации… поэтому сейчас я (почти) спокойно наблюдаю, как Тимур грузит наши с Алисой вещи в свою машину. Мы стоим втроем. Бабушка, Алиска и я. Две из нас наблюдают за ним и не моргают почти — бабушка коршуном, Алиса, покусывая большой пальчик, с неподдельным интересом.
Она его стесняется.
Это трогательно и дико одновременно. Он не дал мне времени очухаться особо, как только вырвал признание, заявил, что завтра же днем мы уезжаем в Москву. Сегодня он видел дочку в третий раз. Ничего ей не сказал. Задержал взгляд, пока она цеплялась за мою ногу, потом быстро его отвел.
Очень захотелось снова заехать ему в морду за такое! Так обидно… ну да, конечно. Разумеется! я все помню. Этот ребенок должен был помешать тебе достичь высот и купить гребаный Порше, и ха! Смотри-ка! Так и вышло по итогу. Из-за этого «дерьмового сюрприза» твоя карьера опять висит на волоске, но разве так можно?! Она же твоя, сука ты такая! Твоя!
Ай, ладно…
Не распаляйся.
Я прикрываю глаза, досчитываю до десяти и выдыхаю. Алиса ходит вокруг столба, отклонившись корпусом. Делает вид, что считает шаги, но я же вижу — он завладел всем ее вниманием…
Сука.
Едкая злоба заставляет сжать кулаки. Тимур по-прежнему делает вид, что не замечает ребенка, утрамбовывая чемоданы и пакеты с игрушками.
— Изменился он, — неожиданно тихо говорит бабушка.
Я пару раз моргаю и бросаю на нее саркастичный взгляд, полный обиды. Не отпустила — не получается. По крайней мере, пока точно.
— Времени прошло сколько?
— Злишься.
— На ублюдков не злятся. Их жалеют.
— На меня. Или я тоже ублюдок?
Вбираю в грудь побольше воздуха, выдыхаю опять шумно. Молчу. Нет, не позволю себя втянуть в этот бессмысленный разговор — мне нужно силы беречь. У меня война. У меня есть план.
Бабушка горько усмехается и пару раз кивает.
— Ты же понимаешь, что я не хотела… такого?
— Давай не будем это обсуждать.
— Может быть, будем? Поори. Легче станет.
Я резко поворачиваю на нее голову, смотрю холодно. В голосе — металл.
— Нет, не станет легче. Да, я злюсь на тебя. За то, что ты засунула свой нос туда, куда пихать его не должна была! Надеюсь, все это теперь будет для тебя уроком. Ты не всегда знаешь, как лучше! Ты не самая мудрая на свете, несмотря на свой возраст! Он тебе не дает индульгенцию на взбалмошные, тупые поступки!
Бабушка выслушивает мое шипение стойко. Вообще, это даже что-то большее — она просто спокойно смотрит на меня, пряча улыбку где-то в уголке губ, и все. Потом кивает и говорит:
— Ух ты. Индульгенцию приплела? Все серьезно.
— Кх!
Издаю непонятный звук между карканьем и кваканьем, отворачиваюсь. Бабушка мягко улыбается уже в открытую:
— Но сказала по справедливости.
— Боже мой! Ты просто невыносима!
Прикрываю глаза, мысленно молюсь всем святым, в основном вопрошая: за что мне все это? За что ты меня так ненавидишь?!
Тишина.
Притом на всех концах: и на физическом, и на духовных.
Где-то вдалеке поют птички. Очень хочется запустить в них камень! Потому что мне стыдно, что они наблюдают со своих веток за тем, как мне приходится прогибаться.
Ничего.
Ничего, сука. Я еще тебе отомщу… спокойно.
Посильнее перехватываю руль собственного контроля, киваю. Ничего… мы еще с тобой сочтемся. Ты очень сильно пожалеешь о том, что сейчас делаешь…
— Но он правда изменился… — бабушка задумчиво вырывает меня из лелеяния мстительных мыслей, и я снова закатываю глаза.
— Я уже говорила…
— Да не в этом дело! Я про внутреннее его. Не заметила?
Я бы сказала, что не позволила себе. Я вообще себе не позволяю на него лишний раз смотреть, и сейчас — я тоже не смотрю. Сквозь скорее. На какой-нибудь винтик-пшпунтик его прокаченного багажника.
Он хлопает, Аксаков поворачивается к нам лицом. Слава богу, лишает меня необходимости отвечать, зато загоняет в другую ловушку, в которую я так старательно пыталась не угодить — я ловлю его взгляд. Он немного растерянный, на… пуганный? Взволнованный? И еще какой-то, я просто расшифровать не успеваю — все эмоции уходят за глухую стену.
Тимур засовывает руки в карманы и идет к нам.
— Можем ехать, — роняет тихо, отворачивается.
Он как я? Тоже старается на меня не смотреть? Хах, вот это новости, конечно…
Я-то понятно. Я просто идиотка, со мной все ясно. Но ты-то что? Стараешься не испортить отношения, чтобы я тебе ничего случайно не разрушила твою Ев-ро-пу? Ха! Тогда тебе точно повредили мозг на ринге. Если ты забыл, что я, на самом деле, никогда не была сказочной принцессой — я всегда за себя постоять могла.
У меня всегда был характер.
Криво усмехаюсь, он напрягается. Мне плевать. Я опускаю глаза на дочку и улыбаюсь ей уже нежно:
— Ну что, малыш? Ты готова?
Алиска держится на этот раз за бабушкину ногу, а сама… господи, она смотрит на него, как на Бога. Широко распахнутыми глазами, так открыто… так наивно…
Больно.
Я постараюсь сделать максимум, чтобы уберечь тебя от этой боли, ведь знаю. Я себя в тебе узнаю… Может быть, Тимур и забыл о том, что у меня был характер. Я с ним его никогда и не показывала — с чего помнить-то? почти сразу мои шипы ушли, и я… как дурочка, как мотылек на огонь…
Горло сцепляет спазм. Ощущаю, что почти готова разрыдаться, если этот момент продлится еще дольше, но Алиса делает шаг вперед и кивает. Улыбается мне, а потом переводит глазки на него.
Тимур вздыхает. Мажет ее своими и снова отворачивается, наспех бубнит под нос:
— Всего хорошего, Марь Иванна.
Уходит.
— Пока-пока, оболтус. В этот раз без приключений?
Аксаков резко тормозит. Его тело напрягается еще сильнее, и по волнам, которые от него исходят, ему словно больно… но какой же бред. Какой бред! Больно ему, да. Конечно. Верь и жди, жди и надейся.
— Я отдаю тебе своих девочек, Тимур, — тихо добавляет бабушка, — Надеюсь, ты о них позаботишься. Теперь.
Что значит это загадочное «теперь», в которым ты интуитивно ощущаешь загадку — я не знаю, но решаю не выяснять.
Плевать вообще.
Я еду не за «заботой», тем более за
Она отстраняется, на губах ее играет властная, почти безумная! Но такая прекрасная улыбка самой настоящей амазонки…
Сцена растворяется, как туман перед восходом солнца. Губы трогает легкая улыбка…
Нет, я не идиотка. Это уж точно. И я тебя на части разорву, сволочь такая. Исподтишка тебя уничтожу! Как ты меня когда-то…
Мы подходим к его машине, на которую Алиса смотрит с восхищением. Потом поворачивается на меня. Пару раз дернув за кофту, просит нагнуться, шепчет, прикрывшись ладошкой для большей секретности.
— Святу бы очень понравилась эта машина.
Улыбаюсь и киваю.
Когда выпрямляюсь, Алиса снова дергает меня за свитер:
— Почему бабуся назвала его оболтусом?
— Чувство юмора у нее такое.
Опять выпрямляюсь. Аксаков все это время смотрит на нас, нахмурив брови. Дочка тут же расширяет глаза, словно ее поймали на горячем, опять прячется, но… на этот раз совсем ненадолго.
Игриво, притворно несмело поднимает на него глазки, пряча ручки за спиной. Корпусом из стороны в стороны качается…
Такая очаровательная…
И улыбается…
Господи, какая же она милая! И как же она на него похожа…
Я против воли смотрю на Тимура. Он застыл и даже, кажется, не дышит. В сердце что-то отражается и множится, и это что-то здорово меня пугает, поэтому я наспех открываю машину, но вдруг… застываю.
Снова отражается.
Снова множится…
На заднем сидении его спорткара лежит детское кресло. Притом самое лучшее, какое можно было бы только пожелать! Новое! Наше так и осталось в машине. Я о нем забыла напрочь и сейчас бы побежала — а не надо бежать.
Он купил кресло…
Поднимаю ошарашенный взгляд, Тимур стоит с водительской стороны и снова напряженно глазеет.
— Ты… — приходится откашляться, чтобы уровнять голос, — Что это?
Отвечает хрипло.
— Кресло.
— Я не говорила. И у нас… было свое.
Момент. Второй. Третий. Сердце колотится в груди, руки немеют… и я не знаю, что это. Я не знаю… но оно очень похоже из набора всех тех чувств, которые когда-то жили в моей душе.
А когда-то ли?..
— Я знаю ПДД, — морщится, язвительной репликой ломая этот тонкий миг, потом распахивает свою дверь и бросает небрежно, — Надеюсь, сама справишься.
Бах!
Дверь снова хлопает. Тимур сжимает руль, не поворачивается, а я… кажется, понимаю, как на самом деле рождается ненависть.
Не из слов.
Даже не из измен.
Не из реакции, которая является полной противоположностью твоих ожиданий! Она рождается из этого: когда на мгновение тебе кажется, что все то, чего ты так хотел, почти пришло в твои руки, но вместо этого тебя по этим самым рукам бьют линейкой. Он похож на удар со всей силы прямо в грудь, которым тебя возвращают обратно на землю.
Даже не рассчитывай.
Еще одна смена подошла к концу. Завтра опять будет праздник, а потом начнется последняя. И август.
Для меня же весь этот июль стал… наверно, самым счастливым в жизни. Из-за Мани.
Я не скажу точно, когда это началось. В первый ли момент, как мы увиделись? Или на том берегу стоило ей имя свое назвать? Правда, не знаю. Но этот месяц мы провели вдвоем, и я помню каждый наш момент по секундам.
Наверно, запомню их навсегда…
Целовать ее — это все равно, что попасть в рай. А быть с ней рядом похоже на полет. Когда-то я часто летал во сне, мечтал быть пилотом и свалить так далеко от своего «дома», как это только возможно. Мама улыбалась и говорила, что я расту. Наверное, врала. Я уже вырос, а рядом с ней снова летаю… и такое со мной впервые.
Вы не подумайте. Раньше я тоже влюблялся, хотя… вот сейчас Маню встретил и будто бы все, что было «до нее» растворилось наглухо. Я не могу ничего вспомнить из ощущений, чтобы разобраться в себе — они стерты. Словно она моя первая… первая, кто когда-либо имел значения. И тело мое, и губы мои никого не помнят больше; сердце тем более, душа? Она вообще в нокауте. Стоит мне ее увидеть только — все. Нет меня. Есть только необходимость подойти, коснуться ручки. Обнять. Быть с ней рядом…
Господи, я бы все отдал, что у меня может быть, чтобы всегда быть с ней рядом! И сука! Как все охренительно складывается.
Даже не верится.
Она появилась, а за ней двери в будущее открылись…
Московский тренер приезжал, на пацанов смотрел, и меня заметил. Он предложил мне пойти к нему под крыло, сказал, что с моим талантом и «не-сги-ба-е-мой» волей, у меня улетное будущее. Оно у меня есть!
А я и не надеялся уже…
Только Машке я пока об этом не говорил. Не решил. Я мечтал об этом просто безумно! Я ждал! Своего часа, своего момента! Когда смогу доказать, что чего-то стою, но больше — просто шанс вырваться из опостылевшего города, где я вечно буду всего-лишь-сыном-гребаного-алкаша.
Ха! После тренера, конечно, захотелось в моменте даже до его могилы дойти. Поблагодарить. За то, что дал мне эту «не-сги-ба-е-мую» волю. Ну а как тут иначе-то?! Когда тебя бьют наравне с мужиками из подворотни, у тебя только один выход по факту: от кулаков не слезы спасают, а сила воли подняться и бежать, прятаться. Чтобы не сдохнуть на грязном ковре, пропитанной слезами и кровью. Моей и матери.
А сейчас я туплю… представляете? Застыл. Я не сказал ей, потому что дать согласие тренеру, значит… уехать. Да, мне придется уехать, а ей еще год учится! И как мы будем? Раздельно?..
Поток мыслей, которые я гоняю уже не первый день туда-сюда, перебивается грубо. Жестким ударом мяча в голову, который с характерным, глухим «бум!» Отскакивает и пару раз хлопается по полу в спортивном зале, где мы с парнями решили раздавить партию в баскетбол.
— Ау! — тру затылок, а мои друзья ухохатываются.
Смешно. Действительно.
— Мудаки, сука!
— Так ты летаешь где вообще?! Щас всю стратегию зарубишь! — недовольно хмурится Саня.
Я цыкаю и закатываю глаза. Стратегию, сука. Да пошел ты! Принимаю пас, жестко передаю его так, что Саня, словив мяч, трясет руками и шипит.
— Ай, тебе так сильно прилетело?!
— Играй.
— Мудак!
Бах-бах-бах!
Баскетбольный мяч отбивается от пола, скрипят кеды. Мы разыгрываем ход, толкаемся, смеемся. Я плохо играю в баскет, поэтому особо из штанов не выпрыгиваю — так, на подсосе. Грубо говоря. А вот Саня у нас любитель: он забирает мяч так ловко, что этого никто понять не успевает. Прокручивается, БАХ! И ТОЧНО В ЦЕЛЬ.
Саша вообще талантлив везде, где есть мяч, хотя его главная любовь, после его девушки — это футбол. И да. Он тоже вытянул золотой билет, его купил московский клуб, так что в Москве мне будет не так скучно. Поедем вместе.
Вздыхаю и разминаю плечи. Почему все должно быть именно так — я без понятия, но все так… так. Мне придется выбирать?..
Неприятный осадок остается на кончике языка, которым я облизываю губы. Парни раздают пять внутри команды, я вяло участвую, но мыслями не здесь.
Совсем не здесь…
— Че ты как говна сожрал? — по спине ударяет Тоха, я на него взгляд перевожу и шиплю.
— Сейчас ты у меня его пожрешь.
— Ой, какие мы вдруг нежные стали…
Закатываю глаза. Ясно. Сейчас будет подкол про Маню. Все он не угомонится никак — бесится; она ему тоже нравилась, но она со мной. Что? Пожалеть? Да пошел ты в жопу.
Парни чувствуют между нами серьезный такой напряг, поэтому встревают. Все — лишь бы избежать прямой конфронтации.
— Надеюсь, вы к нам из своей Москвы прикатите? — спрашивает Дима, — Еще смену отвести, м?
— Или это уже будет чересчур? Негоже царям в говне смены месить?
Антон все никак не угомонится. Бросает на меня косой взгляд, но прячет зависть за ухмылкой. Да, я знаю. Я чувствую. Ты по всем фронтам на меня злишься, а я вот нет. Не обижаюсь, что ты так реагируешь — я бы сам, наверно, реагировал так же.
В душе я знаю, что Тоха за меня рад. Когда он справится со своим дерьмом, которое у него из всех щелей лезет, он будет за меня рад. Как никак, лучший друг.
Я вздыхаю и падаю на стул.
— Честно, мужики? Я пока не решил, поеду или нет.
Знал, что так будет. В зале повисает гробовая тишина. Все взгляды — мои. Оценивают? Насколько я с ума сошел? Возможно. Я и сам не знаю, как далек сейчас от стратегически важного состояния башки — от логики, которой ты должен руководствоваться, чтобы выжить.
Раздается смешок Антона. Он как бы оглядывает всех присутствующих, но сразу на меня:
— Надеюсь, это шутка такая тупая?
Я молчу. Нет, это не шутка. Ни хрена не шутка.
— Я…
— Из-за нее, что ли?
Поднимаю глаза. Антон выгибает брови, ждет — я снова молчу; что мне сказать? Сопли размазать по полу, что я влюбился без памяти? Бред. Этого никто не оценит, да и не хочу я ничего говорить — оно мое, а я вдруг стал таким жадным…
— Ты ебнулся.
— Харе, а…
— Нет, Тим, это ты харе. Из-за телки, которую только встретил, будущее собираешься в трубу спустить?! Ты ебнулся!
Начинает закипать. Я тоже. Мне очень не нравится, как он говорит о Мане. Если честно, я почти готов вскочить и ударить его так сильно, как только могу.
Держусь на чистом энтузиазме, сжимаю пальцы и рычу.
— Аккуратней. И я сейчас серьезно, Тох. Полегче на поворотах.
— Что там между ног такое, если ты…
Резко вскакиваю. Антон уже готов — он тоже подается вперед. Если бы не толпа, которая тут же встает между нами, сцепились бы точно. Как коты за колбасу. Или за территорию — неважно. Но насмерть.
— Воу-воу!
— Осадили! Че устроили?!
Я молчу. Сжимаю кулаки до боли, смотрю на Антона — он на меня исподлобья. Потом наклоняет голову вбок. Еще мгновение — смешок.
— Господи… быть не может.
Заткнись.
— Ты с ней не спал еще!
Закрой свой рот.
— Блеа, ну точно! Ты ее даже не трахнул!
Дергаюсь. Меня отталкивает Саша. Антон ржет — и будто набатом по нервам. Ха-ха-ха! Убить его хочу. Еще «ха», и меня точно сорвет…
— Тох, завязывай! — рычит Дима, который точно считал мое настроение.
Тоха распрямляется и смотрит мне в глаза с толикой какой-то тупой нежности. Протягивает.
— Ты дурак, Тим. Дурак, понимаешь? Я ж за тебя всегда, а ты на меня прыгаешь….
— Так ты провоцируй дальше. Может, еще че скажешь?
— Я тебе говорю то, о чем ты сам думаешь. Без прикрас. Ради телки спустить в унитаз свое будущее? Тупее ничего не слышал. Тем более, ты ее еще…
— Блядь, да завали! — ору.
Связки давит. Антон наконец-то затыкается, но это длится недолго. Улыбка с его губ медленно сходит, он склоняет голову на другой бок и вдруг цыкает.
— Ясно. Девственница, значит?
— Ты чего добиваешься?! — Саша не выдерживает и рычит.
Антон его игнорирует, обращаясь ко мне.
— Я тебе совет дам, ага? Не надо.
Не надо «чего»?!
— Не делай этого. Сильнее к себе только привяжешь. С целками всегда так — она с тебя потом не слезет, и я не про «тот самый» смысл. Я про дерьмо, которое после этого тебе на голову выльется.
— Спасибо. Учту, — цежу.
Антон хмыкает, потом поворачивается к корзине с мячами и закидывает туда наш.
— Снова злишься, а я ведь дело говорю. Целку только трахнешь — пиши пропало. Пойдет «любовь до гроба», «свадьба», «ой, а давай ребеночка заведем». Оно тебе надо? Вряд ли. От Манюшки потом своей ссаными тряпками не отмахаешься…
— Мило.
Тираду о жизни перебивает тихий, но тяжелый голос. Всей гурьбой резко поворачиваемся, хотя у меня внутри уже провал — я знаю, кому принадлежит этот голос.
Маня стоит на входе в зал сложа руки на груди. В ее глазах — отвращение; и боль…
Я опешил. Сказать ничего не могу! Слов вообще нет! Ничего нет! В башке тупой вакуум. Что она слышала? И какие выводы сделала? Я даже этого определить не могу. Я просто стою. Я просто ни хрена сделать не могу! Пока внутри меня раздирает от страха…
— Я тебя обрадую, — ее голос ломается, но она сжимает себя сильнее руками и холодно, уже ровно продолжает дальше, — Лишу твою голову такой сложной задачи, как понять, как от меня «отмахаться». Все кончено, Тимур.
Вздрагиваю, как от удара током.
Специально…
Она меня специально по отчеству назвала. Специально, чтобы сделать больно — и у нее получилось. Это больно. Это ведь не просто имя мое, это прямой укол в самое больное место. В нашу связь с этим куском дерьма.
Мелкая сучка…
— Победа, да? И никакой свадьбы, никаких детей. Вообще ничего.
Маня резко разворачивается и почти бегом драпает. Я стою. Все еще в шоке, разумеется, смотрю ей вслед, а внутри все на шипы.
— Ну ты мудак, Тоха… — шепчет Саня.
Это факт.
— Да и хер с ней, пусть валит. Теперь он точно поедет, в Москве таких телок через одну и…
Почти комедия, по правде говоря. Если он действительно думает, что я ее просто так отпущу.
Что я смогу ее отпустить в принципе…
Срываюсь с места.
— Тимур, твою мать! Пускай валит!
Крики растворяются в какофонии быстрого сердцебиения, нервов, похожих на оголенные провода и в злости… но это больше про боль. И про страх, что я ее потеряю…
Мда-а-а… если ты думаешь, что я поверил в твою кротость — ты совсем обезумела, дорогая.
Мы едем в тишине уже около часа. Все, что она говорит — она говорит только ребенку. Нет, я не против. Пусть молчит, пусть делает вид, что она вся такая из себя «обиженная и оскобленная» — хер с тобой. Но! Ты если думаешь, что я действительно повелся, просто с ума сошла в этой глуши!
Я помню тот день. Помню, как получил от нее по морде впервые, а потом помню, как она прыгнула на автобус до города перед самым закрытием дверей, а еще фак мне показала! Мелкая сучка.
Я помню, как мне водила открывать отказался, с места тронулся и увез ее от меня. А еще я помню, как силой забрал у Тохи мопед и газанул следом. И как прощение просил, и как рассказал ей все, и… что потом случилось. Впервые.
Твою мать!
Резкое удушение приходит внезапно, но мне со всех сил сжимает горло.
Ее запах.
Он оживает. Призраком из прошлого начинает меня душить, смешивается с реальностью, усиливается и давит на сердце. Все внутри на кулак наматывает!
Тянусь к окну, но вовремя останавливаюсь. Мелкая. Еще простудится… и не то чтобы мне дело было… но оно есть.
Блядь!
Сильнее сжимаю руль, не замечаю, как прибавляю скорость. Она бросает взгляд на спидометр, ощущаю укор осуждения, мол, че разогнался?! Охренел?! Тут ребенок!
И я знаю. Знаю-знаю-знаю. Тащусь из-за нее, как гребаная черепаха, но…
— Можно помедленнее?! — шипит она.
Мелкая подает голос.
— Она так рычит прикольно…
Сердце сжимается. Я против воли бросаю взгляд в зеркало заднего вида, сталкиваюсь им с… ребенком.
Резко увожу руль вправо, на съезд. На заправку. У меня почти полный бак, но, сука! Клянусь! Я не выдержу ни минуты больше… рядом с ними обеими.
Сердце сильнее сжимается в груди, я торможу рядом со входом и бросаю:
— Я сейчас.
Выхожу.
Сразу мимо касс, сразу в туалет.
Вода. Ледяная, кусачая. На лицо. А лучше бы сразу в сердце! Лишь бы не чувствовать, лишь бы не помнить ни хрена!
Воспоминания мои сейчас — это мотыга прямо! Она безжалостно вспахивает мозг, перебирает внутренности, копает, роет, вытаскивает…
Почему нельзя заморозить свою память? Почему нельзя сломать черенок? Просто забыть! Почему нельзя просто все забыть?!
Я поднимаю глаза в свое отражение, а на дне их какой-то нездоровый огонек. Мне удавалось столько лет не открывать этот ящик Пандоры, ведь я знаю, что на его дне нет ничего. Там ничего не осталось! Ни одного шанса. Никакой надежды, тогда… почему?
С рожи градом стекает вода. Пальцы сильнее сжимают кафель. Мне в какой-то момент кажется, что я вырву на хрен эту гребаную раковину с корнем! И сердце так тарабанит.
Болью?
Или радостью?..
Что-то нездоровое шепчет:
Кажется, чердак совсем потек.
Я выхожу из туалета через десять минут, когда удается хотя бы немного прикрыть ящик, откуда лезут все мои демоны, но тут… они снова вырываются с безумной силой душу мне рвать.
На кассе стоят эти двое. Я резко замираю, потом прячусь. Я ПРЯЧУСЬ! И слушаю, смотрю за ними в отражение зеркала под потолком… как вор.
— …А сколько это по сто, ма? — спрашивает мелкая, подняв глаза на нее.
Улыбается…
— Три.
Мелкая хмурится, опускает глазища свои огромные в какую-то фиолетовую, плюшевую морду, копается.
Я не дышу.
Смотрю только на нее — и ни вздоха, ни выдоха. Ничего. Аж пальцы подрагивают…
А ее такие мини-мини. Надеюсь, на мои непохожи. Надеюсь, они у нее, как у Мани…
Сука…
— Три по сто? Точно? — серьезно спрашивает, как взрослая!
Она усмехается.
— Клянусь.
— Ой, чего так много?!
Злится. Мелкая поднимает глаза на кассу, а там сок какой-то стоит и шоколадка. Или печенье. Что это? Хрен с ним…
— Не-е… это дорого. Пойдем, мама, — берет ее по-хозяйски за руку и тащит на аркане к выходу, продолжая сетовать, — Ну и цены вообще! Еще бы пять по сто запросили!
А я стою. Я в ахуе — и это очень слабо сказано.
Сердце не бьется. Душа болит и ноет. На губах… улыбка.
Приятно. Ее имя приятно ложится, а еще приятнее греет, но что?! Что, блин?! Греет?! ты совсем долбанутый. Точно. Поехал, помаши ручкой.
Закатываю глаза, отрываюсь от своего места, а потом… подхожу к кассе.
— Этот сок и что там? За хрень.
— Печенье.
— Пробивайте.
Я не знаю, нахрена я это делаю. Мне плевать на эту мелкую. Она не мой ребенок. Может быть, только биологически, и, возможно, это только биологическая ответственность и чувство вины за… все.
Возвращаюсь в машину, сжимая в руках сок и печенье, кладу назад не глядя.
— Тебе.
Мелкая молчит. Эта идиотка, которая думает, что смогла меня обмануть — тоже. Обе пялятся на меня.
Безумно хочется… не знаю чего. Будто бы выпрыгнуть из собственной кожи и оказаться где-то в другом месте. Недалеко, а назад.
Тру шею, ерзаю, завожу машину и шиплю.
— Хватит пялиться на меня, как на Ленина.
Алиса издает глупый, детский смешок. Очень раздражающий.
— А что? Можно будет?
— Нет, нельзя! — шипит
А сама сквозь зубы!
Мелкая за матерью своей чокнутой не повторяет. Хихикает...
— Спасибо.
— Не за что.
Сдаю назад.
Мы выезжаем обратно на трассу под шуршание упаковки. Еще час. Час мучений… надеюсь, они пролетят очень быстро.
Скорость на табле семьдесят. И я до смерти буду утверждать, что из-за ребенка на заднем сидении, чтобы эта кобра не шипела, чтобы не смотрела на меня...никак! А не для чего-то там еще. Не по какой-то другой, безумной причине…
Снова против воли бросаю взгляд в заднее зеркало, а она будто только этого и ждет! Мелкая хитрюга. Смотрит на меня. Улыбается...и меня простреливает так, будто прямо в упор!
Человек. Маленький, настоящий человек. Мой человек... Я вижу в ней себя. Алиска на Маню похожа безумно! Но еще и на меня...
Твою. Мать. Это плохо...это очень-очень плохо. Сердце ударяется лишний раз, а я как будто бы чувствовал, что нельзя смотреть ей в глаза! Мне хватает демонов, которых я не могу до конца затолкать в топи своей души. Теперь к ним прибавляются еще.
Две армии. Две армии демонов на меня одного: одна хозяйка по правую руку, вторая позади. И я.
Я в полной жопе...
Завязываю волосы в высокий хвост, стоя перед зеркалом в темной спальне. Алиска спит. Кверху попой, как она любит, развалившись на всей постели сразу. Несмотря на свои размеры.
Улыбаюсь. В моменте нет никакой горечи, но стоит мне отвлечься от нее и пусть взгляд дальше собственного ребенка — улыбка становится горькой, а на кончике языка я ощущаю тяжесть. Когда мы приехали, этот придурок буркнул что-то вроде «располагайтесь в дальней комнате», а потом свалил. Куда-то. Без пояснений — и не то чтобы они мне нужны были, плевать вообще! Куда он там поперся, лишь бы не здесь. ЛИШЬ БЫ НЕ РЯДОМ! Но… мог бы ради приличия остаться и поговорить. О чем? Без понятия. Хотя бы о планах, как и что дальше будет!
Нет. Зачем?!
Сволочь…
Я злюсь только сильнее. Мне предстоит познакомиться с его «продюсером», а я понятия не имею, как его зовут! Я вообще не понимаю, как наша история будет развиваться теперь, что мне делать и в целом — слишком много вопросов, а задать их некому. Пока я даже не могу приделать на коленке состряпанный план к ситуации! И это тоже бесит. Ну, ничего. Хаос в голове мне всегда было проще уложить на пробежке.
Тихо выскальзываю из комнаты. На часах еще слишком рано — пять утра. Алиса у меня никогда не просыпается так рано; никогда! Она у меня дрыхнет до победного, внутреннего будильника — то есть, до восьми, — и ее хрен разбудишь, даже если из пушки рядом палить начнешь. Поэтому я решаю, через силу, конечно, что могу себе позволить выйти и пробежаться, как дома всегда могла. В основном доводы простые: во-первых, нельзя перед ней быть нервной и психованной. Дочка слишком хорошо чувствует мое настроение и перенимает его, как калька. Во-вторых, мне нужно подумать, а пчелиный рой я по-другому успокаивать не умею. Ну и в-третьих… у меня на душе такой вой стоит, что я, скорее всего, просто-напросто свихнусь! Если останусь в стенах его квартиры…
Она красивая. Горько это признавать, но я снова застываю на мгновение, осматриваюсь. Большая, просторная гостиная, высокие окна в пол, красивая мебель. Все здесь кричит о том, что он получил то, что он хотел — славу, признание, деньги. У него это есть! Весь мир! Он добился этого без меня. Даже больше. Он добился этого вопреки мне, перешагнув через меня и через Алису — это больно… чувствовать в каждом сантиметре его квартиры мою боль, которая и стала, в конце концов, реальной стоимостью его успеха.
Да нет, на самом деле. Это не совсем, конечно, правда, но получилось бы у него все это, если бы тогда…
Ай, зачем об этом думать? По факту я только себя насилую, но история не имеет сослагательного наклонения. Может быть, да. А может быть, и нет.
Делаю шаг в сторону коридора и входной двери и уже представляю себе улицу, которая встретит меня прохладой. И одиночеством. В этом все улицы похожи, конечно: в пять утра они все холодные и одинокие, если на твоем сердце тяжесть — это везде так. Столица? Наш маленький город? Неважно, по сути, где ты есть. Возможно, то, что нас окружает, создается из того, что мы носим внутри себя — но это не точно. Может быть, я и здесь ошибаюсь.
— Куда-то собралась? — раздается хриплый голос.
У меня на мгновение весь мир меркнет! И все мои лирические мысли тают так быстро, что я даже вспомнить не могу, о чем секунду назад сокрушалась вообще! Бам! И все! И нету ничего, кроме… него.
Прижав руку к груди, часто дышу и смотрю на диван. Тимур лежит на спине, закинув руки за голову — смотрит; так смотрит, что мне провалиться под землю хочется.
Все слишком быстро происходит. Все слишком быстро оживает! И я словно вообще ничего сделать не могу; мнения не имею; контроля подавно.
Злюсь безумно! Сжимаю кулаки, смотрю на него исподлобья. Усмехается…
— Вау. Очень страшно, правда. Куда ты собралась?
— В задницу, — выпаливаю не совсем элегантно, я бы даже сказала — детское и глупое, но как уж есть.
Киплю изнутри. Снаружи не сдержаться — Аксакову еще веселее.
Он хрипло смеется, потом опускает голые ступни на матовую, черную плитку. Встает. Плавно и медленно. Плавно и медленно поднимает на меня взгляд, который в конце превращается в слишком резкую точку. Бах! И все! И не двинуться с места…
Я задерживаю дыхание и покрываюсь гусиной кожей. Он — злится явно. Делает ко мне шаг. Такой, что хочется убежать, но я стою: не могу пошевелиться…
— Я думал, ты уже в заднице. Разве нет?
— Пошел ты, — неожиданно хриплю.
Тимур на мгновение замирает. Мне даже на то же мгновение кажется, что вздрагивает, но это бред. Чего ему вздрагивать-то? Какой бред…
Голова вбок, взгляд до ужаса тяжелый — и он еще ближе. И еще. Еще. Пока не останавливается напротив.
— Ты нарываешься, да?
У меня сердце удар пропускает… его шепот буквально обретает форму, и на прикосновение он, как бархат. Тяжелый, горячий, мягкий… снова тяжелый. В нем смешивается слишком много эмоций, и моих здесь тоже, увы, слишком много! Слишком всего много! Чтобы понять — что происходит вообще?!
Тимур медленно поднимает руку. Притворно сладко, нежно, аккуратно убирает прядь волос с лица — я дергаюсь. Прихожу в себя от мимолетного контакта моей и его кожи, подаюсь назад, но зря. Не надо было. Аксаков будто только этого и ждал: хватает меня за нижнюю челюсть и резко дергает на себя. Может быть, это больно, хотя я не уверена. Но опять же: мое мнение сейчас далеко от объективного — я задыхаюсь. Его запах забивается в легкие, оплетает, клеймит, а внутри все начинает дрожать от жара тела.
Я все слишком хорошо помню…
Тебя помню; ничего не забыла. Твои руки, твою кожу, твой вкус, твои эмоции и твое сердце, которое билось так много раз внутри меня… господи, так просто было притворяться, что этого нет, когда тебя не было! Но вот ты здесь, и в этой тьме оживают все мои самые страшные кошмары: я слишком хорошо тебя помню, чтобы когда-нибудь забыть…
Сука…
— Думаешь, я повелся на твое кроткое "да" и глазки в пол? — хрипит мне на ухо, обдавая кожу горячим дыханием, — Ты думаешь, что я поверил? Что ты задумала, Маша?
— Отпусти.
Выталкиваю с диким противовесом, словно тащу на себе тяжелую гирю. Его плечи напрягаются сильнее.
— Спрашиваю в последний раз: куда собралась?!
— Я сказала! Отпусти! — реву.
Раненым зверем отбиваюсь. Больше даже не от него, а оттого, что всплывает в памяти, когда он так близко…
— Не ори! — повышает голос, но ближе не подходит.
Даже не так. Он будто бы хотел снова сократить расстояние и задавить меня своим присутствием, но… удержался. Врос в землю. И смотрит еще злее, чем до этого момента…
— Алиса спит.
Пару мгновений туплю; он впервые назвал имя нашей дочери! Впервые! И это… ощущается жаром в сердце, но потом приходит пониманием.
Он впервые назвал имя нашей дочери и умудрился все обосрать! Даже здесь! Что это за сентенция?! Какое право ты на нее имеешь?!
— Вау, — шиплю дикой коброй, — Серьезно?! Ты мне будешь говорить что-то об Алисе?!
Тимур молчит. Только взглядом меня на части разрывает, но молчит — нечего сказать, да?! Ха! Я ощущаю прилив какой-то победной силы. Это превосходство. Он действительно в этом поединке проиграл! Ха! Ха-ха-ха!
Складываю руки на груди, вздергиваю подбородок и поднимаю брови.
— Ну? Что еще мне о ней расскажешь? Давай, поделись своим
Тимур отводит глаза в сторону. От досады сейчас, кажется, лопнет! И это действительно победа. Что он может рассказать о ней вообще? Ни-че-го. Ровным счетом ни хрена…
Горько…
Нет, конечно, супер. Побеждать все любят, особенно в таких вопросах, что уж скрывать? Но! Это все-таки больше горько. Возможно, я бы предпочла в проигравших ходить всю жизнь, чем победить здесь. На поле под названием «он-ни-хрена-не-знает-о-нашем-ребенке-потому-что-отказался-от-него». Точка.
Вздыхаю и тру виски. Надо взять себя в руки. Надо прекратить эмоционировать — это глупо. Какой там был вопрос? Ах да.
— Я хотела пробежаться. Все? Утолила твое любопытство?
Тимур фыркает.
— Ты уже однажды пробежалась.
Осадил, конечно, мощно. Воспоминанием из прошлого, скотина, когда я впервые в тебе ошиблась. Я думала, что ты — герой моего романа, хороший человек. Ты добрый! Светлый. Несмотря ни на что, я видела в тебе столько света и теплоты...а оказалось… ай, ладно.
Горечь только становится сильнее.
— Спасибо, что напомнил. Только это не лес, а центр столицы и…
— И здесь по-прежнему много сброда. Обойдешься.
Коротко и ясно. Аксаков отрезает, обходит меня по дуге и направляется в сторону кухни — я стою, открыв рот. Гляжу ему в спину.
Извините!
— Ты не можешь решать за меня, что мне делать! — рычу и двигаюсь следом.
Очень быстро. Почти пробежка, хах…
Он усмехается.
— Ключи есть? Вряд ли. Двери закрыты, так что, да. Могу! Закончили.
Открывает верхнюю полку, достает с нее чашку. Я задыхаюсь от досады, и если бы она могла быть физическим проявлением, то была бы лопающимися язвами. И я бы покрылась ими с макушки до пят!
— То есть, ты караулил меня, что ли?! Так?! — выпаливаю.
Тимур на мгновение замирает, бросает взгляд через плечо и цыкает.
— Да, разумеется.
— Ты…
— Замолчи, ладно? Хватит уже пыхтеть. Я спал на диване, потому что вы заняли мою спальню! Если ты не заметила, здесь только одна комната! Все?!
Все.
Меня ударяет в голову осознание, что он поселил нас в комнате, где трахал… кого? Несметное количество женщин. И эту свою… как ее там? Ах да. Лида.
Я ее не видела. Ну… лишь мельком еще на пресс-конференции, а так? Нас лично не представили. Интересно, куда он ее дел? Это же его девушка.
Знаю… прогуглила. Это его девушка — дочь его «продюсера». Замечательная пара, вместе два года… а как же она?..
— Надеюсь, ты сменил простыни, — вываливается против воли.
Тимур застывает с ложкой кофе, занесенной над чашкой. Но снова лишь на мгновение, потом она переворачивается, а его голос спокойно парирует.
— Клининг сменил. Не переживай.
— А я переживаю, знаешь ли. Кто знает, кого ты таскаешь…
Ну все. Я дошла, видимо, до невидимой черты — он резко оборачивается, тычет в меня ложкой и рычит.
— Рот свой закрой! Не выводи меня, ты поняла?! Не смей!
Ой, да, пожалуйста…
Обидно, на самом деле. Возможно, какая-то часть меня хотела бы, чтобы он отреагировал на намек о его похождениях в отношениях с этой Лидой более… спокойно. Тогда это означало бы, что он к ней, как ко мне… а нет. Не как ко мне. Его это явно зацепило, и мне обидно. Но! В этом я никогда даже себе не признаюсь.
Увожу глаза в сторону, складываю руки на груди. Мы молчим. Он опять отворачивается. Слава богу… пытка закончилась быстро, и я почти не уговаривала себя «не рыдать»…почти.
Тимур снимает чайник, заливает кофе водой. Вздыхает…
— В общем, так. Мы с тобой явно общаться нормально не можем. Очевидно, сложно будет переломить ситуацию, поэтому вот как поступим. Есть вторая комната в квартире. Сейчас она завалена коробками, но я уже вызвал людей, они сегодня ее разберут. Я оставлю тебе карту, купи девчонке все, что потребуется. Кровать там, не знаю… сама разберешься, короче.
Я рискую, знаю, но от любопытства просто лопаюсь! Перевожу на него взгляд.
— Оставишь карту?
— Да, оставлю карту, — цедит сквозь зубы, не оборачивается. Плечи напрягаются сильнее, — Трать с нее. Купи все, что нужно — мне плевать! Просто сделай это, чтобы мы больше не возвращались к этому вопросу.
— А ты?
— А я? Постараюсь как можно реже бывать здесь.
Опять обидно. Прикусываю щеку изнутри до боли — лишь бы чего не ляпнуть! Лишь бы не сказать! Ведь это хорошие новости! Очень-очень хорошие новости, но… они тяжестью поверх предыдущей ложатся, и я еле держу все это внутри.
Обидно…
— Подозреваю, что твой «тренер» захочет, чтобы и Алиса изображала твою дочь.
Тимур ведет голову полукругом, разминает шею. Он всегда так делает, когда почти подходит к границе со своей неистовой яростью: ну а что?! Это адекватный вопрос! Мне плевать. Я хочу знать, что будет дальше! С моим ребенком! (И со мной тоже…)
— Как она будет делать это, если тебя совсем не знает?
— Не будет необходимости долбиться в десны, — говорит тихо, но твердо, — Пара снимков, туда-сюда, и все уже. Ясно?
— Ясно, — роняю еле слышное.
Слезы подступают к глазам, спазм сдавливает горло. Сердце… в жерло упало, его медленно перемалывает. Нет! Это же замечательные новости! Отличные! Но… видимо, что-то внутри меня с этим все-таки несогласно…
Разговор окончен.
Да даже если бы и нет! Я не вижу смысла тут находиться. И не хочу здесь находиться! Боюсь. Он может что-то увидеть, даже тонкую тень разочарования — а оно надо?! Не надо оно мне!
Пошел ты к черту, Тимур Аксаков. Просто. Гори в аду!
Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Кусаю губы. Глаза влажные… предательски влажные… как вдруг он тихо говорит:
— Я бы не забрал ее.
Резко торможу, касаясь кончиками пальцев стены. Чувствую его взгляд себе в спину.
— Я бы ее никогда не забрал,
— Блеф? — шепчу тихо против воли.
Он шепчет хрипло в ответ.
— Нужно было действовать быстро, а я прекрасно знаю твой характер.
Усмехаюсь.
— Ну да…
— Да, — грубо отрезает он, — Поэтому нужно было действовать быстро и жестко, иначе ты растянула бы настолько, насколько растянуть все это просто нереально! Тебе только волю дай.
— Я...
— Но ты можешь быть спокойна. Я не заберу у тебя ребенка. Никогда, поэтому…
— Потому что она тебе не нужна.
Он застывает. Мое сердце пропускает пару ударов, а разум раздает смачные затрещины: зачем? Для чего? Заткни ты свой рот! Почему ты выпрашиваешь? Я же понимаю, ты хочешь услышать отрицание. Как полоумная его ждешь и просишь! Для чего?..он уже все дал понять семь лет назад, а сейчас только подтверждаешь — молчи же ты! Мазохистка…
А не получается молчать. И не получается в этом моменте притворяться: я жду его отрицания, но получаю в ответ только игнор.
-...Поэтому сядь и успокойся. Не дергайся. Просто сделай, что от тебя нужно будет, а именно посвети лицом, поулыбайся и отвечай на вопросы правильно. Это не продлится вечно. Думаю, два года максимум, а потом ты будешь свободна и с деньгами. Я за все заплачу. Сумму назовешь сама сегодня, когда мы поедем к Грише в офис.
Медленно перевожу на него взгляд, и судя по тому, как Тимур на меня смотрит сейчас — разочарование скрыть все-таки не получается… он на миг теряется, а потом отводит глаза и наскоро добавляет.
— Меня здесь тоже почти не будет, чтобы не действовать на нервы ни тебе, ни мне...ни ей. Окей? Я просто пытаюсь сделать все максимально безболезненно. Чтобы все остались по итогу в выигрыше.
Но в выигрыше-то будешь только ты. А мы опять...куда-то туда, как неудобное звено твоей слишком яркой жизни.
Накатывает агрессия и яд. Я скольжу по нему взглядом с отвращением и цежу сквозь зубы:
— Я все поняла. Сделаю все в лучшем виде, господин-хозяин.
Аксаков резко поднимает глаза и рычит в ответ.
— Снова начинаешь, да?!
— Я заканчиваю.
Это правда. Надеяться и ждать я заканчиваю прямо здесь и сейчас. Точка.
На моем лице появляется токсичная улыбочка. Киваю.
— Будь уверен, я запрошу большую сумму, так что тебе придется ужаться в своих аппетитах. Вместе с твоей бабищей. И всеми твоими телками в параллель.
Он шумно выдыхает. Это предупреждение: заткнись! Но меня несет...и я не слушаю ничего: ни его, ни себя, ни здравый смысл. Шиплю дальше, как кобра, вставшая в стойку и распушившая свой капюшон:
— Я больше не стану наказывать своего ребенка, раз пошла такая пьянка. Понятно?! Так что готовь много денег, если тебе так нужна твоя Европа! Иначе я тебе все похерю. Теперь целенаправленно! И максимально жестоко!
Он ухмыляется. Глаза недобро поблескивают каким-то...больным азартом?
— Так вот в чем твой план заключался? Хах...все еще сомневаешься, что я тебя знаю?
— А ты сомневаешься, что я знаю тебя, м? Ты же душу за свою карьеру продашь, правильно? Все ради нее сделаешь...
— Осторожней, — рычит, делает шаг ко мне, —
— Или что? Что ты мне сделаешь?! — усмехаюсь, жму плечами. Сама сгораю.
Дотла...
Но что там было? Ах да. Договор. Точно.
— Мне подходит такой договор. Особенно та его часть, в которой тебя здесь не будет. Можно начинать ее исполнять уже сейчас — вали!
— Прогоняешь меня из моей же квартиры?!
Усмехается. Я сжимаю кулаки еще сильнее, до боли и рези перед глазами. Но голос ровный. И в нем много осколков льда...или стекла? Моей души...
— Думаю, тебе есть где жить. У своей девушки, например. Интересно, а как она реагировать будет, м? Или ты с ней уже провел
— Я...
— Впрочем, неважно. Вали к ней, это будет прям замечательно. Прямо в тему! И извинись заодно, что твое неудобное прошлое снова тебя настигло и поставила обожаемую Европу под вопрос. Мне та-а-ак жаль...
Тимур делает резкий шаг навстречу. Чашка с кофе чуть не падает на темный кафель; молчим. Но воздух продолжает пылать...слишком ярко.
Спокойно.
Договор.
В сторону все претензии, в сторону обиды — договор! Вот что важно по итогу. А остальное? Оставляем за скобками этого убогого уравнения.
Я прикрываю глаза, набираю в грудь побольше воздуха и киваю.
— Мне этот договор подходит, но я хочу, чтобы все оформили у юриста. Сразу предупреди своего "продюсера", что сегодня мы будем обсуждать условия контракта, а не пустоту. Здесь вам не центр помощи боксерам и не церковь, а я не Мать Тереза!
— Как мы заговорили...
— Бумага, Аксаков, четкие пункты с границами, подписи и сроки, а главное — деньги, которые я получу в конце. Только так. Или помаши ручкой своей карьере, которую я разрушу с превеликим удовольствием. До. Основания!
Резко разворачиваюсь и сбегаю.
На душе кошки скребутся, когда я возвращаюсь к дочери, они вообще с ума сходят. Потому что она такая маленькая! Такая ласковая на самом деле, такая милая и во всем интересная! Во всем! А я не понимаю, как можно не хотеть узнать ее поближе, получше.
Как можно отказаться от общения с ней? Ведь она так похожа на тебя… как можно этого не видеть? И не хотеть? Все еще ее не хотеть…
Через пару часов после утреннего разговора мы грузимся в машину и едем в загадочный «офис». Конечно, его я себе представляла абсолютно как-то иначе… почему-то в голове нарисовались много стекла, прозрачные перегородки и улей, где очень-очень много людей.
На деле все оказалось… кхм, по-другому.
Тимур останавливается рядом с довольно-таки большим зданием с красным, кирпичным фасадом под лофт. На вид у него примерно три этажа, но что там на деле… мне только предстоит выяснить, главное все равно не это. Машины. Рядом с этим зданием, окруженным похожими домишками — модным кварталам с кучей кофеен, небольших шоурумов и прочими прелестями, — вся парковка забита крутыми тачками, прямо как у Свята в его журналах. Дерзкие, яркие, спортивные — как на подбор!
Алиса просто в шоке.
Она в целом очень положительно переносит перемены, но в этом сомнений у меня не было изначально. Моя дочь — пытливая; она любопытная, и если бы когда кто-то придумал поговорку про Варвару и базар с носом, он бы непременно назвал пострадавшую Алисой. В честь моей маленькой девочки — и это факт. Поэтому ей нравится все. Нравится новая квартира, которую она обошла несколько раз и успела разбить пару каких-то тарелок. Надеюсь, что недорогих. Ей нравится вид, который открывается из этой самой квартиры, и она раз пятьсот уточнила, а правда ли мы на пятидесятом этаже теперь жить будем? Ей нравится город. Столица ее захватила сразу же, как только мы въехали! Она припала к окну и задала еще миллион вопросов, на которые я терпеливо отвечала, а сама мысленно молилась, чтобы у Аксакова не дернуло что-то в голове. Ведь знаю… такое может сильно раздражать. Меня саму иногда раздражало, но я то привыкла, так что…
Кстати, его не прорвало. Он молчал всю дорогу, вцепившись в руль и глядя перед собой, словно если только голову повернет — превратиться в соляной столп.
— Ва-а-ау! — Алиска отвлекает от моих мыслей, обходит кислотно зеленый спорткар, — Какая крутая тачка!
Потом переводит взгляд на Тимура. Он бросает свой в ответ, но тут же поднимает и пялится куда-то вдаль. Я замираю. Алиса пытается с ним взаимодействовать, она подходит, она смотрит. Она очень хочет поговорить, но, как мне кажется, стесняется. Точнее, она точно стесняется, а я просто трусиха — мне сложно произнести вслух, что моя дочь чувствует стену, которой от нее отгораживается горе-папаша, и она не знает, с какой стороны к нему подойти.
А я по-прежнему молюсь…
Не знаю, чего от нее ожидать от слова «совсем». Мы пока поговорили очень сбито, и я понятия не имею, на что надеюсь. Господи! Может быть, что все обойдется, и он передумает? Отпустит нас обратно? А может быть, на что-то еще.
Потеряна.
Смотрю на дочь. Она трет пальчиком серебристое название машины и улыбается, потом поднимает глаза на Тимура и тихо, как бы скромно спрашивает:
— Ничего, что я лапаю?
— Боишься испачкать? — он выгибает брови.
— Нет, но у меня руки-крюки.
Как Алисе удается стоять на земле более твердо, чем мне — это останется загадкой на века, а я абсолютно растеряна. Хочется зажмуриться и притвориться, будто бы ситуация разрешится сама собой, но я понимаю — этого не будет.
— Я тебе пару тарелок кокнула… — внезапно заявляет она, и я теряю нить размышления.
Резко перевожу напуганный взгляд на Тима. Он хмурится:
— Каких тарелок?
— Та-а-ак!
Нервно усмехаюсь, хлопаю в ладоши и тяну дочку за кофту поближе к себе.
— Мы приехали сюда, чтобы на машины смотреть? Или уже сделаем то, что должны сделать?
Аксаков мгновение молчит, еще мгновение щурится на меня, но после кивает и идет по направлению к высоким, прозрачным дверям. Мы за ним. Я нервничаю еще сильнее. Тимур открывает нам дверь, запускает и теперь идет позади. Только направляет:
— Прямо до лестницы, оттуда на третий этаж.
Одной рукой я сжимаю пальчики Алисы, на пальцы второй накручиваю свой вязаный свитер. Поднимаемся.
Нерва с каждой ступенькой становится только больше. Когда я слышу позади цык, то буквально подскакиваю от него и резко оборачиваюсь. Аксаков тут же ловит мой взгляд, и мне кажется, что в это мгновение он проклинает все: наше лето, наш год в разлуке, пока он катался ко мне на выходных, и все оставшееся время тоже. Особенно оставшееся время, а может быть, особенно начало.
Ежусь.
Это неприятно, конечно же, но что поделаешь, да? Такова жизнь…
Мы попадаем в просторное помещение. Серые стены и золото — это все, что бросается мне в глаза. Под стеклом куча кубков, фотография, награды. Их разбавляют кожаные диваны и ярко-красный манекен, на котором боксеры отрабатывают свои удары обычно. Только он здесь для красоты и в кепке…
— Это Лелик, — звучит приятный, глубокий голос — я резко поворачиваю на него голову.
Мужчина в костюме. Ясно. Мой внутренний разум идентифицирует его, как Григория. «Продюсера».
Он высокий, плечистый. На вид ему, наверно, лет сорок пять, но, скорее всего, больше. Просто спорт. Возможно, гены. Проседь еле тронула его виски, как и небольшую бородку. А глаза… неожиданно добрые.
Улыбнувшись, он делает шаг навстречу и сразу обращается к Алисе, присев перед нами на корточки.
— А ты, видимо, и есть та маленькая принцесса, из-за которой столько шума…
Алиса у меня не из робкого десятка, и это уже понятно. Скажем так, это ее база, но! Она всегда стесняется, когда знакомится с новыми людьми — вот и теперь так. Прячется за меня, обхватив за бедра ручкой, вторую в рот. Сколько я ни билась, а от этой дурной привычки ее отучить у меня не получилось.
— Здравствуйте, — киваю, говорю тихо, неуверенно протягиваю ему руку, — Она стесняется, но да. Это Алиса.
Григорий поднимает на меня взгляд и улыбается чуть шире. Вокруг его глаз появляются милые морщинки.
— Алиса… очень красивое имя. А вы Мария?
— Можно на «ты» и просто Маша, Григорий…
Черт!
Резко застываю.
Я узнала его имя, но Тимур ни разу не назвал его по отчеству, а я… балда! Даже не подумала уточнить.
Оборачиваюсь. Знаю, что это глупо — искать у него помощи, но я ищу. На чистом подсознании. Тимур это понимает сразу. На мгновение застывает, и мне кажется, что сейчас его губы разрежет ядовитая ухмылка под названием «разбирайся сама», но нет… слава богу, нет. Он отрывается от своего места, делает шаг ко мне и кивает.
— Анатольевич.
Слава-те-хоспади.
Я не ищу в этом жесте большого смысла, но действительно благодарна. Щеки уже пылают, поворачиваюсь обратно к «продюсеру» и шепчу.
— Григорий Анатольевич.
Он медленно встает, расправляет свои широкие плечи и усмехается.
— Давай без этих дешевых понтов обойдемся, хорошо? Просто Гриша. Я для всех своих всегда был просто Гришей.
«Своих» неожиданно приятно греет. На губах сама собой появляется признательная улыбка…
Ее перебивает жестко открывшаяся дверь.
А потом цокот тонких каблуков. Быстрый и бескомпромиссный.
Я не хочу оборачиваться, так как уже знаю, кто это пришел. Очевидно, что, разумеется, пришла она — Лида. Дочь Григория, девушка Аксакова…
Сказать по правде, мы с Аленой после ночного рандеву много ее фоток просмотрели, и я боюсь этой встречи вживую. Лида не похожа на девочку-зайчишку, которая будет сильно рада внезапно вскрывшимся подробностям жизни ее любимого мужчины. Наверно, ни одна женщина и не была бы, но эта… особенно.
Я не знаю почему.
В смысле… лицо у нее такое, что ли? Или это мои личные комплексы? Но Лида представляется мне чуть ли не Андский кондор, который с радостью сожрет мои внутренности. Если сможет.
— Простите, я опоздала.
Она обходит нас с Алисой по дуге так, словно нас здесь и нет. Я подсознательно прижимаю дочку к себе ближе, и, сказать по правде, мне хочется слиться со стеной — выглядит Лида просто сногсшибательно.
На ней шелковое платье, которое разливается по телу, точно река из изумрудов, а кожа блестит так, словно ее окунули в бриллиантовую крошку! Потрясающая, объемная укладка светло-пепельных волос волнами ложиться на спину. Фигура? Это вообще бомба. Наверно, она почти не вылезает из спортзала. Подтянутые руки, грудь, задница. Даже я засмотрелась!
Господи…
Конечно. Куда мне до нее? И это объективно горько, как ни посмотри. Она — это лучшая версия тебя, которой тебе никогда не стать. Кладет ручку со свежим маникюром на грудь своего живого отца. Он ей улыбается, приобнимает. Они здороваются.
И я. Сирота в растянутом свитере и старых джинсах. С волосами, которые сама себе стригу, завязанными в хвост. И с ребенком. Который тоже никому не нужен, кроме меня…
Да, это горько. У нее украшения блестят так, что глаза слепнут, и сама она вся переливается уверенностью в себе, пока я закапываюсь в себя только глубже. И еще глубже. И еще.
В этот момент я понимаю, что, даже если была бы готова признаться, что Тимур все еще живет в моем сердце и в моих мыслях, у меня не было бы ни одного шанса. Зачем ему это все? Я со всеми своими проблемами, включая мою бабушку и ее огнеопасный характер. Когда рядом такая, как она…
— Мам, смотри… это принцесса, — шепчет мне на ухо Алиса, дернув пару раз за свитер, чтобы я наклонилась.
Конечно, она не специально. Она еще малышка, она ничего не понимает, но… это тоже больно. Это под дых прямо. И очень хочется исчезнуть в моменте, а только бред это все!
Я решительно отодвигаю в сторону глупую, наивную Машу. Девчонку, которая действительно, наверно, во что-то верила каждую ночь; которая ждала. Которая любила — это все неважно! Есть Алиса, есть приоритеты, и по итогу я здесь не ради него, а ради нее.
Поднимаю глаза. Лида, видимо, чувствует мой взгляд и поворачивается. И зажигается. Тут же! Как керосиновая лампа.
Губы искажаются в ядовитой ухмылке, она осматривает меня с головы до пят очень неприятно, протягивает.
— Так вот ты, значит, какая? Хм… я думала…
— Лида, — предостерегающе шепчет Григорий, — Прежде чем что-то сказать, я бы на твоем месте хорошо взвесил это. Ладно? Не будем ничего усложнять.
Лиде это не нравится.
Тимуру это тоже не нравится. Я его не вижу; он стоит позади. Но я чувствую. Примерно так же, как чувствовала раньше.
В следующее мгновение ее лицо озаряет непринужденная улыбка, и она жмет плечами.
— Я просто хотела сказать, что думала, ты будешь выглядеть чуть старше. Тимур говорил, что вы одногодки.
— Я этого не говорил, — цедит Аксаков.
Она резко переводит на него предупреждающий взгляд. Что здесь происходит, остается для меня загадкой. Григорий перебивает шторм, который вот-вот должен был рухнуть. Если судить по тому, как напрягся воздух, конечно же…
— Итак, пройдете в мой кабинет.
Ну, пройдемте в ваш кабинет…
— …в целом, думаю, Тимур уже успел поговорить с тобой о том, как это все будет?
Усмехаюсь и скрыть это не получается. Ну да. Он «поговорил», если можно считать за разговор то, что случилось между нами на Рассветной.
Бросаю взгляд на Алису. Мне не с кем было ее оставить, а обсуждать все… кхм, детали, при ребёнке — это в целом-то звучало не очень. Поэтому Алиса сидит в приемной перед кабинетом, и я вижу ее через стекло. Она играет в планшет. Ну, на данный момент…
— Маш, не волнуйся, — тихо говорит Григорий, — Алиса никуда не денется.
Ха!
Очень хочется поспорить, но я все-таки надеюсь. Киваю пару раз и снова смотрю ему в глаза, а он вдруг…
— Кстати, об этом.
Открывается ящик его стола, откуда Григорий, порывшись пару мгновений, достает какую-то карточку и протягивает мне.
— Тимур попросил узнать… вот по этому номеру позвони…
Что за номер такой? Зачем мне туда звонить? Растерянно принимаю карточку, читаю, что на ней написано.
И номер телефон. Так, яснее мне не стало…
— Эм… а что это?
— Как что? Няня, конечно же!
Няня?!
Резко хмурюсь.
— Зачем мне нужна няня? Я сама справляюсь со своим ребенком.
Звучит немного холоднее, чем планировалось. Григорий на миг вскидывает брови, но потом откидывается на спинку своего стула и улыбается.
— Кто ж спорит? Просто ты должна понимать. Сейчас у вас будет очень много мероприятий, выездов. Не на все ты сможешь взять Алису с собой.
— Я…
Замолкаю. Мероприятий? Каких таких...мероприятий? Черт возьми. Становится еще страшнее…
Я сжимаю коленки пальцами посильнее. Ладони начинают потеть.
— Не волнуйся, — считает он мое состояние и мягко кивает, — Марина Павловна очень хороший специалист, проверенный. Она была няней у младшего ребенка моего сына, но больше им не требуется помощь. Так что…
Не знаю, что там «так что», фразу он заканчивается взмахом руки. А уточнить я не успеваю — звучит оглушающий грохот.
Из приемной.
Резко оборачиваюсь, еще через мгновение в кабинет влетает яркое пятно.
Моя Алиса.
Она застывает на пороге, расширив глаза по пять рублей. Красная вся. Взлохмаченная… указывает за спину себе ручкой и мямлит:
— Я… там… ну…
Твою… мать.
Шлепаю ладонью по лбу. И если вы думаете, что хуже быть не могло, то я вас огорчу: могло и было.
— Я за все заплачу!
О боже!
Издаю обреченный стон, откидываю голову назад. Этого просто быть не может! Немыслимо! Клянусь, она секунду назад была на месте, но что такое секунда для Алисы? Ха! Даже несмешно…
Слышу смешок и оживаю. Резко поворачиваюсь на дочь, которая мнет за спиной свои цепкие лапки, и шиплю:
— Алиса!
— Ну мам! Я же не специально!
Знаю. Она никогда специально ничего не делает, правда, но… вокруг нее всегда разворачивается война. Перевожу взгляд на Григория:
— Простите, пожалуйста.
Он облизывает губы, пряча за этим смех. Наверно, хочет сказать что-то ободряющее, но Алиса возмущается слишком громко. И живо.
— Не надо! Я сама! Только скажите, сколько это будет по сто!
Кринж.
Я краснею еще сильнее, смех становится еще громче. Просто. Кринж…
Видимо, отказываться от няни теперь будет совсем не комильфо. При таких-то вводных.
Встаю, подхожу к дочери и веду ее к столу, где сажаю на стул и шепчу.
— Сиди здесь. И не двигайся!
— Ну ма-а-ам…
— Алиса! Умоляю! Просто… не шевелись.
Это очень неприятно, если честно. Я стараюсь изо всех сил. Мой ребенок — он… не одинокий. Он не воспитывает себя сам, он не шляется по улице, он не занимается непонятно чем и с кем. И так никогда не будет! Даже когда ей стукнет десять, двенадцать, шестнадцать… наконец! Так не будет! Я безумно люблю свою дочь, и я никогда ее не оставлю, а еще… я очень сильно стараюсь. Воспитываю ее, учу, занимаюсь… но иногда мне кажется, что у меня ничего упорно не получается! Я будто бы делаю недостаточно! И я все равно не справляюсь…
Бабушка говорит, что мне просто повезло в кавычках. Алиса — это не спокойный ребенок, которого тебе послал господь Бог. В смысле… он ее, конечно же, послал и даже без осложнений, но она вообще не ангел! У нее слишком много энергии, и она слишком интересуется миром вокруг, и это абсолютно точно не значит, что я — плохая мать. Только успокаивает такое с большой натяжкой. Когда я выхожу в приемную и вижу заваленный манекен, мне хочется разрыдаться. Моих усилий по-прежнему остается недостаточно, чтобы таких событий не происходило вообще. Или хотя бы они происходили редко. Увы, это далеко не так.
Я беру ее планшет, наушники с ушками и возвращаюсь. Алиса вовсю голосит:
— Мне просто интересно было, что там на кепке приделано! А он хлоп! И набок. Не ожидала…
Господи…
Все, конечно, умиляются. Я бросаю взгляд на Тимура, даже он слегка улыбается, хотя как только видит меня, сразу уводит глаза. Что это было? Ай, плевать… не это главное.
Подтягиваю Алису к себе, сажаю ее на колени для верности, даю в руки планшет и шепчу на ушко:
— Малыш, пожалуйста. Поиграй в кроликов, хорошо? Хотя бы пятнадцать минут. Просто. Поиграй.
— Злишься? — дочка поднимает на меня свои глазки и отгибает уголки губ вниз.
Как кот из Шрека…
Тихо цыкаю.
Нет. Нет-нет-нет… если бы мне предложили показательного ребенка взамен моей, я бы никогда на это не пошла. Пускай… даже ощущение своей некомпетентности не заставит меня пожалеть о том, что я могу обнимать свою девочку. Пусть хулиганку, где-то даже смутьянку — мне плевать! Я бы не хотела, чтобы она была другой… даже на один процент.
— Нет, но дай я поговорю, хорошо? Посидишь?
— Эх… ладно.
Она очень тяжело и драматично вздыхает, надевает свои наушники и включает игру. Я поднимаю глаза на Григория и скромно улыбаюсь.
— Вы простите, правда. Она… кхм… ей скучно и… ну…
— Не объясняй, Маш, — тихо отвечает он, глядя на то, как Алиса дергается из стороны в сторону, ловя своих крольчат, — Я тебя прекрасно понимаю…
В его голосе, мне кажется, лежит сейчас тонна грусти и стекла, правда… с чем это связано? Загадка.
Лида громко цыкает.
Это нужно было только видеть. После явного недовольства дочери Григорий резко охладевает. Из его взгляда пропадает вся доброта, и он заостряется, как наточенный кинжал. Даже стало как-то не по себе…
Я ежусь, он плавно переводит все свое внимание на Лиду. Молчит, но будто по заднице ей дает за такую вольность, и она сразу притихает. Воздух только вокруг напрягается еще сильнее...
Угомонили. Вот так просто принцессу успокоили, а мне в моменте захотелось взять пару уроков по укрощению строптивых, но да ладно. На сердце становится немного легче, если честно. Когда Лида молчит, не замечать ее проще, а мне нужно сосредоточиться на главном.
— Давайте вернемся к делу, хорошо? — предлагаю тихо, поудобнее устроив Алису на своих коленях, — Я хочу знать, что от меня требуется.
— Да, ты права. Перейдем к главному. Итак.
Григорий откидывается на спинку кресла, задумчиво покручивает ручку и смотрит куда-то в потолок. Мы молча ждем. Я понятия не имею, что будет происходить дальше; остальные? Не знаю. Да и неважно это опять же…
— Я хочу, чтобы вы разыграли женатую пару, все просто, — наконец говорит он и смотрит прямо мне в глаза, — Это будет… что-то вроде театральной постановки. Ты должна будешь дать пару интервью вместе с Тимуром, сходить на несколько мероприятий, поучаствовать в фотосессии. В целом, это все, что от тебя требуется, Маш. Ничего сложного.
Ага, но это только в теории.
Откашливаюсь и чуть хмурюсь.
— Вообще-то, сложности могут возникнуть.
— Например?
— Банально: я жила шесть лет одна. С бабушкой. В ее доме. И никто не знал, что у меня есть… ну, кто-то.
— Это решается просто. Легенда будет такой: вы прятали малышку от общественности, как и ваши отношения…
— Ну… кхм, это я уже слышала. Аксаков что-то такое говорил.
Григорий тихо усмехается.
— Тогда я не понимаю сути вопроса.
— Есть люди, которые могут поставить эту легенду под жирный вопрос.
— М? И кто же эти люди?
— Например, мои коллеги.
— Или некий
Я резко перевожу на него взгляд, которым можно было бы убить при желании. Он мне не отвечает. Откинулся на спинку кресла, потирает свои пальцы, глядит куда0-то в пол и ухмыляется. Что это означает вообще?!
— Иван? Кто это?
Сука какая!
Щурюсь, но нет — ни в какую! Не смотрит и все тут! Ла-а-адно…
Снова обращаюсь к Григорию.
— Это… мой друг.
— Хоро-шо… отношения какого рода вас связывали?
Вспыхиваю. Перед глазами снова пробегают поцелуи, прикосновения… злосчастное «наедине», которое на вкус даже сейчас, как пуд соли! Черт возьми. Особенно сейчас!
Но стоп. Не поддавайся! Будь ровной!
— Мы дружили. Он приезжал, проводил время с Алисой и… ну, со мной.
Григорий пару мгновений молчит, потом двигается ближе и тихо спрашивает:
— Маш, ты не подумай, что я из праздного интереса спрашиваю, но…
О боже!
— Между нами ничего не было, — выпаливаю и увожу взгляд в пол, — Ну… кхм, почти. Но ничего серьезного или… постельного и… господи! Ваня не станет болтать! Я с ним поговорю, он будет обо всем молчать. Гарантирую! Можно закрыть эту тему?!
Наверно, нельзя, но сегодня — можно. Григорий продолжает так, словно до этого ничего не слышал.
— Что касается твоих коллег… тут тоже все решается очень просто. Сейчас это модно, чтобы женщина хотела добиться высот сама. То есть, отдельно от своего мужа — вот это мы и скормим. Ты хотела построить свою карьеру без известного имени своего мужа. Ты ее строила.
— А…
— Почему жила у бабушки? Потому что это твоя бабушка, которой нужна помощь.
— Я…
— Все решаемо, Маш. Любые детали можно подогнать под ситуацию и сделать ее такой, какая она нам на выходе и нужна. Окей?
Вообще не «окей», если честно. Мне слабо верится, что Григорий — это волшебник на голубом вертолете, хозяин чужих умов, прилетит такой, пару раз взмахнет своим «влиянием», и ситуация сразу же решится! Ну не верю я в сказки! Больше не верю. Поэтому скептически молчу и в такт выгибаю брови.
Из себя выходит Лидия. Первой.
Она шумно выдыхает, потом откидывает голову назад, а через мгновение громко цыкает.
— Да господи боже мой! Сколько можно уже?! Шевели мозгами, пожалуйста, быстрее! Я понимаю…
— Лида! — рычит Тимур, но она его не слушает.
Такое ощущение, что тот факт, что он вмешался, чтобы ее осадить, бесит «принцессу» только больше. Взгляд ее голубых глаз тяжелеет, красивые губы изгибаются в кривой ухмылке.
— Я понимаю, что простой уборщице сложно постичь такие сложные материи, но это, твою мать, обыкновенный пиар-роман, каких у нас в стране миллион! И если у них получается, то с чего ты взяла, что ты такая особенная?! М?!
— Твою мать!
Тимур резко хватает ее за локоть и тянет обратно к спинке кресла. Смотрит исподлобья, рычит.
— Ты если рот закрытым держать не в состоянии, то, может быть, тебе стоит выйти отсюда?!
— Хватит разговаривать со мной так! Если вы не можете сказать прямо, я тоже обязана эту дуру обходить, как курицу, несущую золотые яйца?! Не…
БАХ!
Даже Алиса в наушниках подпрыгивает от того, как жестко Аксаков бьет кулаком по столу.
Повисает густая пауза. Я прижимаю дочь к себе, тереблю от нервов ее кофточку, а двое опять воюют… они не говорят ни единого слова, но почему тогда мне кажется, что комната вокруг плавится?..
— И ты позволишь ему так со мной?! — шипит Лида, осознав в какой-то момент, что схватку ей не выиграть.
Резко переводит взгляд на своего отца. Он… холоднее стены. Вообще никаких эмоций…
— А что ты от меня ждешь, Лида? По сути, он все правильно говорит: если ты не можешь сдержаться, то, возможно, тебе стоит покинуть кабинет, потому что Мария может задать любой вопрос, который ее волнует.
— Ну ты…
— Осторожней сейчас, дорогая, — перебивает ее, — Мне многое не нравится, но я терплю, потому что понимаю, что от этого зависит мое дело. Ты, кажется, стремилась доказать, что тоже на это способна?
— Я…
— Что-то незаметно. Выйди и возвращайся, когда в себя придешь.
Если честно, в этот момент мне ее даже жалко. Такое ощущение, что девчонку просто выбросили за борт двое самых близких, по сути, людей. И так эфемерно все вокруг… сначала я думала, что она в кругу своих, имеет все основания ощущать себя, как за каменной стеной, но… это лишь иллюзия. И вся ее одежда, весь ее вид на самом деле — прямое тому подтверждение…
— Я… — начинаю тихо, ведомая каким-то странным желанием ее защитить, но не успеваю даже мысль сформировать до конца.
Лида вскакивает, проносится мимо меня, стуча своими тонкими шпильками. Психует...но я ее не осуждаю. Понимаю...Я понимаю! А ее отец нет. Он добавляет ей в спину холодно:
— И кстати, я тоже работал уборщиком когда-то. И Тимур им работал. Что дальше? По-твоему мы тоже не в состоянии постичь сложные материи этой жизни?
Она застывает. До белых костяшек сжимает ручку двери. Может быть, борется с желанием что-то сказать? Или даже сделать? Не знаю. И не узнаю.
БАХ!
От хлопка двери, кажется, почти разрушаются основы… от Лиды остается только запах ее парфюма.
Перевожу взгляд на Григория. Он устало потирает глаза, делает глубокий вдох, а потом слабо улыбается.
— Прости, Маш. У моей дочери очень сложный характер и очень много эмоций. Она обязательно возьмет себя в руки.
Что-то я сомневаюсь, и за это ее совсем не виню. Он с ней так жесток…
Ничего не отвечаю; просто не знаю, а что мне сказать на это? Что? Я не имею право лезть в его жизнь, тем более в отношение с его собственной дочерью. Кто я такая? Тем более, раз он с ней так, то что со мной может сделать?
Нет, уж извините. Сердобольность сердобольностью, но я не хочу стать его мишенью. Сейчас он относится хорошо, но кто знает, что может произойти, если он решит, что не хочет «пытаться выйти из ситуации с наименьшими потерями»?
Киваю. Против воли — киваю; Григорий вздыхает, а потом вдруг издает смешок.
— Кажется, кто-то снова устал играть?
Что?
Доходит не сразу, но когда доходит — это, конечно, провал. Алиса переводит взгляд с меня на Григория, на Тимура. Во все глаза смотрит, уши греет, уже даже экран планшета потух! Черт…
— Алиса…
— Думаю, Тимур может пойти и показать ей зал, м? Как вам идея?
Резко поднимаю глаза. Аксаков так же резко напрягается. Григорий улыбается ему:
— И не смотри так. Твое присутствие не очень-то обязательное, я сам отвечу на все Машины вопросы и согласую все пункты. Когда мы закончим, ты придешь и все прочитаешь.
— Я лучше схожу и посмотрю, как там Лида.
Вот сука, конечно. Сжимаю кулаки, но ничего не говорю на это, смысл? Очевидная реакция очевидного мерзавца. Я даже не скажу, что она меня удивила; и не скажу, что ждала чего-то другого. Наверное, какая-то часть меня надеялась, но ее мало. Ее давит разум.
Этого не будет.
Аксиома, которую я уже приняла давно и осознала. Просто надо окончательно перестать реагировать! Так будет проще. Мне. В первую очередь, потому что Алиса еще ничего не понимает: она думает, что он просто серьезный и загадочный. Слава богу…
— Не нужно смотреть, как там Лида, — усмехается Григорий, — Мы оба знаем, что сейчас она психует. Перебесится.
— Гриша.
— Тимур, — зеркалит его тихий тон, потом поднимает брови и жмет плечами, — Сейчас твое присутствие рядом с ней необязательно, а вот с ребенком — да. Надо налаживать связь, сам понимаешь. Если Маша еще сможет сыграть, то девочка? Вряд ли.
Аксаков застывает. Кажется, он даже не дышит, бросив короткий взгляд на дочь. Ежится. Ежится?! Серьезно?! Тебе настолько неприятно?! Твою мать… это, конечно, фаталити…
— Иди, Тимур. Думаю, Алисе все будет интересно.
Такое называют «со скрипящим сердцем». Я раньше никогда не видела более явного выражения этой фразы в действиях, чем момент, когда Аксаков понимает, что ему не отмахаться. Он встает, как на казнь, потом смотрит на нас исподлобья и коротко мотает головой в сторону двери.
— Пойдем.
Мне — мерзко; Алисе? Хоть бы хны. Она сразу понимает, что произошло, радостно слезает с колен и снимает свои наушники.
— Куда?
В ней столько эмоций бурлит, столько любопытства, что она не замечает, как ему этого не хочется… тоже, конечно, слава богу, но мне-то совсем не проще так. Я-то все вижу…
— Я не думаю…
— Он справится, — тихо говорит Григорий, — С Алисой все будет хорошо.
Я перевожу на него взгляд. Что за бред?! Он серьезно думает, что я считаю Аксакова недееспособным?! Нет, я считаю его таковым, само собой, но это, скорее, относится к его голове и моральным ориентирам, а не к тому, что дочке с ним рядом будет небезопасно.
Это не так.
Тимур Аксаков любит детей. Видимо, не своих, конечно, но он их любит: он умеет с ними общаться, ладить, следить. У него в отряде когда-то было меньше всего травм, а если они были, то совсем легкие. Просто для сравнения: у его придурка-дружка Тохи парень однажды навернулся с тарзанки и сломал руку, а еще заработал сотрясение мозга, потому что его вожатый клеил очередную девчонку. Тимур даже на меня не отвлекался… а он меня любил! Наверно.
— Иди, Тим. Ты справишься, — Григорий не отвечает на мой взгляд, он пристально смотрит только на Аксакова.
И кивает.
Словно… уговаривает его? Нет, какой бред. Какой. Же. Бред.
Мне просто показалось…
— …А куда мы пойдем? А что там будет? А ты покажешь свой шкафчик? У тебя же есть свой шкафчик? Видел, да? Да? Как я опрокинула эту штуку…
Мелкая тарахтит без передышки, пока мы спускаемся по лестнице на первый этаж. Самое тупое — на меня пялится, а не под ноги свои! Крохотные.
— Под ноги смотри, — подрыкиваю.
Если честно, злюсь. Еще честнее? Волнуюсь. Внутри все сжалось и напрягается только сильнее, когда ее лапа в странном, светло-сером кеде с какими-то рожами на шнурках, опускается на ступеньку. Идет она смешно, кстати. Вперевалочку, вцепившись в тонкие оградительные шнуры на перилах. Полагаю, хотя бы за это спасибо? Какая-то поддержка, потому что Алиса меня не слышит вообще.
— Твой подарок, кстати, он все еще у меня. Я в нем сплю. Он большой. А можно еще один, но поменьше и…
Этот момент происходит внезапно, даже если ты его ожидаешь. Они всегда происходят очень внезапно... Глупая девчонка оступается, издает комичный, но до ужаса уродливый, пугающий звук, что-то вроде «уоооу!» И начинает валиться.
Охренеть. У меня так сердце не дергалось, так мир до одной точки не сводился никогда! Даже если взять во внимания момент, который я бы мог со спокойной душой охарактиризовать, как самый страшный за последние пару лет: когда я угодил в колею, меня снизу подбило и подкинуло аквапланирование, и я чуть не вылетел с МКАДа прямо в огромную сосну. Мне тогда хоть и повезло, я успел выйти и правильно себя повел, не испугался, но это было близко. И я клянусь! Я думал, что ничего страшнее со мной произойти не могло.
Но я ошибался.
Алиса начинает падать вперед (или мне так кажется?), мое сердце останавливается, адреналин резко взрывается в крови, и я еще резче подаюсь вперед и хватаю ее за шкирку.
Дышу тяжело и сухо. Прижимаю ее к себе. Она тоже застыла.
Теплая, маленькая… ручки ее вцепились в шею. Живая…
Слава господи!
— Я же просил! — рычу, переведя взгляд на мелкую, которая теперь со мной на одном уровне.
Лупит глазами по пять копеек. Так близко…
Теплая. Крохотная! Почти не весит ничего. Касается меня.
Ток.
Я злюсь еще сильнее! А сердце долбится-долбится-долбится…
— Чего я под ногами не видела? — тихо говорит она, разглядывая меня во все глазища, — А тебя не видела. Ты красивый. И родинка…
Указательный пальчик тыкает мне в родинку рядом с носом.
— У меня такая же.
А я, блядь, не вижу.
Сука…
Дергаю головой, молчу. Нельзя ей вываливать все то, что я думаю — надо молчать! Хотя очень хочется. Еще больше хочется оторвать ее от груди, на пол поставить и, чтобы свалила подальше — чтобы не видеть! Не чувствовать! Тепло ее крохотного тела, ручки эти нелепые, как кеды свисают и бьют меня по бедрам. А главное — не осознавать! Что это все… мое.
— Пошли уже, — с досадой шиплю.
Поставить ее на пол тоже не ставлю. Стремно. Этот ребенок настолько нелепый, что упасть может на ровном месте — нужно оно мне? Нет, не нужно. Эта дура орать будет до второго пришествия, пошли они все в жопу! Хочу тишины.
Вот и все.
Спускаемся, и на ровном месте я уже могу ее отпустить — отпускаю через пару мгновений. От нее вкусно пахнет. Почему-то чем-то сладким. Возможно, сырниками? Но я не уверен, просто не завтракал.
— Идем, — роняю тихо, поворачиваю в сторону просторного холла.
В целом, я могу провести ее по всему помещению, правильно? Правильно. Но! Я с лестницы ее еле спустил, ну его на хрен! Лучше побудем там, где много народа. Да… лучше туда.
Веду ее сразу в зал. Мелкая забывает о том, что чуть шею себе не свернула почти за мгновение! И уже вовсю скачет вокруг меня. Опять говорит. Лопочет что-то, не останавливается и поджигает. Меня изнутри…
Я не могу усидеть на месте. Григорий что-то говорит о том, что мне нужно будет делать и как, но я то и дело оборачиваюсь и смотрю на выход.
Хочу сбежать.
Хочу к Алисе! Я всегда нервничаю, когда приходится оставлять ее с посторонними людьми, ведь очень многое может произойти.
Серьезно.
Очень. Многое.
Алиса — гиперактивный ребенок, у которого в заднице гиперактивный снаряд, она никогда не сидит на месте! И даже если тебе на мгновение покажется, что она устала там… что она чем-то занята — ха! Никогда нельзя доверять этому чувству на сто процентов. Люди к такому могут быть не готовы, и я понимаю. Тут даже не в злости на Аксакова дело, правда. Просто это объективная оценка: я своего ребенка знаю, знаю, на что она способна, а они все — нет. И это, полагаю, нормально.
— Ты нервничаешь? — вырывает из мыслей Григорий.
Я резко перевожу на него взгляд, нервно усмехаюсь, сжимая мокрые от волнения ладони, мотаю головой.
— Нет, я вас слушаю. Продолжайте.
— Маш, он действительно справится. Тимур не такой безалаберный, он умеет…
— Не нужно рассказывать мне о Тиме! Я знаю, что он умеет обращаться с детьми! — перебиваю резковато, поэтому сразу чувствую небольшой укол вины… ну и страха, если честно.
Все-таки это не Аксаков, с которым я могу себе позволить шипеть и остро колоться. Это «продюсер». Серьезный, взрослый дядька. Со связи и бла-бла-бла. Вряд ли он любит, когда ему хамят, если даже дочери не позволил это сделать.
— Извините.
— Ничего страшного. Хочешь? Подойди к окну и следи за ними. Спорю на что угодно, Тим не поведет ее по зданию, он ее сразу в зал потащит.
Эм… почему?
На миг мне хотелось это спросить, но потом желание пропадает в нерве. Просто испепеляется. Я встаю и принимаю приглашение: обхожу его стол, Григорий поднимает жалюзи, и передо мной открывается вид на огромное помещение.
Там людей просто куча! Молодые бойцы тренируются. Несколько рингов, тренажеры… проще говоря, куча тестостерона… и моя Алиса. Она идет рядом с Аксаковым и скачет вокруг него, как обезьянка.
Я вздыхаю с облегчением… слава господи! Все нормально. И она не грустная, значит, этот придурок все свое дерьмо только для меня копит — ну и славно. Лишь бы не на нее…
— Сказал же.
От голоса Григория вздрагиваю и резко поворачиваю голову. Он стоит рядом, сжимает руки за спиной и улыбается. Странно улыбается…
Надо ли спрашивать, что его так веселит?..
— Знаешь? Я в детстве просто обожал охоту…
Эээ… простите?!
Плавно перевожу взгляд на Григория, а у самой начинают покрываться холодом и мурашками все внутренности. Это вообще к чему сейчас было сказано?! Что за хрень?! Или… о господи, серьезно?..
— Это что? Угроза?
Григорий молчит пару мгновений, слово, пребывая вовсе не здесь. Потом моргает. Потом смотрит на меня и хмурится:
— Что, прости?
Так. Ладно. Фу-у-ух, выдохнули. Раз сказала «а», надо говорить и «б». Только без хамства. Держи себя в рамках и помни, с кем ты разговариваешь.
Откашливаюсь и тихо продолжаю свое «б».
— Ну… вы выставили Аксакова, мы наедине. Что сейчас будет происходить? Угрозы?
Григорий еще секунду молчит, а после его губ срывается сбитый смешок.
— Угрозы? И по поводу чего?
— Я знаю, что ваша дочь встречается с ним. Не притворяйтесь. Сейчас вы скажете мне, чтобы я ни на что губу свою не раскатывала? Я…
Меня перебивают вероломным, но искренним, громким смехом.
Застываю.
Так, окей. Я вообще не понимаю, что происходит…
— Ну ты… фантазерка, конечно, Мария… — протягивает он, улыбается. Тепло. Даже по-отечески как-то, — Тебе не кажется, что это… ну как-то слишком банально? Отец-бизнесмен угрожает бедной девушке, чтобы сберечь постель своей дочери в сохранности. Попахивает мыльными сериалами, нет?
— К чему тогда вы сказали про охоту?
— Ну уж точно не к этому, — он усмехается еще раз и возвращает взгляд в зал, — Я взрослый человек, Мария. И я не собираюсь разводить бессмысленную, дешевую драму.
Сомнительно немного, конечно. Но окей.
Сжимаю себя руками и киваю, глядя на то, как Алиса прыгает на красную грушу и пару раз на ней раскачивается, глядя на Тимура. Он нервно перебирает своими пальцами.
— Я сказал об охоте, потому что вспомнилось и, как мне кажется, очень в тему, — вновь тихо начинает Григорий, — В смысле… я давно уже не охочусь, но мне это действительно когда-то нравилось. Наверно. Мой отец любил охотиться, а я любил быть рядом с ним, вот только… однажды кое-что случилось. Когда мне было около тринадцати лет.
— Что?
— Я увидел настоящий страх. Ужас. У животного, которое понимало, что через мгновение его уже не станет — и тогда… я понял, что даже время с отцом того не стоит. Просто не смогу! Снова взять ружье и навести его дуло на живое существо…
Хмурюсь. Зачем мне эта информация?
Григорий снова переводит на меня взгляд и с печальной улыбкой жмет плечами.
— Но я навсегда запомнил этот взгляд. Этот страх и ужас… Знаешь? Я ведь всех этих парней подобрал из похожих ситуаций. Как у Тимура, думаю, ты понимаешь, о чем я говорю.
Понимаю…
Я все знаю о его «ситуации», и когда-то я ненавидела его отца. Что говорить? Я до сих пор его ненавижу, если думаю об этом.
Но я не думаю. Не позволяю себе. Тогда приходит жалость, тогда сразу хочется оправдать Аксакова, пожалеть его. А я не собираюсь его жалеть! Семь лет ему не было жалко ни меня, ни нашего ребенка…
Отвожу взгляд в зал. Тимур стоит к Алисе ближе. А она все качается… туда-сюда; сюда-туда. И громко, задорно смеется…
— Я сам был в его ситуации когда-то, — еле слышно сознается Григорий.
Застываю.
Тяжелый выдох. Он издает сбитый смешок.
— Мой отец рано умер. Когда мне было пятнадцать, его уже с нами не было. В шестнадцать мать привела другого мужчину, и он… был самым настоящим ублюдком. Пил, бил… все по классике. И здесь каждый прошел через то же самое…
— К чему вы это говорите? Я все еще не понимаю, — шепчу хрипло.
Григорий медлит пару мгновений.
— Да все просто. Ты бесишься, и тебя можно понять.
— Простите?!
— Говорю: я видел твой взгляд, которым ты готова была придушить Тима за то, что он с ребенком идти не хотел. Ты злишься…
— А вы бы не злились?!
Та-а-ак… тормози! Это уже совсем лишнее.
Прячу взгляд обратно в дочь, но он с меня своего не сводит. Мягко улыбается, вижу боковым зрением. Что смешного?! Черт возьми…
— И я бы злился. Все бы злились, особенно мать. Ты думаешь, что он ведет себя так, потому что не хочет к ней близко подходить?
— Мне плевать.
— Лукавишь… но ничего страшного. Не волнуйся. Твоя тайна умрет вместе со мной.
Что, блин?!
Достал! Мне не нужен психоанализ.
Снова на него смотрю и вздергиваю подбородок.
— Давайте обсудим насущные проблемы? Мне еще ехать к своему адвокату.
— Ммм… к своему адвокату?
— Ну вы же не думали, что я подпишу какие-то бумаги без адвоката?
— Не думал, — улыбается он, потом кивает и присаживается в свое кресло, — Хорошо. Тогда продолжим разговор…
Я отворачиваюсь и киваю. Внутри ощущаю какой-то странный коктейль: с одной стороны облегчение, с другой? Да тоже его, но построенное на странных, острых иголочках.
О чем он говорил? К чему это все было? Непонятно…
— Он боится ее, — вдруг слышу тихий шепот, — Он безумно ее боится, Маша.
— Боится? — морщусь, а у самой сердце стучит бешено в груди, — Какой бред! Это…
— А ты сама спроси. Если, конечно, осмелишься и перестанешь бояться…
Алиса сходит с ума. Мне стало немного поспокойней, конечно, но я с нее глаз коршунский не свожу ни на одно мгновение! Стою рядом, в любой момент готовый ее подхватить.
А она смеется…
Ступор какой-то, если честно. Что ее смех во мне вызывает? А взгляд? А дебильный вопрос под номером «стотысячный»? Я не знаю.
Диссонанс, шум в башке. Но я слежу… и даже не замечаю, как к нам подходят со спины.
— Она, конечно… кхм, немного… странная.
Лидия.
По нутру от ее голоса проходит мощная волна… раздражения. И нет, не из-за того, что она чуть не скатила нашу деловую встречу в базар, а потом… хотя! Да! Именно поэтому!
Она бесит меня дико только поэтому! Какая еще причина может быть?!
— Может быть, повернешься ко мне лицом?
— Я слежу за ребенком.
Лидия издает тихий смешок.
— Серьезно?
Блее-е-а….
Веду головой, разминаю шею. Я впервые ловлю себя на мысли, что настолько сильно не хочу быть рядом с ней сейчас.
Такое случалось и раньше, конечно. У кого не случается? Но обычно мне всегда удавалось спихнуть все на усталость. Или не спихнуть? Неважно, короче. Суть в том, что сейчас я прямо в диком откате от этих отношений. Меня бесит, раздражает, калит. Я хочу, чтобы она ушла, а еще… зачем-то меняю позу так, чтобы скрыть от ее взгляда Алису. Дурость? Ну да. Просто затекли ноги.
— Да, Лида. Серьезно, — цежу сквозь зубы, — Она только что чуть себе шею на ступеньках не свернула, и я не хочу…
— Хватит уже…!
Она повышает голос. Алиса тут же переводит взгляд на нас, часто моргает. Пытается понять? Наверное, да.
И меня окончательно несет…
Я резко поворачиваюсь и рычу, глядя на Лиду сверху вниз:
— Хватит орать и пугать ее — вот что действительно пора заканчивать! И второе: она чуть с лестницы не навернулась, чуть себе шею не свернула, а ты требуешь к себе внимания?! Серьезно?! Да от нее нельзя ни на мгновение отворачиваться! Включи голову наконец-то!
Лидино лицо искажает гримаса злости.
— С каких пор тебе не насрать?!
— Ты что… ты дура, да?!
— Хватит со мной...
— А как с тобой по-другому?! Я только что…
— Она не свернет тебе шею!
— Это мой ребенок! — повышаю голос, — И я должен рисковать?! Ради того, чтобы удовлетворить тебя?!
— Твой ребенок, значит?
В ее голосе яд. Не могу этого обосновать, но он травит меня просто дико! И я не сдерживаюсь. Делаю к ней шаг и рычу тихо, предостерегающе:
— Если ты не можешь принять этот факт, то, пожалуй, нам действительно стоит снова открыть ту самую тему.
— Я тебя предупреждаю...
— Это я тебя предупреждаю!
— Ты меня шантажируешь! Я должна улыбаться внезапно найденной телке с ребенком?!
Ее пренебрежение лупит еще сильнее. Я от него даже вздрагиваю и... окончательно теряю берега.
— Я тебя не шантажирую, твою мать! Я говорю тебе правду: если ты не в состоянии принять спокойно тот факт, что у меня есть ребенок — нам не по пути! Потому что я ее никуда уже не дену, ты поняла?! Она есть. И она всегда будет! Ты...
— Да пошел ты!
Возможно, последнее было явно лишним. И вообще. Многое было явно лишним, головомойки теперь не избежать — я уже вижу обещание в брошенном, злобном взгляде, который прерывается просто. Лида резко поворачивается и сбегает.
Я закрываю глаза и откидываю голову назад. Сука-а-а…
Нет, мне ясно, почему она вдруг стала такой, но после того как Алиса появилась — все; у нас с Лидой максимально разладилось. Мы будто бы говорим на разных языках, и будто бы пытаемся общаться с разных планет. Такого раньше никогда не было. Ни-ког-да… разве что, когда разговор заходил за свадьбу?..
— Принцесса злится на тебя? — раздается тихий голос позади, я поворачиваюсь.
Алиса стоит передо мной. Она теребит свою пушистую сумочку, смотрит на меня открыто. И я шепчу в ответ…
— Да. Немного.
— Почему? Ты сделал что-то плохое?
— Я сделал много чего плохого, если честно.
— Мама тоже на тебя злится…
Сердце резко сжимается. Еще бы…
— Так что, наверно, и правда. Зачем?
— Зачем «что»?
— Делаешь плохое? Это же не прикольно.
С губ срывается тихий смешок. Как точно, насколько в цель…
— Не знаю, как иначе. Наверно.
Зачем я ей это говорю? Алиса не понимает. И слава богу, конечно, и, конечно, может быть, поэтому и говорю.
Мелкая кивает пару раз, притворно оглядывая зал, а потом переводит на меня взгляд и улыбается.
— Я тебя научу, как надо хорошо? Хорошо? Ты только слушайся. И на тебя потом никто злиться не будет… чшшш, — она прикладывает крошечный пальчик к губам, а глаза ее сияют тысячей огней, — Это мой секрет, но я умею, чтобы не злились.
— Часто приходится, да?
— Что?
— Применять навык на практике.
Она задумывается.
— Ну да. Бабуся называет меня хулиганкой.
— Твоя бабуся… любит называть всех по-разному.
— Тебя оболтусом.
— Меня оболтусом.
— А мне?
— Что тебе?
— Как мне тебя называть можно? М?
Пиздец.
Меня как будто с ноги прошибает в грудь, а все тело поражает молнией в миллион ватт. И все это сразу!
Стою. Молчу. Смотрю на нее — глаз не оторвать! А Алиса слабо улыбается и тихо добавляет, чтобы окончательно отправить меня в нокаут:
— Я не хочу оболтусом. Не знаю, что это значит, но слово какое-то неприятное. Мне кажется, что ты совсем не похож на оболтуса. Только грустный… почему ты такой грустный?
Потому что, кажется, я не могу дышать. И никогда больше не смогу сделать ни одного полноценного вдоха…
Все документы были подписаны за три дня. Видимо, дело было настолько срочное, что никто не собирался с этим затягивать. Сразу же после разговора в зале, я поехала к адвокату, с которым подписала соглашение, и так, собственно, обзавелась своим собственным представителем: низеньким мужчиной средних лет, которого мне посоветовала Алена. Когда-то она много кого знала, живя в столице, и когда-то Петр Васильевич представлял и ее. В урегулировании вопроса с ее «мужчиной».
Грустно как-то. Вот такие реалии современной жизни: чтобы общаться с мужчиной, нужно иметь на быстром наборе специалиста, который в случае чего будет представлять твои интересы в суде. Круто, правда? Очень романтично. Но, впрочем, неважно. Если мне нужна будет романтика, я посмотрю какой-нибудь фильм, где все классно всегда. Неважно, как это произойдет, а финал баллады неминуемо сведется только к положительным вибрациям. Так в жизни не бывает. Спасибо, я усвоила этот урок.
Шумно вдыхаю, глядя на себя в зеркало, потом с грустью смотрю на притихший телефон. Сегодня первый «выход в свет». И он будет без Алисы…
Это тяжело.
Я познакомилась с Мариной Павловной в тот же день, как вернулась от Петра Васильевича. К слову, она безумно похожа на Мери Поппинс из фильма восемьдесят четвертого года. Ну того, где главную роль играла Наталья Андрейченко. Она тоже высокая, тоже блондинка. У нее идеальная осанка и строгий стиль в одежде, а взгляд мягкий…
Сначала Алиса с сомнением отнеслась к новой знакомой. Она ей сделала с ходу несколько замечаний по поведению за столом, а мы такое не любим. Ну, разумеется. А потом… прошел день, вот второй… и все! Вчера она мне сказала, что ей нравится Марина «Пална», и что она научила ее делать реверанс. Как принцессу. Так просто, сердце было завоевано. Знаю, звучит очень сомнительно, но для меня нет в этом в действительности ничего удивительного. Алиса — мягкий ребенок; и я уже говорила, что она очень пытливая и любопытная. Новое принимает легко, с распростертыми объятиями встречает каждого, кто войдет в ее круг, и это, с одной стороны, супер! Никаких проблем с социализацией у тебя никогда не будет! Но с другой… я боюсь, что когда-нибудь вот это вот «открытое сердце» обернется для нее трагедией.
Остается уповать на время, пожалуй? На возраст? Или хотя бы на не очень больные шишки, которые ей предстоит самой себе набить…
Лишь бы они не были такими, как мои были — остальное неважно…
Снова поднимаю на себя глаза. Медленно осматриваюсь.
Это я?
Когда-то я такой точно была, но уже не помню. Столько времени прошло…
Досадно.
Досадно, что Алиса меня такой не увидит… Я обещала сделать ей фотографию, но что фотография? Мне бы хотелось, чтобы дочка была рядом. Чтобы она и на меня посмотрела так же восторженно, как смотрела на гребаную девушку Аксакова. И чтобы она видела меня такой! А не замученной, усталой… уборщицей.
Так! Стоп! Не рыдать!
Прикусывая губу. Сжимаю кулаки.
НЕ СМЕЙ РЫДАТЬ! Это ведь не макияж, а целое произведение искусства… И, конечно, в нем нет ничего прям «о-со-бе-нно-го», но я так в жизни не нарисую тонкие стрелки, так не накрашу ровно губы… очень красиво. Очень гармонично. И стильно…
Господи, не переживай ты так!
Придирчиво осматриваю платье цвета нежного шоколада; шелковое. Вспоминаю…
Об «Опиуме» я ничего не знаю. Когда я еще жила тут и была с ним, мы редко ходили по каким-то злачным местам, а если и ходили, чаще всего в какие-то бары. Тогда еще Сашка — друг Аксакова, который тоже переехал в Москву вместе с ним, и с которым они первый год жили вместе, — был здесь. Мы были всегда вчетвером: я, Тимур, Саша и его девушка Карина. Они собирались пожениться… интересно, как сложилась их жизнь? Я потеряла их из виду примерно за полгода до того, как пропала сама. Саша стал много времени проводить со своей командой, Карина сдружилась с женами футболистов. А я училась. Ну и в целом; Тимуру они не очень нравились, да и что нам-то там делать? Саша взлетел очень быстро на такие высоты, куда нам еще было, как до Китая раком. Иногда бывает, что такие пропасти разделяют даже самую крепкую дружбу. Их разделила. Тим и Саша не выдержали испытания успехом; это жизнь. Но это уже неважно. Наверно, Аксакову уже тоже не обидно, а мне? Так подавно. Я думаю о другом вдруг, так неожиданно и до мурашек:
— Маш? — зовет меня Оля.
Я пару раз моргаю и поворачиваюсь на звук ее голоса. Оля — та самая девушка с приятной улыбкой и по совместительству стилист. Ну так мне сухо и холодно сообщил Тимур сегодня утром, скинув ее номер в мессенджере. Кстати, да. Мы общаемся только так — он с завидным упорством держит свое слово и почти не появляется в собственной квартире. Наверно, утешает Лиду…
О господи, при чем здесь это?..
Одергиваю себя.
— Да, я почти готова.
— Хорошо. Тим приехал, он ждет тебя на парковке.
Даже не зайдет?..
Ой, да плевать! Ты охренела совсем, Мария. Угомонись. Это не свидание, так что я надеюсь, комплиментов от него ты не ждешь?! Надеюсь, что нет… иначе поседеешь раньше, а кому это нужно вообще?
Точно не мне.
Я решительно киваю себе, стягиваю сумочку и выхожу. Оля придирчиво осматривает меня с головы до пят, улыбается и отправляет «лететь и нести в массы слово ее потрясающего вкуса».
Улыбаюсь.
Она прикольная, к слову. Веселая. Палец, конечно, лучше в рот не класть, но в целом — мне она понравилась. Не решающим моментом, но приятным бонусом была ее фраза где-то пару часов назад:
Они не ладят. Ну, очевидно. Оля сказала, что Лида в целом очень сильно «прорежает» круг общения Тимура. Точнее, метит на почтенную роль его телохранителя тире агента, но...
Признаюсь честно. Положа руку на сердце, я еле сдержалась, чтобы не засыпать Олю разного рода вопросами и вновь открыть тему, но… это бы означало, что мне все-таки есть дело, а это не так! И я промолчала. Узнала только, что Тимур с Олей познакомились где-то через три года после того, как я из его жизни выпала бракованным пазлом.
Ха! Сейчас будет смешно.
Они познакомились в стриптиз-клубе, где Аксаков просаживал свои свободные от боев и тренировок дни и ночи. И снова, в таком случае, Лиду будто бы можно было понять. У них с Олей явно не очень хорошие отношения, но… это все, слава богу, не мое дело.
— Ты классная, — напоследок Оля улыбается мне, потом слегка пихает в плечо и издает задорный смешок, — Не нервничай. Думаю, даже если бы я одела тебя в мешок из-под картошки, у тебя все равно остался один верный фанат.
— Что?
— Что? — глупо переспрашивает она.
А глаза горят озорством. Хитринкой какой-то. Бесом потянуло аж. Я такой взгляд знаю прекрасно: он у Алисы похожим бывает. Чище, само собой, но тоже… кхм, с подводными камнями.
Какие у тебя подводные камни? Что ты имела в виду?
Снова любопытство шпарит, но телефон начинает требовательно звонить, и я получаю очередную лазейку.
— Это он.
— Ух, разнервничался. Какой раз звонит?
— Чтобы наорать? Третий.
На этот раз Оля мягко улыбается и кивает.
— Беги к своему Буйволу.
— Эм… я же не заплатила?
Рассеянно оглядываюсь на пустой зал модного, московского шоурума. Здесь никого нет. Но это только сейчас, под закрытие. Я тут провела не один час времени, пока мне делали макияж, укладку, маникюр и педикюр! Пока мы выбирали платье… так что, да. Я видела огромный поток клиентов, ну а чему удивляться? Шоурум расположился в безумно удачном месте, да и, судя по всему, имеет определенную репутацию «очень популярного места» в целом.
У Оли много клиентов. А она весь день на меня убила… почему так?
— Ой, какая оплата? Все бесплатно, беги.
— Что? В смысле? Я…
— Маш, беги, — тихо повторяет она, а потом чуть сжимает руку, лишь мгновение, помедлив, и добавляет еще тише, но серьезней, — Тим много для меня сделал, и… считай, это услуга по старой дружбе. Беги.
Не знаю, что чувствую по поводу того, что у стриптизерш Аксаков явно в чести, но по поводу того, что молодая женщина так о нем отзывается, не имея при этом щенячьего взгляда, когда она произносит его имя? Явно звучит не так плохо, как могло бы…
Я киваю, улыбаюсь ей на прощание и поворачиваю к выходу. Тонкие каблучки на моих безумно удобных шпильках звонко отстукивают веселую мелодию! Нет, серьезно! Это самая удобная обувь, включая кеды! Которую я когда-либо носила… поразительно, конечно…
Выхожу. Машина Аксакова стоит прямо напротив, а он спиной ко мне. Сидит на капоте, курит. Все внимание на гаджет, по которому он судорожно давит большим пальцем.
А я застываю…
Внутри вдруг образуется такой дикий капкан! Волнение, тремор, что-то еще на щекотном. Как если бы тебе по душе водили мягким-мягким перышком.
Что это?
Я не знаю знать ответа. Останавливаюсь, сжимаю руки внизу живота, не могу вдохнуть. Не могу ничего сделать! Чтобы обозначить свое присутствие: застыла.
Тимур понимает, что я на него смотрю еще через пару мгновений. Он будто бы чувствует, что я рядом; и да, потом я пойму, что такие мысли — очень амбициозные мысли, — но в этот миг так думать приятно.
Он чувствует, что я рядом, поднимает глаза и… застывает.
Я не дышу.
Сердце бешено колотится в груди.
Мне не нужны его комплименты! Не нужно ничего! Я не хочу этого слышать! Однако…
— Я же просил поскромнее, — откашливается наконец, проводит по мне взглядом до груди, на которой спотыкается.
И хлоп! Снова глаза в глаза.
Это неприятно. Он злится, а я не знаю, куда себя деть. Ощущаю себя идиоткой…
Ежусь, обнимаю за плечи и смотрю куда-то в сторону. В носу начинает колоть. Сука, почему хотя бы сейчас нельзя быть нормальным человеком?! Почему нельзя просто промолчать! Хотя бы промолчать! Если ты ничего нормального сказать не можешь!
Придурок.
— Она сказала, что по-другому я буду выглядеть неуместно. Но! Если тебе не нравится, я могу поехать к Алисе и…
— Хватит тарахтеть. Садись.
Я будто собака, которая услышала команду «жрать». Простите за грубость. Но тут же срываюсь, чтобы побыстрее скрыться в салоне его машины, а он…
Обгоняет.
Появляется рядом, первым касается ручки и открывает для меня дверь. Я как-то теряюсь. Его слова снова идут вразрез с его поступками… и его взгляд другой. На мгновение он обгоняет будто бы самого Аксакова и становится тем, который я помню.
Когда он смотрел на меня, как на самое свое главное сокровище…
— Садись быстрее, — обрывает грубо и отводит глаза в сторону, словно не хочет мне показывать чего-то, что я сама себе придумала?.. — Мы уже охренеть, как опоздали. Нельзя было поторопиться?!
Мне даже кажется, что от какой-то своей приобретенной биполярки, он меня сейчас либо здесь бросит (чего Аксаков бы явно хотел), либо просто затолкает в машину и стартанет. Чего бы он тоже, к слову, хотел.
Не побеждает ни одно желание: Тимур напрягся, продолжает смотреть драматично в сторону, а я закатываю глаза и сама залезаю в его салон. Разбираться со всем этим бредом? С его качелями? Не хочу. Но я сознаюсь еще кое в чем: не злюсь. Испытываю какие-то другие эмоции, а злости нет. Возможно, это все волнение.
Тимур быстро обходит машину, садится, резко пристегивается. Жмет на кнопку «старт/стоп», и салон взрывается от тихой песни:
Я не знаю, почему мы не едем, но мы не едем. Аксаков будто застыл, глядя на экран бортового компьютера, а я застыла и боюсь пошевелиться.
Что происходит?
Слова просто бью прямо в цель? Или мне опять просто очень сильно чего-то хочется? Из списка того, что никогда не произойдет?..
— Попса галимая, — рычит он, грубо переключает песню, а потом слишком резко стартует.
В моей голове все больше вопросов, которые я не хочу озвучивать, ведь перед самой собой стыдно.
А в нем все больше злости, о которой спрашивать смысла нет. Я знаю, что она вся — моя; она принадлежит только мне, и я ее главный источник. Я ее главная цель
Пока я пер за ней до города на гребаном драндулете, за который мне пришлось буквально сражаться! Сожрал столько мошек, что, наверно, есть не захочу еще лет сто.
В противовес этому начинает урчать живот, а я усмехаюсь. Нервно, правда, но усмехаюсь. И мысли тут же ударяются в ситуацию…
Услышала. Что услышала? Что конкретно ты услышала?! Хотя чего гадать? Судя по бурной реакции, Маня услышала все самое отвратительное и плохое. Все, что выставляет меня в дерьмовом свете.
Я фразы переворачиваю. Я их воспроизвожу снова и снова, чтобы по итогу прийти к неутешительному итогу. Что я сам подумал, услышав такой разговор? Ее с подружками? Пусть их у нее и нет. Что я бы подумал?! Да то, что она, сучка такая, все им о нас рассказала, еще и перетерла. В явно негативном окрасе — за-ме-ча-тель-но. На самом деле, мне даже винить ее сложно. Говорю же, я бы сам воспринял все плохо, в штыки. Побежал бы? Нет, разумеется… я бы ее выслушал. Через силу, гордо глядя вдаль, чтобы подчеркнуть, как ее опрометчивость меня обидела, но… я бы не побежал. Она же — дело другое…
Только она девчонка со всеми своими прелестями в виде острого характера, скорого на расправу. А ты мужик. Еще и безумно влюбленный мужик, который, наверно, даже если она накосячила — все бы простил… лишь бы не потерять это тонкое чувство… никогда ранее не бывшего в твоем сердце. А у меня его не было!
Это целостность.
Это рай на земле, до которого мне даже не мечталось раньше.
Это абсолютное счастье…
Клянусь, как бы сопливо ни звучало, но я даже не знал, что могу быть таким счастливым. Поэтому да. Поэтому я бы ей все простил, лишь бы не потерять… и я прощаю. Я поэтому еду. Поэтому бегу, ведь лишь завидев ее тонкую фигурку на расстоянии в несколько сотен метров, у меня все нутро покрывается мурашками, и меня всего изнутри шпарит.
Я буквально лечу!
Набираю скорость, эхо от выхлопной трубы разносится по, наверно, всей деревне! А у меня в голове все слова путаются; все мешается. Я даже не знаю, что буду ей говорить! Как объяснить? Неважно… лишь бы ее почувствовать, там уж как-нибудь разберусь.
Но!
Кое-чего я не учел.
Маня после того, что произошло в лесу, стала довольно-таки нервной. Она вздрагивает, если где-то что-то падает, она может сильно напугаться, если к ней навстречу выйти резко из-за угла. Потом, кстати, очень больно пинается… так что я больше так не шучу. И не обижаюсь вовсе… понимаю. Моя мама тоже была нервной еще долго-долго после смерти бати. Даже сейчас она нервная, хотя прошло уже сколько? Может быть, это никогда не изменится. У Мани тоже… и я, как с мамой бережно, так и с ней приучаю себя бережно.
Сейчас, конечно же, не считается.
Я обо всем забываю, мчусь ветром в поле — притом диким таким, который снесет все на своем пути! — мне ведь срочно надо! Быстро-быстро! Максимально просто! Иначе… как она может себя накрутить?! Что может надумать?! Одному Богу известно!
Не позволю! Потому что страшно; ее потерять мне безумно страшно, и в игру вступает злость, а она, как известно, никого умнее не делает.
В общем, я сам, само собой, напросился.
Еще не подъехав к Мане прям вплотную, понимаю, что сейчас мне будет больно. Она напряглась — а я как боец такое сразу считываю, хотя мозг слишком зациклен на том, чтобы все ей объяснитЬ! Чтобы ее остановить! И я почему-то совершенно не думаю о том, что мне, блядь, сейчас будет плохо.
Еще мгновение.
И еще одно, чтобы, видимо, Маня окончательно укрепилась в своих подозрениях, будто бы ее преследует какой-то чокнутый придурок.
Слышу свист.
— ХА!
И резкую, дикую боль прямо в морду. Бах! Бах! Бах!
Она зафигачила в меня чем-то тяжелым прямо с размаха; я слетаю с мопеда, падаю на спину; драндулет залетает в канаву.
— Аа-а-а-у… — шепчу сбито.
Перед глазами взрываются салюты. Это было мощно, серьезно. Это было прям… профессионально.
— О господи! — верещит Маня, роняет орудие насилия, в котором я потом узна́ю пакет с продуктами, — Тимур!
Она падает на колени рядом со мной, в глазах бешеный страх. Ужас! Прижимает ручки ко рту, потом отнимает их и тихо-тихо шепчет.
— Тебе очень больно? Боже...прости, пожалуйста, я… я даже подумать не могла, что это ты и…
— Я не говорил им ничего, — выпаливаю.
Маня зависает. Хлопает огромными глазами, будто забыла вообще, почему она здесь оказалась! А я ловлю момент. В голове по-прежнему провал, там по-прежнему густая каша. И я все еще не придумал, что мне ей сказать; как объяснить свою невиновность? Поэтому я просто вываливаю всю эту толчонку на ее суд…
— Мы просто играли… они… в смысле… ну мы, окей. Да, мы. Мы часто шутим, говорим всякую хрень, хотя… тут, разумеется, не в этом было дело. Тоха… он… ну, он психанул. Меня тренер в Москву позвал, и он знал об этом, а я… я не уверен, что хочу теперь туда ехать. Ведь ты… и я… а я не знаю, как буду без тебя. Потому что не хочу без тебя! И он разозлился. Он знает, это ведь шанс такой! Таких шансов два раза не дают! И он психанул, хотя я несколько раз говорил ему завалить свое ебало, но… блядь, прости за мат… блядь!
Маня поджимает губы, чтобы не рассмеяться. Я понимаю, что провалил миссию. Призна́юсь честно, пока пер до города, на трассе самой, придумал красивую там речь… ну или хотя бы немного членораздельную, а чем ближе был к цели, тем меньше мозгов во мне оставалось. Все сжирало дичайшее волнение.
— Говно какое… — шепчу, откидываюсь на землю.
Нас озаряет близкое к закатному солнцу. У меня в башке пробегают мысли, что теперь вопроса о поездке в Москву стоять не будет в принципе. Она меня кинет, на кой хрен ей нужен придурок, который даже объясниться нормально не…
Моей щеки касаются ее тонкие пальчики. Я открываю глаза, а Маня улыбается…
— Ты приехал… чтобы все это мне сказать?
Резкое спокойствие. Я без понятия, почему оно вдруг пришло… но, скорее всего, из-за ее взгляда. Маня моя не сбежала, она сидит со мной на земле, и она улыбается… щечки ее горят.
— Да, — шепчу, кладу свою лапу на ее тонкую ручку, чуть сжимаю, а потом оставляю короткий поцелуй на внутренней части ладошки.
Маня шепчет в тон.
— Ты же понимаешь, что я бы завтра вернулась в лагерь?
— Понимаю, но… ты бы себе всякого надумала. Переживала бы… а я так не хочу.
— Как мило…
— Я им ничего не рассказывал, клянусь. Ни-че-го.
— Я тебе верю, Тим, но…
— МАША!
От грозного голоса Марь Иванны я аж подпрыгиваю. Резко поворачиваюсь, перевернувшись набок. Маня тоже подняла взгляд.
Стоит.
Исчадье ада, если честно.
Марь Иванна — особый персонаж в нашем городе. Всегда грубая, всегда строгая, всегда нотации читает. Экая правдорубка с длиннющей, толстенной косой и в платье под самое горло. Я ее, если честно, побаиваюсь. Не знаю… тупость, наверно? Но от одного взгляда Марь Иванны у тебя мурашки по нутру скачут. Размером с целую лошадь: в общем, эту женщину лучше не бесить. Желательно никогда.
А я ее взбесил.
Судя по тому, как она руки в бока уперла, и как дышит тяжело. У нее даже коса ее исполинская колом, кажется, встала!
Атас…
— Марь Иванна, — блею, как тюлень, — Я… здравствуйте.
— Здравствуйте?! Оболтус, ты чего делаешь рядом с моей внучкой?! Чего удумал?! Руки тут нацеловываешь! Мария, ты безумная?!
— Ба!
— Не бакай мне тут! Спрашиваю кого?! Чего удумала?!
Маша краснеет, тупит взгляд, но… через мгновение в грудь побольше воздуха набирает и резко вскидывает его. В ее глазах зажигается протест… война. Да… там начинается целая война…
— Это мой парень! — громко заявляет она, потом руку мою сжимает и добивает, — И я его люблю!
Что?!..
Онемел, осел, провалился.
Люблю?..
Лицо Марь Иванны на мгновение озарило такое же потерянное состояние, как меня. Но лишь на мгновение.
Ха!
Генеральша в юбке приходит в себя явно быстрее. Резко зырк! На меня взгляд, от которого нутро еще сильнее скручивается и путается.
Как на это реагировать, я без понятия. Нет, я знаю, что испытываю к Мане огромные чувства, и у меня на ее слова реакция ярчайшая! Но… я просто не ожидал, что мы настолько взаимны…
Люблю ли я ее? Я не знаю, что такое любовь. Знаю лишь то, что Маня — это девушка, которую я мог бы назвать любовью…
— Ты совсем безумная?! Ты хоть знаешь, кто он! Он! Нашла с кем спутаться! Маша, господи! Он же… бандит! Будущее пополнение колонии! Нет! Отойди от него, он…
— Это не твое дело! — рычит она, потом хватает меня за руку и тянет, чтобы встал, — Поехали отсюда, Тимур!
— Маша!
— Сейчас же поехали!!!
Что делать? Слушаюсь. Пока достаю мопед из кустов, Маня наскоро собирает продукты. Марь Иванна продолжает голосить, поливая меня помоями.
Неприятно.
Она вытаскивает максимальное дерьмо, а что мне на него ответить? Все по фактам разложила: и отец у меня дерьмо, и во мне его гены. Я имею все шансы стать таким же! Ну… чисто теоретически. Тем более, все в городе слышали, что нашу компанию недавно замели в ментовку за то, что мв залезли в школу и попытались вынести оттуда пять стульев из актового зала.
Даже не спрашивайте…
Так стыдно становится. Ведь… нет, я не обижаюсь на Марь Иванну. Она волнуется не просто так. Я сам все это заработал — и славу паршивую, и такое вот мнение о себе… но… мне неприятно, потому что я хочу быть другим. Теперь мне есть смысл быть другим!
Маня относит пакет к дому, а я стою и смотрю в пол. Марь Иванна хмурится, глядя внучке вслед.
— Марь Иванна… — шепчу тихо, — Я ее не обижу, обещаю вам.
— Чего стоят твои проклятущие обещания?! — рычит она, резко переведя взгляд на меня, — Ты ее погубишь! Как твой папаша, который все губил, до чего дотянуться мог!
Маня громко хлопает калиткой, привлекая к себе внимание. Мне… если честно, хочется провалиться под землю. Бо́льшим дерьмом я себя ни разу еще не чувствовал, и когда она подходит ко мне… я верю Марь Иванне.
И я безумно боюсь этого — причинить ей боль, разрушить ее. Разрушить то, что в моей жизни впервые будто бы стало настолько значимым, что я готов и хочу быть лучшей версией себя!
— Мань, давай ты останешься? — прошу ее тихо.
Под пристальным, злым взглядом генеральши. Маня на мгновение лишь глядит чисто, потом щурится и молча садится на мопед. Еще и руки складывает, точку ставя: я еду и все тут! Еду!
Я в последний раз смотрю на Марь Иванну, и пусть она меня не слышит и, возможно, никогда не увидит — снова обещаю ей, что Маня со мной всегда будет в безопасности…
Если бы меня попросили описать самое дерьмовое место из всех дерьмовых мест гребаной Москвы, я бы первым вспомнил именно Опиум.
Модный, загородный клуб, где, по уродливому совпадению уродливой реальности, тусуется вся спортивная элита столицы, так как он принадлежит, в целом-то, части этой спортивной элиты. Но сейчас об этом думать — бред, разумеется. Меня гораздо сильнее зависит другое.
Гашу машину, но выходить не спешу. Смотрю на высокие ворота загородного комплекса, на охрану, а сам изнутри подгораю все больше и больше.
Маня…
Черт возьми, голос настолько отвык называть ее имя, как, в принципе, и мысли. У меня сразу по коже мурашки, а желание развернуться и съебать обратно в город растут по экспоненте с вырывающимися воспоминаниями. Прямо из моего личного маленького ада…
Она такая красивая…
Она такая нежная…
Она стала выглядеть еще лучше, сочнее, еще… притягательнее, чем раньше, хотя я не думал, что это вообще возможно!
Когда поднял глаза — умер; снова умер, снова вернулся обратно, взорвался и, кажется, потерялся в лабиринтах собственного разума.
А это возможно?!
Поверьте, возможно. Когда образ, который ты так отчаянно не-помнишь, оживает и встает прямо перед тобой физическим воплощением всех твоих сожалений. Всего твоего отчаяния. Всей твоей боли…
Не хочу идти дальше. Мог бы? Разбил к чертям лодку своей памяти, лишь бы не идти дальше, ведь я помню… я слишком хорошо помню то, что произошло потом.
В ту ночь она впервые стала моей.
В ту ночь я окончательно понял, что навсегда останусь ее. До последней своей мысли…
Смотрю перед собой. Мне кажется, что если я не буду смотреть на нее, то так у меня будет больше шансов сохраниться перед окончательной своей смертью, но… гребаный Опиум.
Гребаная жизнь!
Я все на свете презираю, что мне пришлось привести ее сюда, ведь нет места лучше, чтобы заявить о своих отношениях, чем гребаный Опиум…
— Перед тем как мы зайдем внутрь, — говорю хрипло и тихо, но Маня тут же меня едко перебивает.
— Я все помню. Улыбаться и играть в счастливую пару для прессы.
— Я не об этом, блядь! — рычу и резко взгляд перевожу на нее.
Все. Тотал.
Я прямо чувствую, как грубо сжимаюсь, а потом… разлетаюсь на части, абсолютно полностью осознавая, что… ни хрена не прошло.
Ничего не было кончено тогда, ничего не кончено сейчас.
Все это во мне. Она во мне! И я ее за это ненавижу просто! За то, что она все разрушила! Гребаная сука…
Но.
Но…
Несмотря ни на что, я просто физически не могу допустить, чтобы Маше что-то угрожало. Я ее сожрать готов, но еще отчаяннее защищать буду. Даже если сам пострадаю, даже если против всего мира встать придется; плевать! Я буду ее защищать, ведь она смотрит на меня, оживляя чувства так легко, играючи! А я ощущаю, что она меня тоже оживляет, вытаскивая из опасного капкана, в который я сам себя загнал.
Ненавижу… господи, как же я тебя ненавижу за то, что забыть не смог. Ни на одно гребаное мгновение; и все потерял, когда тебя потерял…
— Когда мы зайдем внутрь, — хриплю еле слышно, — Будь рядом со мной. Никуда не уходи. И не смей разговаривать ни с кем, у кого будет фамилия Золотов.
— Что?
— Золотов, Маня! Включайся, твою мать!
— Я… не понимаю.
Она ежится. Возможно, я ее пугаю, но я сам себя пугаю.
Смотрю на нее и понимаю, что мне крышу рвет просто адски. Вспоминаю противную морду этого гребаного мажора, которого просто ненавижу! И пиздец…
— Он плохой человек, — вываливаю на нее, — Очень плохой, а это клуб его гребаного папаши. Он здесь точно будет.
— Зачем тогда мы приехали сюда?
Да потому что тут вся пресса Москвы будет в одном месте! Отличная возможно зафигачить им новость о моем внезапном статусе мужа!
— Тим?..
— Я в курсе, ты преследуешь цель вечно меня провоцировать и наказывать за то, что тогда случилось. За то, каким мудаком я был. По твоему мнению!
— По моему мнению?! — ударяет ее голосок, в котором прорезается негодование.
Я тяжело и сухо дышу. Бросаю взгляд на здание клуба — она меня послушает? Пронесет ли? Ни хера подобного.
Ни хера подобного!
Она сделает все наоборот. Лишь бы мне на хвост наступить — и я это знаю! Лишь бы посильнее задеть! Наказать! А я…
А я вспоминаю, как пришел в больницу к Саше, а он весь изломанный и избитый под капельницей. Я был с ним, несмотря на то, что мы не общались уже довольно долго на тот момент; я был с ним, когда ему сказали, что он никогда не будет больше играть. Я был рядом! Когда он понял, что лишился всего. Точнее, последнего, ведь его били прицельно и точно — в колени. И это без вариантов.
Я был там, и я предлагал свою помощь, но Саша послал меня на хер. Я предлагал и потом, но снова был послан туда же, а однажды Саша исчез. Потом я узнал, что он уехал обратно, чуть позже выяснил, что он начал пить. На финале я узнал и все, что случилось тогда на самом деле…
Как Даня его обрабатывал, как предлагал ему различного рода дичь. И как он трахнул его любимую девушку, которая… сука, не знаю, чем она там думала? Но оттуда начался фатальный конец и головокружительное падение вниз. От былой славы ничего не осталось. Теперь Саша работает учителем физкультуры в нашей бывшей школе, а Карина… сосет члены в ресторане под столом. Ну, это из последнего, что я знаю точно, так как видел лично.
И это он ее такой сделал. Гребаный Золотов, промывшей мозг так, что от той девчонки-хохотушки ничего не осталось…
Невольно представляю на ее месте Машу, и меня на части просто рвет. Злость поднимается обжигающей волной, и я до боли в пальцах стискиваю руль.
Он ее заметит.
Он точно ее заметит! Это без вариантов. Маша слишком красивая, слишком притягательная. Да, мы крутимся в разных тусовках по сути своей: я боксер, он футболист. И он только внутри своей команды царек, а еще за моей спиной Гриша, но… я представляю, что Маша будет так же в ресторане кому-то… и все.
И пиздец.
Я себя за это ненавижу, но резко завожу машину и сдаю назад.
— Тимур! Что ты…
— Закрой свой рот, блядь!
Срываюсь. Морщусь. В последний раз бросаю взгляд на «Опиум», но уже в следующее мгновение резко разворачиваюсь и побыстрее уезжаю от этого притона подальше.
Что ты делаешь?! Что ты творишь?! Мудак! Господи, какой же ты мудак все-таки… там! Внутри! Твоя карьера! Журналисты! Они тебя ждут! Это важно! А я только сильнее тачку разгоняю к городу, увозя отсюда то, что через боль и страдание навсегда осталось внутри меня.
Ее.
Мои чувства.
Мою любовь.
Единственную женщину, которую я когда-либо любил. И которую, сука! Твою мать! Всегда, кажется, буду любить…
Тачка разгоняется все быстрее. Мотор рычит просто бешено. Крышу сносит все сильнее…
Мне кажется, это наконец-то случилось. Момент, когда весь самоконтроль был послан на хер.
Из меня волнами вырывается все те моменты, которые я так долго прятал. То, где был так безумно счастлив, за этим сразу волна адской боли. Этой тоски. Тот вечер, когда я остался сидеть на стуле, пока она уходила…
Один.
И только ее запах, но ее больше не было. И не будет.
Я же знал. Знал, что сильно облажался, поэтому не было никакого смысла бежать за ней следом. Я бы только хуже сделал. При всех тех вводных я бы сделал только хуже. Кому нужна уже была моя правда? Да пошла она на хуй!
Все было кончено.
За один момент я просрал все, и остался один. Каждый день сходил с ума все сильнее и сильнее, пытался выбираться по-разному, по-плохому в основном, конечно же. Страдал. Скучал. На стены лез, на луну выл — буквально! И я топтался на той стороне берега, круги наворачивал, а как пройти-то?! По сожженному мосту хер пройдешь! Я не Иисус, я по воде ходить не умею!
Вот и остается: сходить с ума, бродить, а потом просто закрыл на хер все воспоминания в огромную такую шкатулку, которую потом спрятал поглубже и ни при каких обстоятельствах не доставал! (Почти). Только терял, терял, терял что-то безумно важное, а потом ненавидишь. Ведь все равно больно! И эта боль вечная, хуже зубной. Исходит из той самой шкатулки, из глубины твоей, чтобы нутро холодело, покрывалось шрамами… как иметь шрапнель в груди, но без вариантов ее вытащить.
Просто носишь в себе. Все идут мимо, у всех планы, у всех жизнь, а у тебя?..ты ничего не видишь. Какие там рассветы?
— ТИМУР! — приводит в себя ее ор, — ОСТАНОВИ МАШИНУ! ОСТАНОВИСЬ! МНЕ СТРАШНО!
Краем глаза отмечаю, что она глаза свои закрыла руками. Плачет? Морщусь. Сука.
Че ты так разогнался?
Не понимаю сам. То ли побыстрее ее в город хочу отвести, чтобы сбросить на хату и свалить подальше. То ли страшно так, что дышать не могу! Словно глаза Опиума меня преследуют, увидеть ее могут. Забрать, разрушить и сделать той, которая уж точно меня убьет.
Я же сдохну, если узнаю, что Маня моя стала хотя бы на один процент похожа на гребаную Карину… это без вариантов. Я прям сдохну! Сначала социальный суицид, потому что сначала я убью Золотова, а потом уже и сам… и все. И пиздец…
Чувствую. Немного меня это отрезвляет, но из-за того, что все вырвалось и бежать мне от правды и своих собственных чувств больше как будто бы и некуда, бешусь просто дико!
Жму на тормоз.
Тачка реагирует моментально. Зад начинает вилять, чернота трассы пожирает нас, а вокруг стоит густой пар. Резину, возможно, прожег к херам собачьим.
Сука.
Замерли. Темный салон разряжается нашим общим сухим, частым дыханием. Оно тоже напоминает кое-что… ха! Кое-что. Так сказал, словно это ничего не значило, а значило-то все! Не было больше такого, как в ту ночь.
Я не хочу возвращаться. Пошла ты! Пошла ты в жопу, гребаная сука!
Как же я тебя ненавижу…
Резко открываю дверь, хлопаю ей и бегу. Куда ты бежишь? Да куда угодно, если честно.
Но недалеко. Словно поводок на шее срабатывает: я не могу оставить ее здесь одну. Так что недалеко, нет. Мне просто нужно время, и как жаль, что я не смогу на самом деле скрыться.
Это была херовая идея.
Это изначально была очень-очень херовая идея. Чему ты там радовался, мудак? Я же знаю, что радовался. Я же — это ты сам! Но чему?..зацепился за возможность побыть с ней рядом? Ха! Какой бред. Как и когда-то, ты снова в той же точке, глаза свои разуй! Ребенок ничего не поменяет. Ты не сможешь вернуться обратно, семь лет прошло! Семь!
Хожу из стороны в сторону, как зверь в клетке. Сердце в груди колошматит. Фары освещают трассу двумя длинными, параллельными коридорами. И это так, сука, символично! Мы с ней — эти самые коридоры, а между нами огромная пропасть из всего дерьма, которое когда-то произошло! Невозможно через это переступить; невозможно вернуться в ту первую ночь, когда я узнал, что может быть иначе. Невозможно…
Аккуратно открывается ее дверь.
Нет-нет-нет! Сиди в тачке! Я возьму себя в руки, но не подходи. Не приближайся. Ты — мой главный враг. Ты все это устроила! Из-за тебя я подыхаю каждый день! Из-за тебя… все из-за тебя!
— Тимур? — зовет меня тихо.
Не оборачиваюсь. Прикладываю руки ко рту, чтобы ничего не ляпнуть. Не получится сдержать? Начнем выяснять, а это кому нужно? Никому. Я не хочу. Ничего не хочу — лишь бы никогда тебя не видеть, но видеть постоянно хочется…
Какой бред. Какой тупик. Я колоритно проебался.
— Какого черта ты вытворяешь? — голос дрожит, Маня старается быть сильной.
Меня клинит адски.
Думаю, она это прекрасно видит и знает. Просто ей насрать. В принципе, как обычно.
— Сядь в машину и дай мне пять минут, — рычу еле слышно.
Надо ее осадить. Чтобы хуже не было. Просто — отвали! Но это была бы не Маша… разумеется.
— Нет, не дам! — дверь машины хлопает. Тонкий стук ее шпилек долбит прямо по мозгам.
Маша делает пару шагов на меня, воображение насилует меня ее образом.
Талия.
Грудь.
Ее гребаные бедра! Ее ноги! Кожа…
Я все помню. Каждый изгиб ее проклятой души, вкус ее, стоны. Все! И это все обваливается на меня резко, неминуемо и безжалостно.
Кроет еще больше. Я держусь за самоконтроль изо всех сил, как за поводья на дикой лошади, но с каждой секундой понимаю, что по итогу удержать у меня ничего не получится. И я убьюсь. Непременно убьюсь, этой секундой или следующей…
— Что ты творишь?! Почему мы уехали?! Это…
Ну вот и все.
Претензии окончательно подводят меня к черте. Я резко поворачиваюсь, и один взгляд за эту самую черту меня выталкивает.
— Почему мы уехали?! — рычу еле слышно, сухой вздох, и крик до боли в голосовых связках разбивает ночную тишину, — ДА ПОТОМУ ЧТО У ТЕБЯ ЦЕЛЬ ЖИЗНЬ — НАСРАТЬ МНЕ МАКСИМАЛЬНО СИЛЬНО!
Часто дышу. Аж колотит от эмоций! А ей хоть бы хны вообще. Лида в этом плане немного умнее. Она умеет вовремя заткнуть свой рот. С другой стороны, никакая Лида никогда не смогла бы довести меня до такого припадка… аж пот на лбу выступил. Может быть, я бы даже не удивился, если бы у меня в башке аневризма лопнула от перенапряжения. Может быть, так было бы даже лучше…
Маня ни хрена не боится, кажется. Она складывает руки на груди, чуть сильнее ее выделяя в проклятой, повторяющей ее тело, как вторая кожа, ткани. Я аж вздрагиваю. Она брови выгибает:
— Прости?
— Сядь в машину.
— Ни хрена! — усмехается нагло, — Ты меня сюда притащил. Ты заставил меня целый день потратить на все это!
Отгибается чуть назад, акцентируя внимание на своем теле. Зря. Я вздрагиваю еще раз — поводья натягиваются больше. По ощущениям, мой дикая лошадь подпрыгивает задницей вверх… самоконтроль утекает сильнее.
— А потом ты еще и меня обвинишь в том, что мы не попали в этот дебильный клуб! Правильно же я все понимаю?! Это же твоя стратегия?!
— Закрой свой рот… — шепчу, плотно закрыв глаза.
Закройся!
Но она давит только сильнее. Смешок проходится по нервам разрядом тока, а потом… происходит это:
— Ты же так и не научился ответственность нести. Я же во всем виновата, да? А ты у нас…
Пиздец.
Это Тотал. Вот это натуральный конец всему.
Я подлетаю к ней так быстро, как только может подлететь человек. Маша вспоминает об инстинктах самосохранения, отходит назад, но ударяется задницей о капот машины. Как итог: она почти на нем сидит, а я нависаю сверху. Одна рука крепко сжимает ее бедро, чтобы не дергалась. Вторая — шею. Я знаю, что мне ее трогать нельзя ни в коем случае, но ничего с собой сделать не могу. Она — магнит. Мой проклятый магнит…
— А кто виноват, м?! Ты мне, блядь, соврала! Кто виноват в этом?! Я?!
Ее испуг испаряется моментально, сменяясь обидой и злостью. Маша перехватывает мое запястье и шипит в ответ, не забывая вонзить ногти в кожу.
— У тебя амнезия?! Или обвиняя меня, так проще справиться с тем, что ты сам сделал?!
— Пошла ты на хер! — выплевываю, — Ты мне соврала! И ты всю эту ситуацию закрутила! Это была ты!
— ТЫ…
Что там «я» — похер вообще. Меня понесло.
— Я ненавижу тебя. Ты меня слышишь?! Я тебя ненавижу, сука! Ты все испортила! Ты все разрушила! Твое гребаное вранье и…
Ударяюсь носом о ее нос. Дыхание остается на губах. Я чувствую под пальцами ее бешеное сердцебиение, и меня кроет только сильнее.
Замираю.
Разум уже знает. Он уже на коленях умоляет: не делай этого, не делай этого, не делай этого. Помнишь? Как тебе было херово, когда она ушла? Ты помнишь? Как ты на стены лез и на луну выл? Не открывай этот ящик… помнить — помни, уже понятно, что не забудешь. Но не оживляй своих собственных призраков, так будет только…
Похер.
Я понимаю, что мне насрать.
Маня в моих руках. Она смотрит мне в глаза, и хотя я этого почти не вижу — похер! Я ее взгляд душой чувствую. Сердце ее ощущаю, тепло. Запах, от которого дурею… и я не могу сдержаться.
Просто не могу.
Подаюсь вперед, буквально вгрызаюсь в ее губы, и меня шарахает так сильно, что я чуть не падаю перед ней на колени.
Они подгибаются.
Хватаюсь за капот, через мгновение проталкиваю язык ей в рот, а еще через одно подхватываю под бедра и сажаю на свою машину. Жмусь. Ближе.
Мне так надо быть ближе…
Сердце разбивается на миллион частей. И это больно — мне больно, но в этот же момент, я как будто снова лечу. Глаза режет. В носу колет, а я целую ее, вдыхаю ее запах, вонзаю пальцы в кожу и тяну ближе-ближе-ближе, потому что…
Я так устал по тебе скучать. Я так устал только держать в подполье все свои мысли. Я так… устал ломать себя, что… просто разжимаю пружину и выпускаю наружу правду.
— Ты соврала мне… какого хера ты мне соврала? Все могло бы быть по-другому…
Губы оставляют на ее коже быстрые, смазанные поцелуи. Руки забираются под юбку. Я снова ее целую, не дав ничего толком сказать. Да мне и не надо. Сейчас точно. Мне насрать, и что она скажет? Снова разрушит этот момент, который опять отдалит нас друг от друга на миллионы галактик? Я не хочу. Не могу этого позволить! В эту секунду все, чего я хочу — это быть рядом с ней, ведь… да, потом будет адски больно, но сейчас я могу дышать спокойно.
И не ноет под ребрами.
И не тяжело.
И шрапнели будто бы нет.
Если притвориться, если на мгновение обо всем забыть, будто бы я не облажался, а она не соврала — я счастлив.
Я просыпаюсь от пары толчков в плечо, резко подскакиваю и сажусь. Передо мной стоит Гриша, подняв снисходительно брови.
Смотрим друг на друга, наверно, секунд десять. Потом он усмехается, вздыхает и поворачивается от дивана к своему столу, попутно снимая куртку и бросая «шутку».
— Надеюсь, у тебя в штанах железная труба, и ты не так сильно рад меня видеть, потому что, если что, я натурал.
Очень, блядь, смешно.
Морщусь, но беру подушку и прикрываю ей остаток отвратительного сна, от которого и на душе темно, и поджилки трясутся.
Что мне снилось? Обсуждать это не собираюсь. Не желаю, можно сказать. Хотя, думаю, догадаться несложно. Это, в конце-то концов, не высшая математика, а простая жизнь.
Ха! Простая…
Убогая, я бы сказал. Такая, в которой ты знаешь, что потом будет плохо, но все равно срываешься и падаешь на самое дно…
Ничего вчера не было. Очевидно. Мы ведь были на трассе, но… положа руку на сердце, в тот момент мне было насрать. Может быть, и зашло дальше. Ха! Вот это статейка получилась бы, конечно… сорвись я окончательно. Подумать только! Не промчись мимо тупая тачка, набитая озорными малолетками, был бы полный провал по всем фронтам, но они проехали.
Они побибикали.
Они поулюлюкали.
И я пришел в себя; и я от нее оторвался… а вкус губ чувствую до сих пор. Сколько раз я принял душ, чтобы не ощущать ее запаха? Сложно сказать. А что просто сказать? В этой ситуации ничего, естественно, но вот вам унизительный факт. Я как подросток дрочил на белые стены общей душевой, пока ее представлял, ведь даже колотить грушу — не сработало; ничего не работало вообще!
Она, она, она…
Она! Сука!
И я ее, как итог, ненавижу еще сильнее. И больно мне в разы сильнее… как тогда примерно. Нет, еще хуже. Может быть, после срыва всегда еще хуже…
— Я не буду спрашивать, что тебе снилось… — протягивает Гриша, присаживаясь в свое кресло, — И нет. Не из-за того, что я, как отец, деталей просто не переживу…
Бросаю на него взгляд. Он на меня смотрит многозначительно, будто побывал в моей башке. Вполне вероятно, проник в мой сон. Ну, судя по всему, и мне стыдно.
Перевожу глаза в пол. Краснею, как гребаная девка, но молчу. У нас с Гришей… странные отношения. Наверно, если бы кто-то меня спросил, я бы ответил, что такие отношения представлял, представляя отношения между отцом и сыном. По крайней мере, они на них максимально похожи из максимального, докуда я дотянуться могу.
Гриша бывает жестким. Он никогда с тобой не цацкается и не дует тебе в задницу, даже если ты — один, если не самый, его успешный проект.
Грише похуй.
Он руководствуется простым правилом: в этом зале все имеют равные условия. Мне кажется, так он тоже нас тренирует, а может быть, даже защищает от короны на башке. Чтобы потом потолок не чинить и бла-бла-бла. В прямом и переносном смыслах.
Но это не суть.
Суть в том, что Гриша мне, как отец, и мне перед ним стыдно.
Думается, он прекрасно понимает, что между нами с Лидой… все не так сказочно, как она любит говорить. У каждого из нас свои цели. Это любовь? Лучше бы была, ведь я здесь спокоен. Она? Нет, но не из-за меня, разумеется, и я это знаю. Я на все согласен. Внутри «нас» мне комфортно, и я согласен; Лида? Думаю, тоже.
Сейчас, обдумывая этот вопрос, в голову приходит потрясающее слово: партнерство. Вот… вот оно! Мы с ней партнеры, которые говорят друг другу вместо «сделка заключена» «я тебя люблю», и каждый знает, что есть внутри этого слова, а чего там нет. Уважение? Договоренности? Спокойствие? Да. Бури, сломанной крыши, дичайшей тяги? Нет. Я не люблю ее так, как любил Машу.
Как люблю Машу…
Черт бы ее побрал…
А лучше бы все было наоборот, ведь без Лиды я спокойно пойду дальше, о чем мы оба, опять же, прекрасно осведомлены. А без Маши?..я не могу спокойно жить, и это аксиома.
— Вас с Марией не было в Опиуме вчера, — перебивает тишину Гриша.
Я вздыхаю.
— Ну да. Не было.
— Не хочешь объяснить? Почему так?
Не хочу, блядь. Я хочу об этом забыть.
Тру лицо ладонями подольше. Понять бы, а что мне говорить, собственно? Но я не знаю. Гриша знает.
Он откидывается на спинку своего кресла (судя по его скрипу, так как я по-прежнему трушу посмотреть на своего собственного тренера), издает смешок.
— Давай разберемся, окей?
Очень бы хотелось… попробуй, че. Давай. Вдруг у тебя получится понять, что за хрень происходит и почему?..
— Ты живешь в моем спортивном зале…
— Я не живу в зале, — бубню, морщусь.
Грише похер.
— Хотя ты обещал, что так больше не будет получаться…
Он прав. Обещал. Гриша меня уже здесь ловил, потому что, собственно, здесь я и обитал все это время. Нет, ну а где мне быть-то еще?! Мою квартиру оккупировали, я туда зайти не решусь. Другой у меня нет. Может быть, стоило бы прикупить, конечно…
— …уже этого хватит, чтобы понять: отношения с Марией складываются не очень хорошо. Я прав?
Ты чертовски прав, твою мать. Я убить ее хочу. И трахнуть. Чего там больше? Сам не понимаю. Пополам как будто бы. Ровно посередине. Даже сейчас, когда ее нет рядом, я в этой середине, как на американских горках. Застрял в капсуле и мотает меня вниз-вверх, вниз-вверх.
Пиздец.
Аж тошнит уже…
— Судя по молчанию, я прав. Тим, мы с тобой давно работаем, поэтому я не понимаю, какого хуя происходит. Мария подписала контракт. Если она показывает свой характер, ей надо напомнить, что…
Что. Ее. Можно. Наказать.
Нет!
Резко перевожу голову и выпаливаю-вырычиваю.
— Никаких наказаний, блядь!
Гриша застывает.
На мгновение я сам застываю — очень зло как-то вышло. Сука…
Придурок…
Прикрываю глаза, выдыхаю, как меня учили. Откуда это все?! Откуда?! Я уже давно ровный. Я ровный! Я с этим со всем справился! Я научился вести себя адекватно!
ОТ-КУ-ДА?!
Да знаю я… откуда, к чему эта комедия?..
Успокойся.
Помнишь?
Вдох-выдох; как учил мастер — вдох-выдох, концентрация. Отпускай…
— Моя вина, — говорю уже тихо, на этот раз спокойно, — Маша подготовилась, и она была идеальная. Это я накосячил. Я не повез.
Гриша молчит слишком долго. Поднимаю глаза, чтобы понять, какого хрена он это делает? И проседаю. Вновь.
Судя по взгляду, что-то я опять не так сказал. Что?..не понимаю.
А потом, как понимаю…
Бле-а-а-а…
«Она была идеальна…» — замечательно! Блеск! Красавчик, твою мать…
— Почему? Могу узнать? — спрашивает тихо, словно ничего не было.
Но оно было, и мы поняли и услышали.
Есть смысл притворяться тогда? Нет. Хотя бы из уважения — нет.
Сцепляю руки в молитву, а пальцы будто сломать хочу — хороша же молитва, однако…
Хмурюсь.
Голос падает до тихого шепота.
— Я не смог ее туда отвести. Стоял у входа в клуб, осознавал, представлял…
— Золотов…
— Да! — опять зажигаюсь и снова смотрю ему в глаза, но на этот раз с претензией, — На кой хрен нам надо было идти именно туда?! В этот гребаный бордель! К этому конченому психопату!
Гриша склоняет голову вбок.
— Вы из разных тусовок, Тим. Если ты намекаешь, что я тебя так подставил…
— Я не на это намекаю!
А по тому, как голос напрягается и сердце в груди бух-бух-бух — да.
— На что тогда? — спокойно отвечает он, покручивая в руках свой золотой Паркер, который ему подарила Лида.
Опять стыдно.
Опять увожу глаза перед собой.
— Я просто не понимаю, зачем туда, если в столице очень много клубов…
— Потому что там крутятся люди, которые нам были нужны. Еще вопросы?
— Он мудак, Гриша. И ты это знаешь. Твою мать, об этом все знают!
— И вы крутитесь в разных тусовках, Тимур.
— Когда ему это мешало?!
Начинаю распаляться вновь. Нет, ты это серьезно?! Серьезно?!
Подаюсь вперед. Вперился в Гришу, как в своего врага заклятого — он тоже начинает злиться.
Молчим.
Воюем.
А мне мало…
— Ему абсолютно насрать, кто из какой тусовки. Он не только в своем футбольном мирке делает, че он хочет и когда он хочет. Он…
— А за твоей спиной че?! Никого нет, что ли?!
Вот он. Не выдержал…
Гриша зеркалит: резко подался вперед и тоже зарычал. Кажется, я своими припадками довел его до ручки, однако… извините! Как говорится. Минуточку! Он своим детям строго настрого запретил даже заикаться о Золотовых в его доме! Сказал: узнаю, что вас видели рядом — пожалеете! И ясно почему.
Даня Золотов действительно очень плохой человек. Очень! И он неадекватен.
— Своей семьей ты рисковать, однако, не готов, — напоминаю.
Гриша бесится только сильнее.
— Я еще раз тебя спрашиваю: тебя прикрыть некому?!
— Ты бы прикрыл меня, забей я его там до смерти?! М?! А я был к этому готов, — рычу без стеснения, — Клянусь, сука. Я бы ему его блондинистую башку проломил и с удовольствием сыграл ей в его обожаемый футбол. И БЫЛ БЫ ПРОСТО НАПАДАЮЩИМ, СУКА, МЕЧТЫ! Потому что… подойди он к ней хотя бы на шаг, хотя бы взглядом бы коснулся! Гриша, я бы его убил.
Хлоп.
Бах!
Бух!
Вот и истина. Вот и правда.
Я тяжело дышу, Гриша на меня просто смотрит. Пытаюсь заметить злость или разочарование? Ведь… ну, посудите сами. Как же так? Ты охерел? С моей дочерью встречаешься, а тебя вот так вот в разные стороны ОТ ДРУГОЙ! Ты аж пенишься весь, как бешеный пес! Я тебя спрашиваю! Охренел?!
Но он молчит.
А я дохожу до последней точки…
— Я не могу… — говорю хрипло, тихо, отвожу глаза, а потом и вовсе закрываю их руками, зарываясь в волосах своими пальцами, — Не могу быть с ней рядом. Мне башню срывает, я себя не контролирую. Снова. Меня бросает в дерьмо — снова! И я ничего не могу с этим сделать, Гриша.
— Мы созрели для этого разговора? Наконец-то. Просто я думал, что дольше будешь отрицать…
Усмехаюсь горько.
Как тут будешь отрицать?
Я думал, что справился. С ней, с собой. С ней во мне. А что по итогу? Пока делал вид, что Маши не существует, пока даже имя ее про себя боялся произнести, она во мне продолжала расти! Еще глубже-глубже-глубже. Еще сильнее… корнями своими оплетая мою душу… цвела внутри. И вот! Как огромному дубу из какого-нибудь мира фэнтези, ей во мне тесно стало! Как в банке стеклянной! И один взгляд, одна встреча — ба-а-а-ах! Я разлетелся на куски, и все чувства мои яркими всполохами наружу.
Провал по всем фронтам.
Теперь из меня буйным цветом лезет все то, что я сублимировал и подавлял. И нет тут кнопки «стоп», они ведь все сорваны…
— Когда ты скажешь ей правду, Тимур? — тихо спрашивает Гриша.
Губ касается еще одна кривая, горькая ухмылка.
— Какой в этом теперь смысл?
— А какой смысл молчать?
Пауза.
Он тяжело вздыхает, но через мгновение задумчиво продолжает тему, которую я ненавижу — правду.
— Я мог понять, почему ты не поехал за ней тогда. Знаешь? Наверно, это даже было благородно… опять же, тогда. Сейчас? Ты ведешь себя просто глупо. Понимаешь же?
— А ты понимаешь, что уже поздно? — отнимаю руки от лица, перевожу на него раненый взгляд и жму плечами, — Семь лет прошло. Мы стали другими. От нас былых ничего не осталось уже. И тут я. Здрасте…
— У вас есть ребенок.
— Который меня не знает.
— И кто в этом виноват?
Поджимаю губы. Тут парировать мне нечем. Я в этом виноват. Я один. Даже язык не повернется обвинить ее. Родила ведь! Родила без меня! Но проблема ведь и не в этом совсем…
Я ненавижу ее за вранье тупое. За то, что тогда, зная меня, она не дала мне и слова, блядь, сказать! А потом соврала. А потом отрубила меня окончательно…
— Я говорил, что тоже расставался с Ольгой, когда мне было что-то вроде девятнадцати?
Что?
Забываю обо всем, резко возвращаю внимание на Гришу. Глаза, наверно, по пять копеек точно! Ведь…
Я хорошо знаю семью Гриши.
Я знаком с его братьями, с его сестрой, с его мамой. Разумеется, я знаю и его детей. Олег — старший сын, которому сейчас около тридцати, хоть и не пошел по стопам отца, все равно оказался… ну, недалеко. Скажем так. Он служит в полиции; занимает высокую должность. Старший следователь по особо важным делам, кажется? Олег — первый сын Гриши, и мы с ним… ну да, ладим очень неплохо. Он женат. У него трое детей, младшему сейчас около двух лет.
Есть еще один ребенок — поздний. И с Артуром мы, кстати, намного более в теплых отношениях.
Ему сейчас одиннадцать.
Я люблю этого ребенка. Наверно, это единственный ребенок, к которому я отношусь хорошо. Мы часто играем, говорим. И вы, наверно, спросите, а почему так? Ну, почему? В смысле… как ты смог так глубоко проникнуть в семью своего тренера? И почему, собственно, он тебе не морду колотит, а говорит с тобой сейчас? Нормально?
Все просто…
Пять лет назад жена Гриши Ольга возвращалась домой из аэропорта. Она встречала их дочь — Лиду, которая прилетела после половины второго курса домой. И они попали в аварию. На заснеженной трассе машину просто занесло. Лида говорит, что она почти ничего не помнит из того, что там случилось, но авария была страшная. В салоне с ними был еще маленький Артур, и последнее, о чем переживала Ольга: вынеси его из машины. Вдруг она взорвется?
Лида себя за это так и не простила. Она ведь вынесла, и она поступила правильно, но… пока она отходила на безопасное расстояние с братом, машина действительно загорелась. Ольга не выжила.
Тут не получится никакие доводы использовать. Правда. И тот факт, что Ольга уже умерла на тот момент, когда ее внедорожник начал гореть, не поможет. И тот факт, что Лида не километр от машины преодолела, а всего лишь метров пятнадцать, когда это случилось. И что она бы не помогла.
Она ничего не могла сделать.
Нет, не помогает…
Думаю, поэтому Лида так вцепилась в меня. Во-первых, я ее поддерживал, потому что за год до этого ужаса, моя мама тоже умерла. У нее случился сердечный приступ. Я понимал, как это больно, поэтому старался быть рядом и на подхвате.
Во-вторых, я был на подхвате везде, где надо было быть — хлоп! А Аксаков уже там.
Буквально жил с Артуром, заботился о нем, водил его в садик. Кормил. Ухаживал. Научился, блядь, всему просто! Даже тому, как обезопасить свою квартиру подручными средствами.
Гриша был совсем плох…
Он пил. Забросил бизнес. Ну… и далее по списку. Все! Если быть честнее и точнее.
Полтора года все было очень тяжело. Откровенно херово. Контора чуть не разорилась, зал чуть не ушел с молотка, семья чуть не развалилась окончательно. Благо Гриша взял себя в руки. Нет, мы, конечно, с Олегом и парой друзей Гриши здорово вытягивали, но это все равно было не то.
Это был не Гриша.
Да-а-а… хорошо, что он взял себя в руки.
Ну, и в-третьих, но по важности в призме наших с Лидой отношений, наверно, в-самых-главных: я — ее способ заслужить уважение отца. Точнее… его прощение.
Лида никогда не озвучивала этого вслух, но я, как мне кажется, все правильно чувствую. Она… как бы это сказать? Как будто бы не только винит себя за ту аварию и смерть матери, но и думает, что Гриша тоже ее винит.
Я знаю, что это не так.
Может быть, даже она сама это знает, только, как и у меня, у Лиды проблемы с признанием правды. Она ее замуровала куда-то глубоко-глубоко в себя и не дает ей раскрыться. Почему? Без понятия. Возможно, ей так страшнее и хуже. А может быть, так она себя просто не прощает? Я без понятия, но мы имеем то, что имеем. Я для Лиды больше проект. На этапе трагедии я мелькал рядом, потом? Тоже был рядом, но мы начали разговаривать. Так и закрутилось, а она, наверно, в какой-то момент решила, видя, что ее отец очень много ставит на меня, а я, дурак такой, во многом проебываюсь, что тоже, будем честными, правда. После того как Маша уехала, мне так насрать на все стало… какие-то вершины? Высоты? Стремления? Все вылетело в трубу вместе с ней. Поэтому где меня тащили и вытягивали — там срабатывало, а где надо было шевелиться самому — нет. Гриша много меня ругал, качал головой по-отцовски, журил, но ничего не помогало. Возможно, однажды он поделился своими мыслями с Лидой, а тут — бах! И все сработало.
Перспективный чувак, который тратит огромную долю своего потенциала на хрень — это почти пособие для тех, кто хочет доказать что-то своему отцу! Почти трамплин! Так что… наверно, именно так наши отношения приобрели свой очень значимый процент «дела», и именно поэтому даже сейчас она согласилась разыграть этот фарс. Разве Маша бы согласилась? Нет, ни за что…
Почему я опять думаю о Маше?..
А когда ты теперь о ней не думаешь?
Вообще. Не. Думаешь?
— И не смотри на меня так… — продолжает со смешком Гриша, — Мы все там были. В молодости дурной. Все совершали ошибки…
— Хочешь, чтобы я поверил, что ты предал свою любимую жену?
— Ну ты ведь любишь свою Машу, но тоже там был. Понимаешь.
Гадко.
Поджимаю губы, сказать-то нечего! Гриша тихо смеется пока…
— Ох, Тимур… конечно, я знаю. Во-первых, вижу. Во-вторых, по своему опыту узнаю.
— Я не…
— Пожалуйста, давай только без этого, хорошо? Мы достаточно близки, чтобы ты меня не оскорблял враньем.
Снова ответить мне нечего. Только киваю…
Гриша вздыхает и переводит взгляд в окно.
— Да… был я там. Только с оговорочкой, но был. Оля узнала. Ушла от меня. Она ведь тоже не сказала мне про Олега, и я его случайно увидел. Вообще случайно! А потом и ее увидел, и все. И понял.
— Что?
Помолчав недолго, Гриша снова смотрит на меня и жмет плечами.
— Да то же самое, что ты понял. Что Ольга для меня единственная женщина, ради которой я хочу что-то делать и буду это делать.
Повисает пауза.
Гриша поднимается из-за стола, берет сигареты, зажигает одну. Отходит. Я замер. Разговор этот неплохой, но он безоговорочно тяжелый, потому что… этого нет на повестке, но это очевидно. Сегодня заканчивается очень важный этап, ведь так, как было, уже не будет. Я это знаю. Он подавно. Но нет давления… что хорошо. Мы просто тихо прощаемся…
— Неприятно, однако… — усмехается он, стоя ко мне спиной, — Но я знал, что так будет. Вы с Лидой в какой-то момент соединились, и я тебе благодарен за то, что ты ее вытянул. Даже за то, что ты позволил ей с тобой делать. Все эти… управленческие эксперименты, хах…
— Она делала правильные шаги…
— Да, согласен, — искренне говорит он, потом делает затяжку и кивает пару раз, — Но у нее все еще нет никакого опыта, и она все еще все свои правильные шаги, ровно по учебнику, пытается приложить на жизнь и на людей. Так это не работает. Увы. Люди — не параграфы.
— Тоже, полагаю, увы?
Гриша усмехается и переводит на меня взгляд.
— Если мы говорим о тебе? Черт возьми, совершенно точно!
Я смеюсь в ответ. Больно, конечно, но я улыбаюсь… а потом тихо спрашиваю.
— Как все будет?
— Ну… во-первых. Я не знаю, что произошло вчера между вами с Марией, но надеюсь, что воспитал тебя достойным человеком, Тим. Рассчитываю, что больше ничего не произойдет до того момента, пока ты не поговоришь с Лидой. Знаю. Она может быть резкой, грубой, но… моя дочь не заслуживает такого отношения. Она неплохой человек на самом-то деле…
— Я в курсе.
— Хотя кровушки она тебе попила много…
— Я у нее тоже. Мы квиты.
— Ну да… столько раз срывать ей планы? — улыбается он, — Надеюсь, конечно, это послужит ей уроком.
— Думаю, хуже меня нет никого.
— Не льсти себе. Я в твоем возрасте был хуже.
Спорить не буду. Не знаю. Гриша вздыхает, потом тушит сигарету в пепельнице и поднимает глаза.
— Нам придется расстаться, Тимур. Она моя дочь, и… теперь ты на все сто процентов можешь понять, что значит, быть отцом.
Ну конечно.
— Мы с тобой в разных ситуациях.
— Да брось…
— А что? Разве нет? Твои дети тебя любят.
— И твоя тебя любит. Уже. Она смотрит на тебя, как на Бога…
— Но я этого не заслуживаю.
— Согласен. Пока. У тебя есть все шансы заслужить, мой дорогой. Не ныть, не жалеть себя, а раскрыться перед собственным ребенком. Не бойся. Она тебя не покусает… ну, наверно.
С губ срывается смешок, но на душе тяжело и гадко. Я опускаю глаза в пол, хмурюсь. Гриша тихо цыкает:
— О чем ты снова так печалишься, Тим?
— О том, как это все на словах звучит прекрасно, а на деле…
— А что на деле?
Поднимаю глаза и тихо спрашиваю.
— Как херовый сын может стать хорошим отцом?
Короткая пауза.
— А кто сказал, что ты херовый сын? — Гриша отвечает серьезно, потом склоняет голову вбок, продолжая пытать своим взглядом, — Тебе не повезло на старте. Так бывает, Тим. Но это не определяет тебя. Твой биологический отец тебя не определяет, и ты это уже много раз доказал.
— Я струсил.
— Да, ты струсил. Меня гордость берет за то, что я смог воспитать тебя нормально, раз ты можешь это признать.
— Я…
— Это
— Да… мое.
— Боишься?
— Она меня не примет обратно. Это бред. Никто бы не принял…
— А ты бы принял? Ее? Простил бы?
Да!
Гриша усмехается и смотрит так, будто я вслух это ляпнул.
— Вот видишь.
— Я ее люблю, а она меня… ненавидит.
— Не думаю, что это ненависть, но… знаешь? Даже если она — замечательно.
— Что в этом замечательного?
— Когда женщина ненавидит, значит, она еще чувствует. Это лучше, чем если бы ей было плевать, ведь перевернуть монету всегда проще, чем создать ее из пустоты. Понимаешь, о чем я?
Я понимаю.
Я стою перед зеркалом и не могу отвести взгляда от своих губ. Припухших, больнючих, но таких знакомых…
Черт возьми…
Холодная вода немного остужает пыл, только длится это всего пару секунд. Затем на меня снова накатывают воспоминания, и как с этим быть? Когда ты чуть не провалилась под лед, и только чудо тебя спасло.
Гудок.
Я смогла вынырнуть из-за гудка проезжающей мимо машины. Они улюлюкали, откалывали пошлые шуточки, веселились. Возможно, думали, что и нам будет весело, да и было бы. Скорее всего. Если бы мы оба не осознали в этом моменте, как глубоко нас только что чуть не затянуло. И куда бы нас в целом затянуло это все — в такую глубокую клоаку…
Твою мать…
— Садись в машину, — хрипло прошептал на ухо Тим, а я сразу послушалась.
До города мы ехали в тишине. Он остановился возле подъезда и снова бросил сухо:
— Иди.
И я опять послушалась. Только не шла, а бежала. И ни разу не обернулась, ибо больно. Я ведь знала, что он не смотрит на меня. Куда угодно, но не на меня.
Аксаков не поднялся со мной. И слава богу, конечно, но противные мысли о том, куда он все-таки поперся, не отпускали. По итогу я не спала почти всю ночь, а чтобы отвлечься, с любопытства прогуглила, кто же такой этот «Зо-ло-тов».
Ха! Сначала поисковик выдал какого-то директора школы по первой ссылке, потом я сообразила добавить название клуба, который услышала еще от Ольги, и пошло-поехало.
Я хорошо помню название команды, в которой играл Саша. Оказалось, Золотов — тоже когда-то там играл, а теперь его место занял сын. Даниил Золотов, и он в прямом смысле «золотой». Статистика его, конечно, поражала, да и выглядел он очень даже ничего. Ну, то есть такой, как и все дети из похожих семей: насмешливый и высокомерный. Расслабленный. Я помню, что когда Саша забил на нас с Тимуром и окунулся в жизнь «той» тусовки, считая «старых друзей» «недостойными своего общества» (по словам Аксакова), Тим очень сильно злился. И неужели поэтому? Мы вчера развернулись и уехали?
Какой же бред…
Я снова вспоминаю лицо Дани Золотова, хмурюсь. Насколько мне было понятно, вчера должен был состояться наш первый выход в свет как пары. То есть, именно со вчерашнего вечера мы должны были начать двигать нашу легенду. По крайней мере, так распланировал Гриша, и что же? Из-за тупой детской ревности все отменилось?
Почему-то кажется сомнительным. Аксаков, конечно, с пулей в голове, которая теперь превратилась прямо в снаряд (очевидно), но даже для него это сильно. Что же там за история?..
— Ма-а-а-м! — в дверь ванной ломится Алиса, сворачивая все окошки в моей голове.
Я резко перевожу взгляд, потом улыбаюсь, открываю. Дочка, одетая в смешную пижаму с желтыми уточками, стоит в дверях, обнимая своего любимого кролика. Две косички болтаются по обе стороны, отчего она безумно похожа на мою любимую Пеппи Длинный Чулок. Господи, как же я когда-то обожала эту книжку… и вот как распорядилась жизнь. Она дала мне свою Пеппи, и временами это не так прикольно, конечно, но я бы даже в эти времена не променяла бы своего ребенка на кого-то другого.
— Что такое? Я же сказала, чтобы ты шла на кухню. Сейчас будем завтракать.
— Так тебя уже долго нету! И твой телефон постоянно звонит. Вот.
Черт.
Забираю из ее рук гаджет, хмурюсь. На экране незнакомый номер, а я такие не беру. Ну да. Бабушка меня немного «мошеннической» паранойей заразила, так что как-то так. Только обычно все эти массовые обзвоны заканчиваются одним, ну, максимум! Максимум двумя звонками. А тут целых семь…
Значит, что-то важное.
На мгновение я пугаюсь, что это кто-то из прессы, но потом понимаю, а откуда им номер то мой знать? Глупости.
Перезваниваю.
Трубку берут на второй гудок. Незнакомый мужской голос басит:
— Здравствуйте, Мария… эээ… — слышу, как шуршат бумажки и быстро подтверждаю.
— Да-да, это я.
— Отлично. Я вам звонил уже раз десять, чтобы подтвердить доставку. Хорошо, что перезвонили сейчас, а то я уже собирался чесать на другой конец города…
Доставка?
Растерялась. Если честно, вообще понятия не имею, что за доставка такая. Мой собеседник, видимо, по заминке понимает — меня надо спасать. Усмехается и добавляет:
— Кровать заказывали?
Ах да! Господи, ну конечно! Кровать…
О том, как мы с Алисой ходили покупать ей новую кровать… ох, боже, можно будет слагать легенды. Она выбирала ее тщательно, придирчиво. Присущая ей хитринка и веселость тут же улетучилась, но я уже привыкла. Алиса повторяет за бабушкой, как и свои «а сколько по сто это будет?». Это тоже взяла от Марии Ивановны. Год назад «бабуся» решила так упростить себе жизнь, ведь тогда Алисе было сложно считать большие числа. Она ввела эту систему «по сто», когда брала дочку в свой магазин, пока я работала.
Еще мне кажется, что Алиса включила бабушку, потому что чувствовала за собой ответственность. Странно такое слышать, конечно, и больно тоже, но я ей сказала, что кровать покупает Аксаков, так что она может выбрать любую, какую только захочет, а Алиса… нет, точно из-за него. Она сразу подобралась вся, задала кучу вопросов консультантам (в основном, разумеется, по-детски наивных), а потом спросила мое мнение и мнение своей няни, которая тоже пошла с нами.
Ей хотелось… как будто бы подойти. Понимаете? Быть хорошей, правильной. Выбрать хорошее и правильное! Чтобы он ей гордился; чтобы он обратил на нее внимание… а он что? Козлина. Шатается где-то, о чем я даже думать не желаю! Нет! Не стану! Не позволю ему испортить настроение.
Договариваюсь, что приму кровать, потом сбрасываю звонок и улыбаюсь Алисе.
— Сейчас привезут твою новую кровать.
Дочка сразу округляет глаза, потом подпрыгивает высоко-высоко с поднятыми кулачками и вопит:
— Ура-а-а!!!
Она снова напоминает маленький метеор, когда сбегает. Я даже понять не успеваю ничего, а малышки уже след простыл.
Улыбаюсь. Но грустно; да, на сердце у меня снова тяжесть, ведь что-то мне подсказывает, что ее такой восторг связан не с кроватью в целом, а с Тимуром. Только с ним…
Я дико нервничаю.
Настолько сильно, что забываю обо всем, на чем так просто было бы сосредоточиться… раньше. А сейчас опять тот же капкан: я мыслями в одном — в Маше.
Хотя нет. Поправочка. Как только отпустил свои заслоны, так в них тут же нагло ворвалась Алиса. Я больше не отрицаю, что наблюдаю за ней. Что мне интересно. Страшно — пиздец! Но я смотрю и ничего не могу с собой делать.
Уровень сложности повысился вот так вот просто.
Теперь дело не только в Маше, но и в мелкой. Как мне выстраивать с ней отношения? Что делать? Я без понятия вообще. И без этого понятия зашел в квартиру, осознав слишком поздно, что без стратегии выперся на ринг, а это в большинстве случаев — смертный приговор.
Ха!
Как верно подметил…
Меня отправляет в нокаут раньше, чем я успеваю сделать хотя бы шаг! Слышу звонкий смех девчонки, потом ее быстрые шаги. Бег, если точнее. И вижу…
Сначала несется она. Гогочет в голос, то и дело оборачивается назад. За ней несется Маша. Легкая, свежая… как раньше! И будто бы не было этих семи лет…
Знаете, что отправляет меня в нокаут на самом деле? Не внезапное осознание, что у Алисы есть и мои черты тоже. Нет-нет-нет… слишком банально, согласитесь?
В нокаут меня отправляет собственное воображение.
Этого всегда больше, чем каких-то твоих внешних отличительных признаков.
Я представляю вдруг… а что было бы, поступи я по-другому? Адекватно. По-взрослому. Тогда я на это был неспособен, тут нужно признать, конечно, но за семь лет я все-таки изменился и вырос. Я помню, как в двадцать жизнь казалась простой. Как мне хотелось трахнуть этот мир, и я знал, что у меня получится трахнуть его так, как я хочу. Все условия для этого были! Все предпосылки! Я смог вырваться из-за черты бедности в люди, и мне сулили очень большое будущее. Рядом была Маша…
Черт возьми! Я был таким самоуверенным.
Мнил себя Богом в собственных глазах. Богом с безграничными возможностями, и пусть это было так, я не думал о стольких важных вещах… на самом деле, я не думал. Какие у меня тогда были цели? Какие желания? Как у любого нищего двадцатилетки, собственно. Не стану притворяться человеком с высокими целями — это просто бред. Когда тебе двадцать, а на голову внезапно сваливаются большие деньги — как мне тогда казалось, просто огромные! Конечно, они и были огромными, если вспомнить, что раньше мне на «сигареты» не хватало, а тут… весь мир. И Маша.
Я не думал, что все это может так резко обломаться, а когда понял, было уже слишком поздно. Осознание, ум и хоть какая-то житейская мудрость пришли потом. Я стал более закрытым. Если честно, наглухо замурованным. У Буйвола бешеная слава, но на самом деле, знаете, сколько в моем имидже правды? Ровно десять процентов. Все они приходятся на мои выходки, но и то… все эти выходки я откалывал из-за Лиды.
Она бесила просто дико.
Своим контролем, своим напором, своим давлением — и я все делал, лишь бы сломать ее планы! Знал, что это для меня? Конечно, знал. Следуй я ее советам, уже давно был бы самым раскаченным бойцом в своем весе, имея огромную славу, популярность. Медийность. Лида планировала сделать из меня Киркорова мира бокса, и это не плохо. Это круто. Если бы я об этом ее просил, конечно.
Что со мной было за то время, которое я провел без Маши? Вначале все складывалось очень плохо. Я пил, кутил, я старался забыться. Грише это очень не нравилось. Думаю, в тот отрезок моей биографии, которым я никогда не смогу гордиться, он даже жалел, что подписал меня. Хотя нет. Точно жалел. Говорил же об этом в цвет — Гриша не тот человек, который стал бы скрывать.
Работала ли его правда? Страх всего лишиться? Нет, не работала.
Мама сработала.
После того как вся эта хрень долбанула самой вонючей бомбой из всех возможных, у нас глухо испортились отношения. Мама очень сильно любила Машу. Она была для нее, как вторая дочь, поэтому, как свою собственную дочь, мама встала на защиту дикой тигрицей. В ход шло все, и отчасти поэтому я на Машу тоже стал злиться сильнее. Мало того что она мне сердце разбила, так еще и маму мою против настроила! Да, именно так я думал, и гордиться сейчас этим не буду, но как еще может думать малолетний опездол, раненый волчонок, которому было очень больно? Правильно. Только так. Тут ведь что работает? Найди на кого спихнуть, так будет жить проще — какое-то время помогало…
А потом произошло это.
Мама пришла ко мне неожиданно. Я спал после очередной тусовки, которую даже не помнил до конца. И она сказала мне то, что всегда работало, как ледяной душ:
Бам! Бдыщ! Херак! И все просто меняется.
Я злился на нее тогда дико! Как может мать намеренно бить своего ребенка в самое больное место?! Это разве адекватно?! Нет же! Но по итогу, именно этим ударом она привела меня в чувства. Такой обратный нокаут получился.
Я перестал пить. Я перестал зависать в непонятных компаниях. Я стал больше тренироваться, и с того момента все в моей жизни, казалось бы, наладилось. Но!
Стало так дико одиноко…
Знаете? Ты приходишь домой. В пустую квартиру, где тебя никто не ждет — и провал. Только дверь закрывается, пустота начинает жрать тебя ложками изнутри! Может быть, в оконцовке, поэтому мне и нужна была Лида? Она своим жу-жу-жу отвлекала от пустоты. Не заполняла ее, просто уводила…
А сейчас я понимаю, что эту пустоту сам себе и вырыл, как траншею пригнанным строительным ковшом, которым был мой собственный страх, моя неуверенность в себе. Но как все сложилось, имей я другую базу? Или, на худой конец, победи я свой страх тогда? Семь лет назад?
Я представляю это так ярко, что не могу дышать…
Алиса хохочет, Маша бежит за ней следом. Она подхватывает ее на руки, они падают на диван. Вокруг вместо темных, грубых стен, их окружает что-то бежевое. Вместо огромной плазмы на стене… да тоже телек висит, но под ним есть красивый камин, а на нем вместо пустоты — фотографии. Как мы втроем провели эти семь лет…
Мы с Машей рядом. Я обнимаю ее сзади, уложив руки на внушительный живот. Оберегая его. Улыбаюсь. Потом я рыдаю в три ручья, когда впервые беру на руки свою дочь. Я бы тоже назвал ее Алисой — мне всегда нравилось это имя. Оно хитрое, умное. Оно игривое, и в нем чувствуется характер. Потом ее первые шаги, наши путешествия…
Я смотрю на галерею фотокарточек, которых никогда уже не будет, и мне дышать сложно. В глазах начинает рябить. Режет изнутри. Но главный удар будет дальше…
В моем воображении я не прячусь в тени, как вор. Я не гляжу на них со стороны, не зная, куда себя приткнуть. Нет! Все по-другому. Иначе. Тепло…
Я улыбаюсь, кидаю ключи на тумбочку, а потом громко кричу:
— Что это вы тут устроили?!
И бегу к ним. Алиса еще громче смеется, когда я сначала подхватываю на руки Машу, а потом ее. Кружу. Почему кружу? Какой сопливый, розовый бред, но я в этом бреде был бы безумно счастлив…
Целую ее. Там, в этой прекрасное не-реальности Маша никогда не запрещала мне называть ее по имени, потому что я никогда не причинял ей боли. Я не хотел сбежать, и я не сбежал. Я не нес херни, будто ребенок смог бы как-то помешать мне стать тем, кем я стал. Этой хуетой я не прикрывал свой собственный комплекс неполноценности, долбивший мне по всем нервным окончаниям разом:
КАК ПЛОХОЙ СЫН МОЖЕТ СТАТЬ ХОРОШИМ ОТЦОМ, МАША?!
Что я дам этому ребенку, если я — одна сплошная травма?! Если я не имею понятия, как воспитывать! Я не знаю, что такое семья! Я не знаю, что такое отец. Что я могу ему дать?! Сумасшедшая!
Нет… я не дал заднюю. Я не испугался. Я сделал то, что хотел сделать еще в тот день, когда ее впервые увидел: встал на одно колено, предлагая кольцо и всю свою душу.
Она твоей осталась, но на кой она тебе теперь нужна? Уродливая, изуродовавшая тебя саму? Что, если я — это опухоль, которая действительно рушит все, к чему прикасается? Как говорил отец, во всем ты виноват! И в том, что я бухаю и дерусь — тоже!
Что, если он был прав?..
Резко захожу за угол, прижимаюсь спиной к стене, стискиваю зубы. Кулаки сжимаются до боли, которую я не чувствую. Самая главная боль моя — внутри; и меня от нее на части разрывает.
Та картинка… мое воображение… вот главный твой нокаут. По факту, только ты сможешь отправить себя на покой собственными руками. Только ты можешь себя по-настоящему победить, и я побежден. Я повержен. Потому что больше всего на свете, я бы хотел вернуться назад и все исправить, но дорога в прошлое закрыта для всех. Я не особенный. Можно сказать, я типичный мужик, который просто обосрался, и теперь не знает, что с этим делать.
Вот она правда.
Вот откуда ненависть.
Я ведь не ее презираю. Никогда не презирал. Я себя ненавижу; и всегда буду…
— Тимур! — раздается звонкий голос Алисы, и я резко распахиваю глаза.
Она стоит передо мной, мнет свои крошечные ручки. Запыхалась немного. А я замер… много. Вообще не могу вдохнуть.
В глазах резь, на сердце мясорубка.
Что же я наделал? Как мог все просрать? И тебя не знать... а как теперь узнать? Как объяснить все? Я ведь даже не смог ответить на твой вопрос: как меня называть? Потому что я не знаю. Не знаю! Ляпнул что-то вроде:
— Как сама решишь.
И все.
И все, блядь!
Нет, ты никогда не простишь меня, малышка. За то, что твой отец еще до твоего рождения оказался ублюдком…
— Я так и знала, что мне не показалось! Мама, слышишь?! Мне не показалось, это он пришел!
Маша ничего не отвечает. А Алиса этого и не ждет. Начинает тараторить…
— А нам привезли кровать! Представляешь, два мужика ее сюда поднимали! Грубые. Но мама сказала, что в Москве это нормально. Это нормально?! Надутые индюки, как по мне! Кстати, спасибо за нее! За кровать в смысле. Но мама забыла заказать сборку… ну ничего. Я тебе так покажу!
Я не успеваю за полетом ее мысли. Кажется, этот ребенок способен произнести сто слов за секунду, а делает? Она еще быстрее.
Хватает меня за руку и тянет за собой, продолжая наговаривать.
— Ничего-ничего. Да, она в упаковке, но там цвет видно! И вообще! Она очень крутая! Но дорогая, собака…
— Алиса… — тихо поправляет дочь Маша.
Я бросаю на нее взгляд. Сразу вижу, как она смущена, как несмело мне отвечает, как сразу прячется.
Предлагаю хрипло:
— Я могу собрать.
Алиса сразу включается:
— Можешь? Правда?!
Маша заправляет волосы за ухо и чуть хмурится.
— Не хочу тебя напрягать…
— Мам, он же сказал что может!
Опускаю глаза на девчонку. Она чуть ногой топает, глаза топорщит, мол, молчи! Он же согласился! И в этот момент мне горько, а одновременно тепло. Умилительно, я бы сказал.
Она очаровательна, конечно…
— Мне несложно, — соглашаюсь с мелкой, потом смотрю на Машу и тихо добавляю, — Если ты не против.
Я прошу ее разрешения. Это меньшее, что я могу — попросить разрешения приблизиться к той сцене, которая была в моей голове только что. Ну и вообще. Как дань уважения Маше, что все решения все еще будет принимать она, а я? Полностью сдаюсь на ее волю.
Помедлив, Маша кивает. Робко, несмело. Потом вдруг вспоминает о чем-то, как мне думается, ведет плечами и словно невзначай, так небрежно отвечает:
— Если тебе действительно несложно, то хорошо. Но ты же понимаешь, что Алиса будет рядом?
Шпилька.
Больно.
Но я заслужил, поэтому принимаю эту боль, как порцию того, что мне полагается — наказания.
— А что я ему помешаю, что ли?! Ему понравилось со мной на груше качаться. Скажи же? — спрашивает Алиса, поднимает на меня свои огромные глаза и… на слух это кажется шуткой, но в этих самых глазах я будто бы читаю мольбу.
Я ее не понимаю. Вообще. Но мне от нее дико больно. Так, что дыхание перехватывает…
— Понравилось, — отвечаю хрипло, — В следующий раз, может быть, я даже к тебе присоединюсь.
— В следующий раз? — улыбается она, пока глаза загораются, как тысяча самых ярких звезд, — Ловлю на слове!
— Окей.
Тихо смеюсь, хотя у самого́ ком в горле.
Хочется провалиться на месте.
Какая же я мразь…
Чешу затылок, чтобы избежать зрительного контакта с ними обеими, осматриваюсь. Будто бы что-то ищу, да я и ищу — способность дышать и биться сердцем без перебоев. Получается ли? Ха! Расскажу, если получится…
— Надо только инструменты взять.
— А у тебя все-все есть? Там много нужно. Ну, наверное. Я не знаю на самом деле, хотя однажды нам собирали шкаф и…
Алиса снова начинает тараторить. Она рассказывает про то, как они купили большой шкаф-купе со смешными дверьми-катульками. И в ней столько восторга! Столько жизни! Что я невольно замираю. Так хочется слушать ее вечно…
Чувствую пристальный взгляд на себе: Маша. Она смотрит на меня как-то боязливо, напряженно. Почему? Нет, я знаю «почему». Точнее, можно было бы предположить, что из-за поцелуя, да только причина в другом — это я тоже чувствую.
Что ее беспокоит сейчас? Нет, лучше мне не знать. Интуиция подсказывает не задавать вопросов, на которые я не захочу слышать ответа. По крайней мере, пока…
Алиса ведет меня в свою спальню, которая раньше была обыкновенным складом для всякого мусора. Рекламные коробки, что Лида пыталась мне всучить, еще какой-то мусор — я все туда складировал, ведь… нафига мне нужна вторая комната, если я живу один? Резонный вопрос.
А теперь нужна.
И снова неожиданно тепло…
Возможно, я мог бы собрать детскую кровать быстрее, но на практике этого не происходит. Осознаю ли я, что намеренно тяну время? Да. Я его тяну. Алиса от меня не отходит, а я внаглую этим пользуюсь. Стыдно ли мне? Тоже да, но в этом вопросе вместе со стыдом приходит… какое-то странное тепло, поделенное пополам с замешательством.
Я ее не понимаю.
Когда был мелким, от отца всегда старался держаться как можно дальше. Кажется, я с первого своего вздоха знал, что он — это клоака. Не помню, чтобы любил его хотя бы одну минуточку своей жизни. Ни тогда, ни тем более сейчас, а она?..
Почему ведет себя иначе?
В тупике. Ответа на вопрос нет, и я делаю вид, что увлечен болтами, пока она рассказывает про свои любимые вещи.
— …А вот это платье, — расправив небольшое платьишко небесно-голубого цвета, Алиса откидывает косички за спину, потом морщится, потом бросает на меня озорной взгляд, — Отстой. Я его не люблю. Вообще, платья ненавижу! А мама все равно продолжает покупать…
Почему ты ненавидишь платья? Спроси ее. Это безопасный вопрос. Он может даже прозвучать, как что-то брошенное невзначай, и ни к чему уж точно не обяжет.
То есть, ты ее не обнадежишь своей адекватностью и нормальностью; не подаришь мечту о чудесном отце, о котором каждый ребенок мечтает. А значит, ты ее не разочаруешь на выходе, когда станет понятно, что я вообще не тяну.
Но я не спрашиваю.
Мне перехватило дыхание, словно как произносить слова я напрочь забыл. Боюсь дико. Чего именно? Спугнуть ее? Разрушить тонкий момент? Заставить ее раствориться в пространстве, будто ее никогда не было? Вдруг я обижу ее, вдруг что-то не то ляпну и стану тем, от кого тоже хотят держаться как можно дальше?
Тупость, но все-таки. Мне страшно, и я это признаю.
— Алиса, тебе пора ужинать, — Маша заходит в комнату, на меня не глядит.
Я на нее тоже стараюсь не смотреть лишний раз. Если не увидеть разочарования, что бьет сильнее ножа, в глазах мелкой — это еще возможно, так как она меня не знает, то Маша?..Она меня знает слишком хорошо, а так как у меня развито боковое зрение тоже слишком хорошо, я уже ловил отголоски того самого разочарования.
Глаза так и липнут к ней.
Что еще сказать? Так и липнут. Маша наблюдает за мной пристально, напряженно, будто ждет момент, когда я облажаюсь, и ей придется бросаться на меня и защищать своего детеныша от больного психопата.
Заслужил ли я такое отношения? Ха! Разумеется. И как теперь это исправить? Тут уж без понятия.
— Без него не пойду! Я помогаю! — отважно заявляет Алиса.
Внутри снова что-то вздрагивает. Какие-то плиты моего мира сдвигаются, загоняя еще в более недоумение и тупик.
Почему она ведет себя так?..нет, не понимаю.
Чувствую взгляд Маши на моей спине. Молчание длится одно долгое мгновение, потом она откашливается и спрашивает тихо. Нервно. Я это ощущаю, пусть кто-то и старается скрыть свое волнение за ядом в тоне собственного голоса.
— Ты долго еще будешь копаться?!
Губы почти трогает усмешка.
Хах, наивная… будто это возможно. Ваши попытки, мадам, топорны и кособокие. Уж точно в моем случае, ведь я знаю тебя наизусть.
Ты тоже нервничаешь? Негодуешь? Волны твоей энергии бьют меня в затылок. Я ощущаю неприязнь, ненависть, но что кроется глубже? Ведь ты ответила на мой поцелуй, и это играет под кожей. Особенно в районе груди. От этого не убежишь…
— Нет, я закончил.
Закручиваю последний болт, потом поднимаюсь и бросаю взгляд на Машу.
Сразу же его увожу. Чувствую себя малолеткой. Прямо как когда-то…
— Осталось положить матрас, — продолжаю тихо.
Не могу перестать улыбаться, хотя и стараюсь это скрыть. Маша закипает чуть сильнее, но… она хорошая мать? Думаю, да. Она оберегает Алису — это уж точно, и этого уже много. Я любил свою мать, но нужно признать, что меня она не оберегала так же. Наверно, если бы было иначе, ушла бы от отца еще в первый раз, когда он поднял на нее руку.
Хотя тут не мне судить, и я едва ли имею право на суждения.
Хмурюсь.
Маша сквозь злость улыбается и ровно произносит, обращаясь к дочери.
— Алис, слышала? Ему осталось положить матрас, а значит…
— А значит, я ему помогу, мама, и мы оба придем.
С губ срывается смешок.
Тут же чувствую очередной взгляд, правда, за откровенное нарушение негласных правил, он горячее и уж точно острее предыдущего.
Маша не сдерживается:
— Что-то показалось смешным?
Да. Она охренеть как похожа на тебя, Маня…
— Нет, — мотаю головой.
Ковыряясь глазами в полу, стойко выдерживаю немую атаку. Наконец-то она громко щелкает языком и уходит. Мы с Алисой остаемся. Смотрим на опустевший дверной проем, потом мелкая поднимает глаза и улыбается.
— На самом деле, она благодарна, что ты собрал кровать. Мама расстроилась, что совсем забыла про это.
Я вскидываю брови.
— Да?
— Ну да. Бабуся когда ругает меня за плохое поведение, говорит, что мама сильно старается быть идеальной, а я все порчу своими фокусами, — мелкая жмет плечами, — А я не понимаю, при чем тут я? Мои же фокусы.
— Ну…
— Гну. У меня лучшая мама, а к моим фокусам только я сама и имею отношение. Давай, укладывай матрас.
— Приказываешь мне? От горшка два вершка.
Алиса улыбается шире, потом нагло складывает руки на груди и поднимает подбородок. Я узнаю в этом жесте Марь Иванну. Очень императивно, и она точно так же смотрела на меня, когда я молодым, зеленым заходил в ее магазин. Будто бы давала понять: только попробуй что-то отчебучить, я тебя на британский флаг порву!
Это хорошо…
Как бы странно ни звучало, это хорошо, что Алису у нее взяла силу. Мне всегда казалось, что за сатанинским образом Марь Иванны скрывается именно она: сила духа, который ты просто подчиняешься. На инстинктах чувствуешь, что этого человека не сломить.
Да-а-а… хорошо. Алиса ее унаследовала или переняла? Неважно. Главное, в ней нет моей тупости и трусости.
Первый семейный ужин начинает плохо.
Если в сторону отбросить волнение, как только мы с мелкой выходим на кухню, я ощущаю запах… рыбы.
Сука ж!
Ненавижу рыбу. Это самое кошмарное, что можно только пожелать! Из хорошего в меню одно: когда мы встречаемся взглядами с Маней, она жмет плечами и протягивает:
— И не смотри так. Я не знала, что ты приедешь.
Помнит.
Она помнит, и мне становится теплее…
Подхожу к барной стойке-столу, сажусь на высокий стул, на соседнем уже восседает Алиса.
— А что не так? — сразу же спрашивает в лоб.
Мои губы трогает усмешка. Любопытная какая…
— Рыба — это яд и мрак, — отвечаю спокойно, потом добавляю, — Ничего страшного. Я просто не буду ее есть.
Поднимаю глаза, и мой хрупкий мир разрушается на части. Кто бы мог подумать, что как только я расслаблюсь, произойдет то, чего больше всего боюсь. Да?
Но это происходит.
Маня смотрит на меня так, словно я самый последний обмудок из всех самых последних обмудков на этой грешной земле.
Не понимаю.
Хмурюсь, теряюсь. Потом ощущаю соседний взгляд, перевожу на него свой. Алиса глядит на меня во все глаза, как будто я произнес… а что я такого сказал, собственно?
— Что? Я не люблю рыбу.
Мелкая внезапно поджигается, резко переводит внимание на Машу и кивает.
— Я тоже не буду!
— Алиса!
— Ты слышала, что он сказал?! Рыба — яд и мрак! Я не буду есть яд и мрак!
Ой, блеаааа… попал.
Застываю. Пугливо смотрю на Машу, которая вдруг как будто бы выросла в размерах. Примерно до состояния, что я так внезапно ловлю: словно мне снова лет шесть, кажется? И я отказываюсь есть уродскую, рыбную запеканку в садике. Притом, если что, это прямая цитата, за которую потом меня наша огромная повариха отодрала за уши.
Вот Маня даже при своей тонкой комплекции, сейчас очень напоминает мне эту самую повариху. Тетю Зою…
Не знаю, что сказать. Как тогда не знал, так и сейчас ничего путного на ум не идет. Я просто застываю, как испуганный кролик. Маша же давай раскачивать и без того хлипкую лодку…
Упирает руки в бока, взгляд делает строгим. Ну, из таких, под которыми поджилки потряхивать начинает. Я становлюсь еще мельче, хотя, казалось бы, да? Куда уж мельче, господи-боже.
— Он пошутил, — давит голосом, глазами убивает, — Тимур просто обожает рыбу.
Если честно, тут неслышно даже интонации. Особенно в последней сказанной фразе, которую Маня произносит сквозь зубы.
Помню… когда я наконец-то взял себя в руки после уродского запоя, стал читать классику. Никогда такого не было! Клянусь. Я пока учился в школе, прочитал, возможно, всего пару книжек, и то. Тяп-ляп. Остальное вывез на чистом фарте. Ну и девчонка со мной училась, которая жила в соседней квартире. Ее во дворе задирали за скобки на зубах и огромные очки, поэтому до школы я ее всегда провожал, а после уроков вел домой — чувствовал ответственность. Все-таки вместе в садик ходили…
Так вот. Она мне всегда пересказывала, о чем там или сям было? Что за «палата номер шесть», в чем смысл Мертвых душ… а Маня моя любила читать. Я помню, как привез ее в нашу квартиру, снятую еще моим первым тренером, а она первым делом свои книжки выставила на полочку. Ее, к слову, мало оказалось, пришлось ехать в мебельный и покупать еще одну, а потом согласовывать «дырки в стене» с арендодателем, но это не суть.
Маня всегда читала.
Потом со мной делилась. Возможно, хотела обсудить, но я очень много тренировался, да и… ну, положа руку на сердце, вновь был молодым и слишком… тупым, что ли? Короче, смысла не видел никакого. А однажды она мне сказала:
Я очень хотел разобраться в том, что я чувствовал на тот момент. Конечно, похожих слов я так и не нашел, зато перечитал очень много книг.
Так вот. К чему я это все рассказываю? Да к тому, что несмотря на весь свой приобретенный ум, я ощущаю себя просто дегенератом последним, потому что не понимаю всего, что здесь вообще произошло только что. Почему это произошло? Как я оступился на ровном месте? Две ноги, что ли, левые…
Раздается громкий звонок. Маня бросает взгляд в сторону комнаты, потом переводит его на нас, кивает.
— Я сейчас.
Уходит.
Дышать становится немного легче. Сижу хмурый, пытаюсь осознать, как вдруг меня пару раз толкает маленький локоток. Я опускаю глаза на Алису, а она неожиданно ближе двигается и шепчет.
— Я тоже не люблю рыбу, но это ничего. Надо потерпеть.
— Потерпеть?
— Мама говорит, что рыбу надо кушать, и я кушаю. Ненавижу ее кушать, но делаю. Она ведь старается… все время ищет какие-то штучки-дрючки, волнуется. Надо потерпеть. И я тебя научу, как это делать.
Прихожу в шок оттого, насколько взрослый человек сидит передо мной. И становится больно — Алиса не должна быть такой! Не должна! Где ее детство? Веселое, беспечное. Почему она должна знать все это сейчас?! Уже сейчас…
Отвожу глаза, не выдержав напора собственной совести, что прописывает мне еще один отличный нокаут. От такого потом в себя приходишь пару недель. Может быть, даже в больничке…
Плохо.
Все плохо.
— Самое крутое, есть рыбу во время болезни, — продолжает ребенок, важно расставляя стаканы рядом с тремя тарелками, — Но я поняла. Все дело в носике!
Она касается своей кнопки, потом смотрит на меня и улыбается снова.
— Если им не дышать, как во время болезни, ты не почувствуешь вкуса, и будет окей. Нормально. Хорошо? Не дыши носиком, Тимур. Не обижай маму.
Охо-хо-хо…
Я говорил про нокаут, от которого можно оправиться? Расплатишься парой недель в больничке, и нормально. А сейчас? Я получаю такой, от которого навсегда останешься овощем.
И я не чувствую вкуса рыбы дальше. Не слышу разговора. Алиса что-то жужжит, Маша ей подыгрывает, поглядывая на меня. Я лишь в тарелку. У меня внутри провал. У меня внутри каша.
Я будто стал овощем. Запертым в своем теле человеком… нет, зверем. Что мечется из стороны в сторону по клетке, орет, воет. И разобрать можно лишь один вопрос: как ты мог так поступить?! Как ты мог все пропустить?! Как ты мог струсить?!
Нет! Теперь я не имею права трусить.
Четкое осознание находит на меня подобно густому озарению. Я им захлебываюсь, как ненавистным киселем. А Маня говорит вдруг:
— Ну все. Пора ложиться спать, Алиса.
— Ма-а-ам…
— Ничего не знаю. Уже время, у тебя режим. Иди чисти зубки и…
— А я могу спать на новой постели?
Маня замирает.
Мне кажется, почему-то, что она ощущает, словно у нее что-то важное забирают. С интересом наблюдаю: о чем ты думаешь? Как справишься?
Она становится грустной, но кивает.
— Конечно. Я тебе сейчас постелю, пока ты будешь чистить зубки. Хорошо?
— Да!
Алиса энергично кивает. Глаза горят.
Наблюдаю, как ловко она слезает со стула, который ей явно неудобен и не по размеру, разворачивается в сторону коридора, как вдруг снова. Бьет меня под дых — замирает, разворачивается и смотрит точно на меня.
— А ты почитаешь мне на ночь?
Ощущаю очередной настороженный взгляд Мани, но Алиса смотрит так открыто, с такой надеждой… Я ее, конечно же, снова не понимаю. Молчу слишком долго. Опять задаюсь вопросами, на которые не имею возможности ответить:
Почему ты это делаешь?..
Он главный.
— Тимур? — тихо зовет меня Алиса, — Пожалуйста.
— Я не умею.
Выпаливаю быстро. Хмурюсь. Мудак. Мудак-мудак-мудак! Мудак!!! Разочаровал… расстроил. Разрушил! Тот маленький мостик, что смог бы когда-нибудь подвести к собственному ребенку.
Ну, точно! Был прав! Лучше бы и дальше молчал. Какой же ты…
— Я тебя научу, — радостно отвечает Алиса, потом подходит, берет меня за руку и тянет в сторону коридора, — Я все тебе покажу сама! Как надо!
Почему ты это делаешь?..
Снова пульсирует где-то в голове, но мне не к кому обратиться за помощью. Бросаю взгляд на Машу, она отвечает мне… с неожиданной благодарностью? Что? Значит, все правильно, да? Значит, я не облажался?..
Мне обидно.
Это иррациональное чувство ревности пожирает душу. Морщусь, хочется отплеваться, и лишь здравый смысл заставляет меня держаться на плаву.
Обидно! Но я же видела, как Алиска была счастлива сегодня. От матери такое не скроешь, ты всегда чувствуешь, если у твоего ребенка что-то болит, что-то случилось или он… так сильно счастлив.
Без понятия, какая вожжа попала под хвост Аксакову, но даже если он приперся сегодня случайно и остался тоже не по своей воли — пускай; у моей девочки будет в копилке хотя бы короткое воспоминание о ее отце. Хорошее. Я же не дура. Я знаю, насколько важна любовь родителей для ребенка, а отца для девочки? Оно определяющее. Без него совсем будет холодно внутри, совсем не останется никаких ориентиров… пускай. Пускай будет хотя бы маленькая кроха.
Или я себя обманываю?..
— Пиздец…
От неожиданного звука его голоса подпрыгиваю, вылив себе на футболку мыльной воды из кружки. Резко оборачиваюсь, шиплю.
— Можно ко мне не подкрадываться?!
Тимур озадаченно смотрит на меня. Кажется, слишком долго пялится на грудь — ежусь. Прикрываюсь руками. Он не имеет права больше смотреть на меня вообще! Тем более туда.
Лицо обдает жаром. Кажется, он доходит даже до кончиков ушей, и я отвожу взгляд, обжигаясь еще и о своё негодование. Дело ведь не только в стыде каком-то, подогреваемой пропастью между нами в семь лет. Дело и в том, что он… одним гребаным поцелуем стер эту самую пропасть! А я не позволю! Ни за что не позволю стереть эту пропасть и заставить меня, бившуюся в экстазе своих тупых чувств, забыть, как он поступил.
— Посудомойка есть.
Ох, пошел ты… посудомойка у него есть! А то я не вижу! Ослепла в лучах твоей славы… чтоб тебя.
Не умею ее включать! В таком ведь и не сознаешься — стремно как-то. Он вон как высоко взлетел — посудомойка у него есть! — а я себя ощущаю деревенской идиоткой из-за того, что так и не смогла в ней разобраться.
Кажется, мы поменялись местами.
От этого хочется смеяться, ведь раньше все было совсем наоборот… Я была любимой дочерью родителей, приехавшей в их захолустье из большого города. Я видела море, у меня были дорогие, хорошие вещи. У меня было образование! А он что? Я хорошо помню, как старалась не говорить лишнего, чтобы не зацепить нечаянно, не тыкнуть носом его в нищету, за чертой которой Тим жил когда-то.
А что же сейчас?
Да… мы поменялись местами, и это горько. Честно, я не думала, что это может быть настолько отвратительным ощущением — ощущать себя ниже уровня его моря, и будто бы нежелательным, грязным элементом потрясающего интерьера с картинок в интернете. Словно взяли грязный диван и поставили посреди идеальной комнаты, и ты — это тот самый диван.
Ежусь сильнее. Тимур тихо вздыхает, обходит кухонный гарнитур и останавливается рядом с мойкой.
— Я сам, — двигает меня по-хозяйски.
Резко вскидываю взгляд, готова его просто задушить! И все! Все! Лишь бы не показывать, как от короткого ощущения его тепла на моей коже, меня дернуло изнутри мощнейшей лавиной.
Аксаков склоняет голову вбок, улыбается совсем еле различимо. Странно, но без агрессии — хотя, да? Куда бы она делась? Наверно, меня перекосило, раз я вместо злости вижу в нем тепло?
Неприятно.
Ежусь, но глаза из принципа не отвожу. Цежу. Сквозь зубы.
— Я могу помыть посуду. Спасибо.
— Не сомневаюсь, но ты готовила рыбу. Вонять будет в любом случае, так что лучше воспользоваться благами технологий, ага?
— Я...
— Мань. Дай, пожалуйста, мне.
Какой бессмысленный спор. Хмыкаю, поднимаю руки и уступаю — делаю шаг в сторону. Хочешь?! Кушай. Мне плевать.
Я тут решила побыть взрослой. В кои-то веки.
Тишина. Ее разрывает только тонкая струйка воды и тихие стуки приборов о тарелки. Тимур спихивает остатки пищи в целлофановый пакет.
Очень хочется засмеяться.
Я так всегда делала. Когда-то. Да и сейчас тоже, чего скрывать? Сначала в пакет, потом завязать, потом в мусорку. Так не будет вонять, как мне всегда казалось.
Молчим.
Смотрю перед собой, медленно закипаю. Опять же, я очень хочу побыть взрослой, да и не будем отрицать. В вечных скандалах ближайшие несколько лет пройдут сложно, а я устала от сложностей. Наверно, надо налаживать отношения, хочу я того или нет. И Алиса… серьезно. Это невозможно отрицать — она к нему уже привязалась, пусть этот сухарь на нее вообще не обращает внимания и…
— Я не понимаю, — снова неожиданно произносит он.
Вздрагиваю. Злюсь. Резко перевожу взгляд, чтобы нахамить, ударить побольнее, сославшись на травму головы, как на его основную профдеформацию! И да. Я вполне серьезно собираюсь ущемить его очередной подковыркой «по больному месту», так как прекрасно знаю, что Тимуру очень неприятно, если кто-то считает, будто он тупой. Особенно если связать это с его работой — полыхать будет знатно! И да, я в полной мере отдаю отчет в том, что я непременно получу за это по заднице ответным ударом под дых, но… не происходит ничего.
Я не могу вымолвить ни слова. Застыла. Стою и смотрю на него, а он… уперевшись в кухонный гарнитур руками, закрыл глаза, голову опустил.
Стоит.
Как в какой-нибудь сцене из душераздирающей мелодрамы, ведь это так и ощущается! Внутри… понимаете? От него волнами исходит боль, а я ничего с собой сделать не могу. Я верю. Я ведусь. И сердце мое начинает биться быстрее…
— Не понимаю… — хрипло продолжает он, мотая головой, — Серьезно. Я вообще не понимаю…
— Чего?
— Да ее!
Тимур открывает глаза и слишком быстро переводит взгляд на меня, а там… чистая, открытая душа. Никаких стен. Никакой игры. Там он, и я это вижу…
Он мне доверяет.
Закрытый на сто миллионов замков, жестокий, злобный Буйвол… вдруг превращается в моего Тимура. Мужчину, которого я так безумно любила. Тот, кто мне доверяет. Снова. Душа это чувствует, а душу, как известно, не обманешь…
— Я не понимаю Алису. Почему она тянется ко мне? Почему она… так открыта? Почему она улыбается? Почему не злится?
Замолкает. Ждет. Ответа? Моего? Не понимаю...
Растерянно моргаю, Тимур хмурится сильнее.
— Серьезно. С ней же все в порядке! Она умная, я это сразу понял. Умная девчонка! Так почему она себя так ведет? Почему ходит вокруг меня кругами, почему рассказывает мне сокровенное? Почему она мне доверяет?..
— Потому что… ты ее отец?
Выходит вопросом, и я на мгновение пугаюсь, что он снова ведет какие-то игры. Откуда я могу знать, что в голове у теперешнего Тимура, для кого карьера так много значит, правильно? Я же должна быть умной. Мудрой. Я должна! Господи! Перестать думать тем, чем думала семь лет назад, пока его любила!
Пока? Хах...
Неважно! Я должна была повзрослеть! А что вместо того? Даю ему возможность, чтобы усомниться в его отцовстве? Что, если это все игра? Просто очередной шанс меня подставить? Слить банально? Вот сейчас он расплывется в жестокой улыбке и холодно отчеканит очередной бред типа: ха! Я так и знал. Это не мой ребенок, пошла ты, Маша, в жопу!
Но душу не обманешь…
Взгляд Тимура не меняется. Он морщится лишь на мгновение, а потом громко выдыхает «ха!».
Глаза резко округляются. Он тут же оборачивается и застывает, глядя на темный коридор, ведущий к спальням.
С ума сошел?
В первое мгновение его поведение еще больше сбивает меня с толку, и только потом становится немного теплее… я легко улыбаюсь и издаю тихий смешок. Натуральный.
— Она не проснется.
Аксаков недоверчиво косится в мою сторону.
— Серьезно. Если было много впечатлений, и ее выключило — война не разбудит. А у нее было много впечатлений…
Его взгляд меняется. Мне становится неудобно за то, что я невольно (на этот раз точно) подчеркнула отношение к дочери.
Вздыхаю, беру тарелку и начинаю скидывать остатки еды в пакетик, наскоро добавляя.
— Так что… расслабься.
Тимур продолжает на меня пялиться. Мне это не нравится. Резко хочется спрятаться, но это первый разговор за все время в адекватных оттенках, да и потом… если честно, я вижу его смятение, и мне жалко. Конечно, я прикрывать буду свое желание его вытащить, помочь, Алисой и ее интересами. До конца своих дней! Но… мне вдруг становится его жалко.
И на губах горит вопрос… ты ее боишься?..
Но я молчу. Точнее, говорю другое.
— Возвращаясь к твоему вопросу, чему ты удивляешься? Бабушка скармливала ей твои бои, ты стал ее кумиром, а тут оказывается, что ты ее отец. Она тебя ждала.
— А я не приезжал.
На мгновение замираю. Вилка чуть не падает из рук, но что тут скажешь?
— А ты не приезжал.
— Я думал, что так будет лучше.
— Ха, интересно…
— Серьезно. Не буду врать, что думал только о ней. Я думал, что будет лучше и мне…
— С этого стоило начинать, — не могу сдержать яда, но Тимур его даже не слышит.
— Но я думал, что ей тоже. Что я могу дать ребенку?
— Господи… — только не этот бред.
Опускаю руки на гладкую поверхность, поднимаю глаза и устало вздыхаю еще раз.
— То есть, твой продюсер был прав? Ты боишься ее?
Тимур морщится на миг, потом прищуривается резко.
— Когда он это сказал?
— Это важно в контексте нашего разговора?
Снова морщится; ему что-то не нравится, но сейчас, судя по всему, не время выяснять, что именно. Аксаков складывает руки на груди.
— Дело не в том, что она ребенок. Дело в том, что она
— Поэтому ее нужно отталкивать и игнорировать? — искренне недоумеваю, — В чем логика?
Помедлив, Тимур облизывает губы и тихо, хрипло произносит.
— В том, что я своего отца ненавидел. Кажется, даже вспомнить не смогу ни одного момента, когда я его любил. Лучшее время для меня — его отсутствие. Самое лучшее? Когда его закрывали за дебош. Или когда он сдох.
— Но ты не твой отец!
Повышаю голос. Меня начинает накалять — его тоже. Глаза вспыхивает, губы разрезает колкая ухмылка.
— Помнится, ты говорила иначе.
Пошел ты!
— Ты знаешь, что я несерьезно! — выпаливаю в запале, — Я хотела сделать тебе больно! Потому что ты это заслужил! Ты повел себя тогда, как гандон, и сейчас тоже сделал не лучше! Ты…
Спокойно.
Закрываю глаза, надуваю щеки.
Тише. Ты же взрослая, помнишь? Помнишь, твою мать?! Угомонись! Ни к чему рассказывать ему свои обиды, тем более что они не являются ни для кого секретом.
Остынь… серьезно, прекрати. Зачем?..он не оценит. Тем более, это снова приведет тебя в бездну: выяснять мертвые отношения? Да, они живы для тебя, но для него-то нет! В отличие от твоей тупой головы, он свою освободил и пошел дальше… так что, прекращай. Оставь хотя бы весь свой сердечный бред втайне.
Снова беру тарелку и бормочу под нос:
— Неважно. Она к тебе тянется, это факт. В твоих руках, как сложатся ваши отношения. Ты можешь стать нормальным в ее глазах, опорой и важным человеком, или ненавистной фигурой, чье отсутствие она будет отмечать, как праздник. А теперь, если тебя не затруднит, покинь помещение.
— Выгоняешь меня из собственной квартиры?
Щелкаю языком. Глаза не поднимаю — ни за что! Если остался хотя бы один процент на то, что он тоже что-то там не забыл, прочитает все в моих глазах. Как я прочитала… ведь когда-то мы так умели.
Чувствовать друг друга слишком хорошо… как самих себя.
— Ты сам предложил, и я считаю, что это хороший выход. Боишься? Не готов снова? Иди. К Лиде, или куда ты там прячешься? Я тебя умолять и удерживать не буду. Спасибо, что поборол свой страх сегодня, но…
Горячие пальцы касаются моего подбородка. Я вздрагиваю, неосознанно подаюсь назад. Дальше. От опасности… как можно дальше! На чистом подсознании.
Его прикосновения — яд. И он сам для меня яд. Я себя не контролирую, мы же уже это усвоили. Подумать только! Чуть не отдалась ему на капоте машины посреди трассы, ну серьезно! Где был твой мозг?! Психопатка…
Так что нет. Дальше-дальше-дальше. Он для тебя — яд для мозгов и здравого смысла. Ты от него зависишь. До сих пор на нем сидишь, как на героине. Даже Эдвард Каллен по сравнению с тобой более адекватный со своей тупой Беллой, чем ты с этим прокля́тым мужиком, но…
Пальцы предугадали меня, рассекретили. Схватили сильнее и заставили поднять голову.
Разряд, и что-то буквально ощутимо отключилось.
Щелчок! И что-то отключилось! В голове! Возможно, инстинкт самосохранения…
Я застываю. Смотрю ему в глаза, память оживает…
Его старая квартира много лет назад. Молодой Тимур. Нервничает. Бегает. Убирает, хотя у него дома было очень чисто. Бедно, скромно, но чисто…
Его мама, которая работала в ночную смену.
И мы одни.
Я слишком хорошо помню, как мы провожали тот день, сидя на подоконнике в его комнате. Он играл на гитаре. Очень топорно, запинаясь, а мне казалось, что лучше всех! И главное, так талантливо, аж до мурашек…
И я помню, как поцеловала его сама. Помню, что постель его пахла дешевым порошком, но была любовно отглажена и застелена. Сразу видно, мама о нем заботилась…
«Ты уверена?» — тихий шепот на ухо.
«Да», — мое уверенное, громкое согласие…
Я помню все. И сейчас, глядя в его глаза, мне кажется, что это случилось вчера…
Тимур проводит большим пальцем по моей щеке, хмурится. Мне кажется, что наши мысли сейчас сталкиваются, создавая из пепла мир на двоих, который был разрушен…
— Нет Лиды, — выдыхает хрипло.
Что?
— Ч-что?
— Мы поставили точки.
Это мгновение длится целую вечность. Мы смотрим друг другу в глаза, и я почти готова умолять.
Остановись.
Не делай этого.
Ведь я знаю, что он хочет сделать!
Глаза Тимура потемнели. Дыхание стало тяжелее, глубже. Температура словно возросла! Или это моя? Как вечная реакция на его близость?..
Не делай этого…
Молю, почти становлюсь перед ним на колени! И умоляю! Не делай. Не разрушай тот хрупкий мир самообмана, где мне так просто спрятаться и думать, будто бы я сильная, я независимая, я тебя забыла и отпустила. А это не так! Я ведь люблю тебя до сих пор, и все мои попытки начать другие отношения поэтому разбивались о скалы правды, где у души и тела уже есть хозяин. Не делай этого! Оставь мне хотя бы возможность притворяться женщиной, которая любит и ценит себя. Пусть это ложь, но так мне проще…
Не делай этого…
Молю мысленно, а вслух ничего не могу произнести. Слова забылись, предложения стерлись — стена. Я будто сама себе стену воздвигла, словно оберегая этот момент! Когда все пойдет по наклонной…
Тимур резко подается мне навстречу. Через мгновение его губы впиваются в мои, подчиняя и разрушаю выдуманный мир, заменяя его миром настоящим.
У меня сердце в груди взрывается. Кожа вся в мурашках. Голова ватная! Ноги тоже.
Подкашиваются…
Дурею.
Пьянею.
Вцепившись ему в плечи, отвечаю жадно. Пью. Словно не было воды всю мою жизнь, а вокруг жара под сорок градусов! Жарит кожу, сушит, убивает. Он — спасение! Он один мое спасение…
Хочется рыдать.
Ощущаю его руки, ногти на моей коже. Тимур рычит, резко поворачивает меня спиной к кухонной гарнитуре, забирается под влажную футболку. Давит. Его эрекция впивается в живот, и от осознания того, что она моя! Что я все еще могу ее почувствовать! Я! Не кто-то там, а я! Меня плавит, как масло на горячей вафле…
Такой бред.
Какой же это бред… что я творю?
— Нет, подожди, — упираю руки ему в плечи, кое-как прихожу в себя и отстраняюсь.
Дышу через раз.
Его мелко потряхивает, но Тимур подчиняется. Он упирает лоб мне в макушку, запирает в капкане своих рук, расставив их вдоль моего тела. До скрипа сжимает угол стола, кивает.
— Прости.
— Это неправильно.
— Знаю.
— Нам нельзя.
— Хорошо.
— Плохо кончится.
— Плохо…
Разговор — дерьмо. Слов по-прежнему нет, как, собственно, и смысла.
Я хочу его. Хочу его рядом. Хочу и все тут! Хоть сдохни! Как ненавидела раньше, так сильно сейчас нуждаюсь. До сих пор ненавижу, конечно! Или… уже нет? Так странно. Я его ненавижу? Или семь лет разлуки выжгли эти чувства из меня, как раскаленная кочерга отраву?
Отстраняюсь. Хочу заглянуть в глаза (зачем?), и хочу ли?
Что я делаю?..
Мы снова сталкиваемся взглядами.
Еще одно мгновение.
И я снова целую его так же страстно, как только что. Как семь лет назад. Даже больше… как почти девять лет назад впервые. Или тогда? В его старой комнате на старой кровати с пружинами вместо деревянных ламелей?
Уже неважно… и то, что я потом сгорю в собственных проклятиях, тоже…
Тимур подхватывает меня под колени, продолжает целовать. Несет.
Коридор.
Босые ноги по полу.
Спальня.
Холодные простыни, от которых уже через мгновение поднимается пожар. Я стаскиваю с него футболку, он с меня мою — в сторону. Неважно…
Ты разрушишь меня, как тогда. Я знаю. Но ничего не могу с собой сделать. Я так по тебе скучала…
— Ты меня уничтожишь, — хрипло шепчет мне на ухо неожиданно, сменяя хриплый голос поцелуями, — Ты меня убьешь, Маня. Убьешь… но мне плевать.
Тимур медленно отстраняется, заглядывает мне в глаза. На дне я вижу боль, но откуда она? Не понимаю.
Не могу осознать.
Не получается думать…
— Я люблю тебя. Это выше моих сил — не любить тебя… выше моих сил.
Теряю дар речи. У меня в голове хаос из острых мыслей. Пчел, которые ранят изнутри, а сказать я снова ничего не могу — смотрю на него и ощущаю слезы. Тимур проводит пальцами по щекам, горько усмехается.
— Не плачь, Маня. Прошу тебя, не плачь…
Он подается плавно вперед. А я прижимаюсь к нему, вонзая ногти в спину. Закрываю глаза. И ощущаю себя наконец-то целой…
Медленные толчки. Нежность. Его губы касаются моего тела, его руки берут в кокон. Защищают. И каждое мгновение рядом — лечит.
Я плачу.
Я не могу не плакать. Некрасиво шмыгаю носом, а он не морщится. Ему не противно. Не страшно. Он все это на себя забирает и словно хочет быть только ближе.
Каждый миллиметр моего тела хочет — его пальцы везде, его губы догоняют. Шепот… тихие стоны. Поцелуи.
Как ты мог так со мной поступить?..
— Прости меня… я так ошибся тогда. Прости меня, Маня. Прости…
И как сказать тебе, что я простила тебя сразу? Что я простила бы тебе все что угодно, если бы ты попросил тогда?..
— Я такая дура…
Прижав простынь к груди, сижу на постели. Пальцы в волосы, в глаза посмотреть невозможно! Мне стыдно.
Перед собой.
Конечно, я так и думала, что так будет. Возможно, выражение о том, что сожалеть проще по сделанному, чем пропущенному — бред. Либо тот, кто придумал эти слова, никогда не занимался резким, необдуманным сексом с бывшим. Как знать?..
— Что я творю?
Риторический вопрос. Но на него звучит неожиданный ответ…
— Я тебе не изменял.
Он застает меня врасплох. Я замираю, потом медленно оборачиваюсь, и все словно во сне. Тимур лежит рядом, закинув руку за голову. Смотрит на меня пристально. Холодно? Нет, сосредоточено. А я… лечу куда-то вниз…
— Что ты сказал?
Пара мгновений, пара пропущенный, сердечных ударов.
Аксаков облизывает губы и повторяет тихо, но по-прежнему уверенно.
— Я не изменял тебе тогда. Меня занесло. Я был в клубе, где позволил себе очень много лишнего. Я целовался. Я танцевал. На кураже от победы и от страха. Я обосрался и жестко налажал, но когда дверь в номер закрылась, я обосрался еще сильнее. Секса не было. Я ушел через три минуты к себе.
Не понимаю.
Слушаю его, кажется, но не понимаю! Сердце начинает биться так, словно ему сорвало крышу, пока изнутри поднимается волна.
И нет. Судя по всему, было бы логично предположить, что это волна радости и облегчение? Нет! Ха! Это совсем не светлые чувства…
Меня окатывает яростью.
Доходит медленно, но смысл доходит в полной мере. Злость становится гуще, ярче. Я в ней захлебываюсь и в следующее мгновение рвусь вперед.
Больше всего на свете мне хочется вцепиться в эту наглую морду! Чтобы получилось ранить так же сильно, как мне было больно! Семь лет!
Тимур это предугадывает. Он позволяет ударить себя один раз, а потом ловко перехватывает запястье, перекручивает меня, роняя спиной на взбитые простыни, нависает сверху.
Меня несет еще дальше. Я ору, болтыхаюсь. Матерюсь!
— Отпусти, сука! Немедленно отпу…
— Ты не дала мне даже слова сказать! — рычит он, сжимая мои руки еще крепче, — Сразу бросила мне в лицо свой лживый аборт! Что мне еще оставалось?!
— Сказать мне правду! Объяснить и…
— Ты идиотка, да? — его злость моментально трансформируется во что-то другоен. Что-то горько-кислое… больное.
Взгляд ломается.
И словно все, что было внутри… выливается на меня.
Душа рвется на части…
Он хрипло шепчет не прячась. Открываясь. Полностью…
— Как я мог сказать тебе правду, Маня?
— Словами.
— И что было бы потом?
— Я бы не ушла. Я бы… мы бы… все было бы по-другому!
— Как? — Тимур слегка мотает головой.
Его хватка ослабла. Она стала каким-то нежным утешением…
Он упирается в постель локтем, потом проводит пальцами по моей щеке, хмурится… словно борется с собой, но глаза подводят.
С губ срывается смешок.
Он трет их пальцами, падает на постель и ложится на спину, глядя в потолок.
— Фотки вылезли с самого утра. Я не знал, что ты видела, потому что ты не брала трубку.
— Я спала… меня тошнило, и я спала и…
— Я и этого не знал. Ты могла сделать все что угодно. Зная твой характер? Твою способность делать слишком резкие выводы? Ты могла… — Тимур переводит на меня тяжелый, печальный взгляд и коротко жмет плечами, — Я поверил, что ты это сделала. Я же сам тебя к этому подтолкнул своей конченой реакцией. И как бы я сказал тебе правду? После того как ты сделала то, чего явно не хотела делать? Ты же не хотела…
— Не хотела…
Аксаков коротко кивает.
— Что было бы потом, Мань?
— Мы бы разобрались и…
— Нет, я не об этом. Я о глобальном. Что было бы потом? С тобой? Узнай ты, что наш ребенок мертв… просто так?
По коже пробегают мурашки. Мне сложно это представить… даже не так! Я безумно боюсь думать об этом. Ведь Алиса жива! Жива! Она спит в соседней комнате своим убийственным сном маленького медвежонка! И я себя без нее не представляю…
В глазах начинает рябить. Я вижу сквозь пелену слез его горькую улыбку.
Тимур нежно касается моей щеки и шепчет.
— Ты бы себя возненавидела. Я это знал… и решил, что тебе будет лучше ненавидеть меня и никогда не знать правды.
— Поэтому ты не приезжал…
— Не только. Я знал, что назад пути у меня уже нет. Ты не простила бы никогда, да и как? Как вернуться после такого? Проще было все отрезать и сделать вид, что тебя никогда не было.
— У тебя неплохо получилось.
— Херня. Я подыхал без тебя каждый день. На все насрать стало. Все потеряло смысл. Карьера, машины, хаты — плевать вообще. Я побеждал, но больше мне это не приносило удовольствия.
С губ срывается нервный смешок, а саму изнутри трусит. Я моргаю, чтобы вернуть фокус зрения, и когда на его пальцы падают мои слезы, а я вижу Тимура, хмыкаю. Как бы невзначай, но на самом деле с огромным ожиданием… услышать то, что я так хочу услышать…
— Тебе напомнить, что я здесь в принципе из-за твоей дебильной Европы?
Аксаков улыбается, двигается ближе. Касается губами моего плеча, шепчет…
— Ты здесь не из-за Европы, Маня.
— Зачем тогда?
— Потому что у меня появился шанс вернуть тебя вместе с Алисой. Все исправить.
— Ха!
Он резко поднимает глаза, в который зажигается улыбка.
— Что?
— Кто сказал, что я к тебе вернусь?
— Ты любишь меня.
Нет!
Первый порыв отрицать жестоко! Но… я же взрослая, правильно? Поджимаю губы и веду плечами, чтобы сбросить его прикосновения, которые слишком сильно отвлекают.
— Одной любви недостаточно. Я тебе не верю.
— Тому, что я не изменял? Или…
— Или.
Отвечаю уверенно. Пока не разобралась на сто процентов, конечно, но душой так чувствую, то и транслирую. Тимур кивает пару раз.
— Это хорошо. Не верь.
— Не верить?
— Доверие не вернется сразу.
— Тимур…
— Знаю. Я дерьмовый вариант. Все еще плохой отец, и я без понятия, как стать хорошим. Мужем? Та же история. Но… я хочу попытаться. Я очень хочу научиться, Маня. Прошу только лишь о шансе…
Молчу.
Сердце бьется быстро-быстро, и так хочется…
— Не верь, — продолжает он, двигаясь еще ближе.
Нежным прикосновением убирает прядку волос за ухо.
— Не надо насиловать себя. Сразу не верь, но дай мне шанс. Пожалуйста. Я очень хочу попытаться, Маня.
— Я не знаю…
— Это уже не «нет». Давай слетаем куда-нибудь? Втроем? На море.
— Тимур…
— Одна неделя. Если ты поймешь, что я — провал по всем фронтам и лучше не стану, тогда я сделаю все, что ты захочешь.
Хмурюсь.
— Ты ничего не потеряешь…
Кроме сердца, которое даже после первого раза собрать воедино не получилось и за семь лет…
Отвожу глаза.
В окне темное небо и тяжелые, сбитые в кучу тучи…
— Мань…
— Неделя, — голос падает, — И если ничего не получится, если мы поймем, что это плохая идея — ты дашь мне деньги и отпустишь. Не будешь рвать мне душу больше; никогда.
Помолчав пару секунд, Тимур кивает.
— Хорошо.
Если честно, уже сейчас можно договор сворачивать. Он ведь ничего не добавил про…
— Но с Алисой я могу видеться?
Резко перевожу на него взгляд. Получив удар под дых…
— Что?
— С Алисой? Давай вынесем ее за скобки нашего договора, хорошо? Если ты не сможешь меня простить, я попытаюсь это принять, но она… Мань, я не хочу пропадать из ее жизни. Я хочу… быть с ней рядом. Позволь мне это, пожалуйста.
Сердцебиение пульсирует в подушечках пальцев. Он мысли читает?..
— Маш? Я...
Резко подаюсь вперед и целую его. Порыв души не сдержать, я ведь так об этом мечтала… чтобы он хотел быть с ней рядом…
Я сижу в темноте своей квартиры, шмыгаю носом. За окном слышны какие-то сирены отдаленные, возможно что-то еще — не знаю; меня с головой поглощает звук собственного сердца, которое колотится так быстро, так дико, так яростно, что, кажется, еще мгновение и лопнет.
Или лопну я.
Меня всю переполняет обида! Густая, липкая, горячая, как вулкан. Цепко осматриваюсь вокруг. Так хочется схватить какую-нибудь хрень, разбить ее, чтобы больно сделать! Но… к сожалению, мне нечего разбивать.
В моей квартире нет ни одной дорогой его сердцу вещи… увы.
Посильнее сжимаю кулаки. Ногти вонзаются в кожу, и я быстро стираю слезу со щеки, а память услужливо отнимает всякую возможность найти этот сакральный тормоз и выдохнуть.
Не-а… она не планирует выдыхать. Она, как и все мое нутро, будто бы требует сатисфакции, так что я вспоминаю…
Тимур позвонил мне сам и попросил о разговоре. С одной стороны, я была довольна. Он со мной не общался с тех пор, как его прошлое решило испортить будущее.
Я на мгновение замираю и прислушиваюсь к себе. Однажды у моей подруги было что-то подобное. Она встречалась с парнем, а у него внезапно выплыл ребенок. Я помню, как она убивалась из-за этого ребенка, помню, что ей было больно и обидно. Она злилась. Она ревновала. Что ощущаю я? Меня бесит эта девчонка? Или, может быть, ее мать?
Положа руку на сердце, нет. Это будет честно признать. Во-первых, я не больная на голову идиотка, чтобы ревновать мужчину к ребенку. Во-вторых, вы видели вообще его бывшую? Господи. Село. Мне ревновать к ней было бы банально неразумно.
Нет, меня бесит, что идеальный план пошел по одному месту, и теперь Европа «своими силами» все дальше и дальше. Считаю, что нужно будет обратиться за помощью к отцу, но как в этом убедить Тимура? Если он ведет себя, как придурок?
Дочка у него. Ребенок его. И что?! У всех есть дети! Я ему запрещаю, что ли?! Нет! Но головой-то тоже можно думать! На кону очень многое, включая мое место в бизнесе отца, и он это знает! Какого черта ведет себя так?!
Фу-у-у-х… ладно. Надо выдохнуть. Разговор на повышенных тонах и эмоциях не сработает. Я это уже давно знаю: Тимур в штыки сразу, в оборону, если начинаешь «по-у-ча-ть» его, как воспиталка из садика. Так он это называет — мою заботу так называет! О его, твою мать, карьере!
Ладно.
Тихо.
Серьезно, выдыхай. Эмоции уже взяли вверх, и я загадила многое, упустила контроль из своих рук, еще дальше хочешь?!
Надо быть кошечкой.
Киваю самой себе, потом поворачиваюсь и иду в спальню. Из гардероба достаю короткое платье, красивое белье, шпильки. Секс всегда был и останется лучшим способом спустить пар и найти общий язык с мужчиной.
Вздыхаю, на мгновение замираю. Ловлю странное ощущение, что делаю что-то неправильно и не так, но почти сразу же его отбрасываю в сторону — это все отец и его бла-бла-бла. Не позволю себя завернуть этими дебильными, психологическими приемчиками!
Только вперед. Только в бой. Я знаю, чего хочу, а главное: понимаю, как этого добиться.
Тимур приезжает примерно через пятнадцать минут после того, как я заканчиваю приготовления. Встречаю нежной улыбкой, поглубже затолкнув в себя негодования. Я уже знаю, что он не приехал в Опиум, и, наверно, эта деревня устроила ему очередной скандал? Скорее всего, так и было. Замечательно. Даже лучше мне, ведь я-то точно себя в руки наконец-то взяла.
— Заходи, я заказала еду и…
— Я не останусь.
Перевожу на него взгляд и застываю. Не сразу это заметила, но сейчас… о как. Выражение его лица максимально серьезное и какое-то виноватое.
— В чем дело?
По нутру пробегает холод.
Тимур запускает пальцы в волосы, проводит по голове, потом бросает короткий взгляд мне за спину.
— Давай зайдем, не на пороге же говорить.
— Нет, ты будешь говорить на пороге. В. Чем. Дело?!
Еще мгновение помедлив, он шумно выдыхает. Закрывает за собой дверь, опирается на нее спиной и смотрит точно мне в глаза — взгляд тяжелеет еще больше.
— Я приехал сказать… что наши отношения закончились.
Не понимаю.
— В смысле? С кем отношения закончились? — о нет! — ТЫ ПОССОРИЛСЯ С ОТЦОМ?!
Нет-нет-нет!!!
— Не смей даже говорить это! — вспыхиваю моментально, злюсь.
Гребаная бывшая. Гребаный ребенок. Какого черта?! Твою мать!!! Все мои планы насмарку!!!
Это возможно. Если эта дура устроила истерику, а отец этим явно был недоволен и надавил на него — это возможно! Тимур вполне мог психануть, наговорить много лишнего и… все испортить! Снова!
— Ничего страшного. Ничего страшного!
Жмурюсь. Дыши. Не забывай, что орать сейчас нельзя! Спокойно!
— Отец поймет, я…
— Лида, я говорю про наши с тобой отношения.
Замираю.
Глаза распахиваю и смотрю на него, совершенно сбитая с толку.
— Ч-что?..
Тимур тихо вздыхает. Жмет плечами.
— Я приехал, чтобы расстаться с тобой.
Мотаю головой. Делаю шаг назад.
— Что за бред?!
— Это не бред. Мне жаль, что… так происходит, и что я рушу твои планы, но по-другому уже не получится.
— Почему? — срывается с губ тихое.
Тим поджимает губы, потом наклоняет голову вбок и в тон мне отвечает.
— Мы оба знаем ответ на этот вопрос. Между нами нет любви. Ты хочешь доказать отцу свою профпригодность, а я… я люблю другую женщину.
Заставляю себя вынырнуть из пучины унизительного мгновения.
Злость заполняет каждый миллиметр моего тела! Аж тошнит, встав поперек горла комом.
Сука! Вот же… тварь! Любви у нас нет. Что за бред?! Какая хрень!
Резко хватаю бокал с вином, выпиваю его полностью, а потом швыряю в сторону. Он разбивается о стену и разносится на миллион осколков.
Нет любви…
Нет у нас любви! Откуда тебе знать, что я чу…
Застываю. Пару мгновений молчу, а потом до меня вдруг доходит кое-что, и, сорвав со стула пиджак, я хватаю сумочку и бегу к выходу из квартиры.
Откуда ноги растут… разве не ясно?! Нет, серьезно. КАК Я МОГЛА СРАЗУ НЕ ПОНЯТЬ?!
Я упрямо звонюсь в хорошо знакомую дверь. Когда-то я жила здесь, когда-то я была тут счастлива. А теперь я ненавижу эту квартиру, ведь в каждом ее сантиметре осталась только боль от того, чего больше нет и не вернуть.
Даже не про детство. Я говорю не про то время, когда проблемы были для меня чем-то, о чем я слышала только от взрослых.
Потому что кого-то.
Не чего-то уже не вернуть — а кого-то.
Замок проворачивается пару раз, дверь толкается вперед. На пороге стоит отец в серых спортивных штанах и без футболки.
— Лида? Ты… спятила?!
Он трет глаза, заспанный. Взволнованный? Нет. Мой отец никогда не волнуется. Знаете, что он делает? Молча ненавидит и обвиняет!
Я толкаю его в грудь и захожу внутрь, чтобы тут же уловить незнакомый, цветочный запах чужого парфюма.
Морщусь.
Опускаю глаза и вижу женские сапоги у стеночки. Так, знаете? Неловко, так притворно, слащаво, аккуратно поставленные, что меня начинает тошнить.
Поперек горла снова становится ком. Я моментально вспыхиваю, резко вскидываю глаза, а отец продолжает быть гребаной, бездушной стеной.
Он ведь знает, что я заметила.
Не даст обмануться в этом! Показательно-театрально проследил за моим взглядом, вернулся обратно к лицу и приподнял брови, мол, что?!
В этот момент мне хочется его убить. Возможно, глупо спрашивать, как он мог притащить какую-то суку в мамин дом?! Положить на
— Развлекаешься?! — выплевываю.
Он молчит. Даже ухом не ведет. Просто сложил руки на груди и молчит — сволочь. Как же я тебя ненавижу…
Иногда мне хочется, чтобы ты не был таким. Лучше бы ты орал, обвинял меня, высказался наконец-то! Черт тебя дери! А не пытал меня своей тишиной… ведь это хуже! Стократно хуже, когда на тебя вот так смотрят, молчат, но мысленно убивают…
Ладно. Это сейчас не имеет значения.
Я разворачиваюсь и иду на кухню, стуча своими шпильками. Отец бросает в спину:
— Обувь сними!
Пошел ты!
— Твоя сучка полы помоет, не переломится, — цежу, не оборачиваюсь, — Или не знает, где хранятся швабры?! Так я ей подскажу.
Поворачиваюсь. Мы сталкиваемся взглядами опять, и я добавляю мысленно, что я с удовольствием подскажу, где МОЯ МАМА хранила утварь для уборки. ЭТОЙ КВАРТИРЫ! СВОЕГО ДОМА! ГДЕ ТЫ, ГРЁБАНАЯ СУКА, ТЕПЕРЬ ТРАХАЕШЬСЯ С ЕЕ МУЖЕМ!
Отец щелкает языком, прерывая поток сознания. Отрывается от своего места, идет за мной следом. Я медленно опускаюсь на стул. Слежу за ним коршуном. Как он подходит к бару, берет графин с водой и наливает себе в стакан.
Не пьет.
Мой отец больше не бухает, как когда-то.
Но сейчас я знаю, что он очень хочет выпить.
— Что случилось? — звучит его тихий голос.
У меня по коже мурашки.
Я помню его другим. Клянусь! Я помню, как в детстве была для него принцессой, как он любил меня… но потом стал уделять меньше внимания. Бизнес. А затем вообще закрылся — после ее смерти я стала не принцессой, а причиной, по которой его жена больше никогда не улыбнется, не предложит блинчики на завтрак…
Резко увожу глаза.
Дыши.
Ты здесь не ради этого. Разговора все равно не получится. Ему плевать. Думаю, если бы мама любила меня меньше, он бы и вовсе выгнал меня. Вычеркнул из своей жизни. На хрен. Просто. Резко. Навсегда. Он так умеет.
Мой отец так умеет лучше всех остальных… не просто так его когда-то называли «Железом». Железо не страдает, не плачет, не жалеет. Оно вообще ни хрена не чувствует — режет, бьет, убивает. На этом все…
Да и какой смысл об этом говорить?..
Ничего уже не вернуть и не исправить. Я отчаянно стараюсь удержаться рядом, и это все, что мне осталось. Теперь нет даже этого… сволочь! Нет, ты просто тварь! Лучше бы сказал прямо. Лучше бы признался в лоб. Что ты все сделаешь, лишь бы выдавить меня из нашей семьи и никогда не вспоминать, что у тебя была дочь когда-то…
— Это ты настроил Тимура на этот тупой лад.
Отец оборачивается, вскинув брови.
— Прости?
— Несколько часов назад он заявился ко мне и выдал базу. Твою.
Пару мгновений помолчав, Григорий Анатольевич тихо усмехается.
— Мда-а-а… право слово, удивить меня у тебя получилось.
— Думаешь, я этого не понимаю?! Григорий Анатольевич!
— Думаю, вино — плохой советчик. Лидия Григорьевна.
Дергаю головой. Серьезно?! Стыдить меня вздумал?! Отнял! Увел из рук мой проект, а теперь… прикидывается?!
Больше всего на свете я хочу вскочить, вцепиться ему в морду ногтями и сделать так больно, как только смогу! Но это не вариант.
Все-таки вино действительно плохой советчик. Точно не в бизнесе. Чего я добьюсь? Железо ногтями не пробить, зато предоставить козырь в борьбе против меня?! Это легко может.
Что он скажет? Что так переговоры не ведут, и я опять не готова?! Сто процентов. Может быть, ради этого все и было сделано…
Нет уж. Обойдешься. Я тебе не предоставлю такой милости.
Холодно улыбаюсь, потом вскидываю голову, гордо подняв подбородок. Киваю.
— Я хочу, чтобы ты позвонил в Европу и организовал ему бой через свои контакты.
Григорий Анатольевич пару мгновений смотрит на меня, будто действительно не ожидал это услышать. Ха! Думал, сорвусь?! Никогда!
— Лида, я… задам один вопрос, — он чуть прищуривается, оставляя стакан в сторону. Потом делает ко мне шаг.
Голос тихий. Спокойный. Но такой, что бесит только сильнее! Словно я полоумная. Словно ребенок неразумный!
Пылаю сильнее. Аж кожа готова пойти уродливыми язвами…
— Ты для чего делаешь это, дочка? Уверен, Тимур сказал тебе правду. Он любит Машу и…
— Ну, конечно! По твоей указке он теперь резко воспылал любовью к детям и своей бывшей!
— Прости, мы об одном человеке говорим? К детям? Тимур любит детей.
— Кому ты рассказываешь эти сказки?! Тимур не любит детей! Тем более не собирался заводить своих!
— Ммм...как интересно. Ты вообще знаешь, с кем ты встречалась? Или он...
— Хватит! Я не собираюсь выслушавать этот бред! Естественно, я знаю, с кем я жила!
— Не жила.
— Чего?!
— Вы не жили вместе, Лида.
Шумно выдыхаю. Взгляд становится огнеопасным.
— Еще раз повторяю...
— А я еще раз уточняю. Ты считаешь, что я заставил его сказать это?
— Ой, не делай вид, будто я сказала что-то из разряда чего-то не-воз-мож-но-го! Даже не удивлюсь, если ты все продумал и спланировал изначально! Я…
— Ты… спятила совсем?! Что несешь?!
Я почти готова поверить тебе, но я не дура. Не дура…
Поднимаюсь. Тошнотворный аромат дешевых духов начинает доходить до сердца, и я хочу сбежать. Как можно дальше сбежать! Навсегда!
Выдыхаю.
— Просто сделай это. Или что? Зассал?!
— Чего я должен «зассать»?!
Того, что я справлюсь.
Хмыкаю, оглядываю его с головы до пят презрительно, а потом резко поворачиваюсь и чеканю каждое слово вместе с шагом.
— Просто сделай это, твою мать! И передай своей шлюхе, что духи у нее мерзкие! Воняет, как малолетняя потаскушка на дискотеке, где ее оттрахают все старшеклассники из курилки!
— Лида!
Замираю на пороге. Крыть начинает дико. И больно… так больно…
Оттого, что он идет дальше. Оттого, что он ее забыл и притащил в ее дом какую-то суку.
Оттого, что мамы нет больше, и это все — моя вина… даже его ненависть и пренебрежение — моя вина…
Поворачиваюсь. По щекам слезы стекают, я смотрю на отца своего и спрашиваю безмолвно: за что ты так со мной?..А от мольбы последующей голова взрывается изнутри:
Однако вслух говорю другое. Пропитанное ядом:
— У тебя сильно испортился вкус. Мама никогда не стала бы пользоваться такими отвратительными духами из гребаного массмаркета. И носить такую уродливую, дешевую обувь. Не удивлюсь, если и остальное у нее тоже ниже уровня моря.
— Ты переходишь границы.
— Ты их уже перешел, когда настроил моего подопечного на какой-то дерьмовый путь!
— С каких пор он стал
А ты?..
— Просто. Сделай. Если, конечно, не испугаешься, что я достигну успеха! А если боишься, то, может быть, просто скажешь мне все в глаза?! И расход?!
Отец молчит.
Я так и знала...
Усмехаюсь криво, киваю и цежу.
— Исправь все. Сделай это,
Хлопок двери!
А в лифте я сползаю по стене и задыхаюсь от рыданий…
Стою перед зеркалом в ванной комнате. На душе дикий тремор. Не знаю, куда себя деть, поэтому перекладываю косметику из косметички и обратно. Завтра мы едем к бабушке. А потом, по идее, улетаем. Тим хотел куда-нибудь далеко-далеко, но я настояла на чем-то поближе. Все-таки Алиса летает впервые, и я не знаю, как она отреагирует на самолет.
Это будет Турция.
Но пока есть бабушка, я не уверена, будет ли Турция…
Дверь открывается. Тимур заходит, сразу снимает с себя футболку и бросает на меня взгляд с легкой улыбкой.
— Она и трех страниц не послушала, сразу вырубилась. Прикинь?
На мгновение удается отвлечься от тяжелых мыслей. В ту трясину лезть мне совсем не хочется, и да, я признаю, что с радостью цепляюсь за этот спасательный круг своего рода — улыбаюсь в ответ.
— Я же говорила, что если ее измотать, она вырубается моментально.
А мы ее сегодня измотали. Три дня прошло после того разговора на кухне, после всех последствий того разговора в спальне.
Три дня спокойствия…
Тимур сказал, что он ушел от Григория. Успокоил.
Все-таки, как бы ты ни мечтал в юности о том, что ради тебя весь мир бросят, с возрастом приходит пониманием. Во-первых, финансовый момент. Но, во-вторых (и более «главных»), вот что выделяется: если ради тебя мужчина бросит свою профессию, из-за чего по итогу не реализуется… считай, тебе крышка просто!
Его амбиции задушат, злость, обида — туда же. По итогу тебя все душить будет, и он тебя просто сожрет. Это вопрос не «любви» и ко-ко-ко. Любовь здесь вообще ни при чем. Это жизнь, и таковы реалии: одной любви всегда будет недостаточно. Понимание приходит с возрастом, и, наверно, у меня уже «тот-самый-возраст», когда я наконец-то это пониманию. И принимаю.
Мы обсуждали наше будущее. Чего хотим? Что будем делать? Когда Тимур услышал о том, что я хотела уехать в Питер и связать свою жизнь с гостиничным бизнесом, он серьезно призадумался. Сказал, что это возможно. В Санкт-Петербурге тоже есть похожие люди, и, вполне вероятно, он сможет найти на них выходы, но пока мы об этом не думали всерьез.
Три дня мы наслаждались.
Сложно наверстать семь пропущенных лет, стереть прошлые ошибки и вовсе невозможно. Я не знаю, как буду ощущать себя дальше, и что будет дальше с нами, но я намеренно взяла этот небольшой «воздух» — в вакууме собственной боли устала вариться. Рядом с ним он стал еще более сжимающим и удушающим, так что да. Я допускаю ошибку? Возможно, но я взяла паузу и решила просто наслаждаться. Просто отойти в сторону и не пытаться переломить ситуацию, не пытаться плыть против течения! Я просто наблюдаю, и мне нравится… да, мне нравится то, что я вижу.
Алиса счастлива безумно!
Как только она услышала, что мы планируем небольшой отпуск — это все. Это взрыв, это смех, это планы. Алиса мечтала увидеть море, и вы бы видели, как ее глаза горели, когда она поняла, что он будет рядом… в тот момент. Момент первого «свидания» с морем — абсолютное счастье. Чистый детский восторг. Даже если у нас ничего не получится, у моей дочери останутся такие теплые, нужные воспоминания. Как у меня с папой — я тоже многое о нем помню. Бережно храню наши мгновения, как что-то невероятно ценное. Как свое сокровище…
Странно, конечно…
По итогу самое ценное, что у нас есть — это моменты. Отпечатки других людей, важных нам людей! На наших жизнях. Ты можешь быть безумно богатым, иметь квартиру в центре Москвы, Порше — крутой, дерзкий спорткар, и не иметь при этом ничего.
У Тима ничего нет.
Я вижу это каждый раз, когда смотрю ему в глаза. Он просит рассказать об Алисе, показать фотографии, и жадно ловит каждое мое слово. Стены его пали. Разрушились, и он снова — он. Я вижу его душу, чувствую ее уязвимость и огромный пласт боли и сожалений.
У меня нет ни хрена. Квартира в мелком городке и небольшие сбережения «на черный день», и все. Ничего роскошного, ничего богатого, но при этом у меня есть все — каждый момент с нашей дочерью. Ее первый шаг, первое слово, первый ее зуб. Первая проказа — неважно! Все это мои сокровища, и я внутри целая, полная. Вне зависимости от разбитого сердца — я целая, а он?..
— Мань, ты тут? — тихо зовет меня.
Я пару раз моргаю, слабо улыбаюсь. Киваю. Отвожу глаза.
Нет, не получается отвлечься, ведь правда в том, что я безумно боюсь завтрашнего дня. Точнее, его реакции. А еще точнее — реакции бабушки.
За все эти годы она вылила на него очень много помоев, и, думаю, как только она узнает, что ее план породниться с местным строителем Иваном, рухнул — их будет еще больше. Бабушка точно не одобрит моего решения. Ей не понравится, что сердце мое снова сделало неправильный выбор, и мне страшно. Страшно, что она наговорит кучу плохих вещей, а он не выдержит и уйдет…
Я боюсь, что мост, который мы только начали восстанавливать друг к другу, рухнет.
С одной стороны, что я могу сделать, правильно? Возможно, нам просто не судьба, и если я с первого раза это не поняла, то какие проблемы? Судьба с радостью повторит урок. И это снова будет больно! Я знаю. Ведь не разлюбила… черт возьми, не знаю, как это возможно, но я не разлюбила!
Это будет больно… но закономерно, если уж так все. Некоторым людям необходимо несколько раз наступить на грабли, а кому-то даже отплясать на них, чтобы уже окончательно дошло!
Но с другой стороны… я так не хочу, чтобы все кончалось… мне наконец-то тепло. Мне хорошо и спокойно! Засыпать рядом с ним, ощущать его руки, запах мой родной…
В носу начинает колоть. Руки сводит. Я еле сдерживаюсь, чтобы не заплакать, а Тимур вдруг делает ко мне шаг. Он обнимает и шепчет на ухо:
— Не волнуйся, Маня. Я не боюсь твоей бабушки.
Откуда он знает?!
Резко поднимаю глаза, шмыгаю носом. Аксаков смотрит на меня через отражение зеркала, улыбается. Просит одними губами:
— Не плачь.
— Откуда ты знаешь, о чем я думаю?!
— Просто знаю?
— Я серьезно, — быстро стираю слезы, Тимур кладет руку мне на подбородок и заставляет повернуться.
Глаза в глаза.
И это опять удар в удар; аж до основания души моей. До мурашек, до мушек перед глазами: ток, тепло и бесконечное притяжение…
— Я знаю, как твоя бабушка ко мне относится, Маня. Несложно догадаться, что ты волнуешься — ты всегда волновалась. Но я ее не боюсь. Я готов.
— Она будет…
— Я знаю.
— И потом…
— Я знаю, — повторяет с тихим смешком, потом просто жмет плечами и шепчет, — Я все это заслужил. Все нормально.
У меня еще моря аргументов, но я не успеваю ни один даже сформулировать до конца — Тимур целует меня, и сразу глубоко. И сразу в самую душу, утягивая меня на дно. Поджигая.
До мурашек…
— Ничто и никто не заставит меня отказаться от этого, — шепчет он.
Целует снова.
Пальцы касаются края халата, ткань медленно тянется вниз. Страх внутри меня все еще есть, но я снова решаю, что поддаваться ему — бред. Да и могу ли?
Я так устала по нему скучать…
Даже если потом будет больно — плевать, это будет потом. В любом случае я не могу ничего изменить. Как будет, так будет. Что написано на твоей судьбе — невозможно избежать.
Поворачиваюсь. Запуская пальцы ему в волосы, чуть сжимаю, тянусь ближе.
Халат падает на пол. Через мгновение Тимур подхватывает меня под бедра, сажает на тумбу рядом с раковиной.
Мурашки становятся ярче. Внизу живота собирается плотный узел из нервных окончаний. Я вонзаю ногти ему в спину, целую. Я отдаюсь всей своей душой, как отдавалась когда-то, и как когда-то ощущаю себя в… безопасности. Не только физически, но и морально, ведь именно Тимур спас меня когда-то. Он вывел меня к свету от бесконечной боли, растерянности и непониманию…
— Мань… — зовет тихо.
Я чуть отстраняюсь и заглядываю ему в глаза. Снова вижу душу уязвимую, открытую. Тимур смотрит на меня, касаясь щеки большим пальцем. Его взгляд похож на все слова сожаления, извинения, участия — но он молчит. Есть такие разговоры, которые не нужно произносить вслух.
Я верю? Не знаю, но во мне появляется чуть больше от того, что было раньше. И наш мост друг к другу становится прочнее…
— Ну. Говори.
Сидя на бабушкиной кухне, я смотрю в окно. Там Алиса и Свят крутятся рядом с машиной Тимура. Под его пристальным вниманием — странным вниманием.
Аксаков снова нацепил свою броню, но она такая смешная…
Он немного отстранился от детей, сейчас больше похож на немого стража. Следит за обоими, Алиса бегает вокруг машины и, как принцесса, все показывает Святу. Хвастается. А он — на него смотрит со странной смесью ответственности и злости.
Что это?
Свят подходит к Алисе ближе — Тимур напрягается. А видели бы вы, как он отреагировал, когда дочка понеслась навстречу своему другу и набросилась с объятиями! Это, конечно, вообще… таким хмурым я никогда Аксакова раньше не видела вообще!
С губ срывается тихий смешок. Я подпираю рукой голову и, кажется, абсолютно готова к любым бабушкиным нападкам, но…
— А что говорить? Так и знала, что приедете, как Шерочка с Машерочкой. Надеялась только, что ты хотя бы потянешь немного. Чтоб знал в следующий раз, что творит.
А?!
Аж рот от неожиданности открывается. Я резко поворачиваю голову на бабулю, она жарит кабачки. Волосы седые покрыты платком, сама в своем любимом халате, а на кресле лежит сверток — новый пуховый платок. Тимур ей его привез. Она приняла, конечно, но сделала это, как королева — с высоко поднятой головой и взглядом, от которого все нутро сжимается сразу.
— Прости… что ты сказала?
Бабуля издает смешок, бросает на меня взгляд через плечо.
— Что думаешь? Я дура? Маня, ты себя переоцениваешь.
— В смысле?!
— Я тебе уже говорила. Ты не такая таинственная и загадочная, какой сама себе кажешься. Точно не для меня.
— Не…
— Думаешь, я не знала, что ты его любишь и ждешь?
К щекам тут же приливает кровь. Я краснею, но что ответить и как спорить — забываю…
Глазами цепляюсь за чашку с чаем. Хмурюсь слегка, бабушка тихо вздыхает и отворачивается обратно к плите.
— Женщины дуры, когда влюбляются. Не волнуйся, все мы через это проходили.
— И даже ты? — язвлю, но бабуля внимания не обращает.
Усмехается только. Почему-то горько…
— А что я? Не женщина? И я там отметилась, Маня. Дед твой… был тем еще мудаком, уж простите за мой французский.
Что?..
— Ты никогда не рассказывала, что он вел себя плохо с тобой.
— А зачем? — бабушка жмет плечами, — Дети не должны знать про отношения взрослых ничего, кроме того, что они друг друга любят. Остальное — только отношения взрослых, Маня.
Повисает тишина, которую разбивает только скворчащее масло. Я хочу ее поддержать как-то, но не знаю, что ей сказать. Да и нужно ли использовать слова в принципе?
Встаю. Подхожу аккуратно, а потом поднимаю ее за плечи сзади. Внезапно становится страшно: когда-то бабушка была такой крепкой, сильной, но сейчас… она стала такой маленькой.
Время неизбежно берет свое.
И мне больно. Почему-то кажется вдруг, что у нас осталось очень мало времени, а раньше я об этом никогда не думала… откуда сейчас это появилось? Меня заботили работа, финансы, мечты… в конце концов! Неужели из-за того, что Тимур снова рядом, я расслабилась? И из близорукой овцы стала… другой?..
— Прости меня, — шепчу тихо.
Бабушка сжимает мои запястья, вздыхает.
— За что, глупая?
— За все, бабуль. Я была с тобой грубой… порой. И ты так много мне с Алисой помогала, а я… не всегда это ценила.
— Ух, закрутила как! — бабуля поворачивается, улыбается мне тепло, — Может быть, оболтус не такой и оболтус, м?
— Бабуль…
— Не извиняйся передо мной никогда. Мы — родные люди, и все друг другу прощаем сразу. Так должно быть, и это правильно. Ты же на меня не обижаешься?
— Нет. И никогда на самом деле не злилась.
— Вот видишь?
— Я все равно хочу, чтобы ты знала: я очень тебе благодарна.
— А я будто этого не знаю! — бабушка ухмыляется, — Куда б ты без меня!
Через мгновение кухня наполняется мягким смехом. На душе становится легче… а потом я слышу шаги. Напрягаюсь по привычке. Бросаю взгляд на бабушку, умоляю ее безмолвно, так как узнаю эти шаги. Черт возьми! Я бы узнала их из тысячи…
— Мань?
Тимур заходит в дом аккуратно. Двигается скованно, будто за каждый вдох извиняется, а сам на бабушку с опаской поглядывает.
Она молчит.
Даже отворачивается к своим кабачкам, чтобы не мешать; чтобы его не смущать? Возможно.
Я улыбаюсь.
— Что? Достали тебя?
— Не в том дело.
— А в чем? — нутро внезапно сцепляется в пружину.
Наконец-то замечаю что-то странное во взгляде Тимура — а я знаю все его взгляды! И да. Там есть неуверенность, пугливость, но еще больше там… вины?
За что?
Что опять случилось?!
— Эм… мы можем… поговорить наедине?
— Идите, — бабушка отвечает за меня, — Детей в дом зовите. Кушать пора.
Повод есть — это хорошо, но я не двигаюсь с места. Меня изнутри страх сцепляет. Я вижу взгляд, вижу неуверенность, вижу вину — и кроет просто дико!
Что-то случилось; что-то случилось; что-то случилось!!!
Что?! Почему?! Когда?! За что?! Неужели хрупкий мир рухнет так скоро, и неужели судьба настолько жестока?
Тимур слегка кивает, делает шаг назад. Потом вовсе разворачивается и уходит — я вижу в окне его фигуру еще через мгновение. Он идет к детям, говорит им что-то, и Алиса кивает. Поворачивается к Святу, а я все еще не могу сделать вдоха! Потому что знаю. Я чувствую — снова конец, обвал. Все снова пошло не туда, или судьба решила вмешаться слишком быстро?..
— Ну и что ты стоишь? Иди, Мань.
— Он скажет что-то плохое, — шепчу.
Бабушка вздыхает, переворачивает кабачки, жмет плечами.
— Значит, скажет. И что? Ты не умерла в первый раз, не умрешь и сейчас. Тем более, должна признать, не такой он у тебя и плохой.
— Смешно.
— Я серьезно. Не похож на своего папашу — это факт, я была на его счет неправа. А без провалов никогда не бывает подъема.
Поворачиваю на нее голову. Бабушка мне улыбается слегка и кивает.
— Да, Мань. Такова жизнь, и жизнь эту по высоте только не пройдешь. Будут и черные полосы, и белые. Бежать от них, что ли, вздумала?! Я тебя плохо воспитала?
— Нет, но я просто не думала, что плохое начнется сразу.
— Ты еще не знаешь, что это плохое.
— Знаю, бабуль, — шепчу еле слышно, — Я по глазам его вижу все.
— Тем более не стой столбом. Если настолько сильно вы связаны, что ты по глазам его читаешь правду, тогда, что ты здесь делаешь? Я вот деда твоего никогда не читала.
— М?
— Только из койки вынимала чужой. Согласись, расклад намного хуже, чем у тебя — когда ты не знаешь, как тебя ударят на этот раз, всегда хуже. Иди. Не бойся. Переживем.
Внезапные откровения бьют наотмашь, и мне даже спорить не хочется. И трусить не хочется! Бабушка стала меньше, но я ошибалась: она все такая же сильная, смелая, а я что? Хуже?! Никогда! Не позволю!
Отрываюсь от своего места, расправляю плечи и киваю.
Встречу решение судьбы с высоко поднятой головой, и все тут! Только так. Только смело, как бабуля…
Иду за ним из дома, мимо пробегает Алиса со Святом. Она начинает тараторить о машине, о крутом Тимуре, но бабушка ее перебивает:
— Так, а ну! Кушать, а не болтать!
Виновато улыбнувшись, Алиса жмет плечами и тянет Свята вглубь дома: бабушке в нашем доме поперек говорить запрещается. Это знают все.
Я недолго смотрю в дверной проход, где они скрылись, оттягивая момент, когда мне снова придется смело встречать удары рока, но потом откидываю тяжелые мысли в сторону. Все-таки и правда: чему быть, того не миновать.
— Мне позвонил Гриша.
Прозвучала фраза, от которой, кажется, застыл даже ветер. Просто замер, заострив резкий запах грозы в воздухе — так всегда пахнет перед сильным ливнем. Напряженно.
Или это внутри меня все напрягается?..
Пару раз моргаю. Горло уже сжало, сердце почти остановилось. Информация очень сложно доходит до мозга, и на его сигналы речевой аппарат тоже отвечает со сбоями: слишком много вопросов.
Серьезно.
На меня будто обрушилась целая лавина вопросов! Зачем звонил? Что ему нужно? Вы же закончили деловые отношения, что тогда?! Это из-за Лиды? А вдруг она… не знаю, беременна?..
Я молчу. Ни слова сказать не могу — просто стою, крепко сжав себя руками, глазами хлопаю. Тимур смотрит на меня напряженно: как идентифицировать этот взгляд? Не понимаю…
В это мгновение растерянности мне кажется, что и связи нашей тоже нет — я не понимаю! И тогда он делает ко мне шаг, словно он все-таки это чувствует и тихо продолжает.
— Лида здесь ни при чём, он звонил по делу.
— По какому? — выпаливаю.
Вдалеке слышны раскаты грома — говорю же. Будет гроза…
Аксаков вздыхает, подходит ко мне, садится на скамейку, отклоняется вперед. Он упирает руки локтями в колени, сжимает пальцы в молитве. Молчит еще пару слишком долгих мгновений — а я жду. Сердце пришло в себя, горло отпустило. Это хорошо, что не по поводу Лиды, хотя и странно. Если я правильно поняла, Гриша легко отпустил Тимура. Не будет никакой кровной мести за обиду в сторону дочери, не будет ничего. Что тогда?..
Я хмурюсь.
— У тебя проблемы?
— М? — Тим поднимает глаза.
— Ну… по делу? Ты сказал, что вы разорвали отношения. Какое у него к тебе дело тогда?
— Он предлагает последний бой.
— Что?
Тимур вздыхает и отклоняется назад. Трет бедра, продолжая смотреть мне в глаза.
— Меня вышибли из Европы за поведение.
— Я это уже слышала.
— Ну да… в общем, Гриша тоже раньше там дрался. У него остались хорошие связи, и он договорился по поводу боя.
— С чего вдруг?
— Что?
— Ну… с чего вдруг такая честь? И почему это нельзя было сделать раньше?
— Потому что я не хотел.
— Что значит…
— Ты же имеешь в виду: почему я не попросил своего тренера напрячь свои связи, чтобы не исполнять в России? Правильно тебя понял?
— Ну…
— Потому что это были мои моменты, мои косяки. Я хотел все сам решить.
Эм… окей?
Ладно. Действительно «окей». Это на Тимура похоже. Уж слишком он всегда был независимым и яростным по поводу своих «косяков» — это шло всегда из детства. Ему казалось, что если его моменты будут за него решать, он станет похож на своего отца. Я не спорила. Признаюсь честно, мне это в нем даже нравилось. Так он казался мне ответственным, серьезным, но сейчас… все это просто странно!
Я опускаюсь на скамейку рядом, гляжу перед собой. Ветер поднимается. Точно ливанет.
— Я не понимаю, зачем ему это нужно. Ты расстался с его дочерью…
— Это здесь при чем?
— Ну как? — поворачиваюсь к нему и искренне не понимаю, — Разве ты станешь помогать по доброте душевной мужчине, разбившему сердце Алисе?
Тимур замирает. Мне кажется, что у него в мозгу что-то проносится, словно я сказала какую-то какашку! Вон даже. Морщится. Чего?
— Во-первых, я не разбивал никаких сердец, Маня. Мы с Лидой друг друга не любили, я же все тебе объяснил.
Ну да. Объяснил. И про семью ее, и про момент с матерью, и про отношения с отцом. Ну и что? Я искренне не понимаю вновь. По мне, так это странно — встречаться с мужчиной без чувств. Поэтому я все эти семь лет была одинока, ведь имела эти самые чувства к другому. Представить рядом еще кого-то было… не знаю, сродни насилию над своей душой. Кто по доброй воле будет насильничать над своей душой? Странно, но окей.
Тимур вздыхает. Снова морщится, а потом вдруг выпаливает:
— И вообще. Давай не будем про Алису и мужчин, окей? Рано еще.
Пазлы моментально сходятся. Я вспоминаю его лицо, пока он следил за детьми и своей машиной — так вот что это было? Как любой отец, ему неприятно думать, что у Алисы когда-нибудь появится мужчина?..
Мило.
Нет, серьезно. Это трогательно и мило, а я не могу сдержать улыбки.
Тим немного заводится.
— Что?!
— Ничего.
— Нет, что?!
— Тебе не кажется, что для этого еще рановато?
— Для чего?
— Для такого отношения к мужчинам рядом с Алисой.
Его взгляд моментально тяжелеет. Саркастичный, конечно, но внутри я чувствую угрозу: лучше молчи. Что тут скажешь? Приходится прикусить язык.
Я улыбаюсь чуть шире, из-за чего приходится прикусить губу и спрятать взгляд. Тимур продолжает меня своим препарировать — ладно, лучше перевести тему, или я точно взорвусь от смеха.
— Так что там с помощью?
— У нас хорошие отношения, вот он и помогает. Я много сделал для его семьи…
Это мне Тимур тоже рассказал. Ладно, могу согласиться. Допустим. Но…
Поднимаю глаза и тихо спрашиваю:
— И что теперь?
— А что теперь?
— Ты хочешь поехать?
Пару мгновений помолчав, Аксаков переводит все свое внимание с меня на горизонт с крутыми, черными тучами. Ясно…
— Дело не в том, чего я хочу или не хочу.
Да ну?..
— Бой очень перспективный. Жирный. Мне предлагают большие деньги. И еще немного хороших денег сверху. За рекламу, — вздох. Тимур снова возвращается ко мне, — Деньги сейчас будут очень кстати, Мань. У меня есть сбережения, но лучше, чтобы их было больше. Пока мы устроимся в Питере, пока я налажу мосты. Дай бог, может быть, и вовсе уедем в Европу — чем не жизнь?
В его словах много разума. Я знаю. Это действительно звучит очень здраво и логично, вот только… мне все равно обидно.
Настолько, что снова к горлу ком подкатывает.
Тимур берет меня за руку и продолжает. Он начинает описывать мне все положительные стороны этого решения, я киваю. Снова: разум согласен с каждым его словом! Ведь все они действительно звучат хорошо.
Деньги равно возможности. В нашем жестоком мире — это правда жизни. «Без бумажки, ты какашка» — и все такое. Без зеленой бумажки, вообще не жди ничего хорошего! И чем больше будет подушка безопасности, тем потом будет проще жить. Я все это знаю! А обидно все равно!
— …мы просто перенесем поездку в Турцию немного. Я сделаю дела, вернусь и полетим, Мань.
— Зачем ты мне это говоришь? — тихо спрашиваю.
Тим заглядывает в глаза.
— Как зачем? Мы теперь вместе, и я хочу услышать твое мнение.
Да ну? Правда? Ты же уже все решил...
Ну тише! Господи, тише… это же такая ерунда!
Молчу, борюсь с собой. Одна моя часть мечтает закрыть глаза, слушая разум. Вторая половина уже планирует, как разобьет гнома с маркетплейса ему о голову, потом топнет ножкой и пошлет на все четыре стороны! Потому что какого черта?!
Тише…
Я же уже не ребенок. Я должна быть мудрой женщиной. Умной женщиной! В конце концов! У меня разве есть возможность вести себя неразумно? И разве я не понимаю всего?..
— Мань, — чуть сильнее сжав мою ладонь, Аксаков обращает на себя внимание.
Я пару раз моргаю.
Хочется рыдать — но это малышка внутри меня, которая чувствует, будто ее снова задвинули на второй план. А разумная женщина улыбается…
— Хорошо.
— Ты серьезно не против?
— Ну… твои слова звучат разумно. Если мы хотим начать новую жизнь, нам нужно как можно больше денег. Когда нужно ехать?
— Сегодня вечером, — тихо отвечает он, — Если я соглашусь, уже завтра с утра состоится конференция.
— Конференция?
— Где мы обсудим условия и рекламные контракты, Мань.
Ясно…
Я киваю пару раз, горечь разливается и оседает на кончике языка. Обида. Это все она — я пытаюсь затолкнуть ее вглубь себя, но получается плохо. Мне снова хочется рыдать…
Нельзя!
Противная, но та самая мысль: как бы поступила бабушка?
Правильно. Смело, гордо и разумно. Вот и я стараюсь смело, гордо и разумно, а что там внутри? Пусть останется внутри. Во взрослой жизни иногда приходится так — себе на горло, чтобы потом все сложилось наилучшим образом. Это я тоже уже знаю. Чай, не маленькая.
Тимур захотел лично рассказать Алисе о том, что наши планы меняются, а я малодушно не была против. Если честно, даже не знаю, как могла бы сделать это и какие слова искать в такой ситуации. Отнимать счастье у своего ребенка — это как пройти все круги ада по очереди. Притом, возможно, в некоторых случаях несколько раз.
Это, кстати, именно такой случай.
Надо было видеть глаза Алисы, чтобы понимать, как она была счастлива. Наша связь позволяет мне не только видеть это, но и чувствовать, с какой силой моя дочь тянется к Тимуру, и я боюсь представить, как больно ей будет в момент, когда мечты обрушиться на голову.
Думаю, меня бы точно дернуло назад, только на этот раз хуже все было бы. Потому что это Алиса, а не я. Любая мать подтвердит: когда есть выбор, самой пройти через ад или пропустить через него собственного ребенка, ты всегда выберешь себя. Сука, абсолютно всегда! Но почти всегда сделать этого не можешь…
— Ну что ты сидишь как на похоронах, Маня? — ворчит бабуля, перекладывая кабачки в небольшую, железную форму с крышкой, — Да, неприятно. Обидно. Но он же не к бабе другой уходит, это работа.
— С каких пор ты его защищаешь?
Звучу тихо. Бабуля бросает на меня взгляд, потом морщится, отмахивается. Вопрос остается без ответа — тишина давит. Я наблюдаю за тем, как она укладывает бережно кабачки и курицу на дно контейнера, усмехаюсь.
— Ему?
Замирает на мгновение, снова морщится. Ясно. Ему. Сердобольная наша…
— Как трогательно…
— Ну жрать же он что-то должен! Маня, прекрати щас же!
— Алиса расстроится… — шепчу, увожу взгляд в окно.
Я жду их. Знаю, что доча расстроится и это мягко сказано — прям трагедия лопнет! А я хочу и должна быть рядом, чтобы ее подхватить… вот жду. Они уехали втроем. Тимур сказал, что отвезет Свята матери, и пока они будут ехать обратно, он поговорит с Алисой — а я жду. Сижу, ногти кусаю и жду.
Сердце болит…
Господи, ну сколько можно! Я действительно драматизирую ужасно!
Шумно выдыхаю, убираю руку от губ, поправляю волосы. Бабуля заканчивает с пайком в дорогу, ударяет ладонями по крышке и жмет плечами.
— Как отец он…
— Ба!
Я же пытаюсь! Можно не «жу-жу»! Хотя бы сейчас! Об этом!
— Можешь не делать этого?! Только что же…
— Да я не про его папашу, — склоняет голову набок.
Поднимаю брови.
— А про какого еще?! Про твоего?!
— Про твоего.
Что?!
По затылку ударяет растерянность абсолютная. Я даже чуть вперед подаюсь! Глаза выпучиваю и смотрю на нее, как на дуру. Что за хрень ты несешь?!
— И не смотри на меня так, — вздыхает она, отодвигает стул и садится рядом, — В свое время я просила его остановиться. Просила не лезть во всякие мутные схемы, потому что это никогда до добра не доводит! А он мне в ответ знаешь что?
— Что? — шепчу.
Мурашки.
Никогда раньше мы не говорили о родителях, но если делали это, всегда длишь в добром, хорошем ключе. Сейчас что-то мне подсказывает, все будет иначе. Я будто приближаюсь к тайне, которая давила на меня много лет, но ускользала, словно предрассветный туман…
Что ты имеешь в виду?..
Бабуля вздыхает и переводит взгляд на стену. Там на булавках висят фотографии. Больше всего, конечно же, изображений Алисы, но сбоку есть и мои родители — там они молодые, улыбаются. Папа обнимает сзади маму… когда я смотрела на эту фотографию, всегда видела их огромную любовь. Этого не видно пока, но там даже я есть! И да. Я всегда видела любовь, но было что-то еще.
Что ты имела в виду?..
— Он говорил, что это его шанс для того, чтобы вы жили хорошо, — тихо отвечает бабуля, улыбается печально, — Но я-то мать, я всегда знала, что он врет.
— Врет?
Бабушка резко переводит на меня взгляд, головой мотает, потом нежно обнимает мою ладонь и улыбается уже теплее.
— Нет, внученька. Не в том смысле. Твой папа действительно хотел лучшей жизни для вас. Он вас очень любил…
— Но что тогда ты имела в виду?
Помолчав, бабуля просто жмет плечами.
— Что он любил и себя тоже. Что он был эгоистом с большими амбициями, который слишком беспечно ко всему относился. Когда нужно было остановиться, эти амбиции не позволили ему остановиться, а потом все закончилось печально.
Я хмурюсь сильнее. Внутри, как будто кто-то задел струну, что-то дрожит.
Честно признаюсь, никогда раньше я не думала о своей трагедии так, а теперь… смогу ли когда-нибудь перестать?..
— Все мужчины эгоисты, Мань. Это факт. Но… Тимур твой особенно похож на твоего отца, что, само собой, неудивительно. Девочки всегда выбирают мальчиков, похожих на своих отцов…
Бах!
Я резко перевожу взгляд во двор. Алиса, понурив голову, идет к дому. Тимур растерянный за ней: сказал. Теперь не знает, как себя вести.
А потом меня ударяет в грудь ногой…
Он окликает ее. Дочка поворачивается, слушает, что ей говорит Тимур, а потом выдавливает из себя улыбку и отмахивается, мол, ничего страшного.
Мне в этот момент так хочется рыдать, господи…
Обычная сцена. Для кого-то я по-любому слишком драматизирую, но… дело в том, что я узнаю в своей дочери себя. Отец тоже так делал. Он обещал мне что-то, что редко сдерживал — у него всегда были дела, срочные поездки, встречи, какие-то разговоры. Я на месте Алисы была столько раз, и я так хорошо помню, как это больно… ощущать себя на втором месте.
Черт возьми! Она даже ведет себя, как я. Притворяется, прячет боль…
Когда Алиса заходит в дом, а Аксаков за ней, я буквально ощущаю каждую ноту этой обиды и боли. Бабуля что-то говорит про контейнер, Тимур отвечает ей, а я протягиваю руку своей девочке и шепчу:
— Иди ко мне…
Алиса сразу поддается. Она забирается мне на колени, прячет лицо на груди, пока я сжимаю ее в своих объятиях. Разрешаю ей побыть слабой, даже вру, когда повисает пауза, чтобы никто не задавал вопросов:
— У нее болит животик.
Но на самом деле знаю, что в этот момент рождается то, чего в ней быть не должно: компромиссы.
Я же такая же…
Чтобы сохранить отношения, вечно искала компромиссы. Сдавалась. Уступала. Прощала, когда меня ставили на второе место. Позволяла этому случиться! Черт возьми! Ведь думала, что это нормально. И мне так страшно было потерять Тимура, не быть его любимой, снова потерять человека, который был для меня самым любимым — я так боялась его потерять, что делала все это… как привыкла. С детства. Не показывая обиду, проглатывая ее, драпируя.
Так не должно быть…
Бабушка разливает чай, накладывает еду в тарелку для Тимура. Он говорит, что ему надо выезжать через час — а я понимаю, что через час мы с ним умрем окончательно.
Таков наш бесславный конец.
Я драматизирую? Нет, на самом деле, ведь все изменилось. В первую очередь мать всегда думает о своем ребенке, а уже потом о себе. Мать делает все, чтобы у ее ребенка складывалось все только лучшим образом для нее! И раз я знаю, насколько важно иметь правильные точки «любви», насколько неправильные точки могут разрушить твою жизнь — я выбираю. Ее, а не себя.
Кладу голову на ее, прикрываю глаза и шепчу про себя:
— Ты для меня всегда на первом месте будешь. Прости, что этого не понимала. Я была слишком молодой и неопытной, но я исправлюсь. Больше я не буду закрываться в коконе, а обязательно встречу мужчину, который будет безумно меня любить. Чтобы ты знала, как должен любить мужчина. И тебя он будет выбирать всегда — ты будешь для него на первом месте… чтобы знала: ты всегда должна быть главнее. Всегда! Вне зависимости от обстоятельств, моя душа…
У меня было безумное количество причин, чтобы ненавидеть своего отца. Побои, пьянки, крики — все это то, что лежало на поверхности, но самое смешное и самое главное, за что я его презирал — не они.
Нет, не они…
Момент, когда ты приходишь в школу на первое сентября, а твоих одноклассников провожают отцы. Или, например, детсадовский утренник? Много кто из папаш туда ходил, а я всегда один был. Часто даже без мамы, так как ее не отпускали с работы. Из-за него. Из-за того, что мой дорогой папаша вместо того, чтобы быть адекватным хотя бы на пару процентов, набирал кредиты в быстрых займах, а ей приходилось их выплачивать.
И во всем так!
Он всю дорогу только и думал о себе, и ни разу не был нормальным отцом — вот за что я его ненавидел больше всего! Сука! За то, что он никогда не любил меня. Ни денечка!
Я всегда думал, что буду другим.
Если мне суждено иметь детей, а как только появилась Маня, я в этом не сомневался все-таки, допуская подобные мысли хотя бы на мгновение — для меня они были подобны вечности! И я думал, что буду другим. Сейчас я себя другим не ощущаю…
До моей машины мы идем в тишине. За три дня я уже привык, что тишины у меня нет — ее всегда заполняла Алиса. Она много говорит, рассказывает, комментирует все подряд и звонко хохочет, а у меня от этого сердце тает, как масло на солнце.
Хорошо становилось, одиночество отступало… я был так счастлив эти три дня! И сейчас мне так горько…
Я же не дурак. Все понимаю. Обещал себе, ей пообещал, что стану лучшим отцом, но вот! Не прошло и трех дней, а я уже ее разочаровал…
— Ну вот, твой паек, — Марь Иванна сует мне контейнер в руки и даже, кажется, силится улыбнуться.
Я бы посмеялся в любой другой ситуации. Отшутился бы непременно! Но в этот момент не могу сказать ни слова.
И ощущение такое…
Вы помните перекрестки из сказок? Налево пойдешь — то-то, то-то будет; направо? Другое то-то, то-то. Когда мне в сказках такие повороты встречались, я любил фантазировать, чтобы сам выбрал. Часто там становился выбор между отношениями и деньгами — я всегда шел на деньги. Наверное, в этом нет ничего удивительного: дети, выращенные в обстоятельствах сплошных пробелов, слишком быстро понимают, что деньги — бензин для этого мира. Лучшее, что только может быть!
А может быть, и нет.
Но у меня, короче, так было. Я семьи не хотел — зачем? От нее одни только проблемы и боль. Честно скажу, что до Мани я не хотел и детей. Нет, все-таки не хотел… я в ней все это увидел, начал допускать, а до? Никогда! Семья — отрава. Я хотел денег, потому что видел в них самое важное. Это власть, а власть — это защита. Тебя никто и никогда не посмеет прийти и избить, чтобы харкать на пол кровью потом — если ты богат, никто не посмеет!
В деньгах я видел спасение. А потом у меня появились деньги, но счастья они не принесли. Мне душу на части расколотило, бросило в холодную яму. В одиночество — все было плохо!
Я не хотел семьи, но когда потерял ее, не мог дышать. И сейчас… я словно оказываюсь на перепутье, понимаете?
Маня не ставила условий, она меня отпустила. Она поняла, а я чувствую! Сука! Что мы стоим на перекрестке: то-то, то-то, другое то-то, то-то.
И Алиса…
Она не смеется, не говорит. Алиса цепляется за Машу и не поднимает на меня глазок своих. Ничего — тишина.
Я снова в этой бесконечной тишине…
— Позвоню завтра, — выталкиваю из себя.
Маша слегка кивает. Она тоже на меня старается не смотреть, и словно на нитке. Бред, наверное — зачем ей от меня что-то скрывать, да? Я же сам пришел с разговором, никаких тайн!
Да, это бред…
Я хмурюсь, увожу глаза в сторону.
Какой бред! Драма! Мы передвинем максимум на месяц поездку, а меня провожают, как в последний путь. Слезы, сопли, что это? Зачем? Для чего?
Бред…
Я разворачиваюсь, иду к машине, касаюсь ручки водительской двери, но вдруг… понимаю, что не могу открыть ее.
Просто! Не! Могу!
Да, я пришел с разговором, и Маша меня отпустила — да! А внутри стойкое ощущение того, что я совершаю ошибку.
И Алиса…
Я же хотел стать для нее лучшим отцом. Никаких разочарований, только поступки, чтобы завоевать ее доверие — и тут… бам! Это что? Скажи мне! Это последний бой?! Нет! Так какого черта ты делаешь…
С губ срывается смешок.
В башке встает образ моей дочки. Я говорю ей, что поездку придется отменить, а в ее глазах словно что-то рассыпется на части…
Сейчас в моих глазах что-то рассыпается. Песок, например, потому, что больно так! Господи! Хоть на стену лезь…
Я физически не могу уехать. Просто понимаю, что не могу сесть в машину и уехать!..сука…
— Пиздец, — шепчу еле слышно, потом поднимаю глаза и перевожу их на Маню.
Она наконец-то смотрит на меня. Одной рукой вцепилась в забор, второй прижимает к себе дочку. Хмурится.
— Когда-нибудь я смогу?
— Что?
— Уехать от нее? — опускаю глаза на Алису.
Дочка губу кусает, а еще смотрит на меня с такой надеждой, мольбой: не уезжай… пожалуйста, не уезжай от меня…
С губ срывается еще один смешок. Я быстро вытираю глаза, а потом разворачиваюсь и иду обратно.
Будем честными. Я не могу — плевать на все! Не хочу быть один. Без нее. Без них обеих! Снова одиноким в толпе орущей; в свете софистов, где нет никакого света — одна лишь тьма…
Подхожу, присаживаюсь перед Алисой на корточки.
— Прости меня.
Она хмурится, как мама.
— За что?
— За все. Я был очень плохим.
Алиса не понимает. Пока. Когда-нибудь она все поймет, и я хочу, чтобы она запомнила, как мне было жаль…
Поднимает глаза на Машу, но я тянусь к ней. Беру ее ручки в свои ладони, тяну на себя и шепчу.
— Ты — любовь всей моей жизни, Алиса. Я как увидел тебя, сразу это понял, но мне было страшно.
— Страшно?
— Да. Прости меня, я испугался. А сейчас сглупил. Нет ничего важнее тебя. Нет ничего важнее слова, которое я тебе дал. Прости, что разобрался не сразу…
— Мы… поедем на море?
— Да.
На ее губках появляется улыбка.
— Правда?
— Да.
— Мама сказала, что у тебя важная работа…
— Плевать на работу. На все плевать — мы едем на море.
Мгновение она молчит, а потом это происходит… раздается пронзительный визг, смех, и дочка летит ко мне в руки. Она крепко обнимает за шею, дышит, ее сердце часто бьется…
Я прикрываю глаза.
Она — реальна. Моя. Любовь всей моей жизни. Кто-то, ради кого я весь свой мир на ноль помножу, если нужно будет…
Встаю, прижимаю к груди своего ребенка и шепчу хрипло:
— Называй меня папой, пожалуйста.
Какой мне бой, господи? Я в нокауте. У меня сердце на износ, я весь в мурашках, а нутро все в сдвигах. Что-то необратимо меняется. Я делаю шаг — тот самый шаг, после которого уже ничего иначе не будет, но мне нестрашно.
Больше нет.
Потому что Алиса существует. Маленькая, тепленькая, живая… моя. И моя жизнь уже другой никогда не будет, ведь все это правда! Я весь свой мир готов отдать ради ее улыбки.
Все еще не понимаю этих чувств, но они — самое реальное, определяющее, составляющее меня всего! В моей жизни…
Дочка отгибается, заглядывает мне в глаза. Несмело улыбается, а в глазах чертята:
— Я тебя уже так называю. Про себя.
— А вслух?
— Ну… — она поднимает глазки к небу, — Посмотрим сначала на твое море, там поглядим.
Моя…
С губ срывается еще один смешок, я тянусь и обнимаю ее крепко. Сам открываю глаза и смотрю на Маню — тоже моя. Вся моя душа на нее отзывается. Сердце ей в такт стучит.
Я подхожу ближе и шепчу хрипло:
— Прости, что долго соображал.
Ее лицо все мокрое от слез, но глаза… счастливые. Я не знаю, о чем она думала до этого момента, да и неважно это теперь. Теперь я чувствую, что сделал все правильно — вот что важно.
— Ты уверен? — тихо шепчет она.
Улыбаюсь.
— Никогда еще не был так уверен.
— Это твоя карьера, Тимур.
— И она никуда не убежит, но вы важнее. Без вас все эти софиты — темень, хоть глаз выколи. Я больше не хочу бродить в темноте. Вы важнее, и раз я обещал там, где важнее, то и обещание сначала, а потом все остальное. Прости, что раньше этого не понимал — теперь понял.
Маня прикусывает губу. Наружу рвутся слезы, я это знаю — и радость? Да, я это чувствую.
Она счастлива.
Ничего не говоря, Маня подходит ко мне, обнимает, а я ее второй рукой накрываю и глаза закрываю. Вот теперь все. Вот теперь я целый, и прошлого, которое когда-то так много значило — ничего не значит теперь.
Страх пропал.
Я смогу стать хорошим мужем и хорошим отцом, потому что знаю, что важнее всего: они. Моя семья на первом месте…
— Ой, не могу… — шепчет Марь Иванна, — Похоже, я ошибалась в тебе… Тимур.
Из груди вырывается смех. Маша тоже смеется, и мы оборачиваемся на бабушку, которая стоит и плачет, прижимая руки к губам.
— Вы впервые назвали меня по имени, Марь Иванна.
— Ой, замолчи…
Она отмахивается и идет к нам.
Там, откуда меня раньше гнали, меня обнимают — и я ощущаю, что это точно самое правильное мое решение. Нокаут… я до этого получал нокауты. Да, такое было, но каждый раз, когда он отпускал, появлялись силы и понимание. Так сказать, работа над ошибками — и теперь то же самое.
Я получил нокаут от жизни, с которым долго боролся, а когда принял, и он меня наконец-то отпустил, все встало на свои места. Нет ничего важнее людей, которым ты важен. Они тебя наполняют. Они ведут. Они греют, и ради них ты весь мир перевернешь и сделаешь все на свете, чтобы они улыбались — а от этого счастливее только будешь!
Потому что я счастлив. Абсолютно полностью счастлив…